Наталия Сотникова

Танцующие фаворитки

На обложке использована картина Ж. Рау «Танцовщица Франсуаза Прево в роли вакханки»

© Сотникова Н.Н., 2020

© ООО «Издательство Родина», 2020

Жрицы двух богов

Когда долго занимаешься одной и той же темой, то иногда она оборачивается совершенно неожиданной стороной и побуждает взглянуть на нее в совершенно другом аспекте. Например: женщины какого социального положения чаще всего становились фаворитками сильных мира сего? Произведя некоторый примерный статистический анализ, можно выделить четыре основных категории:

1). Знатные дамы, но не настолько знатные, чтобы претендовать на роль супруги высокого лица, облеченного властью;

2). Женщины низкого звания, совершенно лишенные какого бы то ни было образования, вероятно, привлекавшие правителей во всех отношениях именно полным контрастом со знатными дамами;

3). Куртизанки – надо полагать, никаких объяснений не требуется;

4). Труженицы подмостков сцены, т. е. актрисы и танцовщицы. Как это ни странно, в числе фавориток почти нет певиц – видимо, издаваемые ими рулады больше раздражали мужчин, нежели возбуждали их чувственность. Но вот довольно велико количество танцовщиц или тех, кого с конца XVIII века по итальянской моде стали называть балеринами. (Кстати, танцовщика-мужчину итальянцы до сих пор называют ballerino, но в прочих европейских языках это слово по какой-то причине не прижилось.)

Итак, почему же танцовщицы? Наверное, потому, что свою чисто физическую красоту и лукавое искусство обольщения они приправляли, как особой пряностью, еще и непреоборимой силой своего профессионального мастерства. Наверное, потому, что их натренированное в танцах тело отличалось особой неутомимостью и изобретательностью в любовных утехах. Привыкнув к перевоплощению на сцене, они и на ложе любви продолжали преображаться в женщин разного темперамента и национальности.

Любой феномен принято исследовать с исторической точки зрения. С данной целью привлекаем свидетельство из «Нового завета», «Евангелия от Матфея», один из наиболее эротичных эпизодов Библии: дочь Иродиады от первого брака, Саломея, настолько угодила на пиру своей пляской царю Ироду, что тот, обуреваемый забушевавшими в нем страстями, «с клятвою обещал ей дать, чего она ни попросит». По наущению матери Саломея попросила голову пророка Иоанна Крестителя. И царь Ирод, все еще пребывая под потрясением от пляски Саломеи, теперь уже без малейших колебаний решился на то, на что у него до сих пор не поднималась рука: приказал оруженосцу отсечь пророку голову.

Но все то были дела давно минувших дней, приукрашенные романтическим флером преданий старины глубокой, а в моем повествовании я не собираюсь уходить дальше XVIII века.

Из анналов истории моды и балета

Опять-таки, почему же танцовщицы? Ну, не в последнюю очередь потому, что в те времена, когда женщины носили громоздкие, неудобные, скрывающие все, кроме лица и рук, одеяния, жрицы Терпсихоры первыми начали упрощать и облегчать женский костюм, дабы он как можно меньше стеснял их движения. Знаменитая французская танцовщица Мари Салле (1707–1756), выступая в Лондоне, поставила балеты «Пигмалион» и «Ариадна», в которых выступала без широченных юбок и панье, корсажа и высоченной прически. Она была облачена в простое одеяние из кисеи, как на античных статуях, а волосы распущены. На ее бенефис лондонцы расхватывали билеты буквально с боем и за бешеные деньги, а после представления бросали на сцену цветы и конфеты – завернутые в банкноты золотые монеты, так что всего танцовщица заработала 200 000 франков. Решительно укоротила юбки и облегчила балетную обувь другая выдающаяся танцовщица XVIII века, Марианна Камарго (1710–1770). Она также убрала каблуки, мешавшие ей при исполнении наиболее замысловатых коленец.

Балет и дальше следовал по пути облегчения сценического костюма. В XVIII веке танцовщиц Парижской оперы в приказном порядке обязали носить панталоны из плотной ткани до колена вследствие имевшего место весьма скандального инцидента. Как-то во время спектакля настал момент смены декорации, которая при подъеме зацепила юбку известной своей красотой, но посредственной танцовщицы Мариэтты и подняла ее вместе с панье на голову девушки. Зрители увидели, что под юбкой на красавице не было ровным счетом ничего. В XIX веке эти панталоны стали шить из воздушной ткани и отделывать оборками, они успешно прятались в кисейных юбках танцовщиц эпохи романтического балета. Когда сюжеты балетов заимствовались в основном из античной истории и мифологии, балерины на совершенно законных основаниях порхали по сцене в более чем легкомысленном обличье богинь, вакханок, нимф, дриад, нереид и амуров. Поклонники знатных дам с ума сходили от счастья, если им удавалось узрить ножку своего предмета обожания – естественно, не выше щиколотки, – но балерина имела все возможности показать товар лицом. Более того, она нещадно эксплуатировала эти возможности, дабы добиться успеха у зрителей и обзавестись либо богатым, либо влиятельным любовником.

Не будем углубляться здесь в причины социального порядка, которые заставляли родителей-бедняков отдавать дочерей в обучение танцу в надежде, что в дальнейшем девушка сможет найти себе такого покровителя. Некоторые запрещали дочерям выходить замуж молодыми, ибо на нищей бесприданнице мог жениться только такой же, как она, бедняк, а на сцене девушка могла привлечь внимание богатого аристократа или торговца. Некоторые буквально продавали дочерей еще девочками состоятельным мужчинам, платившим за их обучение танцу и взращивавшим себе будущую любовницу. Иллюстрацией к тому служит типичная судьба довольно известной французской танцовщицы Мари Аллар (1738–1802).

Она родилась в семье бедняков, которые от безысходности предложили десятилетнюю дочку некоему господину В., согласившемуся оплачивать ее обучение в Марсельском театре. Через два года умерла мать, и Мари перешла в Лионскую оперу. В возрасте 14 лет она перебралась в Париж, где меняла любовников как перчатки, ибо выросла в замечательную красавицу. В возрасте 18 лет состоялся ее дебют в Парижской опере. Среди поклонников Мари числились принцы, герцоги и богатые финансисты. На короткое время она сошлась со знаменитым танцовщиком, прозванным «бог танца», Гаэтано Вестрисом (1729–1808) и родила сына Огюста (1760–1840). Под руководством родителей мальчик в свою очередь вырос в самого известного танцора уже другого времени, и только тогда Гаэтано признал свое отцовство. Среди бывших любовников Мари имела хождение такая шутка:

– Подсуетись я получасом раньше, и Огюст был бы моим сыном!

Кстати, сестра Гаэтано Вестриса, Тереза, прославившаяся своей красотой, была чрезвычайно распутна, что проявлялось даже на сцене – ее танец в балете «Армида» сочли скорее похотливым, нежели страстным. Зато она одна из первых поняла, какое преимущество имеют облегченные башмачки Камарго. Каждое утро служанка плотно обшивала атласную туфельку на ноге своей хозяйки, подчеркивая ее изящную форму, а вечером разрезала на клочки – иначе снять ее было невозможно.

Тут необходимо сделать отступление по поводу весьма своеобразного положения танцовщиц Парижской оперы. До 1775 года действовало возведенное в закон правило, что танцовщица, зачисленная в труппу театра, выходила из-под ответственности родителей, полиции или мужа. Это своеобразное крепостное право позволяло аристократам безбоязненно умыкать приглянувшихся им девиц. Если родители жаловались дирекции театра, им отвечали, что полиция не в состоянии ничего сделать, поскольку их дочери являются собственностью Оперы. Девицы же пускались во все тяжкие, чтобы подцепить любовника повыгоднее: они обзаводились так называемой «маменькой», выполнявшей роль сводницы и знакомившей ее с новыми поклонниками. Уже знаменитую Камарго в возрасте 18 лет похитил граф де Мелен, ее родители неоднократно обращались в полицию, но там только разводили руками – танцовщица всецело принадлежала Парижской опере.

Однако вернемся к дальнейшей судьбе Мари Аллар. В какое-то время ее контракт временно приостановили, ибо, по мнению дирекции, «она имеет прискорбное обыкновение рожать по два младенца в каждые полтора года, отчего постоянно пребывает в состоянии, пагубном для произведения нужного сценического воздействия». Мари все более и более полнела, количество поклонников уменьшалось, и в 1781 году ее уволили. Промотавшая кучу денег Мари в старости с трудом перебивалась на ничтожную пенсию плюс ренту, оставленную ей принцем де Конти.

Принц Луи-Франсуа де Конти (1717–1776) был во многих отношениях человеком примечательным. Он сделал блестящую военную карьеру в войнах за польское и австрийское наследство, был предложен кандидатом на польский трон и вообще играл видную роль при дворе Людовика XV, пока не попал в опалу у маркизы де Помпадур.

Принц обожал коллекционировать картины и всякие редкие произведения искусства. Он покровительствовал Жан-Жаку Руссо, поселив его на жительство в своем замке Три, и обеспечил молодого драматурга Бомарше пожизненной пенсией в 2000 ливров. Принц также увлекался театром и хорошенькими актрисами. У него была небольшая странность: если он обращал внимание на какую-нибудь женщину, та была обязана подарить ему колечко (разумеется, расходы дамы возмещались сторицей). Всем кольцам велся строгий учет с указанием дня и года начала и конца связи с фавориткой. После кончины принца в этой своеобразной коллекции насчитали 4317 предметов. Помимо этого, он в своем завещании оставил небольшие пенсии чуть ли не всему балетному персоналу Парижской оперы. Как видно из вышеприведенной биографии Мари Аллар, многим она явно пришлась кстати.

Так что прелестные нимфы, наяды и амуры были по большей части особами ветреными и без сожаления меняли своих поклонников. Как-то раз незначительной, но пикантной танцовщице Дематэн поручили роль несчастной покинутой женщины. На репетиции у нее ничего не получалось. Балетмейстер взмолился:

– Войдите, мадмуазель, в положение этой женщины и скажите, какие чувства овладели бы вами, если бы вас покинул любимый человек?

– Нет ничего проще! Я тотчас же взяла бы себе другого любовника!

Характерен старый анекдот о четырех чудесах Парижской оперы: голосе певицы Лемор, икрах танцовщика Дюпре, ногах балерины Мариэтты и добродетели – поистине, это высоконравственное качество не прижилось среди жриц Терпсихоры. Девицы, наголодавшиеся и настрадавшиеся в детстве и отрочестве, вымещали накопившееся на весь белый свет зло на своих поклонниках, дочиста разоряя их, – среди нимф Оперы это считалось делом чести. Богачи же безумствовали, чтобы щегольнуть своей тугой мошной. Известный финансист Кроза́ оклеил комнату в особняке своей любовницы вместо обоев банкнотами на сумму в один миллион ливров. Другой поджег дом, в котором жила никак не поддававшаяся соблазну танцовщица, чтобы она переехала в купленный им для нее особняк. Некий несметно богатый португальский еврей перешел в католическую веру, чтобы отделаться от жены-еврейки (закон запрещал католикам жениться на еврейках). С первой женой его развели, но жениться на христианке все-таки не позволили, и он проматывал свое состояние вдвоем с танцовщицей Дервье, ради него оставившей сцену. Среди знаменитых французских куртизанок почетное место занимает Розали Дюте (1766–1830), которая официально служила в кордебалете Оперы, а неофициально зарабатывала себе на роскошную жизнь известным способом, причем имела оригинальную специализацию: лишала девственности сыновей знатных аристократов, включая членов династии Бурбонов. Герцог Орлеанский сделал ей такой комплимент:

– Ваше обучение чудесно, мадмуазель, и я буду иметь удовольствие рекомендовать вас тем моим друзьям, чьим сыновьям приспела пора лишиться девственности.

Естественно, и самые сильные мира сего, короли и принцы, тоже не оставались равнодушными к чарам красивых и жизнерадостных танцовщиц, казалось, никогда не поддававшихся унынию. Король польский и курфюрст саксонский Август Сильный был известен как неисправимый донжуан (если есть желание подробнее узнать о его похождениях, см. мою книгу «Что губит королев», повесть «Нерыцарский роман», часть вторая). В 1708 году его постоянной метрессой числилась графиня Анна-Констанция фон Козель, родившая в феврале свою первую дочь от Августа. Роды были очень тяжелые, жизнь матери буквально висела на волоске, и, пока не миновал кризис, Август буквально ни на шаг не отходил от постели любимой женщины, проявив не свойственное ему сострадание.

Когда здоровью Анны-Констанции больше уже ничто не угрожало, король предпринял путешествие в Голландию, Фландрию и Брабант (напомним, что независимой Бельгии тогда не существовало и столицей этой нидерландской провинции был Брюссель). Для большей свободы передвижения правитель путешествовал под вымышленным именем графа фон Торгау. В Брюсселе Август, любитель представлений, посетил спектакль в местном театре. Здание было относительно новым, его построили на месте сгоревшего во время французской интервенции монетного двора (отсюда и название «Де ла Моннэ») два венецианских архитектора. Представляли в этом храме искусства заезжие артисты, которых привозили итальянские импресарио. Спектакль вызвал у Августа неподдельное восхищение, в особенности же на него произвели впечатление внешность и искусство танцовщицы Анжелики Дюпарк. У него возникло жгучее желание поближе познакомиться с этой прелестницей, и, вернувшись после представления в свою уборную, прекрасная Анжелика обнаружила там приглашение на ужин в знаменитую ресторацию Вернуса. Беззаботная и веселая женщина заставила уже начавшего стареть от беспорядочного образа жизни короля вновь почувствовать себя юным и полным сил. Она всячески льстила ему, уверяя, что граф не может быть немцем, ибо у него ум, манеры и любезность француза. Август поклялся, что он есть самый чистокровный саксонец. И это весьма заинтересовало молодую женщину. Дела в брюссельском театре обстояли неважно, похоже, ей вскоре придется искать новый ангажемент. У нее есть тетка, служащая во французской труппе при дрезденском театре, Анжелика несколько раз обращалась к ней похлопотать, чтобы туда приняли и ее с мужем, но тетка каждый раз говорила, что вакансий нет. Граф фон Торгау выказал себя любезнейшим человеком, пообещавшим танцовщице выгодный ангажемент в Дрездене. Перед отъездом на следующее утро он подкрепил свое обещание ценным подарком.

Было бы не совсем правильно полагать, что Анжелика Дюпарк располагала свободой вольной пташки и имела полное право порхать там, где ей вздумается. Ничего подобного! У нее был законный супруг, балетмейстер Шарль Дебарг, отпрыск известной театральной французской династии, и граф фон Торгау перед отъездом встретился с ним и убедил приехать в Дрезден, заверяя, что окажет супругам свою помощь в получении ангажемента.

Дела в театре Брюсселя шли неважно, импресарио несли убытки, а прижимистые местные купцы были поразительно глухи к стенаниям деятелей искусства. Итак, в 1709 году, когда в театре «Де ла Моннэ» прогорел очередной итальянский импресарио, супруги направили свои стопы в Дрезден и по прибытии были немало удивлены, когда не смогли найти там никакого графа фон Торгау. Однако тетка отвела Анжелику с мужем к фон Мурдаху, директору оперы и главному распорядителю королевских увеселений. Тот принял супружескую пару на редкость любезно, сообщил, что у него имеется приказ на зачислении их в труппу театра. Честно говоря, тогда в Брюсселе танцоры приняли графа фон Торгау за пустопорожнего бахвала. Уже 24 июня супруги были официально приняты на службу в королевский театр на весьма выгодных условиях. Их жалованье составляло 1200 талеров в год, а со временем возросло до 2000. Помимо этого в распоряжение балетной четы в Дрездене был предоставлен недурной дом с полной обстановкой.

Танцорам было велено готовиться к исполнению партий в предстоящем спектакле «Принцесса Элидская». Только на премьере Анжелика увидела в ложе короля и признала в нем загадочного графа фон Торгау. От радости ей сделалось дурно, она упала в обморок; король приказал через одного из своих адъютантов передать ей флакон с душистой водой. Это произвело неприятное впечатление на графиню Козель, у нее в душе зародились дурные предчувствия.

Король даже не пытался скрыть своего увлечения пленительной танцовщицей, всецело поглотившее монарха. Он проявил характерную для него широту души, как-то подарив Анжелике театральный костюм, расшитый бриллиантами. Графине фон Козель вскоре донесли о появлении новой фаворитки. Злые языки по сложившемуся обычаю называли Анну-Констанцию «правящей любовницей», а Дюпарк – «неофициальной». Писатель Йоганн-Михель фон Лоен восторженно отзывался о танцовщице как «непревзойденной в скорости и ловкости вращения». Естественно, ревнивая графиня приложила все усилия к тому, чтобы побыстрее избавиться от такой ничтожной соперницы. Но не тут-то было: 30 апреля 1714 года Август уволил супругов Дюпарк со службы, но уже 1 июля 1715 года они снова вошли в состав королевской балетной труппы.

В 1720 году чета Дюпарк перебралась в Варшаву, где приняла участие в ряде спектаклей, поставленных французскими хореографами. Похоже на то, что в ту пору супруги проживали не более и не менее как в королевском замке – невиданная честь для членов танцевальной труппы. К тому же придворный художник Адам Маниок написал портрет Анжелики, который теперь находится в коллекции дворца на острове в королевском парке Лазенки в Варшаве. В конце года муж и жена вновь вернулись в Дрезден, где во время карнавала выступали в пасторали «Миртиль». В октябре 1721 года муж Анжелики скончался в Дрездене; овдовев, Анжелика получала жалованье в тысячу талеров. В 1724 году она в последний раз выступила в придворном театре Дрездена. После этого сообщения имя Анжелики Дюпарк больше не упоминается в документации королевских театров, но там регулярно мелькает имя ее сына Каспара Дюпарка, служившего инспектором театрального гардероба в Дрездене в период 1732–1744 годов. Мы ничего не можем утверждать, но – кто знает? – не являлся ли он одним из тех многих побочных отпрысков Августа, которыми тот столь щедро пометил пути своих бесчисленных любовных побед?

Франц I Стефан Лотарингский (1708–1765), супруг великой австрийской императрицы Марии-Терезии (1717–1780) и избранный император Священной Римской империи германской нации, особенно в дела управления государством не вмешивался и в радостях жизни себе не отказывал. Под предлогом наведения порядка в своих образцовых имениях он удалялся на лоно природы, где и развлекался вовсю как с местными дамами, так и крестьянками. Известно его увлечение княгиней Марией-Вильгельминой фон Ауэсперг, которая была как минимум на четверть века моложе него. Видно, он извлек нужные выводы из руководства, составленного для него лейб-медиком супруги-императрицы (одно из первых известных европейских руководств по сексуальной жизни семейной четы): «Да соизволит ваше высочество прикоснуться к наружным половым органам ее величества…» Супруги, по мнению окружающих, жили душа в душу, доказательством чего явились 16 детей. При рождении очередного отпрыска Мария-Терезия с удовлетворением повторяла:

– Детей никогда не бывает много.

Среди потомства преобладали девочки, товар весьма выгодный для укрепления родственных связей с монархами из других династий. Мария-Терезия и помыслить не могла, чтобы ее супруг с вожделением бросил взгляд на другую женщину, а потому, когда он стал засматриваться на венскую балерину Еву-Марию Файгель, она тотчас же удалила ее из поля зрения супруга.

Файгель выступала в балетных спектаклях под сценической фамилией Виолетти («фиалочка») вместе со свои братом Фердинандом-Карлом. Некоторые биографы утверждали, что она была дочерью уважаемого венского купца Иоганна Файгеля, но сама танцовщица и ее муж впоследствии усиленно внушали своим знакомым, что Ева-Мария – дочь благородных родителей. Надо сказать, что утонченные черты ее лица мало вяжутся с типичным обликом венской обывательницы. Кто-то из ее биографов уверял, что она в свое время принадлежала к числу самых красивых женщин Европы.

Итак, танцовщице порекомендовали уехать как можно дальше за пределы Священной Римской империи, и она, не зная ни слова по-английски, в 1746 году оказалась в Лондоне. Ее по какой-то причине приютила в своем доме Дороти Бойл, графиня Бёрлингтон. Этот поступок высокородной леди дал повод некоторым историкам утверждать, что Ева-Мария была побочной дочерью супруга Дороти, лорда Бёрлингтона (1694–1753) (в молодости тот интенсивно путешествовал по Европе). Этот домысел, однако, совершенно не соответствовал привычному представлению об английском аристократе, тем более о человеке, заслуженно заработавшем прозвище «лорд-архитектор», ибо он всецело посвятил свою жизнь этому замечательному искусству. Бёрлингтон возродил в Англии и Ирландии стиль выдающегося итальянского архитектора Андреа Палладио и вообще был меценатом, равно как и его супруга, неплохой рисовальщик, обладавшая редким даром карикатуриста. Эта знатная чета оказывала покровительство композитору Генделю (посвятившему графу оперы «Тезей» и «Амадис Галльский»), великому трагику Дэвиду Гаррику (1717–1779) и автору знаменитой «Оперы нищих» Джону Гэю. В доме Бёрлингтонов Ева-Мария встретилась с Гарриком, и сразу же возникло горячее обоюдное чувство. Однако графиня Бёрлингтон считала, что брак с Гарриком ниже достоинства Файгель. Она даже уговорила актера использовать свои способности, чтобы вызвать у Файгель неприязнь к нему. Трагик последовал этому совету, но из хитроумной затеи ничего не вышло. Ошеломленная графиня постепенно изменила свое мнение, и состоялся этот очень счастливый, хотя и бездетный брак. Гаррик был богат и поселился вместе с женой в роскошном особняке. К сожалению, Ева-Мария пережила горячо любимого мужа на 43 года, но всегда говорила друзьям, что была счастлива оставить ради него сцену, где ее подруги из кожи вон лезли, чтобы заполучить богатого поклонника.

Вот как великий французский писатель Бальзак в своем рассказе «Принц богемы» повествовал о типичной судьбе, правда, с благополучным исходом, одной из таких второстепенных танцовщиц со сценическим именем Туллия: «… единственно, что она умела, – это в пируэтах, на манер Нобле[1], высоко поднимать юбку и показываться партеру полунагой. Старик Вестрис с самого начала объяснил ей, что при удачном исполнении и красоте обнаженных форм танцовщицы этот прием стоит не меньше всех мыслимых талантов. В этом и состояла, по его словам, вся соль номера. А что касается всех этих знаменитых танцовщиц – Камарго, Гимар, Тальони, – тощих, черных и некрасивых, то они достигли известности лишь благодаря своей гениальности». У Туллии обычно было одновременно два любовника, один преходящий, из череды сановных поклонников, тративших на нее огромные деньги, и один – постоянный, скромный автор водевилей дю Брюэль, настоящий литературный поденщик-драматург. Когда красота танцовщицы начала увядать, она ушла со сцены, женила на себе драматурга и стала вести настолько добродетельный образ жизни, что ее новая родня дивилась:

– Я никак не могу представить себе, что госпожа дю Брюэль показывала свои ноги и все прочее всему Парижу при свете сотни газовых рожков!

Роман, которого не было

Пришел XIX век со всеми его потрясениями, косвенным путем затронувшими и балет. Сюжетный романтический балет вытеснил пышные спектакли-празднества на псевдоантичные темы, балерины встали на пальцы, техника существенно шагнула вперед, и одних приемов Лизы Нобле уже было недостаточно для успеха танцовщицы на сцене. Но сами балерины оставались все такими же живыми, веселыми, привлекательными – тем более, что стали обнажаться еще больше. Они по-прежнему кружили голову богачам, аристократам и коронованным головам.

В этом отношении примечательна судьба сестер Эльслер, Терезы (1808–1878) и Франциски, или, как ее звали уменьшительно, Фанни (1810–1884). Они родились в предместье Вены Гумпендорф в многодетной семье Йоганна-Флориана Эльслера, переписчика нот и камердинера композитора Йозефа Гайдна, и красавицы швеи Терезы Принстер. Тереза была пятым ребенком у родителей, Фанни – шестым. С детства дети росли в атмосфере музыки Гайдна, которому поклонялись родители, и у сестер рано развилась музыкальность и проявилась склонность к танцам.

С семилетнего возраста Терезу и Фанни отдали в балетную школу (туда же пошла и еще одна сестра, Нанерль, но больше ее имя нигде не всплывает, вполне возможно по причине ранней смерти). С 1817 по 1824 год сестры танцевали в кордебалете Кертнеровского театра. Обе отличались выразительной внешностью и великолепной фигурой, по словам французского поэта и балетного критика Теофиля Готье, «ее [Фанни] прекрасное тело словно вылеплено со статуи какого-то божества времен Перикла». Более приземленные ценители красоты восторгались ее пышной грудью – «редкостью в стране антраша». Позднее поклонники имели обыкновение в один голос твердить, что «она держит в своих белых пальцах золотой скипетр красоты», и называли ее «северной испанкой», ибо чертами лица Фанни напоминала немку, черными волосами и маленькими руками и ногами – испанку. Терезу же с ее холодной античной красотой обычно сравнивали с богиней Дианой.

В 1824 году в Вену приехал итальянский антрепренер Барбайя набирать балерин в труппу театра Сан-Карло в Неаполе (напоминаем, что Неаполь в ту пору был столицей независимого государства, королевства Неаполитанского и обеих Сицилий, где правила так называемая Сицилийская ветвь династии Бурбонов). Северные красавицы приглянулись ему, и он увез обеих девушек в Неаполь. Там Фанни привлекла внимание 6-го сына короля Фердинанда IV и королевы Марии-Каролины, урожденной Габсбург, Леопольда Роберта Ксавера Бурбон-Сицилийского, принца Салерно (1790–1851). Принц являл собой типичное порождение королевских кровей – жизнерадостный, жадный до плотских утех прожигатель жизни, тонкий ценитель и коллекционер произведений искусства. Он был любимым сыном своей маменьки, которая очень хотела посадить его на трон вместо первенца, законного кронпринца (того же желала и Австрийская империя с целью усиления своего влияния), но совершенно не хотел сам Леопольд, предпочитая тяготам бремени правления наслаждение радостями жизни. От этой связи у Фанни родился сын Франц, которого она отдала на воспитание в Австрию, в Айзенштадт, где мальчик и вырос. По-видимому, жизнь его сложилась не слишком удачно, ибо в 1873 году он покончил жизнь самоубийством. Надо полагать, что для принца Леопольда связь с Фанни была лишь незначительным эпизодом в цепи любовных интрижек.

В Неаполе сестры познакомились с виртуозностью итальянской школы и многое переняли для себя. Этот опыт наложил отпечаток на всю карьеру Фанни, ибо особенный успех она приобрела именно исполнением характерных танцев. С 1827 года сестры начали выступать в различных столицах Европы. С 1829 по 1832 год Фанни состояла в связи с дипломатом, политиком и публицистом Фридрихом фон Гентцем (1764–1832), советником министра иностранных дел, князя фон Меттерниха. Гентц был старше Фанни на 46 лет и оказал на танцовщицу большое воспитательное влияние. Он обучил ее разговаривать на правильном немецком языке вместо ужасающего простонародного венского диалекта, болтать по-французски, заставлял читать и познакомил со многими влиятельными особами. После смерти Гентца она сошлась со своим другом детства, танцовщиком Антоном Штульмюллером, и в 1833 году родила дочь Терезу, которую отдала на воспитание в английскую семью Грот.

С 1830 года и началась, собственно говоря, всеевропейская слава Фанни Эльслер, которую она закрепила гастролями в США и на Кубе, проходившими с фантастическим успехом. Достаточно сказать, что на Кубе некий плантатор подарил ей ящик с тысячью гаванских сигар. Ящик оказался весьма тяжелым, ибо сигары были свернуты из тонкого листового золота. Разумеется, у Фанни появились и такие поклонники, которым она позволяла любить себя, но все это было обставлено келейно и без излишней огласки.

Что касается Терезы Эльслер, то она стала фавориткой принца Адальберта Прусского (1811–1873), адмирала, племянника прусского короля Фридриха-Вильгельма III. Танцовщица в 1841 году родила от него сына Адальберта, который, к сожалению, совсем молодым погиб в 1860 году во время путешествия по Нилу, – отец передал ему свою тягу к странствиям по воде. В 1850 году Тереза вступила с принцем Адальбертом в морганатический брак, и прусский король даровал ей дворянство. Обе сестры во время гастролей заработали большие деньги и встретили свою старость в полном довольстве. В 1863 году композитор Рихард Вагнер сделал в своем дневнике следующую запись: «…вчера провел вечер у Фанни Эльслер. Эта женщина походит на Нинон Ланкло[2]. Хотя она уже и бабушка, но обворожительна по-прежнему».

Как и вокруг любой знаменитости, вокруг Фанни сложилось множество легенд, одна из которых надолго пережила как ее славу, так и самое танцовщицу. В Европе совершенно серьезно считали неспоримым тот факт, что роман темпераментной танцовщицы с сыном императора Наполеона Бонапарта ускорил кончину 21-летнего герцога Рейхштадского.

Родившийся 20 марта 1811 года у Наполеона и его второй жены Марии-Луизы, дочери австрийского императора Франца I Габсбурга, сын по желанию отца получил имя Наполеон Франсуа Жозеф Шарль и титул Римского короля. Император души не чаял в своем наследнике, но уже через три года, после разгрома империи, был вынужден расстаться с ним навсегда. Мать в сопровождении любовника, графа Найперга, отправилась управлять выделенным ей герцогством Пармским, а ребенка отдали на воспитание деду, императору Францу. В плане воспитателя значилось следующее: «Необходимо избавиться от всего, что может напомнить ему о жизни, которую он вел до сих пор…он должен считаться принцем австрийского происхождения и воспитываться в немецкой традиции…также следует искоренить многие внушенные ему идеи».

Когда ребенку исполнилось семь лет, его дед император Франц отказался в пользу внука от земель в Богемии, известных как Баварское пфальцграфство. Будущему суверену надлежало присвоить титул, связанный с одной из его провинций, которые, к сожалению, носили такие названия, которые могли произносить только проживавшие там жители-чехи, например Трнован. Но одна из провинций, Закопи, имела также и немецкое название (в Европе многие места в результате частых войн переходили из рук в руки, и двойное название было делом обычным), Рейхштадт. Так сын Наполеона стал герцогом Рейхштадским.

