Наталия Сотникова

О чем умолчал Александр Дюма

Вместо предисловия

Судя по всему, роман Александра Дюма «Три мушкетера» по сию пору остается одной из самых популярных исторических книг. Как известно, приключения великолепной четверки героев напрямую связаны с отношениями между самыми видными особами того времени: королем Франции Людовиком ХIII, его супругой, урожденной испанской принцессой Анной Австрийской, и герцогом Бекингемом, фаворитом английских королей Иакова I и Карла I. С виду все выглядит очень просто: герцог Бекингем страстно влюбляется в прекрасную Анну Австрийскую, та свято хранит незапятнанной свою супружескую честь, но ее злейший враг, кардинал Ришелье, желая погубить королеву, возводит на нее напраслину, и король готов поверить в самое невероятное. При активном содействии мушкетеров репутация королевы спасена, мир между августейшими супругами восстановлен.

Но так ли все было на самом деле? Естественно, король Людовик ХIII чрезвычайно радел о своей супружеской чести, но действительно ли настолько дорога была ему супруга, на которой его женили подростком из чисто государственных соображений? Был ли на самом деле так страстно влюблен в королеву Бекингем, чтобы пойти на начало военных действий против Франции?

Оказывается, все обстояло несколько по-иному. Как? Прочтите две небольшие повести, которые входят в эту книгу. Несомненно, Александру Дюма все эти исторические факты было прекрасно известны, но уж больно притягательно выглядел для его бойкого пера сюжет с алмазными подвесками, обеспечивавший увлекательное, не дающее возможности оторваться чтение. Писатель предпочел опустить некоторые житейские обстоятельства в угоду занимательности. Не будем судить его строго, тем более что он достиг поставленной цели – читатели в течение уже почти двух веков глотают роман о мушкетерах в один присест. Но мне представляется, что те исторические подробности, о которых умолчал сочинитель Александр Дюма, окажутся не менее интересными для российского любителя исторической прозы и позволят ему под иным углом взглянуть на широко известные события.

Красавец Бекингем – неотразимый и неукротимый

Наследник двух корон

Король Шотландии Иаков VI Стюарт (1566–1625), ставший после смерти его дальней родственницы Елизаветы I Тюдор королем Англии, Шотландии и Ирландии Иаковом I, был человеком, не лишенным некоторых странностей. Возможно, сказалась нелегкая и не совсем обычная жизненная судьба: когда его мать, легендарная Мария Стюарт, была беременна своим единственным сыном, буквально у ее ног был зверски убит секретарь и музыкант королевы Давид Риччо. Через восемь месяцев после рождения младенца жертвой заговора пал его отец, лорд Генри Дарнлей. Иаков стал королем в возрасте 13 месяцев, когда в его пользу от короны Шотландии отреклась Мария Стюарт. Она предпочла безоглядно вступить на гибельный путь страстей, приведших ее в итоге на эшафот и превративших в безвинную жертву неумолимого хода истории.

Вплоть до совершеннолетия за мальчика в короне управляли, сменяя один другого, четыре регента, проявлявших чрезвычайную заботу об его хорошем образовании. Однако приставленные для надзора за царственным ребенком супруги граф и графиня Мар, его воспитатель Джордж Бьюкенен и наставник Питер Янг были сторонниками типичного для той поры сурового воспитания и не делали никаких попыток привнести в него хоть чуточку тепла. Проживание в отсыревших стенах мрачных холодных замков Шотландии привело к тому, что до семи лет Иаков вообще был не в состоянии ходить – оказал свое вредоносное воздействие бич детей тех безжалостных времен, рахит, – и потом всю жизнь чувствовал себя весьма неуверенно на своих тонких, длинных ногах.

Он в юности сполна прочувствовал на себе те религиозные и феодальные распри, которые буквально сотрясали небольшую Шотландию. Иакова всю жизнь терзал смертельный страх перед покушениями на его жизнь, мятежами, всякого рода крамольными брожениями и испытывал патологический ужас при виде обнаженного холодного оружия. Даже при незначительных нападках на свою королевскую персону он вел себя в высшей степени растерянно и трусливо. Иаков смолоду возненавидел столкновения любого рода и сумел укротить как бунтовавшую знать, так и всесильных церковников, установив в родной Шотландии такой порядок под самодержавной королевской властью, которого ранее там и ведать не ведали. Вместе с тем он много занимался науками, написал несколько трудов, в которых не только изложил теологическое обоснование монархии, утверждая библейскую природу божественного права монархов, королевской прерогативы, но и занимался таким любопытным явлением как демонология. Кое-кто из современников называл его «умнейшим дураком христианства». Ему также не была чужда любовь к поэзии и стихосложению.

Его окружало исключительно мужское общество, дело дошло до того, что в королевском замке Холируд, где в течение почти 20 лет не было королевы, женщинам стало опасно появляться из-за страха быть подвергнутой самым бесцеремонным домогательствам. Король любил охоту – единственный вид деятельности, при котором исчезала его кажущаяся нерешительность, – и не жалел денег ни на лошадей, ни на собак. В то же самое время для обеспечения приличного приема иностранных послов ему приходилось брать взаймы у знатных семей серебряную посуду и, однажды, даже пару шелковых чулок. В замке кишели конюхи, грумы, псари, сокольничие, между ними сновали молоденькие подручные и пажи с личиками сущих ангелов. Похоже, именно тогда в малолетнем короле заложилось предпочтение к обществу особ мужского пола.

В возрасте четырнадцати лет судьбе было угодно свести Иакова с двоюродным братом своего погибшего отца лорда Дарнлея, 37-летним Эсме Стюартом (1542–1583), который большую часть жизни провел во Франции. Этот человек стал первым фаворитом Иакова, осыпавшего его милостями и даровавшего титул герцога Леннокса – единственного герцога Шотландии. Впрочем, шотландские лорды, обеспокоенные таким феерическим взлетом Эсме Стюарта, сумели заманить того в ловушку, продержать в плену около года и вынудить вернуться во Францию. Там он вскоре и скончался, до последних дней своей жизни поддерживая тайную переписку с Иаковом.

К истории вопроса «об этом»

Мне не ведомо, существуют ли какие-то исследования по поводу истории гомосексуальных отношений в Шотландии, но в Англии они есть. Данная традиция существует с самых давних времен; невзирая на скудость свидетельств, еще античные авторы отмечали, что молодые отпрыски кельтов, населявших тогда Британские острова, «не скупятся делиться своими юными прелестями». От периода пребывания римлян в туманном Альбионе документов сохранилось в изобилии. Известно, что некоторые историки называли гомосексуальность в древнем Риме по причине ее распространенности «римской религией». Тацит указал, что «варвары также выучились порокам разврата». Ему принадлежат слова о том, что завоеванные римлянами племена тотчас же принялись подражать распущенности новых хозяев, называя это «цивилизацией», тогда как на самом деле это стало всего лишь «знаком их порабощения». Существуют документы о распространенности не только гомосексуальных, но и лесбийских отношений на Британских островах, основная часть этих свидетельств относится, естественно, к Лондону.

С вторжением на острова англосаксонских племен практика этих отношений не исчезла. После официального прихода христианства на территорию Англии в 597 году появились и законы против содомии, хотя виновные еще не подлежали смертной казни, как это было установлено в ХVI веке. Заклейменный церковью грех был весьма характерен и для последующих завоевателей страны, викингов и норманнов. В основном, отношения подобного рода были особенно распространены в среде военных и в монастырях. После учреждения университетов грех просочился и в среду школяров, вынужденных спать вместе, дабы согреться в холодную пору.

Естественно, от него не убереглись и сильные мира сего. Если подобные наклонности были чужды Вильгельму I Завоевателю, то этим грешил его наследник Вильгельм II, по прозвищу Рыжий, который так и не женился, и не озаботился обзавестись наследниками. Известно, что Ричард Львиное Сердце самолично порицал себя за склонность к тому, что он называл «тем самым грехом». Широко известна история практически первого официального фаворита короля Эдуарда II, Пьера Гэвистона, сына гасконского дворянина, поступившего на службу ко двору Эдуарда I в 1297 году. Король, на которого произвели впечатление красота юноши и его манера держаться, перевел его в штат своего сына Эдуарда, принца Уэльского (1284–1327), поскольку счел его образцом воинственности и поведения мужчины, с которого сын должен был брать пример. Как писал автор средневековой хроники, «когда сын короля увидел его, он ощутил к нему такую любовь, что заключил с ним братский союз и твердо решил привязать себя к своему другу в глазах всех смертных узами нерушимой любви». Король почувствовал неладное и на некоторое время отправил Гэвистона в изгнание, обеспечив его пенсией, «дабы он оставался в заморских странах, ожидая доброй воли короля и призыва вернуться ко двору». После смерти короля в 1307 году Эдуард II призвал изгнанника к себе, осыпал милостями и пожаловал графство Корнуэльское в ущерб собственному брату. Правление этого короля характеризовалось тем, что он полностью отринул свой долг монарха по отношению к стране, но вовсю наслаждался своими привилегиями. Молодые люди были неразлучны, и это вызывало недовольство знати, в особенности, когда во время одной из поездок короля во Францию тот назначил фаворита «стражем королевства».

Поведение графа Корнуэльского приняло особенно скандальный характер во время празднования бракосочетания Эдуарда с Изабеллой Французской. Фаворит настолько стремился играть первую роль во всех церемониях и, таким образом, отвлекал на себя внимание короля, что семья невесты с отвращением покинула пир. В 1308 году английские бароны пригрозили гражданской войной, если Гэвистон не будет изгнан. Тогда Эдуард подчинился, но назначил его своим наместником в Ирландии. Пьер попытался вернуться в 1311 году, но вновь был изгнан по требованию знати, а церковные власти предали его анафеме. Когда он еще раз осмелился приехать в Англию, бароны схватили его, а граф Варвик самолично отсек Гэвистону голову. Труп передали в Оксфорд доминиканским монахам, которые пришили голову и забальзамировали тело. Эдуард очень долго оплакивал погибшего, отказывался отдать тело, и, в конце концов, покойника были вынуждены вырвать у него силой. По поручению короля специальные посланники добились у папы римского отмены церковной анафемы, ибо без этого Гэвистона нельзя было похоронить в освященной земле.

Впоследствии король утешился и обласкал новых фаворитов, Роджера д’Эмори и Хью Одли; его бездарное правление привело к тому, что Шотландия сумела в 1314 году утвердить свою независимость. Такое предосудительное поведение не помешало королю обзавестись пятью отпрысками, причем один был внебрачным. Однако вышеупомянутые фавориты продержались недолго, их сменили отец и сын Хьюго Диспенсеры (Диспенсер-старший и Диспенсер-младший), которые сосредоточили в своих руках невиданную власть. Диспенсеру-младшему был пожалован титул графа Глостерского и должность лорда-казначея, ему и его отцу переданы огромные земельные поместья. Диспенсеры подстрекали короля отказаться от ограничений, накладываемых на королевскую власть парламентом и править самодержавно. В конце концов доведенная до крайности королева Изабелла организовала заговор, Эдуард, бежавший вместе с фаворитом в Уэльс, был пленен, взят под стражу и через некоторое время умерщвлен, причем, по слухам, весьма омерзительным способом, указывавшим на его порочные склонности. Обоих Диспенсеров обвинили в государственной измене и казнили самым жестоким образом. Диспенсера-младшего сначала подняли на виселице в петле, извлекли оттуда полузадушенным, вырвали у него внутренности, тело четвертовали и куски разослали по четырем крупным городам в назидание подданным. Это был стандартный метод, применявшийся ко всем преступникам, обвиненным в государственной измене.

Тем не менее мужская любовь продолжала процветать в воинской и религиозной среде. Конец этому явлению попытался положить великий женолюб король Генрих VIII, издавший закон о запрете подобных отношений под страхом смерти, ибо «не существует достаточного наказания за сей ужасный порок». Самое интересное, что при его отце Генрихе VII «сей ужасный порок» как-то не вызывал особых нареканий, а иностранные послы отмечали в тот период заметное изобилие женоподобных юнцов при королевском дворе. Похоже, появление этого закона было вызвано не столько стремлением навести какой-то нравственный порядок, сколько раздуть враждебные настроения против римской католической церкви и наложить лапу на ее сокровища, к чему все и свелось. Судебные процессы затевались в основном против клира папской церкви. Постепенно в уме обывателей возникла прочная ассоциация гомосексуальной любви со служителями католической церкви, в особенности с членами ордена иезуитов. Вышеуказанный закон пережил века и был заменен лишь в 1828 году. Однако во времена Генриха VIII чаще стали возбуждать дела о домогательствах преподавателей в отношении несовершеннолетних в учебных заведениях. Так, в 1541 году для расследования в Лондон был вызван директор школы в Итоне Николас Юдалл, признавшийся в «совершении несколько раз развратных действий в отношении ученика Томаса Чейни». Юдалл провел некоторое время в тюрьме Маршалси, но потом был назначен директором Вестминстерской школы.

При елизаветинском дворе нравы были свободными во всех отношениях и для всех полов, причем предаваться мужской любви не считалось тяжким грехом. Как известно, к этой же эпохе относится расцвет театрального дела в Англии, что дало очередной толчок развитию гомосексуальных отношений. Для исполнения женских ролей в театры привлекались миловидные юнцы со всеми вытекающими последствиями. Самые дорогие места зрителей располагались непосредственно на сцене, дабы «воспользоваться восхитительной честью познакомиться с юношами». Зачастую театры становились местами встречи общества людей с определенными наклонностями, которые после спектаклей вместе с облюбованными юношами перемещались в известные лишь немногим места, где можно было безбоязненно предаваться любовным утехам, не опасаясь, что на тебя донесут бдительные набожные соседи.

Сами драматурги также иной раз не гнушались отдавать дань мужской любви. У кого есть такое желание, может с бóльшим усердием изучить всем известные творения великого Шекспира; с плодами трудов прочих, менее одаренных, драматургов ХVII века знакомы, в основном, лишь узкие специалисты. Эти опусы более откровенны, изобилуют игрой слов с намеками на рискованные темы, весьма сложными для перевода на русский язык, и временами сильно отдают неприкрытой вульгарностью по части эротики. Несомненно талантливый предшественник Шекспира Кристофер Марло (1564–1593) не скрывал своих наклонностей и в открытую заявил: «Все те, кто не любят табак и мальчиков, суть глупцы». В своей пьесе «Эдуард II» он вообще без какой бы то ни было стыдливости говорил о любви короля к Пьеру Гэвистону. Преемники Шекспира, творившие совместно и очень популярные, Фрэнсис Бомонт (1584–1616) и Джон Флетчер (1579–1625) слыли среди сочинителей пьес той поры белыми воронами. Они имели дворянское происхождение – зарабатывать на жизнь пером, да еще в театре (пуритане провозгласили сие заведение скопищем всех пороков, и в 1642 году в начале буржуазной революции нашпигованный ими парламент постановил закрыть все театральные заведения), считалось занятием в высшей степени неподходящим для благородного человека. Мемуарист 2-й половины ХVII века Джон Обри приводил такие сведения о соавторах: «Холостяками оба жили вместе на южном берегу Темзы, недалеко от театра («Глобуса»); спали на одной кровати; имели на обоих одну служанку в доме, что им очень нравилось; платье, верхняя одежда и прочее у них тоже были общими». В конце 1612 года на богатой наследнице женился Флетчер, в начале 1613 – Бомонт, после чего их совместное творчество прекратилось.

Интересно, но дань эротике отдала и мода на мужскую одежду. Тогда как женские туалеты были устроены таким образом, чтобы как можно надежнее скрывать все то, что было греховного в облике женщины, портные прилагали все усилия и уловки к тому, дабы подчеркнуть мужскую стать. Гульфики распухали от набивки, намекая на мясистость мошонки; благословением стало изобретение трикотажных чулок, обрисовывавших очертания стройных ног, а порты и камзолы становились все короче, невзирая на суровость климата. На портретах в полный рост той эпохи обращают на себя внимание чрезмерно длинные носы обуви, тем более что разницы между левой и правой ногой сапожники тогда не делали, она пришла только в конце ХVIII века. Для придания жесткости носы набивали опилками в угоду старинному поверью, что чем больше ступня, тем длиннее пенис.

Так что страна, которая досталась в наследство королю Иакову, была очень хорошо знакома со всеми разновидностями любви человеческих существ.

Семейная жизнь короля

В 1589 году король Иаков, весьма серьезно относившийся к исполнению своего долга помазанника Божия по отношению к подданным, вступил в брак. Из политических соображений посватались к датской принцессе Анне (1574–1619), богатой и завидной невесте, руки которой добивались наследники нескольких монархий. Был выбран шотландский претендент с целью положить конец вечному спору между двумя соседями из-за принадлежности Оркнейских и Шетландских островов: Анна принесла их с собой в качестве приданого.

После венчания по доверенности в Дании, 1 сентября 1589 года новобрачная отправилась в свои новые владения, но прибыла туда лишь 21 апреля 1590 года. Вскоре после отплытия ураганный ветер повредил ее судно, которое было вынуждено искать прибежище у берегов Норвегии. Лишь в октябре обеспокоенный Иаков узнал о местонахождении жены и отправился в морское путешествие навстречу ей. На пятые сутки шторм настиг и его судно, которое также укрылось в норвежской гавани. Королю пришлось по суши добираться до Осло, где Анна ожидала его в епископском дворце. При виде нескладного молодого супруга среднего роста, с его выпученными глазами, жидкой бороденкой, тонкими ногами, сделавшего попытку расцеловать ее, она в ужасе отшатнулась. 23 ноября состоялось второе бракосочетание, после чего новобрачные уехали на санях в Копенгаген, где 21 января 1590 года было проведено третье бракосочетание в присутствии королевской семьи. После длительных празднеств по этому случаю новоиспеченная монаршья чета 21 апреля отбыла в Шотландию, а 6 мая королева совершила торжественный въезд в Эдинбург в серебряной карете, запряженной восемью белыми лошадьми. Воспитанная в духе последних достижений европейской культуры Анна была потрясена отсталостью своих владений и неприглядностью супруга.

Впоследствии в одном из своих трудов – как уже сказано выше, Иаков был отнюдь не глупым человеком и получил солидное образование – он писал так: «Женитьба есть величайшее земное счастье или несчастье, которое может прийти к человеку». Похоже, счастьем в семейной жизни монарха и не пахло. Сам он имел отталкивающий вид, ибо никогда не мылся и издавал отвратительный запах, слишком длинный язык был причиной того, что у него постоянно текла изо рта слюна, а его привычка к словоохотливости могла отпугнуть кого угодно – король буквально не закрывал рта. Однако молодой жене было невыносимо выслушивать его бесконечные рассуждения на теологические и философские темы. Супруги очень быстро перешли на раздельный образ жизни, но свой долг перед отечеством исполнили в полной мере: Анна родила семерых детей (из них выжили только трое), двое появились на свет мертворожденными, к тому же она перенесла два или три выкидыша. Первые коренные разногласия возникли у королевской четы, когда Иаков забрал у матери новорожденного наследника короны принца Генри и отдал его под надзор супружеской пары графа и графини Карр в замок Стёрлинг. В дальнейшем пропасть между супругами только углублялась и расширялась.

После смерти своей дальней родственницы, королевы Елизаветы I Тюдор, шотландец унаследовал корону Англии и Ирландии и из Иакова VI превратился в Иакова I. Он самым простодушным образом пришел в восторг от того, какая богатая страна досталась ему в управление: «с каменной скамьи я улегся на пуховую перину». Новым же подданным король не понравился с самого начала. На пути из Эдинбурга в Лондон он совершил непростительную ошибку, которая навсегда испортила его облик в глазах англичан. Во время его перемещения по стране на месте преступления был пойман вор, вина которого была более чем очевидной. Путешествовавший в направлении своей новой столицы король, не мудрствуя лукаво, приказал оного татя без промедления казнить. Все присутствовавшие были потрясены до глубины души: никто не ставил под сомнение чрезвычайную гнусность совершенного деяния и соразмерность наказания (покушение на частную собственность испокон веков относилось к разряду тягчайших преступлений), но, по древней английской традиции, совершивший столь позорное правонарушение обязательно сначала должен быть предан суду и далее наказан в соответствии с вынесенным приговором. Интеллектуала Иакова сочли неотесанным, незадачливым шотландским дикарем, и отношение в нему сложилось соответствующее не только среди простонародья, но и в парламенте Англии.

Его попытки превратить три смежные страны в единое государство с одним парламентом и общим государственным аппаратом потерпели неудачу. К счастью, до 1612 года последний министр Елизаветы I, сэр Робер Сесил, твердой и опытной рукой вел государственный корабль по давно проложенному курсу. Однако после его кончины пробил роковой час, когда Иаков оказался не в состоянии побороть в себе искушение подчинить разум монарха своим личным наклонностям.

Человек, никогда не давший и тени повода королеве Анне для обвинения в вульгарной супружеской неверности, не смог устоять перед склонностью к мужской дружбе. Как это ни прискорбно, но в период его зрелости как государственного мужа при дворе пышным цветом расцвел институт фаворитизма. Народная мудрость оценила облик короля следующим емким высказыванием: «Елизавета была Королем; Иаков же теперь – Королева». Интересную тенденцию отметили историки моды: при дворе Иакова I женская мода переняла некоторые характеристики мужской одежды, а мужская стала выглядеть более женственной. Что касается королевы Анны, то она со своим штатом проживала в выделенных ей дворцах, в основном за пределами Лондона, появляясь подле короля лишь на официальных церемониях. Королева быстро залезла в долги, ибо тратила огромные деньги на так называемые маскарады-представления и изысканные ювелирные украшения. Лишившись рано умершего старшего сына Генри-Фредерика и выдав дочь Элизабет замуж, она изливала всю свою материнскую любовь на младшего отпрыска, Карла. Анна проявляла полное равнодушие к личной жизни Иакова, ибо уже давно смирилась со странными склонностями своего венценосного супруга.

Королевские слабости

Не сказать чтобы этого не замечали за ним ранее. Незадолго до смерти Елизаветы I сердце короля покорил некий Джеймс Хэй (1580–1636), позднее получивший титул графа Карлайла. По отзывам современников, «это был самый великолепный из модных молодых людей, и, согласно склонностям ему подобных, столь же великолепно экстравагантный. Требовались бешеные деньги не только для того, чтобы наряжать этого красавца, но и накормить его. Однажды он пригласил к себе некоторое число друзей и усадил их за столом, который гнулся под тяжестью холодных блюд, столь же дорогих, сколь и изысканных. Однако, прежде чем компания успела охватить это зрелище восторженными взглядами, армия слуг унесла все и заменила каждое блюдо его точной копией, но в горячем приготовлении».

Красавец Хэй избрал карьеру профессионального дипломата и в качестве такового довольно успешно выполнил целый ряд поручений за границей. Король приискал ему богатую невесту, которая, правда, быстро оставила его вдовцом с парочкой малых сыновей. Он получил за свою службу множество титулов, отличий – в частности, титул графа Карлайла и высший орден Подвязки – и денежных вознаграждений, ибо пользовался также фавором и Карла I. Граф Карлайл потратил на свою веселую жизнь около четырехсот тысяч фунтов, источником которых была королевская казна, но не обеспечил наследников ни деньгами, ни недвижимым имуществом. Он остался в памяти современников как образец придворного с изысканными манерами и джентльмена с утонченным вкусом.

Преемником Джеймса Хэя стал англичанин Джордж Херберт, граф Монтгомери. Посол Франции описал его как «красивого ликом, плохо сложенного, чрезвычайно властного». Надо сказать, продержался он подле короля недолго.

Более прочно обосновался на этом месте фаворит, обладавший глубокими шотландскими корнями. Роберт Карр (1587–1645), отпрыск незначительной дворянской семьи, начинал свою карьеру в Эдинбурге пажом при шотландском лорде Данбаре. На его счастье или несчастье, еще в нежном возрасте четырнадцати лет случай свел его с Томасом Оувебери (1581–1613), поэтом, эссеистом и вообще умным человеком, обладавшим некоторыми связями в среде английской аристократии. Оувебери оценил потенциал Карра, рыжеволосого статного красавца с атлетически развитыми плечами, и уговорил его отправиться в Лондон, где его качества определенно получат более достойную оценку. Он смог пристроить его при дворе; поскольку Карр не обладал ни особыми мозгами, ни образованием, Оувебери стал его другом, наставником и умом.

В 1607 году Карр сломал ногу, участвуя в придворном турнире, на котором присутствовал Иаков I. По-видимому, Роберт Карр произвел на короля глубочайшее впечатление, ибо тот принял чрезвычайно горячее участие в молодом человеке, лично наблюдая за лечением непосредственно у его ложа и заодно давая этому невежде уроки латыни. По выздоровлении пострадавшего началось его головокружительное восхождение наверх. Король возвел его в рыцарство, Карру отошли конфискованные поместья знаменитого авантюриста елизаветинского правления Уолтера Рэли, он получил титул графа Сомерсета, должность хранителя печати, лорда-камергера. Влияние фаворита на короля было столь велико, что в 1610 году новоиспеченный граф подбивал короля распустить парламент, весьма недружественно отзывавшийся о шотландских придворных монарха.

Иаков I был намерен править единолично, опираясь на надежного фаворита, но Карр, тщеславный и высокомерный, к сожалению, был неприспособлен для такой амбициозной задачи, она далеко превосходила его более чем скромные возможности. Это быстро осознал могущественный клан семьи Говард, постаравшийся прибрать к рукам и власть, и фаворита.

Ловушка для фаворита

Говарды могли похвастаться чрезвычайной знатностью, ибо род их восходил к шестому сыну короля Эдуарда I. Эта семья оказала множество услуг английской короне, за что глава ее в свое время был возведен в герцогское достоинство. Несомненно, весьма яркой личностью в правление дурной памяти короля Генриха VIII стал 3-й герцог Норфолкский Томас (1443–1594). Дважды женатый отец оставил ему в наследство два десятка сестер и братьев, которые, в свою очередь, также наплодили немало потомков этой славной династии. Умело заключая выгодные браки и продвигая родных человечков на ответственные и хлебные должности, герцог сумел обеспечить себе небывало сильную поддержку. Как это нередко бывает, источником неприятностей для семьи стали слабые женщины: в качестве второй и пятой жен королю было угодно избрать себе племянниц Томаса, Анну Болейн (1501/1508-1536) и Кэтрин Говард (1518/1524-1542). Обеим выпала жуткая судьба быть обвиненными в государственной измене и взойти на эшафот. Королю и этого показалось мало: он патологически преследовал самого герцога Норфолкского, который чуть ли не десять лет провел в тюремном заключении и не лишился головы только потому, что в день, назначенный для его казни, скончался Генрих VIII и начинать новое царствие с кровопролития было сочтено дурным предзнаменованием. При Елизавете I, дочери Анны Болейн, Говарды опять вошли в фавор и обрели прежнее могущество. Правда, кое-кто из них не оставлял попыток плести неблаговидные интриги вроде возведения на трон Англии Марии Стюарт и восстановления в королевстве католической веры. За сие 4-й герцог Норфолкский жестоко поплатился своей головой и конфискацией имущества, но семейство было столь многочисленно, что единичные случаи убыли ничуть не проредили его боевые ряды. Говарды лишь плотнее сомкнули их, дабы противостоять невзгодам переменчивой придворной и политической жизни.

Томас Говард, 1-й эрл Саффолк (1561–1626), был младшим братом казненного 4-го герцога Норфолкского, но, тем не менее, сумел добиться и влияния, и богатства. Он служил во флоте и заработал почет и славу своими победоносными действиями против Испанской армады. Землю и деньги он унаследовал от матери (как известно, от отца младшие дети английской знати ничего не получают) и женился на известной красавице Кэтрин Нивит, которая в свои 16 лет уже успела стать вдовой после первого замужества. Томас и Кэтрин произвели на свет 14 детей, причем чуть ли не все они, невзирая на ужасающе высокую детскую смертность того времени, благополучно выжили и стали средством заключения выгодных браков с прочими представителями английской знати. Девятым ребенком стала девочка, окрещенная именем Фрэнсис (1590–1632).

Когда Фрэнсис исполнилось 14 лет, ее выдали замуж за 13-летнего Роберта Девере, графа Эссекса (между прочим, сына казненного фаворита королевы Елизаветы I). Хотя браки в столь юном возрасте испокон веков широко практиковались среди английской аристократии, прогресс проник и в эту высокородную сферу. Уже пришло осознание опасности слишком раннего начала половой жизни и последующей беременности для девочек-подростков, а потому новобрачных тотчас же после венчания разлучили. Роберта отправили в обязательный для аристократа образовательный Большой тур по Европе, а Фрэнсис – в Лондон под крылышко матери, которая служила фрейлиной при королеве Анне, супруге Иакова I.

Блестящий двор потряс воображение Фрэнсис как роскошью, разнообразием развлечений, весьма свободными нравами, так и теми возможностями, которые открывались там для привлекательной и неглупой девушки. Унаследовавшая красоту матери отроковица быстро оформилась в эффектную брюнетку с огненными очами, которым удалось воспламенить сердце Роберта Карра настолько, что он безумно влюбился в нее и подпал под влияние всего семейства. Как ни пытался Оувебери, которому фаворит всецело доверял, указать ему на опасность, исходящую от Говардов, тот не стал внимать его советам. Дело приняло еще более опасный оборот, когда леди Фрэнсис вздумала выйти замуж за Карра, теперь уже графа Сомерсета. Она без особого труда склонила семейный клан, загоревшийся перспективой породниться с фаворитом, затеять скандальный бракоразводный процесс со своим мужем, графом Эссексом, чего не имела права сделать сама, будучи несовершеннолетней.

В 1609 году Роберт Девере, граф Эссекс, возвратился из долгих странствий на родину и тотчас потребовал приезда жены в свое родовое поместье Чартли. Вернувшись к родному очагу, граф, к несчастью, тут же заболел оспой, хворью чрезвычайно опасной и заразной, и его супруга под этим предлогом избегала общения с недужным юношей, закрывшись в своей комнате. Однако когда Эссекс благополучно выздоровел, Фрэнсис отказалась делить с ним ложе, даже когда ему удавалось силком затащить ее на оное, осыпая его унизительной для его мужского достоинства бранью. Далее молодая дама открыто заявила, что ее супруг есть не что иное, как самый натуральный импотент, она-де так и осталась девственницей и на этом основании требует аннулировать их брак.

Естественно, родня поддержала бедную Фрэнсис и от ее имени возбудила бракоразводный процесс, тянувшийся весьма неспешно, наделавший много шума и привлекавший массу зрителей, охочих до пикантных подробностей. Леди Фрэнсис обвиняла мужа в импотенции, тот уверял, что бессилие постигает его только при попытках заняться сексом с собственной женой, а вот другим женщинам на него жаловаться не приходится. Была создана комиссия из 10 уважаемых почтенных матрон и двух повивальных бабок, которые освидетельствовали Фрэнсис и подтвердили, что она является девственницей. Все было бы ничего, но эта авторитетная комиссия проводила обследование женщины, закрывшей, по причине вполне понятной естественной стыдливости, лицо и голову густой вуалью. Злые языки уверяли, что под покровом пряталась вовсе не Фрэнсис, а другая непорочная девица, дочь сэра Томаса Монсона, придворного, душой и телом преданного королю и готового на подмену для ублажения королевского фаворита – Иакову I очень хотелось, чтобы граф Сомерсет обрел семейное счастье. Итог пересудам по поводу этой хитроумной манипуляции подвела едкая эпиграмма, которая вскоре начала курсировать по Лондону:

Двенадцать матрон учинили осмотр —

Надули сих дам, как детей:

Подсунули вместо блудницы юницу,

Всех дев королевства честней.

Пусть кумушки судят вкривь и вкось —

Матронам поверить изволь!

Долой подозренья, сплетни отбрось —

Ведь свечку держал сам король!

По-видимому, король оказал давление и на графа Эссекса. Тот выступил совершенным рыцарем, согласившись с выдвинутым против него обвинением супруги в импотенции, т. е. признал ее сохранившей невинность. Брак был немедленно аннулирован, и состоялась роскошная свадьба, где леди Фрэнсис появилась в одеждах непорочной девственницы и вела себя с подобающей чистой деве стыдливостью. Как писал современник, «лондонский Сити и двор Уайтхолла объединились для прославления того, кого любит король».

От Томаса Оувебери, отговаривавшего Карра от совершения этого опрометчивого шага, Говарды очень ловко отделались. Они уговорили короля предложить ему отправиться послом в Московию ко двору молодого царя Михаила Романова, от каковой чести он, как и предполагалось, отказался. После чего Оувебери по обвинению в государственной измене упекли в Тауэр, где узник через непродолжительное время внезапно скончался «от естественных причин». Говарды обрели большую силу, отец леди Фрэнсис в качестве лорда-казначея без зазрения совести запускал руку в государственную казну, младший брат в звании лорда-адмирала разваливал флот, а любовь монарха к графу Сомерсету приобретала все более неприглядный облик. Слабый на ноги король передвигался под руку с фаворитом, осыпал молодого человека нежными взглядами и выполнял любое его желание.

Все это вызывало неприятие со стороны многих дворян, и образовался некий кружок лиц, лелеявших замысел разрушить влияние семейства Говард и подвести к королю своего человека, более послушного для манипулирования монархом. Каждый аристократ, имевший на примете красивого юношу, предлагал свою кандидатуру. Во главе этого комплота стоял Джордж Эббот, архиепископ Кентерберийский. Он усматривал опасность, исходившую от графа Сомерсета, не только в слепой привязанности к клану Говардов, но и в его приверженности к союзу с испанским королевством, что грозило переходом Англии в орбиту католицизма. Этого ни в коем случае нельзя было допустить во имя сохранения трудов блаженной памяти короля Генриха VIII Тюдора, создавшего протестантскую англиканскую церковь.

Красавец для короля

Наконец, перед заговорщиками блеснул лучик надежды. 3 августа 1614 года король Иаков отправился в свой любимый замок Апторп с целью навестить милых его сердцу собак и обратил свое августейшее внимание на молодого человека, недавно поступившего на службу при дворе. От членов свиты, сопровождавшей монарха, не ускользнуло волнение, испытанное повелителем при виде этого восхитительного юноши. Это произошло немного позже после того, как студенты Кембриджского университета разыграли перед его величеством и супругой фарс «Невежда». Невзирая на любовь короля к комедиям, все внимание Иакова оказалось прикованным все к тому же прекрасному юноше. В сердцах врагов графа Сомерсета зародилась надежда, что именно этот Ганимед[1]спасет короля и отечество от призрака папизма, вполне реально замаячившего пред очами истинных протестантов.

Юноша по имени Джордж Вильерс принадлежал к старинной нормандской семье, которая обосновалась в Англии с приходом Вильгельма Завоевателя. Что касается французской ветви этого рода, то история сохранила имя Филиппа де Вильерса де Лиль-Адана, Великого магистра Мальтийского ордена и защитника Родоса от турок. Английская же ветвь ничем особенным себя не проявила, прозябая в течение четырех веков в графстве Лестершир. Сэр Джордж Вильерс, владелец поместья Бруксби, в 1561 году получил должность шерифа. Он был женат дважды и надежно обеспечил продолжение своего рода. От первой жены, Одри Гэндерс, у него остались два сына и три дочери, от второй, Мэри Бомон, три сына – Джон, Джордж, Кристофер, – и дочь Сьюзен.

Мэри Бомон также принадлежала к славному старинному роду, но все приданое девушки составляла единственно ее выдающаяся красота. В 1605 году она овдовела и оказалась в отчаянном положении, поскольку все имущество покойного супруга перешло к наследникам от первого брака. Двести фунтов дохода и крошечное поместье Гудби явно были недостаточны, чтобы взрастить четверых детей и вести приемлемый образ жизни. Вдова была не только красива, но хитра и амбициозна. Она остро осознавала крайнюю необходимость дать хорошее образование сыновьям и решилась вновь пойти под венец с сэром Уильямом Рейнером. К ее великому сожалению, он также вскоре переселился в мир иной, опять-таки не оставив вдове приличного наследства. Мэри не пала духом и вновь пустилась на поиски мужчины, который смог бы стать ей надежной опорой и защитой в ежедневной жестокой борьбе за выживание. На сей раз ей пришлось согласиться на явный мезальянс, сочетавшись браком с так называемым джентльменом-фермером, сэром Томасом Комптоном, человеком неотесанным и сильно закладывавшим за воротник. Тем не менее она добилась своей цели: ее сыновья получили хорошее образование.

Ее второй сын Джордж, родившийся в 1592 году, провел детские годы в помещичьем особнячке Бруксби-холл, который отец гордо именовал родовым замком. Это было обычное детство отпрыска сельского дворянина, проведенное на лоне трогательной английской природы и заполненное играми, охотой и упражнениями, развивавшими силу и ловкость тела. Развлечения были по-деревенски простыми и немногочисленными.

В возрасте десяти лет Джорджа послали учиться в школу Биллесдена, где он не выказал никаких особых дарований. Через три года из – за смерти отца он был вынужден возвратиться в крошечный господский дом Гудби-холл, жалкие крохи, доставшиеся в наследство матери. Сочетавшись браком с мужиковатым и приверженным самым низменным привычкам сэром Томасом Комптоном, Мэри, по крайней мере, отделалась от груза материальных забот и целиком посвятила себя обеспечению достойного будущего своим детям.

Уже выделявший своей красотой Джордж отличался также изяществом телосложения, жизнерадостностью, сноровкой и нелюбовью к кропотливой методичной работе, каковую предполагает успешное учение. Поэтому мать быстро отказалась от замысла заставить его грызть гранит науки в Оксфорде и решила направить сына по пути, более подходящему для его нрава, т. е. подготовить для карьеры придворного.

С этой целью подросток усиленно обучался всем тем искусствам, которые могли бы оказать ему содействие в завоевании благосклонности сильных мира сего: верховой езде, псовой охоте, фехтовании, танцам, музыке, игре в мяч, выучке охотничьих птиц и собак, красноречии, учтивости, изысканной манере отвечать на комплименты, состязаться в остроумии с поднаторевшими в этой сложной науке людьми и ухаживать за дамами. Он даже овладел высоким мастерством не выказывать глупый вид в компании умных людей. Конечно, это было всего лишь красивой тонкой оболочкой, успешно прятавшей отсутствие истинной культуры, но отнюдь не повредило его природному вкусу, благодаря которому он вошел в число крупнейших меценатов того века.

Надо сказать, что обучение всем тонкостям мастерства пресмыкаться перед сильными мира сего не испортило его душевные качества. Он остался существом верным, искренним, щедрым, преданным своим друзьям, привязанным к своей семье и неспособным на низкий поступок. Ему нравилось очаровывать, и он в полной мере пользовался этим, но ему также нравилась дружба, которой он предавался со всей искренностью.

Иностранцы отмечали нескрываемую неприязнь жителей Британских островов к иностранцам и странам, расположенным на континенте. Тем не менее дворянин, собиравшийся поступить на службу к королю, считал свое образование незаконченным, если он не посетил эти таинственные и манящие страны. Невзирая на существенные затраты, которые явно выходили за пределы допустимого, Мэри Бомон решила не лишать своего любимого сына этого завершающего этапа в обучении.

Таким образом, Джордж, по всей видимости, осенью 1610 года отправился во Францию. После отплытия он познакомился со своим ровесником Джоном Элиотом (1592–1632), дворянином из старинного рода, и подружился с ним. Оба были молоды, веселы, полны жизненного задора и склонны ко всякого рода приключениям. Забегая вперед, скажем, что эта дружба долго связывала их, хотя впоследствии Джон, превратившийся в заметного политика, стал в оппозицию к Джорджу, всячески борясь за свободы и привилегии парламента. Ему пришлось заплатить за это заключением в Тауэр и ранней смертью в темнице.

После нескольких месяцев Джон Элиот отправился далее в Италию, а Джордж Вильерс остался во Франции и прожил там три года. Об этом периоде его жизни не известно почти ничего, и можно только предполагать, какой запас познаний и навыков вынес молодой человек из столь длительного пребывания в Париже. Надо сказать, что в то время столица Франции представляла собой весьма любопытное зрелище, полное удивительных контрастов. На его грязных узких улочках кипела бурная торговая, общественная и криминальная жизнь, ночью же наступало полное раздолье для всех видов тяжких преступлений. Питательной средой для правонарушений служили так называемые «дворы чудес», трущобы, где обитали несколько тысяч татей, готовых на самые злодейские деяния. Своим названием они были обязаны тому, что влачившие в них нелегкое существование крепкие ребята с дурными наклонностями, промышлявшие по ночам разбоем, с рассветом нередко преображались в немощных и увечных попрошаек, успешно обчищавших карманы и кошельки честных подданных короны.

Что же касается сливок парижского общества, дворян, то, как писал в ту пору английский посол, «ни один француз не считается достойной личностью, если он не убил человека на дуэли». Честь дворянина являлась первостепенной ценностью, которая ставилась выше жизни. Так, в течение 1609 года погибли две тысячи дуэлянтов, и эта печальная тенденция в будущем угрожала дальнейшим ростом. Нравы двора Генриха IV были весьма грубы и малокультурны, но уже сказалось влияние эпохи Возрождения и утонченных итальянских дворов. Во французском обществе начали придавать все большее значение красивому языку и благородству отношений. От искусства требовали как можно большего удаления от низменной действительности как в сюжете, так и в языке.

В ход пошли рыцарский роман времен раннего феодализма и лирика с ее культом прекрасной дамы и изящной куртуазности. В том же 1609 году вышел в свет роман Оноре д’Юрфе «Астрея», события которого разворачиваются в Галлии в IV веке. Действующими лицами являются рыцари и нимфы, идеальные пастухи и пастушки, друиды и весталки. Здесь царствует галантная любовь, а герой романа Селадон, безупречный во всех отношениях влюбленный, приобрел такую популярность, что имя его стало нарицательным. «Астрея» пользовалась бешеным успехом и ввела моду на чистую любовь, элегии, утонченные чувства, изысканные манеры. Господа и дамы ломали комедию, изображая идеальных влюбленных.

Джордж Вильерс вкусил понемногу всего. Он посещал знаменитую школу верховой езды сьера Плювинеля и брал уроки фехтования у известных мастеров, благодаря которым французская школа этого благородного вида спорта потеснила итальянскую. Встречи с необузданными дуэлянтами укрепили в нем ту устрашающую смелость и неукротимый пыл в действии, который столь прославляли его биографы. Он обучился французскому языку и манере говорить ясно, гармонично и убедительно. Своей изысканной любезностью, изяществом держаться, любви к искусствам он также в некоторой степени обязан пребыванию в Париже.

Джордж побывал и в Лувре, полном заговорщиков, священников и ворожей, возможно, позавидовал могуществу Кончини, тогдашнего фаворита регентши Марии Медичи. Его восхитили праздники, устроенные на Королевской площади по случаю помолвки монарха-подростка Людовика ХIII с испанской инфантой Анной Австрийской. Но он уехал до прибытия принцессы и не увидел Ришелье, который тогда еще прозябал в своей епархии в Люсоне.

В 1613 году Джордж Вильерс покинул Францию, возвратился в родные пенаты и провел несколько месяцев в Гудби-холл, наслаждаясь тишиной и спокойствием сельской жизни.

Именно тогда появилась первая из немногих женщин, которым судьба милостиво предоставила возможность оставить след в его жизни. Энн Эстон была дочерью Роджера Эстона, бывшего брадобрея короля, который, невзирая на довольно низкое происхождение, дорос до должности гардеробмейстера. Девушка рано осталась сиротой, обладательницей крупного состояния и, похоже, была не лишена привлекательности. Подтолкнула ли его к этой богатой девице мать, позарившаяся на значительное приданое? Был ли причиной какой-то внезапный порыв с его стороны, которыми столь богата его жизнь? Точно известно лишь то, что состоялась помолвка и девица воспылала страстью к своему жениху.

Однако опекуны девушки не разделяли ее восторгов. Годовой доход Джорджа составлял всего пятьдесят фунтов, что разительно отличалось от обеспеченности Энн. Опекуны требовали по меньшей мере восемьдесят фунтов. Переговоры, более смахивавшие на препирательства двух торгашей, были в самом разгаре, когда в Гудби-холл поступило послание от герцога Леннокса, который призывал Мэри Бомон не мешкать с отправкой сына ко двору, обещая ему свое покровительство. Французский посол, рассказывая об этом, утверждал, что герцог уже тогда планировал противопоставить графу Сомерсету соперника в лице своего ставленника.

Двадцатидвухлетний Джордж представлял собой худощавого юношу, чрезвычайно высокого, с длинными стройными ногами. Как писал один из его современников, «каждый из его членов казался имеющим совершенные пропорции, и трудно было сказать, чем именно он берет, то ли своей силой, то ли изяществом». В глазах озорное выражение сменялось нежным, лоб был открытым, нос прямым, рот чувственным с четко очерченными губами – сущий прекрасный принц из сказки! Его юношеская свежесть придавала еще большую трогательность этому обаянию, этой приятной манере общения, этому чарующему голосу, которыми так восторгались современники, не состоявшие в стане его врагов. Никакой претенциозности, ничего деланного и фальшивого! Джордж Вильерс излучал здоровье, радость жизни, желание быть любимым и любить самому. Юноша обладал не только из ряда вон выходящей красотой, но и изяществом манер, учтивостью, непосредственным заразительным весельем и даром нравиться. От него исходило какое-то непередаваемое обаяние, которое, похоже, должно было покорить и короля. Но Иаков, по своей природе весьма робкий, полностью подпавший под влияние графа Сомерсета, вряд ли был способен самостоятельно решиться на смену фаворита. Необходимо было подтолкнуть его к этому ответственному шагу, и показать товар, а скорее, наживку заговорщиков, лицом.

Лица, заинтересованные в смещении графа Сомерсета, были вынуждены скрепя сердце отказаться от своей традиционной английской прижимистости и сброситься на одежду, экипировку и все прочее, необходимое для достойного снаряжения придворного того времени. Двор короля Иакова отличался своей роскошью, превосходя в этом даже французский, страдавший от неуемной жадности фаворитов регентши Марии Медичи, Кончино Кончини и Леоноры Галигаи. Если при Елизавете I на нужды двора ассигновалось 27 тысяч фунтов, в 1614 году эта сумма выросла до 150 тысяч. Одежду шили в основном из атласа, бархата, золотой и серебряной парчи, вдобавок придворных охватила какая-то неудержимая страсть к драгоценностям, которыми в изобилии украшали себя как женщины, так и мужчины. В бешеной моде были дорогостоящие кружева, огромные воротники и манжеты, кружевами отделывали даже сапоги. Оружие и доспехи должны были быть самого высокого качества, желательно, от лучших итальянских оружейников. Мужчины, не менее чем женщины, стали прибегать к косметике, притираниям, духам и румянам. Естественно, стоило все это немалые деньги, и безденежному молодому человеку приобрести полную экипировку было не под силу, а король придавал большое значение внешнему виду придворных. К тому же, было необходимо внедрить молодца в ближний круг монарха.

По счастливому совпадению оказалась вакантной должность королевского виночерпия. Сэр Томас Лейк, переметнувшийся в стан врага член клана Говардов, изъявил готовность купить ее и уступить Джорджу Вильерсу. Функция виночерпия была почетной и ответственной, ибо влекла за собой ответственность за здоровье короля – не дай Бог злоумышленник подбросит в кубок монарха яд, ибо примеров тому было несть числа. С другой стороны, эта должность обеспечивала непосредственное общение с королем и потому очень ценилась. Традиционно виночерпий должен был иметь приятную внешность, отличаться веселым нравом, общительностью, прилежностью, но оставаться скромным и знать свое место.

Роскошь королевского двора, особенно ярко выставлявшаяся напоказ во время так называемых маскарадов-представлений, которые обожала королева Анна, как бы прикрывала специфический облик этого странного общества, где интерес к искусству, литературе, прежде всего поэзии, театру, музыке и живописи соседствовал с грубыми и похабными шуточками, задевавшими также и гомосексуальные отношения. Учтивость зачастую переходила в самые низменные столкновения и драки, дремучие средневековые суеверия процветали среди самых утонченных людей. При этом в столице средний класс истово прославлял пуританские ценности, проповедники в церквях выступали против безнравственности и роскоши в одежде и вовсю бичевали вавилонскую распущенность двора.

Но король Иаков как будто не замечал этого. Ему нравилось окружать себя радостью, пылкостью, азартом молодости. После внезапной смерти в 1612 году его старшего сына, обаятельного принца Генри, ему все больше хотелось забыть свои заботы. Целый день в его покоях резвились королевские шуты, устраивая уморительные представления с драками, фехтованиями, пением и плясками. Граф Сомерсет, не отличавшийся особым умом, считал ниже своего достоинства обладателя высоких должностей и титулов участвовать в развлечениях такого низменного пошиба. Он высокомерно наблюдал за ними, не скрывая своего легкого презрения к бывшим сотрапезникам. Когда появился новый виночерпий с ликом ангела, он с неодобрением отнесся к нему, но не счел нужным уделять особое внимание этому персонажу.

Однако юный Ганимед прекрасно чувствовал себя в этой обители богов. Он не проявлял ни чрезмерной робости, ни скоропалительной заносчивости, этот внезапный поворот судьбы не ослепил его и не вселил в него скороспелых неумеренных надежд. Джордж наливал вино или мед в кубок короля и благонравно внимал его речам. Король Иаков любил поговорить, либо читая мораль своим сотрапезникам, либо развивая свои философские воззрения, – благодарная аудитория подобострастно внимала любому слову из уст монарха. Вид молодого красавца с приятной улыбкой на лице ангела услаждал его взор, вдохновлял мысль и очень быстро стал столь привычным, что он уже не представлял себе трапез без этого юного красавца. Налитый им в кубок напиток приобретал вкус нектара, вкушаемого богами на Олимпе.

Вскоре произошло событие, которое, казалось, должно было положить конец карьере юного виночерпия. Лакеи разносили суп, и сделавший неловкое движение служитель пролил жирную жидкость из массивной серебряной лохани на камзол виночерпия, непоправимо испортив его. Еще не привыкший к правилам поведения во дворце, в присутствии суверена Джордж Вильерс инстинктивно мгновенно повернулся и ударил виновника.

Здесь надо сделать отступление для объяснения, что в Англии существовал весьма специфический закон, запрещавший любое агрессивное поведение в присутствии короля, даже не направленное на его особу. Обнажить клинок, размахивать оружием, затеять драку, вызвать на дуэль – все это расценивалось как нанесение оскорбления его величеству и каралось смертной казнью. Граф Сомерсет, выполняя свой долг лорда-канцлера, поспешил отдать приказ незамедлительно схватить преступника. Все замерли, скованные смертельным страхом.

Но король, умнейший и милосерднейший из смертных, сам сочинявший законы и обладавший неоспоримым правом толковать их, нашел аргументы для того, чтобы вызволить это прекрасное создание из неумолимых лап закона. И Джордж Вильерс со своей обворожительной улыбкой вновь приступил к исполнению обязанностей виночерпия за королевским столом.

Двор был потрясен до самых основ. Все осознали, что орел вознес Ганимеда на Олимп. Лорд Кларендон[2]писал: «Вильерс возвысился столь быстро, что он не вырос, а взлетел, и фортуна настолько благоволила ему, что он достиг вершины, не будучи замечен у первой ступеньки лестницы. Если он сразу же не получил всего того, чего добился впоследствии, то лишь по недостатку напористости, а не фавора».

Так началась история этого героя, сумевшая перевернуть жизнь двух королей и одной королевы, озлобить целый народ, спутать карты в европейской политике, развязать две войны и бросить в скудную почву британских островов семена будущей революции.

Просчет графа Сомерсета

Но прежде чем новый любимчик утвердится на своем месте, надлежало отделаться от фаворита действующего. Не будучи человеком большого ума, граф Сомерсет выбрал ошибочный путь поведения. Как писал один из современников, «он грубо отметал ласки короля, пытаясь таким образом продемонстрировать всем, что он добился милости монарха другими средствами, более основательными и более достойными уважения, нежели те, которые выдвинули его на самом деле».

Это чрезвычайно огорчало короля Иакова, который пока не находил в себе сил лишить своей привязанности столь неблагодарное создание, сердечная склонность к которому у него все еще не была утрачена полностью. Сохранилось письмо короля к Сомерсету:

«Вы стремитесь лишь к тому, чтобы уклоняться и избегать прилечь на ложе в моем покое, невзирая на те сотни раз, когда я нижайше заклинал вас прийти туда».

Король не мог найти в себе сил расстаться с графом и все еще считал его своим другом. Но тот уже утратил и свежесть, и порывы молодости, а Иаков нуждался в том, чтобы иметь подле себя юношу, который бы льстил его чувствительности, удовлетворял его призванию играть роль наставника и питал его нерастраченные отеческие чувства.

Джордж Вильерс представлял собой идеальную фигуру. Что за наслаждение формировать столь идеальное создание, его ум, его личность, его судьбу! Иаков представлял себе, какое чудо будет являть собою соединение силы, смелости, неукротимости молодого Вильерса с его собственными умственными способностями, проницательностью и знанием человеческой натуры. Ему это в высшей степени созидательное занятие доставляло бы истинное удовольствие.

В один прекрасный день к Джорджу явился сэр Джон Грэхем, камергер, который заявил ему, что по приказу короля он должен наставлять его во всех тонкостях искусства быть придворным. Естественно, король лично будет давать ему уроки.

Сэр Джон напрямую заявил Джорджу, что его новое положение не допускает наличия невесты, даже богатой и дочери бывшего гардеробмейстера. Ему не пришлось повторять свой намек дважды: прилежный ученик вернул свое слово Энн Эстон, и бедная девушка бесследно исчезла из его жизни и из истории Англии.

Иаков немедленно назначил Вильерса камердинером, но разыграл перед взбешенным графом Сомерсетом странную комедию. Он поведал ему об ужасном возмущении лондонцев поведением фаворита, но он, король, якобы нашел средство направить это негодование на подставное лицо, марионетку, которая будет играть эту ненавистную для окружающих роль, а истинный фаворит останется в тени. Иаков сообщил Сомерсету, что он выбрал для этой роли Джорджа Вильерса, и постарался уверить графа, что эта хитроумная стратагема не нанесет ему ни малейшего ущерба. Трудно сказать, поверил граф ему или нет, но согласно всем правилам придворного этикета высказал глубочайшую благодарность своему повелителю. Французский посол отреагировал на это следующим образом: «Было достойно сожаления видеть великую королевскую особу в зрелом возрасте, большого ума и чрезвычайно сведущего в делах, наслаждавшегося обласканьем нового фаворита и погубительством старого».

Тем не менее участникам комплота не терпелось ускорить вхождение нового фаворита во власть и окончательный подрыв могущества старого. Архиепископ Кентерберийский принялся подзуживать короля назначить Вильерса постельничим, что обеспечивало большую близость молодого человека к Иакову. Однако, похоже, монарх не решался пойти на этот шаг. Хотя они с королевой после воцарения в Лондоне вели практически раздельный образ жизни, изображая любящих супругов лишь во время торжеств, Иаков, будучи существом трусоватым, побаивался несносного характера своей жены. Он заявил архиепископу, что назначит Вильерса на эту должность лишь тогда, когда его попросит об этом королева Анна. В таком случае, при возникновении каких бы то ни было распрей, супруге некого будет винить, кроме самой себя.

Такой ловкий интриган, как архиепископ Эббот, не устрашился перспективы встречи со своевольной королевой и отправился к ней, призвав на помощь все свое красноречие. Королева предсказуемо заартачилась, ибо любимчики супруга ничего, кроме глубокого отвращения, у нее не вызывали. Архиепископ из кожи вон лез, восхваляя добродетели молодого человека и живописуя гибельный характер того направления, в котором граф Сомерсет вел Англию.

Анна весьма мудро заявила, что Эббот затеял опасное предприятие, пытаясь изгнать дьявола с помощью Вельзевула. Она была уверена в том, что по возвышении Вильерса в первую очередь пострадает продвигавший его архиепископ, достанется и королеве. Ибо Иаков уверит юнца, что он не обязан своим возвышением кому-либо, кроме монарха, и будет подстрекать его скверно относиться как к Эбботу, так и к королеве.

Годы спустя, рассказывая эту историю, архиепископ воздал должное прозорливости Анны и написал: «Благородная королева, ты тогда вещала подобно пророчице или оракулу!»

Однако же в тот момент он пренебрег ее словами и так улещивал супругу монарха, что та, в конце концов, сдалась. Ей тут же был представлен Джордж, который своим несокрушимым обаянием смел остатки ее сопротивления.

В день праздника Святого Георгия (т. е. Джорджа) во дворце разыгралась самая натуральная комедия. Король после завтрака с явным неудовольствием выслушал ходатайство королевы, умолявшей его назначить постельничим Джорджа Вильерса. Он не хотел и слышать об этом, королева продолжала настаивать на своем, и сцена грозила затянуться до бесконечности.

В течение этого спектакля присутствовавшие придворные обменивались многозначительными взглядами и жестами. Окруженный своими приспешниками граф Сомерсет всем своим видом не скрывал крайней досады. Покровители Вильерса перешептывались, пытаясь замаскировать свое нетерпение и некоторую тревогу. Граф Сомерсет не выдержал и написал королю записку, в которой умолял его оказать сопернику какую-нибудь незначительную милость. По его приказу паж вручил записку королю. Архиепископ учуял подвох и направил послание королеве, заклиная свою повелительницу не оказывать слабинки. Анна вняла этой мольбе и упала на колени перед супругом, убеждая его почтить Святого Георгия в день его праздника и отличить дворянина, носящего его имя.

Решив, что комедия тянулась достаточно долго, Иаков собрался с силами, ибо ему предстояло, согласно старому обряду, ударить юношу плашмя клинком обнаженного меча: ни для кого не было секретом, какие скверные ассоциации вызывал в нем вид извлеченного из ножен оружия. Юный принц Уэльский протянул отцу свою шпагу, которую тот решился взять, превозмогая себя. После ритуала посвящения Джордж Вильерс обрел должность постельничего и тысячу фунтов годового содержания.

Эта история вывела из себя графа Сомерсета, который, оставшись наедине с королем, высказал ему все упреки, на которые были способны его бешеная ревность и страх перед грядущей немилостью. Король смиренно выслушал его излияния и простил оскорбления, но не перестал относиться к нему как к человеку, любовь к которому у него еще не угасла.

Что же касается Вильерса, тот чувствовал себя на седьмом небе от счастья, но голова у него отнюдь не пошла кругом. Он прежде всего постарался выразить свою признательность творцам его взлета, в первую очередь архиепископу. Джордж просил его оказать ему честь стать его наставником, проводником в доселе чуждом для него мире, вдохновителем его поступков. Архиепископ весьма простодушно принял все это за чистую монету и засвидетельствовал своему ученику свою горячую любовь. Вот что он писал ему:

«С сего дня я ценю и уважаю вас как своего сына и хочу, чтобы вы считали себя таковым.

Горячо любящий вас отец».

Такова была политика поведения Вильерса. Он излучал вокруг себя атмосферу мягкости и доброжелательности, он бы охотно обласкал и своего соперника, и сам король пришел в восторг от подобного великодушия.

Однако Сомерсет был сделан из другого теста. Он уже видел перед собой дно разверзающейся пропасти, но повел себя совершенно неправильно. Вместо того чтобы умаслить столь благородного покровителя, он принялся досаждать ему своими жалобами и обидами. Иаков, тем не менее, все еще оставался верен тому принципу слабых личностей, что худой мир лучше доброй ссоры, и верил в возможность примирения непримиримых и установления мира между особами, которые дороги ему. Эта задача была возложена на Хамфри Мэя, пользовавшегося уважением обоих фаворитов.

Сэр Мэй в первую очередь принялся наставлять Джорджа, который, собственно, не выказывал никакого сопротивления. Граф же Сомерсет сначала фыркал, но затем, узнав, что речь идет о королевском приказе, замкнулся в ледяном молчании. Через полчаса к нему явился его молодой соперник.

Джордж излучал одну из своих ослепительных улыбок и, ощущая, несомненно, свою новую мощь, рассыпался в учтивейших выражениях:

– Я намерен, милорд, быть вашим слугой и единомышленником, ибо желаю, чтобы судьба моя зависела от вашего расположения и чтобы ваша милость признала во мне самого верного слугу, которого вы когда-либо имели.

– Мне нет нужды в ваших услугах, – грубо оборвал его граф, – и не рассчитывайте на мою милость. Но я намерен свернуть вам шею, и будьте уверены, что не премину сделать сие, если мне представится такая возможность.

Все это, естественно, было доложено королю, который, как человек неглупый, решил подорвать позиции столь неблагодарного фаворита с того фланга, с которого тот не ожидал.

Высокородная преступница

Здесь необходимо возвратиться к истокам карьеры графа Сомерсета и напомнить читателю, что этот весьма посредственный по своим умственным способностям человек продвижению был в значительной степени обязан другу, Томасу Оувебери, личности чрезвычайно незаурядной с точки зрения интеллекта и здравомыслия. Фаворит покорно подчинялся его указаниям до того дня, когда его любовнице, леди Фрэнсис Говард, графине Эссекс, не пришла в голову шальная мысль выйти за него замуж.

Зная отчаянную дерзость и распутство этой дамы, сэр Оувебери встревожился, как бы этот брак не положил конец его влиянию. Он пустился во все тяжкие, самыми яркими красками расписывая грядущие беды: неудовольствие короля, опасности оскорбления могущественного дома Эссексов, возмущение общественного мнения. Граф Сомерсет сначала было перепугался, но уговоры и уловки леди Фрэнсис в конце концов взяли верх. Король дал свое согласие, как уже рассказывалось, после скандального развода, брак был заключен с большой помпой.

Естественно, властолюбивая графиня не пожелала терпеть присутствие подле своего недалекого мужа его друга Оувебери, который мешал бы ей управлять фаворитом, королем и всем королевством. В этом ей оказал содействие ее дядя Генри Говард, граф Нортгэмртон, убедивший короля в опасных намерениях Оувебери, и в результате нехитрой комбинации, описанной выше, тот оказался в заключении в Тауэре. Граф Сомерсет, надо полагать, не мог так просто сбросить с себя цепи давней дружбы и несколько раз навестил Томаса в заключении в этом узилище со столь жуткой репутацией. Эти посещения лишь умножили гнев и ненависть леди Фрэнсис, и судьба сэра Оувебери была решена. Ему стали регулярно приносить передачи с пирогами и желе, после чего он начал прихварывать. Как-то ему поставили клизму, после которой заключенный незамедлительно скончался, и общество быстро предало его имя забвению.

Но враги Сомерсета цеплялись за малейший повод, чтобы свалить его. Кто-то из них заподозрил неладное в этой истории и подал властям мысль заняться расследованием сей скоропостижной кончины. Тотчас же на свет Божий выплыли престранные подробности: аптекарь, поставивший сэру Томасу клизму, переехал на жительство во Фландрию и недавно скончался там. Ходили слухи, что на смертном одре он признался исповеднику в насильственной смерти заключенного, отравленного его трудами по наущению знатного вельможи. Услужливые сторонники Вильерса довели эти слухи до сведения короля. Опечаленный Иаков, у которого все-таки не хватало духу удалить от себя фаворита, докучавшего ему своими жалобами, приказал лорду верховному судье Эдварду Коуку учинить тщательнейшее расследование дела. Уже через несколько дней были арестованы лейтенант Тауэра, сэр Джервис Хелвис и несколько человек, включая крахмальщицу миссис Тёрнер, промышлявшую заодно сводничеством и ворожбой.

Арест графа и графини Сомерсет был произведен с большим шумом 17 октября 1615 года в королевском дворце при большом стечении знати. Пораженный как ударом грома, граф сначала вышел из себя, но быстро осознал весь ужас происшедшего и бросился умолять короля не оставлять его своей милостью. Иаков заверил его в том, что навсегда сохранит в памяти наилучшие воспоминания о связывавшей их дружбе, но не дрогнул. Памятуя свою фатальную ошибку с приказом на казнь не осужденного судом вора, он поучительно промолвил:

– Если бы Коук прислал людей за мной самим, я должен был бы повиноваться.

Кое-кто из присутствовавших впоследствии уверял, что, провожая взглядом уводимых стражей супругов, король пробормотал:

– Глаза мои вас больше не увидят!

Некоторые усмотрели в этом выражение сожаления, другие же – пугающего облегчения.

Наводивший страх Коук провел триста допросов и представил отчет, который поверг в ужас общественность и представил нравы высшего света в самом отвратительном виде.

Оказалось, что леди Фрэнсис с младых ногтей пользовалась услугами разного рода кудесников и заклинателей. Сначала она искала помощи у некой «башковитой»[3]Мэри Вудс, пользовавшейся в определенных кругах репутацией несравненной ворожеи и специализировавшейся исключительно в области любовных чувств. Эта хиромантка и гадалка действительно была не дура и защищалась от преследования закона весьма оригинальным способом. Если сотворенные ею заклинания не приводили к желаемому действию, она начинала стращать обманувшуюся в своих надеждах клиентку, грозившую призвать на помощь стражей закона, что заявит оным, как дама, якобы, просила ее умертвить этого мужчину. Леди Френсис даже отдала ей ценный бриллиантовый перстень будто бы с просьбой помочь избавиться от неугодного мужа, но Башковитая Мэри исчезла вместе с перстнем. Леди Фрэнсис потребовала изловить коварную обманщицу, однако схваченная женщина довольно ловко отпиралась от обвинений, называя перстень оплатой за ранее оказанные услуги, а изводить мужа она-де наотрез отказалась. Разумеется, судебные органы признали правоту аристократки, какая судьба постигла Башковитую Мэри – история умалчивает.

Леди Фрэнсис принялась искать более сговорчивых помощниц своим неблаговидным замыслам и незамедлительно обрела таковую в лице миссис Анны Тернер (1576–1615).

В молодости Анна была девушкой, наделенной прекрасными внешними данными, каковые стали решающим фактором в ее замужестве с респектабельным лондонским доктором Тернером. Но в 1610 году супруг скончался, не оставив ей сколько-нибудь значительных средств к существованию. Судьба нищей вдовы в безжалостном обществе была незавидна, однако миссис Тернер не растерялась, проявив завидную прыть и незаурядные деловые качества. Во-первых, она обзавелась двумя борделями, которые посещали многие придворные, во-вторых, добилась весьма доходной монополии на продажу крахмала с добавкой шафрана. Это вещество использовалось для придания жесткой формы и желтой окраски круглым гофрированным воротникам и манжетам, пользовавшимся бешеной популярностью, – по-видимому, нечастое появление солнца в туманном Альбионе настоятельно требовало какого-то искусственного замещения. Решив прозаические меркантильные вопросы, вдова занялась личной жизнью и обрела ее в лице страстного любовника, сэра Артура Мейнвеэринга, дворянина, члена парламента, обладавшего неплохим положением при дворе: в частности, он занимал должность кравчего наследника престола, принца Уэльского Генри-Фредерика. Надо полагать, прежняя супружеская жизнь с респектабельным доктором не давала простора для жажды любви, не утихавшей в Анне, но теперь ее чувства излились бурным потоком. К сожалению, Мейнвеэринг не питал серьезных намерений в отношении своей любовницы, а она, естественно, желала прочного союза, ибо в ходе этого бурного романа на свет появились трое незаконных детей, которым судьба не сулила ничего хорошего. В попытках побудить ветреного Мейнвеэринга повести ее к алтарю миссис Тернер перебрала всех колдунов, ворожей и магов, прибегнув даже к помощи знаменитого астролога, оккультиста и травника Саймона Фромана (1552–1611). В результате она отлично ориентировалась в этом странном мире, являвшемся неотъемлемой частью английского общества той поры, еще не осознавшего, что оно уже переступило порог, отделявший Новое время от Средневековья.

В какое-то время Анна Тернер состояла при леди Фрэнсис то ли в качестве фрейлины, то ли компаньонки. Естественно, она оказывала ей более чем посильную помощь, прибегая к различным колдовским уловкам. Посредством восковых фигурок, изготовленных по образу и подобию мужа ее повелительницы, графа Эссекса, и будущего супруга, графа Сомерсета, она заговаривала обоих, чтобы уничтожить любовную страсть первого и распалить пламя любви второго. Невидимое человеческому оку влияние нематериальных демонических сил подкреплялось воздействием вполне реальных зелий, которые леди Фрэнсис лично подсыпала как мужу, так и любовнику.