Однако со временем ребенок, который теперь звался Францем и до определенного возраста говорил только по-немецки (его пришлось заново учить французскому), узнал правду о своем происхождении. Скрыть ее было невозможно, Европа просто кишела бонапартистами, возлагавшими большие надежды на «Орленка» и возрождение династии Бонапартов. Он действительно вырос в красивого, хотя и несколько хрупкого юношу, наделенного острым умом и прекрасными качествами, проявлявшего особую склонность к военному делу. Дамы форменным образом преследовали его, и у него было несколько увлечений блестящими аристократками, впрочем, далеко эти отношения, похоже, не заходили. Наставники и друзья решили, что связь с молодой женщиной, «наделенной умом и чувством», окажет благотворное влияние на Орленка, вследствие частых простуд подверженного приступам депрессии. Как-то он обратил внимание в придворном театре на певицу Терезу Пеш. Друзья герцога сообщили Пеш, что перед ней открылась возможность обрести высокую милость, за которую буквально шло сражение между самыми родовитыми аристократками. Она не заставила себя долго упрашивать – кто откажется от чести стать возлюбленной внука императора, будущего короля (поклонники Орленка последовательно прочили его на один из вакантных тронов – Бельгии, Польши, Греции, не говоря уж о более дерзких планах сторонников во Франции)! Певица с волнением ждала герцога в своей гримерной. Когда он нанес ей визит в сопровождении своего друга, Антуана де Прокеш-Остена, она дала понять, что склонна с радостью принять его ухаживания. На этом все и кончилось. Герцог заявил Прокешу, что ему не понравилась самоуверенность Терезы. Мрачные предчувствия не обманули Орленка: частые простуды осложнили его тяжкий недуг – туберкулез, – и он скончался 22 июля 1832 года во дворце австрийских императоров Шёнбрунн.

Но не на пустом же месте родилась легенда о связи герцога с Фанни Эльслер? Прокеш впоследствии уверял, что герцог даже никогда не беседовал с балериной. Тем не менее за ней закрепилось прозвище «могила Наполеона II». Англичане были готовы платить большие деньги за минутный визит к артистке, чтобы потом похвастать знакомством с такой выдающейся женщиной. По-видимому, сама танцовщица также не опровергала ошибочность этого утверждения, ей льстило, что ее имя связано с одной из самых романтичных особ XIX века.

Историки попытались выяснить, в чем же все-таки было дело. Оказалось, что вся эта история является не более чем иллюстрацией к известной пословице «Что написано пером, не вырубишь топором». Легенду породила любовь французского театрального и литературного критика Жюля Жанена (1804–1874) к броскому словцу и эффектному обороту речи, оставляющему след в памяти. Жанен был невероятно влиятельным критиком, который мог как создать, так и разрушить карьеру артиста буквально несколькими предложениями. Он свыше 30 лет сотрудничал в чрезвычайно солидной газете «Журналь де деба», и слово его не подвергалось никаким сомнениям. Вполне возможно, что до Парижа доходили из Вены какие-то смутные слухи о связи Наполеона II с Фанни Эльслер. Известно, что досужие умы часто связывают между собой имена знаменитостей, выдавая желаемое за действительное, – отчего бы и не посудачить о романе между знаменитой балериной и юношей с такой редкой судьбой? Так вот, в 1834 году сестры Эльслер получили ангажемент в Парижской опере. Жюль Жанен[3] в своей статье о дебюте новой балерины Фанни Эльслер в балете «Буря» написал о ней: «та, которая вызвала первый и, увы, последний вздох герцога Рейхштадского». Авторитет критика делал любое его утверждение неоспоримым, и печатное слово превратило совершенно ничем не обоснованные слухи в неопровержимую истину.

Так родилась эта красивое предание, настолько красивое, что поэт Эдмон Ростан не преминул использовать его в своей драме «Орленок», имевшей бешеный успех, тем более что роль герцога Рейхштадского исполняла самая знаменитая актриса (и куртизанка) Франции Сара Бернар.

Как видим, более всего привлекали к себе властителей Европы быстроногие нимфы из свиты музы Терпсихоры. Их скорее можно назвать жрицами, служившими двум богам: света и искусства – Аполлону – и непостоянному шаловливому Эроту – божеству любви, сыну Афродиты. Была ли то сила исключительно физической привлекательности этих чародеек, или же к ней присовокуплялось еще и всемогущество их искусства? Для более глубокого исследования данного феномена стоит ознакомиться с историями танцовщиц Барбарины Кампанини, фаворитки прусского короля Фридриха II Великого, и Лолы Монтес, увлечение которой королем Людвигом I Баварским стоило ему трона.

Фаворитка под вопросом

В начале XVIII века в Европе, все еще не решавшейся окончательно сбросить с себя оковы средневековых обычаев, поверий и предрассудков, повеяло, наконец-то, свежим духом. Наиболее дерзкие вольнодумцы осмелились в открытую поставить под сомнение непоколебимые догматы о божественном происхождении королевской власти и всех феодальных устоев. Эти смельчаки вовсю критиковали деспотизм абсолютной монархии и без малейшего стеснения вели разговоры о том, что, исходя из веры в безграничную силу человеческого разума, пора бы переиначить устройство общества на рациональных основаниях. По их мнению, в основе этого нового построения должны лежать политические свободы и гражданское равенство.

Беспощадные остроумцы, накопившие невиданный запас знаний, по большей части своей отчаянные безбожники и ерники, просветители, похоже, не вполне осознавали, что процесс переустройства общества, собственно говоря, уже давно совершался стихийно в виде мучительной вялотекущей борьбы, связанной с переходом от феодальных отношений к рыночным. Само собой, народившуюся буржуазию меньше всего интересовало воплощение в жизнь проповедуемых энциклопедистами гуманистических идеалов. Идеологам же Просвещения хотелось как можно быстрее претворить в жизнь свои грандиозные планы хотя бы в нескольких государствах, дабы потрясенное прекрасными плодами этих преобразований человечество полностью осознало всю полезность предлагаемого ими реформирования общества. Для выполнения своих замыслов часть просветителей во главе с Вольтером сделала ставку на так называемых «просвещенных монархов», которые располагали блестящей возможностью радикально изменить жизнь в своих государствах на новых разумных началах, для чего требовалось провести ряд реформ.

Надо сказать, что этот призыв к очерствевшим монархическим душам нашел-таки отклик в Европе. Первым на него отозвался король Пруссии Фридрих II Гогенцоллерн, давний и страстный поклонник Вольтера. Честно говоря, просветители меньше всего ожидали такой реакции именно из этого государства, слывшего олицетворением отсталости, косности, оголтелого милитаризма и самого настоящего самодержавного деспотизма.

Королевство Пруссия в ту пору являлось составной частью Священной Римской империи германской нации. Это древнее государственное образование ранее включало в себя Германию, занимавшую в нем господствующее положение, и другие королевства, герцогства, княжества, земли и свободные города, которые некогда в той или иной мере действительно подчинялись германским императорам. Со временем власть императора становилась все более и более эфемерной, подвластные ему области превратились в подвассальные владения, весьма слабо зависевшие от императора. Полномочия же самого императора были отнюдь не беспредельны, тем более что этот правитель подлежал избранию князьями-избирателями – курфюрстами. С 1438 года эта весьма условная корона закрепилась за представителями династии Габсбургов – монархов Австрийской империи. После Тридцатилетней войны власть императора стала чисто номинальной, но, тем не менее, долг вассальной преданности объединял под его скипетром в начале XVIII века около 300 суверенных государств. Можно себе представить, как с непривычки поначалу пестрило в глазах у любого, пожелавшего изучить карту Священной Римской империи. Правда, главы этих самостоятельных образований зачастую обладали большинством, но отнюдь не всеми полномочиями, подобающими суверену, – начиная с права избирать императора.

Блеск и нищета королевства Пруссия

Территория королевства Пруссии была довольно обширной, но весьма разбросанной. Его ядро составляло герцогство Бранденбург с главным городом Берлин, в конце XVII века весьма неказистым и провинциальным. На юге Бранденбурга располагались княжество Хальберштадт и герцогство Магдебург. На северо-востоке Бранденбурга раскинулась территория герцогства Померания с его протяженным побережьем Балтийского моря и немаловажным портовым городом Штеттин, удобно устроившимся в устье реки Одер. Еще дальше, отделенные широкой полосой территории, находившейся под властью Польши, за пределами Священной Римской империи и на самом краю немецкоговорящей Европы, расположились земли Восточной Пруссии. Именно поэтому, когда деду Фридриха Великого, курфюрсту Фридриху, в 1701 году удалось добиться присвоения королевского титула, он стал монархом в Пруссии, а не в Бранденбурге, ибо император Священной Римской империи также обладал титулом немецкого короля. Двум королям в границах одной империи сосуществовать не полагалось, а Пруссия была чисто суверенным государством за ее пределами. Отсюда и венчался Фридрих I на царство в Кенигсберге, каковое событие было отпраздновано с необыкновенной пышностью. Но этими землями владения прусского короля отнюдь не ограничивались, все прочие мелкими вкраплениями были рассыпаны по территории Священной империи. На далеком Западе, на границе с Голландией, в районе нижнего Рейна располагалось герцогство Клевское, граничившее с графством Мерс. На правом берегу могучей полноводной водной артерии Рейн находилось графство Марк, разделенное примерно пополам рекой Рур. Позднее она дала свое название самой крупной промышленной области Европы. Плодородная Вестфалия приютила у себя графства Равенсберг, Текленбург, Линген и герцогство Минден. Княжество Нойенбург вообще было зажато между границами Франции и Швейцарии. В 1707 году, после смерти бездетной княгини Марии Немурской, его жители-протестанты добровольно избрали своим правителем короля Пруссии Фридриха Первого и прожили под властью династии Гогенцоллернов (ни разу не удосужившихся навестить лично эти благословенные места) почти 150 лет до вступления Нойенбурга в Швейцарскую Конфедерацию. Все эти разбросанные владения были приобретены Гогенцоллернами в разное время и при различных обстоятельствах, но их тесно связывали четыре весьма прочные скрепы: правящая династия, религия, язык и принадлежность к Священной Римской империи (за исключением Восточной Пруссии, которая до 1660 года была ленным владением польской короны).

Курфюрсты Бранденбургские, а затем короли Прусские не упускали случая прибедниться, жалуясь на скудость плодородия своих песчаных земель и пустоту их недр. С одной стороны, эти стенания не были лишены оснований, поскольку княжество Бранденбург заслуженно носило прозвище «песочницы Священной Римской империи»[4]. С другой стороны, удручавшая своим однообразием равнинная местность из пустошей, болот и озер, не была отягощена препятствиями в виде гор. К тому же по этим равнинам вольно струились полноводные реки, прекрасно выполнявшие роль надежных транспортных артерий в те далекие времена, когда вульгарная, ничем и никем неодолимая грязь в мгновение ока делала грунтовые дороги совершенно непроходимыми. Эти преимущества в полной мере оценили предки Фридриха Великого. Они затратили более ста лет (что не удивительно при состоянии строительной техники тех времен), с 1558 по 1660-е годы, на строительство канала Мюлльрозе, обеспечившего судоходство из Одера в Шпрее и в Берлин, а оттуда по Хафелю в Эльбу и далее к Северному морю. Это сильно облегчало транспортировку товаров и людей, что вызывало немалую зависть у ненавистных соседей-австрийцев, которым с теми же целями приходилось преодолевать высокие горы. Что же касается плодородия, оно было вполне сносным в землях западной части Пруссии, к тому же, там была неплохо развита текстильная промышленность.

Если дворяне прусского королевства и не могли похвастаться богатством, – там не было, подобно Франции или Англии, крупных феодалов, проживавших в замках и вполне способных снарядить собственную небольшую армию, – то этого никак нельзя было сказать о самих Гогенцоллернах. Как известно, в ходе Реформации главами государств было конфисковано имущество католической церкви, но если в Англии непомерное стремление к роскошному образу жизни Тюдоров и Стюартов позволило им быстро промотать поистине несметные сокровища, то бережливые Гогенцоллерны не только не позволили пустить эти богатства по ветру, а даже приумножили их. Король Пруссии Фридрих-Вильгельм I был самым крупным земельным собственником в своем государстве: ему принадлежала примерно четверть территории королевства, что составляло примерно треть обрабатываемых земель. Естественно, монарх не опускался до того, чтобы лично утруждать себя мучительными вопросами, какой вид зерна возделывать на столь разбросанных и разнообразных землях, а также терзаться волнениями по поводу того, пошлет ли Господь дождичка в засушливый год или прекратит ли ливни на период жатвы. Под прямым королевским управлением находилось лишь с дюжину поместий, в основном конные заводы (вещь чрезвычайно прибыльная в эпоху преобладания верховой езды и гужевого транспорта). Все прочие земли сдавались в аренду, причем с аукциона, тем бюргерам (проще говоря, мещанскому сословию), кто предложит лучшую цену. Дворяне к этим аукционам не допускались. При этом в государстве существовало значительное количество мелкопоместных дворян, людей небогатых и служивших источником комплектования своими детьми чиновничьего аппарата и офицерского сословия.

Гогенцоллерны были людьми чрезвычайно практичными, лишенными какого бы то ни было полета фантазии, что отражалось даже на выборе имен для их многочисленного потомства. Во всяком случае, в течение довольно длительного времени на троне курфюрстов Бранденбургских последовательно сменялись правители с именами Фридрих и Фридрих-Вильгельм. Не перепутать их способны лишь специалисты-историки, а потому мы ограничим наше повествование такими персонами с королевским титулом, как Фридрих I (годы правления 1688–1713), Фридрих-Вильгельм I (1713–1740) и Фридрих II Великий (1740–1786).

Король Фридрих I был одиннадцатым по счету правителем на троне с 1415 года, когда император Сигизмунд пожаловал бургграфу Фридриху IV Нюрнбегскому из рода Гогенцоллернов выморочное маркграфство Бранденбург и возвел его в достоинство курфюрста. Фридрих I унаследовал владение, которое считалось второразрядным или даже третьеразрядным. Но молодому курфюрсту не терпелось вознестись среди равных себе и, главное, получить право возводить наиболее отличившихся подданных в дворянское звание. Фридрих I отметился в истории Германии почти исключительно тем, что практически купил для своей династии королевский статус, передав в распоряжение императора Священной Римской империи Леопольда Первого за 150 000 гульденов 8 000 солдат для участия в Войне за испанское наследство и пообещав поддерживать проводимую императором политику. Он почти на век предвосхитил поступок Наполеона Бонапарта, лично возложив в Кенигсбергском замке королевскую корону сначала на себя, а затем на коленопреклоненную супругу.

Фридрих с детства отличался слабым здоровьем, не в последнюю очередь вследствие искривленного позвоночника – якобы в детстве его уронила нянька. Для сокрытия некоторого подобия горба ему приходилось носить чрезвычайно длинный алонжевый парик. Его вторая жена[5], красивая и остроумная София-Шарлотта из династии герцогов Ганноверских, в шутку называла его «мой Эзоп», ибо, по преданию, сей античный баснописец также был горбат. Королева, превосходившая своего супруга как по силе воли, так и по уму, убедила его придать новый облик весьма заштатному Берлину и воздать должное покровительству искусств и наук. В результате был выстроен замок Шарлоттенбург, ставший летней резиденцией Софии-Шарлотты, в Галле открыт новый университет, третий после Кенигсберга и Франкфурта-на-Одере, в Берлине основаны Академия искусств, т. е. по образцу Рима и Парижа, высшая школа искусств и Научное общество, позднее превратившееся в академию. Королева поспособствовала тому, что в Пруссию переехало несколько известных ученых, в частности, Готтфрид-Вильгельм Лейбниц, с которым состояла в весьма тесных дружеских отношениях ее мать, герцогиня Ганноверская. В 1700 году Лейбниц, объединявший в своей единственной персоне философа, математика, физика, изобретателя, юриста, историка, языковеда и дипломата, стал первым президентом означенного Научного общества.

Однако в 1705 году королева София-Шарлотта скончалась от воспаления легких, и король свернул на простейший путь подтверждения великолепия своего двора посредством пышных праздников, концертов и балетных представлений. Тем временем прусские солдаты покрывали себя неувядаемой славой неустрашимых профессионалов-наемников, отличаясь как в битвах Войны на испанское наследство, так и Северной войны, в ходе которой шведский король Карл XII пытался оспорить претензии царя Петра Первого на часть прибалтийского побережья. Вместо короля во всех заседаниях Тайного совета министров и Тайного военного совета с юных лет принимал участие кронпринц Фридрих-Вильгельм, широкоплечий, приземистый, с неотесанными манерами, более смахивавший на фельдфебеля, нежели на наследника короны. Тем не менее он всегда с живым интересом следил за государственными делами и с нескрываемой ненавистью порицал шумную круговерть светской жизни при дворе своего легкомысленного папаши.

Отец рано устроил брак сына с его двоюродной сестрой, принцессой Софией-Доротеей Ганноверской, сестрой короля Великобритании Георга II[6]. Вообще-то подобные кровосмесительные браки, столь частые среди династических союзов, обычно приводили к печальным результатам. По-видимому, Ганноверская династия несла в себе тяжелое наследственное заболевание порфирию, перешедшее еще от Тюдоров, которой явно страдал Фридрих-Вильгельм и которая вызвала безумие у короля Великобритании Георга III. Мучительная неизлечимая хворь безжалостно терзала Фридриха-Вильгельма внезапными обмороками, бессонницей, кошмарами, помутнением сознания, беспричинными вспышками гнева. В зрелом возрасте у него случилось четыре тяжелых обострения, от последнего из которых он и скончался в 1740 году в возрасте всего 51 года. Отношения с супругой у короля сложились отвратительные, ибо трудно было представить себе две более несхожие личности. Тем не менее королева родила 14 детей, из которых выжило десять. В 1712 году на свет появился долгожданный наследник короны, кронпринц Фридрих (родившиеся раньше него двое сыновей скончались сразу же после появления на свет).

Королю Фридриху I никак не удавалось найти решение сложной проблемы по безболезненному финансированию своего роскошного двора и одновременного содержания большой армии. Надо сказать, что в то время наличие постоянной армии в государстве было не совсем обычным делом. Как правило, армию набирали в случае необходимости ведения военных действий из местного населения, широко прибегая также к услугам наемников. Некогда подобным образом поступали и курфюрсты Бранденбургские. Но вот разразилась Тридцатилетняя война, и стало ясно, что княжеству, простиравшемуся без ярко выраженных природных границ по всей обширной Северо-Германской равнине можно защититься лишь с помощью сильного войска. Тогдашний курфюрст Георг-Вильгельм (правивший с 1619 по 1640 год) попытался уклониться от военных действий и направил в 1630 году посланца с просьбой уважать нейтралитет Бранденбурга к своему свояку, королю Швеции Густаву-Адольфу II, вторгшемуся в Померанию. Родственничек резко ответил, что в борьбе не на жизнь, а на смерть между добром и злом (т. е. протестантизмом и католицизмом) нельзя стоять безучастно в стороне. Прусские министры стали умолять курфюрста сдаться на милость победителей шведам, но Георг-Вильгельм предпочел последние два года войны сражаться с различными вражескими силами, причем потерял где-то от 40 до 50 % населения княжества. Сын этого курфюрста, унаследовавший трон в 1640 году в возрасте 20 лет, хорошо затвердил урок, что лучше быть хищником, нежели жертвой, и поклялся всю жизнь воздерживаться от нейтралитета.

Он набрал армию в 8000 человек, которая к концу его правления в 1688 году выросла до 31 000. Его потомки в 1709 году довели численность армии до 44 000, самая большая численность постоянных вооруженных сил среди суверенов Священной Римской империи германской нации после австрийской. 11 сентября 1709 года, в ходе Войны за испанское наследство, ее подразделения во главе с кронпринцем Фридрихом-Вильгельмом отличились в неслыханно кровавой битве при Мальплаке, когда соединенные силы союзников под командованием герцога Мальборо и принца Евгения Савойского наголову разбили французов. Впоследствии король Фридрих-Вильгельм I ежегодно праздновал эту дату, называя ее счастливейшим днем в своей жизни.

Дороже фарфора и янтаря

Взойдя на престол в 1713 году, Фридрих-Вильгельм принялся перекраивать управление королевством на свой собственный лад, подчиненный одной цели: обеспечение содержания огромной армии. Первым делом он собрал всю серебряную посуду из 24 королевских замков и переплавил ее на нужды государства. Из 600 лошадей в королевских конюшнях осталось 120 голов. Насколько мало было развито чувство прекрасного у молодого короля, становится ясно на примере, более или менее хорошо известном российскому читателю. Когда в 1716 году император Петр Первый не смог сдержать восторга при виде «Янтарной комнаты», украшавшей своим немеркнущим золотистым мерцанием мрачный Берлинский городской замок, Фридрих-Вильгельм безо всякого сожаления подарил это бесценное убранство гостю. Петр же сделал ответный подарок, весьма потрафлявший вкусам прусского короля, питавшего страсть к рослым гвардейцам: прислал ему 55 человек отборных гренадеров.

Можно привести еще один, менее известный пример. В роскошную меблировку прусских королевских замков входили несколько редкостных высоких ваз из китайского фарфора, которые стоили совершенно бешеные деньги. Европейский фарфор тогда еще пребывал в стадии изобретения, и привезенные из Китая предметы сего хрупкого вида искусства ценились чуть ли не на вес золота. Бесполезность этих ваз бесила короля, но он воздерживался от их продажи, боясь продешевить. Час для чрезвычайно удачной, с его точки зрения, сделки пробил в 1717 году, когда слух об уникальных вазах дошел до курфюрста Саксонии и короля Польши Августа Сильного. Он был страстным собирателем фарфора и не останавливался ни перед чем, чтобы заполучить понравившиеся ему вещи. Однако Августу так и не удалось уломать своего соседа продать вазы, но он смог найти обходной путь для удовлетворения своего жгучего желания обладания прекрасным. Фридрих-Вильгельм согласился обменять бесполезные емкости на 600 первоклассных драгун для своего полка, – и соседствующие монархи к обоюдному удовлетворению ударили по рукам. 600 солдат саксонской армии были вынуждены сменить мундиры на прусские, а Август Сильный стал счастливым обладателем ваз, окрещенных на сем основании «драгунскими», название, никоим образом будто бы ни с Китаем, ни с внешним видом ваз не связанное.

Но подобные детали относятся к области исторических курьезов, а вообще все в Пруссии было направлено на создание идеально функционирующих государственных хозяйственных и военных механизмов, способствовавших также развитию всех видов торговли и ремесел. Были созданы генеральные управления финансов, военное и уделов, подчинявшиеся лично королю. Пруссия стала воплощением бережливости, порядка, прилежания и исполнения долга. К концу жизни Фридриха-Вильгельма армия насчитывала 80 000 человек, перегнав Испанию, Соединенные провинции Нидерландов, Швецию и лишь немного отставая от Австрийской империи. Ее комплектовали за счет обязательной военной службы подданных королевства Пруссии и набора добровольцев за границей. По мнению Фридриха-Вильгельма, чернь существовала как строительный материал для нужд государства, государство – для содержания армии, а армия – для удовлетворения потребностей Бранденбургской династии. Земли государства были поделены на кантоны, примерно по 5000 хозяйств, к каждому кантону был приписан полк, комплектовавшийся местными рекрутами. Все мальчики в возрасте 10 лет регистрировались в полковых ведомостях. Царил девиз: «Все жители рождены на службу отечеству». Были исключения: крестьяне и их единственные сыновья, торговцы, фабриканты, ремесленники и представители особых профессий вроде моряков.

Офицеров готовили в Берлинской военной академии, обеспечивавшей хорошее разностороннее и, в первую очередь, религиозное образование. Слушатели набирались из сыновей мелкопоместных помещиков, которые с возраста 12 лет также ставились на учет. Выпускникам гарантировалось место в армии, что было весьма соблазнительно для многодетных и небогатых помещичьих семей, так называемых юнкеров. Более 90 % выпускников академии выслуживали офицерский патент. Однако когда родители явно не спешили с подачей добровольных прошений о приеме в военную академию, как это, например, нередко случалось в Восточной Пруссии, Фридрих-Вильгельм незамедлительно отправлял туда вооруженные отряды, дабы напомнить наиболее забывчивым родителям об их долге верноподданных.

Как только Фридрих-Вильгельм I стал королем, он тут же выпустил новый табель о рангах, в котором военным отдавалось предпочтение в сравнении с гражданскими лицами. Во главе табеля стоял фельдмаршал, намного превосходивший всех государственных чиновников и лиц придворного штата, располагавшихся на служебной лестнице в 55 ступеней. Кстати, управление государственной машиной доверялось только подготовленным людям. Трем главным управлениям государства подчинялись земельные и налоговые советы, места в которых, в отличие от других европейских государств, нельзя было ни продать, ни унаследовать. Кандидаты в чиновники проходили обучение в этих советах и по окончании сдавали экзамен, отсеивавший непригодных. Примечательно, что в 1727 году в университетах Галле и Франкфурта-на-Одере были созданы кафедры для подготовки специалистов по «камеральным наукам», т. е. для обучения чиновников. В результате такой политики характерные для бюрократии во всех странах кумовство, мздоимство, непослушание, некомпетентность и прочие недостатки в Пруссии встречались значительно реже.

После 1725 года король появлялся на людях исключительно в форме полковника, звание, в которое произвел Фридриха-Вильгельма его отец, и, по его мнению, после смерти оного никто другой не имел права повысить его. Алонжевый парик отца сменил белоснежный парик с короткими волосами, завязанными сзади в солдатскую косу – это стало негласным указанием мужчинам последовать примеру монарха. Фридрих-Вильгельм был настоящим самодержцем и вникал во все вопросы, а также принимал решения единолично. И речи не могло быть о каких-то обсуждениях государственных вопросов – министры были обязаны подавать все отчеты в письменном виде, король читал их и выносил свое решение. Надо сказать, он отличался исключительной работоспособностью и ничто не ускользало у него из виду.

Фридрих-Вильгельм был невысокого мнения о своем дворянстве. В 1722 году он составил нечто вроде руководства для кронпринца Фридриха, в котором охарактеризовал дворян из Восточной Пруссии как «лживых и вероломных», из Альтмарки, Магдебурга и Хальберштадта – как «дурных, строптивых», а из герцогства Клевского и Марки как «глупых волов, и коварных, и двуличных». Единственно можно было положиться на дворян из Померании – «верных как золото», – и из некоторых провинций Бранденбурга. Тем не менее отношения между Фридрихом-Вильгельмом и столь низко оцененным им дворянством базировались в основном на сотрудничестве, а не на конфронтации, как, например, во Франции. Однако время от времени король напоминал подданным, кто является истинным хозяином в доме. В 1731 году во время посещения Кёнигсберга перед ним предстал советник по военным делам и уделам фон Шлубхут, которого обвиняли в растрате денег, выделенных для обустройства протестантов, изгнанных епископом-эрцгерцогом из католического Зальцбурга. Король учинил ему личный допрос, в ходе которого обвиняемый вел себя весьма развязно, считая свой проступок незначительным, и небрежно пообещал возместить растраченную сумму. Когда король заявил ему, что за подобное деяние он заслуживает повешения, фон Шлубхут возмутился: «Что за манера такая, вешать прусского дворянина за подобную малость», – но король своих слов на ветер не бросал.

В тот же вечер перед местной Палатой по военным делам и уделам воздвигли виселицу, а на следующий день фон Шлубхута казнили. Предварительно его отвели в церковь, где приговоренному пришлось выслушать в высшей степени нравоучительную проповедь о милосердии.

Насколько деспотична была манера правления Фридриха-Вильгельма, настолько же простыми и порой низменными были его развлечения. Он больше всего на свете любил охоту и признавал только два праздника в году: 11 сентября, годовщину битвы при Мальплаке, и 3 ноября, день Святого Хубертуса, покровителя охотников. Об ту пору леса Берлина и Потсдама буквально кишели живностью всех видов, так что Фридрих-Вильгельм не испытывал недостатка в угодьях, где можно было бы вдосталь потешить душу. В распоряжении короля было четыре охотничьих домика; о масштабах же его добычи говорит тот факт, что только в окрестностях Вустерхаузена за период с 1717 по 1738 год он лично застрелил 25 066 фазанов.

После охоты любимым развлечением короля была так называемая «табачная коллегия» (каковой вид отдохновения от государственных дел также зело почитал царь Петр I). Собравшееся исключительно мужское общество упражнялось в курении, распитии пива и сквернословии с похабным уклоном. Начинались эти собрания в пять часов вечера и могли затягиваться до полуночи. Король восседал во главе простого дубового стола, по сторонам на простых скамьях располагались гости; в самом конце стола сидела пара «потешных советников», ученые, приглашенные исключительно для того, чтобы это некультурное и хамоватое общество могло всласть поиздеваться над ними. Король ни в грош не ставил науку и ее жрецов, чтение считал бесполезной тратой времени, а жалованье ученым по его указанию в бюджете проходило по статье «Выплаты различным королевским скоморохам».

Королю были совершенно несвойственны любовные похождения. Фридрих-Вильгельм как-то проявил было повышенный интерес к одной из придворных дам своей супруги, красивой и добродетельной госпоже фон Паннвиц. Однако когда он в своей грубой манере как-то попытался облапать ее на узкой лестнице, та отвесила ему такую пощечину, что у монарха кровь потекла из носа и рта. Это отбило у него всякую охоту повторять подобные попытки, а даму король впредь называл не иначе как «злая ведьма».

Слабость у Фридриха-Вильгельма была одна, причем весьма своеобразная: он коллекционировал рослых солдат для своей гвардии. За так называемыми «долговязыми парнями» ростом выше 1,88 м его агенты рыскали по всей Европе и платили любые деньги за подобные человеческие экземпляры. Разъезжали эти великаны также на огромных и потому медлительных скакунах, почему никогда и не участвовали в боевых действиях, хотя содержание этого полка обходилось в четыре раза дороже обычного. Король досконально знал биографию каждого гвардейца и следил за тем, как протекает его жизнь. В высшей степени приветствовалась женитьба такого служаки на рослой, под стать ему, девушке.

Страсть Фридриха-Вильгельма к таким редким экземплярам рода человеческого была общеизвестной, так что время от времени ему перепадали подобные подарки. В 1731 году, по случаю своего визита в герцогство Вюртембергское, он преподнес графине Вильгельмине фон Вюрбен, любовнице герцога Эберхарда-Людвига и фактической правительнице Вюртемберга, свой портрет, осыпанный бриллиантами; дама же отдарила его великаном-гвардейцем Хансом-Георгом Остертагом. Через год графиня впала в немилость, была отправлена в изгнание и, будучи по рождению прусской подданной, осела на жительство в Берлине. Наследник герцога Эберхарда-Людвига, принц Карл-Александр, принявший совершенно разоренное стараниями графини и ее родни государство, пытался потребовать от Фридриха-Вильгельма ареста Вильгельмины фон Вюрбен, обещая взамен прислать ему несколько рослых бравых парней для его гвардии.

Что касается культуры, здесь кредо Фридриха-Вильгельма было простым: театр, опера, концерты и прочие развлечения суть «храм сатаны». После смерти отца сынок навел самую жестокую экономию, превратившую блестящий двор Пруссии в какую-то пустошь: жалованье придворного художника Антуана Пенье урезали наполовину, оркестр распустили, королевской библиотеке определили на закупку книг смехотворную сумму в 4 талера в год, должность придворного библиотекаря стала почетной, без выплаты жалованья. Декоративные парки при замках уничтожили, их места заняли плацы для муштровки солдат.

Страдания наследного принца

Вот такой родитель достался наследному принцу Фридриху. В Европе его называли не иначе как «король-солдат» или «фельдфебель». Мать принца, королева София-Доротея, была его полной противоположностью: мягкая, сострадательная, милостивая, полная достоинства и старомодной учтивости двора своего свекра. Она 34 года безропотно выносила многочисленные болезни и вспышки гнева своего ужасного супруга, ухаживая за ним в периоды его тяжких хворей. Естественно, маленький Фридрих с детства был чрезвычайно привязан к матери. Его воспитывали гувернантка-француженка и ее дочь; старшие сестры и королева-мать разговаривали исключительно по-французски, отсюда неудивительна привязанность Фридриха к культуре этой страны. Когда принцу исполнилось семь лет, отец приставил к нему для дальнейшего воспитания генерал-лейтенанта и полковника. Перед ними была поставлена задача выпестовать из наследника короны бережливого правителя, набожного христианина и первоклассного воина, чем с неукротимым рвением и занимались эти воспитатели. Жизнь принца была подчинена строгому каждодневному распорядку. Отдушиной были занятия историей и другими науками с французом-гугенотом Жаком Дюаном де Жанденом.

Юный смышленый Фридрих быстро научился притворяться и ловко обманывать отца. Он всей душой возненавидел военное дело, у него довольно рано появились сомнения в христианской вере. При помощи воспитателя де Жандена Фридрих составил себе тайную библиотеку из 3775 книг, которую держал в 15 шкафах в книжной лавке торговца Амброзиуса Хауде, располагавшейся непосредственно за Берлинским замком. Поскольку до 18 лет ему не полагалось никаких денег на личные расходы, он влез в долги у берлинского банкира. Отношения между отцом и сыном были напряженные, ибо король старался сломить волю своего отпрыска и сделать его послушным орудием в своих руках. Фридрих-Вильгельм никогда не проявлял в отношении сына никаких поползновений на родственные чувства, никогда не хвалил его, постоянно бранил его на людях за неловкость и обращался с наследником хуже, чем с кем бы то ни было из дворцовой челяди. Пока Фридрих очень ловко притворялся под личиной полного послушания, более или менее сносное сосуществование было обеспечено. Поворотным моментом стал государственный визит Фридриха-Вильгельма в январе 1728 года в княжество Саксонию.

Путешествие в рай земной

Король отправился туда с чисто деловыми целями для переговоров по таможенным, торговым и транспортным разногласиям. Он не хотел брать с собой сына, но на этом настояла приглашающая сторона, курфюрст саксонский Август II Сильный, одновременно являвшийся и избранным королем Польши, территория которой в ту пору простиралась от Балтийского моря до Черного. Он даже отправил в Пруссию специального гонца с отдельным приглашением для кронпринца. Продолжать упорствовать далее означало нанести тяжкое оскорбление соседу.

Как в экономическом, так и в культурном отношении Саксония была самым передовым государством в Центральной Европе, а двор Августа – самым блестящим в Священной Римской империи после Вены. Августу почти удалось превратить Дрезден в «Венецию на Эльбе», предпочтительное место развлечения аристократии и экономический перевалочный пункт между Востоком и Западом. Поскольку в те времена всякие новости распространялись чрезвычайно медленно, он проявил незаурядный талант маркетолога: пригласил известного итальянского художника Бернардо Белотто, специализировавшегося на городских видах, для увековечения красот саксонской столицы, а затем организовал массовое производство и сбыт гравюр с этих картин. Слава о красотах и достоинствах Дрездена быстро вышла за границы Европы.

В Дрездене Фридрих пережил первое крупное потрясение в своей юной жизни. Двор Августа Сильного с его свободными нравами и стремлением к безудержному наслаждению радостями жизни являл собой разительный контраст в сравнении с аскетическими условиями существования в Берлине. Естественно, Август Сильный и его сын, кронпринц Август, приложили все усилия к тому, чтобы ослепить гостей великолепием местного двора. Все четыре недели, проведенные Гогенцоллернами в Дрездене, были заполнены бесконечной чередой балов, приемов, театральных представлений, выездов на охоту. Поскольку Август Сильный и Фридрих-Вильгельм принадлежали к тому разряду выпивох, которых невозможно споить, они прикрывали серьезные тайные переговоры заседаниями «Общества антитрезвенников». Его председателем был избран уроженец Померании прусский министр фон Грумбков, получивший кличку «Кашубский[7] пропойца». Во избежание утечки информации заседания проходили в помещении, которое не обслуживала челядь. Напитки и закуски доставлялись туда на подъемном столе, творении искусного придворного изобретателя и архитектора Пёппельманна.

Пока отец со своей свитой воздавал должное служебным делам и возлияниям Бахусу, сын жадно приобщался к культуре. Именно в Дрездене Фридрих впервые посетил спектакль в роскошном оперном театре, самом большом к северу от Альп. Это была «Клеофида», музыку которой написал Йоханн Адольф Хассе (1699–1783), ныне основательно подзабытый, а в XVIII веке чрезвычайно популярный немецкий композитор. Как и полагалось в то время возвышенному оперному жанру, действующие лица принадлежали к разряду властителей. На сцене Александр Македонский успешно завоевывал Индию, ему противостояли местные властители в лице царя Пора и царицы Клеофиды. Постановка была выполнена со свойственным дрезденскому театру большим размахом, о масштабе зрелищ на его сцене может дать описание представления оперы Н. Порпоры «Эцио». К участию в ней привлекли два батальона гренадеров и два эскадрона легкой кавалерии в одеждах римских воинов, 20 верблюдов, четыре мула и карету, запряженную четырьмя белыми лошадьми. Бушевавшие под музыку страсти совершенно захватили юного Фридриха, но не меньше потрясла его виртуозная игра на флейте знаменитого музыканта Йохана Йоахима Кванца. На впечатления художественного порядка наложились и чувственные: он впервые испытал влечение к женщине, пробудившее в его душе стремление сочинять стихи и музыку. Этой музой стала Анна-Каролина Оржельская (1707–1769), любимая побочная дочь Августа Сильного и неоспоримая царица всех увеселений и празднеств его двора.

Плоды мимолетных увлечений Августа Сильного

Август Сильный славился своими любовными похождениями, которые зачастую выливались в весьма ощутимые последствия в виде побочных детей, но из трех сотен приписываемых ему бастардов король признал только восьмерых. Самой любимой из них была дочь Анна-Каролина, которой он даровал титул графини Оржельской, тем самым подчеркнув ее близость к властителю Польши (orzel по-польски – орел, в гербе Польши красуется белый орел).

История Анны-Каролины выглядит довольно любопытно. Неизвестно, где и когда Август увидел в первый раз ее мать Генриэтту, дочь француза, торговца вином, в Старом городе Варшавы. Точно даже неизвестна ее фамилия, то ли Дюваль, то ли Ренар. В ту пору король вроде бы несколько остепенился и воздерживался от совсем уж неразборчивых увлечений, ибо осыпал всяческими милостями свою официальную любовницу, графиню Анну-Констанцию Козель. Этой даме не только удалось продержаться подле короля дольше всех его официальных любовниц, но и вырвать у него письменное обещание вступить с ней в брак в случае кончины законной супруги Августа. Графиня Козель была безумно ревнива, а потому не отказавшийся окончательно от мелких интрижек король скрывал их со всей возможной тщательностью. Видимо, чары хорошенькой Генриэтты не слишком опутали его, ибо он быстро оставил ее и узнал о рождении дочери чуть ли не год спустя.

Невзирая на такое, прямо скажем, неблаговидное приданое, Генриэтта вскоре вышла замуж за человека по имени Франсуа Дриан и вместе с ним воспитала девушку в полном неведении ее высокого происхождения. Когда ей исполнилось 16 лет, прелестное создание при неизвестных обстоятельствах обнаружил ее брат по отцу, граф Фридрих-Август Рутовский, сын турчанки Фатимы, в миру Марии-Авроры фон Шпигель. Брат представил шестнадцатилетнюю красавицу отцу, который немедленно воспылал к ней запоздалой отеческой любовью. Граф Мантёффель описывал ее следующим образом: «брюнетка с исключительно тонкой талией. Она обладала особенно белой и гладкой кожей, глаза черные, прекрасные и выразительные, волосы густые и красивого каштанового оттенка… Облик ее прекрасен, одним словом, из нее выйдет то, что называют королевской штучкой…»

Молодая девушка приступом овладела сердцем стареющего монарха. Он заботился о своих признанных детях, но истинно близка ему была именно Анна. Веселая, остроумная, жадная до жизненных удовольствий дочь разделяла с ним все развлечения: охоту, военные маневры, пирушки с министрами, празднества и балы. Поведение ее было смелым, порой даже вызывающим, она не чуралась выпивки, курила, прекрасно ездила верхом и стреляла. Обладая великолепной фигурой, Анна обожала появляться либо в белом, либо в красном мужском мундире с орденом Белого орла. Поскольку после опалы графини Козель у короля не было постоянной любовницы, Август привлек дочь к исполнению представительских обязанностей, чем та занималась с превеликим удовольствием и большим успехом. Король осыпал ее дорогими подарками, она единственная из всех его детей получила в дар Голубой дворец в Варшаве. За этим названием (дворец обязан ему голубым цветом крыши) скрывался целый комплекс зданий с парком, расположенный неподалеку от королевского замка. По легенде, дворец связывал с замком подземный ход. Когда скончалась законная супруга короля Кристина-Эберхардина, он передал самые роскошные предметы ее бриллиантовых украшений не невестке, а дочери.

Таким предпочтением был недоволен наследный принц Август, но, будучи человеком учтивым, скрывал это, хотя подобное выставление напоказ не освященных церковью родственных чувств коробило его. Кронпринц проживал со своей набожной женой, урожденной австрийской эрцгерцогиней Марией-Йозефой, ежегодно рожавшей по ребенку, в замке Хубертусбург и редко появлялся при дворе отца. Подобная слепая любовь короля к побочной дочери дала многим современникам повод утверждать, что она стала его любовницей, но никаких доказательств тому найти не удалось.

Анна была весела, остроумна и презирала всяческие условности. Двор Августа Сильного прославился в Европе своими вольными нравами, и дочь короля безо всякого смущения флиртовала с нравившимися ей молодыми людьми, на что отец до поры до времени смотрел сквозь пальцы. Анна столь же была привязана к отцу, как и он к ней. Когда в 1727 году Август тяжело заболел, но все-таки выздоровел, она совершила паломничество к чудотворной иконе девы Марии, расположенной в костеле поблизости от Варшавы. Анна принесла в дар иконе золотую ногу (заболевание поразило Августу именно ногу) в знак благодарности за исцеление и на пути к костелу три мили прошла пешком.

Анна-Каролина совершенно ослепила юного Фридриха и сама на какое-то короткое время как будто отдалась мимолетному капризу – ведь она была на шесть лет старше этого юнца с неуклюжими манерами. По-видимому, ее привлекла именно свежесть и непосредственность вчерашнего подростка. Историки полагают, что, возможно, это и был первый гетеросексуальный опыт Фридриха. Во всяком случае именно эта женщина побудила его к сочинению стихов. Роман был бурным, но кратковременным: Август прознал про шашни молодых людей и вышел из себя – у него были другие планы для Анны-Каролины. Срочно отправив дочь в Варшаву, король попытался подсластить горькую пилюлю сыну своего союзника. После отъезда Анны-Каролины Август пригласил своих гостей на изысканный ужин, по завершении которого гости перешли в роскошно обставленную комнату. Там хозяин внезапно отдернул бархатный занавес, и глазам гостей предстала возлежавшая на кушетке ослепительно красивая, но совершенно обнаженная молодая женщина. Фридрих-Вильгельм поспешно вытолкнул сына из комнаты. Август умышленно продемонстрировал юному Фридриху все прелести оперной певицы итальянки Ла Формеры, чтобы отвлечь внимание юноши от графини Оржельской.

В конце мая того же года король Август посетил Потсдам в сопровождении кронпринца и своих побочных детей, графа Морица Саксонского, будущего маршала Франции, графа и графини Рутовских и Анны-Каролины. Якобы Анна тайно встретилась с Фридрихом, но его ожидало жестокое разочарование. В Варшаве Анна дофлиртовалась до того, что забеременела. Отцом ребенка называли самого Августа, сводного брата Анны графа Рутовского, поговаривали также о молодом красивом немце Цетнере, чья семья с давних пор обосновалась в Польше. Он был по уши влюблен в Анну и хотел бы вступить с ней в брак, но она не имела никакого желания связывать себя узами Гименея. Узнав о беременности дочери, Август вышел из себя. На сей раз Анна так перепугалась, что предприняла несколько безуспешных попыток спровоцировать выкидыш. Однако после 5 февраля 1729 года при дрезденском дворе поползли слухи, что любимая дочь короля разрешилась от бремени. Все было окутано такой тайной, что многие пришли к выводу, что Анна произвела на свет мертворожденного ребенка. Французский посол все-таки пронюхал, что родился мальчик, которого немедленно отправили во Франкфурт-на-Одере, где отдали на воспитание. Впоследствии следы его затерялись; Анну же в августе 1730 года выдали замуж за герцога Карла-Людвига Шлезвиг-Гольштейн-Зондербург-Бекского. Новобрачная получила от отца грандиозное приданое, поместья, оцененные в 300 000 талеров, но после трех лет супружеской жизни и рождения сына добилась расторжения брака и до самой смерти вела жизнь авантюристки, избрав местом проживания Венецию.

Так печально завершилась первая – и, как полагают, последняя история любви юного Фридриха. Он понял, насколько узка, провинциальна и убога его жизнь в Берлине. Фридрих сравнивал себя с кронпринцем Августом и содрогался от стыда: небо и земля. Тот был элегантен, не стеснен в мыслях и поступках, совершил длительные путешествия по Италии и Франции, своими глазами видел величайшие творения искусства, был принят в Версале, женат на австрийской эрцгерцогине. Испытывавший глубокое унижение Фридрих впал в тяжелейшую депрессию, исхудал, и у него временами случались обмороки. Отношения с отцом еще больше ухудшились, причем король, не изменивший своего жестокого отношения к сыну, дополнительно окружил его соглядатаями, информировавшими его о каждом слове и движении молодого принца. Фридриха снедало единственное желание: любой ценой вырваться из этой железной клетки.

Заочная любовь

Фридрих и его старшая сестра Вильгельмина, с которой он был с детства чрезвычайно близок, к тому времени вступили в брачный возраст. Их августейшие родители уже давно задумывались о том, какие, с политической точки зрения, родственники могут быть наиболее выгодны для династии Гогенцоллернов. Мать молодых людей, София-Доротея, дочь короля Великобритании Георга I и сестра Георга II, естественно, была заинтересована в заключении двойного брака между принцем Уэльским Фредериком и Вильгельминой, а также Фридрихом и принцессой Амалией (она была на год старше нареченного жениха). Разумеется, кузены получили разрешение родителей вести переписку, что привело Фридриха в полный восторг. Когда ему сказали, что, возможно, ему больше подойдет младшая сестра Амалии, принцесса Каролина, «он выразил такой восторг, любовь и страсть по отношению к Амалии и выказал такое нетерпение относительно заключения сего брака, что сие вызвало большое удивление у короля Пруссии и столько же удовлетворения у королевы».

Перспектива женитьбы открывала перед ним возможность ослабления отцовской тирании, ибо женатому кронпринцу полагался собственный двор. Однако уже в конце 1728 года Фридрих-Вильгельм решил отказаться «от британской затеи». Он стал еще больше третировать сына, публично избивая и унижая его, а также во всеуслышание заявляя, что будет обращаться с ним еще суровее. В декабре 1729 года он повалил Фридриха на землю и заставил его целовать свои сапоги. Поводом для этого послужил следующее высказывание сына: «Я уважаю англичан, потому что знаю, что в этой стране меня любят!» Душевно истерзанный Фридрих задумал отчаянную авантюру: бежать через Францию в Англию и вступить в брак со своей кузиной.

Побег должен был состояться 5 августа 1730 года из местности вблизи Мангейма. Собственно говоря, безумная затея была с самого начала обречена на провал, ибо шпионы короля доложили ему об этом плане еще за несколько дней до приведения его в исполнение. Фридрих был арестован и под конвоем доставлен в Берлин. Одному из его друзей-сообщников, лейтенанту фон Кейту, удалось сбежать в Нидерландскую республику, а оттуда в Англию, второй же, лейтенант фон Катте, был арестован в Берлине. Досталось и принцессе Вильгельмине, посвященной в планы беглецов. Отец так ударил ее кулаком в лицо, что девушка без чувств упала на пол; к тому же король намеревался избить ее ногами, и лишь королева вместе с остальными детьми помешали ему осуществить свой ужасный замысел.

Фридрих предстал в Берлине перед штабом во главе с фельдмаршалом фон Грумбковым и был подвергнут допросу на основании перечня из 185 вопросов, подготовленных лично королем. Характер этих вопросов явственно указывал на то, что самым вероятным исходом процесса будет смертная казнь. Далее принца поместили в одиночное заключение в камере тюрьмы в Кюстрине, где единственным источником света была узкая щель под потолком.

Тем временем разъяренный Фридрих-Вильгельм вершил натуральный самосуд. По приговору трибунала было публично казнено чучело лейтенанта фон Кейта. Дочь пастора, единственным прегрешением которой являлось совместное музицирование с Фридрихом, была публично высечена в четырех кварталах города и пожизненно заключена в тюрьму Шпандау. Правда, через какое-то время ее выпустили, но после такого потрясения девушка явно тронулась умом. Тайная библиотека Фридриха была продана, а наставник Дюан сослан в Мемель (ныне Клайпеда) на границе с Польшей, что в Пруссии считалось «местами отдаленными».

Чудовищная участь постигла лейтенанта фон Катте. Трибунал приговорил его к пожизненному заключению, но Фридрих-Вильгельм оспорил это судебное решение и вынес смертный приговор. Не помогли высокие связи семьи фон Катте, прошение о помиловании его деда-фельдмаршала. Король был убежден в сексуальной связи между своим сыном и лейтенантом, так что, по его мнению, фон Катте следовало бы разорвать на клочки раскаленными щипцами, но, по его монаршей милости, это было заменено обезглавливанием. 6 ноября 1730 года фон Катте был казнен, и Фридриха заставили смотреть на это жуткое зрелище. Впечатлительный юноша упал без сознания на руки своего тюремного надзирателя. Трудно сказать, действительно ли Фридрих-Вильгельм собирался казнить сына, но, по некоторым сведениям из дипломатической среды, лишь призыв к милосердию со стороны императора Священной Римской империи германской нации Карла VI Габсбурга заставил прусского короля изменить свое решение. 9 ноября Фридриху было объявлено, что он будет помилован при условии, что даст королю клятву в безусловном повиновении «как слуга, подданный и сын». Иного выхода не было – Фридрих повиновался.

Последовало почти годичное пребывание в Кюстрине под строгим надзором, в течение которого тяжкая работа по практическому обучению управлению провинциями и ведению финансовых расчетов перемежалась с выслушиванием длинных религиозных наставлений. Надзирателям была дана строгая установка выбить из головы кронпринца всю «французскую и английскую дурь» и сделать из него истинного немецкого князя. 15 августа 1731 года Фридрих-Вильгельм с большой свитой прибыл в Кюстрин, где Фридрих упал к его ногам. Король заявил, что, если бы побег сына в Англию удался, он упрятал бы его мать и сестер в такое место, где те не увидели бы ни солнца, ни луны, а он бы со своей армией вошел в удел родственников, Ганноверское герцогство, разграбив и предав огню все, что повстречалось бы ему на пути. Фридрих выслушал эту тираду, с рыданиями упал на пол и облобызал ноги отца.

В качестве наказания король задумал заставить сына и дочь вступить в брак, но с отпрысками семей намного более низкого ранга[8]. Вместо перспективы стать королевой Англии принцесса Вильгельмина была выдана замуж за маркграфа Байрейтского (кстати, впоследствии и сам Фридрих не упускал случая поиздеваться над незначительным графским титулом супруга сестры, хотя Вильгельмина и была очень близка брату).

Для Фридриха отец выбрал родственницу королевы Софии-Доротеи, Элизабет-Кристину Бефернскую[9], дочь герцога Брауншвейг-Вольфенбюттельского, намного более низкого ранга, чем Ганноверская династия королей и курфюрстов. 10 марта 1732 года состоялась помолвка, причем присутствовавшие заметили в глазах кронпринца невольно навернувшиеся слезы. После помолвки он писал сестре, что его невеста не лишена кое-каких положительных качеств: красивое лицо, белокурые волосы[10], нежный цвет лица и стройная фигура. В то же время ему не понравились ее глубоко посаженные глаза, безобразный рот, плохие зубы, неприятный смех, походка как у утки. Она была плохо образована, поэтому в разговоре либо проявляла нервозность, либо предпочитала хранить молчание. Фридрих выбрал бы других кандидаток, принцессу Заксен-Айзенахскую или Мекленбургскую, но его мнение отец в расчет принимать не собирался.

10 июня 1733 года был совершен обряд венчания. Как бы ни была неприятна Фридриху новобрачная, женитьба означала важный шаг к частичной свободе: он получал собственный штат, дворец для проживания и деньги на их содержание. Правда, совместная жизнь молодой пары наладилась не сразу: еще в апреле 1732 года Фридриху было присвоено звание полковника пехотного полка, и он отправился к месту расквартирования первого батальона в Руппин, небольшой городок к северо-западу от Берлина, второй батальон дислоцировался в Науэне, в 35 км к югу. Здесь он с таким рвением взялся за муштровку солдат, что через два года отец при ежегодной инспекции вооруженных сил особо похвалил его полк, а годом позже даже обнял сына, после чего произвел его в генерал-майоры.

Уже тогда Фридрих начал постепенно воссоздавать свое культурное окружение. Он принялся возрождать свою библиотеку, проданную отцом; поскольку Фридрих не был обучен ни древнегреческому, ни латыни, а по-немецки мог общаться с окружающими только на весьма простом наречии, он читал всю античную литературу и даже английских и немецких философов в переводе на французский язык. Принц также создал в Руппене капеллу из семнадцати музыкантов и певцов. Иногда Фридриха навещал выдающийся флейтист Иохан Иоахим Кванц, которого он с удовольствием взял бы на службу, но того не пожелал отпустить король Август Сильный. После женитьбы Фридрих продолжал проживать в Кюстрине, а его супруга обосновалась в Берлине. Постепенно отношения между отцом и сыном улучшились, и в 1734 году он попросил отца купить ему замок Райнсберг, расположенный в окружении березового и дубового леса на живописном озере Гринерик. Строение находилось в весьма запущенном состоянии, денег Фридриху отпускалось немного, так что на ремонт ушло два года. В августе 1736 года Фридрих с женой въехали в свое семейное гнездо на постоянное проживание. У читателя уже давно должен был бы встать вопрос: какова же была интимная жизнь Фридриха?

Эта тема до сей поры является предметом некоторых разногласий среди историков. Гомосексуальные наклонности Фридриха впервые предал гласности не кто иной, как его большой друг Вольтер; однако же история с графиней Оржельской и приписываемые принцу в период 1731-32 года шашни в Кюстрине с замужней чрезвычайно милой дамой Элеонорой-Луизой фон Вреех дают некоторым биографам короля основание с пеной у рта утверждать, что Фридрих был гетеросексуален. Другие же считают, что имела место некоторая привязанность, но не серьезный роман. Сохранившиеся семь писем к этой даме хотя и довольно эмоциональны, но в них также проскальзывает легкость, ирония, а стихи весьма неуклюжи и сильно подражают салонным виршам той эпохи:

Мадам, примите сердца нежного томленье,

Его давно иссякло робкое терпенье,

Оно смиренно просит позволенья

Пасть к обожаемым стопам.

Минуты и часы я с трепетом считаю,

Волнение в груди в смятеньи подавляю

И сердцем на ответ ваш уповаю,

Что образ действий мой определит.

Окружение Фридриха кишело шпионами, известно, что даже министр фон Грумбков являлся платным агентом венского двора. Однако же, невзирая на его доносы, что принц сгорает от любви к этой даме и даже обрюхатил ее, в 1732 году австрийский посол в Пруссии фон Зекендорф писал принцу Евгению Савойскому: «Принца Фридриха считают неспособным, даже в эротически приподнятом настроении, осуществить свои притязания, поэтому все его любовные поползновения являются скорее притворством, нежели проявлением страстного желания».

Что же касается его супружеской жизни, то Фридрих не испытывал к будущей жене никаких чувств, а даже некоторое предубеждение, ибо она была выбрана его отцом. После первой ночи Фридрих написал сестре: «Хвала Господу, что я ее перенес!» Тем не менее сохранилось довольно много свидетельств современников, близких к Фридриху, сообщавших, что тот «трахает жену после обеда и говорит, что у нее красивое тело и хорошенький задик». Но брак оставался бездетным. Летом 1736 года Фридрих пожаловался графу Мантёффелю на стесненность в средствах, а тот посоветовал ему для улучшения своего финансового положения зачать ребенка. Кстати, отец обещал ему устроить путешествие за границу, если сын подарит ему внука. Фридрих ответил Мантёффелю:

– Я не могу спать со своей женой по страстному влечению, и когда мне приходится спать с ней, тогда я делаю это скорее по долгу, а не по сердечной склонности.

Во всяком случае, Фридрих до смерти своего отца в 1740 году прилагал все усилия к тому, чтобы брак его внешне выглядел если не счастливым, то вполне благопристойным. Однако в 1738 году он послал князя Леопольда фон Ангальт-Дессау с тайным поручением к вице-канцлеру Священной Римской империи, дабы обеспечить поддержку императора для аннулирования своего брака. В то же время сохранились письма того же Мантёффеля и самого Фридриха к некому лейтенанту фон дер Грёбену, из которых можно сделать вывод, что он поддерживал интимные связи с офицерами своего полка.

Как только скончался Фридрих-Вильгельм и принц превратился в короля, его отношение к супруге резко изменилось. Как известно, Фридрих чрезвычайно почитал свою мать, он даже настоял на том, чтобы ее именовали не «вдовствующая королева», а «мать короля». Он указал на то, что именно ее следует считать первой дамой королевства, а ее двор в замке Монбижу[11] есть именно то место, которое надлежит первым посещать с визитом всем приезжающим сановникам. Именно там Фридрих имел обыкновение ужинать, когда пребывал в Берлине, производя на присутствовавших глубочайшее впечатление той «великой и уважительной нежностью», которую он выказывал своей родительнице. Королева же Элизабет-Кристина была отодвинута на задний план. Супруг определил ей для проживания весьма скромный замок – скорее особняк, – на окраине Берлина, где она и влачила до самой смерти одинокое и безрадостное существование со своим небольшим штатом. Ее даже редко приглашали в Берлинский замок по случаю торжественных событий. Надо признать, что отринутая королева переносила свое незавидное положение с большим достоинством.

Почему же все-таки, несмотря на явное наличие интимной связи между супругами, брак остался бездетным? Тут на свет божий извлекается свидетельство швейцарского доктора Йоханна-Георга фон Циммерманна, лечившего короля Фридриха в течение его последней болезни. Якобы сам Фридрих был убежден в том, что стал импотентом из-за венерического заболевания, которое подцепил у проститутки незадолго до своей женитьбы. Он обратился по совету отца к лекарю, который будто бы вылечил его, и после свадьбы он успешно делил ложе со своей супругой. Однако через полгода возник рецидив заболевания, причем такой сильный, что его жизнь оказалась в опасности. Единственным спасением была операция, которая повлекла за собой небольшую деформацию его детородных органов. Чисто психологическим последствием этой операции является то, что далее мужчина, несмотря на сохранение влечения, чувствует себя «ничтожным, боязливым, обманутым в своих надеждах и обозленным». Якобы Фридрих после этого отдалился от своей супруги и прикрыл это склонностью к особам мужского пола. Свидетельству доктора Циммерманна относительно «легкой деформации» полностью противоречит протокол посмертного осмотра тела короля хирургом Готтлибом Энгелем при подготовке похорон. Там черным по белому удостоверено, что детородные органы Фридриха являются «настолько совершенными и неповрежденными, как у любого другого здорового человека». Этот факт был подтвержден свидетельством трех санитарных офицеров, обмывавших труп короля. К тому же свидетельства Циммерманна полны неточностей, и он сам подтверждает, что все, хорошо знавшие Фридриха, придерживались мнения, что Фридрих имел склонность к так называемой «сократовой любви».

Быстрота, с которой Фридрих после кончины отца отринул супругу, лишь укрепляет сомнение в достоверности их супружеского счастья. Смерть Фридриха-Вильгельма 31 мая 1740 года положила конец 28 годам «египетского рабства», пришла пора самоутверждения молодого монарха, в котором центральную роль играла его сексуальность. Сразу же после обретения полной свободы он купил для своего камердинера Михеля-Габриэля Фредерсдорфа поместье Церников неподалеку от замка Райнсберг. Фаворит нового короля родился в 1708 году в маленьком городишке на Одере в семье городского музыканта. Судьба свела его с Фридрихом в 1730 году, когда он служил гобоистом в мушкетерском полку, дислоцированном в Кюстрине. Его командир граф Шверин представил молодого человека Фридриху во время заточения принца, дабы облегчить безрадостное существование узника тайным совместным музицированием. По окончании заключения Фридрих позаботился о том, чтобы освободить Фредерсдорфа от военной службы, и обеспечил ему сначала место лакея, а затем камердинера. Один из современников, посетивший замок Райнсберг, отметил: «Первый камердинер кронпринца, Фредерсдорф, рослый мужчина приятной наружности, умный и пронырливый, учтивый, тактичный, ловкий и легко приноравливающийся человек, который не упустит своей выгоды, но обладает широкой натурой. Полагаю, что в один прекрасный день он будет играть главенствующую роль».

Этот человек не ошибся, хотя Фредерсдорф и остается темной лошадкой. В 1740 году Фридрих назначил его тайным камергером и личным казначеем, и бывший музыкант занимал эту должность до своей отставки в 1757 году. Хотя на этой службе Фредерсдорф должен был заниматься личными денежными делами короля, но на самом деле, как отметил Вольтер, он стал чем-то вроде правой руки Фридриха. Пользовавшаяся столь высоким доверием персона занималась приобретением табакерок для нюхательного табака[12], предметов искусства и музыкальных инструментов, обеспечением личного провианта для короля во время походов; руководила украшением замков и садов, организацией праздников. Француз, посетивший двор Фридриха, весьма красноречиво заметил, что «там был канцлер, который никогда не раскрывал рот, егерь, у которого духу не хватало стрелять в перепелов, управляющий, который не знал, каков запас вина в погребе, шталмейстер, который не умел взнуздать лошадь, камердинер, который ни разу не выкладывал рубашку к надеванию, гардеробмейстер, не знавший имени придворного портного», – поскольку все эти обязанности взял на себя Фредерсдорф. Он всегда был окружен толпой пресмыкавшихся перед ним просителей: если человек хотел добиться чего-то при дворе короля, ему было не миновать Фредерсдорфа.

Граф Лендорф, камергер отринутой супругом королевы[13] Элизабет-Кристины, в своем дневнике задавал себе риторический вопрос – чему был обязан своим возвышением человек столь низкого звания с задворок королевства, и сам же дал на него ответ: «Своему красивому лику». Фредерсдорф был одним из тех шести человек, которых Фридрих в 1741 году назвал как тех, кого он в своей жизни «любил больше всего». Фаворит пользовался не только любовью, но и полным доверием короля. Мало сказать, что он был в курсе дел секретной службы, но еще и координировал ее работу. Во дворце Сансусси его комната располагалась рядом с опочивальней короля.