Когда Оувебери попытался разрушить ее планы, леди Фрэнсис через своего дядю добилась его ареста и назначения на должность лейтенанта Тауэра своего человека, Джервиса Хелвиса. Именно по ее заданию миссис Тернер получила у лекаря Франклина три вида ядов, мышьяк, шпанские мушки[4] и соль ртути. Недавно скончавшийся во Фландрии аптекарь сначала сдабривал этими средствами пироги и желе, отправляемые в тюрьму в качестве передач несчастному узнику, а затем, ввиду ухудшения состояния Оувебери, поставил ему клизму, приправленную серной кислотой.

При обыске у миссис Тернер нашли несколько эротических статуэток и некие предметы, указывавшие на ее склонность к еретическим измышлениям. Дабы избежать мучительной смерти, уготованной еретикам, обвиняемая открестилась от каких бы то ни было богопротивных помыслов. Судебный процесс превратился в захватывающий спектакль, на котором зачитывались письма леди Фрэнсис к ворожеям и соучастникам преступления, а обвинитель размахивал роковыми восковыми фигурками. Обвинительная речь верховного судьи Коука являла собой образец великолепно изложенного выплеска общественного негодования, заклеймившего подсудимую как «шлюху, сводницу, ведьму, папистку, преступницу и душегубицу». В вынесенном смертном приговоре осужденной вменялось явиться на казнь в одежде с накрахмаленными воротником и манжетами желтого цвета, «дабы те также прекратили свое существование из-за позора и отвращения к оным». С такими же воротником и манжетами приступил к исполнению своего омерзительного ремесла палач, после чего данные предметы туалета, естественно, вышли из моды по причине ассоциации с такими отталкивающими порядочных людей личностями.

Итак, 15 ноября в Тайберне были повешены миссис Тернер и лекарь Франклин, за ними последовали сэр Джервис Хелвис и тюремный смотритель Вестон, хотя не сказать, чтобы вина двух последних была доказана очень убедительно. В народе бытовало мнение, что жертвой миссис Тернер стал не один Оувебери. Лондонская чернь была убеждена, что не мешало бы заодно разобраться и в причинах внезапной смерти в возрасте восемнадцати лет принца Уэльского Генри-Фредерика, никогда не жаловавшегося на свое крепкое здоровье. Ведь недаром его кравчим служил любовник миссис Тернер, сэр Артур Мейнвеэринг! Однако к голосу простонародья никто прислушиваться не собирался.

Минуло еще несколько месяцев, в течение которых Сомерсет отчаянно пытался спасти свою шкуру. Он каждодневно слал королю угрожающие письма, обещая развязать язык, разгласить государственные тайны, а также раскрыть людям глаза на постыдную правду о жизни королевского дворца. Перепуганный до полусмерти Иаков заклинал его во избежание скандала признать вину, обещая немедленное помилование. Сомерсет оттягивал расплату, притворяясь хворым и даже потерявшим рассудок.

Тем временем его жена в тюрьме разрешилась от бремени дочерью Анной. В мае 1616 года леди Фрэнсис, облаченная в белые одежды, хрупкая и беззащитная, появилась перед палатой лордов. Как особа, принадлежащая к высшей знати, она могла быть предана суду лишь с согласия этого высокого органа власти. Противопоставить очевидным фактам леди Фрэнсис не могла ровным счетом ничего и уповала лишь на силу своей красоты и чистосердечное раскаяние. Тем не менее молодая женщина была признана виновной и подлежала суду. Коллегия присяжных, в состав которой входил ее бывший супруг, граф Эссекс, вынесла ей смертный приговор. Вряд ли стоит упоминать здесь о том, что некогда опозоренный леди Фрэнсис муж проголосовал за то, чтобы правосудие восторжествовало.

На следующий день перед генеральным прокурором, знаменитым Фрэнсисом Бэконом, предстал граф Сомерсет. Он защищался, как мог. Похоже, граф действительно не был причастен к убийству Оувебери и даже ничего не знал о его подготовке. Однако Сомерсет не смог оправдаться в том, что лично способствовал заключению своего друга в Тауэр и скрывал свою преступную связь с леди Фрэнсис до вступления с ней в брак. Судьи жаждали мести и вынесли ему смертный приговор.

Но Иаков не стал впадать в крайности. В конце концов, граф Сомерсет вел себя достойно и не стал разглашать ничего такого, что могло бы повредить королю. В 1622 году король помиловал как бывшего фаворита, так и его супругу. Леди Фрэнсис возвратилась домой, но муж ее гордо отказался от дарованной королем милости, пока не будет признана его полная невиновность. Он томился в заключении до 1625 года, когда Иаков I скончался.

Тем не менее могущество Говардов было подорвано. В 1618 году власти принялись за отца Фрэнсис, лорда-казначея сэра Томаса. Основанием для возбуждения уголовного дела послужили жалобы на взяточничество его супруги, леди Кэтрин, отличавшейся не только красотой, но и поистине патологической жадностью. Как писал один из современников, «ликом она была вельми пригожа, но принесла людям много горестей». Знаменательно, что незадолго перед началом слушаний леди Кэтрин заболела оспой, обезобразившей восхитительные черты ее лица. В ходе судебного процесса вскрылись все случаи злоупотребления лорда-канцлера своим положением, и на него наложили огромный денежный штраф, который он был не в состоянии выплатить. Впоследствии этот штраф значительно снизили, но, тем не менее, Говарды были уничтожены и обречены на прозябание в провинции.

Не сохранилось никаких подробных сведений о последних годах жизни четы графов Сомерсет, надо полагать, они были весьма безрадостными. Детей у Роберта и Фрэнсис, кроме родившейся в тюрьме Анны, больше не было, после смерти главы семейства титул остался выморочным и много позднее был передан другому дворянскому роду. Казалось, леди Анне Карр, унаследовавшей красоту матери и бабки, при таком несмываемом клейме, наложенном позорным прошлым родителей, рассчитывать на вступление в брак не приходилось. Однако в нее влюбился сосед по поместью Уильям Рассел, граф Бедфордский. Его отец, своими ушами слышавший признание матери девушки в убийстве на процессе в палате лордов, в ужасе отказался дать согласие на женитьбу сына. Однако, молодого человека поддержали король Карл I и его супруга Генриэтта-Мария, и через год отец сдался. Брак оказался на редкость счастливым, невзирая на то, что родители не дали за невестой обещанного приданого. Этот финансовый ущерб с лихвой возместили сын и внук графини Бедфордской, женившиеся на богатых наследницах. При королевском дворе Анна имела репутацию одной из самых красивых дам, доказательством тому служит ее великолепный портрет в полный рост кисти Ван Дейка, выставленный в родовом поместье Вуберн. Потомки герцога Бедфордского (этот титул был пожалован главе семьи в конце ХVII века) до сих пор принадлежат к высшим слоям аристократии Великобритании.

Некоторые историки считают, что дело супругов Сомерсет стало своего рода знаковым и послужило прологом к падению династии Стюартов точно так же, как знаменитое «Дело о колье» – предвестником Великой Французской революции.

Укрепление фаворита

Но мы несколько забежали вперед, ибо в 1616 году с падением фаворита графа Сомерсета мощь клана Говардов еще не была окончательно подорвана. Хотя король и передал людям, поддерживавшим Вильерса, кое-какие должности, которые занимал Карр, все-таки положение нового фаворита еще не было достаточно прочным. К тому же, в лагере его сторонников даже возник переполох, когда в апреле 1616 года тот заболел оспой, грозившей лишить молодого человека его замечательной красоты. Надо полагать, Джордж обладал завидным здоровьем, ибо не только выздоровел, но и внешность его не претерпела никаких изменений.

Тем временем Говарды пытались заместить графа Сомерсета своим ставленником и подсовывали королю молодых людей, один краше другого, только толку из этого не вышло никакого. Большие надежды возлагались на некого сэра Генри Монсона, женоподобного юношу, явно перебарщивавшего по части употребления косметики, ювелирных украшений и кружев. Почему-то вид этого щеголя настолько вывел из себя Иакова VI, что он приказал ему более не появляться при дворе. Черты лица Джорджа Вильерса настолько напоминали королю лик святого Стивена[5], что он именовал фаворита не иначе как уменьшительным прозвищем «Стини».

Джордж ничего не клянчил и ни за кого не хлопотал, но и не испытывал в том необходимости: милости короля потоком низвергались на него, и он воспринимал их как нечто само собой разумеющееся.

Всего за один год, с января 1616 по январь 1617 года, он получил должность главного конюшего, стал кавалером ордена Подвязки, хранителем удельного поместья Уоддон, главным судьей всех парков и лесов Эйра, лордом-лейтенантом графства Бекингем, камергером дворца Хэмптон-корт, пэром Англии, бароном Уоддоном, виконтом Вильерсом, наконец, графом Бекингемом и советником короля. У него хватило ума отказаться от земель Шерборн, конфискованных у Сомерсета, но это не причинило ему никакого ущерба. Дабы он соответствовал званию кавалера ордена Подвязки, ему были подарены земли стоимостью восемьдесят тысяч фунтов (около одиннадцати миллионов фунтов по нынешнему курсу).

Такой поток милостей мог бы сбить с толку невежду или неопытного новичка. Фрэнсис Бэкон[6], в котором странным образом великий мыслитель уживался с прозаическими страстями придворного, в молодости стал наставником для своего друга, графа Эссекса, возлюбленного королевы Елизаветы I, но счел за лучшее вовремя предать его и подтолкнуть к эшафоту, участвуя в комиссии по расследованию дела фаворита о мятеже. Теперь он нашел достойного кандидата в ученики в лице Джорджа Вильерса.

Бэкон послал ему трактат по государственному праву, еще один – по обычаям двора и описал ему его положение, роль и его долг:

«Отныне вы фаворит короля, его тень… Если он совершает ошибку, вы также совершили ее или позволили совершить и должны пострадать за сие, вами даже могут пожертвовать, дабы понравиться большинству… Вы должны находиться подле него подобно постоянному стражнику… Если вы скроете правду о предметах, касающихся его правосудия или его чести, вы являетесь предателем».

Распад феодального общества взывал к абсолютной власти одного человека. В то же время государственная машина постепенно превращалась в огромный и неповоротливый механизм, управление которым было не под силу одному человеку. Зачастую монархи возлагали управление ею либо на министров, либо на любимчиков. Таким образом, фаворит следил за функционированием этого механизма и за тем, удовлетворяет ли оно короля. Привязанность монарха обеспечивала его легитимность.

Фаворит был посвящен во все государственные тайны, зачастую через его руки проходила не только государственная переписка, но и частная корреспонденция короля. От него зависело назначение на крупные, а зачастую и мелкие должности, милость и опала приближенных. И все это упало в руки молодого провинциала, причем не вызвало никакого противодействия со стороны окружавших его вельмож. Этот красавец излучал такое неотразимое обаяние, противостоять которому, по свидетельству современников, было невозможно. Вот что писал, например, епископ Гудмен:

«Когда он смотрел на заседавших в Государственном совете, на них взирал лик ангела… Он обладал самым красивым мужским телом в Англии… Его речь была чарующей, его нрав отменным… Я слышал от нескольких важных особ, что он нравственно был столь же великолепен, как и физически».

Ему вторил епископ Хэкет:

«Невозможно было найти в его особе никаких изъянов от пят до кончиков пальцев и до макушки его головы… Его взгляды, его движения, малейший изгиб его тела – все в нем было восхитительно».

Сэр Джон Юиз разделял всеобщий восторг:

«Все в нем было изящество и красота… Особенно восхитительны и женственны его руки и ноги».

Уже упоминавшийся нами лорд Кларендон рассказывает о том впечатлении, которое производил Вильерс, когда начал показываться на людях: «Все взгляды, горевшие любопытством, направлялись к этому существу, самому редкостному, которое когда-либо создавала природа. Те, кому внушала опасения его близость с королем, пытались несколькими нападками унизить его женственность, но они быстро замечали, что за этой маской скрывалась столь устрашающая отвага, которая не позволяла порицать его слишком изящную внешность». Как отметил еще один современник, «он показал всем, что его смелость преобладала над его мягкостью».

Даже королева, казалось, забыла о своих пророчествах и предпочла не вредить молодому красавцу. Она относилась к фавориту по-матерински, ибо тот весьма умело служил посредником между ней и королем, и в письмах называла его «мой песик».

После возвращения из Франции Джордж не переставал оттачивать свое мастерство фехтовальщика, танцора и придворного кавалера. Но прежде всего он вызывал восхищение своей любезностью, ровным нравом, изысканным тактом, как бы забывая о своем могуществе. Казалось, ему нравилось не унижать других, а излучать счастье вокруг себя. Некоторые историки считают, что Вильерс оставил бы по себе добрую память и вписал в анналы истории несколько славных строк, если бы его повелитель был сильным человеком, способным держать его в узде. Но воспитанный на античных авторах Иаков забывал, что тогда молодые прекрасные атлеты с религиозным рвением внимали речам мудреца. Он же стал королем, который служил интересам своего фаворита.

В начале 1617 года король произнес перед Государственным советом самую странную речь, которую когда-либо слышали его советники: «Я, Иаков, не являюсь ни богом, ни ангелом, но человеком, подобным всем прочим. Отсюда, я поступаю как человек и оказываю свое предпочтение тем, кто мне дорог. Будьте уверены, что я люблю графа Бекингема более, чем кого-либо в мире, более, чем всех вас, присутствующих здесь… Меня не обвинят в этом, ибо Иисус Христос поступал так же. У Христа был сын Иоанн, у меня есть мой Джордж». Короче говоря, он полностью уподобился римскому императору Адриану, влюбленному в прекрасного юношу Антиноя[7] и учредившего его культ. Дружба и отеческая нежность монарха превосходила все мыслимые пределы. Как писал придворный сэр Джон Огландер, «я никогда не видел влюбленного мужа, окружавшего свою прекрасную супругу такой заботой, каковой, я видел, король Иаков окружал своих любимчиков, в особенности герцога Бекингема».

Недовольство против фаворита возникло намного позднее, а вначале склонность короля приблизить к себе красивого юношу, похоже, мало кого смутила, и наличие любимчика воспринималось как нечто само собой разумеющееся. Внезапный взлет поначалу не вскружил голову и самому Джорджу. Он не пошел по пути капризных юношей, отравлявших своими прихотями и необъяснимыми сменами настроения жизнь своих покровителей в преклонных летах. Напротив, его веселье, шутки и искренние порывы сердца украсили собой, подобно многоцветной палитре увядающей листвы, осень жизни дряхлеющего короля. В этом отношении, можно сказать, Иаков оказался самым счастливым правителем из династии Стюартов.

В качестве главного конюшего Вильерс заведовал всеми лошадьми и псарнями короля. Можно представить себе, сколько счастливых часов, подобно Людовику ХIII и Люиню, провели они вместе на охоте или в манеже, где Джордж поражал короля совершенством своей верховой езды. Впоследствии в замке Апторп был обнаружен потайной ход, который вел из комнаты Вильерса в покои короля. Между ними велась обширная переписка, довольно хорошо сохранившаяся. Вот что писал Джордж Вильерс своему благодетелю:

«Дорогой папенька и друг!

Хотя я и получил не то три, не то четыре письма с тех пор, как написал вам, я нисколько не медлю, мысленно отослав вам сотню ответов. Однако никакой из них не смог удовлетворить меня, ибо никогда пишущий не получал столь нежных писем от своего наставника, никогда великий король не опускался столь низко до своего ничтожнейшего раба и слуги вплоть до того, чтобы написать ему в манере друга, употребляя выражения, выказывающие большую заботу, нежели та, которую слуги получают от своих хозяев, а больные – от своих лекарей…; более нежности, нежели родители проявляют к своим чадам; более дружбы, каковая существует между равными; более любви, которую можно найти между любящими в наилучшем примере, то есть между мужем и женой.

Что могу я дать взамен? Только молчание, ибо если я заговорю…, я буду должен сказать: источник всех милостей, мой добрый друг, мой врачеватель, мой творец, мой друг, мой отец, мое все, я смиренно благодарю вас из глубины моего сердца за все, что вы сделали и все, что я имею. Посудите, настолько такой язык недостаточен для этого повода, если вы примите во внимание того, кто его имеет и того, кому он обязан. А теперь скажите, что у меня не было причины хранить тайное молчание до настоящего времени. Настало время отозваться под угрозой совершить оплошность утомить того, кто никогда не утомляется делать мне добро. На этом я заканчиваю…

Ничтожнейший раб и пес вашего величества

Стини».

Даже сквозь изысканные до манерности цветистые обороты речи учтивого придворного просматривается искреннее желание молодого человека выразить благодарность своему благодетелю. В скобках следует обратить внимание на некоторую особенность употребления слова «пес» (dog) в то время в Англии. Известно, что до периода творчества отца английского языка поэта Джеффри Чосера (1340–1400) местная знать разговаривала по-французски, а народ – на неимоверном смешении местных диалектов. По прошествии полутора веков явился поэт и драматург Уильям Шекспир (1564–1616), продолживший дело Чосера и его сподвижников, значительно обогатив язык и утвердив его прочное положение наряду с основными в Европе. Так что теперь он активно развивался обычным путем, пополняясь не только за счет вклада ученых и образованных людей, но и простонародья. Кстати, в описываемое время в разговорной речи слово «пес» употреблялось также для обозначения лица мужского пола, «чьи услуги покупаются для совершения греха противоестественным образом» – мужские бордели в Лондоне существовали со времен пребывания страны в статусе провинции Римской империи. Безусловно, употребляя слово «пес», Бекингем хотел подчеркнуть свою безграничную преданность благодетелю, но, думаю, читателю нелишне познакомиться с такой интересной деталью развития этого великого языка.

Покорение принца

По прошествии пары лет после воцарения Джорджа при дворе, казалось, лишь один подданный короля бунтовал против фаворита: им был Карл, принц Уэльский, наследник короны. Он, родившийся в 1600 году, был на восемь лет моложе Джорджа и на шесть – своего брата Генри-Фредерика. Карл являлся любимым сыном своего папеньки, который с удовольствием лично занимался его образованием. В результате в нем странным образом уживались совершенно противоположные качества: гордость и робость, непримиримость и щепетильность, упрямство и нерешительность, холодность и чувствительность. Он был деликатен, немногословен и обожал учение. Принц очень серьезно воспринимал свою миссию божественного права на королевскую власть и жреческое предназначение в качестве главы англиканской церкви. Он относился к своему старшему брату как к истинному божеству. Преждевременная внезапная смерть Генри-Фредерика породила в сердце Карла тоску по прекрасному, сильному и блестящему другу из когорты тех, вокруг которых робкие юноши возводят настоящий культ.

Примерно в это время и развернулась карьера Джорджа Вильерса, которого король замыслил ввести в свою семью как второго сына. Это, естественно, возбудило ревность Карла и желание подставить ножку незваному гостю. Их отношения начали осложняться мелочными ссорами. Как-то принц позаимствовал у фаворита огромной ценности перстень, который в течение дня незаметно соскользнул у Карла с пальца. Джорджу, испытывавшему истинную страсть к драгоценностям, не удалось скрыть свое огорчение от короля, который встревожился, потребовал раскрыть причину его расстройства и дал полную волю гневу. Ушлые придворные скорехонько сделали вывод, что правитель предпочитает Стини своему обожаемому сыну. Иаков приказал Карлу не показываться ему на глаза, пока не сыщет перстень, чем довел наследника до слез. К счастью, положение спас камердинер принца, отыскавший драгоценную потерю в одежде хозяина.

В другой раз король, принц и Джордж Вильерс, прогуливаясь вместе в парке, прошли мимо мраморной статуи Вакха, который представлял собой не что иное, как потешный фонтан, неожиданно предательски испускавший струю воды на ничего не подозревавшего посетителя. Позднее подобные фонтаны перенял у французов и приказал соорудить в Петергофе император Петр I. Карл, по-видимому с детства знакомый с секретом этой статуи, включил потеху и безвозвратно испортил роскошный костюм фаворита. Щеголеватый Джордж нашел в себе силы выразить свое расстройство всего лишь сдержанным стоном, но этого было достаточно, чтобы разозленный король отвесил сыну несколько пощечин. Тем не менее Иаков, всегда считавший, что худой мир лучше доброй ссоры, жаждал установления добрых отношений между своими «дорогими малышами» и с этой целью устроил нечто вроде пира, на котором даже прослезился от охвативших его нежных отцовских чувств.

Трудно сказать, какой поворот произошел в душе молодого человека, но мало-помалу ненависть молодого принца переросла в крепкую дружескую привязанность. Вильерс стал для него образцом физическим, нравственным и даже интеллектуальным, у которого он, хрупкий здоровьем и неуверенный в себе, черпал ум, жизненную силу, красноречие и твердость в поступках. Он вбил себе в голову, что Вильерс есть венец творения, и ничто не могло заставить его отказаться от этого убеждения буквально до последнего дня его жизни.

Молодые люди странным образом дополняли друг друга. С одной стороны, у них были одинаковые вкусы, оба любили охоту, физические упражнения, верховую езду, поэзию, музыку и, прежде всего, живопись. Карл буквально смотрел Джорджу в рот как пророку, обожал его как героя. Вильерсу же нравилось оказывать меланхоличному и боязливому юноше горячее покровительство, как это делал для него король. Он часто поддерживал перед королем желания принца, точно так же, как и становился на сторону королевы в ее требованиях.

Сохранилась короткая записка Карла, из которой становится ясно, что Джордж также содействовал его первым галантным похождениям. Тем не менее Карл заслужил уважение своим целомудренным поведением. Факт остается фактом: в документах не удалось найти никаких сведений о любовных приключениях обоих, хотя Джордж явно кружил головы дамам и, по свидетельствам современников, «ни его сдержанность, ни его умеренность отнюдь не заслуживают похвалы». Однако все его похождения облачены в покров тайны, не проскользнуло ни одного имени. До современников дошли только отзвуки тех скандальных шалостей, когда он буквально не знал удержу.

Таким образом, в двадцать четыре года граф Бекингем, завоевав полное доверие как короля, так и наследника престола, стал обладателем могущества, которого доселе не удалось добиться ни одному фавориту. Ему повиновались королева, князья церкви, министры, сановники. Казалось бы, непоколебимое могущество клана Говардов было существенно подорвано. Бекингем настолько уверовал в ниспосланный ему поистине божественный дар привлекать на свою сторону людей, что пришел к заключению: для него не существует ничего невозможного. Все давалось ему с легкостью, и такие вещи, как упорство в достижении цели, тяжкий повседневный труд на благо воплощения задуманного в жизнь, были ему чужды и непонятны. Он жаждал громкой славы и славы единственно для себя. Историки говорят о несомненном образце ярко выраженного политического нарциссизма.

Тем не менее этот эгоцентрист был, как нам известно, не чужд простых человеческих чувств и привязанностей. Он обожал свою семью, и эта страсть приняла весьма пагубный характер для окружающих. Вильерс укоренил при дворе весь многочисленный выводок родни, во главе которого стояла его мать, Мэри Бомон. Вместе с ней там появились два ее других сына, дочь, внуки и целая рать племянников и кузенов. На них также золотым дождем посыпались должности, титулы, приданые, выгодные брачные союзы. Вильерсы уподобились второй королевской семье. Злые языки утверждали, что, потакая их вкусам, двор был вынужден отказаться от французских танцев и перейти на деревенские пляски (вспомним пресловутые контрдансы, экосезы и англезы[8], быстро просочившиеся в континентальную Европу).

Графиня Мэри Бекингем – она теперь носила такой титул, в отличие от так и оставшегося глубоким провинциалом третьего мужа, – оказывала на сына огромное влияние. Она была высокомерной бесцеремонной интриганкой, готовой на все ради денег, которым буквально поклонялась. Новоиспеченная графиня не постеснялась потребовать у герцогини Леннокс, сославшись на приказ короля, отдать ей колье ценой в три тысячи фунтов, доставшееся этой даме от королевы Елизаветы. Герцогиня наотрез отказалась, обман был раскрыт, но это ничуть не смутило Мэри.

Иаков не любил графиню Мэри, вовсе не за ее отвратительное поведение, а потому что ревновал к сыну, считая, что она крадет у него часть привязанности Джорджа. К тому же король не без оснований подозревал ее в склонности к папизму, но ни словом, ни каким-либо действием не выказывал своей неприязни.

Во время роскошного банкета в Уонстеде – великолепных землях, подаренных фавориту, – король с кубком в руке выпил за здоровье семьи Вильерсов, заявив, что намерен возвысить этот род над всеми прочими.

– Я не вижу в своей жизни иной цели, кроме оной. И рассчитываю, что мои потомки соблюдут мою волю.

Между видным государственным деятелем Фрэнсисом Бэконом и Бекингемом завязалась дружба. Не без содействия фаворита Бэкон стал лордом-хранителем Большой печати и лордом-канцлером. Он передал фавориту очередной трактат, в котором были намечены основные направления политики правления Иакова – то есть Бекингема: сохранять мир, внедрять экономию, в отличие от Испании, не заниматься религиозными проблемами при управлении колоний, поддерживать единство англиканской церкви. Бекингем, который получил титул маркиза, потихоньку убирал с ведущих должностей тех лиц, назначение которых некогда было произведено без его участия. Так с должности лорда-адмирала адмирала был смещен один из Говардов и его место занял сам маркиз Бекингем.

В поисках Эльдорадо

Джордж жаждал славы для себя, а через нее и для Англии. Ему нужны были блестящие, громкие победы, совершавшиеся быстро и ослепляющие общество. Финансовые дела короля обстояли чрезвычайно плохо, не спасала даже постыдная торговля титулами. Надо было изыскивать какие-то новые источники денежных поступлений.

Фаворит решил взяться за проект, граничивший с фантастической авантюрой. В Тауэре с 1603 года маялся в заключении, ожидая отложенную на неопределенное время смертную казнь, сэр Уолтер Рэли (1552/54-1618). Он являл собой одну из колоритнейших личностей елизаветинского правления: придворный, государственный деятель, моряк, воин, путешественник, исследователь, один из первых колонизаторов Северной Америки, писатель и поэт. Сэр Рэли в свое время прославился пиратскими нападениями на суда испанского флота, был за это произведен в рыцари и приближен к особе королевы Елизаветы, но потерял фавор из-за романа и тайной женитьбы на фрейлине и был отлучен от двора. Восхождение на трон Иакова лишь добавило к цепи его несчастий: против Рэли было сфабриковано дело о его попытке составить заговор с целью возведения на трон двоюродной сестры короля Арабеллы Стюарт. Его судили и приговорили к смертной казни, но это вызвало такое возмущение и противодействие в обществе (перед Иаковом упала на колени даже часть коллегии присяжных), что король отложил исполнение приговора на неопределенное время. Впрочем, узник содержался в довольно свободном режиме, был в курсе всех последних событий в Лондоне, его навещали знакомые аристократы и литераторы, он занимался сочинением как научных, так и литературных произведений. Ему даже позволили организовать небольшую химическую лабораторию, в которой Рэли изобрел способ опреснения воды. Его труды без помех издавались в столице.

Все это время он строчил бесчисленные прошения королю, умоляя того воспользоваться его богатым опытом путешественника. Рэли утверждал, что ему известен путь в страну золота, легендарное Эльдорадо, и он согласен организовать туда экспедицию даже за собственный счет. По-видимому, король не особенно верил в радужные перспективы, которые рисовал перед ним узник Тауэра, и не снисходил до ответов на эти послания, но вот одно из них дошло до Бекингема. Проект обрести горы золота при минимальных затратах буквально застил ему глаза, и фавориту не составило труда убедить Иакова дать согласие на эту авантюру престарелого (возраст Рэли 64 года в те времена считался именно таким) искателя приключений. Король поставил одно-единственное условие: никаких столкновений с испанцами.

Сэр Рэли по собственным чертежам построил свой корабль, набрал команду из самых отбросов портовой черни и отправился в дальний путь. Столкновения с испанцами начались незамедлительно, проснувшийся в отставном пирате боевой дух не умел, да и не хотел избегать их. Тем временем посол Испании в Англии, граф Гондомар, старая лиса, начал обхаживать Бекингема. В свое время он сумел установить прочный контакт с графом Сомерсетом, но теперь прилагал все усилия к тому, чтобы убедить нового любимца Иакова: Эльдорадо можно будет обрести мирным путем при союзе двух великих королевств.

Экспедицию Рэли с самого начала преследовала цепь неудач. После ряда столкновений с испанцами он захватил и сжег Сан-Томе, обследовал все побережье от устья Ориноко до Амазонки, но так и не нашел легендарные залежи золота. В океане бушевали штормы, сын Рэли погиб в перестрелке, команда бунтовала. Возвратиться в Англию с пустыми руками означало обречь себя на неминуемую смерть. Сэр Рэли решил совершить нападение на один из караванов галеонов, перевозивших добытые в южноамериканских колониях серебро и золото в Испанию. Ураган разрушил его планы, и неудачник вернулся в Портсмут несолоно хлебавши. Вести о его столкновениях с испанцами опередили прибытие корабля, даже не потребовалось суда, ибо тот вынес ему смертный приговор уже пятнадцать лет назад. Испанский посол потребовал предать сэра Рэли казни. Бекингем совершил один из самых постыдных поступков в своей жизни, поддержав это требование перед королем. Историки считают, что здесь сыграла немалую роль зависть, которую Джордж испытывал к огромной популярности чуть ли не самого прославленного фаворита елизаветинской эпохи. Сэра Рэли казнили на площади перед Вестминстером, причем, попробовав пальцем отточенное до блеска лезвие секиры палача, он как ни в чем не бывало произнес последнюю из своих знаменитых острот:

– Действенное средство! Излечивает от всех болезней. Жестокая ирония истории доказала правоту путешественника более чем пару столетий спустя: в обследованном им районе близ реки Карталь в середине девятнадцатого века действительно было открыто крупное месторождение золота.

Лично Бекингем нужды в золоте не испытывал. Он разъезжал по Лондону в великолепной карете, запряженной шестеркой лошадей. 1 января 1618 года ему даровали титул маркиза, по случаю чего он закатил поистине царский пир. Естественно, самым дорогим гостем был король, который, несколько подвыпив, размяк и обратился к присутствующим со следующим тостом:

– Милорды, пью за вас. Я уверен, что все вы – друзья моего Джорджа. Если тут найдется кто-то один, не любящий его от всего сердца, пускай проваливает к дьяволу!

В 1619 году в возрасте всего 46 лет скончалась королева Анна. Иаков, которого мучили все учащавшиеся приступы подагры, на недолгое время погрузился в глубокую скорбь. Королева оставила после себя огромные долги – сказалась ее страсть к устройству грандиозных дворцовых маскарадов-представлений, в создании которых участвовали лучшие художники и литераторы того времени. Когда учинили опись королевских драгоценностей – Анна обожала роскошные ювелирные украшения, – обнаружилась потеря оных на кругленькую сумму тридцать шесть тысяч фунтов стерлингов (около пяти миллионов фунтов в нынешних ценах). Между прочим, значительную часть оставшихся украшений супруги король подарил своему дорогому Стини.

Матримониальная эпопея

По мере того как Бекингем взрослел, он все чаще поддавался порыву своих чувств и желаний. Как писал один из историков, «его притягивала красота женщин, но он не переставал видеть в них существ низшего порядка». Однажды, представляя короля, он держал младенца в руках над крестильной купелью. Священник, согласно ритуалу, задал пришедшему в этот мир существу дежурный вопрос:

– Отвергаешь ли ты искушения плоти?

Бекингем состроил такую игривую гримаску в адрес хорошенькой крестной матери, что присутствующие были весьма скандализованы.

Иакова похождения любимца огорчали, и он иногда начинал подумывать, что хорошая женитьба заставила бы его любимца остепениться. Подобную же мысль лелеяла мать Джорджа, которая положила много сил на то, чтобы обеспечить выгодные браки для всей семьи, вплоть до самых дальних родственников. Между прочим, одну из этих девиц выдали замуж за сэра Энтони Эшли, который, как ни для кого не было тайной, «всегда знал одних лишь мальчиков». Правда, жадность сильно подвела графиню в выборе жены для старшего сына Джона. Она замыслила женить его на дочери главного королевского судьи, сэра Эдварда Коука. Хотя Коук в ту пору уже впал в немилость, дочь его, тем не менее, как наследница очень богатых родителей, оставалась одной из самых завидных невест Англии. Отставной судья жаждал восстановить милость короля к себе и, невзирая на свою крайнюю скупость, был готов дать за дочкой приданое в 3000 фунтов. Его собственный брак к тому времени распался, развода тогда не было, но супруги оформили раздельное проживание. Сэру Джону Вильерсу по уму и внешности было далеко до своего блестящего брата. Принуждаемая силком к браку невеста была влюблена в другого дворянина, сэра Роберта Говарда. Девица подняла ужасный шум и сбежала к матери, которая спрятала ее в окрестностях Лондона. Отставной судья получил поддержку у государственного секретаря Уинвуда, послал за город вооруженный отряд и силой вернул беглянку. Рассвирепевшая бывшая жена вчинила Коуку судебный иск.

Бракосочетание состоялось в 1617 году, причем в качестве свадебного подарка король пожаловал жениху титул лорда Пёрбека. Однако новобрачная незамедлительно сбежала с сэром Робертом Говардом, а молодой муж от такого афронта помешался. Графиня Бекингем сделала из этой истории должные выводы и задалась целью приискать Джорджу не просто выгодную партию, но и вовсе из ряда вон выходящую невесту. Она перебрала всех родовитых и богатых девиц, но, как уверяют современники, на нужную кандидатуру ей помогла выйти чистая случайность.

В конце лета 1617 года граф Ратленд, принадлежавший к прославленному католическому роду Мэннерсов и когорте самых сановных английских лордов, устроил пышный прием для короля в своем замке Бельвуар. У вельможи была четырнадцатилетняя дочь Кэтрин. Блестящий фаворит его величества совершенно ослепил юную барышню как своей красотой, так и потрясающей манерой держаться. Смятение девицы не ускользнуло ни от самого маркиза Бекингема, ни от его бдительной мамаши. Будучи склонной к католицизму, она не боялась заполучить невестку, принадлежащую к презренной религии. В то же время семья Мэннерс обладала всеми теми преимуществами, которые графиня Бекингем мечтала приобрести для своего сына. Она не постеснялась заслать к лорду Ратленду сватов, причем, считая своего сына лучшей партией королевства, безо всякого смущения продиктовала условия, которые отец девицы должен был выполнить за оказанную ему высокую честь. Стоимость чести приравнивалась к поистине королевскому приданому: десять тысяч фунтов стерлингов наличными (около полутора миллионов по нынешнему курсу) и земли, приносящие доход в четыре тысячи фунтов. Ответ прижимистого и набожного лорда был короток и ясен: он не намерен ни разоряться, ни отдавать свою дочь за еретика посредственного происхождения.

И потянулись месяцы, перетекавшие в годы, в течение которых роковая судьба, отдававшая сильным привкусом злокозненной ворожбы и черной магии[9], свела в могилу обоих сыновей графа Ратленда и сделала из шестнадцатилетней леди Кэтрин единственную наследницу своего горделивого папеньки. Однако графиня Бекингем все это время не проявляла особых поползновений подыскать иную кандидатуру для своего сына. Она обрела союзника в лице преподобного Уильямса, окормлявшего приход Уолгрейв близ замка Бельвуар. Этот теолог решил сделать карьеру, поспособствовав союзу фаворита с дочерью упрямого католика. Он предложил себя графине в качестве посредника и тотчас же принялся за работу, используя свои хорошие отношения с графом Ратлендом. Тонкий психолог буквально взял в осаду сердце молоденькой девушки, без труда воспламенив его елейными речами о прекрасном принце, который не перестает мечтать о ней. Что же касается разницы в вероисповедании, то она, по словам этого златоуста, не должна служить непреодолимым препятствием. Преподобный ненавязчиво и с тончайшим дьявольским лукавством внедрил в ее неокрепший ум мысль об обращении в англиканство.

Тем временем мамаша Бекингем прожужжала сыночку все уши о препонах, которые делают этот брак невозможным. Она слишком хорошо знала натуру своего сына, которого наличие преград лишь раззадоривало. Ему были нипочем упрямство знатного вельможи, возможное недовольство короля и церкви – запретный плод становился от этого лишь слаще. И графиня Бекингем принялась за дело.

В один прекрасный день она подъехала к замку Бельвуар в роскошной карете и нанесла визит леди Ратленд (второй жене упрямого графа) и ее падчерице, леди Кэтрин. Неприступный глава семейства по странному стечению обстоятельств находился в отлучке, и дамы очень мило провели время в светской болтовне. Собираясь покинуть гостеприимных хозяек, графиня Бекингем предложила девушке поехать вместе с ней, чтобы поразвлечься оставшуюся часть дня. Кэтрин была на седьмом небе от счастья.

Трудно сказать, что же в действительности произошло потом. На девушку нашло какое-то затмение, она заснула у графини, и когда на следующее утро та привезла ее к замку, двери отчего дома захлопнулись перед ними. Граф Ратленд попался в западню, ловко расставленную мамашей фаворита.

Оскорбленный отец во всеуслышание заявил, что Бекингем и Кэтрин провели ночь вместе, назвал молодого человека совратителем, а дочь – обесчещенной девицей, которой нет более места под отчим кровом. Это наделало много шума при дворе и в Сити, и лишь личное вмешательство принца Уэльского позволило избежать дуэли. Понемногу шум утих, и настала пора трезво оценить ситуацию. Графиня Бекингем тайно восхваляла себя за сообразительность. Разгневанный же Ратленд осознал, что сам раздул скандал, который делает неизбежным заключение ненавистного ему брака и выделение достойного приданого. Разгневался и король: Бекингемы не сочли нужным посвящать его в свои замыслы и его взбесило, что пройдоха-мамаша вынуждает его дорогого Стини взять в жены папистку. Он наложил высочайший запрет на этот брак.

Граф Ратленд сочинил и отправил Бекингему весьма странное письмо, возможно, самое странное, которое зять когда-либо получал от тестя:

«Милорд!

Я признаю, что не совсем сообразовался с условиями этого дела, ибо разум мой всегда наставлял меня отвращать свою дочь от греха и, в глубине души, я убежден в ее грехе… Хотя она и не заслужила таких забот со стороны отца, которого она столь мало уважает, мой долг состоит в том, чтобы сохранить ее честь, даже ежели сие сопряжено с опасностью для моей жизни. И, поскольку мы уж завели речь о чести, простите меня за эти слова, что в сем нет моей вины…, но, если общество судачит о нас, то вина в этом ложится целиком на вашу светлость… В заключение вот мое решение: хотя совесть моя не удовлетворена, Кэтрин ваша, несите ответственность за нее. Я должен принять на себя свою ответственность и, полагаю, могу вооружиться терпением, а не гневом. Ваша светлость найдет меня столь же заботящимся о вашей чести, как я должен радеть о своей… Желаю вашей светлости столько же счастья с моей дочерью, сколько этого желает ваше сердце.

Остаюсь слугой вашей светлости.

Фрэнсис Ратленд».

Тем временем Джордж, обеспокоенный дурным настроением короля, упал на колени перед ним, умоляя «дорогого папеньку» простить «его первое прегрешение», и, естественно, был прощен. Он с гордостью сообщил об этом Ратленду, не преминув уязвить его:

«…Не могу далее умолчать о том, сколь глубоко ранила меня жестокая манера, которую вы использовали в отношении меня и вашей дочери. Поскольку вы столь низко оценили мою дружбу и ее честь, я должен, в противоположность своему первоначальному решению, прекратить свое стремление к этому союзу, оставив вам выбор устроить вашу дочь по-иному, в соответствии с вашими пожеланиями. Кем бы ни оказался тот, кто получит шанс завоевать ее, я всегда буду утверждать, что ее честь не запятнало ничто, кроме ваших собственных уст…»

Далее ломать эту комедию не имело смысла, и, выставленные на всеобщее посмешище в роли обманутых ловкой сводней простаков, король и граф Ратленд были вынуждены скрепя сердце дать свое благословение на этот брак.

Было сочтено благоразумным не затевать роскошного празднества. 16 мая 1620 года вышеупомянутый преподобный Уильямс, за свои неоценимые труды получивший место декана Вестминстера, сочетал брачными узами маркиза Бекингема и леди Кэтрин Мэннерс. Новобрачному было 28 лет, его жене – 16. На церемонии присутствовали только король и ближайшие родственники жениха и невесты.

Невеста была недурна собой (ее можно было бы назвать красивой, кабы не длинный нос, который Ван Дейк слегка подправил своей волшебной кистью), мягкого нрава, являлась одной из самых богатых наследниц Англии, но навсегда осталась в плену чар, наложенных на нее любимым супругом. Обычно приводят выдержки из ее писем мужу:

«…Если бы каждый выказывал в отношении вас лишь четверть моей любви, вы были бы самым счастливым человеком в мире, но это не представляется возможным…»

«…Да вдохнет в меня Господь достаточно признательности за дар, каковой он преподнес мне!…Я клянусь любым способом сделать себя достойной вас!..»

«…Не существовало доселе в мире ни одной женщины, которая любила бы мужчину так, как я люблю вас…»

Джордж, этот законченный эгоист, был тронут такой любовью и отвечал своей жене тем же. Безусловно, он не отказывался от мимолетных удовольствий, но, по крайней мере в течение первых пяти лет супружеской жизни он оправдывал слова Кэтрин: «Не существует в мире лучшего мужа, нежели вы!» Бекингем был настолько уверен в слепой преданности жены, что имел обыкновение рассказывать ей о своих похождениях. Как реагировала на это его супруга, видно из ее письма:

«…Вы на самом деле такой хороший муж, что один грех не превращает вас в великого виновника… Надеюсь, что Господь простит вас, и уверена, что вы не повторите сего».

Что совершенно точно – так не существовало и лучшего отца. Господь благословил эту счастливую чету пятью отпрысками: Мэри (1622), Жаклин (1623; получила это редкое имя в честь короля, ее крестного отца), Чарльз, граф Ковентри (1625), Джордж (1628) и Фрэнсис (родившийся уже после смерти отца в 1629 году). Жаклин и Чарльз умерли в младенчестве, Джордж появился на свет всего за несколько месяцев перед гибелью фаворита. Бекингем излил свою любовь прежде всего на Мэри, которую в семье нежно звали Молль.

Девочка унаследовала красоту и обаяние своего отца. Она с детства умела завоевывать благосклонность людей. Ей было всего четыре года, когда Джордж брал ее с собой на важные дипломатические совещания, зная, что эта малышка могла смягчить сердца самых несговорчивых его врагов.

Королю Иакову пошел шестой десяток, старик ослабел, стал слишком чувствителен и нуждался в ласке и заботе. Он был тронут семейным счастьем своего Стини, Кэтрин стала его любимой дочерью, Молль – внучкой. С годами привязанность короля только усиливалась. Прошло то время, когда он разделял со своим молодым фаворитом удовольствия охоты и ночных пирушек. Теперь Иаков наслаждался радостями чужого семейного очага.

«Дорогое сердце!

Благословенны, благословенны, будьте благословенны, мое нежное сердце и вся его семья, за прекрасную свору молодых псов, присланных мне…, и Господь да вознаградит моего главного конюшего за обеспечение меня такими красивыми и послушными лошадьми. Не забывай с осторожностью пребывать на свежем воздухе (Бекингем лишь недавно оправился от болезни) и, ради Бога и меня, держи в тепле голову и плечи… Люби меня все больше и больше. Господь благослови тебя, а также мою дорогую дочь и мою крестницу (Жаклин) для счастья твоего дорогого папочки.

Король Иаков».

Таких писем было множество, и супруги Бекингем иногда отвечали на них совместно. Порой леди Бекингем одна благодарила за присланные сливы, виноград, дичь, сласти и сообщала новости о Молль. Тут уместно упомянуть, что через непродолжительное время после свадьбы Кэтрин без особого шума вернулась в лоно католической церкви.

В некоторых письмах короля уже наблюдаются признаки того, что Иаков начинает довольно рано несколько выживать из ума. Примером этого является письмо, приведенное ниже, которое выставляет старика фигурой, достойной осмеяния; похоже, сам автор осознает это и просит получателя никому не показывать его.

«Мое единственное нежное и дорогое дитя!

Я нынче так несчастен и вял, что не занимаюсь ничем, кроме как лью слезы и скорблю. Я призывал в свидетели небо, после полудня долго ездил верхом по парку, ни с кем не разговаривая. Слезы ручьями текли по моим щекам, как они и текут в настоящий момент настолько обильно, что я с трудом могу писать. Увы! Что я буду делать, когда мы расстанемся? Единственное утешение, которое я буду иметь, так это наблюдать твои недостатки глазом врага, превращать каждый пригорок в гору и, таким образом, закалять свое сердце против твоего отсутствия. Но эта небольшая зловредность смахивает на ревность… Ибо она порождена любовью, она не имеет иной цели, кроме любви.

Дорогое сердце! Потребуй, чтобы Кейт приехала встретить тебя в Нью-холле через восемь-десять дней. Обязуйся быть здесь завтра, как можно ближе к двум часам пополудни и мчись галопом. Не забудь свой портрет и не позволь приехать ни одному из членов Совета. Бога ради, не пиши больше ни слова и не дай ни одной живой душе увидеть сие письмо. Да благословит Господь небесный и земной тебя, мою нежную дочь и моих славных внуков и всю твою благословенную семью и обеспечит тебе счастливое возвращение – сейчас и в тот момент, о котором ты знаешь, – к твоему дорогому папочке и другу во Христе.

Король Иаков».

Намного меньше известно об отношениях между маркизом Бекингемом и принцем Уэльским. Этот юноша был более недоверчив, более нетерпим к проявлению привязанности своего лучшего друга. Но жить исключительно погружением в свои чувства короли не могли никогда, уж тем более в ХVII веке, когда в Европе поистине не утихали войны, в которых переплелись религиозные, династические и гражданские интересы.

Девизом всей жизни Иакова были слова из Нагорной проповеди Христа: Beati pacifici, quoniam filli Dei vocabuntur[10]. В 1603 году он положил конец бесконечному англо-испанскому конфликту, хотя и к неудовольствию значительной части своих сановников и подданных. В ту пору европейский мир был разделен на два лагеря. Австрийский императорский дом, обе ветви правителей которого, австрийская и испанская, оставались тесно сплоченными, был ярым защитником католицизма, хранителя традиционного деспотического порядка. Ему удалось вовлечь в свою орбиту также государства феодально раздробленной Италии, Баварию и Испанские Нидерланды. Протестантизм же утвердился в большей части мелких немецких государств, в скандинавских королевствах, Англии и Голландии. Франция занимала двоякую позицию, ибо, храня верность папе римскому, не теряла надежды подорвать гегемонию дома Габсбургов. Однако, после убийства Генриха IV его вдова Мария Медичи, регент при малолетнем Людовике ХIII, которая по матери была в родстве с Габсбургами, примкнула к испано-католическому лагерю.

Однако в 1618 году, после кончины австрийского императора Матиаса, знать королевства Богемия со столицей Прагой отказалась признать его преемника Фердинанда II, напомнила о том, что местный повелитель испокон веков подлежал избранию чехами, и предложила корону Фридриху V, курфюрсту Пфальцскому. Тот состоял в счастливом браке с красавицей Элизабет Стюарт, единственной дочерью короля Англии Иакова I. Элизабет, в отличие от большинства принцесс, которых готовили единственно к роли матери, способной произвести на свет как можно большее число наследников династии, являлась женщиной весьма образованной и неплохо разбиравшейся в религиозных хитросплетениях того времени. К тому же она, будучи дщерью монарха крупной страны, питала большие амбиции и не собиралась удовольствоваться прозябанием в столице княжества Пфальцского, богатом, но небольшом и провинциальном Гейдельберге. Получив предложение от богемцев, Фридрих запросил согласие своего тестя Иакова I на совершение столь решительного шага.

Миротворец Иаков был категорически против. Однако Элизабет принялась обрабатывать мужа, внушая ему, что «лучше вкушать сухой хлеб за королевским столом, нежели пировать в трапезной курфюрста». Она добилась своего: Фридрих принял корону Богемии раньше, чем получил настоятельный совет тестя отказаться от этой безумной затеи. Здесь нет смысла углубляться в перипетии европейской политики того времени, в результате которых разразилась исключительно кровавая и опустошительная Тридцатилетняя война. Для Фридриха и его супруги она обернулась тем, что княжество Пфальцское, несмотря на договоренность отца Элизабет с испанцами и обещания посла Гондомара Бекингему, было захвачено и разграблено, а его властитель потерял все права курфюрста (напоминаем, что основным из оных было полномочие участвовать в выборах императора Священной Римской империи германской нации, на тот момент Фердинанда II Габсбурга). Лишь в 1648 году его сыну Карлу-Людвигу по Вестфальскому мирному договору удалось вернуть себе часть княжества и все прежние привилегии отца.

Свежеиспеченная королевская чета процарствовала в Праге всего один год, хотя Элизабет успела родить там наследника короны, принца Руперта (точнее, Рупрехта, на немецкий манер), чем завоевала еще большую любовь подданных. 8 ноября 1620 года армия Фридриха была наголову разбита в битве при Белой горе, и низложенные супруги без оглядки бежали из Праги в Нидерланды. Бегство было настолько поспешным, что они чуть не забыли своего младшенького отпрыска, Руперта. Жизнь спеленутому в свивальники и, надо полагать, исходившему истошным криком младенцу спас некий сообразительный расторопный придворный, в последний момент забросивший царственное дитя в родительскую карету. По-видимому, эти необычайные события оказали свое влияние на дальнейшую судьбу Руперта: уже в возрасте 14 лет подросток, свободно владевший несколькими языками, поступил на военную службу к своему дяде, королю Англии Карлу I. Руперт Рейнский, герцог Камберлендский (1619–1682), со временем вымахал в статного молодца, которому до двухметрового роста не хватало всего трех дюймов, и в дальнейшем сделал незаурядную карьеру в армии. Он воевал с одинаковым успехом как на суше, так и на море, под различными знаменами, что в то время было вполне в порядке вещей, параллельно же с успехом занимался как наукой, так и живописью. Герцог Камберлендский был одним из трех соучредителей Королевской академии наук в Англии. Принц также внес свой вклад в колонизацию Северной Америки, оставив в Канаде в качестве напоминания о своей деятельности город и реку, названные в его честь.

Тем временем его отец не стал сидеть сложа руки и создал в Гааге правительство в изгнании. Забегая вперед, скажем, что попытки Фридриха V вернуть свое княжество оборвала преждевременная смерть в ноябре 1832 года, когда он скончался от воспаления легких, оставив на милость рока безутешную вдову с 13 детьми. В Англии же общественное мнение было в высшей степени взбудоражено. Хранили молчание, как набрав в рот воды, лишь приверженцы католической веры, совершенно естественно не желая навлекать беду на свою голову. Все же прочие, начиная с сановников и кончая уличной чернью, требовали спасти дочь короля, вырвать Богемию из-под власти тирана, прийти на помощь протестантам, возведенным в ранг мучеников веры, и расправиться с подручными их палача-императора. Разъяренная толпа зашвыряла камнями особняк посольства Испании в Лондоне, и до смерти перепуганный посол Гондомар, уверовавший в свою неминуемую погибель, исповедался и причастился святых даров.

Тут уже и Бекингем забыл все льстивые уверения Гондомара в вечной дружбе и то значение, которое он придавал союзу с Испанией. Маркиз предложил Государственному совету открыть подписку в помощь потерпевших поражение и первым отвалил неслыханно огромную сумму в 10 000 фунтов стерлингов. Принц Уэльский упал на колени перед отцом, умоляя ему выделить под его командование армию, которая отомстила бы за унижение сестры.

Король, скованный по рукам и ногам волей парламента, не обладал никакими средствами для оказания военной поддержки протестантам на континенте. Более того, он оставался верен своему замыслу заключить хорошее англо-испанское соглашение, которое позволило бы освободить княжество Пфальцское, так сказать, малой кровью. Тем не менее ему было ясно, что охваченный священным гневом народ не поймет его миролюбивых устремлений. К тому же Англия не могла оставаться беззащитной перед охваченной безумием Европой. Необходимо было набрать армию, вооружить ее, привести в порядок флот, совершенно разваленный лордом-адмиралом из рода Говардов. Все это требовало колоссальных денег, единственным средством изыскания которых было либо увеличение налогов, либо введение новых, а согласие на это следовало испросить у избранников народа. И король решил созвать третий за время его царствования парламент.

Большинство в этом новом парламенте составляли пуритане, английские протестанты, последователи кальвинизма, одного из самых суровых течений. В основном это были представители нетитулованного и худородного дворянства и нарождавшейся буржуазии. Они были недовольны половинчатостью Реформации в форме англиканской церкви и выступали оппозицией к абсолютистской форме правления, которой был столь привержен король. Пуритане были скупы до скаредности, не испытывали страха ни перед кем, для достижения своих целей были готовы хоть завтра положить голову на плаху и прямо-таки исходили религиозным фанатизмом. Они ненавидели роскошь и распутство королевского двора; по выражению пуританки Люси Хатчинсон, поэтессы и мемуаристки (1620–1681), «двор был полон идиотов, шлюх, шутов и содомитов».

На открытии парламента Иаков в своей неубедительной манере прочел искусно составленную речь, где не постыдился восславить свою особу за то, что в течение восемнадцати лет обеспечивал мир в королевстве и требовал от своих подданных меньше денег, чем любой из его предшественников. Надо сказать, что эти достижения не произвели никакого впечатления на членов палаты общин, похоже, они были даже несколько оскорблены тем, что к ним не обращались с просьбой о выделении средств почаще, дабы дать им возможность щегольнуть своей властью. Услышав заключительную просьбу короля выделить пятьсот тысяч фунтов на военные цели, они воспрянули духом, заполучив такой основательный повод отвести душу в парламентских прениях. Члены палаты не менее других жаждали войны, но им никак не хотелось нести колоссальные затраты на нее. Для начала парламентарии решили устроить показательную порку правительству, и удобным предлогом для этого послужили патенты.

Патенты, созданные для поощрения развития ремесел и торговли, выдавались изобретателям изготовления какой-нибудь ходовой продукции, собственно говоря, обеспечивая им своего рода монополию (вспомним дурной памяти отравительницу миссис Анну Тернер с ее патентом на торговлю крахмалом с примесью шафрана). Подобная система была бы весьма действенной при полной добропорядочности ее участников, но выдача патентов при разгуле повальной коррупции создала благодатную питательную почву для взяточничества. Выдача патентов превратилась в источник незаконных доходов: очень скоро укоренился обычай, согласно которому держателям патентов надлежало платить мзду особам, близким к королевскому двору. Таким образом, Эдуард Вильерс, граф Энглси, сводный брат Бекингема, и Кристофер Вильерс, родной братец фаворита, оказались заинтересованы в торговле золотой канителью, зеркальным стеклом и другими товарами. Наиболее дотошные члены палаты общин не поленились поточнее изучить деятельность соответствующих фирм и обнаружили там вопиющие злоупотребления.

Стоило кому-нибудь хоть намеком задеть честь семейства Бекингем, как фаворит немедленно стеной вставал на защиту своего клана. По этому случаю он произнес в палате лордов пламенную речь в защиту патентов. Генеральный прокурор Йелвертон, которого он счел ненадежным, был смещен с должности по обвинению в ненадлежащем исполнении служебных обязанностей и заменен придворным сэром Томасом Ковентри. Лордом верховным судьей стал угодливый старичок сэр Джеймс Ней, пообещавший завещать свое немалое состояние внучке графини Бекингем. На должность лорда-казначея был назначен умевший держать язык за зубами сэр Генри Монтэгю, принесший в дар его королевскому величеству двадцать тысяч фунтов стерлингов.

Это ни капельки не испугало воинственно настроенных членов палаты общин: они пригрозили братьям Вильерс публичным обвинением и предали гласности торговлю пивом и вином, которую полностью подмял под себя двоюродный брат фаворита, сэр Джайлс Момпессон. Здесь царил полный разгул произвола, поскольку, учредив патент как единственное средство разрешения на открытие таверны, закон обеспечил бандитам преимущество перед честными людьми. Таверны стали притонами наемных убийц, мошенников и воров всех мастей, которые без труда устраняли любых конкурентов.

Вызванный в палату общин сэр Джайлс Момпессон, выслушав обвинение, не стал дожидаться продолжения этой прилюдной порки, выпрыгнул в открытое окно и пустился в бега. Он успел скрыться за Ла-Маншем раньше, чем преследователям удалось напасть на его след. Общественное возмущение было столь неистовым, что Бекингем наконец-то реально оценил создавшееся положение и испытал некоторый приступ страха. В нем отсутствовала жилка политика, и его попытка защититься в палате лордов имела жалкий вид: он совершенно неубедительно пытался доказать, что зло исходит не от патентов, но от злоупотреблений при их выдаче, в чем были виноваты министры и чиновники.

В парламенте еще не вызрела ненависть к Бекингему, и в нем еще не усматривали никакой опасности, а потому его члены решили свалить столп правительства, сэра Бэкона, и направили все усилия на выполнение этой задачи.

Король решил, что пора выступить против такой наглости, явился в палату общин и выступил с длинной речью, уснащенной громоздкими латинскими фразами. Он напомнил о своем божественном праве на правление и пожаловался на непостоянство своих подданных. Ранее просьбы, уважение, послушание высказывались и выражались ему и маркизу Бекингему, теперь же все обращались в парламент, как будто ни короля, ни фаворита не существовало. Это ничуть не охладило пыл членов парламента, который подогревал сэр Эдвард Коук, заклятый враг Фрэнсиса Бэкона. Бэкона подвергли такому безжалостному допросу, что это вызвало страх у миролюбивого монарха.

Тут положение спас Бекингем, совершивший поистине театральный эффект: он выступил в палате лордов – палата общин не позволила ему нарушить регламент, дело дошло до обнаженных шпаг и конфликт уладило лишь вмешательство принца Уэльского, – со страстной обличительной речью против патентов. Он завершил ее сенсационным заявлением, прозвучавшим как гром среди ясного неба:

– Если мой отец породил двух сыновей, которые нанесли оскорбление английскому обществу, тот же отец породил и третьего, который ускорит их наказание!

Успех этого маневра превзошел все ожидания оратора. Парламентарии решили, что фаворит говорит от имени его величества и изменение позиции монарха есть полная заслуга парламента. Собственно говоря, теперь он представлял собой опору короля Иакова; что же касается братьев Вильерс, то парламентарии потеряли всякий интерес к их преследованию. Однако король сделал вид, что глас народа не оставил его равнодушным, и через несколько дней отменил патенты на золотую и серебряную канитель, продажу пива и вина, открытие таверн и гостиниц. Он также приказал выпустить из тюрем всех, кто содержался в заключении по делам о патентах. Парламент счел это своей победой и вознаградил короля, выделив ему субсидию в размере шестисот тысяч фунтов стерлингов. Бэкон же был обвинен в мздоимстве и злоупотреблении служебным положением – вещь, широко практикуемая в то время, – и смещен со всех своих постов. Его приговорили к тюремному заключению на усмотрение короля, штрафу в сорок тысяч фунтов – для погрязшего в долгах Бэкона это было фантастической суммой, – запрету проживать на расстоянии ближе 12 миль от Лондона, запрету на занятие государственных должностей и право заседать в парламенте. За этот приговор дружно проголосовали все лорды, за исключением Бекингема. Он прилагал все усилия для спасения друга, даже просил короля распустить парламент, но это был единственный случай, когда монарх отказал ему. Но, благодаря Джорджу, Бэкон провел в Тауэре всего несколько дней.

Падение Бэкона имело решающее воздействие на судьбу Бекингема. Во-первых, парламент стал рассматривать его как врага. Во-вторых, он лишился мудрого и проницательного друга, который служил ему проводником в запутанных государственных делах, разъяснял ему истинное положение дел и охлаждал его пыл. Этой незаменимой поддержки Джорджу не хватило именно тогда, когда позднее ослабление власти короля и осложнение политической обстановки придали дополнительную злокозненную окраску его действиям.

Оставалась небольшая возможность того, что Бэкон на расстоянии сохранит свою роль наставника. Но она была погублена досадной размолвкой. Бэкон проживал в Лондоне в королевском особняке Йорк-хаус, содержать который ему теперь было не по карману. Бекингем, подыскивавший резиденцию, достойную его положения, вежливо предложил купить его у отставного канцлера, но тот не хотел расставаться с привычным ему жилищем и сослался на то, что здоровье не позволяет ему переносить трудности сельской жизни.

Бекингем счел этот отказ оскорблением и черной неблагодарностью. Однако желание купить Йорк-хаус выразил герцог Леннокс, и тогда Бэкон заявил, что не продаст этот особняк никому, кроме Бекингема, что смягчило обиду фаворита. К тому же он уже приобрел для проживания не менее роскошный особняк Уоллингфорд-хаус. Рассорившиеся друзья помирились. В конце концов, король помиловал Бэкона и заплатил часть его долгов, но, вплоть до своей смерти, тот уже не смог ни вернуться на государственную службу, ни получить кредит.

Хотя парламент одержал победу во внутригосударственных делах, ему не удалось добиться ни малейшего успеха в вопросах иностранной политики. Король не вел никаких приготовлений к войне, а неустанно гнул свою линию, ведя переговоры с Мадридом и Веной, не снисходя до предложений других государств.

Фаворит Людовика ХIII, герцог де Люинь, слишком поздно осознал, какую ошибку он совершил, поддержав австрийского императора, и решил восстановить равновесие посредством союза между Францией и Англией. Брат герцога отправился в Лондон, где на открытых переговорах просил его величество короля не оказывать поддержки французским гугенотам, на секретных же переговорах речь шла о тайном союзе между двумя фаворитами. Он даже зашел настолько далеко, что предложил заключить брак между принцем Уэльским и младшей сестрой Людовика ХIII, принцессой Генриэттой-Марией.

Король отнесся к этим предложениям весьма прохладно, дав понять, что место его невестки давным-давно предназначено испанской инфанте. Что же касается Бекингема, тот учтиво отклонил предложение своего французского коллеги, дав понять, что полностью настроен на союз с Испанией. Испанский посол граф Гондомар явно пускался во все тяжкие, чтобы не выпустить фаворита из своих цепких лап.

Все это стало известно парламенту, собравшемуся в ноябре 1621 года на зимнюю сессию. Члены этого беспокойного собрания исходили гневом против Испании как источника вселенского папистского зла и требовали начать военные действия. В качестве сильного довода Иаков сообщил им, что содержание армии, способной спасти княжество Пфальцское, обходилось бы в 900 000 фунтов в год. Прижимистые члены парламента сильно скисли, но потребовали как следует прижать католиков внутри страны, отомстить Испании и выбрать в жены наследнику престола невесту-протестантку. Окончательно выведенный из себя этими требованиями, король распустил парламент.

В 1622 году испанцы захватили княжество Пфальцское, но Иаков упорно отказывался ввязываться в военные действия, предпочитая выжидать и наблюдать за развитием событий. Невзирая на возмущение общественности, Иаков понимал, что Англия не в состоянии противостоять Австрийской империи, результатом же войны будет поражение, разорение, возможно, даже восстание обездоленных подданных.

Трудно сказать, кому пришла в голову мысль заключения брака между принцем Уэльским и дочерью короля Испании Филиппа III, инфантой Марией. Ряд историков считает, что в ходе неспешных предсвадебных переговоров Иаков надеялся склонить короля Испании оказать давление на императора Австрии возвратить княжество Пфальцское своему зятю Фридриху.

Посол Испании Гондомар преследовал вообще фантастическую цель обратить принца Карла и все королевство в католичество. Что же касается Бекингема, то отсутствие влияния Бэкона, этого противовеса его стремлению к губительной власти, дало полный простор его тщеславию. Он не желал отдать успех этого исключительного замысла в руки старцев вроде короля Иакова и посла Англии в Мадриде лорда Бристля, которые годами будут тянуть постыдные по своей мелочности переговоры. Именно он, маркиз Бекингем, добьется блестящего успеха, который прославит его как галантного и рыцарственного государственного деятеля.

Дерзкий план был задуман с романтическим размахом и заключался в следующем: принц Карл тайно прибудет в Мадрид, упадет к ногам инфанты, заявит ей о своей любви, вступит с ней в брак и триумфально привезет ее в Англию. Разумеется, Бекингем планировал разделить с принцем все тяготы и радости этого опасного путешествия. Посла Гондомара сей граничивший с безумием план привел в восторг. У него была еще одна причина для радости: мать Джорджа, графиня Бекингем, которую он усиленно обхаживал, приняла католичество. Это вызвало большое возмущение англичан, бурно негодовал и король. Джордж, обеспокоенный дурными последствиями этого поступка мамаши для себя самого, уговорил ее выслушать религиозный диспут между иезуитом и протестантским доктором богословия. На этом диспуте председательствовал сам король, но сердце новообращенной осталось постыдно глухим к призывам протестантской веры. На некоторое время графиню отдалили от двора, но вскоре она вновь обрела прежнее влияние.

Король Филипп III Испанский умер, и его место занял Филипп IV, который практически передал бразды правления своему фавориту, графу Оливаресу. Пока король Иаков продолжал неуклонно вести свою сложную политику, посол Гондомар отправился в Испанию для подготовки визита принца Уэльского. Оттуда он регулярно направлял маркизу Бекингему послания, полные самой неприкрытой лести:

«В моей комнате висит портрет маркиза Бекингема, моего дорогого повелителя и верного друга. Все твердят мне, что у него лицо хорошего приятеля».

Король Иаков не подозревал, какой удар будет нанесен его политике, когда одним прекрасным февральским утром к нему явились его «дорогие детки» и испросили разрешение поговорить с ним приватно. Внезапно Карл упал перед ним на колени и заявил, что не хочет уподобиться людям своего ранга, связывающим себя узами брака с женщиной, ни лицо, ни характер которой им не ведом. Он поступит как принц и истинный дворянин, если сам отправится за своей возлюбленной, сердце инфанты не устоит перед порывом любви. Что же касается отношений между двумя королевствами, то присутствие наследного принца в Мадриде даст более ощутимые плоды, нежели бесконечные многолетние переговоры между посланниками. К просьбе принца Уэльского присоединился маркиз Бекингем, который заявил огорченному отцу, что отказ повергнет принца в глубокие страдания. Карл далее поклялся, что непременно добьется освобождения княжества Пфальцского. Иаков не мог устоять перед просьбами обоих молодых людей, составлявших ныне все счастье его жизни, его, престарелого, больного, овдовевшего, разлученного со страдалицей-дочерью, лишенного преданных друзей, проклинаемого собственными подданными, никем не понятого. Король уступил. Он согласился даже на то, что молодые люди отказались от морского путешествия и решили под фальшивыми именами пересечь Францию как частные лица.

Опасаясь, что сын может оказаться в Испании в положении заложника, а подданные в таком случае уцепятся за повод обвинить Бекингема в государственной измене, он приставил к молодым людям сэра Фрэнсиса Коттингтона, секретаря-католика, хорошо знакомого с Испанией, где он провел свою молодость. Отправляя молодых людей в путешествие, король горько плакал.

Этот брак открывал перед испанцами перспективу присоединения Стюартов к католической церкви и австрийской партии, для англичан же – надежду восстановить Фридриха в княжестве Пфальцском и создать в Европе то равновесие сил, которое помогло бы избежать участия в военных действиях. На самом деле ровно настолько же в мире нуждалась и Испания, переживавшая экономический упадок: казна была совершенно пуста, еще король Филипп II был вынужден несколько раз объявлять банкротство государства. Бракосочетание двух августейших отпрысков одним махом решало бы проблемы сложнейших дипломатических переговоров, осужденных тянуться бесконечно из-за препятствий в виде религиозного фанатизма обеих сторон, английской подозрительности, мании величия, мелочного формализма и чрезмерной медлительности испанцев.

Маркиз Бекингем превратил путешествие в настоящий роман плаща и шпаги, помесь развлечения с маскарадом. Уже при отъезде принца и фаворита была разыграна небольшая комедия. При большом стечении придворных король объявил, что позволяет наследнику престола отлучиться на трое суток для совершения путешествия в обществе лорда-адмирала.

– Обязуйтесь возвратиться вечером в пятницу, – заявил Иаков, прощаясь с отъезжавшими.

– Надеюсь, что ваше величество не будет чрезмерно строг, если мы припозднимся на несколько дней, – со своей обаятельной улыбкой промолвил Бекингем.