Фредерсдорфу лишь однажды угрожала потеря фавора, когда во время одного из походов Фридрих выгнал его из своей палатки ради некоего привлекательного гусара. Однако фортуна вновь повернулась к нему лицом после загадочного самоубийства соперника. Примечательно, что поместье, подаренное Фридрихом, было дворянским леном, и Фридрих вообще-то считал, что такое поместье не должно быть отдано недворянину. Но Фредерсдорф проявил себя толковым и предприимчивым хозяином, скупил земли вокруг имения и занялся разведением шелковичных червей. Он также приобрел плантацию в Нидерландской Гайане и торговое судно, регулярно курсировавшее по Балтийскому морю. Пиво из его пивоварен в Шпандау и Копёнике пользовалось в Берлине хорошей репутацией. Он также заинтересовался алхимией, оборудовал лабораторию и убедил весьма скептически настроенного Фридриха заключить договор с некой мадам Нотнагель, ибо та утверждала, что может превращать «поганые материи» в золото.

Переписка Фридриха с Фредерсдорфом носит весьма интимный характер, как по содержанию, так и по тону, будто послания написаны нежно любящими супругами. Фридрих обращается к адресату на «ты», хотя в обращении с челядью было принято употреблять безличное третье лицо единственного числа. В основном речь идет о здоровье, ибо оба регулярно страдали от проблем с анусом.

В 1753 году Фредерсдорф женился на дочери владельца оружейной фабрики и берлинского банкира Даума, который тайно ссужал Фридриха деньгами еще в бытность его кронпринцем (и за это впоследствии получал выгодные подряды на поставку ружей во время прусских войн). Супружеская пара вела весьма широкий образ жизни во дворце возле Бранденбургских ворот. В 1757 году Фредерсдорф попросил разрешения уйти в отставку под предлогом плохого здоровья и стремления вести спокойный образ жизни. Ходили также слухи о некотором количестве казенных денег, незаконно прилипшем к его рукам. Современники же считали основной причиной ревность к новому предмету привязанности Фридриха – молоденькому вестовому Кристиану-Фридриху Глазову. Некоторые воздавали Фредерсдорфу должное за его способность вовремя уйти со сцены – «подобно хорошенькой женщине, своевременно заметившей, что ее краса увядает».

Пехотинец Глазов привлек внимание короля в 1755 году, когда служил в одном из полков, дислоцированных в завоеванной Силезии. Фридрих приблизил молодого солдата к себе, сделав его вестовым. По отзыву одного из современников, Глазов был «камердинером, пользовавшимся у короля таким большим фавором, что получил право спать в его опочивальне». 20-летний вестовой якобы был подкуплен с целью отравить Фридриха, но в последний момент готовившееся злодеяние чисто случайно было раскрыто, несостоявшийся убийца арестован и заключен в Шпандау, где вскоре скончался. Существует и иная версия, согласно которой Глазов весьма вольно пользовался королевской печатью. В архиве сохранилось прошение о помиловании от 22 июня 1757 года, поданное отцом заключенного, лейтенантом артиллерии, прослужившим в армии 46 лет. В этой челобитной главным основанием для помилования указана молодость осужденного. В нижней части прошения стоит резолюция Фридриха: «Преступление его сына чрезвычайно тяжкое, но будет некоторое смягчение наказания».

Тем не менее как Фредерсдорф, так и Глазов являли собой, так сказать, блюда простецкой немецкой кухни, а Фридриху было свойственно стремление к утонченности и духовному обогащению. Для возвышенной сферы требовались и другие партнеры. В 1739 году кронпринца Фридриха в его замке Райнсберг посетил английский пэр лорд Балтимор в сопровождении итальянского литератора, человека энциклопедических знаний Франческо Альгаротти (1712–1764). Альгаротти, сыну состоятельного венецианского купца, в отличие от нищих литераторов, вынужденных зарабатывать на жизнь жалкие гроши поденной работой, не было нужды продавать свое перо. Юноша обучался в университетах Болоньи, Рима и Падуи, совершил длительное путешествие по Европе. В 1736 году он стяжал себе широкую известность, написав научно-популярный труд «Учение Ньютона для дам». Объемистое творение содержало базовые сведения по различным наукам, было переведено на несколько языков и даже привлекло внимание Вольтера. Это дало повод Альгаротти посетить мыслителя в его замке в Сире; затем, вооружившись рекомендательным письмом этой авторитетной личности, он отправился в Лондон. Там ему удалось буквальным образом пленить сразу две видные персоны из высшего света, окруженные ореолом некоторой скандальности: леди Мэри Уортли Монтегю (1689–1772), дочь герцога Кингстона, и лорда Джона Харви (1696–1743). Оба они являли собой колоритнейшие образцы лондонского общества, где, невзирая на проповедуемое англиканской церковью благочестие, бок о бок мирно процветали все виды любви.

Леди Мэри начала проявлять непокорность и нежелание мириться с общепринятыми нормами с младых ногтей. Тогда как ненавистная гувернантка старалась вбить в ее детскую головку скучнейшие азы воспитания благонравной и богобоязненной великосветской барышни, она тайком проникала в богатейшую библиотеку отца, поглощая том за томом и самостоятельно изучая латынь, что в ту пору считалось прерогативой исключительно мальчиков. Девица настолько набралась книжного ума-разума, что ею заинтересовался брат подруги, с которой она состояла в переписке – уж больно не по-женски умны были ее длинные послания. Эпистолярная любовь переросла в натуральные чувства, но избранник не понравился родителям Мэри. Молодые люди не сочли это непреодолимым препятствием, и девушка незамедлительно сбежала из отчего дома, обвенчавшись с любимым человеком. Затем она появилась в высшем свете Лондона, где стала заметной фигурой, привлекая людей своей красотой и остроумием. Правда, красота продержалась недолго: когда ей было уже под тридцать, Мэри переболела оспой, и это сильно подпортило белоснежную кожу ее лица.

Через несколько лет ее мужа назначили послом в Константинополь. Проживание в столице Оттоманской империи снабдило Мэри богатейшим материалом для написания труда «Письма турецкого посольства», очень важного исторического свидетельства. Дело в том, что путевые заметки мужчин, посетивших Восток, не были редкостью, но еще ни одному из них не удавалось проникнуть и близко познакомиться с закрытым мирком восточных женщин. В этих письмах весьма отчетливо звучали гомоэротические мотивы, так что впоследствии, когда Мэри возвратилась в Европу, ходили упорные слухи, что она содержала целый женский сераль.

Не менее оригинальной фигурой был и лорд Джон Харви, сын эрла Бристля. Он начал свою жизнь типичным для аристократа образом: Вестминстерская школа, Кембриджский университет, частое пребывание при дворе принца и принцессы Уэльских, наследников короны. Харви был хорош как Адонис, пользовался большим успехом, женился на одной из красивейших фрейлин принцессы Уэльской и одарял своей привязанностью не только женщин, но и мужчин. Если у историков еще и существуют сомнения в любовной связи Харви с принцессой Каролиной и принцем Уэльским Фредериком (с ним он впоследствии рассорился, ибо оба добивались благосклонности фрейлины Анны Вейн – та предпочла Фредерика), то совершенно точно подтверждено сожительство Харви со Стивеном Фоксом (1704–1776), пэром и политиком, в период с 1726 по 1736 год, когда Харви последовал за ним в Италию. Харви сначала добивался благосклонности брата Фокса, однако тот мягко, но решительно отказал ему.

Такие две незаурядные личности, как он и леди Мэри, не могли не сойтись, ибо, как выразился биограф Харви, «они принимали друг друга как несовершенных, но привлекательных человеческих существ, которых и являли собой, соответственно, леди Мэри как женщина, временами желавшая быть мужчиной, и лорд Харви как ее противоположность». Уильям Палтни, в ту пору лидер оппозиции в парламенте, описывал его как «Господин „Всегда готов“… столь восхитительная смесь из обоих полов, что трудно решить, который перевешивает». Совместно с Альгаротти они образовали то, что французы называют ménage á trois, любовный треугольник, который в данном случае был совершенно равносторонним, ибо бисексуальными были все участники. Оригинальная троица изливала свои чувства друг к другу в пламенной переписке. Вот что писал Харви Альгаротти:

«Я люблю вас всем сердцем и прошу вас никогда не забывать ни ту склонность, которую я питаю в отношении вас, ни ослаблять ту привязанность, которую вы проявили по отношению ко мне».

На что Альгаротти отвечал из Санкт-Петербурга, куда отправился летом 1739 года со своим платоническим другом лордом Балтимором в качестве почетных гостей для участия в праздновании свадьбы племянницы императрицы Анны Иоанновны, принцессы Анны Леопольдовны, с принцем Антоном-Ульрихом Брауншвейг-Вольфенбюттельским:

«Прощайте, милорд, продолжайте любить меня и думайте иногда обо мне».

Но и леди Мэри, и лорд Харви были преданы забвению, когда Альгаротти познакомился с Фридрихом. Это была моментальная вспышка чувств с обеих сторон. Вот как сообщал об этом Альгаротти Вольтеру:

«О я, благословенный, познакомился с сим восхитительным принцем. Не могу выразить в словах, сколько радости я испытал!»

Фридрих со своей стороны был еще более переполнен восторгом. Едва дорожный экипаж унес Альгаротти после восьмидневного пребывания, как он засел за письма своему «Падуанскому лебедю», спешно строча и отправляя их одно за другим.

«Счастлив тот, кто радуется обществу умных людей! Еще счастливее те принцы, которые могут обладать ими! Сколь счастлив я, что у вас сохранились прекрасные воспоминания о Райнсберге, где увековечена память о вас. У нас вы бессмертны!»

Вольтеру Фридрих восхвалял Альгаротти как «пылкого, воодушевленного, чувствительного» и с восторгом сообщал, что гость обещал вернуться как можно скорее.

31 мая 1740 года скончался король Фридрих-Вильгельм, и уже 2 июня Фридрих написал Альгаротти:

«Судьба моя изменилась. Ожидаю вас с нетерпением; прошу, не томите меня. Фридрих».

Приезд друга в Берлин 28 июня был ускорен пятнадцатью гинеями, выданными ему по указанию Фридриха евреем Мендезом, и аккредитивом на амстердамский банк. 7 июля Альгаротти и Фридрих вместе отправились в Кёнигсберг на коронацию. В 1701 году его деду, Фридриху I, потребовалось 30 000 лошадей и 1800 карет, чтобы перевезти свое семейство, двор и челядь, все празднества обошлись в 6 миллионов талеров, или двойная сумма годового дохода государства. Фридриху же понадобилось всего три экипажа, а расходы оказались ничтожными. В королевской карете рядом с Фридрихом, «подобно королевской любовнице», восседал Альгаротти. Нет необходимости упоминать, что королева в этом событии участия не принимала. Месяцем позже Альгаротти сообщал брату, что король «выказал мне бесчисленные ласки и оказал мне тысячи почестей». Почести излились обильным благодатным дождем: посвящение в рыцари только что основанного ордена «За заслуги»[14], звание камергера и графский титул, честь, которой новоиспеченный король удостоил также своего брата. Все это подкреплялось еще ценными подарками: дорогим фарфором, часами и табакерками, инкрустированными бриллиантами. Как писал баловню судьбы лорд Балтимор, «поскольку вы сейчас находитесь в земле Ханаанской, нет недостатка ни в чем, чтобы сделать вас счастливейшим из всех людей». Альгаротти же со своей стороны развлекал Фридриха сонетами двусмысленного содержания и песнями венецианского патриция Джорджо Баффо, причем любимое стихотворение называлось «Похвала заднице». Лондонские обожатели Альгаротти погрузились в глубокое отчаяние, что явственно видно из письма лорда Харви:

«В мире так мало людей, которых Господь всемогущий сотворил достойными привязанности или которые сами сумели завоевать любовь, что вы не будете удивлены, если я скажу вам, как я ежечасно скорблю по одному из тех немногих, кто для меня заслуживает и того, и другого. Прощайте».

Фридрих в конце июля сообщил Вольтеру о своем возвращении с коронации и приложил стихотворение с названием «Наслаждение». Поводом для его создания явилось утверждение Альгаротти, что жители Северной Европы менее способны на сильные чувства. Правда, в стихотворении упоминается, что оно посвящено нимфе Хлорис[15], тело которой было более совершенно, чем статуя Афродиты, изваянная Праксителем для храма этой богини на острове Книдос. К тому же в одном из писем Фридрих довольно отчетливо указал, что связь с Альгаротти была чисто духовной. Возможное объяснение этому историки находят в другом письме от 24 сентября, где Фридрих называет Альгаротти «славным калекой на поприще любви», желая ему быстрого выздоровления от «ран Цитеры»[16], и выражает надежду, что, по крайней мере, может извлечь удовольствие из духовного общения, когда они встретятся в Берлине. Связь эта продолжалась с перерывами, поскольку Фридрих занялся своими военными походами; например, в 1742 году он писал из полевого лагеря в Богемии, что вынужден следовать за Беллоной (богиней войны) и страшится гнева Эпикура (бога наслаждения) и Цитеры. Он просил Альгаротти как наивысшего представителя двух последних божеств замолвить перед ними словечко за него, дабы отвратить молнии от того, «кто рожден для них». Альгаротти ответил с явно чрезмерным изъявлением благодарности Фридриху за оказанные ему милости. Они обеспечат ему бессмертие, ибо, добавил он, хотя всегда говорят о героических деяниях Ахилла, потомки помнят также и его ближайшего друга Патрокла. Это явно указывает на характер связи между обоими.

Фридрих усиленно приглашал «Падуанского лебедя» на службу при своем дворе, но Альгаротти, не привыкший выкладываться на рабочем посту подобно пруссакам, – у него никогда не было нужды зарабатывать себе на хлеб, – под всяческими предлогами уклонялся. Его больше привлекала перспектива получить место при более роскошном дворе саксонского курфюрста и короля Польши Августа III, не требующее особых усилий и связанное с его собственным увлечением искусством. Подобное пренебрежение несколько обидело Фридриха, стремившегося заманить Альгаротти в Берлин. В 1742 году этот опытный знаток искусства составил Августу III записку об улучшении королевской картинной галереи в Дрездене, которая заинтересовала монарха. Автору записки и была поручена закупка картин классических и современных художников в Италии. За 4 поездки он приобрел 34 полотна, многие из которых до сих пор входят в число наиболее привлекательных экспонатов Дрезденской галереи (в частности, «Шоколадница» Лиотара и написанная по его заказу картина Тьеполо «Пир Антония и Клеопатры»). Король был настолько доволен трудами Альгаротти, что назначил его военным советником. Однако Альгаротти невзлюбил всесильный премьер-министр граф фон Брюль, фактически управлявший Саксонией (напоминаем, что Август в основном пребывал в Польше) и являвшийся страстным коллекционером, и знатоку искусств пришлось в полном разочаровании покинуть Дрезден.

В 1747 году он возвратился в Берлин. Несмотря на обиду, привязанность Фридриха не ослабела; свидетельством тому является письмо служившего в Берлине британского дипломата Томаса Вильерса, адресованное Альгаротти:

«Король просит довести до вашего сведения, что он был бы чрезвычайно счастлив видеть вас – он сравнивает ваш разлад, – ибо я не могу назвать ее ссорой, – с размолвкой любящих, чья страсть не угасает. Amoris redintegratio[17] суть осуществленное счастье».

По возвращении в Берлин Альгаротти стал влиятельной фигурой в мире культуры, Фридрих положил ему солидную пенсию, но прежняя близость с королем не была восстановлена. Фридрих оставался привержен своему замыслу превратить Берлин в новые Афины, и обладавший тонким вкусом и обширными познаниями итальянец консультировал его по вопросам искусства, литературы, превращению Берлина в культурный центр, а Потсдама – в представительскую резиденцию короля. Он был избран иностранным членом Прусской академии наук и являлся видным участником знаменитых застолий Фридриха. Страдающий от хронических хворей Альгаротти в 1753 году возвратился в Италию, откуда переписывался со своим другом, присылал ему итальянские книги, семена брокколи и арбузов для его теплиц и переработанную особым образом икру лобана. В 1764 году он скончался от туберкулеза в Пизе. Скуповатый Фридрих, тем не менее, заказал перевод полного собрания его сочинений и выделил значительную сумму на сооружение роскошного мраморного памятника на пизанском мемориальном кладбище. Надпись на нем гласит: «Альгаротти, последователю Овидия, ученику Ньютона – Фридрих Великий».

Фридрих не переносил торжественные дворцовые церемонии и возложил их проведение на мать, жену и прочих близких родственников – наследным принцем был назначен племянник Фридрих-Вильгельм (1744–1797), сын брата Августа. Сам же он находил отдохновение лишь в кругу близких единомышленников, подобных тому обществу в сельском доме, который восхвалял его любимый поэт Гораций. Из этого сиятельнейшего круга был исключен любой, кто имел в Берлине доступ к иным кругам, обладавшим влиянием или информацией. Фридрих окружил себя людьми, которые зависели от него и были либо гомосексуалами, либо бисексуалами, причем он активно содействовал их карьере. Он приглашал сих избранных на свои знаменитые обеды, увековеченные художником Адольфом фон Менцелем на картине «Застольное общество короля Фридриха II в Сансуси». Гости должны были быть неглупы, всесторонне образованы и остроумны, дабы иметь возможность вволю поупражняться в язвительных шутках над глупостью. Подавались блюда французской кухни и французское же вино, которое предпочитал хозяин, слегка разбавляя его водой (дань привычкам Людовика XIV?). Обязательным условием было свободное владение французским языком. Когда к Фридриху прибыл новый секретарь Дьедонне Тибо, монарх поинтересовался, изъясняется ли тот на немецком. Секретарь рассыпался в извинениях и пообещал, что исправит этот недостаток как можно быстрее.

– Нет, нет, – поспешил успокоить его Фридрих, – я настаиваю на том, чтобы вы не учили немецкий, если вы решитесь на сие, чистота вашего языка будет быстро обезображена германизмами.

К числу близких друзей и участников этих застолий в разное время относились француз маркиз Жан-Батист де Бойэ д’Аржан (1704–1771), философ, литератор и критик католической церкви, швейцарец Анри де Катт (1725–1795), секретарь короля, и Клод-Этьен Дарже (1712–1778), также секретарь, которого Фридрих имел обыкновение называть «mon conseiller intime»[18], а также женским именем Люсина, что наводит историков на некоторые размышления. В свое время он служил секретарем Валори, французского посланника в Берлине, король заприметил его еще давно и уговаривал перейти на прусскую дипломатическую службу, на что тот тогда не согласился. Все эти друзья имели высокие придворные звания, обычно камергера, а также являлись членами Академии наук.

Появление женщин в Сансуси было исключено. Если кого-то из прислуги заставали с женщиной, на него изливался весь поток королевского гнева. Женитьба близкого друга вызывала высочайшее неудовольствие. Ярким примером того была женитьба в 1749 году маркиза д’Аржана на французской танцовщице Бабетте Кошуа (1725–1780). Бабетта отличалась красотой, местные поэты воспевали ее в стихах, а придворный художник Пенье написал с нее не один портрет. Она также мастерски владела своей профессией и была настолько популярна, что ей даровали право проживать во дворце Шарлоттенбург. Брак с д’Аржаном оказался счастливым, но стоил ее супругу фавора короля, хотя ему еще удалось довольно долго продержаться в Берлине. Бабетта, естественно, оставила сцену, взялась за перо и серьезно занялась сочинительством. Маркиз же стал чувствовать себя чужеродной личностью в этом привилегированном мирке не только без женщин, но и против женщин. Как отметил один из первых биографов Фридриха Йоганн Давид Эрдманн Пройсс, «Сансуси являл собой монастырь с Фридрихом в роли аббата во главе оного».

Вольтер, которым король восхищался с юности, больше двух лет провел при дворе Фридриха, занимаясь редактированием и улучшением его стихов и прозы, причем некоторое время проживал в Сансуси. Обычно приводят следующий отрывок из его мемуаров:

«После того, как его высочество облачен в одежду и сапоги, стоик находит несколько моментов для приверженцев Эпикура: он призывает к себе двух-трех фаворитов, будь то лейтенанты из его полка, пажи или юные кадеты. Подается кофе, тот, кому будет брошен носовой платок, проводит четверть часа с глазу на глаз с королем. Дело не доходит до крайностей, ибо он, будучи принцем, был настолько жестоко наказан отцом за свои любовные дела, что понес неизлечимый ущерб. Так что он не в состоянии играть более активную роль и должен, как подсобным средством, удовлетворяться пассивной». Можно возразить, что эти мемуары были написаны в 1757-59 году, когда между Фридрихом и Вольтером в результате скандальной размолвки (почетный гость принял в Пруссии участие в финансовых спекуляциях) наступило отчуждение, философ во гневе покинул Потсдам и начал мстить.

Некоторые указания на определенные наклонности короля характеризует и выбор произведений искусства для его дворцов, отмеченный явно гомоэротическими мотивами. Здесь обычно упоминается бюст шведского короля Карла XII, самодержавного правителя, военачальника и гомосексуала, которым восторгался Фридрих. Из своей библиотеки взгляд монарха падал прямо на античную статую Антиноя, установленную в специальном павильоне из кованого железа. Статую относят к 300 году до н. э., она была найдена на Родосе в 1503 году и сменила нескольких владельцев, прежде чем попала к известному гомосексуалу, полководцу принцу Евгению Савойскому. Фридрих купил ее за огромные деньги – 5000 талеров – и установил поблизости от склепа, в котором завещал похоронить свои бренные останки. Некоторые историки усматривают в этом дань памяти лейтенанту Германну фон Катте, пожертвовавшему своей жизнью ради друга. После смерти Фридриха статую поспешно убрали в музей, переименовав ее в «Молящегося юношу». Любопытно также, что Храм дружбы, воздвигнутый в парке Сансуси в память любимой сестры Вильгельмины, украшен четырьмя медальонами на колоннах с изображением четырех мужских любовных пар античности: Ореста и Пилада, Нисуса и Эвриалуса[19], Геракла и Филоктета, Тезея и Пиритуса. Знаменателен также выбор сюжетов для картины П. Баттониса «Семья Дария», на которой Александр Великий изображен вместе со своим военачальником Гефестионом[20], и фреска Шарля ван Лоо «Введение Ганимеда на Олимп» в Мраморном зале. Тут следует упомянуть, что фреска на этот мотив была написана еще раньше Антуаном Пенье в Башенной комнате дворца Фридриха в Райнсберге.

Поскольку неоспоримых свидетельств все-таки не существует, историкам трудно утверждать, был ли Фридрих активным или пассивным гомосексуалистом. Вышеприведенные факты указывают лишь на своеобразие характера короля и окружавшего его общества. Однако было необходимо довести их до сведения читателя, дабы тот понял, в какую среду попала женщина, которую при всех двусмысленных наклонностях короля считали его фавориткой.

При восшествии на престол, в отличие от многих наследников короны, таких как императрица австрийская Мария-Терезия, французский король Людовик XV или дальняя родственница Фридриха, императрица всея Руси Екатерина II, прусский монарх оказался очень богатым человеком. Скаредность отца пришлась сыну на руку: в подвалах королевских замков хранились сундуки со звонкой монетой и слитками серебра на общую сумму 8 700 000 талеров. Теперь Фридрих мог беспрепятственно удовлетворять свою страсть к музыке и прочим искусствам.

Культурная революция в Прусском королевстве

Убожество культуры Пруссии проявилось уже при организации исполнения оратории во время погребения Фридриха-Вильгельма I, для каковой цели солистов пришлось брать взаймы у саксонского двора.

Фридрих немедленно начал принимать соответствующие меры. Автора оратории, композитора Карла-Хайнриха Грауна незамедлительно отрядили в Италию с заданием нанять наилучших певцов, которых только можно заполучить за солидное жалованье. Добросовестный Граун вернулся весной 1741 года с пятью певцами и тремя певицами. Друг короля, архитектор Георг-Венцеслав фон Кнобельсдорф, отправился в Дрезден и Париж для изучения тамошних театральных зданий. Фридрих, потрясенный посещением оперного спектакля в Дрездене, давно вынашивал план строительства собственного театра на 2000 мест, который превзошел бы все существующие храмы театрального искусства. Он уже посылал Кнобельсдорфа в 1732 году в Дрезден, а в 1736–37 годах – в Италию, где тот ознакомился с театрами Неаполя, Рима, Флоренции и Венеции. Невзирая на многие, чисто технические трудности, связанные с постройкой, понукаемые Фридрихом строители вчерне завершили свои работы таким образом, что уже 5 декабря 1742 года был дан первый спектакль, опера Грауна «Цезарь и Клеопатра». Это было не только праздничное представление в честь открытия театра, но и в честь триумфальной победы Фридриха над австрияками в Первой силезской войне. Окончательно отделка театра была завершена год спустя, и Вольтер в письме к Мопертиусу назвал его «самым красивым в Европе».

Зал обладал выдающейся акустикой, хорошим обозрением со всех мест и был оснащен по последнему слову сценической техники. Сложное оборудование позволяло поднимать пол партера вровень со сценой для проведения балов и маскарадов. К тому же театр, в отличие от придворных театров Версаля, Мюнхена или Мангейма, был расположен на открытой площади, вмещавшей до тысячи карет. По замыслу Фридриха, театр являл собой городской собор для поклонников искусства. Ставились грандиозные спектакли, сочетание драмы, музыки и балета в роскошных костюмах и декорациях. Театр был настолько монументален, что его не могли заполнить даже многочисленные придворные, а посему в партер допускались прилично одетые горожане, не поскупившиеся на чаевые капельдинеру. Они также могли купить входные билеты на верхние ярусы, на нижних располагались роскошные, подобные дамским будуарам, ложи для дворян. Каждый полк, расквартированный в столице, имел право на определенное количество входных билетов, что уменьшало число оных, выделяемых для гражданских лиц, тем более что предпочтение отдавалось иностранцам, посещавшим Берлин. В холодную погоду в театр пригоняли солдат, чтобы они теплом своих тел нагревали помещение. В период карнавала в театр допускались лица всех званий для посещения оперных и комедийных спектаклей, участия в маскарадах.

Как правило, певцы были итальянцами, танцоры французами, а музыканты – немцами. Король считал, что зритель ходит в театр не за тем, чтобы слушать проповеди, и требовал избегать назидательности в сочиняемых произведениях. Однако он также предписывал, чтобы в постановках воспевались человеческие добродетели, в особенности связанные с идеализированными властителями античности: отвага в тяжких ситуациях, умеренность, самоотверженность и, прежде всего, милосердие. Фридрих требовал, чтобы немецкие композиторы сочиняли музыку в итальянском стиле, ибо был убежден в том, что «французы способны только играть комедию, а итальянцы – петь, но лишь немцы умеют сочинять музыку». Оперы, буквально не покладая рук, создавал композитор Карл-Хайнрих Граун, служивший также в театре капельмейстером. Его 24-й оперой, поставленной в 1755 году, стал «Монтесума» на либретто, сочиненное лично королем.

Как известно, сам Фридрих был незаурядным игроком на флейте; если он не находился в походе, то каждый вечер между шестью и семью часами давал концерт в своих покоях. Это представление длилось пару часов, и в нем принимали участие от 7 до 10 музыкантов. Судя по произведениям, которые он брался исполнять, а также по отзывам современников, Фридрих был отличным флейтистом. Король и его музыканты исполняли музыку в так называемом «галантном стиле», царившем тогда в Европе. Это были нежные мелодии, которые, как метко подметил Вольтер, «хотят понравиться», и соответствующий им стиль исполнения. Их задачей, по мнению Фридриха, было «настроить сердце на смиренную чувствительность», вызвать блаженные слезы, воззвать к добродетелям слушателя. Например, в письме к своей любимой сестре Вильгельмине он писал, что сочиненное им произведение было вдохновлено болью от разлуки с ней, каковое чувство объясняет меланхолический характер этой пьесы. Хотя на постановку монументальных представлений денег не жалели, король, тем не менее, считал, что подобные зрелища лишь тешат глаз, но не проникают в сердце. Трогательная сцена стоит больше, нежели бессмысленная демонстрация роскоши.

– Горе тем, кто никогда не испытывал страстного желания пролить слезы!

Поведение Фридриха в театре и отношение к служителям искусства иначе как диктаторским назвать было нельзя. Разумеется, в зрительном зале имелась огромная королевская ложа, которую монарх, похоже, так и не почтил своим августейшим присутствием. В партере стояло два ряда кресел, на которых располагался Фридрих и наиболее приближенные к нему особы, за ним стояли генералы и штабные офицеры. Король усаживался прямо перед оркестровой ямой, так что ему открывался отличный обзор как сцены, так и партитуры дирижера. Капельмейстер Карл-Хайнрих Граун и его брат, скрипач и концертмейстер Иоганн-Готтлиб, были облачены в красные фраки, дабы их можно было отличить от прочих оркестрантов. Исполнителям (включая певцов) нельзя было допускать ни малейшей помарки, ибо она была тут же подмечена и на нее указано. Речь шла не только о неправильно взятых нотах, но и обо всех прочих аспектах музицирования, таких как темп, тональность (никакого минора) или инструментовка, причем монарх не щадил никого, попытки возражать строго наказывались. Свое жизненное кредо Фридрих коротко и четко изложил в письме к Вольтеру от 18 декабря 1746 года:

«Я люблю совершенство во всех ремеслах, во всех искусствах».

В 1777 году знаменитый итальянский певец Феррандини отказался от ангажемента в Берлине, обосновав это тем, что «Фридрих обращается со своими певцами как с солдатами». Король в своем письме графу фон Циротин-Лилгенау, директору театра, дал такие указания:

«Певцы и музыканты подлежат исключительно моему отбору, так же, как и прочие относящиеся к театру предметы, которые я лично определяю и оплачиваю».

По поводу каких-то возражений со стороны графа он написал ему следующее:

«Вы поступили бы намного умнее, если бы делали то, что я вам приказываю, а не усваивали привычку рассуждать, чего я совершенно не переношу».

Фридрих лично прослушивал всех певцов и назначал итальянским звездам колоссальные жалованья – в отличие от более чем скромных заработков немецких музыкантов, которых король держал в черном теле. Антонио Убери получал более 2000 талеров в год, Феличе Салимбени и Джованни Карестини – вдвое больше, а Джованна Аструа – более 6000 талеров. Любопытна история одной из выдающихся певиц-сопрано XVIII века, немки со сценическим псевдонимом Ла Мара – в миру урожденной Гертруды-Элизабет Шмелинг (1749–1833). Короля с трудом уломали прослушать ее, ибо Фридрих сначала презрительно заявил:

– Немецкая певица? С таким же успехом я мог бы ожидать получить наслаждение от ржания моей кобылы! Да у нее наверняка немецкий акцент! – Тут следует упомянуть, что в ту пору либретто всех опер, независимо от национальности композитора, писалось на итальянском языке, языке страны, породившей этот замечательный жанр искусства. Когда Шмелинг все-таки удостоили прослушивания, король сидел на софе рядом с генералом, окруженный тремя итальянскими гончими, которые немедленно подняли вой, – они были обучены проявлять таким образом свое недовольство при виде женщины.