– Хорошо, хорошо, – поспешил ответить монарх, пытаясь скрыть под исполненной отеческой любви улыбкой свое отчаяние при мысли об опасностях, подстерегавших двух самых дорогих ему людей в этом дальнем путешествии.

Вечер путешественники провели в особняке фаворита, где им пришлось в полной мере выслушать вздохи и причитания по уши влюбленной в мужа супруги Бекингема. Утром, изменив свою внешность с помощью накладных бород, они тронулись в путь под именем Тома и Джона Смита. Их сопровождал только конюший фаворита Ричард Грэхем.

Вы можете представить себе радость двух полных сил, отменного здоровья молодых людей, связанных близкими узами, сбросивших с себя все сковывавшие их условности общества: родственные связи, прямо скажем, иногда тяготившие их, мелочные требования придворного этикета, невозможность полностью отдаваться спонтанным желаниям? Они были свободны как ветер – и этим сказано все! Нестись на быстрых скакунах, вдыхать свежий воздух, пропитанный запахом трав, обретать в этой скачке волчий аппетит, удовлетворять его в придорожных гостиницах и тавернах, засыпать как убитые на набитых соломой тюфяках – вот это была настоящая жизнь!

Приключения не замедлили посыпаться на молодых путешественников с самого начала. При пересечении реки в Грейвзенде невзрачный с виду мистер Смит расплатился золотой монетой с лодочником, который порешил, что имеет дело либо с преступниками, либо дуэлянтами, скрывавшимися от преследования закона. Бдительный подданный короны известил полицию о подозрительных личностях, и правоохранительные силы бросились в погоню за предполагаемыми татями. Прекрасно экипированные всадники сумели ускользнуть от преследования, но натолкнулись на кортеж нового посла Нидерландов, который сопровождал эскорт из родовитых английских дворян. Путники спрятались за живой изгородью, но сопровождавший посла сэр Генри Мейнвеэринг счел за лучшее отрядить гонца к местным властям. Путешественников арестовали в Кентербери за ужином на местном постоялом дворе. Лорд-адмирал был вынужден отодрать фальшивую бороду и сообщить мэру города, что тайно направляется на инспекцию портов. Наконец, в Дувре они отплыли на арендованном Коттингтоном судне прямиком в объятия сильнейшего шторма. Письмо Бекингема королю уведомляло трясущегося от страха Иакова: «Первым почувствовал дурноту ваш сын, но дольше всего от нее страдал я сам».

Высадившись в Булони, они не стали медлить, вскочили на коней и, невзирая на гололед, добрались до Парижа за двое суток. Столица Франции в 1623 году все еще оставалась средневековым городом, с улицами, покрытыми липкой черной грязью, вонь от которой ветер разносил на несколько миль в округе. Однако в центре города все это затмевалось роскошью туалетов и экипажей, изяществом манер дворян, готовых в любую минуту по ничтожнейшему поводу, а иногда и без оного выхватить шпагу из ножен. Инкогнито обоих было очень быстро раскрыто, и французские власти установили наблюдение за ними, но сделали это весьма ненавязчиво.

Конечно же, оба отправились в королевский дворец Лувр, куда не был закрыт доступ любому прилично одетому человеку. Таким образом, благонамеренный подданный мог насладиться видом тех знаменитых праздников, когда королевская семья и первые лица государства танцевали в балетах, сочиненных лично Людовиком ХIII – молодой король брал уроки танцев вплоть до 22-летнего возраста. Скуповатый монарх, однако же, не жалел денег на эти представления, и 22 февраля 1623 года в большом зале на втором этаже не снявшие своих бород путешественники восторгались роскошью убранства и костюмов, переливавшихся блеском золота и драгоценных камней. Мифологические персонажи сражались с великанами, карликами, канатоходцами, сказочными зверями, странствующими рыцарями и колдуньями. Театральная машинерия, установленная выписанными из Италии искусниками, поистине творила чудеса. Король в маске старухи прилежно исполнял свои па среди прочих участников представления. Центральным персонажем праздника выглядела его мать Мария Медичи, дородная особа в глубоком трауре, мрачность которого несколько оживляли украшения из любимых ею крупных жемчугов.

В зале появилась супруга Людовика ХIII Анна Австрийская во главе свиты из своих придворных дам. Она была старшей сестрой инфанты Марии, отсюда неудивительно, что оба путешественника буквально пожирали глазами молодую королеву. Придворные льстецы возвели ее в ранг самой красивой женщины королевства. Конечно, ее внешность полностью соответствовала идеалу женской красоты того времени: блондинка с белоснежной кожей, хорошей фигурой, руками и ступнями ног невиданного изящества, кротким взглядом зеленых глаз с несколько раскосым разрезом. Ее лицо не портил даже длинноватый нос с несколько утолщенным кончиком, выдававший в ней потомка великого императора Карла V Габсбурга. С виду она ничем не выказывала переживаний от преследовавших ее несчастий: два выкидыша не позволили ей дать Франции столь радостно ожидаемого наследника и лишили привязанности супруга, Людовика ХIII. Когда королева произносила слова своей роли, звуки ее голоса, несколько огрубленные не изжитым до конца жестким испанским акцентом, прозвучали для Бекингема райской музыкой. Он был ослеплен этой женщиной.

Что же касается принца Карла, то это предварительное знакомство с образом его будущей невесты также произвело на него благоприятное впечатление. Вряд ли он обратил внимание на подростка, предложенную ему в суженые тринадцатилетнюю черноглазую девчушку, сестру короля Генриэтту-Марию. Узнав на следующий день, что балет инкогнито наблюдал принц Уэльский, она небрежно промолвила:

– Его высочеству не было необходимости ехать в Мадрид, чтобы найти себе жену.

В тот же день некий Эндрюс, тайный эмиссар короля Иакова, явился в посольство Англии в Париже и уведомил посла, лорда Херберта, о присутствии в столице двух высокопоставленных особ. Тот не мог поверить своим ушам и на другой день бросился к государственному секретарю по иностранным делам Франции г-ну де Пюизьё. Однако тот с учтивой улыбкой уведомил дипломата, что нежданные гости уже отбыли утром в направлении испанской границы.

Воздух свободы вновь опьянил двух молодых людей, ветер свистел в ушах, кони неслись к Пиренейским горам. Путь был неблизок и опасен даже с точки зрения непростых географических условий: в ту пору густые леса кишели волками и кабанами, болотистые низины испокон веков становились могилой для немалого числа незнакомых с местностью людей, разлившиеся по весне реки становились иной раз непреодолимым препятствием. Во избежание ненужных осложнений госсекретарь отправил вслед путешественникам тайный эскорт, ибо опасался не только вероломства болот и оголодавших хищных зверей, но также и возможного контакта путников с гугенотами.

Тем временем в Англии, прознавшей об отъезде принца, разразилась настоящая буря. Королю в открытую высказывали упреки и требовали предъявить обвинения маркизу Бекингему.

Молодые люди же испытывали истинное наслаждение от своего путешествия. Правда, им несколько портили настроение попытки владетельных вельмож устроить высокопоставленным гостям торжественный прием – весть об их прибытии намного опередила сиятельных путников. Однако они начисто отвергали все эти поползновения, хотя им сильно омрачал настроение пасхальный пост, лишивший их столь привычных в Англии мясных блюд. Около Байонны принц Уэльский не выдержал, купил козу и лично пристрелил ее из пистолета.

Молодым людям потребовалась дюжина дней, чтобы пересечь Францию и добраться до Мадрида. По меткому выражению историков, из шекспировской Англии они прибыли в страну Лопе де Вега. Контраст был разительным. Узкие улочки Мадрида с высоченными каменными оградами, за которыми прятались дома, дворцы и замки, своей массивностью и небольшими окнами напоминавшие помесь укрепленной крепости с тюрьмой, множество монастырей, служителей церкви и дуэний в черных одеждах. Неудивительно: из шести миллионов населения Испании миллион двести тысяч составляли священники, монахи и монашенки. Получившая большой авторитет во время отвоевания земель Испании у некогда захвативших их мавров, церковь осуществляла полную власть над душами и телами подданных. Как было принято говорить, инквизиция выступала «сторожевым псом европейского католицизма». Всячески поощряемые доносы поддерживали поистине нетлеющий огонь в кострах, на которых сжигали еретиков, и созерцание этого зрелища считалось неким нравоучительным развлечением. К оным же относились языческие корриды и серенады под окнами возлюбленных.

Вследствие глубокого экономического кризиса, охватившего королевство еще до разгрома англичанами Великой армады в 1588 году, местное дворянство быстро разорялось, кое-кому в наследство не оставалось ничего, кроме фамильного герба и чести. Щепетильность в вопросах чести среди испанских дворян принимала порой поистине извращенные формы: дрались на шпагах по всякому поводу и без оного. В театре, который в Испании стал чем-то вроде храма, поклонники Лопе де Вега готовы были смешать с грязью или лишить жизни любого соперника знаменитого драматурга. Взбешенному мужу ничего не стоило безнаказанно заколоть кинжалом жену, легкомысленно выставившую из-под необъятной длинной юбки миниатюрную ножку, обутую в изящную туфельку. Этот застывший удивительный мир до глубины души потряс молодых путешественников, свалившихся на голову сотрудников английского посольства буквально как снег на голову.

Что же касается его католического величества короля, тот был окружен непробиваемой стеной такого этикета, который под страхом смертной казни не допускал никаких отступлений. Известно, что отец инфанты Марии, король Филипп III, умер, поскольку ни один из окружавших его вельмож не имел права приглушить огонь в камине, подле которого сидел больной монарх. С 1623 года на троне королевства восседал Филипп IV (1605–1665). Ему в описываемое время исполнилось всего восемнадцать лет; в 1615 году отец женил 10-летнего подростка на 13-летней французской принцессе Елизавете, сестре короля Людовика ХIII. Естественно, брак этот до 1620 года существовал чисто номинально и был фактически осуществлен лишь с благословения короля Филиппа III. Насчет семейной жизни монарха особых данных не сохранилось, но, несмотря на десяток рожденных в браке детей, вряд ли он был счастливым, ибо количество побочных отпрысков, приписываемых любвеобильному Филиппу IV насчитывало тридцать человек. Хорошо образованному королю не было чуждо ничто земное: он обожал женщин, причем безо всякого различия их социального статуса, от аристократок до непотребных девок, от которых подцепил дурную хворь; охоту, живопись, музыку, театр с его красавицами-актрисами, корриды, а все государственные дела доверил первому министру, графу Оливаресу. Этот в высшей степени талантливый и умный человек счел всем делом своей жизни химерическую мечту подчинить себе весь белый свет, дабы обратить его в католическую религию. Оливарес, казалось, не видел отчаянного положения разоренной Испании, неуклонно терявшей остатки былой мощи.

Неожиданное прибытие в Мадрид наследника престола и фаворита короля переполошило английского посла лорда Бристля. У него в голове не укладывалось, что они совершили столь далекое путешествие исключительно для того, чтобы разыграть роль влюбленного рыцаря у ног неведомой красавицы. Он осторожно и с большой опаской поинтересовался, не собрался ли принц перейти в католичество, на что тот с большим возмущением ответил, что об этом не может быть и речи. Однако испанцы почему-то придерживались иного мнения. Именно поэтому они поначалу с восторгом приняли гостей: сначала его католическое величество Филипп IV тайно принял лорда-адмирала, затем сам посетил принца Карла в английском посольстве и поинтересовался, какие у него есть желания. Тот ответил, что есть одно, но чрезвычайно большое: увидеть свою возлюбленную, инфанту.

Принц плохо представлял себе те условия, в которых воспитывались испанские принцессы. Как правило, до замужества они не видели никаких посторонних мужчин, кроме членов своей семьи и духовных лиц. Отсюда никакое, даже официальное, свидание между молодыми людьми не представлялось возможным. Был устроен целый спектакль, который разворачивался на главной улице столицы Прадо при большом стечении охочего до зрелищ народа, сдерживаемого дюжими стражниками. По ней проследовал кортеж из двух десятков карет, в которых восседали гранды и послы. Далее следовала карета, в которой расположились король с супругой, инфант дон Карлос, кардинал-инфант дон Фернандо и инфанта Мария-Анна. Экипаж, в котором сидели принц, Бекингем и оба посла, ехал навстречу. Когда кареты поравнялись, король приказал донье Марии поднять мантилью. Карл успел заметить, как гордое миловидное лицо девушки заалело. Он счел это признаком зародившейся любви, но, не будучи знаком с особенностями воспитания принцесс-католичек, глубоко ошибся. Девица покраснела от негодования и стыда, ибо, будучи убежденной католичкой, заранее ненавидела этого еретика, который подвергал смертельной опасности ее душу. Марию вовсе не прельщала перспектива стать королевой Англии: она рассматривала себя в таком случае как жертву, принесенную на алтарь любви к отечеству.

Тем не менее визит принца Уэльского был с размахом отпразднован в Мадриде. С большой помпой Карл в роскошном одеянии совершил торжественный въезд в столицу бок о бок с королем, по случаю чего жители украсили дома вывешенными фламандскими гобеленами. Принцу Уэльскому поднесли богатые подарки: кубки и подносы из золота, украшенные драгоценными камнями, расшитые золотом халаты для спальни, перчатки из знаменитой толедской кожи, духи с восточными ароматами. В честь высоких гостей были помилованы двадцать заключенных, осужденных на смертную казнь, в течение восьми дней по вечерам устраивали фейерверки, а народ веселился под звуки гитар и веселые песенки. Мадрид не испытывал недостатка в местах, где можно было бы с приятностью для себя провести время: на 70 000 жителей в городе имелось одних таверн четыре сотни, не считая домов терпимости, игорных домов и всяческих притонов. Плодовитый[11]Лопе де Вега, который, по легенде, никогда не писал черновиков, а всегда творил сразу набело, сочинил подобающую случаю оду.

Однако церемонный прием во дворце сильно охладил восторги принца. Его стихотворное приветствие, в котором он изливал бурные чувства своего сердца, было встречено присутствующими гробовым молчанием, а инфанта произнесла слова, продиктованные ей Государственным советом таким ледяным голосом, что это было способно затушить любовный жар самого пылкого Ромео. Однако Бекингем, не желавший выпускать из рук инициативу, потребовал более определенного ответа. На сей раз ему без обиняков сообщили, что ничто не сдвинется с места, пока не будет получено разрешение папы римского, Григория ХV. Но папский нунций в Мадриде тут же нашел сотню отговорок, Рим был далек, а папская курия слишком хорошо известна неспешностью принятия решений. Без папского разрешения можно было бы обойтись лишь в том случае, если принц перейдет в католическую веру.

Такого афронта Бекингем не предвидел. Он выставил то возражение, что, побуждаемый единственно порывами любви, принц не рассчитал, что ему предстоит отказаться от англиканской веры. Граф Оливарес предложил оставить все на усмотрение папы. Бекингем понял, что эти непоколебимые люди никогда не отдадут инфанту в жены протестанту.

Испанский же двор отправил в Рим курьера, который вез с собой два письма. В одном король требовал немедленно дать разрешение на брак, а во втором, секретном, просил его святейшество Григория ХV не принимать слишком скоропалительного решения. Тем временем высоких гостей развлекали бесконечной чередой выездов на охоту, пиров и театральных представлений. Это совершенно не устраивало Бекингема, который планировал одним махом устранить все препоны на пути брака и, таким образом, заработать себе капитал крупного политического деятеля. Зная маниакальную страсть своего повелителя к животным, он отправил ему чистопородного скакуна невиданной красоты, несколько берберийских верблюдов и присовокупил длинное послание, в котором требовал прислать драгоценности:

«Ваш песик полагает, что у вас имеются драгоценности, недостойные вас и ваших чад, но весьма подходящие для особ, которым надлежит вручить подарки».

Фаворит пытался сыграть на тщеславии Иакова, ибо отлично знал, какую больную струнку престарелого короля следует задеть. Невзирая на тяжелое финансовое положение Испании, гранды еще были в состоянии пускать пыль в глаза. На их черных бархатных костюмах выгодно выделялись массивные золотые украшения с крупными камнями, вывезенными из Южной Америки, а платья женщин были поистине неподъемными от золотого шитья и тысяч жемчужин. Известно, что королев и принцесс в парадных одеяниях в то время либо водили под руки, либо носили, поскольку сами они были передвигаться не в состоянии. На груди королевы Елизаветы, сестры Людовика ХIII, красовалась знаменитое «Королевское украшение»: квадратный голубой бриллиант «Эстанк»[12] чистейшей воды, весом в 100 карат, в филигранной оправе, с которой свешивалась идеальной формы каплевидная жемчужина «Перегрина»[13], одна из самых крупных и совершенных в мире (134 жемчужных грана).

Гостям было далеко до хозяев, в особенности принцу Карлу, которому Бекингем был вынужден одалживать золотые цепи и украшение для шляпы. Фаворит потребовал от короля выслать сыну самое красивое украшение для шляпы, бриллиант «Португальское зеркало» уникальной огранки (26 карат), алмазные серьги для инфанты и несколько ниток самого крупного жемчуга, «в противном случае ваш песик потребует ошейник (игра слов: по-французски collier означает как ожерелье, так и ошейник)». Он также запросил драгоценности леди Бекингем, чтобы более изобретательно варьировать украшения своих костюмов. Надо сказать, что в то время не существовало особой разницы между ювелирными изделиями для женщин и мужчин, которые ровно так же носили серьги и ожерелья. Известно, что Карл I не вынимал из уха огромную каплевидную жемчужину, таинственным образом пропавшую после его казни. Что же касается украшения для шляпы, у Иакова I их было два, вошедших в историю: известное под названием «Три брата» (в центре крупный квадратный бриллиант, зажатый между тремя прямоугольными рубинами и тремя крупными жемчужинами, четвертая закреплена подвижно, как подвеска), второе же было создано в честь воссоединения Шотландии и Англии при восшествии Иакова на трон. Это было ювелирное творение из квадратного рубина, двух квадратных бриллиантов, одного ромбовидного (так называемый «Большой Гарри» из наследства Марии Стюарт), грушевидного «Санси» (55 карат), двух крупных жемчужин и множества мелких бриллиантов.

Иаков, остро воспринимавший упреки своего фаворита, не замедлил откликнуться на его запросы. Сохранился перечень присланных им драгоценностей: «старинный лотарингский крест, две пары удлиненных бриллиантов в форме якоря, длинная нить жемчуга, каркан[14], тринадцать крупных рубинов, тринадцать ниток жемчуга, завязанных в виде бантов, три алмазных подвески, одна для лба и две для серег» (также предназначенных для подарка инфанте). «Зеркалу Португалии», бесцветному бриллианту прямоугольной формы, предстояло украсить собой шляпу фаворита. Король, для которого на первом плане стояла задача ублажить Бекингема, написал ему: «Если Бэби Карл сможет обойтись без двух бриллиантов в форме якоря и подвески, они будут достойны лорда-адмирала».

Таким образом, в Мадрид были отосланы драгоценности на баснословную сумму шестьсот тысяч фунтов стерлингов. Маркиза Бекингем, которая ни в чем не могла отказать любимому мужу, хотела присовокупить все содержимое своего ларца, но король, считая удовлетворение потребностей фаворита делом своей чести, запретил ей идти на такие крайние жертвы.

Целью Бекингема было ослепить испанский двор, чрезмерная учтивость которого лишь прикрывала возведенную в крайнюю степень спесь. Испанцев же, помешанных на этикете, потрясало крайне свободное поведение маркиза, который обращался с принцем Уэльским как с младшим братом, садился, вставал, снимал шляпу или покрывал ею свою голову, когда ему вздумается, выражался по принципу «что на уме, то и на языке», ни с того ни с сего разражался оглушительным смехом (испанским грандам казалось, что фаворит смеется над ними). Такая привычная манера поведения Бекингема, не знавшего никаких ограничений при дворе Иакова Стюарта, лишь навредила ему на церемонном Иберийском полуострове.

Набожные испанцы всеми силами старались вывести души сих заблудших овечек на путь истинной веры. При посещении ими монастыря Св. Иеронима кармелит Франческо употребил все свое красноречие на длиннющую проповедь, которая не произвела совершенно никакого впечатления на англичан. Тогда испанцы привлекли ученых теологов, и они, под предводительством мудрейшего Антонио де Сотомайора, обратились к гостям с речами, прославлявшими католическую веру.

Все их труды пошли прахом. Карл, достойный сын своего отца, достаточно поднаторел в изощренных словопрениях, дабы разбить доводы Сотомайора, толковавшего церковные тексты в качестве обоснования утверждения, что папа римский является наместником Христа (как известно, главой англиканской церкви является король). Бекингем, плохо переносивший подобные мероприятия, вскочил, швырнул свою шляпу на пол и принялся неистово топтать ее ногами. Ученые мужи были окончательно скандализованы подобным поведением и с достоинством удалились.

Надежды испанцев на то, что папа римский затянет с выдачей разрешения, не оправдались: Григория ХV, похоже, не покидала надежда обратить Англию в истинную веру без развязывания войн, от которых и так сотрясалась вся Европа. Карл сперва решил, что одержал победу, но ознакомление с условиями, сопровождавшими это разрешение, оказало на него воздействие ушата холодной воды, вылитой на его юную бесшабашную голову. Родившиеся от брака дети должны стать католиками, их воспитатели и наставники также быть католиками, инфанте предоставлено право привезти с собой столько католических священников и прислуги, сколько ее душеньке угодно, и гарантирована свобода исповедания католической веры. Наконец, все законы, преследующие католиков в Англии, должны быть признаны утратившими силу. Это означало возбудить ненависть народа как Англии, так и Шотландии против правящей династии, что повлекло бы за собой самые тяжкие последствия.

Перечень условий вывел из себя Бекингема, и, если поначалу он вложил всю свою душу в претворение в жизнь этого невозможного брака, теперь с таким же пылом принялся за его разрушение. Фаворит понял, какую ошибку совершил, и больше всего боялся стать посмешищем в глазах английской знати.

Первым делом он бросился к Оливаресу, но, совершенно не обладая дипломатической выдержкой, чуть было не довел дело до дуэли. Далее Бекингем призвал на помощь все свое обаяние и убил три часа на то, чтобы переманить на свою сторону папского нунция Массими, но и здесь его ожидал полнейший провал.

Тем временем принц Карл шаг за шагом сдавал свои позиции, так что испанцы были близки к тому, чтобы праздновать победу. Дабы закрепить ее, Оливарес заявил, что инфанта не покинет Испанию, прежде чем не будут отменены антикатолические законы, восстановлена свобода католического вероисповедания и гарантирована тройственной клятвой короля, принца Уэльского и Государственного совета. В ответ на вспышку гнева Бекингема граф Оливарес спокойно промолвил:

– Вы лучше бы не ввязывались в это дело, а доверили его лорду Бристлю.

В этот момент из Англии прибыла грамота, посредством которой король желал вознаградить своего любимца за тяжкие труды в ходе этого визита. Джорджу Вильерсу были пожалованы титулы графа Ковентри и герцога Бекингема. Было ли ведомо Джорджу Вильерсу, что сей герцогский титул имел весьма зловещую репутацию? Впервые он был пожалован в 1444 году 6-му эрлу Стаффорду по имени Хамфри, могущественному стороннику дома Ланкастеров в войне Алой и Белой роз. Сэру Хамфри не пришлось особенно долго наслаждаться своим возвышением, ибо в 1460 году он пал в битве при Нортхэмптоне. Титул перешел к его внуку Генри, который поддержал претензии Ричарда III на королевский трон, но потом по какой-то причине поднял восстание против этого злодея и узурпатора власти, за каковое дерзкое деяние лишился и титула, и головы. Насколько значимым было это событие для истории Англии, говорит тот факт, что великий Шекспир счел нужным ввести эту особу в свою одноименную трагедию. Судьбе было угодно, чтобы Джордж Вильерс посетил ее представление буквально накануне своей гибели. Король Генрих VII в 1485 году восстановил сына мятежного лорда, Эдварда, в правах на герцогский титул, но тот принялся интриговать против всесильного первого министра, кардинала Томаса Вулси и был казнен в 1521 году по обвинению в государственной измене. Таким образом, титул остался выморочным, но, по каким-то своим соображениям, король Иаков выбрал для возведения в герцогское достоинство именно дорогого Стини. Подобная милость для худородного дворянина, которым и являлся Джордж, представляла предел несбыточных мечтаний. Вряд ли он усмотрел в пожаловании титула, за которым в прошлом числились такие незадачливые носители, какое-то нехорошее предзнаменование.

Иаков I тем временем готовился к свадьбе: Сент-Джеймсский дворец великолепно украсили, небольшая флотилия под командованием лорда Ратленда была готова доставить принца и принцессу Уэльских в Англию. Поэтому донесение от Коттингтона, полученное 14 июня, прозвучало для него ударом грома. Король долго проливал слезы, опасаясь, что его дорогие дети будут удерживаться в заложниках в Мадриде, пока парламент не проголосует за свободу католического вероисповедания. Он жаждал как можно скорее обнять их, о чем и написал им в своем послании, уверяя их, что «вы будете приняты здесь столь же сердечно, как если бы выполнили все задачи, которые стояли перед вами при отъезде».

Но еще раньше незадачливого жениха со сватом в Лондон прибыл новый посол Испании маркиз Инохоза, который привез с собой кучу сплетен о неподобающем поведении герцога Бекингема, выставлявших его неисправимым буяном, который в угоду своим капризам разрушил союз двух молодых людей. Как это обычно бывает, подобные истории обрастали самыми невероятными подробностями. Например, вполне серьезные историки утверждали, что он решил отомстить графу Оливаресу, соблазнив его жену. Лорд Кларендон первый отметил, что жена Оливареса была так стара и безобразна, что «не могла ни возбудить его аппетит, ни удовлетворить его мщение». Похоже, она проявляла к Бекингему нечто вроде материнской заботы и даже пыталась помирить его со своим мужем.

В Мадриде царила невыносимая жара, но принц Карл, со свойственным ему упрямством (которое и стало впоследствии одной из причин его гибели) не хотел покидать испанскую столицу с пустыми руками. Переговоры затягивались, и тогда Бекингему пришла в голову очередная блестящая идея одним прыжком перемахнуть через все препоны. Он подбил Карла упасть к ногам прекрасной принцессы и убедить ее в своей неукротимой любви, тогда уж точно все хитрости испанцев пойдут насмарку. Инфанта имела обыкновение по утрам дышать свежим воздухом в саду. Карл тайно направился туда, перебрался с помощью Бекингема через стену и упал к ногам девушки. Та не оценила романтического порыва принца, этого нечестивого еретика, и убежала, испуская отчаянные крики о помощи. Карл пытался преследовать ее, но путь ему преградил наставник инфанты. Принц понял, что попал в смехотворное положение, и ретировался.

В конце августа прибыло письмо от обеспокоенного короля, которое гласило: «Положение дел обязывает меня заявить вам, что вы должны предпочесть сыновнее послушание любви девицы». Тем временем до Бекингема дошли заявления испанцев, что они скорее бросят инфанту в колодец, нежели отдадут ее в лапы еретика. Затем обстоятельства сложились таким образом, что отъезд стал неизбежен. Один из дворян принца Генри Вошингтон заболел и на смертном одре призвал к себе иезуита. Его взбешенные друзья загородили священнику путь, а один из них даже ударил его в лицо. Скандал наделал много шуму, и Филипп IV призвал Карла отправить на родину всех протестантов из своей свиты. Это дало повод Бекингему для яростных пререканий с графом Оливаресом. Тот, выйдя из себя, показал ему письмо Филиппа IV. В нем король сообщал своему министру, что перед смертью его отец изложил свою волю никогда не отдавать инфанту Марию-Анну в жены принцу Уэльскому.

Положение несколько смягчилось, когда переговоры дошли до казуса с княжеством Пфальцским. Прижатый к стене граф Оливарес признался, что его католическое величество не собирается оказывать воздействие на императора Священной Римской империи по этому вопросу[15]. Принц Карл очень любил свою сестру и поклялся вернуть ей ее владения, поэтому признание графа вывело его из себя. Он пригрозил, что без решения этой проблемы не может быть и речи ни о браке, ни о союзе между государствами.

В этот самый подходящий момент на горизонте показались паруса английской флотилии. Министры Филиппа IV перепугались, ибо плачевное состояние финансов Испании не позволяло им роскошь ведения войны на море. Принц Карл также убоялся риска быть задержанным в качестве заложника. Этот обоюдный страх смягчил непримиримость обеих сторон. Свой вклад внесла внезапная смерть 8 июля 1623 года, после двух лет совершенно бесцветного правления, папы Григория ХV, ибо теперь потребовалось разрешение на брак от нового главы католической церкви.

Был подписан брачный контракт, в ожидании разрешения папы Карл отплыл в Лондон для подготовки прохождения в парламенте законов об облегчении положения католиков. Принц оставил доверенность лорду Бристлю на заключение брака с инфантой, как только папская курия выдаст разрешение. Инфанта Мария получила титул принцессы Английской и засела за изучение английского языка.

2 сентября, после многочисленных прощальных празднеств, состоялся последний прием в королевском дворце, на котором присутствующие убедились, что король Англии передал свою власть в руки юнцу, которым управляют подростковые эмоции. Выразив свою благодарность и признательность королю, королеве и инфанте, Бекингем повернулся к графу Оливаресу и без обиняков заявил:

– Я буду изо всех сил трудиться на благо дружбы между Англией и Испанией, но что касается лично вас, сударь, в отношении вас я не буду выказывать ни малейшего проявления дружбы. Будьте уверены, я всегда буду настроен против вас.

Оливарес на это ответил, что дружба герцога не имеет для него ни малейшего значения. Слова первого министра взбесили Бекингема, и словесная перепалка могла бы зайти далеко, если бы король не пресек ее в зародыше. Негодующий фаворит покинул дворец, отказался сесть в карету и в гордом одиночестве ехал верхом, невзирая на непереносимую жару, перед каретой короля и принца Уэльского. Король оказал Карлу высокую честь, проводив его до Эскуриала.

Перед самым отплытием из Испании Карл получил письмо от короля Филиппа IV и ответил на него следующим образом: «Я имею твердое и неуклонное намерение выполнить все то, о чем мой отец и я договорились и решили с вашим величеством». Но взойдя на адмиральский корабль, он с горечью окинул взглядом роскошную каюту, подготовленную для инфанты, и почувствовал сильнейшее желание как можно быстрее покончить с этой неудачной затеей.

Триумфальное возвращение на родину

Вступив на родной берег, Карл довольно долго переживал крушение своих грез, основанных на его вере в силу всепобеждающей любви. Но ему даже не приходило в голову связывать эти неудачи с легкомысленным поведением друга.

Неудачный исход испанской авантюры сильно повлиял на обоих ее героев. Они уже не были беззаботными искателями приключений. Испытанные ими унижение и гнев оставили глубокий след в их душах. Особенно жаждал отмщения Бекингем, ранее не встречавший никаких препятствий на своем пути. Состоя с ранних лет фаворитом при монаршей особе, он постепенно перестал проводить границу между интересами государства и своими собственными. Герцог злился на лорда Бристля, который не преминул дать ему почувствовать свое превосходство, на Оливареса, который провел его как ребенка, и всех испанцев вообще, превративших его затею в посмешище. Ему же совершенно не хотелось выглядеть предметом осмеяния в глазах Иакова I. Провал испанского сватовства превратил обаятельного веселого красавца в грозного воителя, намеренного сокрушить своих врагов и преподнести им достойный урок. Принц полностью разделял чувства своего друга. Именно после путешествия в Мадрид Стини обрел то превосходство над Карлом, которое было внезапно сокрушено лишь со смертью герцога.

В Дувре молодых людей встретили как героев, народ исходил в любви к принцу, который избавил их от воцарения принцессы-католички, новой Марии Тюдор Кровавой, и герою Бекингему, спасшему его, – именно такие образы-личины народная любовь приписала молодым людям. Проповедники вещали с кафедр англиканских церквей:

– Мрачная пучина Антихриста не увлекла с собой нашего принца в свои бездны… Благодарение Господу, что мы не заполучили толстогубую[16] принцессу, дочь дьявола!

Народное ликование сопровождало их на всем пути до Лондона. В столице торжества превзошли самые смелые ожидания путешественников: звонили колокола всех церквей, собор Св. Павла украшали 23 факела (принцу исполнилось 23 года). Прозвучал благодарственный псалм: «Народ Израиля вышел из Египта, и племя Иакова отдалилось от варваров». Снаружи приветственные крики перемежались с возгласами:

– Конец папизму!

После трогательной встречи с королем, совершенно разбитым подагрой, все трое уединились на несколько часов. Когда после этого Иаков вновь появился на людях, те из придворных, кто рассчитывал вырвать его из-под влияния фаворита, поняли, что потерпели поражение. Ничто не могло вытравить из сердца монарха неистребимую любовь к его Стини. К тому же ее подкрепила высокая волна популярности фаворита, спасителя принца, у народа. Это неожиданное восхваление сначала удивило Бекингема, затем он счел его само собой разумеющимся явлением и решил ковать железо, пока оно горячо. Начинавший впадать в слабоумие хворый Иаков без малейшего сопротивления поддавался фавориту, некогда бывшему для него источником всех радостей, но теперь становившегося самым настоящим деспотом.

Тут следует уточнить, что со времен казни в 1572 году четвертого герцога Норфолкского герцоги, как таковые, в Англии полностью перевелись. Единственный представитель этой разновидности титулованной знати на Британских островах, родственник и первый фаворит короля, герцог Леннокс, обретался в Шотландии. Первый носитель сего титула ушел в мир иной относительно молодым человеком, потомок же его был настолько бесцветен, что на него никто не обращал внимания и роду его сулило угасание в полной безвестности. Когда Иакову I выпала честь объединить короны Англии и Шотландии, он был вынужден пожаловать этой невзрачной личности титул английского герцога Ричмондского, дабы особу из рода Стюартов не оттеснил на задний план целый легион английских вельмож. После того, как герцогский титул был дарован Джорджу Вильерсу, персона фаворита стала его настолько ярким олицетворением, что когда произносили слово «герцог», само собой подразумевалось: речь идет именно о Бекингеме и ни о ком другом. Он сосредоточил в своих руках огромную власть: командующий флотом, распорядитель королевских ресурсов, наставник наследника короны, идол беснующихся народных масс – чего еще не хватало ему для проведения в жизнь самых грандиозных замыслов? Он последовал примеру Ришелье, который планировал создать широкий союз между Англией, Францией и протестантскими государствами, чтобы пойти войной на австрийский императорский дом и изменить расстановку сил в Европе. В принципе, воплощение в жизнь этой задачи требовало целенаправленных, терпеливых и длительных трудов. Но на таковые был совершенно неспособен действовавший исключительно по вдохновению Стини.

Судьба, казалось, благоволила ему и послала событие, которое народ счел знамением Божьим, подтверждавшим справедливость его гнева, направленного против папистов. Сто пятьдесят католиков собрались в храме возле французского посольства в городском околотке Блэкфрай-ерс на проповедь иезуита отца Дрюри. То ли по ветхости, то ли от чрезмерного скопления народа, но строение рухнуло, погребя под собой девяносто пять человек вместе с иезуитом-златоустом. Сбежавшиеся зеваки вместо того, чтобы прийти на помощь несчастным, изощрялись в отвратительных насмешках и проклятиях. Епископ Лондонский отказал погибшим в погребении по христианскому обряду, тела бросили в рвы на территории посольства, а городской совет тут же приказал снести установленные там кресты. Бекингем счел, что приспела пора действовать. Для военных действий требовались деньги, получение оных зависело от благоприятного голосования в парламенте, парламент же стремился всякий раз самым злокозненным образом ущемить права помазанника Божия. Стало быть, надлежало прищемить хвост самому парламенту.

1 ноября 1623 года было созвано собрание двенадцати членов Государственного совета, которое историки позднее признали прародителем Совета министров, в котором Бекингем исполнял роль премьер-министра. Он без малейшего труда добился направления лорду Бристлю послания с приказанием отсрочить заключение брака и направить королю Испании настоящий ультиматум.

Тем временем Испания, которая с таким высокомерием и уклончивостью воспринимала поползновения англичан заключить союз, теперь, со свойственным южанам непостоянством, решила крепко держаться за него. Наконец из Рима прибыло разрешение папы Урбана VIII, и венчание по доверенности было назначено на 29 ноября. На домах уже начали вывешивать фламандские гобелены, а церкви – подобающим образом украшать. Однако 26 ноября испанцы были поражены, как громом, прозвучавшим посреди ясного неба. Послание короля Иакова I требовало от короля Филиппа IV приложить все усилия к возвращению княжества Пфальцского, даже если для этого потребуется военное вмешательство, в противном случае бракосочетание не представляется возможным.

Конечно, англичане повели себя крайне непорядочным образом. Когда принц Карл давал обязательство вступить в брак, он не оспорил ни одно из условий, выставленных Оливаресом. Давая лорду Бристлю доверенность на венчание, он прекрасно осознавал, что Габсбурги не воюют друг с другом. Однако испанцы не стали изобличать нечистоплотность англичан, а с достоинством возвратили полученные от них дары, тогда как принц Карл раздал сделанные ему в Мадриде подарки своим лакеям.

Семейные дела короля Филиппа IV

Испанцы спешно свернули приготовления к свадьбе, инфанта Мария-Анна (1606–1646) отказалась от титула принцессы Английской и прекратила изучение ненавистного ей языка еретиков. Как сложилась дальнейшая судьба несостоявшейся принцессы Уэльской? Она, прямо скажем, засиделась в девицах, но не постриглась в монахини, как того опасался принц Карл: принцессы были слишком дорогим товаром на политическом рынке, чтобы дозволять им выбирать участь невест Христа. В 1631 году в возрасте 25 лет – явного перестарка по стандартам того времени – инфанту выдали замуж за ее двоюродного брата, эрцгерцога Фердинанда Габсбурга, ставшего императором Австрии и Священной Римской империи Фердинандом III. В то время в Европе бушевала Тридцатилетняя война, и обвенчанная в Мадриде с будущим супругом по доверенности новобрачная добиралась до Вены 14 (!) месяцев кружным путем через Апеннинский полуостров. Брак оказался удачным, супруги жили в полном согласии, Мария-Анна стала поддержкой и доброй советчицей для своего супруга, даже исполняла обязанности регента на время его отлучек. В браке родилось пятеро детей, в частности, будущий австрийский император Леопольд I. В 1646 году, в ходе все той же войны, когда супруги были вынуждены спасаться бегством в Линц, у императрицы серьезно осложнилась ее шестая беременность, и она скончалась.

Ее брат, король Филипп IV, продолжал царствовать в свое удовольствие, не обращая внимания на закат могущества Испании, покровительствуя искусствам и предаваясь любовным похождениям. Как уже было сказано выше, ему приписывали более трех десятков внебрачных детей, из которых он признал и любил только сына Хуана-Хосе. Историки полагают, что матерью ребенка была знаменитая испанская актриса, красавица Мария Кальдерон (1605–1678), по прозванию «Кальдерона». Женщиной она была более чем любвеобильной, во всяком случае предшественником короля был герцог Медина де лас Торрес, относительно прочих красноречиво свидетельствует едкая эпиграмма маркиза де Мондехар:

Падре, кучер и корона,

Герцог, граф и подметала —

Всех в объятья залучала

Без разбора Кальдерона.

Хуан-Хосе появился на свет в 1629 году, был почти тотчас же отобран у матери, которую заключили в монастырь, и отдан на воспитание иезуиту и монаху-доминиканцу. Он получил хорошее образование, но проявил себя во всех отношениях личностью довольно поверхностной. В возрасте 13 лет король признал его своим сыном с именем Хуан-Хосе Австрийский и титулованием «ваша светлость», но не легитимизировал. По требованию Филиппа IV, королева должна была называть его «сын мой», а наследный принц Балтазар – «брат и друг мой». Его светлость проживала в загородной королевской резиденции Сарсуэла со своим штатом прислуги; отец сделал его магистром ордена Святого Хуана, а позднее предложил митру епископа Толедского и должность великого инквизитора. Однако сынок заявил, что его прельщает только мирская жизнь, тем более что гороскоп сулит ему в будущем корону. Стало быть, ему более пристало заняться либо военным делом, либо политикой.

Но пророчество звезд не преминула подпортить судьба-злодейка: умерла королева, затем, незадолго до свадьбы со своей двоюродной сестрой, т. е. племянницей Филиппа IV, австрийской эрцгерцогиней Марией-Анной, скончался наследник престола Балтазар. Овдовевший король, недолго думая, женился на невесте покойного сына, ей было пятнадцать лет, ему – 44 года. Этот в высшей степени кровосмесительный брак мог породить только нездоровое и умственно отсталое потомство.

Король тем временем поручал Хуану-Хосе решать важные военные задачи в Неаполе, Барселоне и Фландрии, для верности давая ему в помощники зарекомендовавших себя военачальников. Достигнув на поле брани некоторых успехов, побочный сын потребовал у отца возвысить его до ранга инфанта испанского. Против этого выступили как совет министров, так и молодая королева. Тогда Хуан-Хосе запросил у короля разрешения жениться на своей сводной сестре, дочери Филиппа IV и Марии-Анны, инфанте Маргерите (та самая белокурая куколка с картины Веласкеса «Менины»). Это настолько вывело из себя короля, что он приказал сыну удалиться в его замок Консуэгра и больше не пожелал лицезреть его, даже находясь на смертном одре (однако же не забыл весьма благожелательно упомянуть в завещании). Королева же Мария-Анна в 1661 году родила слабоумного мальчика, ставшего впоследствии королем Карлом II. При таком хилом монархе популярность Хуана-Хосе Австрийского в народе сильно возросла, ибо, как известно, подданные всегда надеются, что свежий ветер перемен принесет с собой нечто хорошее. Корона вновь замаячила перед глазами побочного сына, но приступ острого аппендицита положил конец его надеждам. Как признанного отпрыска монарха его похоронили в королевской усыпальнице Эскуриал, правда, несколько в сторонке. Карл же, несмотря на две женитьбы, так и не смог зачать наследника. С его смертью эта ветвь династии Габсбургов пресеклась, и на троне Испании после длительной, широкомасштабной и кровопролитной войны утвердилась династия Бурбонов.

Смена курса

Тем временем герцог Бекингем развил бурную деятельность по подготовке к войне. Начали приводить в боевое состояние флот, но даже малосведущему в ратных делах фавориту было понятно, что английская армия не в состоянии противостоять полчищам австрийского императора. Оказалось, что не стоит возлагать особые надежды ни на Голландию, ни на немецких князей-протестантов, ни на скандинавов в лице Дании и Швеции. Оставалась одна Франция.

Казалось, крах замысла с католическим браком принца Уэльского должен был бы раз и навсегда отбить у англичан желание к подобным проектам. Ничуть не бывало! На свет Божий было извлечено несколько запылившееся в дипломатическом архиве и некогда напрочь отвергнутое предложение герцога де Люиня о бракосочетании принца Карла с принцессой Генриэттой-Марией, сестрой Людовика ХIII. Как это ни покажется странным, сей замысел сильно тешил умы приверженцев католической церкви во Франции. Они считали, что будущая королева Франции станет миссионером католической веры в Англии, ей необходимо всего-навсего привезти с собой достаточное число священников и основать свою часовню, чтобы вернуть англичан в лоно римской церкви. Этого брака всей душой желала королева-мать Мария Медичи. Мания величия этой женщины не знала границ: ей мало было положения матери короля Франции, королевы Испании, теперь она жаждала посадить свою дочь и на трон Англии. Иаков I, невзирая на свое страстное стремление сохранить мир после неудачи с испанской женитьбой сына, осознавал необходимость создания союза с Францией против Испании, их общего врага. Он также помышлял использовать влияние Франции на некоторых князей Священной Римской империи для возвращения княжества Пфальцского своему зятю.

Уже в феврале 1624 года английские дипломаты лорд Кенсингтон, граф Холленд и граф Карлайл (упоминавшийся выше Джеймс Хэй, один из первых фаворитов короля Иакова) начали переговоры, которые оказались весьма нелегкими, но искусные маневры кардинала Ришелье заставили их принять все условия французов. Правда, на требование смягчить законы по свободе католического вероисповедания в Англии англичане ответили неясными словесными обещаниями, которым, как говорится, была грош цена в базарный день, но королева получала право воспитывать рожденных в браке детей, иметь при себе епископа-духовника, 28 священников и сотню человек французской прислуги. В ноябре 1624 года был подписан брачный контракт, согласно которому принцесса Генриэтта-Мария получала приданое в размере восьмисот тысяч экю и отказывалась от права на трон Франции. Однако же папа Урбан VIII упорствовал с выдачей своего разрешения. По его мнению, слепая приверженность англичан к ереси делала контракт недействительным и превращала его в источник неисчислимых бед.

Еще в начале 1624 года король приказал своему послу лорду Бристлю покинуть Мадрид и предоставить монарху оправдания по своему поведению. Посол двенадцать лет убил на создание англо-испанского альянса, который стал делом его жизни, и, естественно, расценил отзыв как величайшую несправедливость. Филипп IV и Оливарес, убежденные, что на родине лорда не ожидает ничего хорошего, предложили ему титул герцога, если тот пожелает остаться в Испании. Бристль отказался как от титула, так и от подарка в десять тысяч крон, который, невзирая на печальное состояние казны, ему хотела сделать Испания. При этом Оливарес намекнул, что факт преподнесения подарка останется в глубокой тайне, на что отставной посол чопорно ответил, что сам бы первым известил своего монарха об этом. Посол перед отъездом написал письмо Бекингему, в котором в довольно возвышенном стиле предлагал ему забыть все трения и недопонимания, ибо «текущее положение дел королевства требует общих усилий всех его слуг и единения всех его министров». Однако это ничуть не тронуло адресата, твердо вознамерившегося обессмертить свое имя в истории королевства. Он выставил лорда козлом отпущения, полностью взвалив на него вину за провал женитьбы принца. Закусив удила фаворит мчался к своей цели – начать войну с Испанией. Он потребовал у короля созвать парламент – четвертый за время царствования Иакова I, – естественно, его просьба была удовлетворена.

Особенности парламентских выборов в Альбионе

Выборы парламента проходили в накаленной атмосфере воинственных настроений, достигших своего пика, и оголтелого антикатолицизма. Надо сказать, что никто не смог изобразить это всегда существенное и бурное событие в жизни английского общества лучше саркастической кисти и гравировальной иглы выдающегося художника Уильяма Хогарта (1697–1764). Хотя серия картин и гравюр, посвященная выборам в парламент, создавалась им чуть ли не веком позже описываемых событий, особых изменений не произошло, несмотря на случившиеся тем временем революцию, изгнание Стюартов и их реставрацию на троне, «Славную революцию», появление закона о проведении выборов каждые три года и воцарении в королевстве Ганноверской династии. Точно так же кипела нещадная битва за голоса, причем в ход шли любые средства, естественно, наиболее низкопробные и зачастую просто-напросто гнусные. Если в многочисленных городках еще существовали разнообразные правила, подлежавшие соблюдению для получения права голоса, то в графствах таким правом обладали все владельцы полной земельной собственности, приносившей чистый годовой доход (т. е. за вычетом всех налогов и сборов) в размере 40 шиллингов. Из-за сильной инфляции право голоса обретали все больше и больше мужчин среднего достатка. По разным подсчетам историков, перед гражданской войной правом голоса обладали от 27 до 40 % взрослых мужчин. Вот за их-то голоса и шла самая отчаянная борьба.

Разумеется, рекой лились горячительные напитки, иногда к ним особо щедрый кандидат присовокуплял и закуску. Как высказался один шляпных дел мастер, «на каждых выборах я неделю хожу пьяным и не буду голосовать за человека, который не напоит меня». Важную роль играла доставка к местам проведения голосования, ибо дороги в те времена в Англии пребывали в, мягко говоря, неважном состоянии. Некоторые избиратели безропотно поддерживали кандидатов, выставленных местным сквайром или богачом. Землевладельцы грозили фермерам лишением права аренды, мэры городков – потерей домов, лицензий и даже гражданства. Так что в период выборов вся Британия натуральным образом кипела, и пена на этом вареве плавала самая грязная, которую только можно было себе представить.

Но все эти недобросовестные уловки относились к области низменной материи, а устремления герцога Бекингема воспаряли в самые высокие сферы. 14 января он созвал Государственный совет, на котором выставил свое предложение: считать поводом для объявления войны отказ испанцев содействовать в возврате княжества Пфальцского зятю короля и немедленно начать боевые действия. Принц Уэльский пламенно поддержал фаворита, но министры, понимая губительные последствия таких действий и неизменность настроя своего короля-миротворца, проявили чрезвычайную осторожность.

Один из них осмелился спросить принца, ставил ли он условием заключения испанского брака возвращение княжества своего зятя. Принц вначале пролепетал нечто невразумительное, но быстро взял себя в руки и заявил, что речь идет о такой дипломатической переписке, секрет которой король отказывается раскрывать, а он сам более и слышать не желает об инфанте. Тут весьма не к месту высказался Лайонел Крэнфилд, эрл Миддлсекс[17], лорд-казначей, который весьма успешно навел порядок в истощенных финансах королевства. По его мнению, наследнику трона надлежало подчинить свои вкусы всеобщему благу и чести королевства. Карл вышел из себя и резко осадил слишком ретивого радетеля интересов государства:

– Занимайтесь, пожалуйста, своими товарами, ибо вам не пристало быть судьей в вопросах чести!

Вопрос был поставлен на голосование, «за» высказались только Бекингем, Конуэй и граф Карлайл. Прочие воздержались до получения дополнительных сведений.

Взбешенный герцог продолжал давить на короля, ему вторил принц Карл. На открытии парламентской сессии король промямлил нечто о своем вечном желании сохранить мир и просил присутствующих быть снисходительными к нему. Бразды правления выпали у него из рук и их подхватил герцог Бекингем.

Облаченный в роскошные одежды фаворит, олицетворявший своей единственной персоной короля, принца и государство, вместе взятых, произнес впечатляющую речь, образец красноречия и лукавства, на всеобщем собрании членов обеих палат в королевском дворце. В этой гневной филиппике он обличил непорядочность испанцев, в первую очередь графа Оливареса, а все английские ошибки свалил на лорда Бристля. Себя же он выставил спасителем принца от роковой западни, ибо испанцы намеревались бросить Карла «в темный колодец папизма», совершенно не помышляя ни освободить княжество Пфальцское, ни заключить брак. Доказательством тому послужило письмо Филиппа IV, показанное Оливаресом Бекингему. В завершение он вопросил, обратившись к собравшимся, должен ли его величество оставаться связанным по рукам и ногам своими договорами с Испанией или опираться на собственные силы и подняться, в конце концов, на ноги?

Нетрудно догадаться, каков был исход этого расчетливого маневра – герцог стал идолом англичан, спасителем отечества.

Полномочный посол Испании дон Карлос Колома и чрезвычайный посол Инохоза внесли свой вклад в раздувание популярности Бекингема весьма странным образом, потребовав у короля Иакова казнить герцога. Именно такая участь ожидала бы в Испании любого, кто осмелился оскорбить монарха подобным образом, как это сделал герцог.

27 февраля на заседании парламента его членов призвали совместно вынести решение по речи фаворита и жалобе испанских послов. Присутствующие одобрили речь и отказали в удовлетворении жалобы. Сэр Эдвард Коук, один из столпов парламента, провозгласил:

– Никогда ни один человек не имел больших заслуг перед королем и своей страной!

Но также никогда худородный дворянин, даже ставший фаворитом короля, не возносился так высоко, подчинив себе не только монарха, но и народ Англии, Шотландии и Ирландии.

Однако же, деньги на военные действия выделял парламент, а народ в палате общин собрался прижимистый. Во-первых, было выделено всего триста тысяч фунтов при условии, что будут расторгнуты договоры с Испанией и учреждена комиссия, которая будет следить за тем, чтобы оные средства тратились исключительно на военные нужды.

Иаков никак не мог решиться сделать последний шаг по расторжению договоров с испанцами. Это в очередной раз взбесило фаворита, который не стал миндальничать со стариком и написал ему:

«Ежели вы продолжите лавировать между Испанией и вашими подданными, чтобы получить личную выгоду от обеих сторон, будьте уверены, что вы не получите ее ни от одной, ни от других».

Договоры были расторгнуты 23 марта, причем чернь зашвыряла посольство Испании камнями. Когда 29 марта из Мадрида прибыл отец Лафуэнте, духовник Гондомара, ядовитые языки тут же высказались, что он приехал причастить почившие договоры.

На самом деле перед ним стояла задача сделать последнюю попытку спасти англо-испанский союз, погубив репутацию фаворита в глазах короля. Во время его путешествия близ Амьена его карету остановили вооруженные люди с наклеенными бородами, обыскали его багаж и украли все бумаги, включая верительные грамоты и письмо Филиппа IV королю Иакову. Как это ни покажется странным, лиходеи не тронули ни пожитки святого отца, ни деньги. Лафуенте ничуть не усомнился в том, что стал жертвой происков Бекингема.

Оплеванным испанским послам удалось усыпить бдительность фаворита и принца и добиться тайной встречи секретаря посла дона Франсиско Каронделета с Иаковом I. Тот в самых колоритных красках расписал неподобающее поведение Бекингема в Испании и открыл ему глаза на то, что король стал оружием в руках авантюриста. Он поведал ему, что герцог питает такую ненависть к католическому королю, что, буде Иаков откажется начать войну, Бекингем не остановится перед тем, чтобы свергнуть своего благодетеля в пользу принца Уэльского. К тому же герцог непорядочно вел себя и по отношению к принцу, намереваясь выдать свою дочь замуж за сына курфюрста Пфальцского и посредством второго переворота обеспечить себе в один прекрасный день право претендовать на английский трон.

Потрясенный Иаков пролепетал, что, похоже, Бекингем действительно стал жертвой «неведомого числа дьяволов». Однако он потребовал доказательств, которых, естественно, у Каронделета не было. Тем не менее эти обвинения заронили серьезные сомнения в сверхчувствительную душу короля. Вскоре его окружение почувствовало, что доверие монарха к любимцу упало настолько, что, когда Бекингем собирался сесть в его карету, его величество дал понять, что общество фаворита ему нежелательно. Герцог велел подать себе коня, но не смог сдержать слез и попросил повелителя раскрыть, чем же он так огорчил его. Король вздохнул и назвал себя несчастнейшим в мире созданием, ибо против него поднялись те, которых он более всего любит, и подкрепил это также невольно покатившимися из его очей слезами.

Эти нездоровые признаки ослабления монаршей любви к фавориту переполошили Уильямса, творца брака герцога Бекингема. Он сделал блестящую карьеру, получив должность лорда-хранителя печати, и, естественно, был кровно заинтересован в благополучии своего покровителя. Нынешний вельможа с прошлым теолога теперь решительно переключился на более приземленные сферы, в частности, имел обыкновение весьма прозаически высказываться, что «невозможно быть государственным деятелем, не имея много денег». На основе доносов предусмотрительно созданной им широкой сети осведомителей Уильямс без труда предположил, что подкоп под Бекингема ведется со стороны испанского посольства. Один из состоявших на его жаловании красавчиков получил задание соблазнить любовницу дона Каронделета. По-видимому, дама была совершенно неспособна хранить тайны, и вскоре был арестован английский католический священник, который не имел отношения к проискам испанцев, но был чрезвычайно близким другом дона Франсиско. Как и рассчитывал лорд-хранитель печати, секретарь посольства явился к нему с просьбой освободить невинного человека. Уильямс предложил сделку: освобожденный священник будет выслан на континент, а Каронделет передаст копию записки, составленной против герцога.

Получив записку, Уильямс изучил все пункты обвинений испанцев и убил целую ночь на то, чтобы пункт за пунктом разбить доводы интриганов. Ему это не стоило большого труда: записка изобиловала, наряду с несколькими правдивыми претензиями, множеством чисто клеветнических утверждений. Уильямс передал свой труд королю через принца Уэльского, причем просил его не раскрывать своего участия в этой истории.

Но герцог, не привыкший к такому обращению со стороны короля, был вне себя и засыпал «дорогого папочку» письмами с угрозами и оскорблениями:

«…Я раскрою парламенту, как вы помыкали мной, как не могли назначить день, чтобы выслушать его [парламента] представителей, ибо тогда из-за послеполуденной поездки по сельской местности вы ужасно простудились…; но я не буду скрывать от них, что, невзирая на эту простуду, вы были в состоянии переговорить с агентами короля Испании… Я молю Господа, чтобы, наконец, он сниспослал вам благоразумие, в противном случае даже моя жена и дети не утешат меня, тем более что меня подозревают в направлении моего взора скорее к восходящему солнцу, нежели к творцу моей судьбы…»

Раздираемый внутренними противоречиями, Иаков не нашел в себе сил отказать в аудиенции молодым людям, вина которых тянула на государственное преступление. Карл передал ему записку Уильямса. Король неспешно и тщательно изучил сей труд и раскрыл объятия блудным сынам:

– Я огорчен, что обидел своих детей и проявил склонность внимать речам предателей. Ваша невиновность блистает подобно солнцу в полдень.

Все обнялись и разрыдались слезами радости. С того примечательного дня ничто и никто не смогло вытеснить герцога из сердца его повелителя. Облитым презрением монарха, потерявшим репутацию испанским дипломатам пришлось срочно покинуть Англию.

Козлом отпущения за все шарахания и просчеты в области англо-испанской дипломатии стал отставной посол лорд Бристль. Король отказался принять его по возвращении в Англию, пока тот не предстанет перед комиссией по расследованию его деятельности. Комиссия обошлась с послом очень сурово, но, невзирая на стремление ублажить фаворита, должна была признать его невиновность. Король изъявил готовность дать ему вожделенную аудиенцию, но Бекингем лег костьми, чтобы не допустить этой встречи. Он так осаждал короля всеми доступными ему уловками, что тот предложил Бристлю кончить эту историю миром, если лорд согласится добровольно уйти в отставку. Не видевший за собой никакой вины посол отказался. Это настолько рассердило Иакова, что он сначала хотел отправить того в Тауэр, но, по размышлении, убоялся взрыва негодования общественного мнения. В конце концов, послу было предписано отправиться в изгнание в его особняк в Шербурне, так и не получив личной встречи с монархом. Принц Карл сохранил неприязнь к Бристлю; став королем, он запретил ему присутствовать на церемонии коронации, вычеркнул его из списка тайных советников и даже пытался запретить ему участвовать в заседаниях палаты лордов. Это весьма скандализовало общество и внесло свой вклад в недовольство дворянства Стюартами, за которое ему пришлось заплатить своей головой.

Герцог Бекингем не побоялся покуситься и на такую мощную фигуру, как лорд-казначей Крэнфилд, чье смещение грозило разрушением финансов королевства. Выступление против войны с Испанией дорого обошлось Крэнфилду: поскольку король проявил полную несгибаемость, Бекингем натравил на лорда-казначея парламент, невзлюбивший его за наведение строжайшей экономии во всех областях.

Король будто бы пришел в отчаяние и предсказывал своим «возлюбленным деткам», что они потом горько пожалеют об ослаблении финансового состояния короны и о том, что из-за стремления к войне подрубают сук, на котором сидят.

Герцогу же без особого труда удалось запустить процедуру «импичмента» – отстранения от должности, – мстительные парламентарии заставили Крэнфилда сполна испить чашу унижения и крушения всего, что он с такой любовью создавал. Его обвинили в коррупции, лишили всех должностей, приговорили к разорительному штрафу и тюремному заключению. Единственно, что мог сделать для него король, так это в 1626 году, когда страсти несколько улеглись, простить его и освободить из заключения, но остаток своих дней Крэнфилд провел не у дел, хотя членство его в парламенте было восстановлено. Зато этот успех окрылил парламент и уверил палату общин в ее всемогуществе. К великому огорчению Бекингема, ее члены не горели особым желанием затевать войну с Испанией, зато им не терпелось выступить в крестовый поход против католиков внутри королевства. Они чуть ли не единогласно проголосовали за соответствующий закон, но у короля еще хватило сил отказаться подписать его.

Тем временем неспешно, со многими препятствиями, но шла к своему завершению история с женитьбой принца Карла на французской принцессе Генриэтте-Марии. Младшая дочь Генриха IV и Марии Медичи родилась в 1609 году и отличалась чрезвычайным сходством со своим отцом. Это было прелестное дитя с темными локонами и карими глазами, очень живое и импульсивное. Ее обучали вместе с братом Гастоном, но она дополнительно получала уроки по религии от почтенной матери Мадлен, кармелитки, поскольку Мария Медичи придавала большое значение духовному воспитанию дочери. Ее также выучили верховой езде и искусству танцев, причем у принцессы развилась особая любовь к театру. Генриэтта была невелика ростом, но это совершенно не портило ее, тем более что Карл сам был невысок. Английские дипломаты подогревали интерес королевской семьи в отечестве своими отчетами, расписывая достоинства принцессы, «прекраснейшей девицы Франции и нежнейшего создания в мире». Как уже упоминалось выше, в ноябре 1624 года был подписан брачный контракт, но папа Урбан VIII упрямо тянул волокиту с выдачей разрешения на брак, не видя у англичан стремления положить конец преследованию католиков. Тут лопнуло терпение у Марии Медичи: она заявила, что, несмотря на свое высочайшее уважение к институту церкви, обойдется без разрешения, как это сделала в свое время ее дальняя родственница Катарина Медичи, выдав дочь Маргариту за гугенота Генриха Наваррского. Такое смелое заявление верной дочери церкви поколебало упорство Урбана VIII, и в январе 1625 года разрешение было получено.

Историки находят немало подтверждений тому, что будто бы сам Иаков I видел, в какую пропасть он ввергает королевство, давая согласие на этот брак, ибо католическая женитьба сына становилась пропастью, которая разверзалась между правящей династией и подданными королевства самого разного ранга. Именно в ней закладывались частичные причины и революции 1640 года, и «Славной революции» 1688 года с падением монарха-католика Иакова II. Но стареющий и больной Иаков уже был не в состоянии совершать какие-нибудь действия на благо королевства, его в этой жизни поддерживала единственная страсть к своему обожаемому Стини. Обычно в доказательство этому приводится следующее письмо:

«Мое единственное нежное и дорогое дитя!

Хотя вы пожелали, чтобы я ответил вам вчера, я написал бы вам еще тем вечером, если бы при выходе из парка на меня не напала такая сонливость, что мне пришлось присесть и соснуть полчаса в своем кресле. Поскольку я не могу быть спокоен, не отправив вам сие письмо, моля Бога, чтобы я мог иметь радостную и мирную встречу с вами и чтобы мы в сие Рождество заключили бы новый брак, навеки нерасторжимый. Ибо я желаю оставаться на сем свете только ради вас. Я бы желал скорее быть изгнанным с вами в любой уголок земли, нежели вести без вас горестную жизнь вдовца. Итак, да благослови Господь вас, мое нежное дитя и супруга, и додаждь мне, чтобы вы всегда были утешением вашего дорогого папочки и супруга.

Король Иаков».

В ответ он получил столь же исполненные нежности строки от Бекингема, усиленно разрушавшего основы правления государством, на создание которых король положил всю свою жизнь:

«…Я настолько люблю вашу особу, и у меня столько причин обожать ваши свойства – самые многочисленные, которые когда-либо были соединены в одном человеке, – что, ежели бы ваш народ совместно со всем миром находились бы на одной стороне, а вы, один-единственный, – на другой, я бы без сомнения, с целью нравиться и повиноваться вам, отринул бы их, пренебрег бы ими. И сие будет моей вечной гордостью».

Авантюра графа фон Мансфельда

Все это были, конечно, одни красивые слова, ибо смысл своей жизни герцог видел совершенно в другом. Еще в 1624 году он пригрел в своем доме графа Эрнста фон Мансфельда (1580–1626). Это был чистой воды авантюрист и наемник, по своему цинизму превзошедший, пожалуй, всех личностей подобного толка.

Он был побочным сыном графа фон Мансфельда, штатгальтера Испанских Нидерландов и губернатора Люксембурга, верного слуги Габсбургов, который в большой строгости взрастил мальчика в католической вере в своем дворце в Люксембурге. Дважды овдовевший отец узаконил свой брак с матерью Эрнста, Анной Бенцерад, лишь в 1591 году, и потому тот всю жизнь страдал от двусмысленности своего неопределенного положения. Как только подросток стал в состоянии носить оружие, отец отправил его на Турецкую войну сражаться под началом своего законного сына Карла. После того, как сводный брат скончался от неведомого заболевания, Эрнст перешел под знамена австрийского эрцгерцога Леопольда V. Со временем, в результате то ли действительного, то ли мнимого неблагосклонного отношения эрцгерцога к нему, он в 1610 году переметнулся на сторону его врагов, немецких князей-протестантов (причем так и неизвестно, вышел ли он из католической церкви) и воевал в качестве наемника и предводителя оных, в том числе и под командованием незадачливого зятя Иакова I, курфюрста Фридриха V Пфальцского. Его полубандитское воинство, нечто вроде частной армейской компании, прославилось тем, что разграбляло дочиста как земли врага, так и тех суверенов, которых было обязано защищать. В ходе военных кампаний он зачастую предпринимал вылазки с чисто грабительскими целями, предлагая свои услуги любому, кто больше заплатит, и весьма преуспел в ведении переговоров такого рода. Подобная политика привела к тому, что репутация его оказалась сильно подпорченной, и Эрнст фон Мансфельд отправился в Лондон искать новое применение своим способностям и новый источник заработка. Там его приняли как героя, и Бекингем немедленно загорелся новой идеей. Он решил, что временно оставшийся не у дел граф наберет в Англии на французские субсидии армию наемников, проведет ее через территорию Франции (кардинал Ришелье весьма туманно намекнул, что дозволит этот сомнительный во всех смыслах маневр), совершит бросок на княжество Пфальцское и вернет туда зятя Иакова I, изгнанного курфюрста Фридриха. Естественно, все плоды этого триумфа достанутся герцогу Бекингему, и Европа, и Англия будут просто ослеплены его блеском. Стини не составило труда представить фон Мансфельда королю. Иаков I поручил безработному авантюристу набрать воинство и нацелить его исключительно на восстановление в своих правах курфюрста Пфальцского. Король-миротворец утешал себя исключительно тем, что отправка на континент некоторого количества подобного сброда отнюдь не означала вступления Англии в войну – в те времена посильная помощь наемников любой национальности была делом обычным.

По всем графствам кое-как наскребли 12 тысяч деревенских парней, ничего не смысливших в военном деле, и отправили их в Дувр. Там никто не собирался их ни кормить, ни размещать, но Мансфельда это ничуть не смущало, ибо его подход всегда был таков, что солдат-наемник должен жить подножным кормом. Именно этим объяснялись те ужасающие опустошения, которые его воинство учиняло в войнах на континенте. То же самое произошло и в Дувре: оголодавшие наемники грабили дома, уничтожали стада в округе и обдирали крестьян как липку. Все попытки офицеров навести дисциплину ни к чему не привели. Когда власти Дувра попытались призвать распоясавшихся буянов к порядку, они чуть не сожгли город и пригрозили повесить мэра. Денег в казне на выплату жалования не было, принц и фаворит пожертвовали на сие святое дело по двадцать тысяч фунтов стерлингов из собственных средств, но их хватило всего на несколько недель. Надобно было срочно переправлять эту неуправляемую орду на континент. Ее погрузили на 195 плохоньких судов, кое-как приведенных в порядок адмиралтейством, но как только был дан сигнал к отплытию, как из Франции примчался курьер с запретом Мансфельду высаживаться во Франции. Флотилия взяла курс на Республику Соединенных провинций (объединение 7 северных провинций Нидерландов), где ей не дали разрешения на высадку. Тем временем зимние холода крепчали, голод и болезни каждый день пожинали свою смертельную жатву. В конце концов голландцы сжалились и позволили воинству Мансфельда высадиться на своем берегу. Им было нечего бояться: от первоначального числа осталась лишь треть, так что никакой речи о захвате княжества Пфальцского и быть не могло. С этими жалкими остатками и некоторым количеством свежего пополнения фон Мансфельд еще пытался заниматься своим своеобразным частным промыслом, но потерял всех и вскоре скончался сам от инсульта во время поездки в Венецию на предмет изыскания финансовых средств.

Французский вояж

Иаков I был глубоко потрясен неудачей Мансфельда, но она совершенно не обескуражила Бекингема. Тот решил лично внести свою лепту в укрепление отношений с Францией, собственной персоной явиться в Лувр и очаровать всю верхушку королевства: молодого и робкого Людовика ХIII, его недавно заступившего на свое место министра кардинала Ришелье, тщеславную королеву-мать и, безусловно, молодую королеву, которая наверняка не устоит перед ним. Он задумал предложить Ришелье заключить союз, направленный против австрийской династии. С этой целью герцог поторопил принца с женитьбой и взял на себя миссию доставить принцессу Генриэтту-Марию к ее супругу.

Герцог тщательно подготовил свой отъезд и, прежде всего, свой гардероб и свиту. Вот как документы свидетельствуют об этом:

«Господин герцог в среду, 31 марта сего года [1625], должен отправиться в Париж. Его светлость берет с собой двадцать семь расшитых костюмов, украшенных серебряным кружевом, помимо того чрезвычайно богатый костюм из белого атласа, отделанного бархатом, костюм и плащ, украшенные бриллиантами стоимостью около четырех тысяч фунтов, плюс большое перо, сработанное из крупных бриллиантов со шпагой, гардой, украшением для шляпы и шпорами, украшенными бриллиантами, костюм, который его светлость намерен одеть для въезда в Париж.

Второй богатый костюм изготовлен из красного атласа и полностью расшит жемчугом. Плащ сшит по испанской моде. Стоимость всего туалета составляет двадцать тысяч фунтов. Предполагается, что этот костюм герцог наденет в день церемонии бракосочетания в Париже. Прочие костюмы настолько богаты, как сие только можно себе вообразить…

Его светлость берет с собой: двадцать дворян, семь пажей, тридцать йоменов, двух шеф-поваров, каждый должен быть снабжен тремя костюмами.

В числе его слуг: двадцать пять подручных поваров, четырнадцать йоменов второго разряда, семнадцать лакеев для их обслуги, сорок пять поварят, двенадцать пажей (по три костюма для каждого), двадцать четыре ливрейных лакея (по три костюма и два богато украшенных плаща для каждого), шесть егермейстеров (по два богатых костюма), двенадцать лакеев (по одному костюму), шесть кавалеров (по одному костюму), восемь конюхов.

Три богатых кареты, обтянутые внутри бархатом и отделанные золотым галуном; восемь лошадей для каждой кареты и шесть богато одетых кучеров; восемь богато одетых музыкантов; двадцать два гребца, одетых в тафту небесно-голубого цвета с вышитым гербом его светлости для передвижения лодки его светлости…, все это за счет его светлости».

В разгаре этих приготовлений произошло нечто непредвиденное: довольно неожиданно скончался король Иаков I. Жестокие приступы подагры и состояние душевного неравновесия постоянно терзали его, но свою лепту в ухудшение здоровья 2 марта 1625 года внесла смерть его двоюродного брата, маркиза Гамильтона. 5 марта король слег от «жестокой лихорадки», ему становилось все хуже и хуже. Он всегда опасался всяких лекарственных средств, но теперь в отчаянии был готов принимать любые.

Этим воспользовалась мать Стини, графиня Бекингем, которая в своей не терпящей возражений манере принялась за лечение государя, накладывая ему какие-то чудодейственные примочки. Однако королю становилось хуже, а его лекари отказались пользовать государя, пока примочки не уберут.

Наступило некоторое улучшение, но тут вмешался герцог Бекингем, предложивший столь же чудодейственное питье. Иаков немедленно согласился выпить это зелье из рук своего дорогого Стини. Однако сделав пару глотков, он оттолкнул чашу.

Возможно, сие питье было не вреднее прочих, предписанных медиками. Однако же сам факт дал впоследствии основание народной молве обвинять Бекингема в отравлении своего благодетеля, предположение в высшей степени нелепое. Тем не менее герцог совершил один из своих в высшей степени непоследовательных поступков, которые лишь усугубили ситуацию. Он после смерти Иакова попытался заставить лекарей подписать декларацию, что примочки и питье не несли в себе никакого вреда, но большинство докторов отказались.

Король преставился 27 марта 1625 года в присутствии принца Карла и состоянии полного блаженства, ибо, по легенде, его голову держал в руках фаворит. И современники, и историки поспешили выставить на первый план слабости и ошибки Иакова I и задвинуть в тень достоинства и достижения. Главное из них назвал епископ Гудмен: «Тогда как все христианство встало под ружье, он единственный правил своими народами в мире».

Сын, унаследовавший короны Великобритании и Шотландии, был полной противоположностью своему отцу и с виду воплощал в себе все качества настоящего монарха. Вместо косноязычного и неуклюжего Иакова на троне оказался молодой, представительный, величественный, степенный король, одним ледяным жестом или словом умевший указать свое место любому вельможе. Иаков был добрым, фамильярным в обращении, жизнерадостным. Обычно приводят в пример типичное развлечение короля: в 1606 году первый министр Роберт Сесил устроил во своем Теобальдс-палис в Херфордшире маскарадное представление в честь Иакова I и посетившего его с официальным визитом свояка, короля Кристиана IV Датского. Оба давно пользовались репутацией завзятых пьяниц, и сложное театрализованное действо превратилось в настоящую оргию пропойц. Поскольку не все английские и датские придворные обладали способностью своих повелителей поглощать такое неимоверное количество алкоголя, то представление вскоре держалось исключительно на мужестве принимавших в нем участие профессиональных танцоров, певцов и музыкантов, знатные же участники, напившись в стельку, один за другим валились на пол чертогов первого министра. Представление завершилось настоящим провалом. Карл тотчас же навел строгости: ушли в прошлое пьянство, сквернословие, пирушки низкого пошиба, исчезли из дворцов наиболее одиозные персонажи, к числу которых принадлежал один из братьев Бекингема. Кое-кому из придворных, не выказывавших особого рвения в соблюдении благочестия, было предложено выбирать между ссылкой в провинцию и усердным посещением церковных служб. Доселе ни один британский монарх не проявлял такой мелочной набожности, как Карл I.

Казалось бы, человек с такими почти пуританскими склонностями должен был бы отказаться от фаворита. Ничуть не бывало: в вечер его восшествия на трон Бекингем лег почивать подле него в собственных покоях короля. Ничто не ослабило фанатическое восхищение, которое молодой монарх испытывал в отношении своего друга. Если Иаков еще мог обуздать свои слабости, для Карла было характерно сказочное упрямство, ничто в мире не могло заставить его отказаться от идей, которые он вбил себе в голову, в частности, уверенность в непогрешимой правоте и гениальности герцога.

Первыми распоряжениями молодого короля было наделение голландцев полномочиями создать из жалких остатков воинства Мансфельда более или менее боеспособное соединение и созвать новый парламент. Угодливый Уильямс, перепуганный такой спешкой, попросил дать ему некоторую отсрочку, дабы подготовить избрание парламентариев, угодных для короны, но ему было указано, что срочно нужны деньги для войны с Испанией, дабы к лету подготовить флот. Надо сказать, что время для начала войны было самым неподходящим. Действия двух молодых авантюристов основывались на союзе с Францией, весьма зыбком и чреватом многими осложнениями и дурными сюрпризами.

В течение последнего десятилетия Франция была вынуждена выбирать между гражданской войной и войной за пределами королевства. До того, как у кормила власти утвердился Ришелье, страна практически жертвовала своими интересами в Европе в пользу бесплодной борьбы с протестантами, каковыми там являлись гугеноты. Заручившись дружескими отношениями с англичанами, что, по мнению кардинала, должно было умиротворить протестантов, Ришелье, невзирая на свое положение князя церкви, решил бросить вызов папе и могуществу Габсбургов (напоминаем, что в Испании и Австрийской империи на троне восседали представители разных ветвей этой династии, очень тесно породненные между собой). Дело в том, что папа Урбан VIII, официально соблюдая подобающий его положению нейтралитет, на самом деле был настроен сильно происпански. В частности, именно папским войскам были переданы основные крепости и дороги стратегически важной местности Вальтеллина, плодородной долины, принадлежавшей герцогству Миланскому, также в ту пору являвшемуся частью испанских владений на Апеннинском полуострове. Долина обеспечивала необходимый проход из Испании в немецкоязычные владения Габсбургов. Осенью 1624 года французское десятитысячное войско под командованием маркиза де Куэвра захватило Вальтеллину, одновременно французы поддержали герцога Савойского, осадившего Геную, вассала Испании, а богатая и могущественная Венецианская республика присоединилась к лагерю, противостоявшему Габсбургам.

Такие чувствительные выступления против Испании привели в восторг Бекингема, ибо подтверждали прозорливость проводимой им политики. Однако все испортили братья по протестантской вере, французские гугеноты. Они сочли отвлечение сил на внешние фронты подходящим временем для нанесения удара в спину своему ослабевшему государству. В начале 1625 года граф Бенжамен де Субиз, один из вождей гугенотов, захватил остров Ре, затем форт Блаве на побережье Бретани и семь кораблей французского королевского флота, чрезвычайно чувствительный урон для оного. Воодушевленный таким успехом, он поднялся вверх по Жиронде и чуть было не взял Бордо. Невзирая на возмущенные крики противников Ришелье, обвинявших кардинала в ведении войны на двух фронтах, внешнем и внутреннем, тот не собирался отступать. Он потребовал от голландцев и англичан предоставить корабли согласно союзническим договорам. Триумф Бекингема обернулся полным поражением: вместо ожидаемой поддержки от Англии он был вынужден выступить против собственных братьев по вере! Однако Карл, не убоявшийся возмущения пуритан, подтвердил, что сдержит свое королевское слово.

Тем временем Людовик ХIII колебался, стоит ли ему продолжать войну со Святым престолом, ибо королева-мать, его духовник и набожная часть придворных каждодневно напоминали ему о том, какой опасности он подвергает спасение своей души. Бекингем начал опасаться, как бы союзник не переметнулся во враждебный лагерь. Он считал, что ему необходимо лично нанести визит в Париж, дабы ослепить тамошний двор и заставить короля отбросить все колебания.

Масла в огонь подливал посол во Франции граф Холленд, вступивший в любовную связь с неисправимой интриганкой, герцогиней Мари де Шеврёз. Она настолько возненавидела Людовика ХIII, равным образом невзлюбившего ее, что задумала далеко идущий и, казалось бы, невероятный план: содействовать любовной связи между Анной Австрийской и герцогом Бекингемом. Посол и его любовница считали, что смогут впоследствии оказывать сильное влияние на обоих.

Парижская свадьба

11 мая 1625 года в обстановке небывалых торжеств состоялось венчание принцессы Генриэтты-Марии с английским королем Карлом I. Поскольку сам король не мог прибыть по причине траура по усопшему отцу, оно совершалось по доверенности, в роли жениха выступал герцог де Шеврёз, который приходился троюродным братом королю Иакову I (его бабка была сестрой Мари де Гиз, королевы Шотландии и матери Марии Стюарт). Богослужение на паперти Нотр-Дам провел сам кардинал Ришелье. Невеста представляла собой ослепительное зрелище в платье из серебряной и золотой парчи, усыпанном лилиями, для большей рельефности вышитыми жемчугом. Шлейф из голубого бархата и золотой парчи был настолько тяжел, что три знатные дамы оказались не в состоянии нести его, а потому в помощь им под этой частью туалета упрятали согнувшегося в три погибели крепкого мужичка. Тщеславная королева-мать не поскупилась на ювелирные украшения дочери, особое впечатление на присутствующих произвела диадема, инкрустированная бриллиантами, с огромной жемчужиной в центре. Герцог де Шеврёз облачился в черный костюм с перевязью, усыпанной бриллиантами, и шляпу из черного бархата с алмазным украшением.

Через пару недель в Париж прибыл папский легат, племянник папы кардинал Барберини, которого приняли с большими почестями, но не выказали никакого намерения беспрекословно подчиниться воле папы. После первоначального невиданно резкого обмена мнениями начались неторопливые, нудные переговоры. Бекингем, убоявшись, что французы сдадут свои позиции, решил противопоставить требованиям Святого престола свои замыслы, которые прославят его не только в отечестве, но и в Европе. Отъезд герцога из Лондона был отмечен такой спешкой, что он оставил там часть своих украшений и экипажей. Бекингем был уверен в успехе, ибо полагал, что трехлетнее пребывание в молодости в Париже дает ему право считать себя знатоком французской нации.

Не считая нужным дотошно изучать своих врагов и союзников – что, собственно, и предопределило провал испанской авантюры, – Бекингем имел лишь поверхностные представления о людях, с которыми ему предстоит иметь дело в Париже. Людовик ХIII из недалекого, малообразованного юнца, интересовавшегося исключительно охотой, музыкой и садоводством, превратился в самодержавного монарха, подозрительного, одержимого манией величия. Ришелье вовсе не был беззастенчивым фаворитом, думавшим только о своих собственных интересах, а человеком, твердо вознамерившимся укрепить положение Франции и изменить расстановку сил в Европе. Феодальная знать уже не диктовала свою волю королевской власти.

Королева, молодая и красивая женщина, находилась в сложном и безрадостном положении. Людовик не мог простить ей две беременности, закончившиеся выкидышами по ее легкомысленной неосторожности. Кардинал Ришелье подогревал это недовольство, ибо считал, что королева ведет себя слишком кокетливо и невоздержанно. Некоторые современники и историки придерживались мнения, что сам Ришелье подпал под обаяние молодой женщины, возможно, он мечтал завоевать ее и, таким образом, еще более укрепить свою власть. Однако Анна Австрийская устояла, чем вызвала раздражение кардинала, установившего за ней самую настоящую слежку. Такой поворот дела еще более раззадорил герцогиню де Шеврёз, затеявшую одну из своих первых интриг, где любовь тесно переплеталась с политикой.

Бекингем прибыл в Париж и остановился в особняке герцога де Шеврёз, как считалось в ту пору, самого богато меблированного во Франции. Жена герцога унаследовала его после смерти своего первого мужа, коннетабля де Люиня, вместе с чудесными бриллиантами, некогда отобранными у супругов Кончини, фаворитов Марии Медичи.

Как и ожидалось, любимец английского короля произвел в Париже фурор своей репутацией, могуществом, красотой, туалетами и драгоценностями. 24 мая он явился на прием в Лувре в костюме из красного атласа, расшитом ста тысячами жемчужин. Поскольку жемчуг, в сущности, по своему минералогическому составу является мелом и оттого весьма тяжел, передвигался герцог с некоторым трудом. На его шее красовалось ожерелье из шести ниток жемчуга, а в ушах – бесценные, как утверждали современники, жемчужные серьги. По-видимому, именно спешкой, с которой готовился визит герцога во Францию, можно объяснить тот факт, что либо вышивальщицы весьма нерадиво выполнили свою работу, либо шелковые нитки были выбраны слишком тонкие. Во всяком случае, на приеме в королевском дворце жемчужины так и сыпались на пол, а придворные не гнушались подбирать их. Впоследствии французы утверждали, что эту историю придумали англичане, стремившиеся выставить двор Людовика ХIII в невыгодном свете. Во всяком случае, потерянный герцогом позднее в Лувре крупный бриллиант с его камзола ему благополучно вернули.

Бекингем потряс всех. Дамы были поголовно покорены им. Мужчины, забыв свою склонность высмеивать все и вся, восторгались его изяществом, благородством и блеском. Уже упоминавшийся выше писатель Оноре д’Юрфе ввел в моду героические и галантные персонажи, так что англичанин будто бы сошел со страниц его романа. Единственным человеком, скорчившим кислую мину при появлении герцога, был Людовик ХIII, но вполне возможно, что Бекингем счел это лишним доказательством своего неоспоримого превосходства.

Что же касается Анны Австрийской, по словам Ларошфуко, «она показалась ему еще более прелестной, чем могло представить его воображение, а королеве он показался самым достойным ее любви человеком в мире». Между ними возникла некоторая фамильярность в общении, немедленно замеченная всеми.

Ослепленный своим успехом герцог на следующий день испытал жестокое разочарование, обсуждая с Ришелье судьбы Европы. Оба они были фаворитами, но являли собой совершенный контраст. Бекингем отличался импульсивностью, безрассудством, дерзостью. Француз проявлял разумность, гибкость, твердость. Энтузиазм герцога, предлагавшего совместный крестовый поход против могущества австрийской династии, разбился о ледяную сдержанность Ришелье. Тот прекрасно понимал, что ему сначала необходимо уничтожить все поползновения французов к гражданской войне, принудить к повиновению мощных феодалов и восстановить военную мощь, потерянную после смерти Генриха IV. Привыкший полагаться исключительно на силу своего обаяния, Бекингем был обезоружен железной логикой французского министра. Ришелье всего-навсего весьма туманно пообещал ему заключить соглашение с протестантами Ла-Рошели и выделить в помощь две тысячи кавалеристов. Однако Бекингем был настолько упоен своим успехом при французском дворе, что даже не осознал своего поражения.

Всю последующую неделю французские вельможи соревновались в роскоши праздников, задаваемых в честь высокого гостя. Герцогини де Гиз и де Шеврёз, герцоги де Монморанси, де Шольне, де Люксембург и де Ледигьер закатывали неимоверной роскоши приемы и увеселения в честь гостя. Прозванный на французский манер «Букинкан» вошел в такую моду, что знать переняла его головной убор из бархата для охоты, в свою очередь скопированный им у Филиппа IV. Этот творение шляпников под названием «букинкан» продержалось среди аристократических охотников до начала ХХ века.

С 27 мая увлечение заезжим красавцем, граничившее с безумием, стало настолько очевидным, что вызвало неудовольствие короля, который воздержался от появления на празднике, устроенном Марией Медичи в Люксембургском дворце. Королева же и Бекингем не скрывали одолевавших их чувств. Как писала в своих мемуарах придворная дама Анны Австрийской, королева призналась, что, «если порядочная женщина могла бы полюбить кого-то другого кроме мужа, то именно сей был бы единственным, который мог бы ей понравиться». Хотя визит Бекингема в Париж длился менее трех недель и оба действующих лица практически все время находились на виду, этого времени хватило для того, чтобы в их сердцах разгорелся огонь страсти. Поддерживать этот огонь и даже раздувать его взялась герцогиня де Шеврёз, изо всех сил способствовавшая сближению Анны Австрийской и английского гостя. Она устроила великолепный бал в своем особняке. Король принял ее приглашение и даже подарил своей супруге бант с двенадцатью алмазными подвесками.

Бекингем всячески старался доказать, сколь нежны его чувства: во время бала у герцогини де Шеврёз он, при содействии хозяйки, несколько раз пытался приблизиться к объекту своей страсти, меняя свое обличье. То он подходил к прогуливавшимся по саду королеве и хозяйке дома в одежде садовника, поднося одной рукой корзинку с цветами, а другой – букет, ухитрившись при этом коснуться руки Анны и прошептать ей несколько нежных слов. Затем Бекингем явился на костюмированном балу сначала в одеянии предсказателя, вновь завладевшего рукой королевы и говорившего ей чрезвычайно странные вещи. Далее он приблизился к Анне Австрийской в роскошном восточном убранстве Великого Могола, в сопровождении целой свиты, причем гости были убеждены, что в этой роли выступает кавалер де Гиз. На самом деле, пользуясь отчаянным безденежьем де Гиза, герцог просто-напросто купил у него этот маскарадный костюм. Пользуясь цветистыми оборотами восточного языка, он сумел украдкой выразить королеве свои страстные чувства. Позднее Анна Австрийская даже оказала ему честь, выбрав для танца, в течение которого герцог мог без помехи изливать ей свои сердечные переживания.

Апогеем стал отъезд королевской четы с бала в четыре часа утра. Король отбыл в одной карете с кардиналом Ришелье. Анна Австрийская же приблизилась к своей карете, у дверей которой уже стоял лакей в ливрее дома де Шеврёз. Слуга преклонил одно колено, но вместо того, чтобы откинуть подножку, протянул свою руку. Его рука столь нежно и осторожно сжала ступню любимой женщины, что она опустила глаза и тихо вскрикнула и залилась румянцем, узнав в лакее Бекингема. Это не укрылось от глаз ни окружавших ее, ни от шпионов кардинала, которые описали все уловки герцога в донесении его преосвященству. Ходили также слухи о том, что герцогиня де Шеврёз пыталась по просьбе Бекингема устроить ему свидание с королевой с глазу на глаз в Лувре, причем на сей раз он появился в обличье «Белой дамы», привидения, которое, согласно поверью, с давних времен бродило по королевскому замку. Свиданию помешал король, который в неурочный час вышел из своего кабинета, так что герцогу, уже упавшему перед Анной Австрийской на колени, пришлось срочно ретироваться через потайной ход.

Темная история в Амьене

Но бдительность как короля, так и Ришелье усыпить было невозможно. Шпионы кардинала следовали за Анной Австрийской буквально по пятам, не упуская ее из глаз ни на мгновение. Она вместе с королевой-матерью должна была сопровождать свою золовку Генриэтту-Марию при отъезде в Англию до Амьена. Герцога же тайно предупредили, что, если он продолжит упорствовать в своих домогательствах, то будет убит. Полагают, что это лишь распалило желание герцога, который до сих пор ни в чем не встречал себе отказа.

2 июня королева Англии Генриэтта-Мария со всеми сопутствующими лицами покинула Париж. Бекингем принялся еще больше осаждать королеву, которая воспринимала его ухаживания без видимой досады. Церемонии торжеств, продолжавшихся в течение нескольких дней, и требования этикета не позволяли Анне Австрийской ни на минуту отлучиться от сопровождавших ее придворных. Надо полагать, она и не особенно сожалела об этих препятствиях, которые гарантировали безопасность испытываемого ею удовольствия и успокаивали ее душу, не допускающую даже и помысла о совершении греха. Двор королевы кишел клевретами Ришелье, но там также находились в услужении люди, преданные своей повелительнице и заклятые враги «красной сутаны». Среди них были два человека, которым король особо доверял в вопросе охраны добродетели своей супруги: конюший Пютанж и камердинер Лапорт, чьей обязанностью было носить край ее облачения. Герцогиня де Шеврёз воспользовалась их снисходительностью, чтобы способствовать замыслам Бекингема, чье нетерпение и дерзость не знали границ.

7 июня двор прибыл в Амьен. Именно там произошло событие, которое до сей поры является благодатной пищей для всякого рода предположений и догадок, выдвигаемых историками. Сохранилось несколько свидетельств современников, которые, в общем-то, сводятся к следующему.

Королеву разместили в доме, при котором имелся огромный сад, тянувшийся вдоль берега реки Соммы. Каждый вечер придворные прогуливались в нем; однажды, когда погода выдалась особенно тихой, королева, любившая подышать свежим воздухом на сон грядущий, вышла в сад. Она опиралась на руку герцога Бекингема, герцогиня де Шеврёз – на руку посла графа Холленда. Как следует пройдясь, королева присела отдохнуть, то же самое сделали все ее дамы. Затем она поднялась и, на повороте аллеи, где дамы несколько отстали от нее, герцог Бекингем, оказавшись наедине с нею и воспользовавшись темнотой, сделал попытку выразить переполнявшую его нежность, отчего та испустила крик, на который сбежались все присутствовавшие в саду. Первым примчался не выпускавший королеву из глаз конюший Пютанж с обнаженной шпагой и остановил герцога, который выглядел весьма смущенным. Бекингем тоже было схватился за шпагу, но Анна Австрийская потребовала, чтобы он немедленно удалился, если не хочет скомпрометировать ее.

Герцог повиновался и исчез в недрах сада. Среди подбежавших придворных немедленно пошли толки. Кое-кто говорил даже о зеленой изгороди, которая будто бы скрывала ушедшую вперед пару. Кое-кто говорил о Бекингеме, упавшем на колени, и некотором беспорядке в туалете королевы. Во всяком случае, этому человеку до сих пор удавалось добиваться всего, чего он хотел. Но внезапно он натолкнулся на непреодолимую преграду. До сих пор герцог заполучил все, что хотел, кроме любви королевы Франции – единственный трофей, достойный завоевания.

Королева же объяснила своим придворным свой крик тем, что Бекингем ушел, оставив ее в темноте, а она испугалась и невольно громко вскрикнула.

Анна Австрийская рассталась с Генриэттой-Марией через несколько дней после выезда из Амьена. Герцог поцеловал подол платья королевы, сидевшей на передке кареты. Внезапно он не смог удержаться и был вынужден спрятаться за занавесками своей кареты, чтобы скрыть льющиеся из его глаз слезы. Похоже, Анна не осталась равнодушной к проявлениям этих чувств. Бекингем отбыл, по буквальному выражению Ларошфуко, «страстно влюбленный в королеву и нежно любимый ею». Принцесса Конти, известная своим ядовитым язычком, несколько позднее высказалась, что гарантирует добродетель королевы только от пояса до туфель.

Герцог, сопровождавший принцессу Генриэтту-Марию, прибыл в Булонь в состоянии чрезвычайного возбуждения. Герцогиня де Шеврёз не захотела возвращаться в Париж, как того требовали ее обязанности гофмейстерины, а пожелала, чтобы муж взял ее с собой в Лондон. Тот, учитывая положение любимой супруги – она находилась на девятом месяце беременности, – пытался отговорить ее, но дама пустила в ход испытанное оружие слабых женщин, поток горьких слез, и супруг сдался. Не прошло и дня, как королева прислала к ней верного Лапорта с несколькими письмами, ответ на которые она ожидала получить незамедлительно. Анна Австрийская проявила столь великое нетерпение, что приказала губернатору Амьена, герцогу де Шольнэ, как сообщал в своих мемуарах Лапорт, «держать ворота города открытыми всю ночь», дабы ничто не могло воспрепятствовать гонцу.

Когда Лапорт выезжал из Булони, он столкнулся с Бекингемом и послом Холлендом, также спешно направлявшимися в Амьен. Те воспользовались предлогом необходимости доставки королеве-матери какого-то важного сообщения. Лапорт помимо ответа на письма королевы вез с собой также веер из перьев, подарок герцогини Бекингем, очень кстати прибывший из Англии.

В тот день Анна Австрийская, пережив накануне сильное потрясение, приказала лейб-лекарю пустить ей кровь – кардинальное средство от всех недомоганий в те времена. Ей пришлось улечься в постель, ее ложе, как и полагалось, окружало несколько придворных дам. Лапорт предупредил свою повелительницу о грядущем визите, на что та с деланным спокойствием ответила:

– Опять он здесь! Я полагала, что мы от него избавились.

Вечером появился Бекингем с видом человека, окончательно потерявшего разум от любви. По свидетельству современников, он приблизился к ложу королевы, упал на колени перед ним и поцеловал его покров с такими необычно бурными проявлениями чувств, которые не заставляли сомневаться в том, что он находился на грани потери рассудка. Королева была настолько смущена, что на некоторое время лишилась дара речи. Одна из фрейлин, пожилая, мудрая и добродетельная графиня де Ланнуа, сурово заявила герцогу, что во Франции не принято так вести себя, и хотела приказать слугам поднять его. Но Бекингем принялся пререкаться с почтенной дамой, оправдываясь, что не является французом и местные понятия о приличиях ему не указ. Затем он обратился к королеве, во весь голос наговорив ей нежностей, она же попеняла ему на его дерзость, однако же, «похоже, не испытывая никакого гнева». В тот же вечер Анна Австрийская при помощи доверенной камеристки передала герцогу письмо и небольшой ларец. В письме она просила его как можно скорее уехать, на память об их встрече королева дарила ему бант с двенадцатью алмазными подвесками.

На следующий день после этой из ряда вон выходящей сцены герцог еще раз попрощался с Анной Австрийской согласно чопорной процедуре церемониала. Больше им не было суждено увидеться. Герцог покинул Францию, а королева вернулась в Фонтенбло, где ее ожидал весьма разгневанный супруг. Он устроил настоящую головомойку Лапорту и Пютанжу, удалил их от двора и пообещал, что ноги Бекингема больше не будет в его королевстве. Таким образом, посещение герцога, невзирая на столь романтичную его окраску, закончилось полнейшим фиаско. Ему не только не удалось увлечь своих союзников в исполнение задуманного им предприятия, но он превратил Людовика ХIII и Ришелье в заклятых врагов как лично самого себя, так и своего монарха и своего королевства.

Тем временем Генриэтта-Мария и ее свита были вынуждены провести несколько дней в Булони в ожидании благоприятных условий для пересечения Ла-Манша. Впрочем, погода так и не установилась, и можно лишь удивляться железному здоровью герцогини де Шеврёз, которая, будучи на сносях, совершенно спокойно перенесла суточное путешествие и затем вовсю развлекалась в Лондоне, танцуя на балах и даже купаясь в Темзе. Свадебные торжества сильно подпортила свирепствовавшая в Лондоне чума, но все равно английские дамы «были вынуждены признать, что все их прелести ничто по сравнению с красотой мадам де Шеврёз». Между двумя балами Мари родила во дворце Хэмптон-корт девочку, Анну-Марию, впоследствии ставшую аббатиссой престижной обители Понт-о-Дам. Она прожила некоторое время гостьей во дворце Бекингема, как полагают одни современники, поддерживая пламя любви герцога к королеве; по мнению же других, став его любовницей. Одновременно герцогиня использовала все свое кокетство, чтобы очаровать сдержанного Карла I, и вполне преуспела в этом: ей удалось вырвать у него обещание, что будут соблюдены все условия брачного контракта. Это следует счесть немалым достижением: огромная французская свита жены начала раздражать короля с первого же дня. В конце концов, слишком длительное пребывание герцогини в Лондоне обеспокоило Ришелье, и он направил герцогу де Шеврёз письмо, в котором потребовал незамедлительного возвращения его супруги в отечество. Герцогине также больше не было суждено вновь встретиться с Бекингемом.

Бекингем без малейшего стеснения демонстрировал свою любовь к Анне Австрийской: носил медальон с ее портретом, во время банкета во дворце Уайтхолл не постеснялся выпить за здоровье французской королевы, держал в своем кабинете, а затем в адмиральской каюте своего корабля ее портрет. Современники заметили, что его начало раздражать слепое обожание супруги, и он временами даже не мог удержаться от того, чтобы назвать ее «глупой Кэт». Естественно, ему было дорого все, связанное с памятью о возлюбленной, тем более ее подарок. И вот тут-то всплывает знаменитая история с алмазными подвесками. Но прежде чем воскресить обстоятельства этой романтичной истории, следует немного рассказать о весьма незаурядной женщине, ставшей прообразом злодейки миледи Винтер.

Истинная жизнь и приключения миледи Винтер

Выше уже приводились кое-какие сведения о Джеймсе Хэе, графе Карлайле, одном из первых фаворитов короля Иакова I и впоследствии его сына. Напоминаем, что он был профессиональным дипломатом, выполнявшим поручения обоих королей в Европе, связанные, в основном, с протестантскими интересами Англии. Именно граф Карлайл совместно с графом Холлендом вел переговоры по заключению брака между принцессой Генриэттой-Марией и Карлом I. Джеймс Хэй был человеком утонченных вкусов, любителем искусств и ценил прекрасное не только в творениях мастеров. В 1607 году он, не без содействия Иакова I, вступил в брак с богатой невестой Онорией Денни, родившей ему двоих сыновей (из которых выжил лишь один), но брак этот продлился недолго. После смерти жены в 1614 году вдовец решил жениться повторно и на сей раз сделал это по склонности сердца. Хэй остановил свой выбор на молоденькой красавице, леди Люси Перси, дочери 9-го графа Нортумберленда. Казалось бы, ее родители были бы только рады выдать дочь за человека, носившего тогда титул барона Соли, пользовавшегося благосклонностью Иакова I, занимавшего должности тайного советника и камер-юнкера при стульчаке[18], кавалера ордена Бани, выполнявшего особые дипломатические поручения, последовательно занимавшего пост посла в Германии, Франции, Испании и Венеции. На самом деле мать девушки жаждала этого брака, но отец наотрез отказался дать свое согласие.

Род Перси был очень почтенным, его основатель прибыл в Англию вместе с Вильгельмом Завоевателем. По отцу Люси была потомком короля Генриха VIII и Мэри Болейн, старшей сестры королевы Анны Болейн и любовницы сего монарха, от которого она родила сына и дочь. Знатность и красота сулили Люси лучезарное будущее, которое, казалось, окончательно загубил ее вздорный отец. Когда девочке было всего шесть лет, он оказался замешанным в дело о знаменитом Пороховом заговоре, каковое преступление стоило ему семнадцатилетнего заключения в Тауэре (графу вменяли в вину то, что лорд Перси знал о комплоте, но не донес о нем властям). Правда, тюремщики не особенно притесняли его, узник даже мог беспрепятственно заниматься спортом и алхимией, за что получил прозвище «Лорд-колдун». Воистину, эти эксперименты обошлись ему недешево: от взрыва он совершенно оглох на одно ухо. Местное, весьма изысканное, общество также позволяло не без приятности проводить свободное от опытов время: в то время в Тауэре содержались сэр Уолтер Рэли и супруги графы Сомерсет. Тем не менее репутация Люси оказалась сильно подмоченной. Хлопоты ее отчаявшейся матери у королевы Анны лишь усложнили положение семейства, ибо король наложил на арестованного огромный штраф в 30 000 фунтов стерлингов (примерно 6 миллионов в нынешнем исчислении), и все имения Перси оказались под секвестром. Лишь много позднее штраф снизили до 11 000 фунтов, но и это нанесло финансам семьи большой урон.

Именно в такой тяжкий момент к девушке посватался Джеймс Хэй. Мать, урожденная Дороти Девере (тоже отпрыск знатнейшей семьи), с радостью уцепилась за такую неожиданную возможность удачно пристроить дочь, но отец заявил, что ни за что не даст согласия.

– Я – из рода Перси, и для меня невыносимо, чтобы дочь отплясывала шотландскую джигу. – Джеймс Хэй принадлежал к так называемой «шотландской клике», которую король Иаков привез из сих диких гор в Лондон, унаследовав трон от королевы Бесс. В некоторых источниках даже упоминается, что отец предлагал дочери 20 000 фунтов за отказ от этого брака, но, учитывая неважное финансовое положение семьи, вряд ли это соответствовало реальной действительности.

Похоже, что упрямый старик продолжал стоять на своем, но король не мог допустить, чтобы его любимец остался на бобах, и свадьбу в конце 1617 года отпраздновали без отеческого благословения. Люси даже в самых сладких грезах не могла мечтать о столь великосветском празднестве: гостями были наследный принц Карл и фаворит Джордж Вильерс. Надо полагать, такой взлет от беспросветного прозябания дочери опального аристократа к королевскому двору лишний раз убедил Люси в том, на что способны женские чары. После свадьбы муж принялся за великосветское образование молодой жены, которое, прямо скажем, оставляло желать лучшего. Хэй сопровождал ее на самые роскошные придворные маскарады-представления, театральные спектакли, ввел в круг покровителей искусства, поэтов, умников и острословов той эпохи. Учтивый, обаятельный, отличавшийся вкусом и склонностью к роскоши во всех ее проявлениях муж быстро пробудил в Люси интерес к придворной жизни и политике. В конце 1618 года у нее родился сын, но через несколько дней младенец скончался, больше детей не было, и молодая женщина полностью отдалась придворной жизни.

Джеймс Хэй тем временем продолжал делать карьеру. Уже в 1618 году ему был пожалован титул виконта Донкастера, в дополнение к ордену Бани он был также произведен в рыцари ордена Подвязки, в 1622 году стал графом Карлайлом. Невзирая на неприглядное поведение свекра, он много хлопотал о смягчении его участи, и в 1621 году сэра Генри Перси наконец-то выпустили из Тауэра. Тем временем Люси завоевала положение одной из первых красавиц двора, ее воспевали в своих виршах многие поэты. Пожалуй, самое откровенное стихотворение сочинил некто Джон Саклинг, построив его в виде беседы с обожателем Люси, Томасом Кэрью. В сокращенном виде оно выглядит следующим образом:

На прогулку графини Люси Карлайл в садах Хэмптон-корта

– Она идет – бутоны все вослед за нею расцветают,

И ароматы, роз нежней, ее одежды источают.

– Мой друг, не вижу я цветов и ароматам не внимаю,

Но оком зорким донага я сию леди раздеваю.

Она ушла – ликуй, ведь в том твое спасенье!

Беги ее – опасней смерти лик прелестный сей.

Но кабы зрел ты ляжек сладостных ее свеченье,

Тогда б стремился овладеть красоткой всей.

Дама действительно настолько славилась своей красотой, что, когда она заболела оспой, весь двор пребывал в отчаянии, опасаясь, что ее пленительное лицо будет обезображено. Выздоровев, молодая женщина долго держала общество в напряженном состоянии неведения, и пока засохшие струпики не отвалились с ее кожи, Люси носила маску. Популярность несравненной супруги Хэя был столь велика, что на некоторое время маска стала непременным атрибутом придворной дамы. К счастью, даже злокозненная хворь проявила милосердие по отношению к этому восхитительному созданию и выздоровевшая женщина сохранила свою красоту.

Число поклонников Люси не поддавалось счету, ходили упорные слухи, что она некоторое время была любовницей герцога Бекингема. Это объясняет возникновение истории об алмазных подвесках, которую изложил в своих мемуарах Ларошфуко. Поскольку герцог после возвращения из Франции не скрывал своего увлечения Анной Австрийской, терзаемая ревностью Люси из мести на балу отвлекла внимание вероломного любовника беззаботной болтовней и незаметно отрезала у него два подвеска. В тот же вечер Бекингем заметил пропажу и немедленно принял меры, чтобы графиня не смогла уведомить об этом врагов Анны Австрийской. Он тотчас же отдал приказ закрыть все порты Англии до его особого распоряжения, повелел придворному ювелиру изготовить новые подвески и отправил их королеве Франции, предупредив ее о возможных претензиях со стороны короля и кардинала. В результате Анна Австрийская появилась на балу в парижской ратуше, посвященном исполнению «Мерлезонского балета», в зеленом атласном платье, расшитом золотом и жемчугом, с пресловутыми подвесками на плече.

Существует и вторая версия спасения королевы, более прозаическая: герцогиня де Шеврёз дала своей повелительнице похожие подвески из личного ларца. Как бы то ни было, графиня Карлайл не была никоим образом наказана, не потеряла фавор Бекингема и сумела стать близкой подругой молодой английской королевы. Жизнь подлинной миледи Винтер представляет собой прекрасный материал для увлекательного романа, жаль, что Дюма не стал углубляться в эту тему, а решил наказать зло и казнить дерзкую и безжалостную авантюристку. По-настоящему таланты и вероломство Люси, графини Карлайл, проявились, когда в Англии развернулось политическое противостояние между монархом и парламентом, совершилась буржуазная революция, шли гражданские войны, не утихала тайная борьба за восстановление королевской власти, но об этом вкратце будет рассказано позднее.

Сложности супружеской жизни Карла I

Вернемся к прибытию принцессы Генриэтты-Марии в Дувр. Карл явился туда на следующий день, и 13 июня состоялось повторное венчание в соборе Кентербери, на сей раз с настоящим женихом. Прибытие новобрачных в Лондон было обставлено скромно: во-первых, в столице свирепствовала чума, а во-вторых, в наследство от родителя молодой король получил кучу долгов. Поэтому супруги прибыли в город на судне по Темзе, берега которой были усеяны тысячами зевак, явившихся поглазеть на своих повелителей. Поскольку имя «Генриэтта» было трудновато произносить на английском языке, некоторое время всех занимал вопрос, каким же образом называть супругу короля. Выбор был сделан в пользу ее второго имени «Мария», каковая идея оказалась чрезвычайно неудачной, ибо воскрешала в памяти аналогию с королевой Марией Тюдор, известной под прозвищем «Кровавая», католичкой, жестоко преследовавшей протестантов. Генриэтта-Мария не переставала чувствовать себя инородным телом в новой стране. Но Карла и Бекингема волновала не личная жизнь короля – казалось, они не поняли, какую роковую ошибку совершили, выступая в пользу этого брака, – они жаждали воплотить в жизнь свои планы по войне с Испанией.

Более года назад, когда король Иаков выступал в парламенте, его сын и фаворит были идолами. Теперь женитьба на католичке и нарушение многих обязательств превратили парламент во врага королевской власти. Члены палаты общин жаждали контролировать королевскую власть, подавлять все попытки к злоупотреблению ею и сокрушить папизм.

Карл, в отличие от своего робевшего перед парламентом отца, с ледяным высокомерием потребовал от парламентариев неслыханные суммы на военные нужды: двадцать тысяч фунтов в месяц на содержание остатков воинства Мансфельда, тридцать тысяч фунтов в месяц субвенций королю Дании на ведение войны против австрийского императора, миллион – на подготовку похода против Испании. Общая сумма оценивалась в семь-восемь миллионов фунтов. Такая дорогостоящая война пришлась не по вкусу членам палаты общин, и они проголосовали за выделение на сии цели смехотворной суммы в 140 тысяч фунтов. Далее они воспротивились ослаблению законов против католиков, похоронив, таким образом, выполнение одного из условий брачного контракта короля. Затем было выдвинуто обвинение и посажен под арест один из капелланов короля Монтэгю, как автор теологического труда, получившего одобрение не только короля Иакова, но и Карла. Это также было выступлением против монарха, который, как известно, является главой англиканской церкви. Наконец, парламент разрешил королю пользоваться таможенными сборами всего один год, хотя с незапамятных времен делать это дозволялось монарху в продолжение всего периода правления. Из-за отсутствия средств незамедлительно начались проблемы с выплатой жалованья чиновникам, послам, солдатам, оплатой расходов королевского дома.

Вдобавок англичане оказались не в состоянии выполнять обязанности по договору с Францией. Ришелье, стремившийся покончить с одним из вождей гугенотов, графом де Субизом, потребовал у англичан прислать боевые корабли. Бекингем как лорд-адмирал направил на задание корабль «Вангард», команда которого считала, что они идут атаковать Геную. Когда же они узнали, что их послали воевать против протестантов, команда восстала и вернулась в порт. Когда корабль вторично отправили во французский порт Дьепп, вспыхнул второй мятеж и команда покинула судно.

Бекингем, который был выдающимся оратором, произнес одну из своих лучших речей, но это не произвело ни малейшего впечатления на закусивших удила парламентариев. Они не хотели доверять деньги транжире Бекингему, не хотели оплачивать корабли, направляемые против протестантов, требовали контроля ведения войны парламентом и отрешения герцога от должности. Карл был потрясен, ибо его любимому Стини угрожала несказанная беда. Он не мог дозволить этого и распустил парламент.

Но такое крушение планов герцога не устраивало его неукротимую натуру. Бекингем не мог отказаться от планов, которые сделали бы его героем Европы, отказаться от своей великой любви, от возможности завоевать свою королеву.

Поход на Кадис

Противно всякому здравому смыслу, два упрямца решили начать свое предприятие, ибо были уверены, что вместе с испанским золотом завоюют славу и новую популярность в народе. К сожалению, они руководствовались только благими мечтаниями и совершенно не заботились о серьезной подготовке выступления против Испании. Недостаток средств стал причиной того, что флот и снабжение провиантом пребывали в самом жалком состоянии. Кое-как набранные солдаты представляли собой свору голодных и оборванных бандитов. Что же касается военачальников планируемого похода, Эдуарда Сесила, виконта Уимблдона, лорда Эссекса и лорда Денби, первые двое получили свое назначение исключительно благодаря близости к герцогу, а последний и вовсе был мужем сестры Бекингема, Сьюзен. К тому же Сесил, несомненно, был опытным и храбрым солдатом, побывавшим во многих переделках, но он воевал в сухопутной армии и был совершенно незнаком со спецификой морских операций. 8 октября около сотни кораблей вышли в море, несколько позже к ним присоединилось полтора десятка голландских судов под командованием Вильгельма Нассаусского. Самое интересное заключалось в том, что точное место назначения не было определено, лорд-адмирал колебался между Лиссабоном и Кадисом (напомним, что Португалия в ту пору вследствие стечения ряда неблагоприятных событий почти на 60 лет утратила независимость и вошла в состав испанского королевства). В конце концов было принято решение идти на Кадис, и весьма потрепанные бурями суда (данный период года, как правило, из-за штормов неблагоприятен для судоходства, что лишний раз подтверждало безумие этой затеи) прибыли к цели своего похода. Кадис в ту пору был крупным городом с населением в четырнадцать тысяч человек и портом, в который доставлялось золото и серебро из заморских колоний.

Испанцы были готовы к защите Кадиса не лучше своих противников. Однако попытка его захвата интервентами с самого начала отличалась полной несогласованностью действий англичан и голландцев и в конце концов приобрела и вовсе бурлескный характер. Высаженный на берег десант в тысячу изголодавшихся человек к своему бурному восторгу обнаружил в местных погребах запасы вина и провизии. Славные воины перепились до состояния полной беспомощности, так что подоспевшие испанские подкрепления перерезали их как свиней. Попытка захвата форта провалилась; тогда англичане решили дождаться каравана с грузом серебра. Предупрежденные испанцы умышленно задержали подход своих судов, и незваным гостям пришлось ретироваться не солоно хлебавши, ибо моряков буквально косили голод и болезни. Караван судов с золотом и серебром из американских колоний прибыл в Кадис через трое суток после отплытия англо-голландских кораблей. При возвращении в Англию флотилия недосчиталась 3000 человек и 30 кораблей.

Казалось, любой политик, испытавший провал похода Мансфельда и позор Кадиса, по крайней мере задумался бы, стоит ли продолжать свои воинственные поползновения. Однако герцог Бекингем не прекратил подготовку войны против Франции, для союза с которой он пожертвовал столь многим. Действительно, это можно объяснить лишь снедавшей его любовью, окончательно помутившей его разум. Герцогиня де Шеврёз и ее любовник посол Холленд в Париже лишь разжигали эту страсть своими письмами. Герцогиня превозносила достоинства своей повелительницы, посол же прямо написал: «Вернуться сюда было бы опасно, не вернуться было бы несчастьем». Похоже, это внедрило в мозги Бекингема идею фикс: он должен любой ценой вернуться в Лувр в ранге посла, убедить Людовика ХIII и Ришелье присоединиться к его крестовому походу и освободить Анну Австрийскую от того прискорбного положения, в которое ее ввергла злопамятность супруга. Казалось, это слепое желание полностью игнорировало заявление Ришелье: «Нет более значительного врага, чем Бекингем. Он пытается рассорить королеву (Англии) с королем».

Страдания молодой жены

Именно таким способом ослепленный любовью фаворит задумал воздействовать на Людовика ХIII. Генриэтта-Мария понравилась Карлу, но это отнюдь не устраивало Стини, который считал себя единственным собственником благосклонности короля. Генриэтта очень быстро обнаружила, что ее изящество, шарм, молодость, жизнерадостность не играют никакой роли для создания гармонии в супружеской жизни. За каждым ее шагом следили и постоянно поучали юную женщину мать и родственники Бекингема. Привыкшая к галантному обхождению кавалеров французского двора, она нашла тяжеловесными и неуклюжими манеры мужа – как известно, тот не обладал опытом общения с женщинами, – и сочла это результатом дурного влияния герцога. Дочь Генриха IV не намеревалась мириться с таким положением. Она воспротивилась тому, чтобы одной из ее фрейлин стала графиня Люси Карлайл. Она заподозрила, что Бекингем специально приставил эту женщину к ней, чтобы шпионить за каждым ее движением и, возможно, чтобы та соблазнила Карла (в скобках скажем, что графине удалось преодолеть недоверие королевы и со временем стать ее доверенным лицом). Мужу же Генриэтта мстила тем, что сначала, по наущению своих французских фрейлин, отлучила его от ложа, а затем начала выпячивать свой католицизм. Это вызвало раздражение Карла. Он ожидал заполучить покорную супругу вроде герцогини Кэтрин Бекингем, но Генриэтта оказалась крепким орешком. Вместо того, чтобы способствовать сближению мужа с шурином, Людовиком ХIII, она, напротив, лишь сеяла рознь между двумя монархами.

Не зная, каким образом поладить с женой, Карл обратился к фавориту с просьбой приструнить ее. Но вместо того, чтобы пустить в ход свое обаяние, Джордж принялся угрожать ей. Он напомнил шестнадцатилетней женщине, что некоторые королевы Англии заплатили за неподобающее поведение своей головой и что она полностью находится в его власти. Но Генриэтта не испугалась. Юная женщина, похоже, поняла, насколько велико влияние фаворита на ее мужа, если подданный короля таким образом оскорбляет его супругу. У нее развилось поистине истерическое отвращение к мужу. Генриэтта считала свой брак неудавшимся и страстно хотела возвратиться во Францию, но Ришелье наложил на это неразумное стремление свой запрет. Страдания французской принцессы отравляли отношения между двумя королевствами и двумя министрами. Ришелье писал новому французскому послу в Лондоне де Бленвилю: «Ежели Бекингем хочет вернуться во Францию, он должен начать с выполнения статей брачного договора».

Бекингем тем временем вновь обратил свой взор на политику и принялся разрабатывать вроде бы вполне здравый замысел: создать протестантскую лигу, в которую вошли бы Англия, Соединенные провинции Нидерландов, Швеция и Дания, далее вытекало логичное присоединение к ним Франции. Герцог был намерен завязать эти связи, совершая большой посольский тур сначала в Голландию, а затем в Париж, высший предмет его вожделений. Однако Людовик ХIII и Ришелье разрушили этот прожект. Христианнейший король не желал видеть герцога в своем государстве, будучи слишком занятым преодолением козней своих собственных подданных, он не мог вступить в протестантскую лигу, но был готов финансово поддержать ее, если с английскими католиками, наконец, будут обращаться в соответствии с принятыми на себя обязательствами.

Бекингем решил воздействовать на это упорное сопротивление извне и отправился в Голландию. Перед отъездом он сместил с должности мудрого и рассудительного лорда-канцлера Уильямса, заменив его фанатиком, сэром Томасом Ковентри. Назначенец начал с того, что ужесточил законы против католиков. Падение Уильямса лишь усилило в королевстве убеждение во всевластии фаворита.

Поездка Бекингема в Голландию была обставлена с обычным великолепием. Однако внезапная смерть посла Швеции, чрезвычайно приверженного идее создания лиги, и недоверие голландского принца Оранского лишили герцога возможности ставить свои условия, и он был вынужден подписать Гаагский договор на тех условиях, которые ему предложили. Вместо получения помощи Англии пришлось оказывать ее: Бекингем пообещал выделять королю Дании тридцать тысяч фунтов ежемесячно. Для выполнения этих обязательств он попытался заложить драгоценности короны у амстердамских евреев и получил унизительный отказ.

Согласно договору Англия, Дания и Голландия объединялись против Австрийской империи. Бекингем счел это своей победой, теперь ему было достаточно получить назначение послом в Париж, чтобы изменить баланс сил в Европе. Он вернулся в Лондон, где его ожидали весть о провале похода в Кадис и письмо от Людовика ХIII, подтверждавшее отказ принять его. Ришелье писал, что приезд герцога «постыден для короля, вредоносен для мира в сем государстве и мало полезен для сношений между двумя королевствами».

Но это лишь разожгло дерзость и уверенность Бекингема. Посол де Бленвиль получил заверение, что «он увидит эту даму и поговорит с ней, невзирая на всех властителей Франции».

На коронации, состоявшейся 2 февраля 1626 года, облаченный в белоснежные одежды вместо царственного пурпура Карл прошествовал под помазание на власть в гордом одиночестве: Генриэтта не могла принять корону из рук священника-еретика, а католический пастырь не имел права совершать этот обряд. Место королевы в Вестминстерском аббатстве пустовало. Таким образом, Генриэтта так и не была коронована и помазана на царство. Она же предпочла наблюдать за торжественным шествием с балкона в окружении лиц своего французского двора, чьи смешки и язвительные шуточки разносились далеко вокруг. Все это сильно не понравилось ее подданным и заслужило королеве прозвище «папистской вражины».

Возможно, Бекингем осознал, что зашел слишком далеко в преследовании королевы, ибо это явно не шло на пользу отношениям между двумя странами, и предложил ей войти в состав Государственного совета. Однако Генриэтта от этой высокой чести отказалась, усмотрев в этом очередную ловушку, расставленную ей.

Бекингем послал во Францию лорда Холлэнда и лорда Карлтона с задачей найти последний компромисс. Ришелье завел свою обычную песню об улучшении отношения к католикам, осудил поддержку Англией протестантов Ла-Рошели и удержание французских купеческих судов, обвиняемых в контрабанде. В отместку были задержаны английские суда. Однако же его преосвященство вовсе не желал окончательного разрыва, слишком благоприятного для испанцев. Больше гибкости со стороны англичан позволило бы избежать непоправимого. Но Карл I настолько поддерживал порывы своего Стини, что это иногда приводило к провалу планов фаворита. Он не стал ничего обещать в пользу католиков и пригрозил силой вернуть свои захваченные суда.

Битва с парламентом

В такой обстановке герцог Бекингем убедил своего повелителя созвать парламент, дабы тот профинансировал мероприятия, связанные с Гаагским договором. После роспуска предыдущего парламента произошло поражение Англии на море, маячила перспектива бессмысленной войны с Францией, воцарилось всеобщее возмущение поведением королевы, возросла непопулярность фаворита.

Парламентская сессия открылась 6 февраля и была отмечена событием, чрезвычайно неприглядным для величия короля. В последний момент королева отказалась появиться там под предлогом, что дождь испортит ей туфельки при пересечении улицы. На самом деле Генриэтта не желала, чтобы бок о бок с ней сидела мать фаворита.

Раздосадованный король произнес подобающую случаю речь, и встал больной вопрос о запрашивании кредитов. Однако палата общин устами Джона Элиота выразила свое недовольство:

– Наша честь запятнана, наши корабли погибли, наши люди поплатились жизнью, сраженные не мечом, не врагом, не жестокой судьбой, но теми, кому мы доверились… Просим вникнуть в суть дела, выявить упущения и найти виновного!

Далее поднялся депутат Тёрнер, который первым осмелился назвать имя герцога, задав ему шесть вопросов:

– Разве не герцог причинил потерю кораблей его величества?

– Не связано ли обеднение короны с поблажками, предоставленными семье Вильерс?

– Не мешает ли занятие герцогом множества должностей разумному управлению государством?

– Не потакает ли переход графини Бекингем в католичество сторонникам этой религии?

– Не велась ли продажа должностей и почестей при посредничестве герцога?

– Не стал ли сей факт, что герцог, лорд-адмирал и генерал-аншеф, остался в Англии, причиной провала экспедиции против Кадиса?

Далее в палате лордов появился разжалованный посол лорд Бристль, потребовавшей правосудия у пэров. Он подтвердил, что герцог вступил в сговор с послом Испании Гондомаром, что привело к погибели княжества Пфальцского, и потребовал ареста Бекингема.

Карл выступил в защиту фаворита, утверждая, что главным виновником является парламент, который выделял смехотворные суммы на проведение в жизнь политики этого человека, признанного тем же парламентом спасителем отечества. При этом он не постеснялся оскорбить парламент, напомнив ему, что созыв, работа и роспуск парламента зависят исключительно от его воли.

Герцог никак не мог постичь это остервенение парламента. Ему и в голову не приходило, что он мог совершить ошибки, причинил ущерб королю и отечеству. Бекингем попытался успокоить парламентариев, похвастался своими достижениями в заключении Гаагского договора, пообещал закрепить союз с Францией и обеспечить славное будущее.

– Я думаю лишь о чести моего повелителя, службе государству, безопасности как его величества, так и отечества.

Но парламент настаивал на том, что не может выделять средства правительству, лишенному доверия парламента. Историки полагают, что любой другой монарх для умиротворения парламента принес бы в жертву своего фаворита. Но Карл I не был способен мыслить политически, он вел себя как человек, которого хотят лишить объекта его сердечной привязанности.

Парламенту оставалось только одно средство – добиться отстранения фаворита от должности. Согласно регламенту, восемь членов палаты общин должны были зачитать в палате лордов обвинительный акт, в котором обоснованные претензии соседствовали с совершенно фантастическими вымыслами. Первый из них в лучшей пуританской традиции назвал герцога «зверем Апокалипсиса», и это прозвище прилипло к нему намертво, перед ним померкли такие метафоры, как «червоточина казны и ржавчина, разъедающая истинную добродетель». Все прочие парламентарии занялись перечнем обвинений: герцог проявлял чрезмерные амбиции – незаконно купил некоторые свои должности, а именно: передал 3000 фунтов Ноттингему за должность лорда-адмирала и 1000 фунтов лорду Зуршу за место управляющего пятью портами; позволил пиратам кишеть в Ла-Манше; захватил суда дружественной державы Франции и тем самым спровоцировал ответные репрессии; направил флот его величества убивать французских протестантов; обогатил свое семейство – не делал различия между своей собственностью и собственностью государства. Последнее обвинение было самым непредвиденным и абсурдным: герцог давал лекарства покойному королю против мнения его лекарей. Вывод был таков: необходимо спасти Англию от безумных поступков этого заигравшегося дитяти, в чьих руках скипетр уподобился игрушке.

Сама идея отлучения Бекингема от должности задела Карла за живое, ибо подрывала божественную сущность монархии, святотатственно покушалась на личность монарха и его непогрешимого друга. Потребовав от палаты лордов защитить честь своего суверена, он отправил в заключение в Тауэр наиболее рьяных парламентариев, Дигза и Джона Элиота, бывшего друга герцога. В ответ палата общин отказалась работать до тех пор, пока они не будут освобождены. Вместо того чтобы умиротворить взбунтовавшихся парламентариев, король принялся угрожать им. Эти запугивания не произвели на них ни малейшего воздействия, и испугавшийся Карл отдал приказ освободить узников. Собственный провал поверг его в отчаяние, но он был готов на все, лишь бы отвести опасность от своего дорогого Стини. Об этом свидетельствуют записки, адресованные Бекингему:

«Что еще я могу сделать для тебя? Я дал слово моему дяде, датскому королю, и другим суверенам. Я потерял любовь моих подданных. Что ты хочешь, чтобы я сделал еще?»

Ему даже не приходило в голову удалить от себя фаворита, а у Бекингема – уйти в тень. К размолвке с парламентом, как нарочно, добавилась еще одна скандальная история. Освободилось место почетного ректора Кембриджского университета. Его величество порекомендовал кандидатуру Бекингема, хотя, в принципе, оно предназначалось кальвинисту, графу Беркширскому. Выборы прошли в исключительно бурной обстановке, но герцог одержал вполне законную победу. Это дало палате общин лишний повод для возмущения. Король высокомерно заявил, что эта история их не касается.

Герцог очень ловко защитился перед палатой лордов, отметая все обвинения в свой адрес, но возмущение его особой переместилось на улицы Лондона и оттуда растеклось по всему королевству. Перед королевским дворцом Уайтхолл собирались толпы, требовавшие немедленного ареста Бекингема. Карл вновь в приказном порядке предложил парламенту вынести постановление по выделению субсидий. В ответ палата общин выдвинула встречное требование сначала вынести решение по обвинениям, выдвинутым против Бекингема, т. е. парламент хотел, чтобы советники короля были подотчетны именно его воле, а не королевской.

Обычно для сравнения приводят факт из истории государства, позднее ставшего воплощением чистого абсолютизма, Франции. Примерно в это же время Людовик ХIII писал Ришелье: «Пусть вас не беспокоит то, что о сем скажут. Довольно того, что сего хочу я».

Карл был оскорблен поведением парламентариев, покушавшихся на его королевскую прерогативу, но оказался неспособен поставить государственные интересы выше своей привязанности к фавориту. Единственным способом помешать обвинению Стини во всех смертных грехах, был роспуск парламента. Против этого решения выступила палата лордов, умолявшая короля не торопиться с таким опрометчивым решением, и даже сам герцог, заявивший, что он не хочет «из-за своих частных интересов подвергать угрозе авторитет повелителя». Но Карл закусил удила, и 15 июня 1626 года парламент был распущен. Бекингема это чрезвычайно огорчило, ибо он считал, что сумел бы с триумфом оправдаться на суде. Герцог потребовал, чтобы его дело было передано на рассмотрение так называемой Звездной палаты – чрезвычайного суда при короле. Но из этого ничего не вышло, ибо лидеры парламента, непременно желавшие выступать в роли представителей народа, отказались появиться на этом судилище. Тем не менее отлучение от должности провалилось. Политическая ситуация зашла в тупик. Было ясно, что фаворит может продержаться еще какое-то время, но крах его неизбежен.

Однако Бекингем не собирался отказываться от своих планов и попытался потребовать ввести налоги, за которые парламент не проголосовал. Умудренная жизненным опытом палата общин предвидела подобное развитие событий, и перед тем, как разойтись, парламентарии объявили незаконными все налоги, введенные без их согласия. Разгневанный король лично вырвал листок с этим решением из регистрационной книги. После этого он собрал Государственный совет, потребовал от него заменить собой палату общин и ввести налоги, необходимые для снаряжения нового флота. Карл продал свою посуду из золота и вновь, опять-таки безуспешно, попытался заложить драгоценности короны. Город Лондон отказался дать заем в один миллион фунтов. У олдерменов (старших советников муниципалитета) потребовали крупные суммы, но все они отказались исполнять королевскую волю. Отказалась и знать, не желавшая платить налоги, не утвержденные парламентом, и напомнившая королю о своих правах согласно «Великой хартии вольностей».

Но требования денег сыпались со всех сторон: от датчан, шведов, немецких князей и, прежде всего, моряков, не получавших жалованье. Шестеро таких бедолаг вломились в особняк герцога, добрались до его покоев и начали поносить герцога последними словами, требуя от него денег. Бекингем сначала держался весьма надменно и даже принялся угрожать им, но, поняв всю опасность положения, сменил тактику, пообещав быстро уладить все их претензии.

Но его больше заботило поведение католической Европы, которая откровенно насмехалась над жалким состоянием британского флота. Это было выше его сил.

Невзирая на опасность раздражения общественного мнения, герцог учредил комиссию, задачей которой было ввести новые налоги, для их сбора направили отряды военных. 200 000 фунтов вытрясли с Лондона. Король завладел двумя третями имущества католиков. Одним словом, денег наскребли. Теперь Бекингему предстояло с толком употребить их, дабы оправдать свои безумные затеи. Обаятельный идол двора превратился в безжалостного диктатора, не обращавшего ни малейшего внимания на сыпавшиеся на него проклятия. Дружба короля обеспечивала ему неограниченную власть. Карла не беспокоило то, что, наделяя Бекингема этой властью, он ставил под угрозу свой трон.

Покровитель искусств

Нищета черни ничуть не заботила герцога. Он продолжал вести роскошный образ жизни в трех великолепных особняках, которыми владел в Лондоне: Уоллингфорд-хаус, Бекингем-хаус и Йорк-хаус, который он решил превратить в настоящий дворец. С этой целью он превратился в мецената. Художник Балтазар Гербье, деливший свою жизнь между Англией и Нидерландами и много поездивший по белу свету, прожужжал ему все уши рассказами о грандиозности собрания французского короля; во время приснопамятного путешествия в Испанию герцогу своими коллекциями хвастались испанские гранды, а также Филипп IV. Гербье стал агентом Бекингема, собирая по всей Европе произведения искусства, с которыми по той или иной причине намеревались расстаться их владельцы. В результате он имел возможность как-то написать герцогу: «Никому не удавалось за сорок лет собрать то, что сумели за пять лет приобрести вы».

Бекингем купил много картин во время своего пребывания в Испании; во время поездки в Париж он встретился и завязал дружбу с Рубенсом, не только выдающимся живописцем, но и видным дипломатом, выполнявшим важные поручения австрийского императора. Герцог также покровительствовал и менее известным, но одаренным художникам, свидетельством чего служат его многочисленные портреты их кисти. Бекингем не просто позировал в различных костюмах придворного, но не гнушался выступать и в роли аллегорического персонажа, например, античного бога, представляющего королю Карлу и его супруге различные жанры искусств.

Карл, во всем бравший пример с друга, бывшего для него образцом для подражания, также увлекся коллекционированием. Именно по совету Стини он приобрел за 80 000 фунтов богатейшее собрание произведений искусства герцога Мантуанского, одно из первейших в Европе. Его придворным художником стал фламандец Антонис Ван Дейк, создавший много портретов августейшего семейства Стюартов.

В 1626 году во владении Бекингема находились 19 полотен Тициана, 17 – Тинторетто, три – Джорджоне, три – Леонардо да Винчи, 13 – Веронезе, три – Рафаэля, 21 – Бассано, 13 – Рубенса. В Йорк-хаусе, отделанном в духе итальянских замков, хранились собрания гобеленов, изделий из мрамора, эмалей, рукописи, редкие книги. Устраиваемые там праздники, балеты отличались неподражаемым блеском. Бекингем появлялся на них в одеждах, осыпанных драгоценными камнями, подобно какому-то сверхъестественному сказочному созданию.

Можно представить себе, какую пищу это давало для возмущения пуритан. В скором времени появилась книжонка «Дьявол и герцог», в которой утверждалось, что король продал душу дьяволу, принявшему облик Джорджа Вильерса. Неожиданный природный катаклизм как будто подтвердил это, возникнув во время празднества, которое герцог в честь своего избрания ректором устроил для руководства Кембриджского университета в Йорк-хаусе. Разразилась буря невиданной силы, поднявшаяся вследствие нее Темза образовала черный вал высотой в десять футов, который, пенясь, ударил в Йорк-хаус. В тот же самый момент стена церкви Св. Эндрю обрушилась на кладбище, разбив гробы и расшвыряв по погосту покойников. Набожные души сочли это небесным предостережением, ниспосланным сему «Антихристу».

Проклятый французский вопрос

Пока Бекингем сражался против парламента, во Франции составился очередной комплот против Ришелье (известный в истории как «Заговор Шале»), вдохновляемый все той же неутомимой интриганкой, герцогиней де Шеврёз. Сей сговор, в котором участвовал брат короля, герцог Гастон Орлеанский, должен был привести к восстанию знати, поддерживавшей протестантов Ла-Рошели. В нем была косвенно заинтересована Анна Австрийская, чья бездетность делала ее положение чрезвычайно уязвимым. Естественно, такой мятеж нуждался в поддержке извне. Глава протестантов, граф де Субиз, бежал в Англию. Герцог Бекингем увидел в этих событиях возможность освободить даму своего сердца от тирании ненавистного супруга. Он пообещал де Субизу шесть кораблей, что дало протестантам Ла-Рошели основание возобновить гражданскую войну. Флот, снаряженный против врагов Англии, теперь должен был атаковать ее союзника. Бекингем уверил короля в несомненном успехе этой затеи. Безоговорочно веривший своему фавориту Карл никоим образом не ограничивал его свободу действий во всех сферах, будто не замечая чинимого герцогом вреда. В частности, все осложнения в своей супружеской жизни он относил за счет французского окружения Генриэтты-Марии, которое на самом деле постоянно подзуживало молодую женщину на бессмысленно бунтовские действия.

В один далеко не прекрасный день в июне король неожиданно появился в резиденции королевы Сомерсет-хаус, когда его супруга беззаботно, но совершенно невинным образом развлекалась в кругу своих приближенных. Кто-то танцевал, кто-то хохотал без удержу, стоял невообразимый шум. Разгневанный Карл увез жену из дворца и на другой день приказал, чтобы все французы из окружения королевы покинули Англию. Посол де Бленвиль попытался призвать суверена к соблюдению статей брачного договора, на что герцог без обиняков ответил, что «все эти обещания были даны с целью усыпить бдительность папы».

Далее статс-дамой королевы была назначена мать фаворита, графиня Бекингем, камер-фрау – «холопки герцога»: герцогиня Бекингем, графиня Карлайл, маркиза Хэмильтон, графиня Холленд. Генриэтта попыталась протестовать, надерзив герцогине Бекингем и отказавшись видеть своего нового метрдотеля, «парфюмера из Ломбардии».

Тем временем надежды, возлагавшиеся Бекингемом на заговор Шале, рухнули, ибо его участники были арестованы. Тем не менее кардинал Ришелье хотел избежать окончательного разрыва. Однако фаворит упорствовал в своем желании во что бы то ни стало приехать во Францию. Тем временем французская свита Генриэтты отчаянно боролась за право не покидать свою повелительницу. Они защищались от высылки столь деятельно и темпераментно, что их возбужденные крики выводили из себя лондонскую чернь, все более настраивая ее против папистов.