Ла Мара удостоилась чести получить ангажемент, но вскоре в полной мере испытала на себе крутой нрав короля. В 1774 году она получила чрезвычайно выгодное предложение на гастроли в Лондоне: 1200 гиней за 12 вечерних выступлений, 200 гиней на дорожные расходы и концерт-бенефис. Фридрих сначала милостиво разрешил певице уехать, хотя и поставил условием, что в качестве гарантии ее возвращения в Берлине остается муж певицы. Однако в последний момент король передумал. Супруги решили бежать, чтобы не сорвать выполнение контракта, но были перехвачены у городских ворот, причем мужа упекли на 10 недель за решетку. Это было не первое заключение под стражу – его сажали в тюрьму и ранее за письменную жалобу, что жену заставляют петь арию, которая ей не нравится. Певице же пришлось эту неприятную арию исполнить.

В 1780 году Ла Мара заболела, но Фридрих не дал своего разрешения на ее поездку на лечение на воды в Богемии (надо полагать, где-то в районе Карловых Вар). Подобного рабского положения певица стерпеть не могла: «Мне пришлось похоронить свою славу и счастье у Фридриха, а теперь – также и свое здоровье». На сей раз более тщательно подготовленный побег супругам удался, о чем она с наслаждением повествовала в своих мемуарах. «Великолепное утро встретило мое пробуждение, перед домом расстилался зеленый лужок, я велела принести туда стол для чаепития и почувствовала себя совершенно счастливой. О, свобода!»

Балет в ту пору играл в музыкальном театре подчиненную роль, ибо постановка полноценных чисто балетных спектаклей с сюжетом не практиковалась. Обычно это были вставные сцены танцев в опере или драматическом спектакле, которые так и назывались «дивертисмент»[21]. Поэтому балетная труппа была невелика: балетмейстер, три солиста и дюжина танцоров кордебалета. Следует отметить, что в 1748 году в кордебалете служил Жан-Жорж Новерр (1727–1810), будущий реформатор и теоретик балета. Совершенно в духе Просвещения он выступал против пышных, виртуозных, лишенных объединяющей идеи танцевальных представлений и ратовал за создание сюжетного балетного спектакля.

Король нередко лично присутствовал на балетных репетициях и давал указания, какой танец следует укоротить или изменить. Ни один контракт не заключался без оценки способностей танцовщика лично монархом, он же сам и назначал жалованье, по большей части весьма и весьма скромное. Когда танцовщик Трэнкор обратился к нему с просьбой о прибавке жалованья, король наложил на его прошение следующую резолюцию: «Нахожу, что у этого артиста нет ни малейшего таланта; немедленно уволить его и дать денег на дорогу!» После этого Фридрих потребовал, чтобы и балетную труппу украшали признанные звезды. В 1742 году были приглашены балетмейстер Пуатье, сестры-танцовщицы Барб (которую ласково именовали Бабетта, 1722–1771) и Марианна (1723–?) Кошуа, а также мадмуазель Ролан. Последняя была любимицей завсегдатаев парижского театра «Итальянская комедия», за прекрасное телосложение ее прозвали «Венера Медицейская». Тем не менее особой любовью короля пользовалась Марианна Кошуа, которую он сравнивал с музой танца Терпсихорой. Благосклонность короля к сестрам Кошуа была столь велика, что он позволил им проживать во дворце Шарлоттенбург. Солисты с большим успехом исполнили несколько танцев и па-де-труа в опере «Антоний и Клеопатра» на открытии театра. Однако оказалось, что берлинская сцена слишком велика для такой небольшой труппы, поскольку на ней терялись сложные хореографические группы.

Как оно было испокон веков заведено в театре, в танцевальном сообществе немедленно начались склоки. В конце концов Кошуа и танцовщик Тессье подали королю жалобу на балетмейстера Пуатье. Самодержец не только уволил балетмейстера, но и ославил его в прессе, можно сказать, на всю театральную Европу. 20 августа 1743 года в газетах Берлина, Парижа и Лондона появилось гневное письмо Фридриха, в котором он обозвал Пуатье «тупицей и мошенником» и заявлял, что его труппа обойдется без этих презренных личностей (танцовщица Ролан из солидарности с Пуатье уволилась сама). По указанию Фридриха в Париже наняли балетмейстера Лани, который привез с собой в Берлин сестру Мадлен и еще одну танцовщицу, а также предложил Фридриху свои услуги по поиску новой звезды. Но король опасался, что танцоры-французы сговорятся между собой, и потребовал от своего доверенного лица заключить контракт с итальянской балериной Барбариной Кампанини, слава которой гремела по всей Европе.

Мытарства балета в Италии

Надо сказать, что в ту пору в балетном мире практически безраздельно царили французы. Балет возник примерно в одно время как в Италии, так и во Франции и до определенной поры развивался параллельно, причем обе разновидности дополняли друг друга заимствованием чисто национальных особенностей. После же 1600 года, когда во Флоренции был представлен первый оперный спектакль, положение в балете изменилось не в пользу Италии.

Во Франции при короле Людовике XIV была учреждена Академия музыки, которая занималась также и балетом, и заложены основы канонов этого благородного искусства танца, требовавшие строгого соблюдения. Родившийся же в Италии новый жанр оперы пользовался бешеной популярностью, завоевывая новые города и новых поклонников по всему Апеннинскому полуострову (напоминаем, что территория современной Италии в ту пору состояла из значительного количества небольших полуфеодальных государств, причем часть из них управлялась представителями неитальянских династий). Строились большие театры (Палермо, Неаполь, Рим, Болонья, Модена, Милан, Падуя, Венеция), в которых основное внимание уделялось оперной труппе, тогда как балет оказался в положении пасынка. Танцоры использовались исключительно для исполнения интермедий в антрактах между действиями оперы. Чтобы как-то привлечь зрителей и получить свою порцию аплодисментов, исполнители стали злоупотреблять виртуозностью, танцевали в чрезвычайно быстром темпе, высоко прыгали и стремительно вращались. Ни о каком изяществе исполнения, отличающихся благородством движениях, соблюдении неких канонов и речи быть не могло. Иногда такие танцы граничили с чистой воды акробатикой, что позволяло сорвать у публики лишние аплодисменты и создало итальянским исполнителям репутацию «легких на ногу». Оплачивалось подобное служение Терпсихоре чрезвычайно скудно, а потому в балетные школы родители отдавали детей с превеликой неохотой, чаще всего лишь в силу семейной традиции. Неудивительно, что более или менее талантливые исполнители старались уехать на работу за границу, где их труд вознаграждался более щедро.

К этим немногим счастливцам, получившим не только хорошее материальное, но и моральное воздаяние за свой труд, относилась Барбара Кампанини (1721–1799).

Барбара была дочерью бывшей балерины Домитиллы (или Домициллы) Кампанини, которая в силу неизвестных нам обстоятельств (вполне возможно, в силу полной бесперспективности сценической карьеры) рано оставила театр, вышла замуж за столяра (нам опять-таки неведомо, был ли то простой мастеровой или высококвалифицированный специалист, работавший художественным резчиком по ценным породам дерева) и рано овдовела. Все это происходило в Парме, столице княжества Пармы и Пьяченцы, которым правили представители могучей семьи Фарнезе, слывшие щедрыми покровителями искусства и чрезвычайно уважаемые за свою родовитость. Достаточно сказать, что пармская ветвь рода Фарнезе вела свое происхождение от незаконного сына папы Павла III (в миру Алессандро Фарнезе); последняя же в роде, Елизавета, не растаяла без следа во мраке истории, а вышла замуж за короля Испании Филиппа V Бурбона. Именно ее сыновья укрепили на этом троне новую династию после окончания Войны за испанское наследство. Естественно, князья небольшой Пармы не стали отставать от новой моды и переделали оружейный зал своего дворца Пилотта под театр, очень красивый и оборудованный сценической машинерией по последнему слову техники. Его назвали «великим чудом света», он вмещал 4000 человек, ибо был устроен по принципу античного театра. Для более достоверного изображения кораблекрушения арену можно было заполнить водой. При этом театре и обучались танцам Олимпия, Барбара и Марианна Кампанини. Барбара выделялась из этой троицы своей способностью без видимых усилий порхать по сцене, совершая стремительные прыжки, лихие пируэты и демонстрируя свой конек – антраша-уит, а именно в прыжке вверх ухитрялась восемь раз ударить нога об ногу. Выдающиеся танцовщицы того времени заносили только антраша-сис, т. е. шесть ударов.

После свадьбы наследника герцога Фарнезе в 1732 году с дочерью великого герцога Тосканского Маргаритой и проведения праздничных спектаклей театр в Парме перестали использовать, и в здании постепенно начала воцаряться библейская мерзость запустения. Будущее для юных танцовщиц выглядело совсем уж мрачно, а потому старшая сестра Барбары по настоянию матери приняла предложение некого столяра и вышла замуж. Неизвестно, что сталось бы с Барбарой и Марианной, если бы в 1738 году в Парму каким-то ветром не занесло неаполитанского балетмейстера и танцора Антонио Ринальди (1715–1759), за его способности совершать быстрые вращения прозванного Фузано (вертун). Фузано, в свои двадцать три года уже успевший выступить в Венеции, Лондоне и Санкт-Петербурге, быстро оценил потенциал красивой даровитой танцовщицы, вскружил ей голову и увез вместе с сестрой и матерью сначала в Турин, столицу Савойского королевства, а затем в Париж.

Завоевание Парижа

В Париже Барбара выступила в дивертисменте в спектакле «Праздники Гебы», музыку которого написал Ж.-Ф. Рамо, сочинивший четыре номера специально для итальянки. После ее выступления был такой отзыв: «Вчера в опере появилась новая танцовщица. Она прыгает очень высоко, у нее толстые ноги, но танцует она отчетливо. Она не без грации, хорошенькая, и ей много аплодировали. Остается опасаться, как бы не нашлись последователи ее танцев. Мы уже видели, как Камарго, заимствовавши у иностранцев свои рискованные прыжки, ввела их и у нас. Нашему легкому, грациозному, благородному и достойному нимф балету угрожает опасность превратиться в грубые гимнастические упражнения, заимствованные у итальянцев и у англичан… так мы в искусстве уступаем места, которые до сих пор принадлежали одним нам». Несмотря на ворчание рецензента, спектакль с участием заезжей танцовщицы производил такой фурор, что не сходил с афиши два месяца – неслыханное достижение для того времени. Далее Кампанини вместе с Ринальди с большим успехом исполняла «Танец придворных шутов» в балете «Заида, царица Гренады». 29 октября 1739 года дуэт выступил перед королем Людовиком XV во дворце Фонтенбло.

В Париже Ринальди получил предложение императрицы Анны Иоанновны, сделанное через русского посланника, возглавить недавно открытую в Санкт-Петербурге балетную школу. По-видимому, оно было привлекательным, ибо Ринальди, с небольшой труппой танцоров (в которую входила его жена Джулия и танцовщица Тонина Константини, на которой балетмейстер женился после смерти первой жены), в 1740 году отбыл в Россию, где внес существенный вклад в создание русского балета. Дамы же Кампанини остались в Париже, где имевшая большой успех Барбара при содействии матери, выступавшей в роли сущей сводницы, быстро обзавелась богатыми любовниками. Некредитоспособных поклонников зоркий глаз опытной Домитиллы определял и отсеивал безошибочно.

Высокая, красивая, энергичная Барбара привлекла целый рой кавалеров: маркиз де Тибувиль, герцог де Дюфор, лорд Эрендел, – но всех затмил принц Виктор-Амедей де Кариньян, который взял балерину на полное содержание, предоставив в ее распоряжение роскошный особняк в Париже с выездом и слугами. Идиллия продолжалась недолго и закончилась скандалом, когда принц застал ее с лордом Эренделом, у которого, как говорили, куры денег не клевали. Во гневе обманутый любовник с позором изгнал вероломную танцовщицу из любовного гнездышка. То ли действительно с расстройства, то ли для наказания слишком ретивого поклонника Барбара на целую неделю прекратила выступления и распустила слухи о своем намерении немедленно покинуть Париж. Одумавшийся принц вскоре упал к ее ногам, моля о прощении, обещая полную свободу и выплату регулярного денежного вспомоществования. Танцовщица, которая к тому времени приобрела широкую известность под именем «Ла Барбарина», милостиво согласилась простить чрезмерно чувствительного любовника и вернулась к нему. Летом она отправилась в Лондон, дабы выступить на празднестве 1 августа по случаю дня рождения принцессы Августы Брунсвикской. Ей тотчас же предложили ангажемент в театре «Ковент-Гарден», где ее ожидал настоящий триумф. Вернувшись в Париж, Ла Барбарина продолжала пожинать плоды невиданного успеха, но, к сожалению, в 1741 году скончался принц де Кариньян. Это ничуть не опечалило легкую на ногу девицу, сезон 1741-43 года она танцевала в «Ковент-Гардене», затем некоторое время, по 29 августа 1743 года, выступала в Дублине.

Как уже было сказано выше, король Фридрих II дал задание своему полномочному посланнику в Париже господину де Шамбрье подписать контракт с танцовщицей, что и было выполнено в сентябре 1743 года. Согласно контракту, включавшему пункт, запрещавший танцовщице вступать в брак (в чем, собственно говоря, не было ничего необычного) Ла Барбарина обязывалась прибыть в Берлин после окончания карнавала 1744 года. Однако легкомысленная звезда меньше всего думала о выполнении своих контрактных обязательств. Ее сердце испытало прилив истинной любви, и она сбежала в Венецию с лордом Джеймсом Стюартом Макензи (1719–1800), светловолосым голубоглазым великаном, по уши влюбившимся в это обольстительное создание. Лорд по линии матери принадлежал к семейству влиятельного герцога Агайла (который после смерти родителей был назначен его опекуном до совершеннолетия), был богат и питал самые серьезные намерения. Он поместил Барбару вместе с сестрой и матерью в хорошую гостиницу, причем снял ей целый зал для каждодневных упражнений. Как истинная артистка, всецело преданная искусству, танцовщица неукоснительно усердно выполняла предписанные балетным классом упражнения, а с помощью сестры поддерживала форму для выполнения своего коронного трюка, антраша-уит. Марианна крутила канат, Барбара же взлетала над ним, с бешеной скоростью постукивая нога об ногу. Лорд Макензи снял себе часть венецианского палаццо и с утра до вечера строчил родне письма, в которых мольбы перемежались с требованиями не губить ему жизнь и дать разрешение на брак с пленительной чаровницей – согласно английским законам, он еще не достиг совершеннолетия и не имел права жениться без дозволения родителей.

Промозглая поздняя осень и зима – не лучшие времена года в Венеции, тем более что в том году они выдалась особенно суровыми, на город каждый вечер опускались холодные густые туманы, а днем иногда лил студеный дождь, иногда в ледяном ветре проскальзывали снежинки. Однако, согреваемые любовью и перспективой скорого супружеского счастья, молодые люди не ощущали ни холода, ни реалий окружавшего их мира. В ту пору Венеция была после Парижа второй культурной столицей Европы. Все знаменитости сцены, знатные путешественники и авантюристы считали своим долгом посетить этот город-государство на воде с его роскошными храмами, дворцами и произведениями искусства. Он пользовался репутацией самого музыкального города Италии с четырьмя отличными музыкальными школами, вышедшими из монастырей (отсюда и их название «консерватория»), во главе которых стояли лучшие композиторы и преподаватели эпохи: Скарлатти, Порпора, Галуцци. В городе действовали семь театров, двести кафе и множество казино, в которых жизнь кипела и днем, и ночью. Пестрая толпа местных жителей смешивалась с иностранцами в их зачастую экзотических одеждах и создавала ощущение никогда не прекращающегося праздника.

Однако это сказочно беззаботное существование внезапно оборвалось самым прозаическим образом. Из Берлина прибыл гонец с требованием к беглянке немедленно приступить к исполнению обязанностей танцовщицы придворного театра. Барбарина весьма легкомысленно ответила, что она, мол, подписывала контракт в положении незамужней девицы, но теперь, будучи женой английского лорда (что было чистой воды вымыслом), имеет полное право не исполнять данных ею обязательств.

На проявление подобного беззастенчивого и безответственного поведения король Фридрих натурально рассвирепел и приказал немедленно арестовать распоясавшуюся танцовщицу и доставить ее в Берлин. Дипломатических отношений у Пруссии с Венецианской республикой не было, и разразился дипломатический скандал, в который было вовлечено изрядное число самых могущественных европейских государств. Барбарина по документам числилась подданной Австрийской империи[22], с которой у Пруссии отношения были не из лучших, ибо в недавно завершившейся войне Фридрих отвоевал у нее обширную, богатую область Силезия. Лорд Макензи привлек своих влиятельных друзей и родственников в Англии с просьбой помешать аресту и выдаче возлюбленной в Пруссию. Сложная политическая конфигурация того периода обусловила также привлечение к делу о выдаче легкомысленной плясуньи Францию и Испанию, врагов Австрии, стремившихся не упустить удобной оказии сделать приятное Фридриху и хоть чем-то лишний раз насолить ненавистному противнику. Даже славившиеся своей хитростью и неуступчивостью венецианцы оробели при виде такого мощного натиска и принялись ломать голову, как бы выйти из этой незавидной ситуации, не испортив отношения со всеми столь могущественными партнерами и противниками. Послы Испании и Франции попытались уговорить Барбарину приступить к выполнению контрактных обязательств, но та наотрез отказывалась покинуть своего «супруга».

Видя, что это топтание на месте не приводит ни к каким результатам, Фридрих принялся действовать с характерной для него воинской решительностью. Срок пребывания посла Венеции в Лондоне истек, и он вернулся в отечество, отправив вослед себе свой объемистый громоздкий багаж. При провозке багажа через территорию Пруссии и по приказу короля Фридриха багаж, невзирая на дипломатический иммунитет владельца, был конфискован. Венецианцам не оставалось ничего иного, как вступить в переговоры с Пруссией. Их провели в Вене прусский представитель граф Донья и член одной из старейших аристократических семей города на воде Марко Контарини. По результатам переговоров сенат Венеции вынес решение о высылке Барбарины. Танцовщица вместе с сестрой и матерью была под стражей доставлена на границу с Австрией, где ее передали под конвой из австрийских военных. Далее Барбарину перевезли на границу с Саксонией, где австрийских стражников сменили саксонские, а на границе с Пруссией – прусские.

Во время этого мучительного и сопряженного со многими неудобствами путешествия за каретой Барбарины, охраняемой как зеница ока вооруженным эскортом, тащился экипаж лорда Макензи, поклявшегося во что бы то ни было освободить возлюбленную. В Берлине он немедленно обратился к посланнику Англии в Пруссии, лорду Бьюту, приходившемуся ему родственником, с просьбой помочь в освобождении любимой женщины. Лорд Бьют, который подобно всей родне влюбленного молодого человека был против его женитьбы на безвестной итальянке, и пальцем не пошевельнул. Фридрих же отдал приказ незамедлительно выслать Макензи из страны как въехавшего туда незаконно; за танцовщицей был установлен полицейский надзор, и все письма, адресованные лордом его любимой «Бэбби», немедленно конфисковывались. Барбарину поместили в лучшую гостиницу Берлина «Золотой орел» и объявили ей, что через пять дней она должна продемонстрировать свое искусство перед королем.

Нам неведомо, какие чувства испытывала танцовщица во время этого выступления, исполнения зажигательных плясок юга Италии, представлявших собой танцевальные вставки во французскую комедию. Одолевал ли ее страх перед этим могущественным монархом, доказавшим ей, что он не остановится ни перед чем, чтобы подчинить эту жалкую плясунью своей воле, и придавал ли ей этот страх дополнительные силы? Овладело ли ею упрямство, стремление доказать, что ей, непревзойденной танцовщице, не страшен гнев сильных мира сего и ее искусство неподвластно земным огорчениям? Распирала ли ее злость на этого монарха, лишившего ее любимого человека и перспективы на спокойную и обеспеченную жизнь? Или она просто отрешилась от перенесенных ею испытаний и отдалась своему искусству, для которого и жила? Никто не в состоянии теперь описать те чувства несравненной Барбарины, но ее выступление стало подлинным триумфом. Король пришел в восторг и приказал заключить с ней новый пятилетний контракт, также с пунктом о запрете на замужество и с годовым жалованием 5000 талеров (уже в следующий год оно было повышено до 7000 талеров). Осмелевшая танцовщица набралась дерзости настолько, что непочтительно спросила у его величества:

– Разве брак есть преступление?

– Нечто более дурное – глупость! – отрезал Фридрих.

В местной же прессе «Берлинские новости на городские и ученые темы» и «Берлинская привилегированная газета» появились хвалебные статьи, воспевавшие ее исполнение, в котором «равным образом слились естественность и высокое мастерство, причем и то, и другое были продемонстрированы с наивыгоднейшей стороны».

Танцовщица вместе с сестрой и матерью поселилась в двухэтажном доме на Беренштрассе, который вскоре стал одним из центров культурной и светской жизни Берлина. После спектаклей Барбарина возвращалась домой либо в портшезе, либо в наемном экипаже, и тотчас же в ее гостиной начинало собираться весьма изысканное общество. Его центром, естественно, была Барбарина, отличавшаяся приветливым нравом, всегда веселая и обходительная. Король часто посещал танцовщицу как в специальной гостиной в театре, так и в салоне ее дома. Художнику Антуану Пенье было приказано написать с нее портреты, один из которых повесили в кабинете короля. Следует учесть, что формат холста таков, какой использовался только для дворян и министров. На портрете мы видим красивую женщину в богатом туалете, с пудреными волосами, правда несколько, по моде того времени, злоупотреблявшую белилами и румянами. В руке она держит тамбурин, а покрывающий верхнюю часть ее юбки пятнистый мех указывает на то, что она исполняет роль вакханки.

Ростом Барбарина была выше Фридриха, что, судя по всему, совершенно не смущало короля. Он писал ей нежные письма, в которых называл ее «моя очаровательная Барбарина» и восхвалял ее прекрасные глаза. Король часто приглашал ее на интимный ужин в узком кругу или же пил с ней чай в своем кабинете во время придворных балов-маскарадов. Однако же и для нее неукоснительно соблюдалось правило, по которому женщины не допускались во дворец Сансуси; приезжая в Потсдам для выступлений, танцовщица останавливалась на постоялом дворе «Красный орел». Он никогда не приказывал ей, что надо танцевать, но лишь просил об этом.

Трудно сказать, доставляло ли общество Фридриха удовольствие Барбарине. Король был ярым приверженцем употребления нюхательного табака, поэтому его мундир выглядел весьма неопрятно; к тому же от него исходил настоящий смрад, в котором смешивались аромат испанского табака, тяжелый дух пота (постоянно вовлеченный в военные дела король в походах по полгода не мылся), собак и конюшни. Впрочем, Барбарина позволяла себе известные вольности: король разрешил ей не приветствовать себя глубоким придворным реверансом и дозволял легкими движениями пальчиков сбрасывать с жилета остатки испанского табака.

Со временем темпераментная Барбарина настолько осмелела, что позволяла себе легкие интрижки, например с генералом фон Ротембером или балетмейстером Лани. Неизвестно, знал ли об этом король, во всяком случае он длительное время не выказывал никакого неудовольствия от поведения фаворитки. Публика также была в восторге от танцовщицы, называла ее «крылатой богиней», хотя чопорные дамы, неодобрительно поджав губы, сурово осуждали ее короткие юбки, открывавшие щиколотки.

Особый фурор Барбарина произвела в дивертисменте «Пигмалион и Психея», вмонтированном в оперу неутомимого Грауна «Адриан в Сирии», поставленную в 1745 году. Всего дивертисментов было три. В первом на фоне пасторального пейзажа резвились пастушки' и пастушки; во втором Марианна Кошуа в роли богини Флоры принимала поклонение садовников и садовниц; третий же можно расценивать как один из первых сюжетных балетов. Балетмейстер Лани исполнял роль скульптора Пигмалиона, Барбарина – ожившей статуи Галатеи, Мадлен Ланьи – амура, парившего на качелях, увитых цветами. Ей прекрасно удавалась сцена постепенного пробуждения застывшей статуи. Амур предупреждал ее, что, если она останется на пьедестале, то снова превратится в статую, и Психея бросалась в бегство. Искусство несравненной театральной машинерии позволяло изобразить бег Психеи, перемежавшийся прыжками и пируэтами, она летела через рощу, прыгала с берега на камень посередине реки, с него – на другой берег, оборачиваясь и улыбаясь Пигмалиону, который боролся с волнами, устремлялся за беглянкой в горы, ловил ее, они танцевали па-де-де, далее Психея неслась по пустыне, достигала оазиса с роскошными пальмами, на берегу моря разворачивался любовный дуэт, завершавшийся в студии скульптора, когда тот вместо возврата на пьедестал высоко поднимал ее. Зал, включая короля, разразился бешеными рукоплесканиями. Современному зрителю трудно представить себе, как тяжело было танцевать молодой женщине, туго затянутой в корсет, отягощенной несколькими юбками; хотя ее башмачки из шелкового дамаста чрезвычайно легки, высокий каблук лишь затруднял исполнение стремительных па. Тем не менее исполнительница проявила чудеса легкости и подвижности, по достоинству оцененные зрителями. Единственным человеком, оставшимся равнодушным к искусству танцовщицы, был Вольтер. Он написал в своих мемуарах: «В то время в его театре танцевала Барбарина… Король был немного влюблен в нее, потому что у нее ноги были, как у мужчины… Непонятно было только, за что он платил ей жалованье в 52 000 ливров. Его поэт-итальянец получал всего 12 000; но тут должно помнить, что тот был дурен собою и не танцевал. Короче говоря, Барбарина получала больше, нежели три министра, вместе взятые».

Разумеется, у Барбарины было много поклонников и помимо короля. Пожалуй, самым пламенным был молодой дворянин Карл-Людвиг фон Кокцейи, сын Великого канцлера Пруссии Самуэля фон Кокцейи, весьма ценимого королем реформатора прусского судопроизводства. Карл-Людвиг был юношей богатырского телосложения и недюжинной силы. В силу служебного положения своего отца он имел право на место в первых рядах партера. Сидевший рядом с ним сосед также добивался благосклонности Барбарины. Как-то во время спектакля в 1748 году ему показалось, что танцовщица бросает на соседа доброжелательные взгляды. В юноше взыграла ревность, он подхватил соседа, как малое дитя, на руки и швырнул на сцену к ногам танцовщицы. Как это ни странно, король не выразил никакого неудовольствия этим поступком, и спектакль продолжился. Совсем по-другому отреагировал он несколько позже, когда молодой Кокцейи во время спектакля выскочил на сцену, упал на колени перед Барбариной, объяснился в любви и предложил ей руку и сердце. Это вывело из себя Фридриха, который приказал молодому человеку немедленно оставить «это коварное создание», которое «покроет бесчестьем его имя». Имеются также сведения о том, что одновременно предложение руки и сердца Барбарине намеревался сделать Алгаротти, причем был готов заплатить 12 000 талеров неустойки за расторжение контракта. Короля также рассердило то, что Алгаротти предварительно не испросил у него разрешения на этот пагубный, с его точки зрения, шаг.

Родители молодого Кокцейи обратились к Фридриху с просьбой воспрепятствовать браку сына с танцовщицей. Король отправил Карла-Людвига на полтора года в заключение в Альтландсберг, дабы он имел там возможность одуматься и «оставить это вероломное создание, которое покрыло его имя позором», а Барбарина попала в опалу. После премьеры оперы «Цинна» король сочинил стихотворение, в котором прославлял Марианну Кошуа, сравнивая ее с Терпсихорой, и уверял, что «ослепительный облик Кошуа возбудил его чувственность». Кошуа сделала множество копий стихотворения и разбросала их по всему театру, включая уборную Барбарины. После этого уязвленная танцовщица, привыкшая к положению фаворитки, перестала выступать. В течение целой недели она просто выходила на сцену, кланялась королю, публике, кордебалету и уходила за кулисы. Выведенный из себя Фридрих приказал ей уехать из Пруссии. Теперь он не стеснялся в выражениях, заявив, что «во имя нравственности необходимо изгнать эту коварную, хотя и обольстительную тварь». Чтобы уехать из Берлина, Барбарине пришлось оплатить часть своих долгов, что, впрочем, не нанесло ей особого денежного урона, ибо при ее заработках она стала состоятельной женщиной.

Барбарина уехала в Лондон, где провела более полугода. Доподлинно неизвестно, чем она там занималась, выступала ли в театре, занималась упорядочением своих денежных дел – часть ее средств была помещена в лондонский банк, – или же пыталась восстановить отношения с лордом Джеймсом Стюартом Маккензи. За время их разлуки лорд серьезно занялся политической деятельностью (он пять раз избирался в палату общин), и теперь Барбарине явно не нашлось места в его дальнейшей карьере. В феврале 1749 года он женился на своей кузине Элизабет, дочери герцога Агайла, и вскоре после этого танцовщица возвратилась в Берлин. Как только молодой Кокцейи вышел из заключения в 1750 году, она нашла католического священника, тайно обвенчавшего их.

На берлинской сцене царила Марианна Кошуа, которую забывчивая публика восхваляла не менее, чем Барбарину. Но по окончании ее контракта ни одна из привлеченных танцовщиц уже не смогла проявить даже и части таланта этих звезд.

Естественно, тайный брак недолго оставался таковым, романтичная история вышла на свет Божий, и родители Кокцейи обратились к Фридриху с просьбой запретить Барбарине носить имя сына. Раздраженный Фридрих вынес вердикт: «не объявлять необдуманную женитьбу, пока тайный советник (Карл-Людвиг) находится на королевской службе». Одновременно он потребовал найти духовное лицо, совершившее таинство брака, пожизненно заключить его в крепость Шпандау и держать там на хлебе и воде. Был учинен строжайший розыск, но священника так и не нашли. Когда сама Барбарина набралась смелости и обратилась к королю с прошением о прощении, он все-таки снизошел до милосердия, но убрал счастливую парочку с глаз долой, дав Карлу-Людвигу назначение в Глогау в Силезии, ставшей частью Пруссии.

Привыкшей к светской жизни европейских столиц Барбарине жизнь в Глогау показалась сущим изгнанием, тем более что муж проявил себя властолюбивым тираном, к тому же вовсю изменявшим ей. Тем временем в Барбарине заговорила кровь ее предков, крестьян из окрестностей Пармы. Повинуясь зову предков, она приобрела замок с поместьем Баршау и довольно толково лично управляла этим имуществом, приумножив свое состояние. Когда измены мужа надоели ей, она в 1759 году добилась права на раздельное проживание. Брак был бездетным; когда Кокцейи влюбился в молодую вдову, супруги в 1788 году получили развод.

Новоиспеченная помещица много внимания уделяла благотворительности. Она учредила приют «Прибежище добродетели» для девиц из обедневших силезских дворянских семей. В нем воспитывались 18 барышень, 9 – католического вероисповедания, 9 – лютеранского. После развода Барбарина потеряла право носить фамилию Кокцейи и в 1789 году обратилась к королю с просьбой произвести ее в дворянское звание. Но на троне восседал уже не желчный и злопамятный Фридрих II Великий, а его племянник Фридрих-Вильгельм II, музыкально одаренный человек (он прекрасно играл на виолончели), испытывавший страсть к музыке, театру и красивым женщинам. Он не только произвел ее в дворянки, но и даровал титул графини Кампанини.