Карл приказал герцогу Бекингему положить конец этой буре в стакане воды:

«Стини, прошу вас приказать завтра выслать французов из города, если вы можете, без резкостей, но не теряя времени на споры. В противном случае принудите их, прогоните как диких зверей, вплоть до того, чтобы посадить их на судно и отправить к черту! Ответьте мне лишь по исполнении моего приказа».

Приказ был приведен в исполнение с жесткой бесцеремонностью, отправка французов, которых толпа осыпала площадной бранью, производилась в ужасной неразберихе, осложненной откровенным хамством привлеченных стражников. Генриэтта, узнав об отъезде своих слуг, попыталась попрощаться с ними, но король силой помешал этому. Молодая женщина бросилась к окну, разбила стекла кулачками и, захлебываясь от рыданий, кричала:

– Адье! Адье!

Трудно сказать, существовали ли какие-то сношения на сей счет между Анной Австрийской и Бекингемом, но духовник Генриэтты был твердо убежден в том, что высылка французской свиты английской королевы была следствием происков ее и Гастона Орлеанского, направленных против Ришелье.

Потерпев в очередной раз крах своих планов, фаворит твердо вознамерился начать военные действия. Как ни был он ослеплен манией собственного величия, до него все-таки дошло, что невозможно будет действовать одновременно на два фронта, против Габсбургов и против Бурбонов. Более того, его обиды в отношении Испании несколько смягчились, и он послал своего агента Балтазара Гербье в Брюссель будто бы за покупкой картин, а на самом деле позондировать почву достижения договоренности с Филиппом IV. Нельзя было представить себе ничего более непоследовательного: англо-французский союз предполагал направленность совместных усилий против Испании. Этот союз уже подорвал популярность Стюартов и манеру их правления, ибо англо-испанский альянс был бы неизбежно направлен против Франции. Пока Балтазар Гербье наводил мосты и искал нужных людей, лорду-адмиралу наконец-то удалось более или менее привести в порядок флот. Поскольку выступать против Франции было еще рано, лорду Уиллоуби был отдан приказ вновь отправиться в поход на Испанию.

Приказ был облечен в весьма туманную форму и не подкреплен какими-либо точными инструкциями, ибо в Государственном совете на сей счет не было достигнуто единого мнения. Однако сильный ураган вскоре заставил моряков вернуться к родным берегам.

Тем временем оскорбленный таким отношением к своей сестре Людовик ХIII отрядил в Лондон маршала де Бассомпьера, сподвижника покойного Генриха IV и чрезвычайно уважаемую особу, в качестве чрезвычайного посла с миссией «выразить его горечь по поводу имевшего место вероломного злодеяния». Ему был устроен роскошный прием, завершившийся дорогостоящим балом-маскарадом во дворце Бекингема, который обошелся хозяину в 6000 фунтов. По сему случаю Балтазар Гербье сочинил балет аллегорического содержания, в котором бог Нептун передавал Марии Медичи суверенитет над Ла-Маншем. Окруженная своими детьми с их соответствующими супругами – королями и королевами Франции, Испании и Англии, герцогом Cавойским, она принимала в этот круг курфюрста Пфальцского и его жену. Таким образом, было подтверждено возвращение к политике прошлого, герцог Бекингем позабыл свой гнев и был готов немедленно отправиться в Париж, дабы лично закрепить примирение и упасть к ногам Анны Австрийской. Бассомпьер с превеликим трудом уговорил его сначала получить на то согласие Людовика ХIII. Сам он поспешил вернуться в отечество, увозя с собой протокол, согласно которому Генриэтте вновь дозволялось иметь французский штат, включавший в себя епископа и дюжину священников.

Тем временем уже запущенный механизм войны только набирал обороты, и инциденты на море множились с каждым днем. Англичане задержали по обвинению в контрабанде три судна, принадлежавшие купцу из Руана. Губернатор Гиени, герцог д’Эпернон, захватил в Бордо небольшой караван английских судов с грузом вина. Атмосфера вовсе не благоприятствовала перемирию, к тому же Людовик ХIII, взбешенный желанием Бекингема вновь появиться в Париже, начисто отказался утвердить привезенный из Лондона протокол. Ришелье соответствующей запиской подтвердил нежелательность приезда герцога на основании неисполнения договора.

Это вывело из себя Бекингема, который заявил:

– Поскольку французы отказываются принять меня в качестве посла, несущего мир, я против их воли появлюсь как главнокомандующий, несущий войну!

Король Карл тут же отдал приказ захватывать все французские суда, заплывающие в английские воды.

Военные действия на континенте продолжились тем, что войска императора Австрии наголову разбили полки датского короля, не получившего вспомоществования от англичан. Со стороны Англии в ее тяжелом финансовом положении было чистым безумием из последних сил стараться ослабить Францию, чтобы очистить поле действий для Испании. Но, как верили пуритане в Англии, все это безумие совершалось для того, чтобы добраться до Анны Австрийской.

Тем временем кардинал Ришелье развернул репрессии против участников «Заговора Шале», в результате которых герцогиня де Шеврёз была отправлена в изгнание в Лотарингию. Немилость лишь удвоила силы этой неутомимой интриганки, и всего за несколько недель она составила новый заговор против Ришелье. Мадам вовлекла туда герцога Лотарингского, герцога Савойского и через свою родню, Роганов и Субизов, организовала связи между Англией и французскими протестантами. Герцог Бекингем безоговорочно принял предложенный ею план, который должен был отдать ему на милость короля Франции. Герцог Савойский должен был поднять восстание в Провансе и Дофине, герцог де Роган – в Лангедоке, герцог Лотарингский – выступить на Париж через Шампань, а англичанам предстояло высадиться в Ла-Рошели.

На близкого друга Бекингема и Мари де Шеврёз, милорда Монтегю, была возложена задача поддержания связи между основными центрами заговора: Лондоном, Нанси (столицей герцогства Лотарингского) и Турином. Лондонское Сити обязали снарядить двадцать боевых кораблей, капитаны которых получили приказ выйти в море, дабы «захватывать, топить или сжигать все встречные суда, принадлежащие королю Франции». Корабли были построены на скорую руку, команды, набранные из бродяг, недоедали, но для начала и этого оказалось достаточно. Франция не имела военного флота, так что этому сброду без труда удалось установить свое господство в Ла-Манше. Они захватили несколько купеческих судов, к которым добавились еще захваченные ларошельцами. Добыча была перегнана в Англию, а товары проданы. Лорд-адмирал наконец-то смог предъявить ощутимые плоды победы. Французский посол заявил протест, но получил от герцога весьма наглую отговорку:

– Грузы все равно испортились бы, так что лучше было продать их, а деньги отдать на правое дело, нежели потерять их.

Однако головокружение от этой легкой добычи было сильно подпорчено досадным дипломатическим провалом. Балтазар Гербье, прикрывая приобретением картин свои истинные темные делишки, из Брюсселя отправился в Париж, где через своего знаменитого собрата по кисти Рубенса передал письма от Бекингема, адресованные графу Оливаресу. Операцию надлежало провернуть срочно и в глубокой тайне, ибо это грозило грандиозным скандалом в Англии. Оливарес, получив послания от своего старого врага, возрадовался возможности отомстить и поспешил показать их послу Франции, который, естественно, известил Ришелье о двойной игре фаворита английского короля. В своих мемуарах кардинал впоследствии написал: «Сей человек отличался не только малым благородством породы, но еще меньшим благородством духа, отсутствием добропорядочности и познаний, пребывая между здравым смыслом и безумием». Еще проще выразил свое мнение государственный секретарь Англии лорд Конуэй, в сердцах в разговоре назвав Бекингема «Иудой». Французы же пошли на сближение с Испанией, получили от нее обещание предоставить флот и подписали секретный договор, о чем Оливарес, придерживаясь избранной им методы, и сообщил в Лондон. Таким образом, Англия в одиночестве оказалась в войне с самыми крупными державами континента.

Однако это ничуть не обескуражило короля и его министра. Они были настолько уверены в успехе заговора, что решили не медлить и нанести решительный удар. Им нужна была ослепительная победа, которая изменила бы облик Бекингема в глазах подданных, усмирила бы парламент, подняла престиж династии Стюартов и заставила бы Людовика ХIII пересмотреть свое отношение.

В начале 1627 года герцог решил лично возглавить поход, выступив в роли лорда-адмирала и главнокомандующего, – хотя никогда доселе не участвовал в военных действиях. Напрасно мать и жена пытались отговорить его от этой безумной затеи. Печальный опыт похода на Кадис показал, чем чревато выступление против Испании. Напротив, удар по Франции, раздираемой внутренними распрями, сулил немедленный успех.

Собственно говоря, во Франции уже шла война между королем и протестантами. Ришелье понимал, что не может сокрушить гордость феодальной знати и поднять престиж короля в глазах иностранных держав, пока у него под боком находится это «осиное гнездо». Именно так называл он порт Ла-Рошель, находившийся практически на положении вольного города, с непокорным населением, связями с заграницей и таким флотом, которого не имел король. Кардинал хотел разрушить могущество Ла-Рошели – Бекингем же, подстрекаемый союзниками герцогини де Шеврёз, стремился сохранить ее.

Разгром

Его план заключался в следующем. Перед Ла-Рошелью находятся два небольших островка, Ре и Олерон, которые Ришелье счел нужным укрепить после недавних волнений гугенотов. Бекингем намеревался захватить их, чем убивал одновременно двух зайцев, оказывая помощь сопротивлявшейся Ла-Рошели и обеспечивая себя базой, позволявшей ему держать под прицелами своих пушек побережье Франции. Англия, таким образом, вновь становилась владычицей морей и получала доступ на континент, утраченный после потери Кале. Все это было не лишено разумности, если бы Англия обладала возможностями осуществить все эти далеко идущие замыслы.

Облачившись с большим вкусом в военный мундир, Бекингем с удовольствием выступал в роли главнокомандующего. Он спешно формировал свою армию, не брезгуя никакими способами ее комплектования: деревенских парней вылавливали и забривали в рекруты прямо с полей, городских хватали на улицах, покупали иностранных наемников, людей с тугим кошельком насильно заставляли давать займы безо всякой гарантии их возвращения, исключительно под честное слово герцога. Набранная таким образом армия представляла собой самый натуральный сброд, который беспрестанно бунтовал, предавался пьянству и грабежам, часть разбежалась еще до отплытия в поход. Французский посол уверял Ришелье в своем донесении, что полусотне французских солдат не составило бы труда справиться с тремя сотнями таких подонков.

Недостаток испытывался во всем: не хватало леса, провианта, одежды, медикаментов. Из прибывших шести тысяч голландских солдат более половины дезертировали, не получив должного содержания. Моряков не обеспечили обувью, на флоте не было даже новых флагов. Размещать на постой их было негде, и владельцев домов принудительно выселяли, дабы обеспечить этих бездомных ратников кровом. Тем не менее Бекингем продолжал лихорадочную подготовку. Подошли голландские и протестантские французские суда. Весной были сформированы пять эскадр, общим счетом около ста кораблей, и набрано около семи тысяч человек воинства. На флагманский корабль лорда-адмирала погрузили всяческие яства и имущество его светлости: двадцать костюмов (один расшитый жемчугом), скрипки, восемь верховых лошадей и шесть под упряжь, две кареты, носилки. Каюта Бекингема сверкала позолотой, пол был покрыт персидским ковром, у стенки воздвигнуто нечто вроде алтаря, обтянутого золототканой парчой, на котором стоял портрет Анны Австрийской, перед ним в золотых канделябрах горели свечи из белого воска. На мачте корабля развевался желто-черный флаг, цвета Анны Австрийской.

Французский поверенный в делах Дюмолен попытался выведать, куда же держит курс столь славное воинство, ибо официально военные действия между двумя королевствами еще не начинались. Герцог давал уклончивые ответы:

– Хотя французы придираются ко мне и хотят уничтожить, и ненавидят меня аки дьявола, я не могу помешать себе любить их.

Накануне отплытия Дюмолен явился засвидетельствовать свое почтение:

– Я вам желаю удачи и успеха, если вы отправляетесь в любое место, кроме Франции, но если вы отправляетесь туда, я могу лишь молить Господа, чтобы вы вернулись тотчас же и в добром здравии.

– Я есмь преданный слуга Христианнейшего короля, – ответил Бекингем, – я люблю и всегда любил и почитал французов. Но они меня ненавидели!

Герцог поклялся жене и матери, что не будет предводительствовать в этом походе. 13 июня он тайно покинул Лондон, не попрощавшись с семьей. Кэтрин, беременная, еще оплакивавшая недавнюю смерть их старшего сына, не могла скрыть своей горечи, которую излила в длинном письме.

«Никогда, пока я жива, я не буду более доверять вам, ни просить вас поклясться в чем бы то ни было… Именем неба заклинаю вас, не уезжайте и пожалейте меня, ибо я в сей момент чувствую себя совершенно несчастной. Если бы какая-то хворь или горе могли бы помешать вам отправиться в это путешествие, я бы с радостью вынесла их, но вы хотели этого и навсегда сделали меня несчастной, Господь да простит вас!

Ваша бедная, несчастная и покорная жена. К.»

Можно понять отчаяние несчастной глубоко любящей женщины, осознававшей, что ее муж отправляется сражаться за право обладать чужестранной королевой. Свою обиду сыну высказала и его мать, графиня Бекингем, ярая приверженица католической веры.

По прибытии в Портсмут короля Карла герцог закатил на борту своего флагмана с выразительным названием «Триумф» роскошный пир, на котором присутствовал граф де Субиз и несколько французских дворян-протестантов. Они уверяли герцога, что французы, взбешенные прекращением торговли, готовы поднять восстание, как только увидят паруса английского флота. Карл был уверен в победе, хотя разлука с фаворитом огорчала его до глубины души.

После отъезда короля герцог развил бурную деятельность. В день отъезда, прослышав, что многие офицеры затянули с выпивкой «на посошок», он сошел на берег и лично обошел все портовые таверны, немедленно отдавая под трибунал пойманных выпивох. Наконец, 27 июня флот отплыл в направлении Франции.

Согласно своему плану Бекингем направился к острову Ре, узкой полоске суши, которую защищали небольшой форт Ле-Пре и крепость Сен-Мартен. Ришелье, предвидя такую вероятность, укрепил эти сооружения и послал туда командовать одного из лучших генералов, мужественного Жана де Туарá. В его распоряжении находились две тысячи пехотинцев и двести кавалеристов.

Высадка состоялась 21 июля, причем офицерам не без труда удалось заставить солдат сойти на берег. Понеся некоторые потери, причем в основном среди офицеров, англичане рассредоточились по территории острова. Командование не сочло нужным занимать форт Ле-Пре, и воинство окружило цитадель Сен-Мартен, построенную на скале, не поддававшейся обстрелу пушечными ядрами. В крепости засел полк из Шампани под названием «Непобедимый», который не проявлял никакого желания сдаваться. Он располагал хорошим запасом амуниции и провизии. Англичане попытались взять цитадель приступом, но лестницы, по которым они планировали вскарабкаться на стены, оказались слишком короткими – это к вопросу о продуманности подготовки похода.

Началась осада, мероприятие нудное и требующее изрядного терпения и выдержки. Подобные качества были чужды герцогу. Примерно через месяц, не видя никакого продвижения, Бекингем, уже в мечтах возложивший на себя лавровый венок победителя, решил направить к Людовику ХIII тайного парламентера, дабы договориться о полюбовной сделке. Надо сказать, что в Англии сообщение об оккупации острова не вызвало обычного энтузиазма: отныне все, что было связано со «Зверем Апокалипсиса», лишь усиливало ненависть к фавориту.

В Париже парламентер предстал перед Государственным советом, где изложил предложение герцога: он уйдет с острова Ре и оставит Ла-Рошель, если Людовик ХIII примет его возвращение в Париж в качестве посла. Король заявил, что не желает «выслушивать никакого мирного предложения, пока англичане обретаются в его землях». Парламентер возвратился с пустыми руками, а вскоре королевские войска осадили Ла-Рошель. Бекингем запросил помощи у короля Карла. Тот был готов на все ради своего обожаемого Стини:

«…заверяю вас, что в любом случае я счастлив помнить о вас. Ни расстояние, ни время не смогут никогда ни ослабить, ни, тем более, умалить мою любовь к вам».

С невиданной для него энергией Карл ухитрился направить подкрепление и провизию. Лорду Холленду был отдан приказ подготовить эскадру для спасения. Задача была не из легких, ибо отношение народа к этому походу изо дня в день становилось все хуже. От фаворита начали отворачиваться даже его близкие. Весьма показательно в этом свете выглядит письмо матери Бекингема сыну:

«Я чрезвычайно сожалею, что вы бросились в такое большое дело, так мало позаботившись о ваших нуждах… Королевство не оплатит ваши расходы, всякий человек жалуется на бремя, которое несет… Втянуть все христианство в войну и затем взывать к религии, вовлекая Господа в сии омерзительные делишки, каковые столь же отдалены от Бога, сколь свет от тьмы!.. Позвольте посоветовать вам проводить больше времени в молитве и размышлении о поступках, которые понравятся тому, от которого вы столько получили… Господь благословил вас, даровав вам добродетельную супругу, прелестную дочку и, я надеюсь, другого сына, если вы не разрушите все, вступив на дурной путь. Ваша жена более не верит ни одному вашему слову, вы столько раз обманывали ее… Все, чем я обладала и обладаю, по праву принадлежит вам, но, увы! Я, с вашего согласия, потратила деньги, которые имела, и помимо этого еще тысячу фунтов, чтобы купить поместье Голдсмит Грэндж, в чем теперь раскаиваюсь. Я никогда не могла представить себе, что вам может потребоваться моя помощь».

Силы осажденных в цитадели Сен-Мартен подходили к концу и они уже были готовы сдаться на милость победителя, когда в ночь с 7 на 8 октября подошедшая под покровом темноты французская флотилия ловко воспользовалась расхлябанностью англичан, не ожидавших ее с этой стороны, и доставила осажденным провизию и подкрепление. Теперь о безоговорочной сдаче цитадели не могло быть и речи.

Надо сказать, что участие в этой кампании выявило новые неожиданные черты в характере фаворита. Бекингем проявлял истинную храбрость перед врагом; отбросил высокомерие, разделял вся тяготы походной жизни с окружающими. Теперь он уже не гнушался прислушиваться к советам опытных вояк, заботился о нуждах солдат, шел на риск для спасения раненых. Историки признают, что именно его активное участие позволило англичанам продержаться, без его присутствия армия уже давно бы разбежалась. Полковник Конуэй писал своему отцу:

«Наш генерал (говорю как перед Господом и без лести) ведет себя во всех случаях достойно восхищения, проявляя те стороны самого себя, которые оставались скрытыми по причине отсутствия подходящего случая выказать их».

Однако это произошло слишком поздно. После снабжения крепости Сен-Мартен продовольствием стало ясно, что осада потерпела крах. Надо было поскорее уносить ноги во избежание полной катастрофы, ибо среди англичан свирепствовали болезни, а постоянное недоедание самым плачевным образом сказывалось на моральном духе интервентов. Бекингем попытался воззвать к совести британских судовладельцев, предлагая им поставить провизию в обмен на соль и вино, награбленные на острове. Лишь один-единственный отчаянный храбрец отозвался на этот крик души, но мэр Бристоля запретил его судам выходить в море. Поэтому, когда военный совет принял решение убираться как можно скорее по-хорошему, не дожидаясь окончательной катастрофы, у герцога не хватило духа противоречить.

Тут переполошились жители Ла-Рошели, которые до сих пор относились к англичанам с некоторой опаской. Теперь же упование на помощь интервентов стало их единственной надеждой на спасение. Узнав, что осада с крепости Сен-Мартен снята, они приняли в город тысячу увечных воинов, прислали подкрепление в пятьсот солдат. Сильное воодушевление вызвало сообщение, что лорд Холленд наконец-то снарядил свою флотилию, причем король Карл уверял, что она без промедления отправится в путь. Узнав об этом, военный совет принял решение остаться.

Однако горизонт оставался чистым, флотилия не появлялась. Причины были все те же: недостаток практически всего, необходимого для снаряжения военного похода, постоянные поломки на кое-как построенных кораблях. В ожидании отплытия члены экипажей съели все запасы провизии, и лорду Холленду пришлось из собственного кармана оплатить покупку трех сотен баранов. Затем ветры сменились на неблагоприятные. Мучившиеся от вынужденного безделья моряки отравляли жизнь местному населению и баламутили народ, в котором уже давно зрело недовольство.

На острове же зарядили осенние дожди, что сделало жизнь интервентов совершенно невыносимой. Сжалившийся над англичанами король Дании предложил Карлу I свое посредничество в урегулировании отношений между Англией и Францией, но тот гордо отказался, подчеркнув в частном письме герцогу, сколь обширные полномочия он предоставляет в распоряжение самому Стини.

Тем временем на острове высадился авангард французского воинства числом в 2000 человек под командованием маршала Шомберга. Они заняли пустовавший форт Ле-Пре. К тому времени все бойцы Бекингема были сильно ослаблены болезнями, недоеданием и полным отсутствием перспективы сломить упорство противника.

Утром 5 ноября маршал Шомберг отдал приказ идти в атаку. Уже через два часа англичане отступили, потеряв около трехсот солдат. Бекингему не оставалось ничего другого, как отдать приказ об отступлении. Он галантно известил де Туарá, что победа остается за ним. Затем, по настоянию ларошельцев, которые хотели вывезти с острова зерно, он отложил отплытие до понедельника.

В ночь с воскресенья на понедельник маршал высадил на остров свои основные силы, следовавшие на некотором расстоянии за англичанами. Отплытие должно было происходить с небольшого островка Луа, связанного с Ре небольшим мостом, который герцог, невзирая на предупреждения, не озаботился укрепить со стороны Ре. Именно в тот момент, когда отступавшее воинство направилось на этот узкий переход, окруженный заболоченной почвой, маршал Шомберг, став во главе своих солдат, лично повел их в атаку. Зажатые между мостом, болотистой местностью и прибрежными рифами англичане попали в ловушку. Полный разброд среди них совершенно лишил отступавших способности защищаться. Французы, по свидетельству современников, «могли их убивать, топить, брать в полон, как им заблагорассудится». Добычу победителей составили 40 знамен, четыре пушки и множество пленных. Погибло две тысячи англичан. Преследование прекратилось лишь на подступах к Луа. Отплытие интервентов происходило в ужасном беспорядке. Они даже не озаботились забрать с собой награбленную на острове соль, по тем временам истинное сокровище, которое, по крайней мере, возместило бы затраты на эту безумную затею.

Бекингем последним поднялся на судно и отдал приказ освободить всех французских пленных, а нескольких пригласил отобедать с ним. Изображая из себя истинного рыцаря, он принялся восхвалять мужество коменданта цитадели Сен-Мартен де Туарá и маршала Шомберга, а Ришелье назвал «первейшим человеком в мире». Он просил передать Людовику ХIII, что «являет собой нижайшего и покорнейшего слугу его величества и, не будучи в состоянии завоевать, надеется, что судьба не лишит его возможности быть завоеванным величайшим королем мира». Трудно представить себе более галантное восхваление своего соперника.

8 ноября 1627 года потрепанный английский флот наконец-то поднял якоря. Благодарение Богу, море было тихим и ветер попутным. По дороге корабли повстречались с эскадрой лорда Холленда, на которую возлагали такие надежды.

О чем думал лорд-адмирал в роскошной каюте своего флагманского корабля? Подводил ли он итог своим неудачам, скорбел ли о судьбе погибших, страшился ли общественного мнения и размышлял, каким образом успокоить его? Ничуть не бывало! Он уже разрабатывал план взять реванш, атаковать порт Кале! Естественно его укрепляла в этих планах поддержка Карла I. 6 ноября, в самый разгар поражения на острове Ре, он получил от него вот такое письмо:

«…Каким бы ни был твой успех, ты всегда получишь наилучший прием по твоем возвращении… одним из величайших моих огорчений была невозможность обрести тебя подле меня в течение этого периода страданий, ибо мне ведомо, что мы бы взаимно смогли смягчить нашу боль… В глазах мудрых и почтенных людей ты приобретаешь этим действием ту же репутацию, как если бы ты выполнил все свои клятвы. Мне нечего добавить кроме того, что я заклинаю тебя ради моей любви заботиться о своем здоровье, ибо каждодневно я нахожу новые причины подтверждать тебе, что являюсь твоим любящим, преданным и верным другом».

Горькое возвращение

Прибыв 22 ноября в Портсмут без звуков фанфар и пушечных залпов, герцог получил исполненное любви письмо от своей жены, которая уже все простила ему. Это было единственным слабым противовесом хору возмущенных англичан, взбешенных унижением их отечества. Теперь они требовали не просто отстранения и предания фаворита суду – они жаждали его крови, которая единственно могла смыть этот позор.

Тем временем к герцогу прибыли три посланца из Ла-Рошели, обеспокоенные отступлением англичан. Герцог успокоил их, что ни за что не оставит на произвол судьбы доблестный оплот французских протестантов, который осадили посланные Ришелье войска. Твердо уверенный в том, что английский народ поддержит его, лорд-адмирал посулил доставку провизии в изобилии и посылку новой флотилии, которая освободит город.

Встречавшие его родственники сообщили ему тревожные вести о якобы готовившихся покушениях на него и подосланных убийцах, но герцог и ухом не повел. Когда его племянник, сын сестры Сьюзен, предложил дяде обменяться с ним одеждой, дабы ввести предполагаемых татей в заблуждение, тот с улыбкой отказался. По пути в Лондон его встретил гофмейстер короля, вручивший ему письмо от Карла и подарок – браслет с бриллиантами. Помимо обычных изъявлений бурной радости по поводу скорой встречи, там содержалось следующее сообщение:

«Я чрезвычайно одобряю ваш план относительно Кале, укажите мне, что необходимо для того, чтобы довести его до успешного завершения».

Из одной этой фразы становится ясно, насколько слепа была любовь Карла, закрывавшая ему глаза на истинное катастрофическое положение армии и флота и лютую ненависть подданных к его любимцу. При виде «Антихриста» чернь теперь поспешно осеняла себя крестным знамением, но придворные лизоблюды по-прежнему пели ему осанну, а лорд-казначей заверил герцога, что является «его рабом навек». Карл совершенно не осознавал, что авантюризм фаворита поставил его в наихудшее положение из тех, в которые когда-либо попадал английский король. Он считал виновником этого себя, ибо не сумел оказать своему другу своевременную помощь.

Тем временем Ришелье, всячески стремившийся скомпрометировать Анну Австрийскую, не переставал твердить Людовику ХIII, что Бекингем возобновит военные действия, поскольку его снедает все та же страсть. Королева чувствовала, что отношения между нею и супругом находятся на грани разрыва. Ситуация еще более осложнилась, когда по приказу кардинала был арестован основной связной между заговорщиками и герцогом, лорд Монтэгю. Шпионы из обширной сети Ришелье, опутавшей не только Францию, но и соседние государства, сообщили о прибытии англичанина в Лотарингию. В результате хитроумной операции его выкрали и под конвоем жандармов отправили в Париж.

Узнавшая об этом королева пришла в ужас. Здесь стоит напомнить историю с прогулкой герцога Бекингема и Анны Австрийской в саду Амьена, после которой были удалены от двора верные слуги королевы Пютанж и Лапорт. Королева тогда пристроила Лапорта юнкером в отряд жандармов, под охраной которых Монтэгю везли в Париж. Она обратилась теперь к этому надежному человеку с заданием выведать, нет ли у Монтэгю каких-либо документов, могущих скомпрометировать ее. Лапорт успешно выполнил это поручение таким образом, что не возбудил никаких подозрений со стороны охранявших пленника людей. Монтэгю успокоил королеву, заверив Лапорта, что в его бумагах нет ни малейшего упоминания об участии королевы в заговоре и никакие пытки не вырвут у него признания, которое хоть как-нибудь может скомпрометировать ее имя. Монтэгю заключили в Бастилию, но через несколько месяцев выпустили на свободу. Однако этот арест до смерти перепугал монархов Лотарингии и Савойи, которые отказались от активного участия в заговоре. Этого только и ждал Ришелье, умножив усилия по осаде Ла-Рошели. Тогда посланцы города, задыхавшегося в тисках осады, принялись еще усерднее обхаживать Карла I, опасаясь, как бы он не заключил сепаратный мир с Людовиком ХIII. Король торжественно принял их в парадных покоях своего дворца и поручил герцогу Бекингему дать ответ от своего августейшего имени.

Ответ был получен через два дня и отдавал изрядной долей фарисейства – по-видимому, герцог более трезво оценил отношение к нему в отечестве и попытался спасти остатки своей репутации. В обмен на обещанную помощь Ла-Рошель должна была прислать в Лондон в качестве заложников некоторое количество детей из самых видных семей и дать обязательство принять британский флот. Король Карл проговорился венецианскому послу, что таким образом он бы сохранил Ла-Рошель после того, как французы будут разбиты наголову. Однако власти Ла-Рошели не попались в эту расставленную ловушку, и договор был подписан только о том, что город примет лишь «суда его величества, которые застрянут в их порту из-за дурной погоды», и обязались не заключать никакой особой договоренности с королем Франции. Англия же обязывалась оказать немедленную помощь провизией и, через непродолжительное время, направить вторую экспедицию, столь же мощную, как и первая.

Судьба новой авантюры

Каким образом два друга собирались выполнить эти обязательства, известно лишь одному Господу. Никак не удавалось разместить и содержать воинство, возвратившееся с острова Ре и насчитывавшее тысячу двести раненых; только за декабрь умерло пятьсот человек, а тысяча двести дезертировало, так что адмиралтейство опасалось, что вскоре на флоте останется больше кораблей, нежели моряков. Для их размещения вновь прибегли к реквизиции жилья у населения, что вызвало очередной взрыв негодования. Для снаряжения похода на Ла-Рошель требовалось, по меньшей мере, сто десять тысяч фунтов, тогда как долги казны одним только офицерам составляли двести пятьдесят тысяч. Были пущены в ход все средства, проданы земли, принадлежавшие короне.

Правда, когда до прихожан англиканской церкви дошли вести о том, в каком бедственном состоянии находятся их протестантские собратья в Ла-Рошели, возник некоторый всплеск сострадания и желания сильным ударом снять осаду. Власть немедленно воспользовалась этим, весьма меркантильно призвав священников проявить щедрость на снаряжение нового похода. Но, как ни скребли по сусекам, набрать нужных средств оказалось невозможно, и герцог Бекингем потребовал от короля созвать парламент. Как ни обожал Карл своего дорогого Стини, но даже он понимал опасность такого шага, не для себя, не для своей династии, но для самого герцога. Монарх же ни в чем не мог отказать своему любимцу, в особенности когда тот склонился перед ним и обнял его колени. Карл провел предварительные совещания с некоторыми членами палаты лордов и получил от них заверение, что «импичмент» – отлучение от должности – не будет предпринят. Вечером 30 января 1628 года он созвал парламент.

Двумя днями позже Бекингем отпраздновал рождение сына, крестными родителями которого стали король и королева. Осыпаемый проклятиями всей Англии герцог достиг апогея своей власти. Как писал в своем донесении посол Венецианской республики, «Бекингем может делать, что ему заблагорассудится, без короля, тогда как король не осмеливается и шагу ступить без герцога».

На сей раз никто не позаботился о том, чтобы провести «хорошие выборы» и подобрать парламент, угодный королю. В этом осином гнезде собрались все враги деспотизма: сельское дворянство, крупные дельцы, законоведы, все верные дети церкви и Бога. Уже тогда, по оценкам историков, совокупное состояние членов палаты общин в три раза превосходило богатство членов палаты лордов. 17 марта 1628 года Карл I открыл сессию парламента в Вестминстере. В своей речи он упирал на патриотизм, но в конце весьма необдуманно заявил, что, если парламент не исполнит свой долг, он будет вынужден использовать иные средства, которые Господь вложил в его руки. Еще более необдуманно прозвучали заключительные слова:

– Не примите это за угрозу, ибо я угрожаю лишь равным себе!

Далее началось длительное изматывающее противостояние парламента и короля: Карл отстаивал самодержавную власть, а парламентарии – право контролировать управление государством. Были выставлены основные претензии к власти: самоуправные аресты и заключение подданных в тюрьму, введение налогов без одобрения парламентом, насильственный набор рекрутов для прохождения службы в заморских странах, реквизиция жилья для постоя солдат и введение закона военного времени. Парламентарии ставили выделение средств на военные расходы в зависимость от принятия так называемой «Петиции о правах», путем которой они хотели точнее определить старинные права нации и закрепить их подтверждением короля, «дабы ничья злая воля не намеревалась ополчиться на них». Карл сражался как мог, но остервеневшие парламентские лидеры стояли намертво.

Тем временем заваривший всю эту кашу герцог Бекингем следил за этими словесными баталиями весьма отстраненно. Его ум был занят одной мыслью: как можно скорее добиться реванша и вернуться во Францию победителем. Еще в январе 1628 года король подписал указ о восстановлении флота, и лорд-адмирал, вовсю прибегая к вышеописанным методам, к апрелю ухитрился снарядить шесть десятков никудышных кораблей, укомплектованных несколькими тысячами моряков и отчаянной солдатни. Поскольку из-за работы сессии парламента Бекингем не мог возглавить поход лично, герцог занялся поисками человека, чья отвага и стратегическая мудрость обеспечили бы успешный исход дела. Он нашел такового в лице лорда Денби, супруга своей сестры Сьюзен.

Стремительным восхождением новоиспеченный главнокомандующий был обязан исключительно браку с сестрой фаворита и уже во время экспедиции в Кадис выказал свою полную несостоятельность, неопытность и даже робость. 7 мая флотилия отплыла в направлении Ла-Рошели, жители которой жестоко страдали от голода и атак осадивших город войск Людовика ХIII. Появление английских кораблей вселило огромные надежды в их сердца, но командующий оными, по-видимому, убоялся капитальный дамбы, с помощью которой Ришелье закрыл вход в бухту, фортов, защищенных пушками, армии, действовавшей с методичным расчетом и поддержанием боевого порядка. На мольбы французских протестантов, находившихся на борту его флагмана, силой сокрушить преграду и войти в порт, лорд Денби отвечал, что ему был отдан приказ «только крейсировать, облегчать поступление помощи, но беречь флот». 18 мая, произведя несколько бесполезных залпов, флот взял курс на Англию.

Получив известие об этом постыдном провале, Карл разрыдался. Он направил Денби писанный собственной рукой приказ повернуть обратно: «Пусть лучше все корабли потонут, но Ла-Рошель будет освобождена». Денби без малейшего смущения отказался повиноваться, ибо его запасы провизии были истощены. Флотилия возвратилась, потеряв семь судов, которые были потоплены по приказу губернатора Шербура. Убитый горем король на двое суток заперся в своих покоях, отказываясь видеться с кем бы то ни было и даже принимать пищу. Обманувшиеся в своих надеждах жители Ла-Рошели были вне себя от гнева; герцог де Роган, чьи жена и дочь вместе со всеми переносили тяготы осады, писал, что Бекингем вел войну «ни по приверженности к религии, ни для поддержания чести своего государя, но единственно для удовлетворения страсти нескольких сумасбродных любовных интрижек, которые он завел во Франции».

Что же касается герцога, тот жаждал мести, но дальнейшие планы зависели от средств, которые должен был выделить парламент. Однако тамошнему противостоянию не виделось конца. Парламентарии выставили приманку в виде пяти кредитов, взамен которой они получали право держать монарха в своей милости. На некоторое время король даже приостановил работу парламента. Все это кипение страстей нашло выход в том, что палата общин признала герцога Бекингема причиной всех народных бед, подав королю соответствующую ремонстрацию, т. е. парламентскую жалобу. В ней перечислялись все прегрешения фаворита, включая папизм его престарелой мамаши, и вновь ставилось требование отлучить его от власти. Однако герцог никак не хотел отступиться от своего замысла, он уговорил короля подписать «Петицию прав», кредиты были выданы, и герцог мог проводить в жизнь свой авантюрный план. Кстати, кардинал Ришелье считал герцога безумцем (напомним, что старший брат фаворита Джон помешался после того, как от него сбежала молодая жена) и имел на то полное основание: у него самого был душевнобольной брат, и, надо полагать, его высокопреосвященство был знаком с поведением подобных людей отнюдь не понаслышке.

Содержание ремонстрации стало известно в Лондоне еще до подачи ее королю. Как метко высказался один из современников, не было ни одного преступления, совершенного за последние четырнадцать лет, которое не приписали бы Бекингему, включая смерти всех более или менее важных особ. Разбушевавшаяся чернь 15 июня прикончила на улице, невзирая на наличие охраны, некоего доктора Лэма. На самом деле он был не доктором, а наиболее известным представителем целой армии астрологов, алхимиков и колдунов, которыми, как истинный вельможа эпохи Ренессанса, окружил себя герцог. По слухам, он отличался в изготовлении несравненных по силе приворотных любовных зелий, за что получил в народе прозвище «Дьявол герцога». Возмущенный до глубины души король приказал учинить следствие и наказать виновных, но, естественно, полиция не смогла выявить ни одного соучастника этой расправы. Толпы зевак на улицах безбоязненно во всю глотку распевали:

Пусть Карл и Джордж творят, что хотят,

Как доктора Лэма министра казнят!

С особым удовольствием все скандировали поговорку:

– Кто управляет королевством?

– Король!

– Кто управляет королем?

– Герцог!

– Кто управляет герцогом?

– Дьявол!

17 июня парламентская делегация зачитала королю свою ремонстрацию. Карл заявил, что, утвердив «Петицию прав», он не ожидал получить подобное заявление. Бекингем упал перед ним на колени, умоляя разрешить ему публично оправдаться. Король отказал ему и, в знак своей милости, протянул руку для поцелуя.

Разгневанные депутаты вернулись в Вестминстер, горя желанием немедленно аннулировать все пять выделенных кредитов. Но было уже поздно, ибо принятое решение делало короля собственником этих средств. Тогда они решили лишить корону получения таможенных сборов, каковое право с давних пор бесспорно утверждалось парламентом за короной. Король, естественно, выказал свое недовольство, и тогда парламентарии подготовили новую ремонстрацию, в которой, на сей раз, были изложены обвинения против самого короля. Король решил упредить их, 21 июня созвал обе палаты, с выдержкой и достоинством изложил свои жалобы и приостановил работу парламента. В результате авторитету монархии в Англии был нанесен непоправимый удар.

Похоже, виновник всех бед династии Стюартов на данном этапе действительно перешагнул все мыслимые границы, и его дальнейшая разрушительная деятельность в этом направлении становилась просто невообразимой. Он должен был исчезнуть с лица земли, что и случилось почти что незамедлительно.

Дурное предзнаменование

Известно, что ни один приличный английский замок не может считаться таковым, если в нем не обитает парочка, а еще лучше, несколько привидений, – видимо, климат для них в этой стране особо благоприятен. Призраки не слоняются праздно по темным углам и переходам, пугая припозднившуюся прислугу и влюбленных, одной из их важнейших обязанностей является предсказание всяческого рода грядущих бед. Смерть самого могущественного человека Англии также будто бы предварило подобное пророчество, так что все происходило в полном соответствии с вековыми традициями, которыми так кичатся жители туманного Альбиона.

Эту историю привел в своей книге о вызревании революции и течении гражданских войн лорд Кларендон (1609–1674), придворный и вельможа, дослужившийся до лорда-канцлера и ставший дедом двух английских королев. Поскольку он услышал ее во вполне вменяемом возрасте 19 лет, не стоит пренебрегать этим рассказом, во всяком случае, сие предание придаст нужный колорит нашему повествованию и объяснит поведение герцога в последние дни его жизни.

Будто бы в Виндзорском замке среди челяди королевской гардеробной тянул служебную лямку незначительный пятидесятилетний индивид по фамилии Таус. В ранней молодости ему оказал какую-то помощь сэр Джордж Вильерс, отец Бекингема. Однажды ночью, после того, как часы зловеще пробили роковые двенадцать часов, Таус увидел, как у подножья его ложа возник призрак, одетый подобно сэру Джорджу. Привидение вопросило у перепуганного мужчины, помнит ли он его. Таус, у которого от страха зуб на зуб не попадал, подтвердил, что признает сэра Джорджа Вильерса. Тогда призрак потребовал оказать ему услугу: отправиться к его сыну и предупредить того, что, если он не успокоит гнев народа Англии, то ему не суждено прожить долго.

Наутро Таус счел ночное видение дурным сном, но ночью призрак появился вновь, осыпал беднягу упреками и пригрозил, что если он не доставит сообщение герцогу, то отныне ему не ждать покоя.

На сей раз Таус утром более серьезно обдумал создавшуюся ситуацию, но, понимая безнадежность попытки проникнуть на аудиенцию к герцогу, решил все-таки воздержаться от выполнения просьбы нематериального существа. На третий день привидение появилось уже с угрозами, но Таус резонно возразил, что как гонца со столь дурной вестью его просто-напросто либо заподозрят в дурных намерениях, либо сочтут полоумным. Тогда призрак доверил ему в качестве ключа кое-какие семейные тайны, которые не мог знать никто, кроме самого Бекингема. Услышав их, герцог будет способен поверить всему. И призрак растаял в ночной тьме, предварительно как следует пригрозив испуганному мужчине.

На следующий день Таус отправился в Лондон и через одного из знакомых, довольно высокопоставленного чиновника сэра Ральфа Фримена, запросил срочную личную аудиенцию у герцога. Тот ответил, что, поскольку утром отправляется на охоту с его величеством, может принять просителя в пять утра у моста Ламбет, где его светлость ожидают верховые лошади. Фримен и Таус отправились туда, Фримен предусмотрительно держался в стороне. Герцог беседовал с Таусом в течение около часа, причем было заметно, как фаворит переменился в лице и даже один раз вскрикнул. Он впоследствии сказал Фримену, что, наверное, Таус встречался с дьяволом, ибо иначе нельзя объяснить тот факт, что он знал вещи, неизвестные более никому.

Охота в тот день прошла без обычного азарта и веселья. Герцог с трудом дождался конца этой жестокой забавы и поспешил во дворец в Уайтхолл, где проживала его мать. Они заперлись и проговорили три часа. Бекингем вышел из покоев встревоженный и разозленный. Что касается его матери, та пребывала в глубоком горе.

Несколько позже его светлость появился в театре на представлении пьесы Шекспира «Ричард III». Когда по ходу действия его однофамильца Стаффорда, герцога Бекингема, повели на эшафот, он потерял выдержку и покинул театр.

Знал ли герцог, что, согласно предсказаниям леди Элинор Дэвис, прославившейся своими пророчествами, август 1628 года должен был стать для него роковым? К концу июня он совершенно лишился своей неизбывной жизнерадостности и той уверенности, которая делала его неуязвимым для ударов судьбы. Когда-то для него не было ничего невозможного, он фактически помыкал двумя королями, достиг вершины власти в своей стране – но так и не смог облечь себя воинской славой и сложить ее к ногам дамы, которая, похоже, являла для него идеал женщины.

Государственный совет и королевский двор с неудовольствием смотрели на возобновление войны с Францией. Народ был настроен решительно против, армия и флот не испытывали никакого желания вновь проходить через ужасные испытания походов на Кадис и остров Ре. Кое-кто даже считал, что стоит подумать о защите берегов Англии от французского вторжения.

Подготовка нового похода

Только французские гугеноты во главе с де Субизом продолжали призывать Карла I и герцога Бекингема на спасение Ла-Рошели, где люди уже начали питаться крысами. Король выражал сочувствие, но отделывался общими фразами. Герцог же чувствовал, что на кону стоит его честь и репутация рыцаря без страха и упрека. Несомненно, он получал и воодушевлявшие его письма из Парижа и Нанси, где находилась в ссылке неугомонная мадам де Шеврёз.

Наконец, после некоторых колебаний, Бекингем решил вступить в новую кампанию. Невзирая на общее возмущение в стране, ему удалось сколотить какое-то подобие армии, собрать эскадру, сопровождавшую караван судов с провизией. Он выразил твердое намерение лично возглавить этот поход. Члены его семьи, опасаясь покушения, советовали ему носить кольчугу. Бекингем ответил:

– Сие есть смехотворная защита против людского гнева, я же не страшусь одинокого убийцы. Времена древних римлян прошли!

Тем не менее дурные предчувствия не покидали его. Накануне отъезда из столицы он отправился попрощаться с Лодом, епископом Лондонским, и сказал ему:

– Мне известно, что его величество король питает к вам большое доверие. Прошу вас побудить его величество проявить милость к моей бедной жене и детям.

На следующий день король отправился в Саутвик, расположенный возле Портсмута, а Бекингем выехал из столицы в сопровождении жены, брата, графа Энглси, и его супруги. В Портсмуте они разместились на Хай-стрит в особняке капитана-казначея порта Мейсона. 17 августа карета герцога направлялась в Саутвик, когда путь ей преградили три сотни моряков, требовавших выплаты жалованья. Один из них пригрозил вытащить фаворита из кареты. Герцог выскочил из экипажа, схватил его за шиворот и самолично дотащил до дома Мейсона, где посадил бунтовщика под арест. Толпа устрашилась, и лорд-адмирал смог продолжить свой путь. Но как только карета исчезла вдали, моряки осадили особняк и добились освобождения своего товарища. Через несколько дней военно-полевой суд приговорил заключенного к повешению. Герцогиня молила мужа о помиловании, он не стал спешить.

Утром 22 августа король в сопровождении нескольких сановников нанес фавориту визит. Они долгое время оставались вдвоем, а когда вышли, было видно, как оба взволнованы. Перед тем, как распрощаться, монарх и герцог бросились в объятия друг к другу и несколько минут не могли разомкнуть их. День закончился трагически. Моряки взбунтовались, требуя спасти приговоренного. Лорд-адмирал вскочил на коня и в сопровождении своих офицеров двинулся прямо на массу бунтовщиков, гоня их к своим кораблям. Два человека погибли, несколько были ранены.

После подобных вспышек любое милосердие привело бы к потере всякой дисциплины. Герцог лично сопроводил приговоренного к виселице и проследил за исполнением приговора. В сумерках он вернулся в особняк под крики и улюлюканье толпы, требовавшей его смерти.

Считается, что именно в этот вечер он написал последнее послание Анне Австрийской. Жена в очередной раз стала умолять Джорджа не отправляться в поход.

Кинжал отмщения

Утром 23 августа ему принесли письма, в которых сообщалось, что в Ла-Рошель якобы удалось перегнать стадо быков, что оказало жителям города большую помощь. Это оживило и воодушевило герцога, он приказал немедленно созвать военный совет и представителей Ла-Рошели. Он спустился на первый этаж в помещение, где имел обыкновение проводить совещания. Было около девяти утра. Ему подали завтрак, а присутствующие многочисленные англичане и французы принялись быстро, чрезвычайно шумно и увлеченно обсуждать текущие дела. Французы настаивали на немедленном отплытии, ставя под сомнение новость о быках – ведь не обладали же эти мирные жвачные крыльями, чтобы преодолеть осаду Ришелье! Герцог же явно пытался найти предлог, чтобы задержать отправление в поход, – то ли он осознавал полную неготовность, то ли его томили смутные предчувствия надвигавшейся беды. В конце концов, де Субизу удалось вырвать у него обещание не медлить с отплытием. В подобной сутолоке никто не обратил внимание на невзрачного мужчину в потрепанной, но опрятной, хоть и запыленной, одежде, затесавшегося среди присутствующих.

Закончив завтрак, Бекингем вышел из комнаты и направился по коридору к вестибюлю. Его остановил сэр Томас Фрайер, желавший показать ему какую-то карту. Мужчина был низкорослым, и герцогу пришлось наклониться к нему. Внезапно грудь его светлости пронзил кинжал. Трудно сказать, услышал ли он тихие слова, которые пробормотал убийца:

– Господь да сжалится над твоей душой!

– Мерзавец, он убил меня! – едва слышно пролепетал Бекингем. Он еще успел, шатаясь, сделать несколько шагов на уже негнущихся ногах и затем упал на руки окружавших его людей.

Правосудие свершилось столь быстро, что не все успели это осознать. Некоторые решили, что у герцога случился апоплексический удар. Другие сразу же увидели кровь и моментально поняли, что речь идет о покушении на жизнь его светлости. Кто же осмелился поднять руку на всесильного герцога? Наиболее сообразительные завопили во весь голос:

– Французы! Французы!

Офицер Фелтон – а именно он был убийцей – уже достиг кухни, куда крики доносились не так отчетливо. Он решил, что называют именно его имя. Поразив герцога кинжалом, Фелтон швырнул на пол свою шляпу, к подкладке которой были пришиты два заявления, подписанные его именем. Шляпа была быстро обнаружена, и все тотчас же принялись искать именно его, человека с непокрытой головой. Убийца, испытывавший несомненную гордость от содеянного, был готов публично признать свой акт, справедливо избавивший страну от Антихриста.

– Это я!

Он вынул свою шпагу из ножен и картинным жестом отдал ее окружавшим. Беззащитный гордый человечек был готов принять смерть мученика. Он бы ее и принял на этом самом месте – свита герцога буквально набросилась на него, – если бы его не прикрыл своим телом лорд Дорчестер. Тот живо смекнул, что дело попахивает заговором и требует государственного расследования.

Новый Давид[19]

Кто же осмелился поднять руку на самого могущественного человека в королевстве? История Джона Фелтона – яркий и, увы, типичный пример того, на что может решиться маленький человек, затурканный либо судьбой, либо начальством, либо своим окружением, если его довести до крайности. Как правило, при решительной развязке обстоятельства ему странным образом благоприятствуют.

О Фелтоне известно совсем немногое, и имеющиеся сведения очень приблизительны. Джон принадлежал к захудалому дворянскому роду, постоянные отпочкования от которого в виде младших сыновей и их потомков не оставили его отпрыскам никакой собственности, кроме благородного имени. В семье был еще брат Эдмунд и сестры, и они не бедствовали, пока ее глава, Томас Фелтон, служил на должности так называемого pursuivant – грубо говоря, охотника за врагами протестантской веры, лицами, отказывавшимися посещать богослужение в англиканской церкви. Таковым вчиняли иск на уплату крупных штрафов, на тех же, которым особо не повезло, заводили дела по уголовной статье. Вероятно, Фелтон-старший либо не особо рьяно выполнял свои обязанности, либо слишком усердствовал в пользу своего кармана, но начальство осталось недовольно им. В 1602 году его уволили, передав должность более ретивому борцу за священное дело. По-видимому, запасы семьи в звонкой монете были невелики, ибо в 1611 году Томас Фелтон скончался в долговой тюрьме на Флит-стрит, куда попал за неуплату крупных денежных обязательств. Правда, неведомо какими путями вдове Элинор Фелтон впоследствии удалось выпросить себе у короны ежегодную пенсию в сто фунтов, на которые семейство и влачило в Лондоне весьма убогое существование.

Джон рано поступил на службу в армию. Он получил в детстве некоторое образование, ибо умел читать и писать, к тому же очень любил чтение. Родители воспитали его набожным человеком, свято верившим в догматы англиканской церкви и приверженным пуритантству. Впоследствии знавшие его по службе люди отзывались о нем как человеке угрюмом и замкнутом. Вполне возможно, это произошло потому, что надежды на блестящую карьеру в армии рухнули очень скоро: он получил рану, в результате которой у него отказала левая рука, повисшая безжизненной плетью. В любое другое время его тотчас списали бы в инвалиды, но в те времена в английской армии подобной разборчивости не проявляли. Внешность у Джона была далека от понятия о бравом вояке: невзрачный, маленький, щуплый, бороденка жидкая, усы печально обвисшие, волосы напоминали бесцветную паклю. Даже непотребные девки, к услугам которых ему изредка приходилось прибегать, не скрывали глубокого презрения к этому пасынку судьбы, старались побыстрее выполнить свое дело и корчили гадливую гримаску, засовывая в грязный чулок заработанные жалкие монеты.

Все-таки он считал себя верным слугой короны и надеялся честными заслугами на поле брани добиться в жизни большего. В частности, он сумел дослужиться до лейтенанта и рассчитывал на получение звания капитана, но тут Джон как будто попал в заколдованный круг: вожделенное звание постоянно ускользало от него, будто заговоренное. Фелтон принял участие в провалившейся экспедиции в Кадис, где погиб его командир, но в капитаны его не произвели: Фелтон имел несчастье разругаться с более высоким по рангу офицером, который, к тому же, нажаловался на него Бекингему. После возвращения из похода его отправили на службу в Ирландию, где капитан его части скончался от какой-то хвори, но, невзирая на поданное прошение, злополучного Фелтона вновь обошли чином.

Вернувшись в Англию, он прослышал о подготовке экспедиции на остров Ре и, пользуясь знакомством с двумя членами парламента, попытался быть зачисленным в нее. Ему не удалось попасть в первую очередь, но его зачислили во вторую, где он прочувствовал на собственной шкуре все ужасы осады цитадели Сен-Мартен и катастрофической эвакуации с острова. Мало того, что его опять не повысили в звании, так еще и не выплатили жалованье в размере 80 фунтов (напоминаем, что общая задолженность казны офицерам составляла 250 тысяч фунтов). Фелтон обратился к писарю, набившему руку на сочинении подобных кляузных бумаг, и тот живо состряпал ему прошение на выдачу задолженности, но оно так и осталось без ответа. Пользуясь своими знакомствами с парламентариями, Джон добился личной аудиенции у герцога Бекингема. Сей жалкий проситель имел наглость заявить главнокомандующему о своих претензиях на капитанское звание, заявив, что ему невозможно жить без оного. Его светлость со свойственным ему остроумием заметил, что, если лейтенанту невозможно жить, тогда ему должно повеситься, после чего слуги незамедлительно выпроводили докучливого просителя из роскошного особняка лорда-адмирала.

Мать, брат и сестры Джона проживали в Лондоне, но он снял жилье отдельно от них. По-видимому, он не хотел пугать их своими ночными кошмарами, ибо сестра потом признавалась, как он жаловался, что ему во сне видятся «стычки и выстрелы». Оставшийся не у дел воин целыми днями предавался меланхолии и уныло делил свое время между посещением церкви и таверен. Как в святых храмах, так и в злачных местах повсюду проклинали герцога Бекингема, видя в нем источник всех бед, постигших несчастную Англию. Фелтон окончательно убедился в том, что Бекингем являет собой никого иного, как истинного «зверя Апокалипсиса», когда ему в руки попала копия парламентской ремонстрации. В ней герцог объявлялся ответственным за все поражения и развал вооруженных сил, застой в торговле, попустительство в отношении католиков, катастрофу при острове Ре, которая «бездарно разбазарила наследие чести королевства». Вывод был таков, что причина всех этих напастей кроется в чрезмерном могуществе фаворита.

Фелтон постоянно перебирал в уме содержание ремонстрации, оно постоянно преследовало его, а в тавернах накачавшиеся дешевого хереса посетители в открытую сожалели, что не нашлось пока еще добропорядочного англичанина, у которого хватило бы духа исполнить волю Господа – избавить королевство от Антихриста. Постепенно личные обиды в его мозгу переплелись с общественными, и он пришел к убеждению, что Всевышний возложил именно на него обязанность воплотить в жизнь его завет и привести в исполнение приговор этому преступнику.

19 августа Фелтон выпросил у матери немного денег под предлогом поездки в Портсмут для истребования жалования и купил за десять пенсов нож-кинжал. Затем он написал и пришил к подкладке своей шляпы две бумаги.

«Если меня убьют, да не проклянет меня ни один человек, но пусть проклянет себя самого. Это – искупление наших грехов, поскольку наши сердца стали жестокими и бесчувственными, в противном случае мы бы не терпели столь долгую безнаказанность.

Джон Фелтон».

И вторую:

«Недостоин называться ни дворянином, ни солдатом тот, кто боится пожертвовать свою жизнь во имя своего Бога, своего короля и своего отечества.

Джон Фелтон».

Он попросил священника церкви на Флит-стрит молиться за него как за человека, «дух которого блуждает в потемках», и тронулся в дорогу. Он проделал большую часть пути пешком, зачастую под дождем. В Портсмуте царило оживление, связанное с предстоящим отплытием в поход. Возможно, Фелтон не раз молил Господа вложить силу в его слабую руку, чтобы он смог поразить нечестивца и остановить эту святотатственную экспедицию, ибо под предлогом помощи осажденному протестантскому городу она лишь служила прикрытием для ублажения гордости и низменных страстей погрязшего в грехах человека.

Для него не составило труда проникнуть в окружение его светлости. Он заранее засунул свой кинжал в правый карман, дабы без труда извлечь его своей единственной действующей рукой. Действительно, он без труда поразил Бекингема прямо в сердце. Выше уже было описано, как убийцу схватили.

Тем временем здание наполнили рыдания и причитания семьи Бекингема – родню уведомили о происшедшем. Герцогиня Кэтрин в порыве отчаяния хотела броситься вниз с балюстрады второго этажа, но ее вовремя удержали.

На сэра Джона Хиппсли возложили неблагодарную задачу сообщить ужасную новость его величеству. Он прибыл в Саутвик в тот момент, когда в часовне шла служба и король с обычной для него истовостью молился. По его свидетельству, Карл «почернел как его шляпа», но, со свойственной ему выдержкой, не шевельнулся, не вымолвил ни слова и не изменил благочестивого выражения лица. Только когда служба завершилась и его величество удалился в свои покои, он дал волю слезам и прорыдал почти сутки. Рука злодея лишила жизни Стини, – и свет всего мира погас для Карла.

В то время, пока близкие герцога в Портсмуте и Саутвике предавались горю, народ приветствовал Джона Фелтона, которого везли в Лондон в Тауэр. Женщины подносили своих детей, дабы он благословил их, а какая-то старушка во весь голос воскликнула:

– Господь да благословит тебя, маленький Давид!

Это сравнение укрепилось за ним, и в лондонских тавернах без малейшего стеснения пили за здоровье убийцы. Небеса дали несомненный знак, что его поступок был угоден Господу: все лето лили дожди, но в день убийства Бекингема вернулась хорошая погода.

Один из слуг королевы Генриэтты сумел пересечь Ла-Манш и явился с этим потрясающим известием к Людовику ХIII. Новость была настолько из ряда вон выходящей, что ему не поверили и чуть было не упекли в тюрьму, дабы он как следует одумался. Затем, когда новость подтвердилась, гонец получил от короля в награду тысячу экю.

Анна Австрийская не поверила своим ушам и неосторожно воскликнула:

– Это невозможно! Я только что получила письма от него!

Но она должна была молча признать достоверность этих сведений и глубоко страдать от того, что ей пришлось прятать свое горе от окружавших ее людей.

Герцогиня де Шеврёз при получении этого известия упала в обморок. Хотя она также пережила увлечение Бекингемом, но вряд ли это проявлением скорби об утраченном любовнике – несмотря на свою молодость, Мари уже успела сменить нескольких возлюбленных. Смерть Бекингема стала сокрушительным ударом по ее замыслу свалить Ришелье, ибо именно на герцога она возлагала все надежды по освобождению Ла-Рошели. Помощь герцога была краеугольным камнем в основании тщательно организованного при ее самом активном участии заговора, который должны были поддержать видные представители знати и герцог Клод Лотарингский. Что же касается самого первого министра, то тот философски расценил убийство фаворита как яркое свидетельство всей тщеты мирского величия, к которому так стремился покойный.

Тем временем хирурги произвели вскрытие и бальзамирование трупа убиенного герцога. Выяснилось, что размеры его мозга и сердца превышали обычные. Их поместили в урны и установили в соборе Портсмута; что же касается тела, то еще король Иаков даровал Бекингему милость быть погребенным в Вестминстерском аббатстве среди английских королей. Склеп семьи Вильерс разместили в часовне Генриха VII, там уже были установлены гробики старшего сына герцога и ребенка его сестры.

Король хотел устроить Стини помпезные похороны, которые обошлись бы в сорок тысяч фунтов стерлингов, но родственники усопшего попросили его уберечь покойника от гнева пуритан и оскорблений толпы. Герцога похоронили тайно ночью 11 сентября, а на следующий день пустой гроб в сопровождении солдат и небольшого кортежа отвезли в аббатство.

Как бы желая взять реванш за столь скромные проводы света своих очей в последний путь, Карл решил воздвигнуть ему памятник, превосходящий все известные на белом свете. На сей раз его отговорил от безумного шага лорд-казначей, справедливо указавший:

– Что скажут христиане, если вы поставите памятник герцогу прежде, чем вашему отцу? – И король отказался от своей затеи.

Только в 1634 году вдова поставила памятник супругу с его статуей в доспехах, с высшими знаками отличия, при горностаевой мантии и герцогской короне. Памятник явно перегружен аллегорическими фигурами, среди которых присутствуют Марс и Нептун в память о военных подвигах усопшего на суше и море. Длинная эпитафия на латинском языке перечисляет все титулы и добродетели того, кто был «фаворитом двух королевских особ и достоин любви всех человеческих созданий». К этому супруга прибавила еще одну фразу: «Загадка мира».

Тем временем англичане вовсю прославляли Фелтона, который решил раскаяться в том, что пролил кровь человеческого существа, и был готов к казни, дабы своей кровью искупить пролитую. Это ни на йоту не смягчило гнев и жажду мести короля, приказавшего подвергнуть его пыткам, дабы выведать, не было ли у него сообщников. Как это ни покажется странным, против воли монарха выступил судья, сочтя, что в этом нет никакой необходимости. Фелтона приговорили к повешению. Приговор был приведен в исполнение 29 ноября в Тайбернской тюрьме; далее бездыханное тело отправили в Портсмут, где его выставили на позор в назидание подобным удальцам, но вместо этого труп убийцы стал объектом почитания. Стремясь загладить свой просчет, власти поспешили захоронить его в неизвестном месте, что вызвало поток сочувственных брошюрок и виршей.

Смерть лучшего друга коренным образом изменила отношения между Карлом и Генриэттой-Марией. В душе молодого человека воцарилась полная пустота, ибо ранее ее полностью занимал Стини. Карл оказался в абсолютном одиночестве. Но тут на помощь пришла Генриэтта-Мария, которая в спешке покинула Лондон и направилась навстречу мужу.

По-видимому, советы леди Люси Карлайл, с которой она сдружилась, оказались более полезными, нежели рекомендации ее французских придворных. Король с королевой уже несколько сблизились во время длительного отсутствия Бекингема во время операции на острове Ре. Наверняка смерть герцога, причинившего ей столько горя, наполнила душу Генриэтты-Марии облегчением, если не сказать радостью. Но она и виду не подала, а горевала вместе с мужем, проливала слезы вместе с ним, была нежна, внимательна, бесконечно терпелива. Жена оказалась единственным человеком, которому Карл мог безбоязненно излить свои страдания.

Напомним, что королева была замужем уже три года, но потеряла всякую надежду обеспечить корону наследником. Уже через полтора месяца после убийства Бекингема она почувствовала признаки беременности. Пришла любовь, и Карл с Генриэттой-Марией стали одной из тех немногих пар монархов, которые являли собой пример идеального супружеского союза. Господь благословил эту чету девятью отпрысками. Генриэтта стала также верной советчицей мужа, хотя в большинстве случаев ее рекомендации, мягко говоря, были малопригодными, за что ей впоследствии пришлось заплатить очень высокую цену. Счастье королевской четы так и светится на многочисленных портретах этого семейства. Скажем прямо, волшебная кисть придворного художника, фламандца Антониса Ван Дейка, очень тонко польстила их ничем не выдающейся внешности.

Смерть фаворита поставила Карла в тяжелое положение, ибо прежде все бразды правления держал в своих руках герцог Бекингем, оставив ему в наследство две войны и назревавшую революцию. Отменять поход на Ла-Рошель не представлялось возможным. Вакансия лорда-адмирала так и осталась не занятой, его обязанности выполняла спешно учрежденная комиссия, командующим же флотом был назначен Роберт Берти, лорд Линдсей. 3 сентября 114 судов с пятью тысячами воинов отплыли в направлении Ла-Рошели.

Хотя Линдсея было не сравнить со свояком покойного герцога лордом Денби, он потерпел полную неудачу. Его попытки поджечь дамбу и затеять артиллерийскую перестрелку провалились. Разношерстное воинство не желало подчиняться никакой дисциплине, военный совет также не мог принять никаких обоснованных решений. В конце концов, Линдсей хотел начать переговоры с французами, но ему вежливо отказали. 23 октября он отдал приказ об отступлении, а 29-го измученные тяготами осады жители Ла-Рошели сдались на милость победителя – Ришелье восторжествовал.

Теперь Карл трезво смотрел на окружавший его мир своими глазами, а не через искаженную манией величия призму мировоззрения Бекингема. Был заключен мир сначала с Францией, затем с Испанией, что позволило избежать участия в Тридцатилетней войне.

Все это совершенно не оценил парламент, вновь собравшийся в январе 1629 года и продолживший яростные нападки на корону, пытаясь лишить ее доходов от таможенных сборов и учредить нечто вроде пуританской инквизиции. Король был вынужден распустить парламент и одиннадцать лет правил самодержцем, вовсю преследуя лидеров сего непокорного института. Впоследствии этот период окрестили «Одиннадцатилетней тиранией».

По-видимому, какие-то дурные предчувствия толкнули герцога Бекингема перед роковым отъездом в Портсмут обратиться к епископу Лондонскому Лоду с просьбой замолвить словечко за свою семью перед королем. Карл I испытывал явное отвращение к леди Бекингем. Невзирая на свою слепую преданность мужу, в 1635 году Кэтрин вышла замуж за эрла Энтрима, каковой шаг король счел оскорблением памяти покойного Стини. Монарх отобрал у нее детей и лично занялся их воспитанием, они росли вместе с его собственными отпрысками, будущими королями Карлом II и Иаковом II. Естественно, король ставил своей целью сделать из них чистой воды монархистов, и они выросли таковыми. Младший сын герцога Фрэнсис (1629–1648) погиб в возрасте 19 лет в одной из битв гражданских войн; старший Джордж (1628–1687) пережил многих, сподобился дожить до Реставрации. Это был прекрасно образованный, чрезвычайно умный и талантливый человек, одаренный литератор, но чудовищно развратный. Достаточно привести такой щекотливый факт из его биографии: в 1661 году дочь Карла I и Генриэтты-Марии, принцесса Генриэтта-Анна выходила замуж за своего кузена, герцога Филиппа Орлеанского, брата короля Франции Людовика ХIV. Сопровождение невесты из Лондона в Париж было доверено молодому герцогу Бекингему. Он настолько донимал юную принцессу совершенно бесстыдными домогательствами, что король Карл II, сам первостатейный распутник, был вынужден отстранить его от выполнения этого почетного задания. Хотя после Реставрации Бекингем-младший стал советником монарха, однако же свой незаурядный ум употребил на критику и интриги против королевской власти и постепенно стал в оппозицию к ней. Правда, к тому времени он промотал огромное состояние отца, интерес в обществе к нему угас, и он скончался в бедности и забвении. Детей у него не было, и титул герцога Бекингема вновь перешел в разряд выморочных.

Бурные катаклизмы в английском обществе закончились революцией, в результате которой в 1649 году Карл I был казнен. Его жене и детям пришлось перенести много тягот в изгнании и нужде, прежде чем в 1660 году Стюарты триумфально вступили в Лондон. Но, видно, этому роду не было суждено удержать власть: в 1714 году его сменила на троне так называемая Ганноверская династия, потомки дочери короля Иакова I Элизабет, курфюрстины Пфальцской.

Теперь поговорим о дамах, чья судьба не закончилась со смертью герцога Бекингема. Александр Дюма пошел по проторенному пути, и его герои-мушкетеры самостийно казнили преступную миледи Винтер – если уж добродетель в лице погибшей Констанции Бонасье не могла восторжествовать, так, по крайней мере, зло должно быть назидательно наказано. Только поступил писатель совершенно необдуманно, ибо лишил свои дальнейшие продолжения романа колоритнейшей героини. Подлинная жизнь графини Люси Карлайл была наполнена намного более интересными событиями, нежели примитивные злодеяния миледи.

Как уже было сказано выше, Люси и ее муж, граф Карлайл, были одной из самых влиятельных пар при дворе. Несмотря на свою красоту, многочисленные романы и любовь к искусствам, графиня больше всего интересовалась хитросплетениями политики.

В 1635 году скончался граф Карлайл, успешно растративший все свое состояние. Тем не менее Люси осталась все еще сохранившей красоту и обеспеченной вдовой – надо полагать, ей что-то оставил в наследство состоятельный отец. Несмотря на свой успех у мужчин, она предпочла сохранить полную свободу и так и не вышла замуж вторично. У нее возникла прочная любовная связь с Томасом Уэнтуортом, эрлом Страффордом (1593–1641). Этот непримиримый политик одно время выступал за сохранение прав парламента и против королевской прерогативы, но постепенно превратился в одного из самых ярых сторонников короля. В конце концов он стал одним из двух главных советников Карла I (вторым был епископ Лод). По мере того, как в стране росло недовольство королем и дело запахло гражданской войной, теперь уже Страффорда сочли источником всех зол, и парламент потребовал его отлучения от должности. Поскольку король отказывался уступить, парламент принял резолюцию о виновности Страффорда в государственной измене (в Англии был такой закон, позволявший обойти предание суду) и потребовал его казни. Для сохранения власти Карл был вынужден принести советника в жертву, подписав смертный приговор, который и был вскоре приведен в исполнение.

Люси, все время чутко державшая нос по ветру, сумела вовремя отойти от Страффорда, так что его падение не повлекло за собой ее опалы. Она начала снабжать ценной информацией одного из наиболее страстных сторонников парламента, Джона Пима. Довольно важным сообщением, считавшееся именно той искрой, которая запалила гражданскую войну, было заблаговременное предупреждение лагеря оппозиции, что король намерен арестовать Пима и четырех его наиболее активных сторонников. Пятерка сумела вовремя скрыться и триумфально через неделю возвратиться в парламент, чтобы возобновить борьбу с королем. Но Люси не откачнулась окончательно от своей среды и продолжала снабжать информацией первостепенной важности как парламентариев, так и партию короля, разжигая таким образом политическую вражду между ними. Лично у нее тоже начала вызывать отвращение королевская прерогатива, она придерживалась умеренных взглядов, согласно которым аристократия сохраняла свои привилегии, дабы не зависеть от капризов монарха. Когда в конце первой гражданской войны графиня Карлайл почувствовала, что в парламенте берут верх фанатичные пуритане, она вновь перешла на сторону роялистов.

Во время второй гражданской войны (1647-48) Люси занималась сбором денег для сторонников короля и даже заложила за 1500 фунтов свое роскошное жемчужное ожерелье, каковое присутствует на всех ее портретах, выступала в качестве связной между роялистами на севере и королевой Генриэттой-Марией. Все ее старания пошли прахом: король попал в плен, был предан суду и казнен.

Тем временем она организовала заговор с графами Холлендом, Эссексом и Дензелом Холлисом, которые искали пути примирения с королем. Именно по этой причине ее арестовали и заключили в Тауэр для проведения расследования. Люси продержали там 18 месяцев, причем графиня ухитрялась через своего брата, Алджернона Перси, поддерживать шифрованную переписку с принцем Карлом, будущим королем Карлом II. Ей угрожали пытками, но она никого и ничего не выдала. В конце концов, графиню выпустили из заключения под честное слово, но окончательно освободили от всех предъявленных обвинений лишь в 1652 году. Люси продолжала работать на восстановление династии Стюартов на троне, но, серьезно подпортив свою репутацию двурушническим поведением, уже не пользовалась прежним влиянием и доверием роялистов. Эта замечательная во всех отношениях женщина скончалась от апоплексического удара в своем поместье через полгода после восхождения Карла II Стюарта на трон.

Так что Александр Дюма вполне мог бы не убивать миледи в конце романа «Три мушкетера», а задействовать ее полномасштабной героиней во всех последующих продолжениях книги. Естественно, он просто убоялся глубокого проникновения в сложные перипетии истории английской революции – был велик риск запутаться в них.

Как оказалось, Анна Австрийская питала к герцогу более глубокие чувства, чем можно было предположить, учитывая краткое время их общения. Она не только не забыла его, но, похоже, навсегда сохранила в сердце память об этом прекрасном и учтивом рыцаре, поклонявшемся ей по всем канонам паладинов-крестоносцев, отправлявшихся на край света для свершения подвигов во имя прекрасной дамы. Об этом упоминает в своих знаменитых мемуарах ее фрейлина, мадам де Моттвиль. Любопытно, что первой поверенной в испытанном ею горе стала ее золовка Генриэтта-Мария, с которой она обменялась безутешными письмами. Как это ни странно, хотя Генриэтта много претерпела от Бекингема, из этой переписки видно, тем не менее, что она также подпала под обаяние этого неотразимого соблазнителя. Придворные из штата королевы, зная, сколь трогательные воспоминания хранит она о герцоге, часто заводили разговоры о нем, и она всегда с удовольствием принимала участие в них. Приводят также эпизод, когда, шестнадцать лет спустя после смерти Бекингема, в 1644 году, овдовевшая королева, теперь регент при малолетнем короле Людовике ХIV, беседовала со своим любимым поэтом В. Вуатюром (1598–1648). Тот, заметив, что августейшую особу томит какая-то грусть, экспромтом прочел ей стихотворение:

Фортуна к вам была несправедлива,

Жестокие страданья ниспослав;

Но лик ее сменился прихотливо,

Хвалой и славой вас короновав.

Ах, вы были более счастливой,

Вдаль унесясь от суеты мирской

В тот край, где нет молвы ревнивой

И можно отдохнуть от зависти людской.

Вы б испытали там прилив любви,

Которой в жизни вам так не хватало;

Она кипит у каждой женщины в крови,

Но королеве знать ее не подобало.

Как ваши настроенья мне назвать?

Их неспособна описать поэма.

Но, верю, вы б хотели увидать

На месте père Венсан[20] милорда Бекингема.

И Анна Австрийская печальной улыбкой подтвердила поэту, что он правильно угадал причину ее грусти. Понятно, что для пренебрегаемой мужем женщины, окруженной врагами, любовь герцога, собственно и погибшего из-за нее, была ярким лучом света в окружавшем ее мраке. Невзирая ни на что, она сохранила редкостную выдержку и не поддалась женской слабости вплоть до смерти мужа. Примечательно, что Ришелье, представляя ей кардинала Джулио Мазарини, итальянского дипломата, в ту пору известного своим редкостным умом лишь в узких кругах, весьма дерзко заявил королеве:

– Он вам понравится, мадам, он столь схож лицом с милордом Бекингемом.

Сравнение портретов подтверждает его правоту. Известно, сколь дорожила впоследствии Анна своим первым министром, та же госпожа де Моттвиль говорит даже о тайном браке, заключенном между ними.

Так ярким метеором на небосклоне Европы зажглась и угасла необычная жизнь Джорджа Вильерса, герцога Бекингема, обязанного головокружительной карьерой исключительно своей редкой красоте. Он сумел подчинить своей воле двух королей, ускорить развитие политических событий в государстве, погубить массу людей и способствовать падению династии Стюартов – ну чем не «Загадка мира»?

Джон де Критц «Портрет Иакова I Стюарта, короля Англии и Шотландии»

Антонис Ван Дейк «Портрет Карла I Стюарта, короля Англии и Шотландии»

Януш фон Миревельдт «Портрет Элизабет, курфюрстины Пфальцской и королевы Богемии, дочери короля Иакова I Стюарта»

Джон Хоскинс «Портрет Роберта Карра, графа Сомерсет»

Уильям Ларкин «Портрет Фрэнсис Карр, графини Сомерсет, урожденной Говард»

Пауль-Петер Рубенс «Портрет Джорджа Вильерса, герцога Бекингем»

Антонис Ван Дейк «Герцог Бекингем и его супруга Кэтрин Мэннерс в виде Адониса и Венеры»

Антонис Ван Дейк «Портрет Люси Хэй, графини Карлайл, урожденной Перси», дамы, послужившей прообразом миледи Винтер

Антонис Ван Дейк «Портрет Генриэтты-Марии Французской, королевы Англии и Шотландии»

Сердечные друзья короля

Жизнь короля Франции Людовика ХIII являет собой истинный кладезь историй для нашей основной темы «Фаворитки и фавориты». Этого государя в народе называли «Христианнейший», «Справедливый» или «Целомудренный». В сравнении с такими яркими личностями, как его отец, король Генрих IV, и первый министр кардинал де Ришелье, Людовик представлял собой довольно бледную фигуру и правителем считался посредственным. Во всяких произведениях искусства его обычно изображали человеком слабым, нерешительным и даже глуповатым. Определенный вклад в эту тенденцию внес также и тот романтический ореол страдалицы, которым была окружена его привлекательная супруга Анна Австрийская.

Корни душевных качеств этого монарха, как и у всех смертных, уходили в особенности его воспитания в детстве и отрочестве, которые, безусловно, определялись в первую очередь его родителями. Об отце, короле Франции Генрихе IV, крупном политическом деятеле, военачальнике и великом женолюбе, российский читатель имеет хотя бы общее представление благодаря историческим романам и нескольким фильмам. Однако Людовик лишился отца в нежном возрасте всего восьми лет, и далее основную роль в его жизни играла мать, королева-регент при малолетнем наследнике престола, Мария Медичи (1573–1642). Именно отношения с ней сыграли огромную роль в становлении его характера и многих событиях того исторического периода Франции. Но про нее российскому читателю известно немного, а потому стоит рассказать об этой женщине несколько подробнее.

Личная жизнь великого герцога Франческо I Медичи

Династия великих герцогов Тосканских Медичи (до объединения Италии в 1870 году великое герцогство Тосканское со столицей Флоренция было независимым государством), не могла похвастаться благородной древностью рода, зато в течение довольно продолжительного времени имела репутацию самой богатой семьи Европы. Предки герцогов вышли из средневековой профессиональной корпорации лекарей, о чем говорит их фамилия, ибо слово medici переводится с итальянского языка именно так. Это равным образом подтверждается гербом, содержащим шесть золотых шариков, то есть лечебных пилюль. Первые Медичи поселились во Флоренции в начале ХIII века и открыли там банк. Кстати, банк, банковское дело и бухгалтерский учет есть чисто итальянское изобретение, включая и само слово, производное от banca – прилавок менялы. Постепенно разбогатевшая семейка раскинула свои щупальца по всей Центральной Европе, обзаведясь отделениями в Риме, Милане, Пизе, Женеве, Авиньоне, Брюгге, Генте, Лондоне и других городах. Клиенты тоже были не абы какие, может быть, иногда и испытывавшие острую нужду в презренном металле, но всегда облеченные большой властью: римские папы, короли Англии и Франции, богатейшая и могущественная Венецианская республика, главы менее крупных, но совершенно независимых королевств и княжеств, коих тогда в Европе было не счесть. Постепенно Медичи сумели прибрать к рукам власть в республиканской Флоренции, превратив ее в герцогство Тосканское и обзаведясь соответствующим титулом. В 1569 году папа Пий V возвел герцога Козимо I в ранг великого герцога, лично короновав его. Все члены этой семьи обладали особыми чертами, передававшимися из поколение в поколение, прославившими их в веках и навечно сохранившими уважение к ним: беззаветной любовью и преданностью искусству, бескорыстной щедростью в отношении творцов оного, в особенности в эпоху Возрождения.

Ко времени рождения Марии Медичи финансовое положение рода несколько поколебалось, что не смогло не сказаться на независимом положении, которым так гордились ее предки. Отец Марии, великий герцог Франческо I Медичи (1541–1587), уже вел себя как смиренный вассал австрийских императоров династии Габсбургов и в 1565 году женился на Иоганне Австрийской (1548–1578), дочери императора Фердинанда I, сестре императора Максимиллиана II и внучке великого императора Карла V. Невеста обладала многими добродетелями, была серьезной, набожной, полной желания стать примерной женой и матерью. Эти черты характера мало привлекали молодого герцога, ибо длинное лицо, к тому же, как принято говорить, без единой кровинки, унылый крупный нос и знаменитая выпяченная нижняя губа Габсбургов, пустой взгляд и ярко выраженная сутулость – девица страдала сильным сколиозом, – могли нагнать тоску на кого угодно. Ей так и не удалось привлечь к себе симпатии ни семьи, ни двора Медичи, ни жителей Флоренции. Иоганна даже не удосужилась овладеть как следует итальянским языком. Современники, будто сговорившись, почти единодушно называли ее «безобразной, холодной и горбатой». Близость с такой особой не доставляла никакого удовольствия, но была необходима для обеспечения наследника престола. Франческо надеялся быстро разделаться с этой тягостной обязанностью, однако не тут-то было. Истинная дочь Габсбургов, известных своей плодовитостью, Иоганна каждый год исправно рожала по ребенку, но все они были девочками. Элеонора, Ромола, Анна, Изабелла, Лукреция, Мария – вот такую вереницу произвела на свет герцогиня, пока в 1577 году не появился долгожданный наследник престола Филиппо. Однако к этому времени отношения между супругами окончательно испортились. Франческо старался избегать общества нелюбимой жены и усиленно уделял внимание покровительству наук, образования и искусства. Именно он основал знаменитую картинную галерею Уффици (постройка самого здания была поручена известному архитектору и художнику Вазари еще его отцом, герцогом Козимо I) и театр Медичи, организовал предприятие по художественной обработке твердого камня, лично надзирал за работами по отделке так называемого Палаццо Веккио[21] правителей Флоренции, среди которых, несомненно, выделялось оформление его личного кабинета. Он также способствовал повышению авторитета университета Пизы, разведке меди в копях Монтекатини. Сам Франческо сильно увлекался химией, точнее, по всеобщему поветрию тех лет, алхимией, проводя время в поисках философского камня, позволяющего превращать рядовые минералы в золото. Науки, искусство, алхимия – все это были простительные увлечения, непростительной была поистине безумная и непреходящая любовь, которую великий герцог питал к прекрасной венецианке по имени Бьянка Капелло (1548–1587).

Бьянка происходила из чрезвычайно благородной семьи, связанной родственными узами со всеми первейшими кланами Венеции: Контарини (к которой принадлежала реально существовавшая женщина, прообраз шекспировской Дездемоны), Морозини, Гримани, Корнаро. Мать ее умерла, когда девочке было всего 12 лет, и отказала дочери по завещанию богатое приданое и все свои драгоценности. Еще не прошло и года, как овдовевший отец женился на Лукреции Гримани, и мачеха устроила падчерице поистине затворническую жизнь, поселив в отдаленном крыле дворца, разрешая покидать его лишь для посещения церковных служб и встречи с семьей по торжественным случаям. Именно в церкви прекрасную блондинку увидел молодой и пригожий флорентиец Пьетро Буонавентури, сын мелкого служащего, которого родня послала в Венецию для обучения банковскому делу. Вспыхнула любовь, которой содействовали состоявшая при Бьянке нянька и ее престарелый дядя Джованни-Батиста, растроганный этим романтичным увлечением племянницы. Они и организовали побег молодых людей глубокой ноябрьской ночью 1563 года, когда на венецианские каналы опустились густые холодные туманы.

Побег отпрыска столь благородного семейства наделал в Венеции много шума. Дядю, няньку и гондольера за содействие побегу упекли в тюрьму, где они и скончались, по слухам, от последствий пыток. Высокопоставленная родня Бьянки сочла свою честь запятнанной постыдным поступком беглянки и вынесла решение, что смыть этот позор может только вендетта. За голову Пьетро установили высокое вознаграждение, Бьянку же лишили звания гражданки Венецианской республики и выставили против нее обвинение в краже, ибо она прихватила с собой завещанные ей матерью драгоценности.

Семья Буонавентури была ошеломлена прибытием прекрасной Бьянки. Молодые люди обвенчались в церкви Св. Марка, но вскоре их жизнь уподобилась существованию в осажденной крепости, ибо наемные убийцы из Венеции буквально не давали им высунуть нос из дома. В конце июля 1564 года Бьянка родила дочь Пеллегрину, но славившиеся своим упрямством венецианцы и не думали ослаблять свою мертвую хватку. Молодая женщина, похоже, променяла тюрьму в дворцовых покоях на затворничество в неприглядном мрачном домике, которое, к тому же, отравляли ворчание недовольной свекрови и стесненность в средствах. Отчаявшаяся супружеская пара, в конце концов, через посредников обратилась к герцогу, умоляя его о защите. Пораженный красотой молодой женщины, герцог Франческо обласкал супругов и приблизил их к себе.

Претензии Венеции были кое-как улажены дипломатическим путем. Пьетро стал гардеробмейстером герцога; Бьянка была принята при дворе, получила в подарок дворец и загородную виллу. Естественно, вследствие этого она заработала черную ненависть герцогини Иоганны, которую та вымещала на муже. Пьетро Буонавентури безо всякого стеснения пользовался привилегиями, которые доставляло ему положение жены, время от времени ударяясь в разгул и постоянно развлекаясь на стороне с любовницами. Родственник одной из них и убил его в драке в 1572 году, причем, как полагали флорентийцы, сделано это было не без ведома герцога Франческо. Тут встрепенулись венецианцы, всячески упрашивая молодую вдову вернуться в отечество, суля ей золотые горы, но Бьянка проявила завидную стойкость: она понимала, что в родном городе ее в лучшем случае ожидает заключение в монастырь, а уж о худших вариантах и подумать было страшно.

Герцог Франческо был истинным феодалом времен Возрождения, высококультурным меценатом с одной стороны и авторитарным и жестоким правителем – с другой: он безжалостно разделался с участниками заговора Орацио Пуччи[22], закрыл глаза на убийство мужьями своей сестры Изабеллы, герцогини ди Браччано, и двоюродной сестры Элеоноры, жены его брата Пьетро. С годами любовь герцога к Бьянке лишь укреплялась, несмотря на ярко выраженную склонность красавицы к полноте. По мнению родни герцога и его подданных, это можно было объяснить лишь воздействием сил черной магии, а потому женщина приобрела репутацию колдуньи. Иоганна была полностью в курсе непреоборимой страсти своего мужа – всегда найдется рядом добрая душа, жаждущая просветить обманутую жену, – и отравляла его жизнь бесконечными приступами ревности, жалобами и высокомерным презрением. Дело даже дошло до дипломатического инцидента с императорским венским двором. В апреле 1578 года герцогиня, будучи беременной, упала с лестницы и после тяжелых преждевременных родов (между прочим, это был бы еще один сын) скончалась. Любопытно выглядит протокол вскрытия покойной: «Позвоночник искривленный…, печень твердая и бескровная, легкие приросшие к груди и воспаленные. В остальном здорова».

Уже 5 мая герцог вступил в тайный брак с Бьянкой, скрыв его от своего единственного брата, кардинала Фердинандо. Франческо признался в этом брату лишь через год, что буквально взбесило кардинала: ведь он тем временем уже вел переговоры о новом, политически выгодном супружеском союзе его светлости. 12 октября 1579 года произошло вторичное торжественное венчание четы в присутствии избранной венецианской и флорентийской знати, причем Бьянку объявили «любимейшей дочерью Венецианской республики». На свадьбу не приехали только кардинал Фердинандо и мачеха Лукреция. Между прочим, семья так никогда и не выплатила ей приданое, завещанное матерью.

Увы, законный брак не помог Бьянке стать любимицей флорентийцев, хотя она искренне и щедро проявляла заботу о своих неблагодарных подданных, активно занимаясь благотворительностью. Надо полагать, тут не обошлось без умышленного очернения новой герцогини при деятельном участии ее деверя. Она дружила с Екатериной де Риччи, флорентийской святой, которая часто обращалась к ней за помощью для калек и обеспечения приданым бедных невест. Молва о богоугодных делах Бьянки достигла понтифика Сикста V, и тот наградил ее знаком Золотой Розы, высшей папской награды, которой удостаивались правительницы. Между прочим, герцогиня произвела совершенно ослепительное впечатление на ученого Галилео Галилея, когда тот явился на аудиенцию к ней с просьбой дать рекомендацию для получения кафедры в университете Пизы. Она была очень добра к детям мужа от первого брака, всеми средствами искала примирения с кардиналом, считавшим ее всего-навсего вероломной венецианской куртизанкой. Все усилия Бьянки пошли прахом, ибо шлейф колдуньи тянулся за ней до самой смерти.

В 1582 году умер пятилетний сын великого герцога Франческо, Филиппо, и остро встал вопрос о наследнике престола. Но у Бьянки так и не наступала беременность. Она пыталась симулировать ее и выдать за своего младенца, купленного у бедной крестьянки (которую через пару дней умертвили), но на подлог отказался пойти придворный лекарь. Тем не менее Франческо не собирался отказываться от бесплодной жены, хотя характер у него начал портиться, он стал скаредным и мелочным.

Развязка наступила 19 октября 1587 года, когда кардинал Фердинандо приехал навестить брата. После охоты на ланей состоялся ужин на загородной вилле, а потом оба супруга скончались с разницей в один день и с одинаковой симптоматикой. Уже в наши дни во внутренностях супругов, захороненных в особом сосуде в одной из церквей, был обнаружен мышьяк. Были ли они отравлены Фердинандо или, согласно легенде, по ошибке выпили вино, в которое был подмешан яд для кардинала? Герцогу брат устроил пышные похороны, Бьянка же была зарыта в безымянной могиле, следы которой очень быстро затерялись. Кардинал снял с себя сан, взошел на трон великого княжества Тосканского и женился, дабы обеспечить продолжение своего славного рода.

Младшая дочь равнодушного отца и ее компаньонка

Как вы себе представляете, много ли дела было герцогу Франческо, снедаемому непреоборимой любовью к Бьянке, до своих детей от ненавистной жены? Из шести дочерей выжили только две, самая старшая Элеонора и самая младшая – Мария, прочие умерли в младенчестве. Марии было пять лет, когда она лишилась матери, и тринадцать – отца. Элеонору еще в 1584 году выдали замуж за герцога Мантуанского, так что девочка осталась практически в одиночестве. Отец выделил ей покои в роскошном дворце Питти, с ней занимались хорошие преподаватели, наставлявшие ее в науках и, в особенности, в искусствах. Но она была одинока, и это начало накладывать дурной отпечаток на ее характер. Мария плохо и мало спала, стала вялой, угрюмой, часто впадала в меланхолию, мучила окружающих бесконечными капризами. Ее ничто не интересовало, не развлекало, она часами бесцельно бродила по роскошно убранным помещениям дворца. Герцогу посоветовали приставить к ней компаньонку, которая могла бы отвлекать ее от дурных мыслей чисто девичьей болтовней. Порекомендовали и такую особу: шестнадцатилетнюю Леонору Дори.

Сведения о происхождении и детстве Леоноры чрезвычайно противоречивы и неточны. Она родилась во Флоренции в 1568 году – на пять лет раньше Марии Медичи. Фамилию Дори девочка унаследовала от матери, гражданки Флоренции, служившей кормилицей при герцогском дворе в период младенчества Марии. Таким образом, Леонора являлась молочной сестрой дочери герцога, немаловажное обстоятельство, которым в те далекие времена не пренебрегали. Отца же звали Якопо де Бастиано, по другим источникам – Якоб Бестейн, есть предположение, что он был либо французским, либо нидерландским евреем, сбежавшим в герцогство Тосканское из-за долгов или каких-то иных финансовых неурядиц на своей родине. Мнение историков склоняется в сторону Франции, ибо не получившая никакого образования Леонора вполне сносно разговаривала по-французски. Во всяком случае, Якопо был очень неплохим столяром-краснодеревщиком и в таком качестве выполнял работы также и в герцогском дворце. В семье было еще двое братьев, Андреа и Бальтазар, и сестра Кассандра, которую довольно рано отправили в монастырь кармелиток. Причиной послужил тот факт, что жена обывателя, у которого девушка была в прислугах, заподозрила ее в слишком близких отношениях со своим мужем. Поговаривали, что в детстве плохо присмотренная Леонора – мать ее довольно рано умерла – вместе с одним из братьев промышляла воровством, покушаясь даже на драгоценности, захороненные вместе с покойниками, но опять-таки точных сведений об этом не сохранилось. Примечательно, однако, что она на всю жизнь сохранила страстную любовь к ювелирным украшениям.

Леонору с младых ногтей отличал острый ум. Она трезво оценивала свои возможности, которые, казалось, были самыми ограниченными: как бесприданнице, ей рассчитывать было не на что, ибо Господь наградил ее безобразной внешностью и плохим здоровьем. Девица была чрезвычайно мала ростом, тоща, как щепка, с выступающими ребрами и сутулой спиной, мордочка лисья, черные глазки-буравчики как у хорька, темные вьющиеся волосы подобны проволоке, кожа смуглая с болезненным желтоватым оттенком. Со здоровьем дела у нее всю жизнь обстояли скверно. Италию всегда было принято считать земным раем с лазурными небесами, ласковым теплым морем, вечно сияющим солнцем и пышной зеленью. Прямо скажем, этим не особо могла похвастаться Тоскана, ибо часть ее занимали болотистые земли, самый настоящий рассадник малярийных комаров, от какового недуга тогда никаких средств не знали. Так что там вовсю свирепствовали малярия и чахотка, смертность от которых была ужасающей. Мало того, что Леонора всю жизнь прихварывала, так у нее еще была склонность к эпилептическим припадкам. Это дало повод некоторым современникам считать ее одержимой бесом, который, как ни старались позднее самые знаменитые специалисты в этой потусторонней области бытия, никак не поддавался изгнанию. Никаких иллюзий насчет своей внешности она не питала, видимо, именно поэтому сохранилось очень мало ее портретов. Если ей и удалось стать фавориткой Марии Медичи и полностью подчинить ее себе, так это заслуга исключительно ее незаурядного ума и тонкого понимания человеческой натуры, приобретенного простонародным жизненным опытом Леоноры. Вот когда сыграл свою роль тот факт, что она была на пять лет старше Марии.

Превращение из жалкой девки-прислуги в наперсницу принцессы из дома Медичи происходило непросто. В Марии очень рано проснулась жажда власти и величия, удовлетворить каковую у нее еще пока не было особых возможностей. Вот она и отыгрывалась на этой простолюдинке, заставляя поначалу ее прислуживать ей, опускаясь на колени, и доедать объедки со своих тарелок. Упорная и хитрая Леонора безропотно сносила все выходки самодурки, всегда выказывала веселый нрав и быстро осваивала этикет герцогского двора. Воспитательница Марии, синьора Орсини, давала самые благоприятные отзывы о ней; к тому же девушка выучилась делать прически, одевать и раздевать свою госпожу, – немаловажное умение с учетом сложности туалетов ХVI века, – накладывать румяна и белила, подбирать украшения и аксессуары. Леонора присутствовала на занятиях, которые давали Марии ее преподаватели, заполняя пробелы в своих познаниях, а пребывание во дворце Питти, этой сокровищнице произведений искусства, отшлифовало в ней присущее всякому флорентийцу тонкое чувство прекрасного. Но самое главное, она сумела сделать себя незаменимой, втереться в доверие к своей повелительнице, завоевать не только ее привязанность, но и нечто большее. Впоследствии один из флорентийских посланников при французском дворе писал: «королева выказывает любовь к Леоноре необычным образом; она как будто влюблена в нее». Позднее им приписывали лесбиянские наклонности; во всяком случае, про Леонору после 1605 года придворные в открытую говорили, что «она не любит мужчин». Отметим, что ни Мария Медичи, ни Леонора не имели любовников.

Безусловно, лукавая девица быстро выявила слабости своей повелительницы, непомерное тщеславие и стремление к власти. Леонора всячески льстила ей и напевала об исключительности судьбы, предназначенной такой выдающейся принцессе. Впоследствии, во время допросов по ее судебному процессу, она безо всякого смущения называла свою повелительницу «тупицей» (а Генриха IV «идиотом»), но даже кардинал Ришелье писал, что «она оставалась настолько неразделимо связанной с интересами своей госпожи, что ни королю, ни ее мужу не удалось воспользоваться ею для своих целей». Кстати, наряду с Леонорой большим доверием принцессы пользовалась также монашенка из доминиканского ордена Пасситея Креджи. Именно она предсказала Марии, что ей суждено стать королевой. Леоноре же она предрекла, что та достигнет небывалых высот в чужеземном государстве, но там же и погибнет. Не будем забывать, что большие амбиции в Марии подпитывала история ее дальней родственницы, принадлежавшей к старшей, угасшей ветви рода Медичи, Катарине (1519–1589), ставшей королевой Франции. Кто знает, какие мысли роились в голове 16-летней принцессы, когда она присутствовала в 1589 году в соборе Флоренции на заупокойной службе по усопшей вдове короля Франциска II из династии Валуа. Но, вне всякого сомнения, Леонора всячески поощряла устремления подруги к высшим сферам земной власти, восхваляя ее белую кожу, густые светлые волосы, аппетитную плоть (напомним, тогда в моде были женщины в теле) и якобы выдающийся ум.

В ожидании замужества

Вступивший на престол герцогства в 1587 году Фердинандо I никоим образом не стал ущемлять положение племянницы, ибо понимал, сколь выгодные политические союзы можно заключить посредством ее хорошо продуманного замужества. Для пущей привлекательности за невестой было обещано солидное приданое. Герцог быстро оценил роль сообразительной Леоноры и в 1588 году официально назначил ее камеристкой принцессы, по низкому происхождению на большее ей рассчитывать не приходилось. Но теперь она заняла место первой советницы при Марии, направляя ее мысли и поступки.

В 1689 году герцог Фердинандо женился на Кристине Лотарингской, внучке Катарины Медичи, которая привнесла с собой во флорентийские чертоги дух парижского двора. В угоду жене супруг приказал обновить убранство дворца Питти во французском вкусе. Герцогиня Кристина предложила свою кандидатуру жениха для падчерицы, близкого родственника, графа де Водемона. Мария сочла эту кандидатуру недостаточной блестящей; так было положено начало длительной истории поиска жениха для этой разборчивой и капризной принцессы. Иногда заключению брака противодействовали обстоятельства, иногда целенаправленное влияние Леоноры, отнюдь не всегда связанное с истинными пожеланиями Марии. Так рассматривались кандидатуры герцога Пармского, Александра Фарнезе, с родословной, восходящей чуть ли не к римским патрициям; португальского герцога Брагансы, потомки которого взошли на трон Португалии; австрийского императора Рудольфа II Габсбурга и его брата Матиаса. Перспектива стать императрицей прельстила Марию, но ее равным образом отпугнуло обязательное условие, поставленное Габсбургами: ни один человек из Флоренции не имеет права оставаться при персоне будущей императрицы. Мария уже не представляла себе жизнь без Леоноры и воспротивилась этому браку всеми доступными ей средствами. В качестве последнего аргумента она заявила, что скорее уйдет в монастырь, нежели согласится отдать свою руку этому кандидату. Фердинандо сдался, и началась восьмилетняя дипломатическая канитель, предшествовавшая замужеству Марии с королем Франции Генрихом IV Бурбоном.

Какую супругу хотел бы иметь Генрих? В 1598 году он как-то высказался по этому поводу своему суперинтенданту финансов Сюлли:

– Женщина, которая мне нужна, должна соответствовать семи главным условиям: красотой своей особы, целомудренностью в жизни, приятностью нрава, сообразительностью ума, плодовитостью, высоким происхождением и большим состоянием. Но я полагаю, что эта женщина умерла, даже, возможно, еще не родилась и не собирается появиться на свет, – признал король. Ему пришлось взять в жены женщину, мягко говоря, далекую от этого идеала, и последствия этого брака оказались весьма печальными.

Для завоевания трона Франции Генрих занял крупные суммы у банкирского дома Медичи и вовсе не возражал против замысла породниться с герцогом Тосканским, кабы тому не препятствовало одно небольшое обстоятельство: он был женат на дочери Катарины Медичи, Маргарите Валуа. С точки зрения Фердинандо, эту причину несложно было устранить, разведясь с Маргаритой по причине ее бесплодия. Что же касается любвеобильности Генриха, вошедшей в пословицу, ни одному из монархов подобные склонности не мешали обзавестись законной супругой и наследниками.

В 1595 году папа признал Генриха королем Франции и истинным католиком (напомним, что Генрих был протестантом, но перешел в католичество, даровав гугенотам свободу вероисповедания). Однако теперь новоиспеченный король практически перестал поддерживать связи с герцогом Фердинандо. Дабы не терять времени даром, ибо племянница потихоньку перемещалась в разряд старых дев, тот затеял переговоры с королем Испании на предмет замужества Марии с инфантом.

Надо сказать, что папская курия не спешила с рассмотрением запроса Генриха на аннулирование его брака с Маргаритой Валуа. К тому же неожиданно возникло непредвиденное обстоятельство: Генрих настолько увлекся молодой белокурой красавицей Габриэль д’Эстре, отнюдь не сгоравшей от любви к пожилому монарху, что пообещал жениться на ней. Фаворитка родила ему двух сыновей и дочь. Самым любопытным в этой истории оказалось то, что Маргарита Валуа, женщина неглупая и обладавшая определенным политическим весом, осознававшая необходимость обеспечения Франции наследниками престола, по неизвестной причине выступала в пользу женитьбы своего супруга на Марии Медичи. Пути Господа неисповедимы, и 10 апреля 1599 года двадцатипятилетняя Габриэль д’Эстре, беременная четвертым ребенком, внезапно скончалась в страшных мучениях. Такая внезапная смерть молодой женщины не могла не наводить на подозрения об отравлении. Нельзя сказать, что окружение французского короля немедленно вернулось к идее заключения брака с домом Медичи: рассматривались кандидатуры инфанты испанской, принцессы Саксонской, дочери курфюрста Баварского. По причине скудости их приданого было отдано предпочтение заневестившейся Марии. Часть ее приданого выплачивалась звонкой монетой, часть представляла собой списание долга французского короля дому Медичи. В декабре 1599 года папа Клемент VII огласил аннулирование брака французского короля с Маргаритой де Валуа.

В великое герцогство Тосканское прибыло несколько французских вельмож в сопровождении трехсот дворян, дабы участвовать в бракосочетании Марии со своим монархом по доверенности. На ослепительное зрелище подписания брачного контракта, состоявшееся 30 апреля 1600 года, Леонору не допустили, ибо прислуге там было не место. К тому же ей сообщили, что в свите королевы отныне имеют право состоять только люди благородных кровей. Естественно, Леонора насела на Марию, которая ни в чем не могла отказать своей фаворитке, уже не представляя своей жизни без ее общества. По ее заданию отыскали престарелого графа Галигаи, последнего представителя древнего рода (его фамилия удостоилась чести быть упомянутой самим Данте), согласившегося продать свой титул, который, по отсутствии наследников, становился выморочным. Правда, дядя-герцог попытался было воспротивиться включению Леоноры в список свиты племянницы, но Мария заявила, что в таком случае она вообще отказывается ехать во Францию. Фернандо, у которого голова шла кругом от проблем, связанных с проведением поистине царских празднеств для съехавшихся во Флоренцию четырех тысяч гостей, не стал упорствовать и уступил.

Осенью умер отец Леоноры, мать уже давным-давно упокоилась на кладбище. Новоиспеченную дворянку Галигаи теперь ничто не связывало с родным городом, ибо братья давно покинули Флоренцию, а сестра прозябала в монастыре. 5 октября она сидела среди прочих гостей за роскошным свадебным ужином, для такого случая Мария ссудила ее парадным платьем. Утром в кафедральном соборе Флоренции племянник папы римского, кардинал Альдобрандини соединил священными узами брака Марию Медичи с представителем Генриха IV, короля Франции и Наварры, герцогом Роже де Бельгардом. Невесте не была ведома пикантная подробность, о которой ей вскоре предстояло узнать: Роже был любовником ее соперницы, покойной Габриэль д’Эстре, до Генриха IV. Современники также считали именно его отцом старшего сына Габриэль, Сезара, которого король признал своим отпрыском, даровав ему титул герцога Вандомского. Среди толп зрителей, сбежавшихся поглазеть на торжественное шествие новобрачных, находился придворный живописец герцога Мантуанского Винченцо I (герцог был женат на сестре Марии, Элеоноре), 23-летний фламандец Петер Пауль Рубенс. Как истинный художник, он жадно впитывал все детали этого колоритного празднества, от бушующего пиршества красок ликующего окружения до нежного цвета лица и пышных форм не совсем юной невесты. Двадцать лет спустя эти воспоминания окажут ему огромную помощь в создании монументального аллегорического цикла из 21 картины «Триумф Марии Медичи», которым вдовствующая королева украсит одну из галерей построенного ею Люксембургского дворца. Это уникальное творение до сих пор составляет одно из главных украшений грандиозных коллекций Лувра.

Вечером этого знаменательного дня, вкушая изысканные яства и непринужденно болтая по-французски с высокородными соседями, Леонора чувствовала себя вполне равной им. Она без страха смотрела в будущее, хотя ей предстояла поездка в незнакомую страну, ей было уже тридцать два года и она не имела даже запасного платья, чтобы сменить эти обноски с плеча Марии. На другой день Леонора с восторгом вместе со всеми гостями рукоплескала на представлении доселе невиданного спектакля – оперы «Эвридика» с музыкой Я. Пери. Правда, чтобы не омрачать праздничного настроения зрителей, либреттист изменил мрачный конец мифа на счастливый: растроганный мольбами Орфея бог любви оживлял умершую жену несравненного игрока на кифаре. Вот так во дворце Питти родился новый жанр искусства, после этого дня начавший свое триумфальное шествие сначала по театрам Италии, а затем по всей Европе.

13 октября Леонора, полноправная дворянка, компаньонка и гардеробмейстер Марии Медичи, жестоко страдала от невыносимой дорожной тряски, сидя подле новоиспеченной королевы в роскошной карете, которая везла их через Пизу и Ливорно в Геную, откуда предстояло отплытие во Францию. Свиту королевы составляли две тысячи человек, в основном всадники верхом на своих скакунах, тянулся огромный обоз, груженный мебелью с драгоценной отделкой инкрустациями и мозаиками, гобеленами, сундуками с посудой, одеждой, редкостными предметами, драгоценностями. Среди сопровождающих затесался и живой молодой человек приятной внешности, изящного телосложения, по имени Кончино Кончини (1575–1617).

Молодость фаворита

Если Леонора Дори (теперь Галигаи) по рождению принадлежала к самым низам флорентийского общества, то Кончини – к одной из самых родовитых и древних тосканских семей графов Катенайя, возвышенных до ранга князей Священной Римской империи Фридрихом I Барбароссой. Отец Кончино, Джанбатиста, служил аудитором и первым секретарем великого герцога Тосканского, а дядя, Белизарио Винта, – государственным секретарем. Юношу отправили набираться ума-разума в университет Пизы, где преподавали ученые уровня Галилео Галилея. Неизвестно доподлинно точно, закончил ли он это почтенное учебное заведение, но современники не испытывали ни малейшего сомнения в том, что ему пришлось покинуть город, скрываясь от преследования кредиторов. Не задержался Кончино и в Риме, где его поначалу приняли в секретариат кардинала Лотарингского, посла Франции при Святом престоле. Однако его вскоре с позором выдворили оттуда, обвинив в нечистоплотности: молодой человек имел скверное обыкновение подслушивать под закрытыми дверями и торговать полученными сведениями весьма конфиденциального характера. Ему не оставалось ничего другого, как вернуться в родной город.

Нельзя сказать, чтобы природа обделила его качествами, нужными для успеха. Молодой человек был привлекателен, держался с необыкновенной уверенностью, обладал выдающимися способностями перевоплощения и приспособления к самым невероятным ситуациям. Язык у него был, что называется, без костей, он умел виртуозно расцветить свою речь как изысканнейшими оборотами речи, так и простонародными вульгаризмам. Поток лившихся без запинки слов подкреплялся хорошо рассчитанными жестами и тончайшей игрой мимики. Он искусно скрывал свои мысли, и мог убедить кого угодно в чем угодно. Кончино прекрасно владел шпагой, ездил верхом, танцевал и был готов скорее голодать, нежели отказаться от костюма по последней моде – для него давно не было секретом, что встречают по одежке.

Он растрачивал свою молодость на картежную игру, разгул, сутенерство. Он участвовал в спектаклях балаганов на ярмарках и использовал свой талант импровизации в комедиях дель арте. Он даже пожертвовал своими тщательно ухоженными усами и бородкой, дабы иметь возможность блистать в женских ролях, заработав прозвище «Изабель» – по аналогии со знаменитой тогда актрисой Изабель Андрейни. Ему страстно хотелось подняться над своим жалким состоянием, но не видел никакого выхода в ближайшей перспективе. У него не было за душой ни гроша; Кончино был неспособен на кропотливый скучный труд в конторах, возглавляемых его родней, или же при своем брате, Козимо, полномочном после герцогства Тосканского при австрийском императоре. Ему нужно было широкое поле деятельности, каждодневный вызов, быстрый и легкий успех. Помог дядя: он вел переговоры с французским двором по поводу брака Марии Медичи и сумел добиться включения племянника в свиту королевы. Кончини с легкостью отправился в неизвестное: ему было нечего терять, но впереди маячило загадочное и прекрасное будущее.

Оно улыбнулось ему уже в Марселе, где на него обратила свое внимание Леонора Галигаи. В Авиньоне Кончино заболел, и Галигаи взялась ухаживать за ним с таким рвением, что это вызвало неудовольствие Марии Медичи. Была ли то ревность или просто проявление нервозности перед встречей с супругом? Мария наверняка не стеснялась проявлять свое недовольство, тем более что Леонора поспешила изъявить свое горячее желание выйти замуж за Кончини. Тот уже сообразил, какие выгоды сулит ему женитьба на фаворитке королевы, – как ни пытался Кончини завязать близкие связи с французскими придворными, те чурались этого подозрительного тосканца, – и упросил ее не форсировать события, чувствуя, что их время не за горами. Леонора мудро прикусила язык, и Мария несколько успокоилась, предвкушая встречу с законным супругом.

Сгоравший от нетерпения поскорее обзавестить наследником король 9 декабря прибыл в Лион и тут же потребовал свидания с Марией. Поскольку Генрих IV никогда не мылся, курил, обожал вино и блюда, приправленные луком и чесноком (его основная любовница об ту пору, Генриэтта д’Антраг, без малейшего стеснения заявляла, что от короля «несет как от сточной канавы»), от него исходил такой смрад, что привыкшая каждое утро сбрызгивать себя испанской туалетной водой с ароматом цветов померанца Мария упала в обморок. Это не помешало королю быстро овладеть ею. Впрочем, лично он остался вполне доволен доставшейся ему суженой, заявив, что, не будь она ему законной женой, он вполне мог бы взять ее в любовницы. Вторичное венчание состоялось на следующий день, а уже 15 декабря новобрачная радостно заявила о своей беременности. Но в Париже ее ожидал чрезвычайно неприятный сюрприз.

Любовница по наследству

После смерти прекрасной Габриэль д’Эстре 10 апреля 1599 года Генрих очень быстро утешился. Верноподданически желая отвлечь короля от мрачных мыслей, губернатор Орлеана, граф Франсуа де Бальзак д’Антраг пригласил его на охоту в свой замок, где ему была представлена дочь хозяина, двадцатилетняя Генриэтта. Надо сказать, что история матери этой девицы была весьма любопытна. Урожденная Мари Туше (1549–1638), дочь лейтенанта-гугенота, в свое время была любовницей короля Карла IХ из династии Валуа, сына Катарины Медичи, и в 1573 году родила ему единственного сына, который был признан принцем крови и получил титул герцога Ангулемского. Тот, кто читал роман «Королева Марго», возможно, вспомнит главу, в которой Карл IХ посещает свою любовницу в сопровождении молодого Генриха Наваррского. Карл вскоре скончался, Мари вышла замуж за уже упомянутого графа д’Антраг, а сына ее, по завещанию брата, воспитал последний король Франции из династии Валуа Генрих III. Мари в замужестве родила двух дочерей, Катрин-Генриэтту и Мари-Шарлотту, которые считали себя имеющими полное моральное право на место любовницы короля (и обе претворили это твердое убеждение в жизнь). Генрих IV моментально воспылал страстью к кокетливой Катрин-Генриэтте, но папаша оценил ее девственность в 100 000 ливров. Однако казна государства была пуста, и канцлер Сюлли отказался заняться изысканием необходимой суммы.

Но девица настолько прельстила короля, что тот опрометчиво дал письменное обещание жениться на ней при условии, что она родит сына. Семейство д’Антраг приложило все усилия к тому, чтобы беречь драгоценную бумагу пуще зеницы ока: ее поместили в небольшую стеклянную бутылку, горлышко которой надежно запаяли, и вложили ее, обернутую в ткань, в бутылку побольше, которую также как следует запаяли и замуровали в стене. Девица благополучно забеременела, но летом в крышу комнаты замка Фонтенбло, где она проживала, ударила молния. Испуг от столь неординарного потрясения вызвал преждевременные роды, младенец появился на свет мертвым, так что обязательство по договору оказалось невыполненным. Переговорам по браку с принцессой Медичи тем временем был дан ход, завершившийся заключением брачного контракта. Дабы Катрин-Генриэтта не устраивала скандала, король сделал ее маркизой де Вернёй, подарив соответствующие земли.

По прибытии в Париж Марии в Лувре были представлены французские придворные дамы, причем когда к королеве приблизилась Катрин-Генриэтта, Генрих представил ее таким образом:

– Эта дама была моей любовницей, и она желает быть вашей нижайшей служанкой. – Согласно этикету, дама должна была поклониться как можно ниже и поцеловать край платья королевы. Маркиза лишь слегка присела, тогда Генрих взял ее за руку и весьма грубо заставил склониться до ног Марии.

Комната Катрин-Генриэтты располагалась рядом с покоями королевы, и король совершенно безо всякого смущения переходил от одной женщины к другой. Катрин-Генриэтта вовсю поносила новую королеву и называла ее не иначе как «жирной банкиршей». В результате непостоянства чувств венценосного супруга 27 сентября 1601 года королева родила дофина Людовика, а 4 ноября появился на свет сын Катрин-Генриэтты, Гастон-Анри, получивший титул маркиза де Вернёй. В 1603 году у него появилась единоутробная сестра Габриэль-Анжелика (королева в 1602 году родила дочь Элизабет), также узаконенная королем. Можно представить себе, какие отношения сложились между королевой и фавориткой, постоянно напряженная атмосфера в Лувре регулярно разряжалась громкими скандалами. Опираясь на данное королем обязательство и состоявшееся рождение обещанного сына, Генриэтта считала, что место королевы теперь по праву принадлежит ей, именно ее ребенок является наследным принцем, а брак Генриха с Марией является недействительным и их сын – незаконнорожденным. Мария постоянно требовала от мужа, чтобы тот уничтожил свое опрометчивое обещание, данное семейству д’Антраг. В 1604 году Катрин-Генриэтта вместе со своим отцом и единоутробным братом, герцогом Ангулемским, составила заговор против короля. Когда об этом донесли (и не раз) королю, беспокойной семейке пригрозили, что им придется расстаться с жизнью, если они не вернут обещание; наконец, в июле 1604 года пресловутое обещание было возвращено. В сентябре Катрин-Генриэтту изгнали от двора, родню примерно наказали, а детей отобрали, и они в дальнейшем воспитывались при своем биологическом отце. Тем не менее оскорбленная до глубины души дама продолжала называть себя королевой и законной женой Генриха, требуя правосудия. Король как-то высказался, что, если следовать логике рассуждений опальной маркизы, то ему надлежит объявить свою законную жену шлюхой, а детей – бастардами.

Генрих после ее изгнания незамедлительно вступил в связь с графиней де Море, родившей сына Антуана, а потом с сестрой Катрин-Генриэтты, Мари-Шарлоттой. Последней безумной страстью короля стала пятнадцатилетняя Шарлотта-Маргерита де Монморанси. Она совершенно потрясла его своей красотой и грациозностью на репетиции балета, когда изображала нимфу богини охоты Дианы с луком в руках. Прибегнув к испытанному методу, Генрих поспешил выдать ее за принца де Конде, известного своими нетрадиционными наклонностями, надеясь получить нимфу в девственном состоянии. Однако принц увез молодую жену в Брюссель[23], и, по легенде, Генрих решил отправиться со своим воинством во Фландрию именно со страстным желанием заполучить эту красавицу. Неудивительно, что посол Флоренции писал великому герцогу: «Поистине, никогда не было видано такого борделя, как при французском дворе!»

Под давлением жены Генрих назначил Леонору камер-фрау королевы. По правилам, на эту должность назначались только замужние женщины, и король дал согласие на брак Леоноры и Кончини. Их обвенчали 12 июня 1601 года, причем королева гарантировала невесте приданое в размере семьдесят тысяч ливров. Оно было полностью выплачено ей в 1605 году. Любопытно, что в их брачном контракте с самого начала было оговорено раздельное владение имуществом. Поначалу, желая отделаться от Леоноры, король приказал новобрачным отправиться обратно в Тоскану. Мария устроила истерику, пригрозив, что отъезд Леоноры печально скажется на ее беременности. Король уступил и даже стал более снисходительно смотреть на Кончини, уже завоевавшего благосклонное отношение придворных. Он умел нравиться, скрывая свою истинную натуру циника, преуспевал в фехтовании, верховой езде и прочих физических упражнениях, проявлял приятный нрав, шутил, развлекал общество, прикрывал похождения Генриха IV на стороне и усмирял ураганы ревности Марии Медичи, которые не переносил король. Он ухитрился наладить отношения и с Катрин-Генриэттой д’Антраг. С 1602 года карьера Кончини резко пошла в гору: он стал первым метрдотелем королевы. На следующий год она установила ему ежегодное содержание в 25 000 ливров. Леоноре, которая ввиду своих обязанностей гардеробмейстера должна была находиться поблизости от королевы, в Лувре выделили три комнаты с поваром и служанкой. Плохое здоровье Леоноры ставило под сомнение ее способность обзавестись потомством, но она воспользовалась услугами повитухи королевы, Луизы Буржуа, первой женщины-француженки, написавшей книгу о родовспоможении. По-видимому, ее советы оказались весьма дельными. 8 июня 1603 года королева стала крестной матерью сына четы Кончини, Анри, названного в честь короля, в роли крестного отца выступил принц крови, граф де Суассон. В 1605 году Кончини становится мажордомом королевы, в 1606 году – первым конюшим. Патент на эту должность надлежало купить, естественно, 30 000 ливров за мужа заплатила Леонора.

В 1607 году великий герцог Тосканский писал: «Избыток нежности Марии к Кончини и его жене является отвратительным, если не сказать скандальным». В этой фразе звучит плохо скрываемое раздражение. В 1606 году Мария доверила Кончини миссию при великом герцоге Тосканском, назвав «своим первым мажордомом и лучшим советником». Король снабдил его рекомендательным письмом, в котором обязал Кончини информировать великого герцога о том, «что происходит в этом королевстве, чему я вас прошу верить как мне самому». Великий герцог полагал, что на основании этих сведений сможет вмешиваться во внутренние дела королевства, оказывая влияние на свою племянницу через чету Кончини. Но эта парочка работала только на свой собственный карман. Сам Кончини получает право жить в Лувре, заезжать во двор в своей собственной карете и садиться в карету короля. В марте 1608 года Леонора рожает дочку, которую назовут Марией, восприемники у крестильной купели – принцесса де Конде и сам король. Кончини часто признавал, что своим головокружительным успехом он обязан супруге, однако же обычно добавлял, что «она заставляла его дорого платить за сие».

Все годы, которые супруги Кончини провели при королевском дворе, Леонора маялась от плохого здоровья. Она перебрала всех парижских докторов, выезжала на курорты с термальными водами, и Кончини пришел, в конце концов, к выводу, что его жена одержима нечистой силой. Из Милана выписали нескольких видных специалистов по изгнанию бесов, которых в Париже сочли шарлатанами и колдунами. Толку от них не было никакого, больной стало несколько легче только после паломничества в Шартр. Все равно ее регулярно били припадки, во время которых Леонора открыто поносила Марию Медичи, называя ее «безжалостной» и «неблагодарной». Успокаивающее воздействие на страдалицу оказывала музыка неаполитанца Андреа де Лицца, который служил у нее секретарем и поваром. Ему удалось убедить ее, что она стала жертвой сглаза. В покоях Леоноры кишели маги, колдуны, знатоки каббалы и астрологи. Она, невзирая на прекращение интимной близости, оставалась близка к мужу, с которым активно переписывалась. Мария Медичи не жаловала никаких милостей без одобрения Леоноры. Кстати, Галигаи первая признала исключительные качества Ришелье и в 1616–1617 годах включила его в перечень новых министров, призванных содействовать королеве и Кончини.

В начале 1610 года Генрих активно вел подготовку к войне против Испании. Здесь уже упоминалось об увлечении короля пятнадцатилетней Шарлоттой де Монморанси, граничившем со старческим слабоумием: он переодевался почтальоном только для того, чтобы издали полюбоваться красавицей, стоявшей у окна замка. Как уже было сказано выше, муж Шарлотты, принц де Конде, увез ее в Брюссель, находившийся тогда на территории Нидерландов, принадлежавшей Испании, а через некоторое время из соображений безопасности уехал в Милан, оставив жену в одиночестве. Прослышавший об этом Генрих потребовал от эрцгерцога Альберта Габсбурга, правителя Испанских Нидерландов, выдать молодую женщину и получил отказ. Тогда он решил похитить красавицу и, не мудрствуя лукаво, поручил организовать эту сложную операцию Марии Медичи, – поистине, разум его помутился. Мстительная Мария тотчас же уведомила об этом испанского посла, тот принял соответствующие меры, и кое-как состряпанное похищение провалилось.

Конечно, стремление обладать Шарлоттой было не единственным предлогом для начала войны, хотя и сильно напоминало историю троянской войны, возникшей из-за похищения прекрасной Елены. Официально речь шла об оспаривании прав на наследование немецких герцогств Клевского и Юлихского.

Мария Медичи, по наущению Леоноры и прибывшей из Тосканы монашки Пасситеи Креджи, потребовала от мужа, чтобы ее короновали, ибо эта предсказательница напророчила, что король не переживет возраст 58 лет. Мало ли что может случиться на поле брани! Напомним, именно эта монашка предсказала возвышение принцессы Медичи, за что благодарная супруга короля дважды приглашала ее во Францию и издала там книгу о ней. Двойная церемония – коронование и торжественный въезд в Париж, – должны были состояться давным-давно, еще на следующий день после венчания Марии с Генрихом IV, но были отложены на неопределенное время по вульгарной причине отсутствия средств. Настойчивости Марии было не занимать, и 13 мая ее в роскошном одеянии, расшитом королевскими лилиями, жемчужинами невиданной красоты и величины, а также крупными изумрудами, торжественно короновали в аббатстве Сен-Дени, усыпальнице французских королей. 14 мая во время переезда короля в Арсенал кинжал фанатика Жана-Франсуа Равальяка оборвал жизнь Генриха IV.

Хотя убийцу и схватили, тайна организации покушения так и осталась нераскрытой. Равальяк настаивал на том, что действовал в одиночку по собственным убеждениям, стойко вынес все пытки и смиренно принял смерть. Многие современники были уверены, что дело не обошлось без участия королевы, четы Галигаи-Кончини и герцога д’Эпернона, состоявшего в пору своей молодости фаворитом последнего короля из династии Валуа, Генриха III, известного своими нетрадиционными наклонностями. Все эти персоны и их сторонники были приверженцами происпанской и ярой католической политики, направленной на полное подавление гугенотов во Франции. Через несколько лет выяснилось, что Равальяк состоял в странной мистической католической группе под названием «Клуб Октагон», или «Восьмерка». Его членами были католики-фанатики, присягнувшие на слепое повиновение римскому папе, обладавшие военной подготовкой, в особенности в части использования специального оружия, готовые отдать жизнь во имя религии. Символом организации был восьмиугольник с именем Иисуса, написанном на каждой стороне, а девизом: «Готов на боль мучений во имя Бога». Якобы такой знак с такой же надписью на клочке пергамента был обнаружен в кармане Равальяка. В книге Эрика Фраттини «Святой союз, пять веков ватиканского шпионажа» (2011) упоминается, что Кончини стал одним из самых надежных источников информации папы римского в Париже, одним из самых значительных папских шпионов ХVII века.

Был и другой след – заговор якобы организовали неугомонная Катрин-Генриэтта д’Антраг и герцог д’Эпернон (любопытно, что дочь Катрин-Генриэтты от Генриха IV впоследствии вышла замуж за сына герцога). Было даже заведено уголовное дело, но расследование кончилось ничем, а бумаги сгорели в пожаре во Дворце правосудия.

15 мая Мария Медичи была провозглашена королевой-регентом при малолетнем наследнике престола. Она обожала власть, но более всего внешнюю ее сторону. Мария унаследовала деспотический характер своего отца Франческо и высокомерие матери Иоганны Габсбург. Ей нравилось видеть перед собой склоненные головы, даровать милости и наказывать согласно своим капризам, навязывать собственную волю, внушать страх и играть судьбами людей – но за этим не крылось никакой политической стратегии или здравомыслящего подхода. Она не любила читать (к тому же еще была близорука и носила очки). Конечно, воспитание семьи Медичи привило ей любовь к искусству, в особенности к скульптуре и архитектуре, она внесла свой вклад в облагораживание нравов и большую утонченность французского двора. Но из Флоренции Мария прихватила с собой истинную страсть к безумной роскоши, которая дорого обошлась истощенной казне Франции. Хотя овдовевшая королева и стремилась подражать Катарине Медичи, но не обладала ее умом. Вместо трезвого расчета этого дальновидного политика в юбке Мария всецело полагалась на астрологические предсказания и заговоры, надеясь войти в историю проницательной и мудрой правительницей.

Леоноре было прекрасно знакомо это глупое тщеславие покровительницы, и она вовсю пользовалась им. В помощь себе фаворитка привлекла целую армию астрологов, ворожей и колдунов. Тем временем Леонора и Кончино набирали все большую силу. На деньги, подаренные ему королевой (192 000 ливров), он покупает должность первого камергера короля, дающую огромные привилегии. Королева также дала ему 470 000 ливров на приобретение маркизата д’Анкр. Леонора купила особняк на улице Турнон и обставила его с неслыханной роскошью, сохраняя при этом три комнаты в Лувре над покоями королевы. Кончини же в 1611 году становится владельцем особняка рядом с Лувром, а в январе 1612 года приказывает построить крытый деревянный переход, связывающий это здание напрямую с личными покоями королевы. Это глубоко оскорбило юного Людовика ХIII. Хотя его и короновали в Реймсе в октябре 1610 года, но фактической власти у него не было. Кончини становится губернатором Перонна, Ройе и Мондидье, маршалом Франции, хотя, как говорится, и пороху не нюхал. Это назначение дало ему право называть короля «мой кузен», все прочие обращаются к нему «высокопревосходительство», итальянских дипломатов обязывают величать его «глубокоуважаемый». Кончини назначают государственным советником, хотя он предпочитает воздерживаться от посещения заседаний министров. Он вместе с женой получает право продавать должности королевства, грамоты на вступление в дворянское сословие, воинские звания, оцененные примерно в 384 500 ливров, из которых в королевскую казну поступило 14 500 ливров. При этом королева освободила Леонору, как законного приобретателя, от уплаты налогов по этим сделкам. Супруги берут взятки за заключение договоров на аренду королевской собственности, их возобновление, передачу прав и льгот. Одновременно рекой льются подарки от королевы, в одном только 1613 году общая их сумма составила 250 000 ливров. Полученные деньги Леонора вкладывала в недвижимость и помещала в банки Парижа, Рима и Флоренции. Ее личное состояние впоследствии оценивали в пятнадцать миллионов ливров, что составляло примерно три четверти годового бюджета королевства. Леонора не забыла и своего брата, который, приехав в Париж в качестве столяра-краснодеревщика, чудесным образом превратился в аббата и получил престижный приход Мармутье.

Пока Леонора занималась наполнением своей кубышки деньгами и драгоценностями, ее супруг накапливал почести и власть. В 1612 году Кончини назначили суперинтендантом двора королевы и возвели в звание рыцаря ордена Святого Духа – право носить голубую орденскую перевязь, мечта любого высокородного дворянина. Назначение Кончини маршалом вызывает глухой ропот дворянства – как можно пожаловать это звание иностранцу! – но это скрытое недовольство так и не выходит за пределы узкого круга. То же самое происходит, когда Кончини назначили главнокомандующим армии в Пикардии, невзирая на его полное невежество в военном деле. Королеве удалось уладить и это незначительное обстоятельство. Далее он становится губернатором Амьена. Итак, после смерти Генриха IV итальянцы берут верх при дворе, бросив все силы на удовлетворение непомерного тщеславия Кончини и жадности Леоноры Галигаи. А что же тем временем происходит с малолетним королем?

Одинокий подросток

Существует очень подробное, практически каждодневное описание жизни Людовика со дня его рождения до 1628 года. Его вел личный медик Жан Эроар (1551–1628), служивший прежде лейб-доктором королей Карла IХ и Генриха III из династии Валуа. Эроар описывал не только состояние здоровья сначала ребенка, затем подростка, юноши и молодого человека, но все его слова и некоторые его действия, и происходившие события. Из этих записей становится ясно, что Людовик с детства страдал острыми проблемами с пищеварением, которые вызывали у него подавленность и меланхолию, сменявшиеся приступами необъяснимого гнева. С самого детства его также мучили ночные кошмары и видения. Лечение тогда было весьма примитивным, клизмы да кровопускания, но Эроар старался не злоупотреблять ими.

Генрих IV был чрезвычайно чадолюбив и не делал практически никакой разницы между своими законными и побочными детьми, которые воспитывались вместе, он любил гулять со всей этой ватагой. Напоминаем, что Мария Медичи родила шестерых детей: Людовика (1601-43), Елизавету (1602-44), Кристину (1606–1663), Николя (1607-11), Гастона (1608-60), Генриэтту-Марию (1609-69). Помимо еще были два сына и дочь от покойной Габриэль д’Эстре, герцоги Вандомские, сын и дочь от Катрин-Генрэтты д’Антраг, маркизы де Вернёй, и сын графини де Море. Король не хотел, чтобы его дети обращались к нему «месье», как было традиционно принято при французском дворе, ибо это обращение отчуждало их от отца, обозначая их подчиненность и зависимость. Король желал, чтобы они звали его «папá», каковое обращение есть свидетельство нежности и любви. Естественно, что король все-таки оказывал предпочтение дофину, причем его любовь не была слепой. Так, малолетнего Людовика регулярно пороли за проступки, а когда воспитательница дофина, мадам Вантеле, попыталась обойти строгие указания короля на сей предмет, то получила от него письмо от 14 ноября 1607 года следующего содержания:

«…я хочу и приказываю вам пороть его всякий раз, когда он упрямится или творит нечто дурное: я лично знаю, что ничто лучше в мире не дает большей пользы. То, что я знаю из опыта, мне принесло пользу, ибо в его возрасте меня сильно пороли, вот поэтому-то я хочу, чтобы вы проделывали сие и заставили его понимать сие».

Несмотря на столь жестокие наказания, Людовик обожал отца, он был готов молиться на него. Однако как тот ни пытался привить ему истинно братскую любовь к своим побочным братьям и сестрам, ребенок упорно подчеркивал, что эти дети, с которыми он играл и общался, – другого поля ягода. В 1608 году, гуляя с дофином по саду, Генрих указал ему на графиню де Море и промолвил:

– Сын мой, я сделал ребенка сей прекрасной даме, он будет твоим братом.

Однако Людовик стыдливо отвернулся и пробормотал:

– Сие не есть мой брат.

В другой раз, когда шел разговор о Сезаре и Александре Вандомских, сыновьях Габриэль д’Эстре, детях Катрин-Генриэтты д’Антраг и графини де Море, он заявил:

– Они – другая порода собак (дофин обожал животных). Они не были в животе матушки. Я, мои братья и сестры – мы другой породы, лучшей.

Людовик с раннего возраста проявлял интерес к животным, склонность к военному делу и музыке. Известно, что он страстно любил балет, т. е. в том виде, в котором этот вид искусства существовал тогда: парадное придворное зрелище на мифологические или аллегорические темы, с шествиями, танцами, пением куплетов. Спектакли разыгрывали члены королевской семьи и придворные, и подросток с удовольствием принимал участие в их сочинении и исполнении. Учебой же принц занимался неохотно, уроки казались ему длинными, успехи были посредственными. В возрасте двенадцати лет он перестал изучать латынь, вскоре такая же судьба постигла геометрию и математику, единственно продолжались уроки истории, прекратившиеся в 1615 году.

Если дофин обожал отца, то с матерью у него с самого начала установились прохладные отношения. Мария держалась отстраненно, вообще мало занималась детьми, за исключением своего любимчика Гастона. Как ни странным может это показаться, но к мальчику с большой теплотой относилась бывшая жена Генриха IV, Маргарита де Валуа, королева Марго. После того, как она передала королю те сведения, которые стали ей известны о заговоре семьи д’Антраг и герцога Ангулемского (именно в его пользу в свое время Марго была лишена наследства своей матери, Катарины Медичи), тот вновь стал благоволить ей. Ребенок очень нравился Марго, она считала его красивым и осыпала подарками, покупая на большой ярмарке в предместье Сен-Жермен все, что тот пожелает. Она подарила ему прелестную статуэтку купидона, осыпанного бриллиантами и восседающего верхом на дельфине (дельфин – символ дофина, наследника престола). В 1606 году Маргарита завещала ему все свое имущество, и впоследствии дофин во время всех своих посещений Парижа предпочитал останавливаться в ее особняке.

После убийства Генриха IV Людовик не нашел у матери того тепла и любви, которые изливал на него отец. Мария была властной, высокомерной, ей нравилось внушать страх и уважение. К тому же она не любила старшего сына, непривлекательного, болезненного и неприветливого, ей нравился красивый, живой и ласковый Гастон, по свидетельству современников, «похожий на девочку». После смерти мужа она, под влиянием Леоноры и Кончини, решила поощрять любовь Людовика к охоте и ловчим птицам. Его посредственные наставники не преподавали подростку ничего такого, что требовалось для выполнения обязанностей короля. Его даже как следует не обучали письму. План Кончини был таков: со временем признать Людовика неспособным к правлению и заключить в монастырь, на трон же посадить его брата, Гастона Орлеанского, на семь лет моложе. Таким образом, регентство Марии Медичи будет продлено, и флорентийская клика будет продолжать набивать свои карманы деньгами.

Помимо оглупления Людовика, делались попытки подорвать его здоровье. Невзирая на протесты лекаря Эроара, ему при малейшем поводе ставили клизмы и пускали кровь. Его часто унижали и наказывали; известно, что мать лично порола его уже в достаточно большом возрасте. Из непосредственного живого мальчика он становится молчаливым, скрытным, неприступным, чья реакция зачастую оказывается непредвиденной. Современники писали, что, испытывая страх перед матерью, он боялся совершить любую оплошность, которая могла бы вызвать неудовольствие Марии.

Единственная отдушина и любимое занятие юного короля – охота[24]. Она давала ему возможность забыть враждебное окружение во дворце, насладиться запахом леса, бешеной скачкой на резвом коне, звуками охотничьего рога, исступленным лаем собак, опьянением погони. Ему нравилась стрельба из пистолета и аркебузы, облава на крупного зверя, но больше всего – соколиная охота. Она оказалась самой занимательной, требовалось постоянно дрессировать новых кречетов. Сокола можно было использовать всего три месяца, в сезон любовных игр он вообще не повинуется охотнику. Соколиная охота влекла Людовика тем, что требовала больших знаний и ловкости. И всем этим тонкостям его учил сокольничий, Шарль д’Альбер де Люинь (1577–1621).

Братья Шарль, Оноре и Леон были сыновьями капитана де Люиня, которого Генрих IV ценил за верную службу в своих войсках. Их род происходил из Прованса, и некоторые современники и даже историки ставили под сомнение дворянство этого семейства. Уже в двадцатом веке какой-то дотошный историк откопал, что родиной дальних предков Люиней была все та же Флоренция. Именно по рекомендации короля капитану удалось пристроить всех трех сыновей пажами в аристократические семьи, в частности, Шарль попал к графу де Люду. Тот в свою очередь порекомендовал юношу на службу в штат монарха, где его определили при королевском вольере, в котором содержали и обучали птиц для соколиной охоты. Шарль стал выполнять обязанности егеря, неся ответственность за снаряжение, щенков и, в первую очередь, обученных хищных птиц. Де Люинь сделался настоящим специалистом по псовой охоте, а со временем – истинным экспертом по обучению хищных птиц. У него не было оснований жаловаться на свою судьбу, когда она нанесла ему жестокий удар: 14 мая 1610 года был убит король. К тому времени де Люиню исполнилось тридцать три года, он был весьма привлекательным блондином, которого не портил даже слишком крупный нос. Однако по меркам того времени он был уже немолодым человеком, а ему надлежало коренным образом изменить свою жизнь.