Графиня Кампанини скончалась в 1799 году в своем поместье Баршау (ныне Баршув на территории Польши) и была погребена в церкви Хохкирхе. Имение вместе с состоянием с 100 000 талеров отошло государству. Приют же просуществовал до начала Первой мировой войны в 1914 году. Вплоть до его закрытия воспитательницы и воспитанницы носили особый отличительный значок в виде креста, разработанный бывшей танцовщицей.

Истории странной фаворитки Фридриха Великого было посвящено несколько романов и два или три фильма. Странно, но балетное искусство заинтересовалось этим сюжетом, на мой взгляд, чрезвычайно благодатным для инсценировки, всего лишь один раз: в 1935 году в Берлинской государственной опере был поставлен балет Модрика «Барбарина», но долго в репертуаре не продержался.

Какова была степень интимности между женоненавистником Фридрихом Великим и виртуозной легкомысленной танцовщицей? Несомненно, на него производило глубочайшее впечатление ее искусство. Но ни с кем из служивших ему певиц или других деятелей искусства он не общался столь близко, часто и охотно, как с этой итальянкой. Была ли Барбарина для него прекрасным произведением искусства, наслаждение от которого он не желал делить с другими – отсюда запрет на замужество? Или своими прекрасными очами, статью и свободной манерой держаться она напоминала ему несостоявшуюся любовь его молодости, графиню Анну-Каролину Оржельскую? Увы, история умалчивает об этом.

Испанка с берегов Альбиона

– Ищите женщину! – неизменно изрекал Антуан де Сартин (1729–1801), легендарный полицмейстер Парижа эпохи короля Людовика XV, когда его подчиненные докладывали ему о каком-нибудь леденящем кровь преступлении и бесследно исчезнувшем тате, отыскать которого ну никак не представляется возможным[23].

Что же касается причины революции 1848 года в королевстве Бавария, то прилагать особых усилий для поиска оной не приходилось. Любому дитяти в столице государства, Мюнхене, было известно имя той, которая стала поводом для народных волнений, завершившихся в марте отречением от престола короля Людвига I. По свидетельству о рождении (от которого за три версты несло грубой подделкой) эта дама звалась Мария-Долорес де лос Порес-и-Монтес[24], после получения баварского подданства и титула – Мария, графиня фон Лансфельд, но даже в щебетанье воробьев на крышах мюнхенских домов четко слышалось то имя, под которым она самым скандальным образом вошла в историю: Лола Монтес. Надо сказать, что в 1848 году революции вообще вошли в большую моду, эта зараза эпидемией прокатилась по европейским столицам, вызвав небывалые потрясения. Разумеется, ученые до сей поры подводят под это явление серьезное теоретическое обоснование, объясняя его объективно сложившимися условиями нарастания борьбы капиталистических отношений с устаревшей формой монархического правления, но, как ни крути, в благословенной и довольно передовой Баварии поводом для революции послужило слепое, совершенно непреодолимое увлечение 60-летнего короля Людвига Первого 25-летней авантюристкой, танцовщицей Лолой Монтес.

Хотя этой танцовщице-дилетантке удалось стяжать себе некоторую славу исполнительницы зажигательных испанских танцев, жизненный путь ее более смахивает на роман о куртизанке. С одной стороны, у историков под рукой имеется вроде бы такой ценный документ, как ее мемуары, в которых автор, как водится, безбожно наврала с три короба. С другой стороны, пресса того времени, уже поднаторевшая в навыке зарабатывать хлеб за счет сенсаций, как истинных, так и вымышленных, довольно много писала о Лоле. Этот, порой весьма сомнительный материал, также дал пищу для возникновения многих легенд. Например, она в начале своей карьеры выдавала себя за сиротку, дочь благородных испанских родителей, но до сей поры историки не могут установить простейший, казалось бы, факт: побывала ли она вообще в Испании?

Элизабет-Розанна Гилберт родилась 17 февраля 1821 года в Грейндже, графство Слайгоу, в Ирландии. Родителями ее были Энсайн-Эдуард Гилберт и Элайза, урожденная Оливер. Когда Лола получше ознакомилась с историей Индии, в частности Гоа, она некоторое время утверждала, что по линии матери принадлежит к потомкам португальских завоевателей этой области с фамилией Оливареш. Впоследствии, когда поведение Лолы начало скандализировать чопорное, до мозга костей лицемерное английское общество, ей начали шить всякое лыко в строку и утверждать, что мать пошла под венец беременной, мол, яблочко от яблони недалеко падает. Однако обнаруженное уже в конце ХХ века подлинное свидетельство о крещении с датой рождения опровергло эти злопыхательские наветы. Младенец появился на свет во вполне благополучной семье ирландской дворянки и шотландского офицера. Когда девочке исполнилось 2 года, ее отец получил назначение в Индию и отбыл туда вместе с семьей. Вскоре после прибытия в колонию Гилберт скончался от холеры. По-видимому, молодая вдова, несмотря на наличие ребенка, была привлекательной партией, ибо после соблюдения положенного приличиями срока годового траура она получила предложение руки, сердца и сорока тысяч фунтов от капитана Крейги и обвенчалась с ним.

Новый муж матери вел себя в отношении падчерицы отнюдь не так, как впечатляюще описанные Диккенсом бессердечные отчимы, а весьма заботился о ней. Поскольку условий для получения хорошего образования в Индии не было, Лолу отправили в Англию к его родственникам. Надо сказать, что вряд ли возложенная на родню задача обрадовала их, ибо Лола росла чрезвычайно подвижным и шаловливым ребенком, доставлявшим своим опекунам много хлопот. Наконец, ее определили в привилегированный пансион для барышень из дворянского сословия в курортном городе Бате, в котором она получила первоклассное для того времени образование благонравной девицы. Ее любимыми предметами были история и танцы, причем учитель танцев признал у нее настоящее дарование.

Хотя девиц не баловали прогулками в центр города, все-таки им удавалось повидать блестящее общество, съезжавшееся в Бат на лечение. Вид холеных, элегантных, беззаботных дам и господ, чья жизнь, казалось, была сплошным праздником, приводил Лолу в неописуемый восторг. Особенно нравилось ей, когда группы отдыхающих поутру выезжали на конные прогулки верхом на породистых лошадях. Она с упоением мечтала о том времени, когда сможет разделить все удовольствия с этой блестящей праздной толпой.

Лола с детских лет отличалась буйным темпераментом и непослушанием, поэтому родня отчима решила, что девушку поскорее надо выдать замуж. Ей подыскали жениха, пожилого, состоятельного и способного навести тоску даже на самое жизнерадостное создание. Шестнадцатилетняя Лола к тому времени оформилась в прелестное создание с точеной фигуркой, белоснежной кожей, роскошными черными волосами и синими глазами. Ее не портил даже острый подбородок, который писавшие ее портреты художники изобретательно слегка округляли. Невзирая на строгие правила пансиона, она сумела привлечь внимание молодого и вроде бы достойного ее внимания поклонника, лейтенанта Томаса Джеймса. С ним она и сбежала в 1837 году; через год они поженились, а еще через год – отправились в Индию. Независимый характер Лолы не терпел ни ограничений, ни скуки жизни местного гарнизона, а потому она уже через год добилась права на раздельное проживание. Нигде не упоминается, какой образ жизни она вела в колонии, но в 1842 году одинокая дама отправилась обратно в Англию и на корабле соблазнила молодого шотландца лорда Леннокса. Путешествие из Индии в метрополию длилось о ту пору семь недель; Лола настолько пленила юного аристократа, что тот на пятой неделе обратился к капитану с просьбой заключить брак (капитан обладал таким правом). Бракосочетание было отпраздновано с большой помпой, Лола даже не удосуживалась задуматься о том, что лорд является несовершеннолетним, новобрачный же уповал на то, что сумеет склонить родителей признать невестку. Естественно, из этой затеи ничего не вышло, хотя Леннокс еще долго досаждал Лоле своими визитами, а родителям – мольбами и угрозами покончить жизнь самоубийством.

Лола принялась изображать из себя невинную жертву и искать покровителя, который смог бы облегчить ей существование. Он не замедлил появиться в ее жизни: немолодой, но очень богатый лорд Малсбери, тронутый незавидным положением этого юного беззащитного создания, взял Лолу на полное содержание. Теперь у нее не было никаких забот относительно добывания хлеба насущного и оказалась масса свободного времени.

В ту пору в Европе и Северной Америке гремела слава уроженки Вены балерины Фанни Эльслер (1810–1884). Она получила образование классической балерины и выступала в многоактных балетных спектаклях, но особый успех принесло ей исполнение так называемых характерных танцев – польки, мазурки, краковяка и, в особенности, испанской качучи[25]. Достаточно будет сказать, что во время ее гастролей в США в 1840 году состоялось совместное заседание обеих палат конгресса, вынесшее постановление просить директора театра продлить гастроли танцовщицы. На следующий день, когда Эльслер явилась в конгресс поблагодарить за оказанное ей внимание, депутаты дружно встали и предложили ей сесть в президентское кресло.

Точно неизвестно, посещала ли Лола выступления Фанни, по всей видимости, без этого не обошлось, ибо решение освоить испанские танцы и выступать на сцене родилось явно не на пустом месте. У кого она училась и сколь долго в Лондоне – неизвестно, но для начала решила выступить 3 июня 1843 года в большом благотворительном концерте под псевдонимом «Лола Монтес, испанская танцовщица из Севильи». Зрители, в особенности мужчины, бурно аплодировали зажигательной красотке, все движения которой были исполнены кипучей страсти. В конце танца она ловким стремительным движением вынула из прически гребень, и волна густых шелковистых черных как вороново крыло волос окутала ее плечи подобно мантилье. Неистовый восторг присутствующих будто ледяным дождем охладил громкий голос:

– Это не испанская танцовщица, а разведенная жена человека по фамилии Джеймс! И в разводе виновной стороной была признана именно она! – В ту пору подобной характеристики было достаточно для того, чтобы навсегда закрыть женщине путь в приличное общество.

Лола моментально смекнула, что оставаться в Англии ей нет смысла, и без особого труда уговорила лорда Мальмсбери вывезти ее в Европу под видом своей воспитанницы. Они посетили несколько европейских столиц, где вокруг хорошенькой девицы оригинальной внешности моментально начинал увиваться рой поклонников. К великому огорчению ее опекуна, она всячески поощряла их ухаживания. Тем временем родственники лорда Малмсбери начали докучать ему призывами остепениться, а богатая жена пригрозила разводом, если он не вернется в лоно семьи. Взвесив все «за» и «против», пожилой донжуан решил внять голосу разума и отплыл в туманный Альбион, оставив Лоле некоторую сумму на прожитье. Впрочем, та не особенно горевала, сумев раздобыть себе фальшивое свидетельство о рождении на имя Марии-Долорес де лос Порес-и-Монтес.

Домогавшиеся любви молоденькой красавицы мужчины настолько легко поддавались ее чарам, что та вскоре безо всякого стеснения во всеуслышание изрекала прославившую ее поговорку: «Что Лола захочет, то Лола получит!» Сменив несколько богатых любовников, она приняла приглашение немецкого князя Генриха LXXII Ройсс-Лобенштайн-унд-Эберсдорф[26] (1797–1853), холостяка с репутацией завзятого повесы, провести некоторое время в его крошечном (с площадью 7,75 кв. миль и населением 23 тысячи человек), но совершенно суверенном княжестве. Как и положено всякому приличному государству, там существовал парламент, издавались газеты и даже, по моде того бурного времени, начались брожения, требовавшие либеральных реформ. Быстро осознав, в какую дыру она попала, Лола приложила все усилия к тому, чтобы как можно скорее вырваться из этой суверенной деревни. Она принялась вести себя столь высокомерно, капризно и вызывающе, что князь, несмотря на свою страсть к красавице, но не желая стать посмешищем в глазах окружающих, был вынужден принять решение выслать ее. На требование покинуть страну в течение 24 часов Лола дерзко ответила, что, с учетом незначительной величины княжества, она в состоянии сделать это за 10 минут. Но нет худа без добра: немецкая бюрократия владела своим делом в совершенстве, и для соблюдения законности процедуры высылки нарушительнице спокойствия на основании липового свидетельства о рождении выписали заграничный паспорт. Конечно, этот документ недалеко ушел от той филькиной грамоты, которую являло собой испанское свидетельство о рождении, но он был скреплен подлинными подписями и заверен оттиском подлинной печати. Новенький паспорт позволил Лоле без помех продолжать вояжировать по городам и весям Европы. Для изыскания средств на хлеб насущный и дорожные расходы она уже давно изобрела свою методу, позволявшую ей не бедствовать: когда влюбленные мужчины преподносили ей в дар драгоценности, она тут же заказывала у ювелира их точную копию, а сам подарок без малейшего сожаления продавала.

Ей удалось получить ангажементы в нескольких городах, причем из Варшавы, Берлина и Баден-Бадена ее также выслали. В Берлине блюстители порядка сочли непозволительным, что она открыто курила на улице, а также недопустимо высоко подняла юбку, чтобы продемонстрировать отсутствие кинжала, который, согласно всяким вздорным слухам, она будто бы всегда носила засунутым под свою подвязку. Причиной высылки из Баден-Бадена стала дуэль, на которую Лола вызвала молодого офицера, причем нанесла ему легкое ранение – вдобавок ко всем своим талантам красавица недурно владела шпагой. Впрочем, подобные мстительные выходки немецких властей лишь способствовали окружению ее ореолом скандальной славы, и теперь Лола мечтала о триумфе в Париже. Мечта эта стала приобретать вполне реальные очертания, когда судьба свела ее с Ференцем Листом, вероятно, величайшим пианистом XIX века и кумиром впечатлительных дам той эпохи.

Листомания

Ференц Лист (1811–1886) еще в детстве покинул родной заштатный венгерский городок, дабы продолжить обучение в Париже, и со временем стал если не космополитом, то гражданином Европы, совершенно свободно чувствовавшим себя в любой из ее столиц. Его концерты неизменно сопровождал небывалый успех, а высокая стройная фигура, синие глаза на лице с романтической бледностью и несколько аффектированная манера исполнения сводила с ума европейских слушательниц. Изысканные дамы буквально вступали в драку за право овладеть носовым платком или перчаткой этого идола. Одна из них, французская графиня Мари д’Агу (1805–1876), женщина, прослывшая интеллектуалкой, ибо баловалась сочинительством серьезных книг, потеряла голову настолько, что после тайной двухлетней связи с Листом в Париже оставила мужа, двух дочерей и уехала к пианисту в Женеву. Любовники жили то в Швейцарии, то в Италии; в 1835, 1837 и 1839 годах на свет появились дочери Бландина, Козима и сын Даниэль. Мари была на шесть лет старше Листа, их роман уже начал угасать, и Ференц не отказывал себе в мимолетных увлечениях на стороне. Лола, сумевшая поразить его как своими танцами, так и незаурядностью характера, на некоторое время стала его спутницей. Совершенно точно установлено, что именно Лола познакомила его с выдающимся пианистом и дирижером Гансом фон Бюловым, который впоследствии женился на дочери пианиста Козиме. В свою очередь Лист ввел Лолу в высший круг парижской богемы, где царили писатели и поэты Жорж Санд, Виктор Гюго, Альфред Мюссе и Александр Дюма-отец. Поговаривали, что Лоле удалось соблазнить не только маститого писателя, но и его в ту пору еще юного и неизвестного сына. Лист даже посвятил танцовщице, которую непродолжительное время именовал своей музой, какой-то небольшой опус.

Роман с Листом был непродолжительным и завершился грандиозной ссорой в Дрездене, но во время пребывания с ним в Берлине Лола познакомилась с владелицей танцевальной школы мадам Ведель. Та признала несомненный талант Лолы, но, поскольку заниматься классическим танцем той уже было поздновато, дала ей ряд уроков испанских танцев, снабдив ворохом очень ценных советов. 3 сентября 1843 года Лола танцевала в придворном театре перед прусским королем Фридрихом-Вильгельмом IV и гостившим у него российским императором Николаем I. Вот как описывают ее выступление современники:

«Во время празднества она почувствовала жажду. Ей указали на правила этикета, согласно которым деятелям искусства в присутствии их величеств не дозволялось ни есть, ни пить. Тогда она открыто и чистосердечно заявила, что просто не будет выступать, не утолив свою жажду.

Великий князь Михаил, брат царя Николая I, приблизился к королю и изложил ему ситуацию. Галантный король Фридрих-Вильгельм приказал принести стакан воды, что и было исполнено, поднес его к губам и собственноручно передал Лоле. Так что она утолила жажду, не нарушая придворного этикета…» Лола выступила с темпераментным андалузским танцем и таким образом манипулировала своими юбками, чтобы выставить напоказ свои красивые ноги до колена. Это выглядело более возбуждающим, нежели обнаженные ноги кордебалета в коротких юбках.

Воодушевленная успехом в Берлине, Лола возвратилась в Париж и в 1844 году добилась права выступить в качестве танцовщицы в опере весьма популярного в ту пору композитора Фроманталя-Жака Галеви «Лаццароне». Вот что писал в ту пору в своих воспоминаниях французский журналист и писатель Гюстав Клоден:

«Лола Монтес была обворожительным созданием. В ней присутствовало нечто, мне трудно определить сие, возбуждавшее и чувственное, которое влекло к себе. У нее была белая кожа, волнистые черные волосы…, глаза с диким, неукротимым взглядом и уста, подобные бутону цветка граната. Добавьте к этому тонкую талию, красивые ножки и идеальную грацию. К несчастью, как танцовщица, она не обладала никаким талантом».

К сожалению, парижская публика придерживалась сходного мнения, и Лоле вновь пришлось заняться поисками подходящего покровителя. В ходе этого процесса ее внимание привлек молодой танцовщик Мариус Петипа, причем, как уже стало характерным для всех поступков Лолы, не обошлось без скандала. Парижский «Курьер спектаклей» от 12 сентября 1844 года сообщал, что «г-н Петипа, брат нашего танцовщика (имелся в виду Люсьен Петипа, выступавший в Парижской опере) с трудом успел обезопасить себя, сохраняя уважение к даме», когда в классе Оперы на него в припадке ревности набросилась танцовщица Лола Монтес. По-видимому, Лола далее не сочла будущего великого балетмейстера достойным своего внимания, ибо вскоре познакомилась с журналистом и управляющим парижской газеты «Пресса» Александром Дюжарье (1815–1845).

Александр был сыном богатого купца, торговавшего бакалейными и галантерейными товарами, а потому мог позволить себе заниматься любимой профессией и коллекционировать предметы, связанные с пребыванием Наполеона Бонапарта в ссылке на острове Св. Елены (в частности, неопубликованную рукопись генерала Монтолона, последовавшего за полководцем в изгнание). Тираж газеты под его управлением сильно возрос, что принесло ему широкую известность и хорошие деньги, а потому он не жалел средств на содержание Лолы. Александр подарил ей соболью накидку, драгоценности и, будто бы, даже официально предложил руку и сердце. Естественно, Лола согласилась. Престарелый и угнетенный болезнями отец Александра одобрил выбор сына, ибо Лола казалась ему самим воплощением красоты и веселья. Сестра же, унылая старая дева Шарлотта, сразу невзлюбила женщину со столь вызывающей манерой поведения и подозрительной биографией, но ее мнение интересовало Александра меньше всего. Дюжарье имел доступ во многие весьма приличные салоны Парижа, и их хозяевам теперь пришлось принимать там и Лолу. Впрочем, ей больше нравились богемные застолья. В особенности в период карнавала, когда, по слухам, Лола развлекала присутствующих, исполняя свои «андалузские» танцы на столе всего-навсего в отделанных вышивкой и кружевами корсаже и панталонах. Аплодисменты окружающих были оглушительными.

Во время ужина в парижском ресторане, устроенного актрисой Анаис Льевен (в ту пору любовницы Виктора Гюго), Дюжарье поссорился с журналистом Жан-Батистом Розмон де Боваллоном из конкурирующей газеты «Глоб». Речь шла о сущем пустяке, карточном долге в восемьдесят четыре луидора, которые Александр был должен ему. Хотя Дюжарье в тот же вечер вернул ему деньги, Боваллон на следующий день прислал к нему своих секундантов с вызовом на дуэль, поскольку помимо карточного долга спор также касался благосклонности актрисы мадам Альбер, которой добивались оба. 11 марта 1845 года состоялась дуэль, Дюжарье, неопытный стрелок, промахнулся, пуля Боваллона угодила ему прямо в лицо, пробила верхнюю челюсть, затылочную кость, и журналист скончался. Получив известие о смерти Дюжарье, Лола впервые в жизни упала в обморок.

Дюжарье перед дуэлью написал завещание, в котором оставил Лоле принадлежавшую ему на правах собственности долю в компании театра Пале-Рояль, мебель и лошадей – другу, Александру Дюма-сыну. Смерть Дюжарье наделала много шума, было возбуждено уголовное дело. Расследование вместе с судебным процессом длилось два года. Боваллон попытался впутать в это дело Лолу, стараясь приписать ей часть вины в возникновении дуэли. Подозрение публики вызывало то, что Лоле была завещана часть имущества покойного. Когда она осознала это, то моментально отказалась от своей доли.

Лоле очень помогла Жорж Санд, которая для восстановления истины мобилизовала всех, принимавших участие в том роковом ужине. Свою лепту в снятие подозрений с Лолы внес и будущий классик французской литературы Гюстав Флобер, который посещал заседания в зале суда в качестве тогда еще молодого репортера. В своей статье он представил танцовщицу как главную невинно пострадавшую, прославляя ее великодушный порыв сердца, выразившийся в отказе от наследства. По окончании процесса Боваллон был приговорен к десяти годам тюремного заключения, наказанию подлежали также и секунданты.

Процесс завершился, и Лола была вынуждена задуматься о том, на что ей теперь жить. По-видимому, нового состоятельного покровителя ей не удалось найти, и она отправилась в Мюнхен, где надеялась найти благодарную аудиторию, ибо была много наслышана о короле Баварии Людвиге I (1786–1868), прославившемся на всю Европу как покровитель наук, искусств и большой поклонник красоты, в особенности в женщинах.

Слабости короля Людвига Баварского

В молодости король Людвиг Баварский из династии Виттельсбахов был чрезвычайно активен, исповедовал либеральные взгляды и в открытую критиковал Наполеона Бонапарта, перед которым пали ниц все коронованные властители Европы. По этому поводу он даже вступал в разногласия со своим отцом, старавшемся всячески ублажать корсиканского узурпатора и покорно отдавшего замуж за пасынка Наполеона I, Евгения Богарне, свою дочь, принцессу Августу.

Людвиг получил прекрасное гуманитарное образование, ибо прошел курс в университетах Ландсхута и Геттингена, где изучал французскую и итальянскую литературу, прекрасно освоил французский, итальянский и испанский языки, а также читал в подлиннике античную греческую и римскую литературу. Он принялся было за изучение русского языка и довольно преуспел в нем, ибо на то была веская причина. В 1799 году в Гатчине состоялось подписание договора о браке между кронпринцем Людвигом и дочерью Павла I, великой княжной Екатериной Павловной, славившейся своей красотой и умом. Однако ввиду сложной политической обстановки того времени на пути осуществления этого брака возникло много препятствий, включая нежелание императора Наполеона. Томительное ожидание свадьбы тянулось до неприличия долго, пока эта затея, против воли самого принца, не была окончательно похоронена на Эрфуртском конгрессе 1808 года. Екатерина Павловна вышла замуж за принца Ольденбургского, а впоследствии, овдовев, отдала руку и сердце королю Вюртембергскому. Столь надолго засидевшийся в женихах Людвиг спешно занялся устройством личной жизни, и 12 октября 1810 года вступил в брачный союз с немецкой принцессой Терезой Заксен-Хильдбургхаузен. Торжества по случаю этого события положили начало ежегодному мюнхенскому празднику пива под названием Октоберфест, на который ныне ежегодно в начале октября съезжаются любители этого благословенного напитка буквально со всех концов света.

Неприятный осадок от неудачного сватовства все-таки осел где-то в глубине души Людвига, и, когда в 1838 году из Санкт-Петербурга начали поступать прозрачные дипломатические намеки на то, что император Николай I хотел бы видеть свою дочь, великую княжну Ольгу, женой старшего сына Людвига, кронпринца Максимилиана (1811–1864), король наотрез отказал своему несостоявшемуся свояку. Этот отказ впоследствии подтвердил сам Максимилиан, встретившийся с Ольгой в Берлине (мать великой княжны, императрица Александра Федоровна, была урожденной принцессой Шарлоттой Прусской, сестрой короля Пруссии). Чем не понравилась ему красивая и умная дочь повелителя всея Руси, сказать трудно; через восемь лет она вышла замуж за наследника престола короля Вюртембергского. Педантичный же Максимилиан объехал в поисках невесты всю Европу и остановил свой выбор на прусской принцессе Марии-Фредерике. Девушка была прекрасна, как ангел, но считается, что именно через нее пришло в баварскую династию то тяжкое душевное заболевание, которым впоследствии страдали оба ее сына-короля, Людвиг II и Отто I.

Людвиг был эллинофилом, т. е. страстным поклонником греческой культуры и всего, связанного с Грецией. Примечательно, что его первым королевским указом после воцарения на троне в 1825 году было изменение традиционного написания названия государства Бавария, в слове Baiern он заменил латинскую букву «i» на букву из греческого алфавита «y» – Bayern, тем самым отдав дань уважения как родной стране, так и античности. По этой же причине он поддерживал борьбу Греции с Оттоманской империей за свободу и пожертвовал на эту святую цель колоссальную сумму в полтора миллиона гульденов. Не в последнюю очередь именно на этих основаниях на лондонской конференции уполномоченных лиц Великобритании, России и Франции в 1832 году его второй сын Отто в возрасте 16 лет был провозглашен греческим королем.

Политические пристрастия Людвига не ограничивались одной лишь Элладой. Он был ярым немецким националистом, еще на Венском конгрессе ратовал за интересы единой Германии и, в частности, принял активное участие в создании Южногерманского таможенного союза, который послужил позднее основой для создания единого Германского таможенного союза. Тем не менее король столь же истово отстаивал самобытность баварской культуры и неоднократно изрекал:

– Мы хотим быть немцами, но оставаться баварцами!

Вступив в 1825 году на престол Баварского королевства, Людвиг засучил рукава и немедленно занялся проведением либеральных реформ, из-за которых столь рьяно ломал копья с державным отцом еще будучи кронпринцем. Была отменена цензура и дарована свобода прессе, а университет переведен из Ландсхута в Мюнхен. Монарх также занялся оздоровлением финансов, находившихся в плачевном состоянии, наведя строжайшую экономию по различным статьям бюджета, в частности за счет сокращения средств на содержание армии. Однако крутые горки самодержавного управления королевством быстро укатали и эту резвую августейшую сивку с либеральными наклонностями. Когда в 1830 году в большой части Европы произошли революционные волнения, Людвиг снова ввел цензуру, ограничил права прессы, в стране восторжествовал дремучий консерватизм и усилилось влияние католического духовенства.

Вследствие оздоровления финансов Людвиг смог осуществить в своей в основном аграрной стране такие передовые проекты, как постройка первой железной дороги в Германии по маршруту Нюрнберг—Фюрт, позднее еще Бексбах—Людвигсхафен и Хоф— Нюрнберг—Аугсбург—Линдау. Было начато строительство канала Дунай—Майн, обеспечивавшего судоходство между Северным морем и Черным. Но основной заботой короля стало украшение Мюнхена.

– Я хочу сделать из Мюнхена город, внесший такой вклад в честь Германии, что ни один человек не мог бы претендовать на то, что знает Германию, если не видел Мюнхена, – во всеуслышание гордо заявил король и, надо отдать ему должное, в течение всей своей жизни не изменил этому намерению.

Еще в бытность свою кронпринцем он занялся сооружением в Мюнхене строений общественного назначения, в архитектуре которых явно отражалось его увлечение античной Грецией. Наиболее значительные среди них – здание университета на Людвигштрассе, церковь Св. Людвига, Маршальский зал, Триумфальные ворота, Государственная библиотека, Королевская площадь с Глиптотекой, Пропилеями, Старая Пинакотека, зал славы и статуя Баварии. Особого внимания заслуживает здание Валгаллы близ Дуная, нечто вроде храма славы Германии с бюстами выдающихся немцев (при Людвиге в этой чести было отказано лишь вождю Реформации Мартину Лютеру, но впоследствии эта прискорбная ошибка была исправлена). Были также достроены две башни старого собора в древнем Регенсбурге, ставшие символом города.

Тут следует отметить, что часть средств на строительство этих зданий Людвиг выделял из собственного кошелька, даже после того, как отрекся от трона. При этом в личной жизни король проявлял не то что некоторую прижимистость, но просто откровенную скупость. Он не стеснялся появляться в поношенной одежде и свел к минимуму расходы двора. Если королева или дети изъявляли желание отправиться в поездку, даже с лечебными целями, они должны были представить главе семейства бюджет предстоящих расходов, который затем должен был быть неукоснительно выполнен. Перерасход средств считался долгом, который надлежало возместить. При всем этом Людвиг тратил большие деньги на художественные коллекции (он более 40 раз совершил путешествие в Италию, каждый год проводил там несколько недель и приобрел в Риме виллу «Мальта»[27]), а также поистине по-королевски содержал своих любовниц. Невзирая на то, что монарх каждодневно вставал в половине пятого утра и садился за работу, вникая во все мелочи, он обязательно выкраивал время для сочинения как минимум одного стихотворения. Все пристрастия короля подверглись едкому осмеянию великим немецким поэтом Генрихом Гейне в его «Хвалебных песнопениях королю Людвигу».

Внешности король был совершенно невзрачной, кожа его лица после перенесенной оспы покрылась рябинками, к тому же его весьма уродовало родимое пятно, ни то, ни другое художники обычно на его портретах не изображали. От рождения Людвиг был несколько глуховат, что часто приводило к забавным недоразумениям. В довершение ко всему король был подвержен вспышкам гнева, во время которых начинал беспомощно заикаться. Несмотря на подобные физиологические ограничения, душа Людвига была постоянна в своем неизменном устремлении к идеалу красоты во всех ее проявлениях, и в первую очередь к женским прелестям. Одной из главных слабостей короля была его любвеобильность.

По приказу монарха в загородном дворце Нимфенбург была создана «Галерея красавиц», которую придворный художник Й.-К. Штилер[28] в период с 1827 по 1850 год украсил 36 портретами 35 женщин. Августа Штробль, дочь королевского бухгалтера и жена лесничего, удостоилась чести позировать для двух. Первая картина не понравилась Людвигу, поскольку Штилер слишком подчеркнул «лебединую» шею Августы, но переписывать холст не разрешил. Во втором портрете, для которого бедняжке пришлось позировать в чрезвычайно неудобной позе, художник зрительно укоротил шею за счет двойной цепочки. Местная знать с неодобрением относилась к затее монарха, ибо наряду с портретами аристократок, принцесс и супруг послов там присутствовали жены скромных чиновников и даже дочь сапожника, Ирен Зельдмайр, служившая приказчицей в лавке, торговавшей игрушками. Потом к ним добавилась еще и Лола Монтес, которой, с точки зрения здравомыслящих людей, называвших все своими именами, место было только в одной-единственной категории женщин, открыто торговавших своими ласками. На все недовольные высказывания король неизменно отвечал:

– Только красота имеет значение!

Он любил наносить визиты в мастерскую художника и лично проверять сходство изображения на холсте с моделью, иногда заставляя Штилера переделывать портрет, ибо находил его не отражавшим личность изображаемой персоны. В таких случаях король проявлял большую требовательность и не стеснялся в резкости критики.

Десятью годами позже к 36 портретам прибавились еще два, написанные Фредериком Дрюком, учеником Штилера. Один из этих двух возник как следствие запоздалой страсти, которой уже выживавший из ума 70-летний Людовик воспылал к 20-летней баронессе Шарлотте фон Ридт.

Наиболее добропорядочным и богобоязненным представителям высшей аристократии не нравилось также присутствие там портрета баронессы Амалии фон Крюденер, урожденной графини фон Лерхенфельд (1808–1888). По матери, княгине Турн-и-Таксис, Амалия принадлежала к одному из старейших герцогских родов Мекленбург-Штрелиц и приходилась двоюродной сестрой Александре Федоровне, жене императора Николая I. Вся загвоздка состояла в том, что Амалия была незаконнорожденной, плодом страстного романа матери с графом фон Лерхенфельдом, скончавшимся вскоре после рождения этой побочной дочери. Облик Амалии с юных лет отличался утонченной прелестью, ей было всего пятнадцать лет, когда в нее без оглядки влюбился сотрудник российского посольства в Мюнхене, начинающий поэт Федор Иванович Тютчев, называвший ее в своих ранних стихотворениях не иначе как «младая фея». Молодой человек даже сделал ей предложение, но получил отказ от ее опекунов, им хотелось прикрыть двусмысленное положение девушки каким-то титулом, хотя в Баварии рассчитывать на такую удачу не приходилось.

Мужем Амалии стал первый секретарь российского посольства Александр фон Крюденер, на 22 года старше ее и увечный – он не владел одной рукой. Позднее молодая супруга переехала с ним в Санкт-Петербург, где блистала при царском дворе и последовательно стала сначала фавориткой самого Николая I, а затем шефа жандармов А.Х. Бенкендорфа. Она на всю жизнь сохранила дружбу с Ф.И. Тютчевым, который в своих письмах отзывался о ней таким образом: «Вы знаете мою привязанность к г-же Крюденер… После России это моя самая давняя любовь».

Но эти попутные сведения есть лишь краткое отступление на тему российских связей с европейской историей, а нам пора вернуться к личной жизни Людвига Первого. Отношения с королевой Терезой были почти что официальными, оба добросовестно исполняли свой монарший долг, изображая на людях образцовое семейство, отца и мать народа. Долгом было также обеспечение королевства наследниками, которых у этой августейшей четы родилось шестеро. Сердечную же склонность Людвиг питал к совершенно другим женщинам, причем к одной из этих дам после угасания сердечной привязанности духовная близость сохранилась на всю жизнь.

Королева Тереза была вынуждена в течение 44 лет выносить похождения мужа на стороне, за что заслужила от супруга благодарную признательность, как «наилучшая и самая умная женщина».

Маркиза-интеллектуал

Марианна, маркиза Флоренци (1802–1870), родилась в Равенне, в семье графа Джузеппе Бачинетти. Детство в этом городе, некогда столице Западной Римской империи, на всю жизнь отложило отпечаток на склад ее ума, жадного до знаний, и чувствительной натуры, открытой для всех проявлений искусства. Здесь, в Равенне, Юлий Цезарь собрал свои войска перед тем, как пересечь Рубикон; здесь процветал огромный римский порт Классе, а город зарабатывал невиданные богатства на добыче соли; здесь император Гонорий вершил судьбы Западной Римской империи; здесь жила и была похоронена вошедшая в легенду Галла Плацидия[29]; здесь прочно утвердился один из первых центров христианской веры и епископат. Древние базилики, украшенные великолепными мозаиками, могила Данте, чтение его божественных стихов – все это с раннего детство заложило в Марианне то чувство прекрасного, которое присуще истинным итальянцам. В доме Бачинетти все дышало поклонением искусству, и оно навсегда стало второй натурой Марианны.

Когда она подросла, ее отправили в пансион для благородных девиц в Фаенце, где она получила вполне приличное разностороннее образование. К шестнадцати годам Марианна расцвела в настоящую красавицу[30], и ее выдали замуж за 42-летнего Этторе Флоренци, маркиза Разины. Она переехала в Перуджу, центр провинции Умбрия, тогда входившей в Папскую область, где стала хозяйкой замка Асканьяно, городского палаццо Флоренци и загородной виллы «Ла Коломбелла»[31], куда, по давнему обычаю итальянских аристократов, семья удалялась летом в знойные дни июля и августа. Она посещала все лучшие салоны города, где не только перемывали косточки сильным мира сего и своим близким, но и обсуждали важные политические события того времени, – не будем забывать, что жизнь Марианны совпала с периодом Рисорджименто – движения за национальное возрождение Италии. Она также часто выезжала в Рим, там родственники ввели ее в круг наиболее влиятельных семей, где были приняты самые видные деятели культуры того времени. В 1820 году у Марианны родилась дочь Карлотта.

Знакомство Марианны и Людвига произошло при обстоятельствах, сильно смахивавших на эпизод из классического плохенького романа о великосветской жизни. В одно из ее посещений Рима в конце января 1821 года подруга Марианны, графиня Пьяцца, повезла ее на бал-маскарад по случаю карнавала в дом самого богатого человека Рима, банкира Торлония, купившего себе вместе с поместьями разорившихся герцогов ди Браччано и их титул. Этот нувориш, потомок французского торговца тканями Марина Турлонэ, прибрал к рукам также и чей-то княжеский дворец на площади Венеции (здание было снесено в 1903 году при постройке комплекса Алтарь Отечества), роскошно отделал его, наполнил произведениями искусства расписанные лучшими художниками залы и задавал там балы, великолепие которых никто в Риме превзойти не мог. Здесь мы можем положиться на авторитетное мнение великого французского писателя Стендаля, который в своей книге «Прогулки по Риму» писал: «Я не могу припомнить и трех балов в моей жизни, которые были бы лучше его балов. Здесь встречаешь комфорт в сочетании с высшим изяществом…»

Хозяйка дома, урожденная Анна-Мария Шультайс, немка из Шварцвальда, некогда ловко ворочавшая увесистые штуки тканей в римской лавочке своего первого мужа, а теперь ее светлость герцогиня Браччано, высокомерно выговорила прекрасной маркизе:

– Вас не приглашали. Такое поведение может быть приемлемо в провинции, но не в Риме.

Униженная молодая женщина разразилась рыданиями и метнулась в укромный уголок, дабы скрыть от гостей слезы и прийти в себя. Но к ней, как в сказке, немедленно подлетел принц-спаситель в венецианском домино, самый настоящий кронпринц Людвиг Баварский. Он предложил ей свою руку и пригласил открыть бал первым танцем, хотя, согласно правилам этикета, ему надлежало сделать это с хозяйкой дома. Но вчерашние нувориши не могли перечить поступкам почетного гостя королевских кровей. Для молодых людей это была любовь с первого взгляда. Они немедленно вступили в тайную переписку, которая продлилась до самой смерти Людвига. В Государственном архиве Мюнхена хранятся 2000 тысячи писем Марианны; из 3000 писем Людвига осталось всего пять, ибо невестка маркизы Флоренци, святоша и ханжа, сожгла их, дабы уничтожить все следы этой греховной связи своей свекрови.

По-видимому, Марианна являла для него собой идеал женской красоты. В 1824 году он писал:

В уме твой облик воскрешая,

Узрел я в нем виденье рая,

И сердца голос мне твердит,

Что вечная любовь в тебе горит.

На это Марианна отвечала:

«Прочла твое стихотворение с большим удовольствием… Его смысл чрезвычайно льстит моему сердцу».

А вот строки из другого письма маркизы:

«Я люблю тебя с восторгом и страстью… надеюсь, что ты всегда будешь любить меня так же, как тебя люблю я…»

Людвиг мечтал увековечить ее образ и потому заказал написать со своей возлюбленной три портрета и изваять мраморный бюст. На портрете 1824 года художник Генрих-Мария фон Хесс изобразил Марианну на вилле «Ла Коломбелла», сидящей у небольшой колонны, на фоне густых тенистых пиний с фонтаном, озаренным солнцем, вдали – прекрасный ландшафт Умбрии. В настоящее время этот холст выставлен в Новой Пинакотеке. В 1825 году, когда Людвиг стал королем, с маркизы написал портрет фон Рейбенец, в 1828 году Штилер пополнил «Галерею красавиц» очередным творением своей кисти. Кстати, сама Марианна этот портрет не любила. В 1829 году великий скульптор Бертель Торвальдсен изваял из мрамора ее бюст, ныне выставленный в музее Торвальдсена в Копенгагене.

Младенец Лодовико, родившийся у Марианны 31 октября 1821 года, ровно через девять месяцев после их первой встречи на том примечательном балу, официально считался сыном ее мужа Этторе, а неофициально – побочным отпрыском своего крестного отца Людвига Баварского. Тот всегда по-отечески относился к нему и его сестре Карлотте, дал им обучение в Германии.

Возникает естественный вопрос, как относился к этому королевскому роману муж Марианны?

Здесь нам предстоит перейти к вопросам весьма низменного свойства, увы, тесно связанным с этой долголетней романтичной любовной историей, в которой была очень сильна духовная составляющая. Подобно всем итальянским аристократам, которых лишь наполеоновские войны заставили проснуться от феодальной спячки и поинтересоваться, что же творится за пределами Апеннинского полуострова, Этторе Флоренци совершенно погряз в долгах. Чтобы хоть как-то свести концы с концами и уплатить наиболее неотложные долги, он в начале тридцатых годов продал родовой замок Асканьяно. Людвиг всячески баловал Марианну, не знал, чем ей угодить, дарил ей экзотические подарки вроде страусов, саженцев редких видов хвойных деревьев для парка и просто снабжал деньгами Этторе, который предпочитал постыдным образом закрывать глаза на эту связь. В 1832 году король выкупил замок Асканьяно и преподнес его в дар Марианне.

Почти в каждом письме Марианна описывала Людвигу отчаянное положение Этторе, умоляя дать денег. В обмен Людвиг требовал того, чтобы во время его визитов никто не нарушал интимность их встреч и в их распоряжении были предоставлены сообщающиеся спальни. В 1828 году он писал возлюбленной:

«За каждый месяц, который ты проведешь (в Равенне или Риме) дам твоему мужу по 300 римских скуди, но при первом же нарушении даже лишь одного из этих условий, достаточно того, что я буду недоволен им, больше платить не буду. Этторе волен не принимать эти условия, но тогда пусть больше не ожидает от меня в жизни ни гроша».

Помимо денег муж Марианны получил баварский титул и звание камергера, так что если он и испытывал какие-то моральные страдания, все это оставалось на уровне невидимых миру слез. Королева Тереза такой толерантностью не отличалась и всякий раз, когда Марианна приезжала в Мюнхен, демонстративно покидала город.

Людвиг был ярым католиком, и его весьма угнетало осознание того, что он совершает великий грех. В конце концов, чтобы наслаждаться своей любовью безо всяких угрызений совести, он запросил в Риме сертификат, освобождавший его от соблюдения шестой заповеди. Нашелся иезуит, который дал ему такое подтверждение. Он разъяснил Людвигу, что «супружеская верность суть просто сфера плоти» и, отсюда, «в сем отношении необходима снисходительность для людей слабых и сынов мирских».

Не будем забывать, что Марианна была женщиной высокой культуры и обширных знаний, которые она регулярно пополняла занятиями с профессорами философии и естественных наук университета Перуджи. Маркиза основательно выучила немецкий язык, проштудировала творения столпов немецкой идеалистической философии и именно в ее переводе итальянцы ознакомились с трудами Шеллинга и Лейбница, она также продвигала в Италии учения Канта и Спинозы. Марианна сама писала книги, и ее работы «Очерк о характере Данте, поэта мысли», а также «Опровержение социализма и коммунизма» попали в список запрещенных книг Ватикана. Как и любой истинный патриот Италии, она всячески поддерживала движение Рисорджименто.

В 1833 году скончался маркиз Этторе. Три года спустя Марианна вступила в брак с англичанином Ивлином Уоддингтоном, который решил осесть на жительство в Италии, стал советником в коммуне Умбрии и впоследствии даже был избран мэром Перуджи. Он равным образом согласился молча терпеть прелюбодейную связь своей жены, и его спальня, по установившейся в этой семье странной традиции, также находилась в отдаленном уголке замка Асканьяно.

В 1840 году Марианна передала сыну Лодовико, который собирался жениться, родовое палаццо Флоренци в Перудже и купила там же, опять-таки на деньги Людвига, роскошный особняк на улице Верцаро. Здесь она открыла свой салон, один из трех наиболее влиятельных в Перудже, который посещали самые видные ученые и культурные умы того времени.

В последний раз Людвиг глубоким стариком навестил Марианну на вилле «Ла Коломбелла» и в замке Асканьяно весной 1867 года, уже после своего отречения. Их духовная связь не ослабевала до самой его смерти. Вот что писала ему Марианна в 1845 году:

«Я прекрасно помню то, что мы обещали друг другу, если я умру первой и если будет дозволено (во что я не верю), но ты страстно захочешь, я явлюсь тебе».

Трогательно письмо Людвига со вложенной засушенной фиалкой:

«Фиалка, сорванная под открытым небом Ниццы 10 января 1863 года».

Вскоре после кончины Людвига в 1868 году верный камердинер короля приехал в Перуджу, чтобы передать маркизе запечатанный сверток. К нему была прикреплена карточка с надписью: «Туфелька маркизы Марианны Флоренци, в память о первом бале в палаццо Торлония».

Так закончилась эта удивительная любовная связь между двумя незаурядными духовно родственными личностями.

Как справедливо заметил вышеупомянутый иезуит, человек слаб плотью. Любвеобильный Людвиг не всегда мог устоять перед земными искушениями и время от времени изменял своей далекой возлюбленной. Так случилось, например, когда в 1831 году в Мюнхен прибыла разведенная (редчайшее явление для девятнадцатого века!) леди Джейн Эленборо, урожденная Дигби.

Легенда XIX века

Джейн Дигби родилась в Англии в 1807 году в знатной богатой семье и выросла в поместье деда, эрла Лестера, вместе с 11 двоюродными братьями и сестрами, детьми ее тетки, леди Энсон. Хотя гувернантка усердно обучала ее манерам поведения аристократической барышни, от общения с кузенами она набралась решительности и дерзости, которые не покидали ее в течение всей жизни. Девочка росла своевольной, непокорной, рано начала проявлять признаки редкой красоты, а потому семья решила как можно скорее выдать ее замуж, дабы супружество «укротило» ее. Как только Джейн исполнилось шестнадцать, она была в качестве дебютантки представлена при королевском дворе и окунулась в бурную светскую жизнь лондонского сезона. У нее сразу нашлось множество поклонников, самым подходящим кандидатом в мужья родителям показался барон Эдвард Эленборо, привлекательный 33-летний вдовец. После двух месяцев ухаживания он сделал предложение, которое было с радостью принято. Еще бы: лорд Эленборо был политиком с многообещающей карьерой (впоследствии он стал генерал-губернатором Индии).

Красивое ухаживание лорда Эленборо пробудило в девушке романтическую жажду любви, которая вроде бы не была обманута в первые месяцы совместной жизни. Но затем супруг полностью погрузился в политическую жизнь, пропадая дни и ночи в парламенте, сочиняя речи, участвуя в бесконечных совещаниях и совершенно пренебрегая женой. Джейн, огорченная таким небрежением, к тому же вскоре узнала, что у него есть любовница в Брайтоне, где молодожены провели медовый месяц. Предоставленная сама себе, она завела любовника. Им стал ее двоюродный брат, полковник Джордж Энсон. В отрочестве Джейн была по-детски влюблена в кузена, на 8 лет старше ее, теперь любовь юных дней возродилась с небывалой силой. Джордж вырос в беспутного красавца, вовсю прожигавшего жизнь во время отпусков в Лондоне. На правах родственника он сопровождал Джейн при выездах в свет, но не сказать, чтобы разделял ее чувства, хотя молодая женщина была по уши влюблена в него. Поскольку она все еще изредка делила ложе с мужем, родившийся младенец Артур официально являлся законным наследником Эленборо, хотя сама Джейн была твердо уверена в том, что он был сыном Энсона. Ребенка отправили на свежий воздух в поместье родителей Джейн, где в возрасте двух лет он скончался.

После рождения сына роман с Джорджем окончательно угас, что повергло Джейн в депрессию, из которой ее вывела интрижка с библиотекарем Фредериком Мэдденом в поместье деда. Тот впоследствии опубликовал воспоминания, в которых описал свои переживания от секса с леди Эленборо, сходные с ощущениями от «внезапно налетевшего урагана». Но скромный библиотекарь не мог дать простора страстям, бушевавшим в душе Джейн, тем более что ее любви стал настойчиво добиваться атташе посольства Австрийской империи в Великобритании, князь Феликс цу Шварценберг (1800–1852), отпрыск одного из самых знатных и богатых немецко-богемских семейств. Князь действовал весьма напористо, и леди Эленборо быстро сдалась. Вначале любовники скрывали свою связь, молодая женщина навещала его особняк на Харли-стрит, пряча лицо под густой вуалью, но постепенно они утратили осторожность. Сосед увидел в окно князя, зашнуровывавшего корсет Джейн, носильщик в гостинице в Норфолке, где они рискнули провести ночь, узнал их и написал письмо лорду Эленборо. Влюбленная Джейн отказала супругу от ложа под тем предлогом, что боится забеременеть, но вскоре забеременела от Феликса. Выдать этого ребенка за дитя Эленборо было невозможно.

Тем временем слухи о связи Шварценберга с женой английского парламентария достигли ушей его начальства, меньше всего желавшего, чтобы дипломат запятнал свою карьеру связью с замужней женщиной. Ему было приказано возвратиться на родину. Джейн стала упрашивать мужа разрешить ей уехать за границу для лечения нервного расстройства, а на самом деле для тайных родов. Муж отказал. Тогда Джейн вбила себе в голову, что князь – единственный человек, за которого она хотела бы выйти замуж и решила последовать за ним за границу. Родители умоляли ее не совершать этого рокового шага, но Джейн не терпела никаких возражений, и переубедить ее оказалось невозможно. Эленборо не оставалось ничего другого, кроме как затеять бракоразводный процесс, что в то время было невероятно трудным и дорогостоящим предприятием. После развода он выделил бывшей супруге очень приличные деньги, которые подлежали выплате до конца ее дней. Больше лорд Эленборо не женился, хотя сменил несколько любовниц и наплодил целую ораву внебрачных детей.

Пока неспешно тянулся бракоразводный процесс, леди Эленборо в августе 1829 года уехала в Базель, где родила дочь, окрещенную Матильдой. Однако в отношениях Феликса и Джейн возникла трещина, которая быстро и неуклонно расширялась. Князь прямо заявил, что жениться на ней не сможет, во-первых, из-за различного вероисповедания (он был католиком), а во-вторых, потому что брак с разведенной женщиной повредит его карьере. Джейн все еще цеплялась за угасавшую любовь, в результате чего вновь забеременела. Она родила сына Феликса, прожившего всего 10 суток. Тем временем, придравшись к чему-то, князь обвинил ее в неверности и навсегда расстался с ней, забрав дочь Матильду (1829–1885). Он признал ее своим ребенком и отдал под опеку сестры. Девочка так никогда и не увидела свою печально знаменитую мать. Князю же было не суждено жениться, хотя в его жизни еще приключилось несколько любовных связей. Он действительно сделал блестящую карьеру, вершиной в 1848 году которой стала должность премьер-министра Австрийской империи. К сожалению, ему не удалось долго служить отечеству в этом качестве: в возрасте всего 52 лет он скончался от апоплексического удара на заседании совета министров.

Джейн все-таки не теряла надежды вернуть возлюбленного, и по совету матери осталась в Германии, где у ее родителей были кое-какие связи. Таким образом она очутилась в Мюнхене, где была представлена королю Людвигу и немедленно покорила его. Подобно своему новому поклоннику Джейн увлекалась античностью и мифологией; они называли друг друга на греческий манер Янте и Базилий, обменивались письмами по два-три раза в день, даже если и знали, что должны увидеться. Естественно, портрет англичанки к всеобщему молчаливому негодованию вскоре украсил собой «Галерею красавиц» дворца Нимфенбург. Считается, что Джейн давала королю советы по поводу зданий, которые по его планам воздвигались в Мюнхене. Она писала Людвигу:

«Несчастье моей природы состоит в воззрении, что для меня любовь есть все».

Памятуя историю со Шварценбергом, леди Эленборо пыталась не афишировать свою связь с королем и стала принимать ухаживания богатого землевладельца, барона Карла-Теодора фон Феннинген-Уллнер, буквальным образом преследовавшего ее. Она все еще строчила письма Шварценбергу и получала от него уверения в любви, но и только. В какую-то минуту отчаяния она отдалась барону; вскоре выяснилось, что Джейн оказалась беременна, причем так и осталось невыясненным, был ли то ребенок короля или барона. Чтобы обрести, наконец, какой-то законный статус, она приняла предложение барона и вышла за него замуж. Это дало ей право появляться при дворе и быть принятой в высшем обществе Баварии.

В семье родились двое детей, Хериберт-Людвиг (1833–1885) и Берта (1834–1907). Именно в качестве жены немецкого барона Джейн повстречалась с великим французским писателем Оноре де Бальзаком, который вскоре вывел ее под именем темпераментной леди Арабеллы Дадли в своей повести «Лилия долины». Однако жизнь немецкой помещицы пришлась ей не по душе и быстро надоела. Спасение пришло в лице молодого греческого графа Спиридона Теотоки. Ему исполнилось всего 24 года, он был горяч, бесшабашен и красив, как юный греческий бог. Тут же вспыхнул такой огонь страсти, что Джейн и ее любовник замыслили сбежать в Париж. Однако барон Феннинген поймал их, вызвал грека на дуэль и нанес ему легкое ранение. Брак с бароном продержался до 1839 года, когда влюбленным удалось сбежать в Париж. Прослышав об этой истории, родные лишили ее наследства, что, похоже, ничуть не огорчило отчаянную женщину. Дети остались у Феннингена, с которым их ветреная мать до конца своих дней поддерживала дружеские отношения.

В 1840 году беглая баронесса родила сына, которого нарекли Леонидасом. Хотя она уже была матерью пятерых детей, Джейн не проявляла к ним ни малейшего интереса. Однако материнское чувство проснулось в ней именно с рождением этого последнего ребенка. В 1841 году пара переехала в имение родителей графа на острове Корфу. По слухам, Джейн перешла в православную веру, новая церковь признала ее брак с Феннингеном недействительным, и она обвенчалась со Спиридоном по православному обряду. На лоне прекрасной природы Корфу супруги провели три счастливых года, пока король Греции, Отто I, – напоминаем, второй сын Людвига I Баварского, – не призвал их в Афины к греческому двору.

Отто I (1815–1867) вполне прижился в Греции и, памятуя наставления опытного родителя, всячески прилагал усилия к тому, чтобы стать отцом для своего народа и вывести его из состояния отсталости, в которое его ввергло правление Оттоманской империи. Он женился на герцогине Амалии Ольденбургской (1818–1875), красавице и умнице, но оказавшейся неспособной дать ему наследника. Не обретя материнского счастья, королева Амалия завела скверную привычку совать нос в государственные дела, причем не совсем удачно. Она с неприязнью встретила появление Джейн при дворе, ибо, несмотря на четвертый десяток лет, та прекрасно выглядела. Для графини Теотоки наступила пора новых испытаний, ибо Спиридон пристрастился к выпивке и целыми ночами пропадал неизвестно где. Король Отто немедленно воспылал к ней страстью, и Джейн стала его любовницей, пробудив в сердце королевы Амалии настоящую ненависть. Спиридон тем временем мстил жене, завязывая одну за другой интрижки с женщинами самого низкого пошиба.

Такое положение продолжалось до 1846 года, когда любимец матери, маленький Леонидас на глазах матери упал с балкона и разбился насмерть. Для Джейн это было первое потрясение в жизни, не знавшей ничего, кроме бешеной погони за наслаждениями, и она не представляла себе, как ей можно справиться с безутешным горем. Ее брак с Теотоки распался, и одинокая женщина некоторое время вела затворнический образ жизни.

В 1849 году она возвратилась в афинское общество и влюбилась в нового адъютанта короля, генерала Христодулоса Хаджипетроса. Это был истинный бандит-горец, который, невзирая на свои семьдесят лет, сохранил повадки головореза и потрясающую мужскую силу. Такой персонаж был кардинально новым для Джейн, и она в очередной раз влюбилась.

Негодующий Отто назначил адъютанта губернатором отдаленной провинции Ламия, но Джейн без малейшего колебания преданно последовала за ним. Ламия оказалась ужасной дырой, но Джейн с удовольствием носила крестьянскую домотканую одежду, спала в поле и ела самую простую пищу.

Тем временем королева Амалия, дождавшись своего часа, начала мстить. Она потребовала от короля, чтобы тот отправил губернатора в отставку за безнравственное поведение, а именно содержание любовницы. Христодулос решил сохранить благоволение короля за счет англичанки. Он написал королеве угодническое письмо, объясняя, что всего-навсего заинтересован в деньгах Джейн. Амалия не могла скрыть восторга и постаралась сделать содержание письма всеобщим достоянием. Джейн поначалу не особенно огорчилась, но когда генерал затеял интрижку с более молодой женщиной, она решила, что с нее хватит, и покинула Афины.

Ей было тогда сорок шесть лет, и она решила развеяться, предприняв путешествие по Ближнему Востоку – тогда подобные вояжи были в большой моде. В Бейруте Джейн встретила молодого шейха-бедуина по имени Салех, который годился ей в сыновья. Она было влюбилась в него и собралась замуж, но оказалось, что у Салеха уже была молоденькая жена, и ей придется делить молодого мужа с этой девчонкой. Такое положение коренным образом не устраивало Джейн, и она отказалась от новой брачной затеи, продолжив путешествие в сторону Пальмиры.

В Дамаске одинокая путешественница встретила шейха Абдула Меджуэла-эль-Мезраба, на двадцать лет моложе ее, который взялся сопровождать ее в путешествии в Пальмиру. Он влюбился в Джейн и предложил ей, что разведется с женой (с которой у него было двое детей), если она согласится стать его женой. Невзирая на уговоры британского консула, плененная экзотической любовью английская леди вышла за него замуж, причем брак был заключен по мусульманскому обряду.

С тех пор и до самых последних дней жизнь ее текла по установленному распорядку: шесть месяцев в году ее муж и она жили в пустыне, в бедуинской палатке, согласно всем правилам жизни кочевых племен, включая одежду, пищу, – одним словом, все. Остальные шесть месяцев они проводили в роскошной вилле Джейн в Дамаске, где царил европейский образ жизни. Хотя она не приняла ислам, но окрасила свои волосы в черный цвет, ибо светлые волосы, по поверьям бедуинов, приносят несчастье. Со временем ее стала беспокоить разница в возрасте между супругами, а самый трагичный день для Джейн наступил, когда (ей уже минуло семьдесят) не состоялось привычное еженощное половое сношение. В своем дневнике она с нескрываемым ужасом отметила тот факт, что муж не захотел ее.

Джейн сгубила жестокая дизентерия, непременный спутник восточного образа жизни. Ее похоронили на протестантском кладбище Дамаска, а муж принес в жертву в память о жене великолепного верблюда.

Неотразимая «испанка»

Но увлечение Людвига Баварского любвеобильной темпераментной англичанкой уже относилось к делам давно минувших дней, когда 5 октября 1846 года в Мюнхен в почтовой карете прибыла женщина в дорожном платье с весьма скромным багажом и небольшой собачкой-левреткой на руках. Она остановилась на постой в гостинице «Баварский двор» на Променаден-плац и осведомилась о лице, которое ведало местным придворным театром. Когда интендант придворного театра Август фон Фрайс, наслышанный о скандальной репутации госпожи Монтес, отказал ей в просьбе дать ангажемент, дама возмутилась и решила добиваться аудиенции у короля. Она обратилась с этим прошением к адъютанту Людвига, и тот, вполне естественным образом обратив внимание на красоту дамы, счел нужным передать оное королю.

Его величество поначалу возмутился:

– Испанская танцовщица? Но у нас много отличных баварских плясуний!

Адъютант, отлично знавший натуру своего повелителя, столь восприимчивую к женской красоте, осторожно заметил:

– Государь, похоже, она очень недурна.

Людвиг тотчас же заинтересовался, соответствует ли мнение молодого человека реальной действительности, и осчастливил заезжую танцовщицу аудиенцией. Беседа длилась намного дольше обычного, что дало пищу для создания всяческих легенд. Наиболее популярна та, что король усомнился в подлинности ее грудей, начало которых столь соблазнительно и многообещающе выглядывало в декольте ее платья. На это Лола якобы кинжалом в одно молниеносное движение руки рассекла шнуровку корсажа до пояса, и ее крепкие груди предстали перед королем во всей своей красе. Согласно же мемуарам, Лола поведала ему горестную историю дитяти благородных родителей, вынужденного зарабатывать себе на хлеб насущный ремеслом танцовщицы. Вдобавок она вынула из своей сумочки несколько рекомендательных писем от Листа, Жорж Санд, Александра Дюма-отца, также посланий на листках плотной глянцевой бумаги, украшенной гербами Прусского королевского и Российского императорских домов, какие-то газетные вырезки и помахала ими под носом у короля. В результате король распорядился предоставить заезжей знаменитости ангажемент.

Добившись таким образом требуемого, Лола заложила в ломбарде соболью накидку, подарок Дюжарье, и переехала в лучшую гостиницу города «У золотого оленя». Она тщательно выбрала костюм для выступления, шелковое платье в испанском духе, отделанное кружевом, на котором кое-где поблескивали стразы. 10 октября состоялось ее первое выступление в придворном национальном театре, 14 – второе. Отвесив низкий поклон в сторону королевской ложи, Лола исполняла испанские танцы, поражая зрителей своим темпераментом, гибкостью стана, игрой бедер и способностью замирать в позах, исполненных неизъяснимой прелести и сопровождаемых взглядами озорного лукавства, которые она бросала на зрителей. Успех был полным и ошеломляющим. Король попросил у нее разрешения нанести ей визит. Это послужило чем-то вроде благословения, и знатные мюнхенцы валом повалили в гостиницу, где Лола в двух салонах принимала гостей.