Марии Медичи претило неряшливое, грубоватое и простоватое окружение ее покойного супруга. Она мечтала создать при себе нечто вроде флорентийского двора, утонченного, блестящего, элегантного и благоухающего изысканными ароматами. Надо сказать, что братья де Люинь, не получившие особого образования, недалеко ушли от знатных вельмож того времени. При дворе самым главным было иметь щегольский внешний вид, хорошо танцевать, восхвалять сильных мира сего до небес и льстить дамам. Шарлю удалось заказать в кредит модные костюмы для всех троих братьев, которыми они обменивались. Шарль попробовал потолкаться в приемной королевы, но у него ничего не вышло. Леонора Галигаи пронюхала, что де Люинь беден как церковная мышь и не в состоянии заплатить ей за предоставление придворной должности. Попытка получить место при дворе королевы провалилась.

Если Генриха IV снедала страсть к женщинам, то его сына, Людовика ХIII, всю жизнь снедала страсть к охоте. Ребенком он чрезвычайно интересовался птицами. Для Люиня же не было никаких секретов в соколиной охоте и обучении хищных птиц. По-видимому, он как-то узнал об этой склонности молодого короля и обратился к его воспитателю, Жилю де Сувру, хорошо знавшему покойного де Люиня-отца. Встреча состоялась прямо в вольере, де Люинь потряс Людовика своими познаниями по части охотничьих птиц. Мальчику понравилась и спокойная, уважительная манера разговора этого человека, годившегося ему в отцы. В конце концов (дело не обошлось без хитроумной многоходовой интриги) была учреждена личная королевская вольера Людовика, и де Люинь приписан к ней в качестве «хранителя королевских соколов». Помимо обладания всеми секретами дрессировки соколов и кречетов, де Люинь был прекрасным наездником, передавшим королю все приемы виртуозной верховой езды.

Эта затея вызвала гнев Кончини, но он не мог отменить решение юного короля, тем более что против этого не особенно возражала Мария Медичи. В конце концов фаворит смирился с этим пристрастием Людовика, рассчитывая, что увлечение охотой будет способствовать его отуплению и опрощению. Он даже не стал возражать, когда позднее Людовик пожелал назначить де Люиня губернатором Амбуаза, совсем незначительного городишки, но выделявшегося из ему подобных крохотных образований тем, что он вырос подле одного из самых величественных королевских замков, Амбуаза. В его создании принимал активное участие гений Возрождения Леонардо да Винчи, там он и скончался.

Тем временем между де Люинем и Людовиком завязалась тесная дружба. Они вместе отправлялись на охоту почти каждый день. Надо сказать, что Людовик всегда предпочитал мужское общество. С пятилетнего возраста и очень долго у него сохранялась привязанность к охранявшему его капралу Деклюзо, позже к лакею Арану, к сводному брату Александру Вандомскому, которого королева-мать приказала разлучить с ним, невзирая на мольбы сына. Но именно Шарль де Люинь дал ему то, в чем так нуждался одинокий подросток: теплоту и заботу, разделение общих интересов, уважительное, бесхитростное отношение без какой бы то ни было примеси фальши. При дворе царили жадность, низость, наглость, предательство; того, кто не плетет интриги, считали глупцом. На фоне этих черствых и корыстолюбивых людишек де Люинь выглядел человеком, излучавшим тепло и любовь, чего так не хватало одинокому королю-подростку. Его привязанность к сокольничему росла, и в начале 1615 года, выезжая на охоту с ним, он отдавал капитану гвардии де Бленвилю приказ «не допускать, чтобы кто-то приблизился к ним».

Подступало совершеннолетие Людовика – для короля, согласно закону, оно было определено возрастом 13 лет. Надо сказать, что флорентийская троица ожидала этой даты в ужасном душевном трепете. Они не исключали того, что Людовик полностью отстранит мать от власти – какая судьба ожидает их в таком случае? Леонора Галигаи умоляла мужа уехать во Флоренцию и спокойно наслаждаться жизнью на накопленные обоими огромные деньги. Но жизнь в родных пенатах подобно удалившимся от дел купцам не устраивала ни Кончини, ни Марию. Во-первых, это было, с их точки зрения, позорно, во-вторых, они настолько привыкли к неограниченной власти, что не могли отказаться хотя бы от какого-то ее подобия. Мария Медичи начала вести переговоры о покупке карликового княжества Мирандола, расположенного на территории Апеннинского полуострова, но этому воспротивилась Испания, владевшая в ту пору там значительными землями. Правда, ей удалось привлечь внимание папы Павла V к своей идее позволить ей пользоваться правами управления герцогством Феррарским, где законной наследнице, внучке сестры Марии Медичи, Элеоноры, было всего пять лет. Кончини сделал попытку купить крошечное княжество Монбельяр поблизости от Эльзаса, владение герцогов Вюртембергских, равным образом безуспешно. Однако вступление короля в совершеннолетие произошло вполне мирно.

2 октября 1614 года на заседании парламента Парижа вдовствующая королева-регент опустилась на колени перед королем, заявив, что передает ему правление. Людовик помог матери подняться и заявил, что благодарит ее за мудрое правление, что отныне он берет правление королевством на себя, а ее назначает главой Государственного совета, дабы она оказывала ему содействие в этой трудной задаче. Присутствующие одобрили это в высшей степени разумное решение. Таким образом, она сохранила свою власть и своих фаворитов.

Теперь Мария Медичи, которая по матери была из династии Габсбургов, положила все силы на исполнение своей мечты: заключить прочный союз с Испанией, будь то даже во вред интересам Франции. Напоминаем, что политика короля Генриха была антигабсбургской. Мы уже говорили о чадолюбии Генриха IV, но оно не было лишено политической подкладки. Король собирался использовать всех своих детей, как законных, так и побочных, для заключения союзов, которые укрепили бы положение Франции и поставили его династию выше всех прочих. В конце 1609 года он как-то в приватной беседе изложил своему другу Ледигьеру матримониальные планы для своих отпрысков. Генрих планировал женить дофина на дочери герцога Лотарингского Николь, наследнице короны (Лотарингия была тогда независимым государством) и, таким образом, присоединить Лотарингию к Франции. Старшая дочь, Елизавета, предназначалась в жены соседу, герцогу Савойскому. Кристина должна была пойти под венец с младшим инфантом испанским при условии, что король Филипп III должен назначить его герцогом Фландрии, дабы отделить управление Испанских Нидерландов от управления Испанией. Младший сын Гастон получал руку самой богатой невесты Франции, мадмуазель Монпансье; младшая же дочь Генриэтта предназначалась в жены будущему королю Англии.

В 1614 году, когда Людовик ХIII был объявлен совершеннолетним, Франция и Испания бесспорно находились на вершине шкалы традиционных монархических ценностей. Папа римский хотел бы видеть прочный союз между этими столпами христианства, который положил бы конец старой вражде между ними.

Мария Медичи так и не стала француженкой, в отличие от своей знаменитой родственницы Катарины. Хотя Мария и стремилась войти в историю фигурой, равной Катарине Медичи, она не обладала ни ее умом, ни дальновидностью. Она не выучилась безупречно говорить по-французски, еще в детстве наставники внушили ей, что сие есть язык еретиков, а потому ее акцент ужасно резал слух. Королева больше чувствовала себя испанкой по матери, Иоганне Австрийской, и бабке, Элеоноре Толедской, и, прежде всего, принцессой из рода Габсбургов. Ярая католичка, она желала быть верной слугой Рима.

Мария отказалась преследовать цель мужа: ограничить правление короля Филиппа III только Иберийским полуостровом. Она сочла, что союз с Филиппом будет для нее источником всех выгод и даст ей возможность спокойно заняться внутренними делами, которые обстояли отнюдь не блестяще: феодальная знать вновь начала наводить смуту. С этой целью она повела себя как истинная представительница рода Габсбургов: договорилась о заключении двойного брака между отпрысками испанского и французского королевских домов.

Брачная политика династии Габсбургов

Тут придется совершить краткий экскурс в историю династии Габсбургов. Они вели свой род от упомянутого в документах середины X века некоeго Гунтрама Богатого, потомки которого в XI веке приняли фамилию «Хабисбург» от крепости, построенной на слиянии рек Аар и Ройс, в нынешнем Ааргау. В 1278 году немецкие князья избрали графа Рудольфа фон Габсбурга императором. С тех пор Австрией до 1918 года правила династия Габсбургов. Они стремились присоединить к своим владениям соседние земли, укрепить положение своего дома в Европе. Особенно важно было им втянуть в орбиту своего влияния Чехию, которая в средние века была могущественным королевством и одной из самых культурных европейских стран, оказывавшей благотворное влияние на культуру Австрийской империи. С 1438 по 1806 год представители династии Габсбургов неизменно избирались императорами Священной Римской империи германской нации. Естественно, для расширения своих владений Габсбургам приходилось часто браться за меч, но еще чаще они приобретали новые земли путем мирного вторжения, заключая браки с их владельцами. Одним из девизов монархии стал несколько переиначенный стих из Овидия: «Bella gerant alii, tu felix Austria, nube»[25]. Габсбурги славились своей плодовитостью (недаром император Наполеон I, желавший как можно скорее обзавестись наследником, второй раз женился на эрцгерцогине Марии-Луизе Габсбург), у них всегда в запасе было несколько женихов и невест, а потому они для верности предпочитали заключать двойные браки: принц и принцесса из дома Габсбургов шли под венец с принцем и принцессой, допустим, польского королевского дома.

Наиболее выгодную сделку удалось провернуть в конце XV века, когда дети испанской королевской четы, Фердинанда и Изабеллы Католических, сочетались браком с отпрысками дома Габсбургов: принц Арагона и Кастилии Хуан (1478–1497) женился на эрцгерцогине Маргарите Австрийской (1480–1530), а инфанта Хуана (1479–1555) вышла замуж за ее брата, австрийского эрцгерцога Филиппа Красивого (1478–1506). Семейному счастью новобрачных было суждено продлиться недолго: принц Хуан скончался уже через полгода после свадьбы, как утверждают современные доктора, от чахотки, а если верить старинным документам – от невоздержанных занятий сексом с молодой женой. Хуана же прожила очень долгую по меркам тех времен жизнь, но у нее рано стали наблюдаться признаки душевного заболевания. После смерти мужа, которого она в полном смысле слова безумно любила, бедняжка помешалась окончательно. Стечение ряда обстоятельств привело к тому, что Испания, вместе со всеми ее колониями в Новом Свете, за смертью всех прочих наследников королевской четы Фердинанда и Изабеллы, отошла к старшему сыну Хуаны и Филиппа (несмотря на помешательство, она родила шестерых детей), известному в истории как император Карл V (1500–1558), который унаследовал еще и земли своих австрийских предков. Грандиозность владений, доставшихся этому монарху, просто трудно вообразить себе, и она описывалась современниками кратким предложением: «В его владениях не заходило солнце». Таким образом, на опустевшем троне Испании воцарились австрияки Габсбурги, и теперь читателю должно быть понятно, почему испанская инфанта, которую предназначали в жены Людовику, официально звалась Анной Австрийской.

Итак, используя испытанный прием Габсбургов и невзирая на возражения французской знати, Мария Медичи добилась заключения двойного брака между наследниками двух королевских домов: Людовик ХIII женится на инфанте Анне Австрийской, а его сестра Елизавета выйдет замуж за инфанта Филиппа, будущего короля Испании Филиппа IV. Брак старшего сына Марии для нее выглядел в особенности благоприятным: будущие супруги родились в один год, с разницей в одну неделю. Ее совершенно не смущало то, что им исполнилось всего по четырнадцать лет.

Когда все проблемы, связанные с двойным бракосочетанием, были утрясены, королева-мать отправилась в путь в сопровождении трех тысяч пехотинцев, более тысячи всадников, бесчисленных карет придворных и целого обоза с приданым невесты и всяческими причиндалами многочисленных придворных. Подобное путешествие окончательно обескровило и без того скудную казну королевства, но традиции славного дом Медичи не позволяли явиться к будущим сватам в обличье бедной родственницы. В Бордо 18 октября состоялось бракосочетание по доверенности принцессы Елизаветы с Филиппом, принцем Астурийским, и через три дня она навсегда покинула родную Францию.

Людовика буквально раздирало любопытство увидеть свою суженую. 21 ноября он инкогнито поехал в Кастро, где ему удалось увидеть инфанту, и Анна ему понравилась. 25 ноября состоялось венчание в соборе Бордо. Молодые блистали роскошными одеяниями, Людовик был облачен в костюм из белого атласа, расшитый золотом, дополненный несколькими самыми красивыми украшениями из драгоценностей короны Франции. Что же касается Анны, лишь с трудом можно представить себе, как четырнадцатилетняя девушка вынесла длительный обряд под бременем своих одеяний. На ней было платье, расшитое 92 тысячами мелких жемчужин, настолько тяжелое, что она не могла передвигаться в нем самостоятельно, ее приходилось водить за руку; на голове – увесистая корона, плечи оттягивала королевская мантия, расшитая лилиями.

Далее новобрачные и регентша отправились во дворец епископа, где они разместились на время своего пребывания в Бордо. Теперь Мария приступила к осуществлению самой значимой части брачной церемонии: фактическому осуществлению брачного союза. Ни у кого не должно было создаться ни малейшего сомнения в том, что эти подростки на самом деле стали мужем и женой. Она сама уложила их в огромную кровать и задернула занавеси на ней, оставив в комнате в качестве свидетелей обеих кормилиц новобрачных.

Тяжкие испытания герцога Мантуанского

Почему Мария Медичи придавала такое значение фактической части заключения брака? В истории наследственных монархий полно казусов, связанных с тем, что в интимной жизни новобрачных представителей монархических династий что-то не ладилось, и эти нелады впоследствии оборачивались крупными неприятностями не столько для самих супругов, сколько для целых государств. Самым главным было обеспечить законные наследственные права потомкам – и вокруг этого возникали иногда коллизии, в которых было замешано много драматического и иногда даже комического.

Марии было всего одиннадцать лет, когда ее старшая сестра Элеонора (1567–1611) вышла замуж за единственного наследника Гуильельмо Гонзага, герцога Мантуанского, Винченцо (1562–1612). Надо сказать, что род Гонзага принадлежал к числу древнейших и самых уважаемых среди монархов итальянских государств. Отношения у герцога со своим сыном были сложные, ибо сын получился, мягко говоря, непутевый. Кстати, считается, что именно он стал прообразом героя оперы Д. Верди «Риголетто», хотя это творение создавалось на основе пьесы В. Гюго «Король забавляется». Винченцо был типичным итальянским феодалом эпохи Возрождения – распутным транжирой с ярко выраженным чувством прекрасного и любовью к искусствам во всех видах его проявления. Став полноправным монархом, он превратил Мантую в один из центров европейской культуры, но в 1580-х годах до этого было еще далеко. В молодости его любимым времяпрепровождением были пышные пиры с друзьями и легкомысленными красавицами, слава о которых гремела далеко за пределами небольшого герцогства Мантуанского. По окончании этих пиров, достойных Лукулла, разгоряченные обильными возлияниями и принесениями на алтарь продажной любви собутыльники Винченцо во главе с хлебосольным хозяином глубокой ночью отправлялись в город, оглашая его громкими воплями и задирая всех, попадавшихся им навстречу. Нередко подобные прогулки завершались уличными стычками, кончавшимися, как это ни прискорбно, мертвыми телами. Герцогу Гуильельмо претило подобное поведение сына, но он ничего не мог поделать с ним и активно заметал следы ночных подвигов сынка. Граница была перейдена, когда летом 1582 года во время одной из таких экспедиций банда Винченцо встретила на темной улице любимого советника герцога-отца, шотландца Джеймса Крайтна, и начала придираться к нему, ибо Винченцо, в отличие от отца, на дух не переносил этого чужеземца. Шотландец оказался не робкого десятка, обнажил шпагу и имел неосторожность убить одного из прихлебателей Винченцо, распутника и бездельника Ипполито Ландзони. В отместку взбешенный герцогский сынок отправил на тот свет опротивевшего ему шотландца. Что оставалось делать разгневанному отцу? Естественно, простить легкомысленного сына, принесшего ему на суд свою повинную голову.

Убоявшись того, как бы во время ночных похождений сына случайно не лишил жизни какой-нибудь несведущий, но отчаянный молодец, Гуильельмо решил женить его, дабы тот поскорее обзавелся потомством, а Бог даст, и остепенился. В 1580 году он начал подыскивать ему невесту, но та должна была принести с собой солидное придание – мотовство сынка сильно подорвало состояние финансов герцогства. Он начал переговоры с великим герцогом Тосканским Франческо I относительно руки его старшей дочери Элеоноры. Переговоры вскоре зашли в тупик, ибо Франческо не желал давать за Элеонорой более 100 тысяч флоринов. Вскоре Гуильельмо Гонзага получил предложение от могущественного герцога Пармы и Пьяченцы из древнего рода Фарнезе женить сына на его внучке, тринадцатилетней Маргерите, приданое которой составляло 300 тысяч флоринов. Гуильельмо пришел в восторг, и 2 марта 1581 года состоялась свадьба. Через пару дней оказалось – и бисексуальный новобрачный подтвердил это, – что брак фактически не заключен. Доктора обследовали новобрачную и нашли нормальной, но по своему физическому развитию еще не была в состоянии иметь настоящее половое сношение.

Время шло, но неспособность Маргериты к половой жизни не претерпевала никаких изменений. Отсутствие наследников уже начало серьезно беспокоить герцога Гуильельмо. Вновь были призваны врачи, и придворный лекарь заявил, что Маргерите требуется операция, связанная с риском для жизни.

– Вот пусть ее и врачуют свои лейб-медики! – в сердцах вскричал герцог Гуильельмо. Он потребовал от герцога Фарнезе забрать обратно девицу с таким непростительным изъяном и заявил о своем намерении начать процедуру аннулирования брака. Однако семья Фарнезе подняла шум и возложила вину на Винченцо, как на содомита, неспособного на нормальное соитие. Девица подтвердила, что давала согласие на сношение с супругом в извращенной манере. Пришлось призвать в судьи папу Григория ХIII, который вынес свое мудрое решение: с одной стороны, у него не было ни малейшего сомнения в способности Винченцо к нормальной супружеской близости и необходимости продолжить высокородную династию Гонзага, с другой же ясно, что Маргерита для этой цели была непригодна. Поэтому принцесса должна уйти в монастырь, что означает аннулирование ее брака, а Винченцо следует вступить в новый брак.

Гуильельмо Гонзага возобновил переговоры с Франческо Медичи, который на сей раз изъявил готовность дать дочери в приданое 300 тысяч флоринов, но выплатить его лишь в тот день, когда Маргерита пострижется в монахини. Через два с половиной года после свадьбы несчастная рыдающая девушка стала монахиней-бенедиктинкой. После этого герцог Франческо и его младший брат, кардинал Фердинандо, наслышанные о бурных похождениях герцогского сынка, поставили новое условие: Винченцо должен доказать свою мужскую силу на девственнице перед свидетелями.

После яростных теологических диспутов в Риме папа Григорий и семья Гонзага пришли, в конце концов, к соглашению. Была образована комиссия из медиков и дипломатов. Посланник герцога Мантуанского нашел в герцогстве Феррарском подходящую девицу, дочь вдовы римского архитектора. Однако герцог Феррарский заявил, что не допустит невиданного безобразия выставлять напоказ подобные непотребные вещи в своем государстве. В конце концов, во Флоренции нашли побочную дочь члена одного из богатейших и родовитейших семейств города Альбицци, воспитанную в «Благочестивом сиротском приюте». Ее звали Джулия, ей едва исполнилось двадцать лет, и она была прекрасна как ангел. Поскольку герцог Франческо также не пожелал устраивать такое богопротивное зрелище в подвластном ему государстве, то испытание порешили проводить в Венеции, городе легкомысленном, пронизанном чувственным духом и издавна славившимся своими вековыми традициями ремесла падших женщин.

Первая проверка способностей Винченцо насторожила членов комиссии. Хотя молодой человек держался чрезвычайно уверенно и эрекция имела место, но оказалась непродолжительной, и члены комиссии усомнились в способности наследника герцога исполнить свой супружеский долг.

Раздосадованный Винченцо решил призвать на помощь афродизиаки, каковыми тогда считались пряности. На второй этап испытания он явился после плотного обеда, уснащенного к тому же обильными возлияниями. Но именно это вызвало у него сильные желудочные колики, помешавшие ему с честью пройти испытание. Пришлось назначить третье испытание, которое прошло успешно. Свидетели зрительно убедились в этом, занеся в протокол не поддающийся никакому сомнению успешный исход соития с указанием наличия эрекции, внешнего вида и размера «герцогского инструмента» с дополнением итогового отчета подробным допросом подопытной особы. Девица даже уверяла, что забеременела, и это оказалось правдой. Медичи нашли римского музыканта, который согласился жениться на Джулии Альбицци, закрыв глаза на ее более чем оригинальное прошлое и близкую перспективу появления на свет чужого младенца. Такая снисходительная забывчивость была щедро вознаграждена приданым в 3000 флоринов.

29 апреля 1584 года Винченцо в родной Мантуе обвенчался с Элеонорой Медичи. Дядя новобрачной, кардинал Фердинандо Медичи, на следующее утро посетил спальню новобрачных и подтвердил, что жених лишил свою супругу девственности. Только тогда великий герцог Тосканский выплатил последнюю часть приданого дочери. В скобках скажем, что временная сексуальная слабость, невесть почему поразившая Винченцо, некоторое время больше не возвращалась к нему, ибо за десять последующих лет он параллельно благополучно стал отцом шестерых законных детей и пятерых побочных. Однако десятка через полтора лет этот демографический бум прекратился. Истинная причина тому позднее все-таки выплыла на свет Божий: то ли в 1607, то ли в 1609 году герцог Винченцо I Мантуанский, несмотря на крайнюю стесненность в средствах, обусловленную его невиданным мотовством, профинансировал экспедицию в перуанские Анды своего проповедника Маркобруно. Помимо обращения в католическую веру местных язычников перед ним стояла тайная задача отыскать в этом девственном краю некоего червячка со свойствами афродизиака. По легенде, этот червячок, будучи высушенным и растертым в порошок, полностью восстанавливал утерянную мужскую силу. К сожалению, проповедник вернулся слишком поздно, чтобы ушедший к тому времени в мир иной герцог Винченцо успел воспользоваться чудодейственным средством. Ему так и было суждено остаться в истории участником одного из самых диковинных испытаний.

Так что теперь вы можете представить себе, почему Мария Медичи так заботилась о том, чтобы брак ее сына был признан фактически совершившимся. На следующее утро, после визита в спальню новобрачных, королева-мать произнесла перед придворными принятую в таких случаях фразу: «Молодые остались довольны друг другом». Но этого ей показалось недостаточно, и на свет появился официальный документ, который буквально гласил: «брак был осуществлен фактически». По приказу регентши содержание этой бумаги, дошедшей до наших дней, было доведено до сведения членов дипломатического корпуса.

Но сохранились и записи в журнале лекаря Эроара. «В шесть часов и три четверти король отужинал…, господа де Гиз, де Грамон и несколько других сеньоров рассказывали ему сальные истории, дабы вселить в него уверенность. Он испытывал стыд и великий страх, в конце концов, они достаточно подняли ему дух. Он потребовал свои домашние туфли, взял халат и отправился в комнату королевы в восемь часов, где его уложили в постель подле его супруги королевы в присутствии королевы-матери. В десять часов с четвертью он возвратился, проспав примерно час и проделав „сие 2 [раза]“, как он нам сказал. „Шалунишка“ выглядел покрасневшим. Я спросил, как действовал король, он мне ответил: „Я спросил ее, хочет ли она сего, она сказала мне, что хочет“…» «Шалунишкой» Эроар называет в продолжение всех своих записей половой член своего пациента.

Можно представить себе ужасное замешательство двух девственников, Людовика, который не был знаком с женским телом, Анны, которая до своего путешествия во Францию вообще общалась только с мужчинами своей семьи и духовником. К тому же их смущение только усиливало осознание того, что за ними следят. Конечно, эта брачная ночь представляла собой полнейшее фиаско. Чувства новобрачной нам неведомы, но известно, что в Мадриде ее осторожно предупредили о том, что ее может ожидать во Франции, имея в виду слишком тесную привязанность короля к сокольничему де Люиню. Показательно, что на следующий день Людовик вел свой обычный образ жизни: встал, вновь лег в постель, играл в шахматы, завтракал, спустился в сад вместе с Люинем, чтобы выпустить полетать своих соколов, отправился на церковную службу (без Анны), обедал, на короткое время посетил мать, играл в мяч, возвратился к матери, отужинал, в семь часов лег спать, жалуясь на головные боли. И это поведение нормального новобрачного? Неудивительно, что, когда сыну Анны Австрийской, королю Людовику ХIV, исполнилось пятнадцать лет, она поручила лишить его девственности своей компаньонке, безобразной, но чрезвычайно опытной в искусстве любви баронессе де Бовэ, известной под кличкой «Кривая Като». По-видимому, эта дама справилась со своей задачей вполне успешно, ибо до самой смерти пользовалась расположением и уважением короля.

Но у Марии Медичи, не придававшей такого значения вопросам полового воспитания детей, ума на это не хватило, а потому не стоит удивляться, что после такого капитального психологического потрясения узы, связывавшие Людовика с де Люинем, становятся еще прочнее. Кончини не любил сокольничего с самого начала, по-видимому, нюх подсказывал ему, что этого человека надо опасаться, и время от времени требовал его замены. Однако королева-мать, учитывая степенный нрав де Люиня, возражала, как бы Людовик не выбрал такого фаворита, который будет намного хуже. Тем не менее Кончини приставил к сокольничему шпионов, следивших за ним.

После возвращения из свадебного путешествия де Люинь заявил Людовику, что опасается, как бы его не убили агенты Кончини на выходе из Лувра. Это можно было предотвратить, если ему позволят поселиться в Лувре. Но обосноваться в Лувре можно было лишь на основании должности, требовавшей его присутствия во дворце. Удалось уговорить господина де Фонтене уступить его должность капитана де Люиню, что чрезвычайно обрадовало короля. Де Люиню выделили комнату как раз над покоями короля, с которыми это помещение сообщалось посредством потайной лестницы. С тех пор они часто навещали друг друга, подолгу оставаясь в покоях. Если король заболевал, сокольничий оставался в его спальне, прилегая немного соснуть на некоем подобии раскладушки.

Итак, он достиг вершины фавора: стал капитаном в Лувре, камергером опочивальни короля. Вряд ли это удовлетворяло его: ему уже сорок лет, возраст немалый, но что ждет его впереди? Казалось, правлению Марии Медичи и ее фаворитов не будет конца. Де Люинь видел, как оскорбительна для Людовика близость Кончини и Леоноры к королеве, как мучительно переживает юноша свое бессилие. Да и ему самому не хотелось упускать блестящие возможности, которые располагаются где-то совсем рядом, стоит лишь протянуть руку – но ее надо протянуть, надо действовать, и как можно скорее! Сокольничий начинает осторожно обрабатывать Людовика, уговаривая его «стать, наконец, королем» и взять узды правления в свои руки. Поначалу тот отмалчивается, хотя его снедает идея отмщения тем, кто ограничивал его власть. Но его приводит в восторг мысль вырваться, наконец, из-под тяготившей его опеки матери. И тогда де Люинь на свой страх и риск окунается в подготовку заговора.

Современники впоследствии отмечали, что де Люинь был человеком средних способностей, ему не хватало размаха и смелости. Он привлек в заговор обоих своих братьев и еще нескольких человек, но пружиной комплота сделался Гишар Дежан, сорокалетний чиновник ведомства суперинтенданта финансов Барбена, благодаря своей пронырливости и усердию ставший чем-то вроде чиновника по особым поручениям при Марии Медичи. Его цели были просты, и он с нескрываемым цинизмом излагал их: ждать чего-то от королевы-матери не приходится, дни ее власти сочтены, надо только подтолкнуть ее к пропасти, а заговорщики получат почести и деньги. В качестве подчиненного Барбена он знал все планы и передвижения Кончино Кончини, всесильного маршала д’Анкра, чем и представлял особую ценность для заговорщиков.

Первоочередная цель действий – устранить маршала д’Анкра. Цель дерзкая и чрезвычайно опасная, которая будет стоить жизни всем участникам заговора в случае его провала. Сначала речь шла об его аресте и предании суду, но потом заговорщики пришли к выводу, что только полное устранение фаворита даст свободу действий королю. Ликвидацию маршала согласился взять на себя капитан гвардейцев Лувра де Витри, привлекший к исполнению этого плана нескольких военных.

Год 1617 начался для четы Кончини с дурного предзнаменования – 2 января скончалась их нежно любимая дочь Мария, которую они горько оплакивали. Леонора вновь принялась настаивать на отъезде из Франции, но супруг и слышать об этом не хотел. Похоже, он тоже ощущал какую-то угрозу, но не мог определить, откуда она проистекает, тем не менее усилил свою охрану. 17 апреля 1617 года Кончини приехал из Амьена в Париж. Он окружил себя охраной из двух сотен дворян и солдат и вел себя в отношении короля неприкрыто вызывающе: не снимал шляпу при встрече, едва приветствовал Людовика и вообще держался чрезвычайно надменно. Через неделю, 24 апреля, заговорщикам удалось привести в исполнение свой план: капитан де Витри убил Кончини, когда тот шел в Лувр по мосту, тремя выстрелами из пистолета, а пятеро его сторонников пронзили бездыханное тело шпагами. С трупа сорвали роскошную одежду и украшения; в кармане обнаружили векселя на сумму 1 миллион 975 тысяч ливров, которые передали королю. В прихожую покоев Людовика влился поток придворных, издававших радостные вопли. Король вышел им навстречу и вскричал:

– Большое спасибо! Большое спасибо вам! Теперь я – король!

Убийство вызвало такой шум, что одна из служанок королевы-матери побежала узнать, что же произошло и вернулась к Марии с ужасной вестью. Та ударилась в панику, заметалась с распущенными волосами по своему кабинету, заламывая руки. Она теперь поняла весь ужас своего положения, осознала, как напрасно проявляла излишнюю строгость к старшему сыну, позволяла слишком многое Кончини и Леоноре. Мария Медичи пришла в ужас от своего собственного провала.

Одним из первых приказов короля был снести деревянный крытый переход, связывавший покои его матери с особняком Кончини. Королева-мать немедленно послала к сыну своего конюшего передать желание поговорить с сыном. Тот прислал ответ, что слишком занят, приказал ей оставаться в своих покоях и больше не заниматься делами королевства, он возьмет эту обязанность лично на себя, а ей позднее сообщит место ее пребывания. Леонора, узнав о смерти мужа, хотела, чтобы Мария взяла ее под свою защиту, но та отказалась. Леонора вознамерилась бежать вместе со всеми своими драгоценностями, с которыми никогда не расставалась, но была арестована и отправлена в Бастилию. Драгоценности у нее отобрали и передали королю – впоследствии часть их он подарил Анне Австрийской, а часть – де Люиню.

Труп Кончини ночью кое-как захоронили в церкви Сен-Жермен-Локсерруа, но парижане прознали об этом и на другой день извлекли труп из могилы и протащили его по улицам, всячески издеваясь над ним, пока не разорвали его буквально в клочки. Кстати, после смерти Кончини был опровергнут бытовавший в народе миф о том, что он являлся любовником Марии Медичи. Вообще, во время проживания во Франции за Кончини не было замечено увлечений женщинами, а с женой он прекратил интимные отношения еще за четыре года до гибели. Оказалось, что у него была двусторонняя грыжа, он постоянно носил специальный бандаж, не позволявший ему заниматься любовью.

После государственного переворота Людовик щедро отблагодарил тех, кто осуществил этот дерзновенный акт. Де Витри получил титул герцога д’Алье и звание маршала, его брат – должность капитана гвардейцев, зять – должность коменданта Бастилии. Де Люинь также стал герцогом, получил в подарок замок Лезиньи-ан-Бри, крепость Пон-д’Арш, должность первого камергера королевской опочивальни, все имущество маршала д’Анкра (это при наличии законного наследника убитого Кончини, его сына, графа Анри де ла Пенна!). К тому же его назначили государственным советником, нечто вроде министра без портфеля. Один из его братьев получил титул герцога де Шольне, второй – герцога Люксембургского. Пружину заговора, Дежана, в соответствии с его желанием, назначили интендантом финансов.

Параллельно с раздачей наград раздавались наказания. Королева-мать была оправлена в ссылку в замок Блуа, причем ей не разрешили забрать с собой дочерей Кристину и Генриэтту-Марию. Леонору Галигаи судили, предъявив ей обвинение «в оскорблении ее величества», что приравнивалось к государственному преступлению, к которому позднее добавили обвинение в колдовстве. Конечно, этот процесс был предлогом для того, чтобы завладеть ее богатством. Напоминаем, что по брачному контракту супругам Кончини определялось раздельное владение имуществом, так что основная часть огромного состояния принадлежала Леоноре. Надо сказать, она защищалась очень продуманно и ловко. До самого конца она была уверена, что будет оправдана и выслана на родину. Но Людовик с самого начала был намерен уничтожить ее, и неудивительно, что ей вынесли смертный приговор. Правда, обвинение в колдовстве в приговор не включили, ибо парламент Парижа не был склонен выносить приговоры с лишением жизни именно на этом основании. Фаворитке поставили в вину злоупотребление королевской властью и растрату королевских средств. Когда его зачитали, по свидетельству венецианского посла, «она издала душераздирающий крик». 8 июля 1617 года Леонору Галигаи казнили на Гревской площади, а тело сожгли. По рукам тут же начали ходить памфлеты о чернокнижных художествах «французской Медеи», причем какой-то борзописец даже набрался смелости утверждать, что она сожительствовала с бесом по имени Рубико. Через пять лет, после улаживания всяких дипломатических формальностей, во Флоренцию направили специальное посольство для изъятия денег супругов Кончини в тамошних банках, причем удалось получить только часть. Подобные же трудности возникли в Антверпене и Риме; в концов концов деньги, помещенные в римском ломбарде, были переданы на нужды собора Святого Петра в Риме. Обобранный сын Кончини уехал во Флоренцию и вскоре скончался во время какой-то эпидемии.

Теперь Людовик каждодневно лично занимался управлением королевства, созывая Государственный совет. В качестве министров были привлечены старые кадры, друзья его отца, причем семидесятипятилетний Виллеруа служил еще при Карле IХ Валуа. Де Люиню не составляло труда манипулировать этими людьми, которые быстро получили прозвище «старцев». Людовик взял за правило внимательно выслушивать мнение членов Совета и выносить на их основе взвешенное решение. Он всегда вел себя чрезвычайно сдержанно, был немногословен и отличался чрезвычайным хладнокровием. Но он не мог побороть свою привязанность к де Люиню, и сокольничий забирал все большую и большую власть. Фактически период с 1617 до 1621 года считается «царствованием де Люиня».

Король был настолько привязан к фавориту, что не мог ни дня провести без него. По этикету ему надлежало дважды в день навещать супругу, Анну Австрийскую, но, быстрехонько отбыв эту повинность, он устремлялся к своему любимцу. Людовик поистине осыпал его титулами, должностями и материальными благами. В грамоте, согласно которой землям Майе даровался статус герцогства-пэрства, говорилось: «Поскольку услуги, оказанные мне сьёром де Люинем, заслуживают вечной памяти, я хотел бы также, чтобы вознаграждение за них имело вечный характер». Он пожелал выдать за него замуж одну из своих незаконнорожденных сестер, дочь Габриэль д’Эстре, мадмуазель де Вандом, но кичливая дочь Генриха IV отказалась вступать в брак с худородным дворянином. Тогда ему сосватали Мари де Роган-Монбазон, представительницу одной из родовитейших семей Франции, заносчивый девиз которой звучал настоящим вызовом: «Королем быть не могу, герцогом пренебрегаю. Я – Роган!»

Де Люинь подготовил своей невесте на свадьбу недурной подарок: так называемое «право табурета», т. е. сидеть в присутствии королевы, – такой чести обычно удостаивались только принцессы крови. Король и не мог предполагать, что впоследствии эта женщина станет герцогиней де Шеврёз, самым заклятым его врагом. Когда в январе 1621 года у де Люиня родился сын, Людовик находился в Кале и по такому случаю приказал устроить салют в двадцать один залп из всех пушек крепости этого города. Крестными родителями младенца стали король и королева-мать, а Анна Австрийская изъявила желание выступить в роли свахи, организовав сговор для будущего брака старшей дочери де Люиня с сыном герцога де Гиза, одного из родовитейших вельмож (оба дитяти только что вышли из младенческого возраста).

Естественно, такое возвышение незначительного придворного не могло не вызвать порицания окружающих. Его обвиняли в бездарности, амбициозности, корыстолюбии, неблагодарности, эгоизме, нелояльности, халатности, неразумности, поверхностном мышлении и заботе лишь о своих собственных интересах. Историки говорят о странном противоречии между королем, смелым, бесстрашным, истинным воином по своему складу, и фаворитом, боявшимся военных действий, всячески стремившимся избегать их. Де Люинь отнюдь не относился к числу бездарей: ему нельзя было отказать в проницательности, старательности, изворотливости, искусстве приспособляемости, мастерском умении дипломата обходить острые углы и препятствия. Просто в начале правления Людовика ХIII этих качеств было недостаточно для того, чтобы стоять у руля государственной машины. Управлял же фаворит с помощью, так сказать, теневого кабинета, состоявшего из участников дворцового переворота, лучшим из которых был все тот же Дежан, человек действительно незаурядных способностей. Однако неудовольствие придворных вызывало то, что Дежан, человек низкого происхождения, так и не освоил изысканные манеры, высказывался с грубоватой прямотой, проявлял излишнее усердие, защищая интересы государства. Посредственные и завистливые людишки стали добиваться его устранения, а Люинь не нашел в себе достаточно сил защитить его. Король назначил Дежана председателем счетной палаты губернии Дофинэ, сохранив за ним все его прежние должности. Там он и прослужил до своей смерти в 1645 году.

После того, как Людовик ХIII стал королем в полном смысле этого слова, народ Франции, папа римский, король испанский Филипп III, дипломаты всех дворов, аккредитованные в Париже, с нетерпением ожидали, что вот теперь-то он выполнит одну из самых первейших своих обязанностей: обеспечит династию наследником. Людовик каждый день наносил надлежащие по этикету визиты своей супруге, но ночевал у себя и постоянно проводил время с де Люинем. Итак, время шло, но никаких известий о беременности Анны Австрийской не поступало.

Папский нунций Бентивольо по настоянию понтифика, терпение которого начало истощаться, принялся оказывать давление на Людовика через его исповедника, отца Арну. Людовик честно признался святому отцу, что брачная ночь в Бордо не только закончилась полнейшим фиаско, но и вселила в него отвращение к женскому телу. Иезуит тщетно пытался увещевать своего духовного сына, внушал ему мысль о святости библейских заветов, долге перед отечеством, необходимости дать наследника короне. Людовик прямо заявил, что боится столкнуться с трудностями, превосходящими его силы. Как передавал духовник монарха, отец Арну, «в короле стыдливость преобладает над темпераментом. Он не ощущает никакого плотского стимула, дабы побороть стыд». Некоторые особы наивно полагали, что необходимо найти опытную в области сексуальных отношений даму, которая просветила бы короля в этом вопросе. Однако отец Арну заявил папскому нунцию, что король откажется совершить подобный грех, ибо «по этому деликатному предмету у короля хорошие и здоровые мысли».

Поскольку де Люинь возвысился до одной из наиболее видных особ королевства, его роль в управлении становилась все более очевидной. Как ярый сторонник католицизма, он был обязан крепить тройственный союз Парижа, Рима и Мадрида. Но эта ближайшая к королю особа побаивалась, так сказать, взять быка за рога и ребром поставить вопрос перед своим венценосным благодетелем, ибо боялась потерять свой фавор. Надо сказать, что с самого начала между ним и Анной Австрийской установились весьма уважительные отношения. Как и было свойственно де Люиню, он пустился в поиски обходных путей. В первую очередь он испробовал весьма оригинальный подход: попросил свою жену попытаться соблазнить короля.

Семнадцатилетнюю Мари, блистающую грешной красотой, свежую, полную сил, эта просьба ничуть не удивила: она быстро усвоила игривые, фривольные манеры подавляющего большинства придворных дам, их весьма вольные нравы, ей даже льстило, что ей доверили столь почетную и ответственную миссию. Уверенная в быстрой и легкой победе, она столь рьяно взялась за дело, что оскорбленная добродетельная Анна Австрийская регулярно разражалась рыданиями. В Риме и Мадриде вознегодовали по поводу столь безнравственной затеи, но король оказался неприступной крепостью. Когда Мари проявила уж слишком откровенную настойчивость, то буквально загнанный в угол Людовик заявил, что любит своих любовниц «выше пояса». Находчивая Мари не полезла за словом в карман и быстро отпарировала:

– Тогда они будут подпоясываться посреди бедер, как Гийом-пузан!

Король ни на йоту не изменил свое поведение. Тогда нунций Бентивольо предложил воспользоваться чьей-нибудь любовницей, чтобы лишить короля девственности. Посол Испании в Париже, герцог Монтелеоне, предложил Людовику, чтобы его жену обучили средствам соблазнить короля, но тот в негодовании отказался. Тогда герцог обратился к испанским придворным дамам королевы, прося их оказать помощь.

Как-то вечером, во время визита Людовика к супруге, они окружили его, умоляя остаться на ночь. Но чем больше они настаивали, тем больше упирался король, пока их настойчивость не перешла границы приличия. Тогда король просто бежал, осыпав дам напоследок оскорбительными словами.

Нунций сначала действовал через исповедника короля отца Арну, но видя, что смиренные увещевания святого отца не приносят результата, решил обратиться к де Люиню. Тот пообещал, что решительно возьмется за дело.

Тем временем Мари де Люинь стала близкой подругой Анны Австрийской. Им по семнадцать лет, они красивы, полны жизненных сил, и теперь в покоях королевы часто звучал их беззаботный смех. Королева простила ей попытку соблазнить ее мужа. Но Людовику не нравилось все то испанское, что царило в покоях королевы. Он как-то пожаловался по этому поводу де Люиню, что не может выносить звуков испанской речи. У фаворита возникла мысль: отправить все испанское окружение королевы обратно в Мадрид, о чем он и сообщил послу. Герцог Монтелеоне отнюдь не пришел в восторг от этого замысла, ибо среди испанцев было полно его осведомителей, но все-таки увидел здравое зерно в этом замысле и согласовал отправку испанской челяди с королем Филиппом III. В первых числах декабря 1618 года испанские фрейлины, духовники, лекари и камеристки были отправлены в Мадрид. Королеве оставили только одного исповедника, лекаря и старую горничную. Мари де Люинь назначили гофмейстериной королевы. Но до конца 1618 года так ничего и не произошло, хотя Людовик клятвенно пообещал исполнить свой супружеский долг.

В начале 1619 года в Лувре прошли большие торжества: вышла замуж за герцога Савойского родная сестра короля Кристина, и за герцога д’Эльбёфа – сводная сестра Людовика, Катрин-Генриэтта Вандомская. Нунций продолжал неотступно терзать отца Арну: когда же король исполнит свой долг? Отец Арну признался, что он истощил все свои аргументы. Нунций запросил аудиенцию у короля и напрямую поставил вопрос, не будет ли ему стыдно, когда его сестра родит наследника раньше, чем он даст Франции дофина? Король покраснел и заявил, что «не рассчитывает испытать подобный стыд».

19 января 1619 года Людовик подписал брачный контракт мадмуазель де Вандом. Вечером он отправился в брачные покои сводной сестры и провел там, согласно журналу Эроара, три часа. 23 января 1619 года венецианский посол Андреа Контарини сообщил в своей депеше: «…в среду, прежде чем герцог д’Эльбёф лег в постель со своей супругой мадмуазель де Вандом, король пожелал присутствовать значительную часть ночи на собственном ложе супругов, дабы узрить фактическое совершение супружества, каковое было повторено более одного раза, чему король великолепно аплодировал, проявляя при этом особое удовольствие… здесь полагают, что этот пример имеет огромное значение, дабы он проделал то же самое; еще говорят, что его сестра, мадмуазель де Вандом, пригласила его действовать следующими словами: „Государь, проделайте то же самое с королевой, и вы поступите хорошо“».

Однако на следующий день Людовик – редкий случай! – вообще не посетил королеву. Далее он каждый день наносил ей визиты согласно этикету, но не выразил ни малейшего желания остаться на ночь. Однако, по-видимому, де Люинь решил положить конец упорству нерешительного государя. 25 января, в одиннадцать часов вечера он явился в спальню Людовика и стал уговаривать его отправиться к королеве. Король упирался, пока не расплакался, но де Люинь настаивал, что ему пристало, наконец, вести себя как мужчине. Фаворит заставил его подняться с постели и потащил полуодетого за собой в спальню королевы. Там он снял с него ночную рубашку, поднял на руки, уложил в постель к королеве, вышел из спальни и запер за собой дверь на ключ.

Великое событие свершилось, и, как сообщал все тот же венецианец Контарини, «говорят, что король проявил себя молодцом. Этой ночью он воздал большие проявления любви и верности королеве и желает „делать детей“». Все дипломаты кинулись поздравлять де Люиня. После этого Эроар регулярно отмечает в своем журнале визиты короля к супруге.

10 февраля вышла замуж за герцога Савойского родная сестра короля, тринадцатилетняя Кристина, и король вновь присутствовал в спальне сестры при фактическом осуществлении брака, после чего отправился к королеве. С января 1619 года по декабрь 1621 года (смерть де Люиня) между супругами устанавливаются прочные интимные отношения, и одновременно промежутки между встречами Людовика с де Люинем становятся все более длительными. Фаворит же вовсю занимается обогащением себя и своей родни. Из Прованса прибыла истинная туча родственников, зачастую самая настоящая седьмая вода на киселе. Это было сущее нашествие, однако же каждый из его участников получил свой кусок от пирога, либо собственность, либо высокие должности и воинские звания. Обычно приводят высказывание Ришелье в его мемуарах: «Не было ни одного места во Франции, которое Люинь и его приверженцы не пытались бы купить, и если они не могли его приобрести, они захватывали его силой. Так они заполучили в собственность до восемнадцати наилучших укреплений, направляя подразделения во всех направлениях: полки в провинции, солдат в Венсенский лес; кампания за кампанией они получали гвардейские полки и даже легкая кавалерия короля стала принадлежать им. В конце концов, если бы всю Францию выставили на продажу, они бы купили ее за счет самой Франции». Де Люиня обуяла великая жадность, он подбирал все, что даровал ему король: должности, звания, ордена, деньги… Состояние казненной Леоноры Галигаи составляло около 15 миллионов ливров; по подсчетам историков, де Люинь всего за пять лет сумел набрать в два с лишним раза больше.

То ли потеряв чувство меры, то ли сочтя себя всемогущим, он начал требовать у Людовика новых милостей. Когда его земли в 1619 году получили статус герцогства-пэрства, де Люинь счел, что достоин звания рыцаря ордена Святого Духа, высшей награды французского королевства. Людовик согласился и возвел в это рыцарское звание помимо него еще 59 человек, которые все были друзьями фаворита. Венецианский посол описывал, как после обряда посвящения де Люинь расположился в помещении, соседствующим с часовней, и новоиспеченные рыцари один за другим подходили к нему с благодарностью…, «сие выглядело так, что они были обязаны за сие не королю, а ему». Не тогда ли зародилось в душе Людовика первое зерно зависти, самой сильной страсти этого помазанника Божия, к человеку, с которым он все еще был связан очень тесными узами?

Горечь французского общества вызвало то, что де Люинь поддержал династию Габсбургов в войнах против протестантов Богемии и Северной Германии (напоминаем, что во Франции проживало значительное количество протестантов-гугенотов). Когда в 1618 году началась эта Тридцатилетняя война, французы колебались, какую же из сторон поддержать. Традиционное соперничество с династией Габсбургов говорило в пользу вмешательства на стороне протестантов (таковым до перехода в католичество был король Генрих IV). Тут следует напомнить, что Людовик ХIII получил строгое католическое воспитание и был намерен поддержать императора Священной Римской империи Фердинанда II Габсбурга. Правда, де Люинь попытался сделать жест в сторону протестантов, предложив выдать сестру короля, принцессу Марию-Генриэтту, замуж за принца Уэльского, протестанта, сына английского короля Иакова I, однако не встретил понимания за Ла-Маншем. Постепенно против него накапливается недовольство, его считают неспособным, амбициозным, жадным, неблагодарным, эгоистичным, нелояльным королю. Папский нунций Корсини счел его «совершенно таким же неспособным для управления дел, как и его предшественник Кончини. Он неразумен (в своих высказываниях), непоследователен, некомпетентен…». Еще более жестко высказался венецианский посол Контарини: «Необходимо снабдить сведениями и обучить де Люиня, поскольку у него нет никакого представления об управлении государством. Думаю, что я не совершил ошибки, беседуя с ним с той вольностью, которую я осмелился взять на себя, тем более что он обладает чрезвычайно редкостной наивностью и принимает все за чистую монету».

Между тем Мария Медичи вела в замке Блуа образ жизни, далекий от праведного, занимаясь всяческого рода подрывной деятельностью и превратив свой двор в натуральный рассадник крамолы. В ночь с 21 на 22 февраля 1619 года она, невзирая на свою тучность, с помощью веревочной лестницы бежала из замка и деятельно занялась формированием армии для ведения военных действий против сына. Людовик, в конце концов, был вынужден примириться с ней, подписав 30 апреля Ангулемский договор и уступив ей города Ангулем и Шинон, но не позволив ей вернуться в Государственный совет. Такое ущемление власти оскорбило королеву-мать, и в 1620 году, объединив вокруг себя недовольную феодальную знать, она развязала-таки гражданскую войну против сына. Теперь Людовику представилась грозная, но блестящая возможность доказать, что он действительно стал королем. 7 апреля 1620 года вооруженные силы под его командованием разбили воинство Марии в битве при Понт-де-Се. При этом следует учитывать, что Людовик в первый раз увидел свою армию и в первый раз командовал ею в полных боевых доспехах. Он действительно почувствовал себя настоящим победоносным королем!

10 августа был подписан мирный договор в Анжере, а 13-го состоялось второе примирение сына с матерью – безусловное достижение новой звезды во французской политике, Армана дю Плесси де Ришелье, епископа Люсонского. Из-за боязни ее нового участия в заговорах, сын позволил Марии Медичи вернуться в Париж. Ей выделили 300 000 ливров на уплату ее долгов, и она обязалась жить в добрых отношениях со своим сыном. Примирение прошло в ледяной атмосфере, Анна Австрийская, теперь правящая королева, не выказала своей свекрови никакой теплоты, за что та безо всякого стеснения во весь голос осыпала невестку по-итальянски всяческими проклятиями. Медовый месяц между супругами все еще продолжался, и Анна считала, что обладает полной властью над Людовиком. Однако этой семейной идиллии в конце 1619 года судьба нанесла жестокий удар: у королевы случился выкидыш после того, как она во время прогулки неосмотрительно решила перепрыгнуть через канавку. Супруги тяжело переживали это несчастье, ибо рождение наследника представляло собой дело государственной важности. Свекровь также поставила это событие в упрек невестке и занялась достраиванием своего Люксембургского дворца, проект которого сочетал французские традиции планировки дворцов с родной ее сердцу отделкой фасада рустом, в духе зданий родной Флоренции. Строительство велось с размахом: во дворце были предусмотрены две огромных картинных галереи, одна из которых предназначалась для цикла в 24 картины на аллегорическую тему «Триумф Марии Медичи», а вторая – для подобного же цикла «Триумф короля Генриха IV». Для написания полотен заказ был сделан уже приобретшему к тому времени европейскую славу художнику П.-П. Рубенсу. К сожалению, ввиду ряда причин был выполнен только цикл, посвященный королеве-матери, превратившейся во вздорную расплывшуюся матрону.

В 1620 году Людовик совершил поход в провинцию Беарн, которая, вместе с королевством Наваррой, была вотчиной его покойного отца и до сих пор объединение этих суверенных государств с Францией было, собственно говоря, теоретическим. Людовик был намерен сделать его фактическим и ввести католичество как государственную религию. В результате гугеноты в других провинциях восстали против короля, объединившись в движение, во главе которого стали герцог Анри де Роган и его брат, граф Бенжамен де Субиз. Король начал предпринимать действия по подавлению наиболее яростных очагов сопротивления.

Величие и падение герцога де Люиня

Людовик по-прежнему был привязан к де Люиню, хотя, кажется, начал ощущать, что его фаворит не вполне справлялся с возложенными на него задачами. Этого ощущения был совершенно лишен де Люинь, который продолжал грести под себя все, что мог. В январе 1621 он извлек на свет Божий старое обещание короля сделать его коннетаблем – главнокомандующим всеми военными силами Франции. Это обещание было дано королем, когда в мае 1617 года он хотел выдать за него замуж свою сводную сестру, мадмуазель де Вандом, и та сочла этот брак унизительным для себя. Людовик надеялся вынудить ее изменить свое решение, пообещав возвести жениха в звание коннетабля. Но ничто не могло поколебать спеси дочери Генриха IV и Габриэль д’Эстре, и проект, так сказать, был положен под сукно. На сей раз король согласился удовлетворить просьбу фаворита и был весьма удивлен, когда его министры единогласно во вполне уважительной форме заметили, что этого звания более достоин герцог Ледигьер. Но Людовик не мог обидеть своего любимца и вынес поистине соломоново решение: де Люинь, несмотря на его полную воинскую неспособность, получил 2 апреля 1621 года шпагу коннетабля, а де Ледигьер был назначен главнокомандующим действующими войсками, т. е. его облекли правом фактического командования военными действиями. Надо сказать, что, невзирая на более чем почтенный возраст в семьдесят восемь лет, герцог де Ледигьер своими дальнейшими деяниями доказал полную пригодность для успешного ведения военной кампании.

Но де Люиню подвернулась удобная возможность заполучить еще одно высшее звание. 4 августа скоропостижно скончался Хранитель государственной печати, и фаворит уцепился за возможность заполучить себе и эту высокую должность. Ему чрезвычайно хотелось посадить на нее одного из своих братьев, но он понимал, какое это может вызвать неудовольствие; в то же время де Люинь чувствовал, что должность может отойти к человеку, настроенному против него. Поразмыслив, он попросил короля назначить его на эту должность временно. Уже 7 августа король передал ему печать в присутствии множества придворных и магистратов. Ненасытная жадность де Люиня вызвала оторопь даже у видавших виды придворных. Эта необузданная алчность начала напоминать им окончание эпохи правления Кончини. Смутное предчувствие скорого падения фаворита заставило некоторых, наиболее дальновидных, вельмож отстраниться от него.

Появились и признаки того, что меняется отношение короля к своему любимцу. Сохранилось свидетельство, как в марте 1621 года Людовик ХIII увидел фаворита, входившего в галерею Лувра в сопровождении толпы придворных, и заявил своему спутнику:

– Смотрите, Бассомпьер[26], вот идет король! – С января 1621 года он часто, говоря о фаворите, называл его не иначе как «король Люинь». Похоже, что отношения между ними изменились и уже были не такими, как прежде. Обычно приводят и другие слова, сказанные Бассомпьеру королем:

– Вы его не знаете. Он считает, что я должен ему слишком много, и хочет держаться королем; но я, пока жив, буду чинить ему всяческие препоны.

Выше было частично описано, в каких условиях формировался характер короля. Обстоятельства его детства и отрочества, давление матери сделали Людовика молчаливым, скрытным, подозрительным, заставляли быть всегда начеку и быть способным на любую подлость. У него на всю жизнь сохранилась любовь к охоте, причем к ее кульминационному моменту: в то время как остальные загоняли зверя, он с тайной радостью и наслаждением садиста всаживал шпагу в бок животного. Так же внезапно он решал судьбу кого-то, попавшегося ему под горячую руку в минуты раздражения: виновного ожидало наказание, намного превышавшее степень его вины и не подлежащее смягчению. Только де Люинь иногда – но не всегда – мог уговорить его смягчить наказание. Примечательно, что писал по этому поводу Ришелье: «Короли должны быть строги и пунктуальны в наказании тех, кто нарушает политику их королевства, но они не должны находить в этом удовольствие». Если кто-то обманул Людовика или пытался сделать это, он затаивал к нему глубокую ненависть, тем более опасную, что он не выдавал ее до того самого момента, когда проявит ее самым неожиданным и ужасным образом.

В сентябре 1621 года королевские войска осадили один из самых укрепленных центров сопротивления гугенотов, городок Монтобан. Несмотря на стянутые большие силы, за три месяца взять Монтобан так и не удалось, по мнению современников, исключительно за счет бездарного командования де Люиня. Свой вклад внесли также непрерывные проливные дожди и болезни, свирепствовавшие среди солдат. В конце ноября осаду сняли, но Люиню надо было вернуться в Париж победителем, и он уговорил короля осадить другой хорошо укрепленный пункт гугенотов, замок Монёр. Конечно, взятие этого сооружения не шло ни в какое сравнение со значимостью падения Монтобана, но де Люиню нужна была хоть какая-то победа. Он знал, что Париж наводнили памфлеты и карикатуры, вовсю порицающие его, обвиняющие в краже средств на содержание тридцати тысяч солдат под Монтобаном, которых едва можно было насчитать двенадцать тысяч. По некоторым данным, руку к распространению этой печатной продукции приложили королева-мать и епископ Люсонский.

После боев под Монтобаном за королем начали замечать престранную особенность: ему нравилось наблюдать за судорогами, искажавшими лица умирающих. Во время осады он из окон замка с видимым удовольствием наблюдал за страданиями тяжело раненых гугенотов, валявшихся во рву и тщетно ожидавших медицинской помощи, которую им никто не собирался оказывать. Их терзали также голод и жажда, а открытые раны были усеяны мухами. Король подозвал к себе графа Ларош-Гюйона:

– Граф, подойдите посмотреть, как кривляются и гримасничают сии храбрецы!

Современники заметили, что перед смертью де Люиня отношения между ним и королем резко ухудшились. Людовик относил неудачи при осаде Монтобана за счет неправильных действий фаворита. В начале декабря тот заболел, по-видимому скарлатиной. Окружавшие боялись распространения инфекции, король перестал его навещать, и при фаворите не оставалось почти никого, кроме лекарей. 15 декабря 1621 года в два часа дня Шарль де Люинь скончался. Король в этот день вел обычный образ жизни: по записям в журнале Эроара он «отобедал в полшестого… различным образом развлекался до девяти часов… молился Богу. В полдесятого заснул до полшестого утра».

Как утверждал посол Флоренции в своем донесении, «король пролил слезы». По сообщению венецианского посла, король заявил:

– Я испытываю большое горе. Я любил его, потому что он любил меня, хотя у него и были некоторые недостатки.

Показательно поведение Людовика после смерти фаворита. Гроб усопшего в полном одиночестве отправили в его замок, по пути сопровождавшие солдаты играли на гробе в карты (или в кости, свидетельства разнятся). Король недолго предавался горю. Уже через пару дней он отправился в Париж через Бордо, участвовал в различных празднествах, по-прежнему часто охотился. В Париже 25 января его встречали особенно радостно. Атмосфера напоминала всеобщее ликование после убийства Кончини. По рукам ходили карикатуры, в которых де Люинь изображался в качестве трупа, пожираемого червями, а его братья – повешенными. Предварительно в соборе отслужили торжественную благодарственную мессу за взятие замка Монёр, который сровняли с землей в назидание гугенотам, осмелившимся покуситься на королевскую власть.

Короля со всех сторон принялись осаждать люди, взывавшие к правосудию из мести или корыстных побуждений, требовавшие возмещения ущерба, случившегося при царствии де Люиня, либо чего-то, что не получили тогда, но надеялись получить теперь. Людовик приказал учинить точнейшую инвентаризацию имущества покойного и допросить в парламенте секретаря коннетабля, некого Монсиго, управлявшего его делами, на предмет выявления злоупотреблений, имевших место при жизни усопшего. В ходе инвентаризации выяснилось, что во владении покойного неведомым образом оказались несколько украшений из числа драгоценностей короны, но ничего противозаконного обнаружено не было. За Монсиго заступился принц де Конде, секретарь отсидел год в тюрьме и был выпущен на свободу.

Де Люинь в последние дни жизни направил письмо королю с просьбой не оставить своими заботами его семью. Король сохранил малолетнему сыну де Люиня все должности и титулы отца (кроме коннетабля). Дядя малыша, герцог де Шольне, исполнял от его имени обязанности губернатора Пикардии.

Братьев и сестер де Люиня обязали покинуть их покои во дворце Тюильри. Братьев вывели из состава Государственного совета, но терпели их присутствие при дворе. Впрочем, те мудро повиновались желаниям короля и постарались держаться подальше от всякого рода интриг, дабы не потерять то, что им удалось приобрести за время недолгого фавора их старшего брата.

Как сообщал посол Венецианской республики, «король ничуть не опечален этим событием [смертью де Люиня], но чрезвычайно удовлетворен, кажется, будто он сбросил с себя это ярмо, что он вырвался из-под опеки, пребывает без воспитателя на свободе».

Супруга покойного, прекрасная Мари, находилась на последнем месяце беременности, но нашла в себе силы присутствовать на похоронах супруга в соборе Тура. Людовик не только не появился лично, чтобы проводить в последний путь своего верного друга, но даже не послал никого представлять свою королевскую особу.

После смерти де Люиня произошло сближение Людовика ХIII с матерью. Если раньше Эроар отмечал в своем журнале, что король «пошел к г-ну де Люиню», то теперь пишет «пошел к королеве-матери», причем теперь эти визиты наносятся еще чаще. Надо сказать, что это сближение отрицательным образом сказалось на отношениях короля с собственной женой, ибо свекровь не стеснялась всячески порочить свою невестку.

Впрочем, Анна Австрийская в ту пору не особенно обращала внимание на мелкие происки свекрови: она была беременна, и предстоящее рождение дофина должно было сделать ее положение неуязвимым. Она любила общество Мари де Люинь, и потому Людовик, который, как было сказано выше, без особого шума удалил от двора многочисленную родню фаворита, пока не стал трогать гофмейстерину супруги, тем более что та должна была вскоре рожать. Правда, ему не нравилось, что та, по доносу ее собственного отца, снабжала Анну книжками с весьма вольными стихами, но пока он лишь сурово хмурил брови и молчал.

15 марта 1622 года королева, Мари де Люинь и мадмуазель Габриэль-Анжелика де Вернёй (сводная сестра короля, дочь Генриха IV и Катрин-Генриэтты д’Антраг) находились в покоях принцессы де Конти в Лувре. Собралось веселое общество, и гости не заметили, как пробило полночь. Пора было расходиться. На обратном пути дамы проходили по огромному залу, погруженному в полный мрак. Мари и Габриэль-Анжелика подхватили Анну Австрийскую под руки и со смехом заскользили по истертым до зеркальной поверхности плиткам пола. Разогнавшись, они наткнулись в темноте на помост, на котором устанавливался трон в дни торжественных церемоний. Анна упала, в результате чего у нее случился второй выкидыш.

Это разгневало короля, который потребовал, чтобы мадам де Люинь немедленно покинула двор. Эта изобретательная дама, однако, сумела убедить его не спешить проявлять немилость в отношении беременной женщины. По-видимому, он все-таки был настолько резок в высказываниях, что в душе герцогини зародилась ненависть к королю, не утихавшая в ней до самой смерти монарха. Людовик потребовал, чтобы она переселилась в помещение в отдаленной части Лувра и не виделась с королевой. Как ни плакала и ни умоляла мужа Анна Австрийская отменить этот запрет, он не уступил. Тем не менее она встречалась с подругой тайком, и можно представить себе, как та настраивала ее против столь жестокого супруга.

Мари родила своего третьего ребенка, дочку, и через четыре месяца после смерти де Люиня, 20 апреля 1622 года, вышла замуж за красавца Клода Лотарингского, герцога де Шеврёз, лицо, весьма приближенное к королю. Безутешная вдова состояла с ним в любовной связи еще до смерти мужа, и современники затруднялись сказать, кто же на самом деле был отцом ее новорожденной дочери. Герцог был невероятно родовит, имел самых высокопоставленных родичей по всей Европе, и без особого труда уговорил Людовика разрешить своей жене возобновить исполнение обязанностей гофмейстерины.

Естественно, потеря дофина сказалась на отношении Людовика к своей жене, тем более что Мария Медичи не переставала всячески охаивать невестку.

5 сентября 1622 года епископ Люсонский становится его преосвященством кардиналом де Ришелье. Ныне на его пути нет никаких препятствий к власти. Процарствовав два года самостоятельно, Людовик ощутил всю тяжесть бремени власти, осознал незаурядные качества кардинала и конце 1624 года по просьбе королевы-матери назначил его главой Государственного совета. Началось фактическое правление Ришелье, которое продлилось до самой его смерти 4 декабря 1642 года – он с детства отличался слабым здоровьем. Нельзя сказать, чтобы король совершил этот столь значимый шаг по велению сердца, но он чувствовал, что, передав бразды правления в руки этого надежного человека, может спокойно предаваться любимому занятию – охоте. Ради нее Людовик был готов до нитки мокнуть в болотах и под дождем, так что с него невозможно было снять сапоги и приходилось их разрезать, ночевать в самых неприхотливых условиях и питаться омлетами, которые стряпал самолично. В 1624 году он принял решение построить относительно скромный охотничий домик неподалеку от Сен-Жерменского дворца, деревень Марли и Версаль. Место было болотистое, ветреное, нездоровое, но изобиловало дичью и вообще нравилось Людовику. Он и представить себе не мог, что полвека спустя по велению его старшего сына домик превратится в сказочный чертог, окруженный дивными парками и садами, символ абсолютной королевской власти, попасть куда будет заветной мечтой любого европейского дворянина. Плохое здоровье слишком часто отражалось на настроении Людовика, который то беспричинно гневался, то впадал в меланхолию, во всех случаях люди раздражали его. Король сам превыше всего ценил общество лошадей, собак, ловчих птиц – и подручных, которые с полуслова понимали его.

Слабости королевского сердца

Нельзя сказать, что в течение длительной связи Людовика и де Люиня внимание короля не привлекали другие мужчины. Фаворит бдительно следил за своим повелителем и вовремя улавливал весьма красноречивые взгляды, которые тот бросал на молодых людей, чем-то прельщавших его, поспешно стараясь удалить их из окружения короля. Эта судьба постигла лейтенанта легкой кавалерии Лакюре, которого де Люинь вынудил отказаться от должности в пользу одного из своих братьев. Когда король обратил слишком пристальное внимание на красивого и приятного Бассомпьера, тот немедленно предпринял попытки наладить хорошие отношения с фаворитом, но был вынужден согласиться на должность посла в Мадриде. Впоследствии он писал в своих воспоминаниях, как во время беседы с де Люинем тот не стал скрывать, «что подобен мужчине, который боится, как бы ему не наставили рога и не желает видеть, как весьма порядочный человек ухаживает за его женой». Далее он добавляет, что де Люинь и король были довольны, когда он согласился покинуть двор. Монпуллена, сына герцога де Лафорса, постигла та же судьба. По свидетельству венецианского посла, «он занимает первое место в любви короля после де Люиня». Но у Монпуллена был тот крупный недостаток, что он являлся гугенотом, а его отец имел неосторожность поднять восстание против короля. На Людовика насел не только де Люинь, но и его духовник отец Арну, поэтому расставание с этим юношей было поистине душераздирающим, и король не мог сдержать слезы.

После смерти де Люиня Людовик официально заявил, что у него не будет ни фаворитов, ни коннетабля, и в течение двух лет самое вожделенное место при особе короля действительно оставалось вакантным. Лишь в октябре 1624 года венецианский посол сообщает, что одним из главных любимчиков короля стал де Туара, которому он поручил защиту форта Луи близ Ла-Рошели и в ноябре вызвал ко двору. Но тут внезапно возник Франсуа Баррадá, хорошо сложенный девятнадцатилетний юноша, служивший у маршала де Шомберга первым пажом малой конюшни. К всеобщему удивлению, он настолько понравился королю, что тот провел пятнадцать дней в его компании в Лувре, не выезжая на охоту, – явление необычное для короля. Дело в том, что Баррадá не скрывал, что предпочитает город и женщин сельской местности и охоте на диких зверей. Надо сказать, теперь фавориты короля оказались в несколько ином положении: де Люинь совмещал в своей особе и политического, и интимного фаворита. Отныне же роли разделяются: Ришелье, находящийся на вершине власти, становится политическим фаворитом и не покинет своего места до самой смерти. Все последующие объекты привязанности короля – Баррадá, Сен-Симон, Сен-Мар – выступают чисто в ипостаси предмета обожания монарха. Как писал о Баррадá венецианский посол, «он здесь не для государственных дел, а для особых наклонностей короля». По его поводу Ришелье высказался весьма пренебрежительно: «Сей молодой человек ничтожных достоинств появился в одну ночь подобно грибу», намекая, что тот как пришел, так же быстро и уйдет.

С марта 1625 года фавор Баррадá стремительно растет. Уже в апреле король дает ему должность первого шталмейстера, которую купил за 14 000 экю у зятя маршала де Шомберга. 120 000 экю было заплачено за то, чтобы брат фаворита стал епископом Нойонским. Баррадá стал капитаном замка Сен-Жермен, королевским лейтенантом в Шампани, главным бальи Тройа и губернатором Шалона. Видимо такое быстрое возвышение вскружило голову этому весьма недалекому и неотесанному юнцу, вообразившему себя незаменимым в симпатиях короля. Сохранилось свидетельство о том, что как-то король шутя брызнул несколько капель душистой померанцевой воды в лицо Баррадá, но тот настолько вспылил, что вырвал у Людовика из рук флакон с водой и разбил его об пол. Далее он тоже попытался играть роль в политике и вместе с Ларошфуко, Тронсоном, секретарем кабинета и Советерром стал интриговать против кардинала Ришелье. По мнению венецианского посла Симоне Контарини в его донесении от 11 декабря 1626 года, Баррадá «хотел взлететь прежде, чем у него выросли крылья». Ему скорее пеняют на его легкомысленность, нежели на его ошибки. Он вполне заслуживал сочувствия и прощения, поскольку ему было всего девятнадцать лет и он, по скудости ума, был неспособен ни на что иное, кроме как ублажать своего повелителя. По мнению другого современника, король не хотел, чтобы его шталмейстер женился, но Баррадá влюбился во фрейлину королевы, прекрасную Крессию, и во что бы то ни стало стремился вступить с ней в брак.

Чрезвычайное самодовольство и непокорность фаворита возмутили королеву-мать и кардинала. Они быстренько собрали все доказательства негодного поведения недалекого фаворита, и 2 декабря 1626 года король отправил его в отставку. Правда, Людовику это стоило нервного кризиса, погрузившего его в глубокую меланхолию. Вполне возможно, что начало этого кризиса относится к ноябрю 1626 года, когда у Анны Австрийской случился третий выкидыш, а бессовестное поведение Баррадá лишь усугубило его.

Осрамившийся Баррадá уехал в провинцию, где командовал полком и верно служил королю как истинный верноподданный. В октябре 1635 года Людовик посетил Шампань и переночевал в замке Байе, недалеко от вотчины бывшего фаворита. Тот стал добиваться встречи с королем, который согласился на нее и позволил ему сопроводить свою особу в Сен-Жермен. Во дворце Баррадá немедленно пустился ухаживать за Мари д’Отфор, платоническим увлечением короля, к тому же он чрезвычайно понравился Анне Австрийской, пребывавшей в полнейшей опале. Кроме того, наслаждавшийся тогда фавором Сен-Симон с готовностью служил Ришелье, тогда как Баррадá был не склонен пресмыкаться перед его преосвященством. Все это вместе взятое оказалось достаточным для того, чтобы решить его судьбу. Ришелье весьма обоснованно убедил Людовика в том, что в отсутствие Сен-Симона (находившегося в отъезде в связи с выполнением дипломатического поручения кардинала) не стоит возрождать связь с Баррадá, и отринутый любимчик вынужден незамедлительно убраться обратно в провинцию.

Клод де Сен-Симон продержался дольше всех из королевских фаворитов, с 1626 по 1636 год, но был наименее любим. Он поймал свой случай в возрасте всего восемнадцати лет, когда был пажом малой конюшни, подобно своему предшественнику. В отличие от прежних фаворитов, внешность его не представляла собой ничего примечательного. Он был небольшого роста, из-за короткой шеи голова его была несколько наклонена вправо. Бассомпьер в своих мемуарах дал ему нелестное прозвище «клопик». У него хватило ума не выступать против Ришелье, он даже оказывал ему некоторые услуги. Фавор выпал ему самым обычным образом: через любовь короля к охоте. Войдя в азарт во время скачки, Людовик не любил терять время при замене лошади. Клод, не лишенный наблюдательности и сообразительности, подгонял своему повелителю коня на замену в направлении, противоположном ходу уставшего животного, так что королю оставалось только вставить ногу в стремя новой лошади и резко развернуть ее. К тому же Сен-Симон не имел дурного обыкновения напускать слюну в рог, когда дул в него.

Этого оказалось достаточно, чтобы на него хлынул ливень милостей. 5 марта 1627 года его назначили первым конюшим малой конюшни, а также капитаном замка и охот замка Сен-Жермен-ан-Лэ. В 1628 году ему исполнилось двадцать лет; в декабре 1629 года его назначили главным ловчим Франции, в 1630 году – государственным советником, в мае того же года – губернатором Мёлана. В декабре скончался герцог Люксембургский, брат покойного фаворита де Люиня, освободилась должность губернатора Блейе, которую король передал Сен-Симону. Надо отдать ему должное, тот просил короля назначить «более достойного дворянина», но Людовик дал ему 24 часа на размышление, после чего молодой человек поспешил дать свое согласие. В 1633 году фаворита произвели в рыцари ордена Святого Духа, а в январе 1635 года даровали ему титул герцога и пэра. И это был человек, которого за грубость в выражениях прозвали «дерьмом». Помимо этого, с марта 1628 года по 1634 год он выполнял функции первого камергера после смерти одного из лиц, состоявших в штате, ибо эти обязанности по очереди выполняли несколько дворян. По случаю этого назначения, сделанного королем без согласования с королевой-матерью, венецианский посол Дзордзи писал, что «король не хочет, чтобы им управляли женщины».

Именно преданностью де Сен-Симона можно объяснить то, что король и Ришелье доверяли ему выполнение дипломатических миссий. Летом 1627 года фаворита отправили в Италию в попытке примирить Савойскую династию и герцога Мантуанского. Во время осады Ла-Рошели он ни на шаг не отходил от короля и получил ранение в ляжку, когда ходил в разведку при форте Тадон. Однако падение Сен-Симона было внезапным и стремительным. У фаворита был дядя, Этьен де Рувруа Сен-Симон, барон де Сен-Леже, глава небольшого местечка Кателе на пикар-дийской границе, которое он сдал испанцам за два дня в июле 1636 года. Ришелье получил у Совета постановление арестовать главу местечка и предать его суду. Присутствовавший на заседании Совета Сен-Симон поспешил предупредить своего дядю о предстоящем аресте, дабы тот успел пуститься в бега, прежде чем прибудет гонец с ордером на арест. Кардинал после расследования нашел доказательства того, что Сен-Симон выдал тайное решение Совета. Сен-Леже предали суду заочно, казнили его чучело на Гревской площади, после чего фаворит попросил у короля дозволения покинуть монарха. Король дал свое согласие и повелел ему отправиться исполнять обязанности губернатора Блейе, откуда тот вернулся ко двору лишь после смерти Ришелье.

Отношения между королем и Сен-Симоном отнюдь не были безоблачными. Молодой человек не гнушался водить шашни со «шлюхами». Именно это слово король употреблял в письме к Ришелье от 25 июля 1634 года. Похоже, вследствие того, что король возвел молодого человека в герцогское и пэрское достоинство, тот стал обращаться со своим благодетелем с пренебрежением и высокомерием, точно так же, как поступал до него Баррадá и после него Сен-Мар. В письме Ришелье от 3 июня 1635 года Людовик пишет, что не может более переносить Сен-Симона, который «постоянно подкалывает» его, и намерен отправить наглеца для науки в армию, дабы тот вымещал свою смену настроения на врагах. В то время военные действия шли в Испанских Нидерландах. По прибытии туда Сен-Симон весьма оскандалился, ибо потребовал себе часть добычи, захваченной у испанцев в результате битвы при Авене 20 мая 1635 года, в которой не участвовал. Это возмутило как короля, так и Ришелье. Чем больше король осыпал своих фаворитов званиями и деньгами, тем меньше проявляли они признательность и уважение по отношению к нему. Этим юнцам, ослепленным своим возвышением, требовалось испытать унижение немилости, чтобы отрезвиться. В первом письме, которое Сен-Симон прислал из Блейе кардиналу Ришелье, он обещал исправиться и забыть все свои обиды и досаду.

Платонические фаворитки

Тут следует упомянуть, что королева Анна все это время испытывала полное пренебрежение со стороны своего супруга. Опала этой молодой и красивой женщины была вызвана целым рядом стечения обстоятельств: тут и неудачи с рождением ребенка (в 1630 году у нее случился четвертый выкидыш), и интриги Ришелье, который якобы преследовал ее своей любовью, но был упорно отвергаем, и вечная подозрительность и ревность короля, резко обострившаяся в связи с неприкрытыми проявлениями бурной страсти к его супруге со стороны английского герцога Бекингема. К тому же было раскрыто несколько заговоров, в которых королева то ли участвовала, то ли знала об их существовании и предпочла промолчать, – точно этого доказать не удалось. Сущность всех их сводилась к тому, что Людовик либо скончается от преследовавших его болезней, либо будет умерщвлен, а на трон взойдет, женившись на Анне, его брат Гастон Орлеанский. Надо сказать, что пружиной большинства этих комплотов была все та же герцогиня де Шеврёз, люто возненавидевшая как короля, так и его первого министра. Зато было неоднократно с убедительными свидетельствами доказано, что во все эти заговоры охотно вступал Гастон, которого Людовик за время своего правления был вынужден прощать шесть раз. Положение Анны не облегчил даже полный разрыв между Марией Медичи и Людовиком, завершившийся в 1631 году отъездом королевы-матери за границу, более смахивавшим на побег (она скончалась в 1642 году в Кельне, забытая и брошенная всеми, кроме П.-П. Рубенса, предоставившего ей домик для проживания). К тому же обострились отношения с Испанией, вылившиеся в войну. Напомним, что там правил брат Анны, Филипп IV, что дало повод обвинить ее в шпионаже в ущерб Франции, опять-таки с целью завладеть французским троном. Так что король был настолько обозлен на супругу, что практически перестал общаться с ней, а с 1630 года завел себе еще и платонических женщин-фавориток.

Этого странного явления никто не ожидал, ибо известна была некая неприязнь, которую король буквально с детских лет питал к женскому полу. Буквально ни для кого не составляло никакого секрета, что он совершенно не переносил вид женской груди, а отсюда глубоких декольте. Известно несколько таких случаев, которые описали современники. Как-то король проезжал через Дижон, и горожане устроили ему торжественный обед. Некая предприимчивая молодая особа в туалете с откровенным декольте устроилась за столом напротив короля. Тот старался не смотреть в ее сторону и даже опустил поля шляпы, затем напоследок, набрав в рот вина, с силой выплюнул его на грудь женщины. Накануне там же некая бойкая дама пыталась уговорить гвардейца из королевской охраны разрешить ей приблизиться к королю. Тот вроде бы был склонен допустить ее, но, обратив внимание на нескромный вырез ее платья, настоятельно посоветовал ей:

– Либо прикройтесь, либо уходите, мадам. Королю вы не понравитесь. Вам должно быть известно, что подобное оголение ему не по вкусу.

Известно, что король не знал иных женщин, кроме своей супруги, да и то исполнял в этом смысле скорее свой государственный долг, нежели действовал по влечению страсти. Тем не менее при дворе кое-кто еще считал возможным перевесить влияние кардинала Ришелье, подсунув Людовику настоящую любовницу. Однако король расстроил все планы подобных заговорщиков, сделав своими чисто платоническими фаворитками сначала Мари д’Отфор (1616–1691), а затем Луизу-Анжелику де Лафайет (1618–1663).

Бабка Мари, мадам де Лафлотт-Отрив, воспитательница дочерей Марии Медичи, пристроила внучку ко двору, когда ей было всего 12 лет. Королева-мать зачислила ее в штат своих фрейлин. Девушка рано стала выделяться своей красотой: «огромные голубые глаза, полные огня, белые ровные зубки (напомним, что в век полного отсутствия стоматологов хорошие зубы были редкостью), а лицо кровь с молоком, подобающие красивой блондинке». Впервые эта барышня бросилась в глаза королю весной 1630 года во время пребывания двора в Труа, и король обратился к своей матери с просьбой разрешить ему служить этой даме и беседовать с ней, тут же подчеркнув, что не питает никаких дурных замыслов на ее счет. Это было настолько неожиданным для Марии Медичи, что лицо ее натуральным образом побагровело. Она довольно нескладно пробормотала, что и не подозревает сына ни в каких дурных замыслах, тем более в ее доме, а его величеству и так вольно служить дамам и беседовать с ними, как это дозволено всем прочим придворным.

После этого король часто удостаивал девицу беседами, наносил ей визиты, стал проявлять более внимания к своей одежде и выбирать для нее те же цвета, которые носила она, – старинный рыцарский обычай. Разговаривал он с ней об охоте, собаках и птицах, причем после каждого разговора подробно записывал сказанное им и ответы девушки. Таких записей набрался целый ящик, который и был обнаружен после его кончины. Можно представить себе, как это смешило столь молоденькую барышню, почти подростка, о чем она со смехом рассказывала горничной Анны Австрийской; ее также потешало то, что король не осмеливался приблизиться к ней. Об отношениях короля со своими платоническими возлюбленными красноречиво свидетельствует «сцена с пинцетом».

Как-то осенью 1631 года король появился в дамском обществе в тот момент, когда Мари д’Отфор читала поданную ей записку (красивая девушка не испытывала недостатка в поклонниках). Людовик нахмурился и потребовал, чтобы она показала письмецо ему. Мари отказалась и спрятала бумажку в корсаже. Присутствовавшая там Анна Австрийская схватила девушку за руки, чтобы та не могла защищаться, и со смехом предложила супругу поискать письмо. Тот не без некоторого колебания взял серебряный пинцет и погрузил его между грудями Мари, надеясь ухватить бумагу. Затем, осознав, что выглядит настоящим посмешищем, убрал пинцет, так и не обнаружив записку.

Весьма показательна и другая история. Король попросил придворного аббата Буа-Робера (имевшего такую репутацию гомосексуалиста, что получил прозвище «Бургомистр Содома») написать текст на сочиненную лично им музыку. Будучи типичным подхалимом, аббат взял в качестве темы симпатию короля к Мари д’Отфор. Прочитав стихотворение, король заявил:

– Надо убрать слово «желание», потому что я не испытываю никакого желания.

Буа-Робер посоветовался с кардиналом Ришелье и заменил нежелательные существительные «мушкетерами» и «солдатами». Это полностью изменило смысл песни, но, по отзывам современников, «король нашел ее восхитительной».

Ум у Мари был посредственный, а гордость велика, иногда она досаждала королю своими насмешками. Он 18 февраля 1635 года заметил в ходе представления балета прелестную брюнетку Луизу-Анжелику де Лафайет, фрейлину Анны Австрийской. Это была чрезвычайно серьезная девушка со склонностью к религиозной жизни. Короля привлекла не только свежесть и искренность молодой девушки, но и зрелость и мудрость ее ума. Луиза была враждебно настроена по отношению к кардиналу, заступалась за Анну Австрийскую (оставаясь в совершенном неведении относительно ее предательства), говорила о бедности населения, в то время как кардинал жил в королевской роскоши. Все это не понравилось Ришелье, тем более что Мари согласилась перейти на его сторону, тогда как гордая и равнодушная к мирским благам Анжелика отказалась. Тогда он решил избавиться от нее другим способом. Наслышанный об ее желании удалиться от света, он через духовника девушки ускорил ее пострижение в монахини, хотя против этого выступили родственники девушки – надо полагать, возлагали большие надежды на ее фавор. Против был и Людовик. По свидетельству современников, «все последние дни, когда она пребывала при дворе, прежде чем она решилась посвятить себя религии, сей великий король, столь мудрый и столь постоянный в своей добродетели, испытал, тем не менее, моменты слабости, в которые он уговаривал ее согласиться поселиться в Версале (тогда его небольшом, но любимом охотничьем домике), чтобы жить там под его покровительством, и это предложение, столь противоречившее его обычным чувствам, настолько испугало ее, что она еще быстрее решила удалиться от двора».

19 мая 1637 года мадмуазель де Лафайет покинула двор. Король не мог сдержать своих чувств и заплакал, а Луиза призвала его принять ее жертву и исполнять свой долг короля. Он еще долго навещал девушку в монастыре и беседовал с ней через забранное решеткой окно. По словам короля, «я обещал мадмуазель Лафайет, перед которой я всегда держал мое слово, так же, как и она передо мной, что я до смерти буду упорствовать в моем замысле не связывать себя обязательством ни с кем, как я говорил ранее, и попытаюсь жить наилучшим образом, как могу на этом свете, дабы в конце смочь попасть в рай, что должно быть единственной целью, которую должно иметь в сем мире».

Мари д’Отфор вроде бы заняла свое прежнее место. Но ее общество уже не было столь притягательным для короля, как ранее. Девушка и не знала, что Ришелье уже готовит ей замену, да такую, которая стала самым сильным увлечением жизни короля. Мари имела неосторожность дурно отзываться о новом фаворите, и в 1639 году ей было приказано покинуть двор. Венецианский посол не преминул восхититься могуществом его преосвященства, которому «удалось за несколько месяцев заставить короля забыть десятилетнюю привязанность». Ничто не должно было помешать воцарению нового фаворита, выбранного самим первым министром. После смерти короля Анна Австрийская вернула девушку ко двору. Но Мари не смогла отказаться от своего высокомерия бывшей фаворитки и была вынуждена вновь покинуть место фрейлины, выйдя замуж за маршала Шомберга, с которым была вполне счастлива.

Последним увлечением короля стал Анри д’Эффиа, маркиз де Сен-Мар (1611–1642). Баррадá и Сен-Симон выполняли обязанности первого шталмейстера, отсюда их официальный титул «Месье Ле Премьер»[27]. Но Сен-Мар, будучи сыном маршала Франции, счел эту должность ниже своего достоинства. Он также полагал, что его молодость и красота дают ему право требовать более, чем было бы разумно. Людовик ХIII согласился и договорился с герцогом Беллегардом, что тот уйдет в отставку с должности главного шталмейстера за финансовую компенсацию. 15 ноября 1639 года Сен-Мар принес присягу и с тех пор его звали не иначе как «Месье Ле Гран»[28]. Это прозвище сохранилось за ним до его казни в сентябре 1642 года в Лионе.

Как уже было сказано выше, возвышение нового фаворита было делом рук Ришелье. Баррадá и Сен-Симон состояли в штате короля, подобно многим другим, и именно король отличил и облагодетельствовал их, кардинал не имел к этому никакого отношения. Он безучастно отнесся к возвышению этих незначительных персон, ибо считал их безвредными, но навлек на них опалу, когда, по его мнению, того потребовала необходимость. Кардинал хорошо знал отца Сен-Мара, который довольно рано скончался, и дал ему обещание поддерживать его семью. Ришелье рано распознал потенциал этого юноши, прекрасного как греческий герой, жадного до жизни во всех ее проявлениях. Его преосвященство не совершал никаких действий из чистого альтруизма, но всегда основывал их на точно выверенном расчете. В данном случае он также полагал, что пристроенный им при дворе и привлекший к себе внимание короля Сен-Мар будет беспрекословно подчиняться ему. В 1635 году Ришелье назначил его командиром одного из новых подразделений, которые король добавил к своему гвардейскому полку. В 1635 году Сен-Мар был направлен на участие в снятии осады с городка Кателе. В 1638 году маркиз де Лафорс ушел в отставку с должности одного из двух гардеробмейстеров короля, и стараниями кардинала это место получил юный Сен-Мар.

Молодой человек не был взращен при дворе, он отличался гордостью, независимостью и не был искушен в искусстве лести. Злословие придворных по поводу роли Баррадá и Сен-Симона скорее отталкивало его от перспективы стать любимчиком короля. Как и его отец, он мечтал о карьере военного, битвах и победах, и ему совершенно не улыбалось разделять интересы короля, не выходившие за рамки охоты, лошадей, обучения ловчих птиц и натаскивания охотничьих псов. К тому же с возрастом набожный король пристрастился к дурному обычаю выступать в роли ментора, наставляя молодого человека нуднейшими нотациями на путь истинный. Сен-Мар попытался сопротивляться, но не мог устоять перед давлением матери, амбициозной и хваткой дамы, а также всесильного министра. Так ему пришлось приступить к исполнению своих обязанностей.

Людовик вначале был холоден с ним, разговаривал сухо и неприветливо. Ему не нравились роскошные остромодные костюмы Сен-Мара, а также его склонность к мотовству. Король же предпочитал неброскую недорогую одежду, всегда выступал против откровенных женских декольте и испанской манеры дам наносить на лицо белила и румяна. Почти год ушел у Сен-Мара на то, чтобы завоевать доверие короля, причем его тщательно наставлял сам Ришелье, с пониманием заявивший ему, что «невозможно быть молодым и мудрым». Помимо этого, Ришелье искусно побуждал обслугу короля говорить Людовику о Сен-Маре только хорошее. Фавор молодого человека начался лишь летом 1639 года во время пребывания короля в Аббевилле.

Далее король совершил довольно длительную поездку в Лион, Дофине и в Гренобль, где обсуждал со своей сестрой Кристиной, регентшей герцогства Савойского, проблемы этого суверенного государства. Сен-Мар буквально не отходил от короля и, следуя инструкциям Ришелье, погубил репутацию Мари д’Отфор в глазах Людовика настолько, что тот согласился не поддерживать тесных отношений с девушкой. Надо сказать, что заодно попала в немилость и ее подруга, мадмуазель де Шемеро, в которую гардеробмейстер был по уши влюблен. Зато осталась довольна мать Сен-Мара, мечтавшая о том, что ее сын заключит брак с девушкой более высокого положения. По-видимому, любовь молодого человека не была такой уж страстной, ибо он быстро забыл придворную прелестницу в объятиях знаменитой куртизанки Марион Делорм.

Сен-Мар жаждал блеска, роскоши, поклонения друзей и обожания прекрасных дам. Будучи гардеробмейстером короля, он имел возможность недорого, но шикарно одеваться, ибо его со всех сторон осаждали торговцы, желавшие стать поставщиками одежды и предметов туалета для его величества. Вырвавшись из-под опеки скаредной матери, юноша теперь иногда переодевался до четырех раз за день. После него осталось 52 костюма стоимостью по 100 ливров каждый, а также плащи, шляпы и прочие предметы экипировки придворного.

Расхождения между Ришелье и его молодым протеже начались тогда, когда король возвысил его до главного шталмейстера. Кардинал совершенно ясно дал ему понять, что если его приставили к королю, так это для получения самых подробных сведений о поступках и высказываниях Людовика. Но Сен-Мар, как истинный дворянин, из преданности королю и гордости отказывался выполнять роль соглядатая. Кардинал же считал, что молодому человеку достаточно звания первого шталмейстера, но был вынужден принять решение короля, который ни в чем не мог отказать тому, кого он теперь называл не иначе как «дорогой друг», что из уст монарха для того времени звучало весьма рискованно. Как писал один из современников в письме к Мазарини, «никогда король не испытывал ни к кому более неистовой страсти».

Далее Ришелье получил еще одно доказательство того, что молодой человек перестал быть его молчаливым и послушным инструментом, действующим исключительно в его, кардинала, интересах. Во время распределения церковных приходов кардинал выделил аббату д’Эффиа, младшему брату фаворита, какое-то незначительное аббатство. Подстрекаемый гардеробмейстером, Людовик разгневался и приказал Ришелье определить того, кого он назвал «маленьким кардиналом», в наилучшее из аббатств. Только тогда первый министр понял, что все его труды пошли прахом – он потерял агента влияния, которого так тщательно пестовал и на которого возлагал такие надежды. Но у него хватило хитрости и терпения выжидать два года, когда он смог полностью погубить Сен-Мара, предъявив королю неопровержимые доказательства его предательства. Тем временем Ришелье пытался играть роль посредника между королем и Сен-Маром, которые жаловались ему друг на друга. Король требовал, чтобы Сен-Мар «удовольствовался его ласками и не отягощал его кошелек…» Скаредность Людовика временами переходила все границы. В частности, под его руководством садовники выучились выращивать ранний зеленый горошек, который стоил очень дорого, и король приказывал продавать его на рынке. Однажды некий придворный, желая сделать приятное монарху и не зная, что горошек на рынке происходит из сада короля, купил несколько фунтов и преподнес его Людовику. Тот был на седьмом небе от счастья, заполучив и горошек, и деньги. Еще более показателен другой случай: король отказался принять посвящение ему трагедии «Полиевкт» выдающимся драматургом П. Корнелем, чтобы не платить автору, как того требовал обычай. Например, за посвящение ему пьесы «Цинна» придворный Монторон заплатил сочинителю двести пистолей. Кстати, поскольку все время заниматься охотой было невозможно, а Ришелье взял на себя все заботы по управлению государством, король пристрастился ко всякого рода ручному труду. Кажется, царь Петр Великий овладел 14 ремеслами; биографы Людовика даже затрудняются перечислить все те промыслы, в которых пробовал себя французский монарх. Он сучил нитки, обучался чугунному литью, токарному делу, ковке, чеканке монеты, изготавливал оконные рамы и т. п. Как-то Людовику взбрело на ум освоить ремесло цирюльника, на сей раз каприз монарха испытали в полной мере на собственной шкуре его офицеры. Он сбрил им бороды, оставив на подбородке только маленький клочок волос, который вошел в историю под названием «королевского». Говорили, Людовик затеял эту историю, чтобы позабавить свою платоническую возлюбленную, Мари д’Отфор.

Сохранилось два свидетельства о характере отношений между Людовиком и Сен-Маром. Первое исходит от Фонтрайя, одной из основных действующих пружин заговора Сен-Мара. Как-то он без предупреждения зашел в Сен-Жерменском дворце в комнату Сен-Мара и застал его за тем, что тот с ног до головы растирался жасминовым маслом. Закончив, он растянулся на ложе и сказал: «Вот так будет лучше». У Фонтрайя создалось такое впечатление, будто он готовился к битве. Тут же в дверь постучали, и вошел король.

Второй случай описывает, как во время одной из своих поездок король лег в постель в семь часов. Он был одет весьма легко. Тут же на кровать вскочили два огромных пса, все испачкали и принялись ластиться к его величеству. Он отправил месье Ле Грана раздеваться, и тот появился, «убранный как новобрачная».

– Ложись, ложись, – с нетерпением промолвил король.

Он удовольствовался тем, что прогнал собак и не приказал перестелить постель. Его любимчик еще не улегся, когда он принялся целовать ему руки. В пылу страсти, чувствуя, что компаньон не отвечает ему тем же, а витает где-то в других местах, он допытывался:

– Но, друг мой, что с тобой? Чего ты хочешь? Ты совсем печален. Де Ньер[29], спроси его, что его сердит? Скажи мне, ты видел ли когда-нибудь такую милость?

Отношения, существовавшие между королем и Сен-Маром в течение этих двух лет, резко отличались от тех, которые можно было ожидать от короля и фаворита. Как писал один из современников, «было замечено, что король любил все то, что ненавидел месье Ле Гран, а месье Ле Гран ненавидел все то, что любил король». Людовику шел сороковой год, он преждевременно состарился из-за болезней, трудов и забот, ему были противны общество и Париж, единственное удовольствие для него составляла охота, чуть-чуть отвлекала музыка. Сен-Мар же был молод и элегантен, излучал неотразимое обаяние, несмотря на свою несколько кукольную красоту. Он любил поэзию Ариосто и Тассо, блистал в парижских салонах, был баловнем женщин. Король был прижимист во всех расходах королевского дома, стол его был скромен, по мнению современников, даже скверен, одежда, темная и непритязательная, нагоняла уныние. Сен-Мар же любил роскошь, великолепное жилье, шикарные кареты, модную одежду, он, в некоторой степени, даже успел стать законодателем моды. Перечень его имущества, найденный в архивах парижского нотариуса, дает представление о роскоши его жилья и гардероба. Сен-Мар вел образ жизни принца, в то время как король дрожал над каждым денье.

Легендарная красотка

Он и женщину себе выбрал самую шикарную и известную: Сен-Мар стал любовником первой куртизанки Парижа Марион Делорм, которая вошла в легенду. Ее жизнь началась вполне обыденно и благопристойно: она была пятым ребенком в семье Жана де Лона, сеньора Делорм, барона де Байе, главного казначея финансов в Шампани. Именно в Шампани Марион провела свое детство в замке Байе. Она с детства отличалась красотой, хорошо пела и играла на средневековой разновидности лютни. Будучи девицей из хорошей семьи и имея приданое в двадцать пять тысяч экю, барышня могла рассчитывать на хорошую партию, но замуж ее не тянуло. Три старшие сестры удачно вышли замуж, и отец решил: если Марион окончательно откажется от брака, отдать ее в монастырь. Она проживала в замке отца, коротая время за рукодельем, игрой на лютне и занятиями каллиграфией и литературой. В этих интеллектуальных упражнениях ее наставлял некий Алэ де Болье, кропавший благочестивые стишки. Он водил знакомство с поэтом Жаном Валле (1599–1673), сеньором Дебарро, сыном члена Государственного совета при Генрихе IV. Жан получил хорошее образование, был назначен советником парламента Парижа, но вышел в отставку и зажил истинным эпикурейцем, предаваясь чревоугодию, любовным похождениям и сочиняя вирши весьма вольного содержания. Марион, в руки которой попали более или менее пристойные стихи Жана, пожелала познакомиться с ним, не подозревая, что имеет дело с одной из самых распутных личностей Парижа. Конечно, его соблазнила красота девицы, она же без памяти влюбилась в него. Марион прятала любовника в том помещении замка, где хранились дрова, приносила ему еду и получила первые уроки любви. Вскоре любовники сбежали в Париж.

Естественно, в Париже Дебарро ввел ее в круг таких же распутников, как и он сам, охочих до наслаждений. Марион, не отличавшейся ни особым умом, ни артистическими талантами, нравился широкий образ жизни, она была мотовкой и вскоре поняла, что вполне может зарабатывать, продавая себя. Ее клиентурой была исключительно аристократия: маркиз де Рувиль, граф де Мьоссен, маршал д’Альбре, маршал де Шатийон, герцог де Бриссак, маршал де Мейере и многие другие. Говорят, что несколько раз ее спальню посетил и сам Ришелье. По утверждениям современников, у нее было самое красивое тело, которое только можно представить себе, а грудь «белее лилии». За ее услуги клиенты расплачивались натурой, либо одеждой, либо серебряной посудой, – всегда достигалась предварительная договоренность на определенный вес. Марион не носила перчатки более трех часов; после ее смерти осталось одежды более чем на двадцать тысяч экю.

Умерла она в возрасте 36 лет, практически сохранив свою ослепительную красоту. Причина смерти по тем временам была вполне обыденной: желая избавиться от нежелательной беременности, куртизанка не рассчитала дозу сурьмы и скончалась, успев неоднократно исповедаться во всех грехах. Всеобщее возмущение обывателей вызвало то, что похоронили ее в венке из померанцевых цветов (символ девственности) весьма торжественно.

По легенде, Сен-Мар довольно долго содержал Марион, ему приписывают отцовство трех ее детей, рожденных в 1638, 1639 и 1641 году. С Марион Делорм ему пришлось порвать по велению Ришелье. Короля возмущало то, что Сен-Мар поздним вечером скакал из Сен-Жерменского дворца в Париж, там вовсю развлекался и ранним утром возвращался в Сен-Жермен, где, совершенно изможденный, заваливался в постель и спал богатырским сном до полудня, тогда как король, ранняя пташка, требовал его к себе. Король был потрясен, когда узнал, что г-н Ле Гран вместо сна подавался в Париж, чтобы повидаться с Марион Делорм, которую выдавал за свою жену. Это повергло его в изумление, ибо, как писал секретарь Гастона Орлеанского, «он поступал со своими фаворитами подобно собаке на сене, которая сама его не ест и других к нему не подпускает». Возможно, к ревности примешивалось еще чувство оскорбления королевской особы и предательства верности, которые надлежало проявлять по отношению к нему как к помазаннику Божию. Сохранился любопытный перечень жалоб короля на Сен-Мара, составленный самим Ришелье: фаворит непереносим, ленив, дерзок в речах, слишком уверен в своих способностях, распространяет неверные слухи, критикует всех и вся и с вызовом отказывается от своих собственных слов, сказанных перед королем. Людовик и его главный шталмейстер часто ссорились и по три дня не разговаривали друг с другом, а затем кардиналу приходилось выступать в роли миротворца. Очень часто после подобного примирения король и Сен-Мар имели обыкновение поступать чисто по-детски: они подписывали бумагу, удостоверявшую, что более не держат зла друг на друга. Например, 26 ноября 1639 года Людовик ХIII направил кардиналу такое письмо:

«Вы увидите из прилагаемого удостоверения, в каком состоянии находится примирение, которое вы устроили вчера; когда вы принимаете участие в каком-либо деле, оно не может не закончиться благоприятно. Приветствую вас.

Людовик».

Прилагаемое удостоверение выглядело самым необычным образом:

«Мы, нижеподписавшиеся, удостоверяем тех, кого это касается, что чрезвычайно довольны и удовлетворены друг другом, и никогда не пребывали в таком совершенном согласии, в каковом находимся сейчас. В удостоверение чего мы подписываем настоящее удостоверение. Составлено в Сен-Жермен, 26 ноября 1639 года.

Людовик

и по моему приказу

Эффиа де Сен-Мар».

Ришелье приложил немало усилий, дабы ставить препоны на пути всех милостей, которые Сен-Мар пытался выпросить у короля. Ему не удалось ни стать губернатором Вердена, ни командующим войсками, предназначенными для осады Арраса, столицы Артуа. Он получил в свое распоряжение лишь вооруженных солдат и гвардейскую легкую кавалерию, а Ришелье, насколько ему это удалось, принизил весьма почетную роль Сен-Мара в кампании Артуа. Когда фаворит отправлялся в этот поход, король взял с него слово, что он будет писать ему дважды в сутки. Если Людовик не получал от него хотя бы одно письмо в день, то разражался горькими рыданиями, уверенный в том, что Сен-Мар пал на поле боя.

Матримониальные планы фаворита

Сен-Мар горел желанием попробовать свои силы в управлении государством и потому хотел принимать участие в Государственном совете, но кардинал весьма бесцеремонно выгнал его из зала, где должен был заседать совет. Сен-Мар жаждал блеска и славы; не обретя таковых на полях сражений и на ниве госуправления, он задумал приобрести их путем женитьбы, причем заключить такой брак, который буквально ослепил бы и двор, и короля, и кардинала. Его совершенно не смущало, что намеченная им невеста была на восемь лет старше его, такой почтенный для семнадцатого века возраст девицы искупался множеством достоинств: принцесса Мари де Гонзаг-Невер (1611–1667), дочь герцога Неверского, внучка герцога Мантуанского, была невероятно родовита, богата и получила прекрасное образование. Достаточно сказать, что ее отец, истинный вельможа времен Возрождения, получивший образование в нескольких странах, владел одной из крупнейших коллекций картин Франции, которую в 1628 году продал английскому королю Карлу Первому. В семье герцога было три сына и три дочери. Для старшей, Мари, родители надеялись обеспечить какой-нибудь из ряда вон выходящий брак, а потому задумали отдать двух других в монастырь. Средняя согласилась, а младшая воспротивилась и ухитрилась выйти замуж дважды, причем через детей от второго мужа, курфюрста Пфальцского, породнилась чуть ли не со всеми наиболее уважаемыми династиями Европы.

Взращенную в осознании своей исключительности, старшую дочь герцога с юных лет обуревали самые высокие амбиции. В нежном возрасте 17 лет она решила выйти замуж не более не менее как за брата короля, герцога Гастона Орлеанского, который овдовел, не прожив с первой женой и года. Однако против этого брака восстали королева-мать и Людовик. Два года спустя, после весьма неординарных приключений, включавших двухмесячное заключение Мари в королевских покоях Венсенского замка, дабы предотвратить ее тайное венчание с Гастоном, девице пришлось отказаться от своего замысла в твердом убеждении, что ее счастье разрушил кардинал Ришелье. Однако она благосклонно отнеслась к ухаживаниям Сен-Мара, ибо считала, что подчинит своей воле главного шталмейстера, сумевшего подчинить себе короля, и, таким образом, будет править его именем. Но Ришелье решительно воспротивился этому браку, в открытую заявив, что «не верит, что принцесса Мари настолько забыла свое происхождение, чтобы унизиться до столь низкого спутника». Это прозвучало прямым оскорблением. Принцесса без околичностей заявила претенденту на ее руку, что не согласится на этот брак, если он не станет герцогом или пэром, еще лучше коннетаблем. Сен-Мар не получил ни того, ни другого, ни третьего. Он не получил и королевского поместья Шантильи; правда, позднее король подарил ему графство Даммартен, оставив за собой право пользоваться им. Короче говоря, вынужденный терпеть общество неприятного ему человека и постоянно переживавший крушение своих замыслов, нетерпеливый молодой человек постепенно приходил к решению одним ударом убрать все преграды на пути к власти – т. е. смести их посредством осуществления заговора против ненавистного кардинала.

Опасные забавы Анны Австрийской

Каковы были отношения все это время между королем и королевой? Прямо скажем, хуже некуда. После того, как на королеву легла тень подозрения участия в нескольких заговорах, король был к ней чрезвычайно холоден, а Ришелье только усугублял подобное отношение своими наветами. Впрочем, назвать Анну Австрийскую невинной овечкой было никак нельзя, в особенности после истории с так называемыми «испанскими письмами». В 1635 году Франция объявила войну Испании, и, естественно, антииспанские настроения в королевстве были весьма сильны. Но можете представить себе положение королевы, сестры короля Испании Филиппа IV и Фердинанда, кардинала-архиепископа Толедского, правителя Испанских Нидерландов. Она, естественно, имея прямой доступ ко многим сведениям, составляющим иной раз государственную тайну, информировала о них свою испанскую родню. Письма направлялись бывшему послу Испании в Париже маркизу Мирабелю, служившему теперь в Брюсселе. Естественно, напрямую их посылать было невозможно, и вся переписка велась через изгнанную в свое поместье в Кузьере герцогиню де Шеврёз. Та переправляла их через многоступенчатую цепочку как в Брюссель, так и в Лондон, где также обосновалась группа французских эмигрантов, занимавшихся созданием помех для урегулирования отношений между Людовиком ХIII и Карлом I. Стоит только удивляться легкомыслию и неразумности молодых женщин, считавших, что эта переписка останется тайной. Одно из писем Анны Австрийской в августе 1637 года было перехвачено, когда его вез ее верный камердинер Лапорт, уволенный Людовиком после скандала с герцогом Бекингемом. Лапорта заключили в Бастилию, где он отсидел почти год, пока королеве не удалось добиться его освобождения по случаю рождения ею дофина. Сама же королева, будучи припертой к стенке неоспоримыми доказательствами, во всем повинилась, собственноручно написав признание. Людовик мог бы отречься от супруги и отправить ее обратно в Испанию, но Ришелье приложил немало стараний к тому, чтобы добиться прощения королевы. В итоге на свет появился следующий указ, подписанный рукой короля:

«Увидев искреннее признание, которое королева, наша дражайшая супруга, сделала в том, что нам в течение некоторого времени могло быть неприятным в ее поведении согласно ее долгу по отношению к нам и нашему государству, мы заявляем, что полностью забываем все то, что произошло, не желая никогда вспоминать об этом, но желаем жить с нею как надлежит доброму королю и доброму мужу со своей женой».

Что же касается герцогини де Шеврёз, то ей грозил арест, но, предупрежденная королевой (поскольку письма перехватывались, была договоренность, что герцогиня получит часослов в переплете условного цвета: если переплет зеленый, герцогине бояться нечего, если красный – ей грозит опасность), она бежала, переодетая в мужской костюм, через Испанию в Англию.

Эта история многому научила королеву, как писали современники, «она перестала быть испанкой и быстро начала становиться все больше и больше француженкой». Судьба, казалось, на сей раз благоприятствовала этой несчастной женщине: в марте 1638 года по королевству пронеслась весть, что королева ожидает ребенка.

5 сентября 1638 года наконец-то исполнилась мечта всех подданных короля: появился на свет наследник короны, будущий король Людовик ХIV. Надо сказать, что рождение долгожданного дофина так и осталось окружено неким ореолом тайны. Что его родила Анна Австрийская, в том не могло быть никакого сомнения, ибо согласно старинному обычаю при родах супруги монарха присутствовал ряд высоких сановников. Тем не менее кажется весьма странным, что после двадцати трех лет супружеской жизни и четырех выкидышей королева в весьма почтенном возрасте родила двух здоровеньких сыновей (двумя годами позднее к Людовику добавился Филипп). Новейшие генетические исследования установили, что дети Анны Австрийской действительно являются внуками Генриха IV Бурбона.

Некоторые историки высказываются в пользу той версии, что отцом детей был кто-то из потомков побочных отпрысков Генриха IV, вероятнее всего сын Сезара, герцога Вандомского, сводного брата короля, воспитывавшегося вместе с ним в детстве. Этого молодого человека весьма приятной наружности звали Франсуа, герцог де Бофор (1616–1669?), Людовику ХIII он приходился племянником. Так что историческая преемственность была соблюдена, и в жилах детей текла кровь династии Бурбонов. Этой версии придерживались историки Изабель де Бролье, Жан-Поль Деспра, Лагранж-Шансель, Андре Дюкасс, писательница Жюльетта Бенцони. Они же предполагают, что именно герцога Франсуа де Бофора, таинственно исчезнувшего позднее во время осады Канди (ныне Ираклион) на острове Крит, в дальнейшем содержали в заключении под видом знаменитого безымянного узника Железная Маска. Его сначала поместили в крепость Пиньероль, а затем перевели в Бастилию, где он и скончался в 1703 году. Но это все догадки и предположения, тогда как в то далекое время рождение детей укрепило положение королевской четы на троне. Анна Австрийская оказалась прекрасной матерью, которая много занималась воспитанием своих сыновей. Людовику же вскоре пришлось в очередной раз переступить через собственную сердечную склонность и поставить на первое место интересы государства: его фаворит, маркиз де Сен-Мар, возглавил заговор против монарха.

Предательство фаворита

Для того чтобы привести подобный сложный замысел в исполнение, у Сен-Мара совершенно отсутствовали требуемые для того качества: трезвость оценки ситуации, проницательность, дипломатичность и выдержка. Как известно, Людовик ХIII попытался править два года самостоятельно, но это быстро утомило его, и, надо полагать, в своих тайных молитвах он не раз благодарил Господа, ниспославшего ему гениального первого министра. Король безо всяких околичностей одобрял все действия Ришелье, единственной областью, где монарх сохранял некоторую инициативу, было назначение на военные должности, да и то он старался предварительно заручиться мнением кардинала на этот счет. Но, будучи неврастеником, Людовик любил пожаловаться на свою ограниченность в свободе действий и на то, как был бы счастлив, если кто-нибудь освободил бы его от этих пут, наложенных первым министром. Более опытные придворные пропускали мимо ушей эти стенания монарха, понимая, что тот как-то пытается изобразить из себя истинного повелителя; однако молодняк вроде Мари д’Отфор, Луизы де Лафайет и Сен-Мара принимали эти излияния за чистую монету. Случай свел фаворита с герцогом Буйонским, одним из основных оппозиционеров королевской власти, и эта встреча заронила в шальную голову молодого человека мысль привлечь его к заговору. Конечно, возглавить его должен был основной противник короля, т. е. неисправимый участник всех подкопов под законного помазанника Божия, его собственный брат Гастон Орлеанский. Фаворит без особого труда уверил его, что Людовик жаждет избавиться от своего первого министра, в чем сильно полагается на своего любимца. Сен-Мару же нужна поддержка и защита брата короля. Гастона не пришлось уговаривать дважды.

Заговорщикам виделись три пути покончить с Ришелье. Первым являлось физическое устранение, но, поскольку предыдущие попытки закончились провалом, сторонников этого плана не нашлось. Вторым вариантом было убедить короля отказаться от Ришелье. Но был выбран третий путь: добиться падения ненавистного министра посредством гражданской войны, поддержанной иностранным союзником, которым могла оказаться как раз Испания, к войне с которой шла подготовка.

Получив согласие на поддержку плана заговора Гастоном Орлеанским, Сен-Мар теперь уже основательно договорился о содействии этому предприятию с герцогом Буйонским. Сохранились свидетельства современников, что о заговоре знала и королева, хотя отказалась участвовать в нем. Как писала в своих мемуарах ее придворная дама, г-жа де Моттвиль, «она заклинала герцога Орлеанского, которого всегда считала своим другом, не говорить другим, что она знала о сием [заговоре]; он пообещал ей сделать сие и строго соблюл свое обещание. Она была ему благодарна и хвалила его за сохранение тайны, когда узнала, что заговор раскрыт».

Уверенный в поддержке брата короля и королевы, герцог Буйонский без колебаний заключил союз с Сен-Маром. Он согласился предоставить участникам заговора крепость Седан, но понимал, что не сможет удержать ее под натиском королевской армии, и счел необходимым получить поддержку Испании.

Тут в дело вступил один из активнейших участников заговора, Луи д’Астарак, маркиз де Марестанг и виконт де Фонтрай (1605–1677). Историю вступления де Фонтрая в заговор всегда приводят в пример того, как неосторожно оброненное слово может настолько ранить человека, что придает ему невиданные силы в борьбе против обидчика. Современники даже были убеждены, что без активных действий де Фонтрая заговор Сен-Мара, возможно, и не оформился бы.

Незначительное с виду событие произошло в приемной кардинала де Ришелье, где находился вместе с другими придворными Фонтрай, который выглядел весьма непривлекательно, ибо был горбат. Его преосвященство ожидал прибытия какого-то важного дипломата и весьма оскорбительно заявил:

– Посторонитесь, господин Фонтрай, не стойте на виду, этот посол не переносит уродов!

Как писал в своих мемуарах де Фонтрай, «он вонзил мне в грудь кинжал». По-видимому, несколько позднее кардинал понял свою ошибку и попытался превратить этот инцидент в шутку, но поистине слово не воробей, и де Фонтрай превратился в его заклятого врага. Отныне он положил все свои силы на построение заговора. Уже в августе 1641 года Фонтрай и Сен-Мар беседовали в Амьене с Гастоном Орлеанским, который сетовал на то, что не видит людей, которые избавили бы Францию от кардинала. В глазах горбуна загорелся огонек, и он с жаром воскликнул:

– Вашему высочеству достаточно дать мне согласие, и я найду таких людей!

Сен-Мар и Фонтрай наметили предварительные планы заговора. Вскоре к ним присоединился Франсуа-Огюст де Ту. Этот явно незаурядный, неглупый, хорошо образованный, много путешествовавший человек сначала активно служил под руководством кардинала, занимая интендантские должности в армии в кампаниях в Артуа и Пьемонте, но затем подружился с недовольными кардиналом вельможами. Возможно, он был амбициозен и считал, что его служба не оценивалась должным образом.

Итак, в конце января 1642 года Гастон Орлеанский, Сен-Мар и герцог Буйонский решили, что пора действовать. Гастон полагал, что король Испании Филипп IV должен предоставить в распоряжение заговорщиков 12 000 пехоты, 6000 конников, а также деньги на оплату им жалованья, 400 000 экю. Со своей стороны, он брал обязательство заключить мир, по которому стороны возвращали захваченные друг у друга города. Филипп IV также обязывался выплачивать ежегодные пенсии: Гастону Орлеанскому – 120 000 экю, герцогу де Буйону и Сен-Мару – по 40 000 экю. Первая статья договора гласила, что его целью является установление мира между государствами и «не будет предприниматься никаких действий против Христианнейшего короля и во вред его государству, а также Христианнейшей правящей королевы». Затем заговорщики разъехались, причем Сен-Мар послал в Севенны дворянина родом из Оверни, де Шаваньяка, ветерана гражданских войн, с целью рекрутировать сторонников из числа солдат и офицеров.

Король и Ришелье в начале февраля отправились в Русильон на очередную военную кампанию. Де Фонтрай, прихватив с собой текст договора и письмо от Гастона Орлеанского фавориту испанского короля герцогу Оливаресу, тронулся в путь на Мадрид. Поскольку внешность у него была приметной, путешествовал он в одежде монаха-капуцина. После четырех дней переговоров, 13 марта 1642 года договор был подписан Оливаресом и псевдонимом де Фонтрая – Клермон. В приложении к договору указывалось, что центром действий станет Седан и, помимо Гастона Орлеанского, на себя берут обязательства «сеньор герцог де Буйон и сьёр де Сен-Мар, главный шталмейстер Франции». Поскольку здоровье короля становилось все хуже, Гастон обещал, что после смерти брата разделит регентство с Сен-Маром. На обратном пути во Францию де Фонтрая предупредили, что на пути в Испанию за ним следили, и он возвратился по другой дороге в Нарбон, где находился Сен-Мар.

По пути в Руссильон Людовик и кардинал двигались различными дорогами, ибо было невозможно размещать их вместе с их огромными свитами в маленьких городах. Ришелье пишет в своих мемуарах, что он лишь по воле Божией избежал опасности быть убитым заговорщиками, хотя Сен-Мар в ходе своего процесса отрицал намерение убить кардинала.

В Нарбонне Ришелье серьезно заболел, и Людовик отправился в Перпиньян, который был намерен осадить. Сен-Мар находился при короле и всячески уговаривал его расстаться с кардиналом. Фонтрай посетил его и пришел к выводу, что фавор главного шталмейстера подходит к концу, а король продолжает безраздельно доверять кардиналу. Де Фонтрай потребовал от Сен-Мара не удерживать его во Франции, и фаворит дал ему свободу действий, в результате чего тот бежал в Англию. Согласно договору, испанцы обещали предоставить свою помощь 1 июля. Из-за болезни Ришелье оставил Нарбонну и отправился на юг, где рассчитывал на более благоприятный климат.

Всю вторую половину апреля и май Сен-Мар не предпринимал никаких действий. 11 апреля в Нарбонну прибыл Франсуа де Ту. Его родственник, государственный секретарь де Бриенн умолял его не связываться с Сен-Маром, но тщетно. Де Ту пытался привлечь к заговору сыновей герцога Вандомского, сводного брата короля, но они отказались. Де Ту присоединился к Сен-Мару и всячески уговаривал его отказаться от интервенции Испании, указывая, что в случае смерти короля или кардинала все решится само собой.

11 июня в руки Ришелье доставили основное свидетельство о существовании заговора – копию договора с Испанией. До сих пор остается неизвестным, каким образом удалось заполучить эту бумагу. Был ли подкуплен кто-то в окружении Оливареса? Была ли то двойная игра маршала де Шомберга, который также был связан с Сен-Маром, и после его ареста ему было предъявлено обвинение, но был оправдан? Подозревают перехваченное письмо от Марии Медичи Сен-Мару, известившее кардинала о существовании договора с испанцами. Одним из вариантов является тот, что заговорщиков выдала Анна Австрийская. Как нам известно, она знала о существовании заговора, а де Ту держал ее в курсе о всех подробностях и предупредил о критическом моменте в развитии заговора. Но, по-видимому, королева, зная об ухудшении здоровья как кардинала, так и супруга, решила не рисковать – регентство, так сказать, было у нее в кармане. К тому же, по свидетельству современников, после раскрытия заговора отношения между супругами внезапно сильно улучшились, Людовик выказывал к ней «большую нежность».

Когда королю были предъявлены неоспоримые доказательства преступления Сен-Мара, он без малейших колебаний отдал приказ об его аресте. Был арестован и де Ту, обоих приговорили к смертной казни, которая состоялась 12 сентября в Лионе. Противно обычаю привозить приговоренных на место казни на позорной тележке, их доставили туда в карете. Сен-Мар, как истинный законодатель моды, явился на казнь разодетый как на парад. На нем был кафтан из коричневого сукна, отделанный широким золотым кружевом, штаны из зеленого шелка, перевязанные белыми лентами, широкий алый плащ с серебряными пуговицами и черная шляпа, поля которой были заломлены на каталонский манер. Оба друга спокойно и с достоинством приняли ужасную казнь – неопытному палачу пришлось сделать несколько ударов, прежде чем приговоренные скончались.

Король встретил казнь своего любимца с полным равнодушием. Здесь уже говорилось о том, как он со временем пристрастился наблюдать за судорогами на лицах умирающих людей. В тот самый час, когда Сен-Мар должен был положить голову на плаху, Людовик посмотрел на стенные часы, сверил их с карманными и безо всякого выражения промолвил:

– В сей час Ле Гран, вероятно, делает скверную гримасу.

Перед казнью Сен-Мар отправил своей матери письмо, в котором просил ее стребовать с короля 100 000 экю, которые королевский дом задолжал ему в виде жалованья. Вдовая маршальша подала королю соответствующее прошение, но Людовик просто не ответил на него, даме же приказал отправиться в свое имение в Турени. Брат фаворита был лишен доходного аббатства, а замок семьи сровняли с землей.

Королю пришлось в очередной раз прощать своего вероломного брата Гастона, но на сей раз тот был вынужден навсегда расстаться с мечтой о власти: постановлением парламента Парижа он был лишен права на регентство, так что даже смерть Людовика не приближала его к трону.

Неблагоприятный исход дела Сен-Мара переполошил принцессу Мари де Гонзаг, которая всячески поощряла стремление своего несостоявшегося жениха возвыситься любым способом. Поскольку специальная комиссия, созданная для расследования дела Сен-Мара, самым тщательным образом изучала все документы, обнаруженные у него, принцесса убоялась, как бы не были использованы во вред ей ее собственные письма. Она написала Ришелье, прося вернуть ее письма и локон ее волос. В ответ его преосвященство не без ехидства попросил принцессу прислать образец ее почерка и прядку волос, ибо среди бумаг казненного нашли столько писем и локонов различных дам, что не представлялось возможным точно опознать ее собственные послания.

Но, по-видимому, послания Мари де Гонзаг Сен-Мару ничем не навредили ее репутации, поскольку уже в весьма почтенном возрасте 35 лет, когда женщины об эту пору обычно становились бабушками, она в 1646 году вышла замуж за короля Польши Ладислава IV Вазу. Сбылась мечта женщины, которая всю жизнь гналась за призраком неограниченной власти. Правда, ей пришлось пережить немало волнений: через пару лет ее муж скоропостижно скончался, но королева Мария не растерялась и не удовольствовалась ролью вдовствующей королевы. В 1649 году она вышла замуж за сводного брата покойного короля, взошедшего на трон под именем Яна II Казимира Собесского. Так что она процарствовала в Польше почти два десятка лет, насаждая при дворе французскую культуру и французские нравы.

Правление Людовика ХIII подходило к концу. 4 декабря 1642 года скончался кардинал Ришелье, положивший столько сил на укрепление Франции и превращение ее в государство под абсолютистским правлением короля. Король пережил своего первого министра всего на полгода, его совместными усилиями доконали воспаление органов пищеварения и бич тех времен, чахотка. После смерти отца на трон взошел пятилетний Людовик ХIV. Умиравший монарх возложил регентство на Анну Австрийскую, но ее действия подлежали контролю со стороны Совета, состоявшего из принцев крови. Через несколько дней после кончины супруга кроткая и преследуемая Анна проявила недюжинную энергию и сообразительность: при содействии канцлера Сегье она добилась в парламенте Парижа отмены завещания короля и подчинения Совета себе, т. е. совершила некоторым образом государственный переворот. Первым министром был назначен ею кардинал Джулио Мазарини, чья безраздельная власть оказалась не менее полезной для укрепления Франции, чем правление Ришелье. Последующие действия Анны Австрийской во время регентства подтвердили слова ее сына, короля Людовика ХIV, сказанные после кончины матери: «Она не только была великой королевой, но заслуживает быть поставленной в ряд самых великих королей».

Хотя Людовик ХIII скончался в возрасте всего сорока двух лет, особого горя по нему подданные не выказали. Потомки считали его весьма посредственным правителем и все достижения Франции относили за счет правления мудрого Ришелье. Одна из эпитафий, которыми насмешливые парижане почтили его кончину, охарактеризовала его более чем жестоко:

В нем было много доблестей лакейских,

Но королевской – ни одной.

Как можно видеть из исторических трудов и романов, ни у кого не вызывали сочувствия ни перенесенные им в юности душевные травмы, ни особенности его интимной жизни. Был ли Людовик ХIII гомосексуален или бисексуален? Об этом до сей поры спорят специалисты не только по истории, но и соответствующих сфер науки. Сам же монарх на смертном одре подвел итог своей жизни одной емкой фразой:

– Ах, короли очень несчастны!

Алессандро Аллори «Портрет Бьянки Капелло, с 1579 года великой герцогини Тосканской»

Сципионе Пульцоне «Портрет Марии Медичи в молодости»

Франц Пурбус-младший «Портрет Генриха IV Бурбона, короля Франции»

Даниэль Дюмонстье «Портрет Кончино Кончини, маршала д’Анкр»

Даниэль Дюмонстье «Портрет Леоноры Галигаи, супруги маршала д’Анкр»

Филипп де Шампань «Портрет Людовика ХIII Бурбона, короля Франции»

Франц Пурбус-младший «Портрет Анны Австрийской, королевы Франции, в молодости»

Франц Пурбус-младший «Портрет Шарля д’Альбера, герцога де Люинь»

Франц Пурбус-младший «Портрет Мари, герцогини де Люинь, урожденной де Роган-Монбазон, во втором браке герцогини де Шеврёз», подруги Анны Австрийской и неисправимой интриганки

Жозеф-Леон де Лестан-Парад «Портрет Анри д’Эффиа, маркиза де Сен-Мар»

Библиография

Die groβen Dynastien, Karl Müller Verlag, 1996.

Ackroyd P. Queer City, Éditions Philippe Rey, Paris, 2018.

Balansó J. Los diamantes de la Corona, Plaza & Janes Editores, Barcelona, 1999.

Breton G. Histoires d’amour de l’histoire de France, Tome 1, Omnibus, Paris, 1991.

Des Cars J. La Saga des Favorites, Perrin, Paris, 2015.

Chevallier P. Louis XIII, Fayard, Paris, 1979.

Cleugh J. Die Medici, Piper Verlag GmbH, München, 2008.

Donne di casa Medici. Firenze: Arnaud Ed., s.r.l., 1993.

Desprat J.-P. Les princesses assasines, Éditions de Seuil, 2016.

Erlanger P. George Villiers, duc de Buckingham, Librairie académique Perrin, Paris, 1973.

Erlanger P. Le Mignon du roi, Paris, 1973.

Lemonier M. La petite histoire des courtisanes, Éditions Jourdan, Bruxelles – Paris, 2018.

Panzer J. A. Englands Königinnen, Piper, München Zürich, 2009.

Parures du pouvoir, Brussel: Fonds Mercator, 2007.

Pascal J.-C. L’amant du Roi. Louis XIII ~ Luynes. Éditions du Rocher, 1991.

Pérez-Reverte A. y C. El capitán Alatriste, Punto de lectura, Madrid, 2005.

Seydel R. Die Seitensprünge der Habsburger. Piper Verlag GmbH, München, 2008.

Tillinac D. La duchesse de Chevreuse, Perrin, Paris, 2013.

Дюма А. Жизнь Людовика ХIV. СПб.: Биографический институт «Студиа биографика», 1993.

Примечания

1

Ганимед – в греческой мифологии прекрасный юноша, похищенный орлом Зевса и перенесенный на Олимп. Ему была дарована вечная молодость, он заменил богиню Гебу, подавая нектар и амброзию богам. Согласно Еврипиду, он делил ложе с Зевсом.

2

Эдуард Хайд, 1-й эрл Кларендон (1609–1674), – крупный английский государственный деятель, лорд-канцлер, дед по материнской линии королев Анны и Марии II, один из видных историков королевства, автор наиболее важной современной истории гражданской войны «История восстания и гражданских войн в Англии» (1702).

3

Башковитыми (cunning) в средневековой Англии именовали так называемых «белых» колдунов и колдуний, занимавшихся ворожбой и заклинаниями исключительно для благоприятных целей.

4

Шпанские мушки – порошок из сушеных насекомых семейства жуков-нарывников. Этот порошок, являясь сильным афродизиаком, даже в небольших количествах оказывал губительное воздействие на почки, печень и желудочно-кишечный тракт.

5

∗ Святой Стивен – один из первых мучеников христианской церкви, принадлежал к числу учеников апостолов в первой христианской общине Иерусалима. Был забит насмерть камнями. Наблюдавший эту сцену Саул обратился в христианскую веру.

6

Фрэнсис Бэкон (1561–1626) – английский философ, историк, видный политический деятель, занимал посты генерального прокурора, лорда-хранителя Большой печати, лорда-канцлера. На склоне лет он потерял доверие короля, был осужден за взяточничество и удален от двора. В его отношении проскакивали и обвинения в гомосексуализме, но им не дали хода.

7

Антиной (111–130 н. э.) – прекрасный юноша из греческой семьи, в которого был влюблен император Адриан. Антиной сопровождал его во всех путешествиях и погиб при невыясненных обстоятельствах в реке Нил. После его смерти Адриан провозгласил покойного богом (что допускалось только для императоров и членов их семей), учредил культ Антиноя, основал город Антинополь, посвятил ему храм в Аркадии и воздвиг юноше много статуй и алтарей.

8

В переводе: сельский танец, шотландский танец и английский.

9

По делу «Колдуний замка Бельвуар» о смерти его сыновей были привлечены травницы из семьи Флауэр, Джоан, мать, и две ее дочери, Маргарет и Филиппа. Джоан скончалась по пути в суд, а дочери были осуждены и казнены через повешение.

10

Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами божьими (лат.).

11

За свою жизнь поэт написал около трех тысяч сонетов и двух тысяч произведений для театра, около трех четвертей которых, к сожалению, утеряна.

12

Водоем, пруд (исп.).

13

Прекрасная, редкостная, диковинная (исп.).

14

Широкое короткое ожерелье из золота и драгоценных камней, надевавшееся поверх платья с высоким воротником, вышло из употребления в начале восемнадцатого века.

15

Напоминаем, что в Испании правила младшая ветвь династии Габсбургов, императоров Австрии и выборных императоров Священной Римской империи германской нации, объединения мелких немецких государств, т. е. действовал принцип «Габсбург не сражается против Габсбурга».

16

В 1412 году Эрнст Габсбург, по прозвищу Железный (1377–1424), эрцгерцог Штирии и Каринтии, вступил в брак с княжной Цимбургис Мазовецкой (1394–1429), племянницей польского короля Владислава II из династии Пястов. Считается, что именно она принесла в род Габсбургов характерную черту их внешности, мясистую выпяченную нижнюю губу, сохранившуюся у их представителей вплоть до восемнадцатого века (также и у французской королевы Марии-Антуанетты) и, как утверждают, даже у некоторых современных потомков Габсбургов.

17

Лайонел Крэнфилд, эрл Миддлсекс (1575–1645) – лондонский купец, по протекции одного из Говардов был представлен Иакову I и в 1605 году поступил на государственную службу, назначен надзирателем таможен, где навел порядок во взимании сборов, составлявших основную часть дохода короля, и был осыпан милостями монарха. После смерти первой жены, для закрепления своего положения среди аристократии, он хотел жениться на знатной вдове, но мать Бекингема потребовала, чтобы он взял себе в жены ее красивую, но неимущую кузину Анну Бретт (ум. в 1670). Крэнфилд воспротивился, но в 1621 году был вынужден уступить, дабы обеспечить себе поддержку фаворита.

18

Камер-юнкер при стульчаке (Groom of the Stool) – придворная должность, существовавшая при британских монархах с незапамятных времен. Занимавший ее человек являлся ответственным за оказание помощи королю в отправлении его естественных потребностей с использованием переносного закрывавшегося туалета, раздевании и одевании, поскольку королевские одежды тех времен были весьма сложными и дорогостоящими. Естественно, такой камер-юнкер обладал большим влиянием, ибо имел близкий доступ к королю, и потому эту должность занимали лица знатного происхождения (эрлы, маркизы и даже герцоги). Постепенно этот придворный превратился в нечто вроде секретаря при короле, имел высокое жалованье, право на проживание в каждом дворце, поношенную одежду короля и использованную мебель из его опочивальни. Должность эта существовала только в придворном штате монархов-мужчин и была упразднена лишь в начале ХХ века.

19

Давид – библейский персонаж, юноша, вышедший на битву с великаном Голиафом, вооружившись всего лишь пращой, и победивший его.

20

Отец (père) Венсан – духовник королевы Анны Австрийской.

21

Vecchio – старый (итал.).

22

Заговор Пуччи, в который входили два десятка молодых флорентийцев из дворянских семейств, был задуман как месть за казнь отца Орацио, действительно покушавшегося на жизнь великого герцога Козимо I, но не был осуществлен. Тем не менее сам Орацио был обезглавлен, остальные члены заговора были вынуждены бежать, а их имущество конфисковано.

23

Впоследствии Шарлотта добровольно последовала за своим мужем в заключение, когда принца де Конде в 1616 году заточили в Венсенский замок за организацию заговора с целью смещения королевы-матери и Людовика ХIII и овладения троном. У супругов родилось трое детей, в том числе выдающийся французский полководец, известный под именем «Великий Конде».

24

Кстати, любимый балет короля, знаменитый «Мерлезонский балет», есть не что иное, как спектакль об охоте на дроздов (от франц. merles – дрозды). Людовик сам сочинил либретто, музыку и нарисовал эскизы костюмов. В поставленных спектаклях он исполнял две роли: торговки приманкой для дроздов и крестьянина.

25

Пусть воюют другие, ты же, счастливая Австрия, заключай браки (лат.).

26

Франсуа де Бассомпьер (1579–1646), маршал Франции и дипломат. Поступил на службу при Генрихе IV в 1598 году, получил звание маршала в 1622 г. от Людовика XIII. Чрезвычайный посол в Испании (1621), Швейцарии (1625) и Англии (1626). Участвовал в заговоре против Ришелье и был заключен в Бастилию (1631–1643). Автор мемуаров.

27

От французского Monsieur le Premier écuyer.

28

От французского Monsieur le Grand écuyer.

29

Камердинер короля.

Content

Наталия Сотникова
О чем умолчал Александр Дюма

Вместо предисловия

Красавец Бекингем – неотразимый и неукротимый

Наследник двух корон

К истории вопроса «об этом»

Семейная жизнь короля

Королевские слабости

Ловушка для фаворита

Красавец для короля

Просчет графа Сомерсета

Высокородная преступница

Укрепление фаворита

Покорение принца

В поисках Эльдорадо

Матримониальная эпопея

Триумфальное возвращение на родину

Семейные дела короля Филиппа IV

Смена курса

Особенности парламентских выборов в Альбионе

Авантюра графа фон Мансфельда

Французский вояж

Парижская свадьба

Темная история в Амьене

Истинная жизнь и приключения миледи Винтер

Сложности супружеской жизни Карла I

Поход на Кадис

Страдания молодой жены

Битва с парламентом

Покровитель искусств

Проклятый французский вопрос

Разгром

Горькое возвращение

Судьба новой авантюры

Дурное предзнаменование

Подготовка нового похода

Кинжал отмщения

Новый Давид

Сердечные друзья короля

Личная жизнь великого герцога Франческо I Медичи

Младшая дочь равнодушного отца и ее компаньонка

В ожидании замужества

Молодость фаворита

Любовница по наследству

Одинокий подросток

Брачная политика династии Габсбургов

Тяжкие испытания герцога Мантуанского

Величие и падение герцога де Люиня

Слабости королевского сердца

Платонические фаворитки

Легендарная красотка

Матримониальные планы фаворита

Опасные забавы Анны Австрийской

Предательство фаворита

Библиография

Примечания