Король стал все чаще навещать Лолу, которая читала ему драмы Кальдерона и совершенно очаровала его. Естественно, для окружающих Лолы истории о ее прошлом не были тайной, и она все чаще стала получать письма с угрозами; анонимные послания, предостерегавшие его от связи с этой заезжей авантюристкой, получал также и Людвиг. Он совершенно не понимал, что такого преступного было в его увлечении Лолой. Женщины, не разделявшие восхищение мужчин этой «сомнительной баядерой», вовсю распускали сплетни об ее похождениях. Начальник полиции фон Пехман, для которого долг был превыше всего, установил за ней тайный надзор. Постепенно отношения между Лолой и королем перешли в столь близкие, что даже ему стало понятно: дальнейшее проживание этой дамы в гостинице просто неприлично. Он взял за обыкновение почти ежедневно посещать ее между 17 и 22 часами. Дабы без помехи видеться с прекрасной андалузкой, король купил ей особняк на Барерштрассе, куда та переехала летом 1847 года. Фон Пехман тут же приставил к Лоле экономку фрау Ганцер, которая немедленно завела дневник с описанием всего, что творилось в доме, дополненного ее собственными домыслами. Впоследствии сия рукопись стала одним из обвинительных документов против Лолы.

Естественно, король приказал придворному художнику написать с нее портрет для «Галереи красавиц». Творение художника не совсем понравилось Людвигу, он счел портрет «слишком обыденным» и выговорил художнику:

– Штилер, ваша кисть стареет. – Далее, по воспоминаниям графини цу Ляйниген-Везербург, события развивались следующим образом:

«Художник молча забрал холст и удалился. Через две недели Штилер возвратился, даже не прикоснувшись к полотну кистью. Король, которому тем временем стало совестно, что он сделал больно своему старому придворному живописцу, добродушно похвалил его:

– Теперь это прекрасно, Штилер.

Однако тот всего-навсего сухо бросил в ответ:

– Для старой кисти это, по меньшей мере, достаточно недурно.

Король от всего сердца расхохотался и потрепал художника по плечу, промолвив:

– Хорошо он меня отбрил!»

Естественно, и до прибытия Лолы в Мюнхен там шла глухая борьба между прогрессивными либералами и партией, признающей вмешательство папы в дела католических государств. Теперь же она обострилась, тем более что масла в огонь подливала пресса. Король ранее старался не принимать ни ту, ни другую сторону. Однако теперь он был вынужден стать на сторону Лолы, дабы защитить ее, т. е. невольно выступил против клерикальной партии. Ее сторонники прилагали все усилия к тому, чтобы открыть Людвигу глаза на эту «вавилонскую блудницу», однако тот странным образом ничего не желал слышать. Среди местного студенчества даже образовалось два лагеря: сторонников и врагов «испанки», которые в открытую враждовали между собой.

Тем временем убежденная в своей неуязвимости Лола начала вести себя все более и более развязно. При малейшем недовольстве она раздавала направо и налево пощечины и вовсю пользовалась хлыстом для верховой езды. Боже упаси грубо обойтись с ее собачонкой Беллой – наказание следовало немедленно. Все это вызывало ропот среди жителей, которые напрямую жаловались в полицию, а фон Пехман собирал жалобы, радостно потирая руки.

В конце концов, такое положение возмутило королеву Терезу, но Людвиг принялся уверять ее, что его связывают с Лолой чисто платонические отношения. Однако когда он попросил супругу принять танцовщицу при дворе – это открыло бы ей двери всех аристократических домов Мюнхена, – та наотрез отказалась. Дабы утешить Лолу, король купил ей ложу в придворном театре, чтобы она могла беспрепятственно наслаждаться спектаклями.

Тем временем начальник полиции фон Пехман подготовил целое досье на Лолу, где были упомянуты все ее прегрешения, включая настоящее имя и дату рождения, похождения в Париже, высылка из других городов. Для начала он пригласил Лолу к себе и показал ей досье, полагая таким образом испугать эту наглую даму. Но та даже не соизволила марать руки об эти бумаги, а направила на него такой уничтожающий взгляд своих очей, что он потом в своих воспоминаниях написал: «Если бы взглядами можно было убивать, Монтес была бы стократной убийцей».

– Прочтите бумаги! – настаивал фон Пехман.

– Зачем? – изобразила удивление Лола. – Впрочем, лучше будет вот так! – Она выхватила несколько листков и разорвала их. Далее последовали две жалобы, которые подали королю одновременно Лола и фон Пехман. Оскорбленному начальнику полиции король направил указание: «Не будьте столь придирчивы к Лоле Монтес, баварские обычаи ей незнакомы».

Раздосадованный фон Пехман передал досье королю, который показал его Лоле. Та ничуть не испугалась, без труда убедив Людвига, что все это клевета и происки ее врагов. Королю было вполне достаточно ее слов, он слепо верил этой неотразимой красавице во всем и просто не знал, чем бы еще порадовать и побаловать ее. Король перевел фон Пехмана на службу в Ландсхут (тот счел, что еще дешево отделался, не будучи отправленным в отставку), а Лоле решил даровать титул графини. Однако для возведения в графское достоинство она должна была иметь баварское подданство. По совету короля Лола подала прошение на получение такового в министерство внутренних дел, но когда с нее начали требовать ряд необходимых документов, она, не моргнув глазом, солгала, что почти все документы у нее украли при нападении бандитов на дорожную карету. Министр внутренних дел Карл Абель заявил, что ее единственный документ, заграничный паспорт, выданный в княжестве Ройс-Эберсдорф, является незаконным. Когда король попытался оказать давление на него, несгибаемый служака сухо заметил, что законы подлежат соблюдению, и повторил свой отказ.

Тем временем Лола, чувствуя свою полную безнаказанность, вела себя самым бесцеремонным образом. Как писала одна из исследовательниц ее жизни, Марианна Винтерштайнер, в ней странным образом уживались, казалось бы, несовместимые черты характера: «жесткость и романтичность, эгоизм и готовность прийти на помощь несчастным и обездоленным, любовь к истине и лживость, недоверчивость и легковерность». К тому же ее возмущало подчиненное положение женщины в обществе XIX века. В своих воспоминаниях она писала: «Я охотно стала бы королевой только для того, чтобы иметь возможность бороться за уравнение прав женщин с правами мужчин». Не удивительно, что Людвиг I писал в письме своему другу: «Если бы люди знали, какова Лола на самом деле! Тогда к ней относились бы по-иному». Когда он мягко намекал Лоле, что ей следовало бы вести себя менее эмоционально, та отвечала ему:

– Но я ничего не могу поделать с собой, дорогой мой! Такой уж у меня темперамент!

Однако в Мюнхене недовольство любовницей короля все возрастало. В полицию поступали бесконечные жалобы на ее выходки. То она отхлестала по щекам жандарма, задержавшего на рынке женщину, укравшую горсть муки для своих голодных детей, то поругалась из-за какого-то пустяка с почтенной бюргершей, склочная сестра которой немедленно отправилась в полицию и подала на нее жалобу за нарушение спокойствия: «…Она выбранила мою сестру в повышенном тоне… Та сделала ей замечание, что не должно так кричать, она не глухая, и назвала ее „барышня“, на что Лола по-французски, на котором и велся этот разговор, возразила ей: „Я – не барышня, я – любовница короля“».

Преемник фон Пехмана на посту начальника полиции, Маркс, решил не повторять ошибок своего предшественника, молча накапливал эти жалобы и мудро сделался завсегдатаем салона Лолы. Там обычно собирались одни мужчины: генерал Хайдек, профессор Херманн, архитектор Метцгер, скульптор Ляйб, барон Пойсль, торговец Хопфен из Вены. Дамы упорно избегали этот рассадник разврата, иногда там появлялась только какая-нибудь заезжая знаменитость с подмостков сцены, по большей части со столь же подмоченной репутацией.

Как сообщал австрийскому посланнику Зенфту при баварском дворе временный поверенный в делах, «Лола действительно приобретает некоторую популярность, ибо раздает много денег бедным». Она не жалела средств и на поддержание вечно нуждавшихся студентов, которые поделились на два враждебных лагеря: студенческая корпорация «Алеманния» (которую злые языки прозвали «Лоламанния») и ее противники из прочих мюнхенских студенческих корпораций. Братия из «Алемании», дабы ее не спутали с врагами Лолы, носила в качестве отличительного признака, подобно дятлам, красные шапочки. Тронутая поклонением студентов, Лола даже устроила в своем саду пивную для этих шумных буршей.

В один из дней под окнами особняка Лолы собрались студенты из враждебной партии, вооруженные трещотками и погремушками, и устроили ей дикий концерт. Лола подошла к окну с бокалом шампанского в руке и с издевательской ухмылкой сделала вид, что чокается с дебоширами. В ответ студенты забросали особняк камнями, отчего на мостовую полетели осколки разбитых оконных стекол. Взбешенная Лола выхватила из ящика револьвер и принялась стрелять в студентов, пока ее не оттащил от окна личный телохранитель, лейтенант Нусбаумер.

11 февраля 1847 года министр фон Абель вместе со своими коллегами Гумпенбергом, Шренком и Штайнштайном направили королю служебную записку, содержавшую ультимативное требование выслать Лолу Монтес из Баварии, в противном случае они подадут в отставку. Это сильно отдавало самым натуральным шантажом, хуже всего было то, что эта записка по какой-то непонятной (весьма возможно, умышленной) утечке попала в прессу и содержавшимися в ней формулировками произвела сильное впечатление на местное общество. В частности, министры утверждали, что «вся Европа восстала против Баварии, и ликование тех, кто действует на низвержение трона, велико, велика также опасность, которая угрожает Баварии из-за чужеземного владычества Лолы Монтес».

Король не стал долго размышлять и принял отставку вышепоименованных чиновников. Новый совет министров, в котором министром внутренних дел и юстиции стал фон Маурер, проявил более лояльное отношение к Лоле, и она получила вожделенное баварское гражданство, как было отмечено в указе: «во исполнение нашего королевского слова и за выдающуюся бескорыстную помощь бедным». Чтобы выразить свою благодарность королю, Лола вырядилась в национальный костюм баварской крестьянки, уложила волосы на голове короной из кос и разучила под его руководством народную же песню «Анхен из Тарау»:

Ни буря, ни гроза нас не страшат,

От тяжких бед любовь у нас сильней!

Хоть хворь и кандалы несчастия сулят,

Но узы двух сердец становятся прочней.

Так этот дуб, что осеняет нас,

Когда иль град, иль дождь его сечет,

Не слышен от него страданий глас,

Мощнее только ствол его растет.

И если жребий роковой разлучит нас,

И унесет тебя туда, где хлад царит,

К тебе приду, явлюсь в отрады час,

Презрев укор толпы, что облик твой чернит.

Людвиг был на седьмом небе от блаженства.

Однако враги новоиспеченной баварской подданной не успокоились и попытались сыграть на том свойстве человека, которое в той или иной степени присуще любому. По их мнению, оно должно было быть очень сильно развито у Лолы, имевшей в их глазах репутацию сущей проходимки. Имелась в виду такая черта характера, как жадность, и авторы этой затеи надеялись, что Лола обязательно клюнет на их приманку. Неизвестные лица предложили ей немедленно покинуть Баварию и уехать за границу, за что она ежегодно будет получать 50 000 гульденов. Для подтверждения этого соблазнительного и щедрого предложения гонец благодетелей, пожелавших остаться неизвестными, тут же вручил Лоле названную сумму. К его вящему удивлению, исполненная законной гордости баварская подданная швырнула банкноты в лицо посланцу и наотрез отказалась принять их.

Долго оставалось неизвестным, кто стоял за этим, в высшей степени гнусным, предложением, некоторые подозревали королеву Терезу, думали даже на бессменного австрийского министра иностранных дел фон Меттерниха (1773–1859), пока несколько лет спустя не призналась сводная сестра Людвига. Этот, казалось, беспроигрышный ход был делом рук Софии-Фредерики (1805–1872), жены австрийского эрцгерцога Франца-Карла и матери знаменитого австрийского императора Франца-Йозефа I. Недаром ее в Вене называли «единственным мужчиной в императорской семье». Восхищенный поступком Лолы, столь решительно выразившей свое пренебрежение к презренному металлу, выдающийся австрийский поэт Франц Грильпарцер прислал королю хвалебное стихотворение «Лола Монтес». Оно было сочинено в его излюбленной манере, полной скрытых символов, но последняя строфа совершенно явственно проводила такую мысль: «Не отворачивайтесь с презрением от женщины, в чьих руках король стал мужчиной; она пожертвовала свое тело наилучшим замыслам, погубила себя, но одна завоевала весь мир».

По-видимому, недостаточно владевшую немецким языком Лолу просветили во всех подробностях на предмет содержания стихотворения, ибо она горячо откликнулась на него: «Выражаю свою благодарность самому рыцарственному из немецких поэтов, примите благодарность особы, которую так поносили, особы, тронутой до слез…»

Это стихотворение лишь укрепило Людвига в намерении возвести Лолу в дворянское звание и даровать ей титул. Тем временем простой народ негодовал, полностью уверенный в том, что «сия чертовка опоила короля любовным зельем», а газеты буквально соревновались в том, какая будет охаивать ее наиболее изощренным образом. Некоторые либеральные уступки в ограничениях, которые провел новый кабинет министров по указанию короля, также породили двоякие суждения. Например, послабление цензуре в основном выразилось в том, что тайно распространяемые карикатуры на Лолу и Людвига теперь распространялись в открытую. «Всеобщая газета» заявляла: «Презренна свобода, если она вырвана поцелуями чужестранки. Каждый, кто сегодня, похоже, может получить по воле некой дамы то, в чем вчера было отказано по самым сокровенным просьбам благороднейшим представителям его народа, может отказаться от таких свобод повелителя. Народ жаждет свободы ради самой свободы!»

Хотя под статьей отсутствовала подпись, Лоле был известен автор, обладатель бойкого пера, литератор Йоханн фон Плётц, и она замыслила ужасную месть.

Монтес пригласила его на ужин, Плётц, уверенный в том, что она не знает истинного автора статьи, явился в ее особняк. Принимая литератора, Лола рассыпалась в витиеватых комплиментах, что немало удивило прочих гостей. Ужин был изысканным и роскошно сервированным. В заключение подали десерт.

– Прошу отведать, господа, – щебетала Лола, – я сама его приготовила. Компот из фиг – истинно испанское лакомство.

– О, да вы настоящая мастерица! – не удержался Плётц и проглотил свою порцию.

– Вам понравилось, господин Плётц? – поинтересовалась Лола. – Открою вам секрет: десерт отравлен. Так мстит испанка.

Гости заволновались:

– Наш десерт тоже отравлен?

– О нет, господа, ведь никто из вас не оскорбил меня!

Побелевший Плётц вскочил из-за стола, шатаясь, добрел до гостиной и упал там на ковер.

– Врача! – простонал он. – Я умираю. – И он принялся осыпать проклятиями эту испанскую гадюку, призывая упечь ее за решетку.

– Оставьте ваше негодование, – утешила его Лола. – Это было всего лишь слабительное средство. – Гости втихомолку посмеивались, ибо у ядовитого пера Плётца было немного друзей.

После отставки кабинета фон Абеля и формирования нового политическая обстановка в Баварии изменилась, что вызвало признание и даже некоторый восторг в широких кругах королевства. При Абеле клерикальная католическая партия имела большое влияние, в особенности в университетах, теперь же в Валгалле установили бюст Лютера и протестанты возликовали. Цензуру прессы, как уже упоминалось выше, несколько ослабили, что привело всего лишь к тому, что оскорбительные карикатуры на Лолу и короля теперь распространялись не тайно, а в открытую, и этот мутный поток буквально грозил захлестнуть Мюнхен. Брань и обвинения в их адрес переступили всякую допустимую меру. Волнения в университете, где раньше преподавали профессора-католики, также усилились.

Лола, с разрешения Людвига, решила напечатать в газете «Таймс» нечто вроде жалобы и оправдания. Ее письмо появилось в газете 18 марта 1847 года.

«Бавария с давних пор была оплотом иезуитов, а Мюнхен – их главным штабом. Воспитанная с юных лет в презрении к этой партии, я была огорчена таким положением. Они хотели подкупить меня и предлагали мне ежегодно 50 000 гульденов, если я захочу покинуть Баварию. Это событие открыло мне глаза. Я с негодованием отвергла сих пришельцев. С тех пор они прибегают с любым средствам, чтобы отделаться от меня, и не прекращают своих преследований…» Этой жалобе вторил в своем письме другу фон Танну король: «Чем больше к подвергаемой неслыханным преследованиям Лоле относятся как к парии, тем больше мое чувство чести укрепляется в решении не покидать ее».

Выступления против Лолы в некоторых случаях произвели прямо противоположное действие, ибо даже некоторые противники короля изменили прежнее мнение. Свободомыслящий издатель газеты «Баварский народный листок», выпущенный из заключения, в которое попал благодаря наветам католических фанатиков, писал:

«Я придерживаюсь конституции. Согласно ей, мы не можем подвергать личную жизнь короля осуждению или судить его и выносить ему приговор. Это находится в ведении одного-единственного человека – его исповедника».

Но тут высказался письменно и епископ фон Дипенброк, который в своем послании распространялся по поводу «дьявольских приемов обольщения», «греховных уст» и «чар Лолы, порожденных самой преисподней». В ответ на это король в ответном письме разразился гневной филиппикой: «Даю вам свое честное слово, что я в течение многих месяцев не имел плотского сношения ни со своей супругой, ни с какой-либо другой женщиной. Но у меня были знакомства, которые возбуждали мою фантазию, и именно таковые были моей лучшей защитой против чувственности». Копии этого письма Людвиг разослал всем епископам королевства, но они странным образом попали в руки не только духовных лиц, и вскоре вся Европа перемывала косточки Лоле Монтес и ее «знакомству» с королем. Надо признать, что королева Тереза проявила незаурядное мужество, непоколебимо поддерживая своего супруга.

4 августа 1847 года Лоле был дарован титул графини фон Ландсфельд. Естественно, королева была против и заявила, что ни за что не примет отъявленную греховодницу при дворе. Впрочем, отказ больше опечалил короля, нежели Лолу, которая предпочитала вращаться в обществе людей более близких ей, нежели мюнхенские аристократы. Ее враги не дремали и ответили на возвышение блудницы кучей доносов в полицейское управление о ее недостойном поведении, заодно утверждавших, что она путается с председателем поддерживавшей ее студенческой корпорации Берком, который «ночью тайком пробирался в ее особняк». Министр внутренних дел фон Маурер долго упирался, прежде чем все-таки подписал грамоту о присвоении титула новой графине. Студенты из дружественной студенческой корпорации и кое-какие горожане бурно приветствовали на улицах Мюнхена новую дворянку криками «Виват, графиня Ландсфельд!». Французский дипломат барон Бургуэн писал в связи с этими событиями: «Сия дама является проводником вольнодумных идей через короля, и именно ей люди обязаны многими, воодушевленными ими, весьма народными нововведениями, как во внутренней, так и во внешней политике».

Лола в своих мемуарах утверждала, что лично она политикой не занималась. Новое и прогрессивное само носилось в воздухе, проникало в консервативную богобоязненную Баварию, однако же ее заслугой было то, что король уделял больше внимания этим передовым тенденциям.

Демократическая партия в Баварии обретала все большую силу, и некоторые из ее деятелей относились к Лоле вполне благонамеренно. Король же по наущению Лолы произвел некоторые перестановки в кабинете министров, в частности отправил в отставку фон Маурера. Новый состав теперь в насмешку называли «Министерство Лолы».

Король также позаботился о будущем Лолы. Он не желал, чтобы она зарабатывала себе на жизнь танцевальными выступлениями, и определил ей ежегодное выделение из своих личных средств крупной суммы до тех пор, пока она не выйдет замуж. В Мюнхене вроде бы воцарилось относительно мирное положение.

Однако же рассадником беспокойства оставался университет Мюнхена. Дружественная Лоле студенческая корпорация «Алеманния» была основана как объединение против нападок студентов-католиков и обожаемого ими профессора Гёрре. Теперь же обладатели красных шапочек все чаще становились объектом мщения своих врагов, которые бойкотировали лекции новых либеральных профессоров. Как-то в феврале 1848 года произошла особенно ожесточенная стычка между членами «Алеманнии» и их противниками. Лола, вооружившись пистолетом, поспешила на Театинскую площадь и, размахивая пистолетом, закричала:

– С дороги!

Ее тотчас же узнали. Далее приводим описание событий из мемуаров графа Корти: «…на нее посыпались ругательства и проклятия. Однако молодая женщина, хотя и почувствовала нависшую над ней неминуемую тяжкую угрозу, не выпускала из рук оружия, прекрасная в своем возбуждении, не сводя сверкающих глаз с пистолета; окружавшие ее люди тесно сомкнули ряды – ее поведение еще больше разъярило толпу. Все бросились на нее, она упала. Но тотчас же проворно вскочила на ноги и бросилась к расположенной поблизости церкви театинцев[32]. Очевидцы рассказывают, что, несмотря на всю омерзительность сей сцены, они еще никогда не видели женщины, которая в столь опасном положении проявила бы такую отвагу и выглядела бы столь восхитительным образом…»

Но мужество Лолы ничуть не уменьшило стремление разбушевавшейся толпы расправиться с ней. Кто-то с такой силой вцепился ей в платье, что лиф разорвался пополам. Ей удалось вырваться и скрыться в церкви театинцев. Едва отдышавшись, Лола попыталась покинуть церковь, защищаясь пистолетом. Оружие немедленно было вырвано у нее из рук, и, если бы не прибывшие вовремя жандармы, ей бы пришлось туго. Подоспел и король, которому доложили о происходящем, и лично сопроводил Лолу домой.

Присущее Лоле чувство мщения за причиненную несправедливость требовало свести счеты с озверевшей толпой за этот позор и найти студента, разорвавшего ее платье (правда, в составленном полицией протоколе было указано, что кто-то всего-навсего неосторожно наступил даме на подол юбки). Начальник полиции Маркс, на которого она активно наседала, не решился раскрыть ей, что в упомянутом выше протоколе речь шла о «вынужденной защите против вооруженной, разбушевавшейся подобно фурии особе по имени графиня Ландсфельд». Лола настаивала на поимке и примерном наказании студента, порвавшего ей платье. Маркс заикнулся королю, что сие есть бесполезное занятие, и разгневанный король приказал на год закрыть университет, иногородним студентам надлежало вернуться в места постоянного проживания, а местным – в лоно своих семей.

Указ короля произвел в городе настоящую революцию, ибо студенты приносили горожанам немалый доход в торговле и сдаче им комнат для проживания. Восстали и профессора, лишившиеся годового содержания. Естественно, закрытие университета отнесли за счет козней графини Ландсфельд. В ратуше срочно созвали городской совет, мудро решивший, что никаких беспорядков не было бы без студенческих потасовок, поводом для которых послужила графиня Ландсфельд.

Совет направил депутацию к королю. Пока депутация пребывала в недрах королевской резиденции, на площади собралась двухтысячная толпа, которая вела себя вполне миролюбиво. Король, подкупленный этой сдержанностью, несколько смягчился, но от своего твердого намерения наказать студентов отступать не стал и «довольно резко заявил:

– Вы привели сюда две тысячи человек, чтобы что-то требовать у меня? Жители Мюнхена проявляют черную неблагодарность, они забывают о том, что я сделал для города за 20 лет. Я могу перенести мою резиденцию отсюда. Ничто не помешает мне сделать сие».

Депутация покинула дворец с понуро опущенными головами. Правда, смирение подданных несколько охладило воинственный пыл монарха, и он послал вдогонку одного из своих советников. В ратуше тем временем пытались найти средство заставить короля отменить закрытие университета. Советник зачитал послание короля:

«Его величество соизволит вновь открыть университет вместо зимнего семестра в летний, если жители моего возлюбленного города будет пристойно вести себя».

Лола по этому поводу привела известную немецкую пословицу: «Дай человеку палец, он заберет всю руку». Красношапочники из «Алеманнии» постоянно просили ее о защите, и она, подобно мадонне, обещала не оставить их в беде. Король утешал ее как мог и клялся, что ни за что на свете не покинет ее и останется рядом с ней до конца своих дней:

– Скорее я отрекусь от трона!

Городской совет тем временем настоятельно потребовал немедленно открыть университет и выслать из города графиню фон Ландсфельд. В последующие сутки, согласно дневнику графа Корти, происходили следующие события:

«Все облеченные ответственностью особы и присутственные места признали, что промедление чревато опасностью. Почти все королевские советники осадили его с жесткими требованиями… Ректор университета передал монарху перечень прегрешений Лолы, составленный на основании полицейских протоколов. Наряду с министрами на короля наседали все присутствующие члены королевской семьи, требуя согласиться на высылку графини фон Ландсфельд, дабы спасти себя и отечество. Королева умоляла его на коленях сделать сие если не ради нее, то хотя бы ради детей. Король оказался совершенно одинок, покинутый всеми, перед лицом тысяч стекавшихся к резиденции горожан, поставленный перед решением силой подавлять свой народ…»

Людвиг подписал приказ, обязывавший Лолу Монтес в течение часа покинуть город Мюнхен и королевство Бавария.

11 февраля нарочный полицейский офицер передал ей паспорт на имя госпожи Болтон. Лола молча взяла указ, а паспорт швырнула в угол. Она не могла взять в толк, почему под приказом о высылке, обычно заверяемым подписью начальника полиции, стоит размашистый росчерк короля.

– Меня зовут Мария графиня фон Ландсфельд, я никого не обокрала и не убила. Мне не нужен фальшивый паспорт!

Тем временем перед особняком собралась ликующая толпа, и полицейскому офицеру, усадившему Лолу в экипаж, лишь с большим трудом удалось выехать со двора под крики и улюлюканье зевак. Толпа ворвалась в опустевшее здание и принялась крушить и разбивать все, что попадалось под руку. От окончательного разрушения особняк спас только король, который пришел пешком к этому гнездышку, в котором пережил столько сладостных часов. Он взмолился:

– Если вы любите своего короля, пощадите это здание, в конце концов оно принадлежит мне!

Лола переночевала в замке Блутенбург и наутро отправилась в Линдау, где попыталась переждать, как ей казалось, временные затруднения. Там она с изумлением прочитала декларацию короля, распространенную в виде листовки, что «его решения были добровольными и приняты без принуждения из его собственного убеждения». Служанка раздобыла ей одежду крестьянской девушки, и Лола под именем Розины Этталер на деревенской телеге отправилась в Мюнхен. Однако деревенской девахе и думать было нечего пробиться к королю. Она не солоно хлебавши вернулась в Линдау и на следующий день от греха подальше отбыла в Швейцарию. И поступила так своевременно, волнения в Мюнхене не утихали, ибо распространился слух, что Лола Монтес вернулась в город. Но изгнанница все еще надеялась, что король не оставит ее.

В ссылку за Лолой последовал один из ее самых верных обожателей, студент-красношапочник Элиас Пайзингер. Надо признать, Лола всегда несколько отличала его среди всей шумной братии «Алеманнии». Терпение не было свойственно ей, она надела на себя одежду своего поклонника и верхом отправилась в Мюнхен. Она вернулась через четыре дня, уставшая, но полная надежд, хотя валилась с ног от усталости и одежда ее была покрыта пылью. Ей удалось повидаться ночью с королем, который поклялся ей отречься и последовать за ней в Швейцарию.

Однако 16 марта 1848 года королевский совет представил Людвигу решение о лишении Лолы баварского гражданства, а уже 17 марта она была объявлена в розыск. Волнения продолжались, и 20 марта Людвиг I отрекся от престола в пользу своего первенца Максимилиана. Он выпустил следующую письменную декларацию:

«Я больше не могу править и не желаю превратиться просто в руку, ставящую подписи. Дабы не стать рабом, я стал свободным человеком».

По слухам, отставной монарх действительно намеревался последовать в изгнание за Лолой, но ее враги постарались помешать свершению этого опрометчивого шага. Элиас Пайзингер вернулся в родной городишко Фильзек сломленным человеком, от которого отвернулись родные и знакомые и шарахались прохожие. Он якобы письменно признался королю, что имел связь с Лолой. Тот был вынужден поверить молодому человеку, хотя это признание повергло его в полный упадок душевных сил. Существует подозрение, что Пайзингеру заплатили враги Лолы. Со временем травля Элиаса стала настолько непереносимой, что он эмигрировал в Соединенные Штаты Америки. Лола же сама позднее заявила в американском суде под присягой, что во время пребывания в Мюнхене она «не вела себя безнравственно ни с королем, ни с кем-либо другим».

Король Баварии Людвиг I не был свергнут во время революционных брожений 1848 года, подобно министру иностранных дел князю фон Меттерниху в Австрии или королю Луи-Филиппу во Франции. Такого рода потрясения пришлись уже на долю его сына Максимилиана, которому и пришлось проводить все реформы, которые намеревался осуществить его отец, последний самодержавно правивший король Баварии. Королевство превратилось в конституционную монархию, а отставной монарх влачил довольно бесцветное существование в нелюбимом им дворце Виттельсбахов, королевской династии Баварии. Людвиг вел обширную переписку с друзьями и любимыми женщинами (включая Лолу, которой до самой смерти помогал материально), по-прежнему тратил собственные деньги на строительство и украшение Мюнхена. Такая возможность у него была, ибо по цивильному листу он получал ежегодное содержание в 500 000 флоринов. Он не терял интереса к жизни и прогрессу во всех его аспектах. В 1867 году в возрасте 81 года он посетил в сопровождении внука, печальной памяти короля Людвига II, Всемирную выставку в Париже, а в следующем году скончался на отдыхе в Ницце и был, согласно завещанию, погребен в любимом Мюнхене.

Годы странствий

Лола некоторое время жила на широкую ногу в Швейцарии, сначала в Женеве, но долго не смогла переносить суровый кальвинистский настрой горожан («Они холодны как их ледышки», – уверяла Лола.) и перебралась в Берн, где атмосфера была более приятной. Ее все еще тешили надежды на воссоединение с Людвигом. Разумеется, она не сидела сложа руки. Как мудро гласит народная поговорка, рыбак рыбака видит издалека, и Лола вскоре сошлась с Огюстом Папоном, известным проходимцем, разъезжавшим по Европе и выдававшем себя то за офицера, то за маркиза де Сарда, то за священника, хотя в паспорте у него было написано «кухмистер». Он явно не был лишен склонности к сочинительству, ибо скорехонько склепал бульварную книжонку «Лола Монтес. Мемуары с приложением интимной переписки его величества короля Баварии, украшенные портретами, сделанными с оригинальных, предоставленных ими автору». В предисловии Папон гордо заявил: «Я обязан сообщить своим читателям истинную правду». Какова была эта истинная правда, можно судить по тому, что он состарил Людвига на двадцать лет и сообщил: «Она [Лола] жила с королем Баварии, мужчиной восьмидесяти семи лет. Природа их близости лучше всего постигается чтением второго и третьего стиха главы первой Третьей книги Царств» о царе Давиде. Лола и Папон даже делали попытки шантажировать Людвига, но, похоже, потерпели неудачу и расстались. Папон вскоре попал в тюрьму за мошенничество,

Лола на некоторое время вскружила голову поверенному в делах посольства Великобритании в Швейцарии Роберту Пилю, сыну видного британского политика. По отзывам Лолы, он «был несколько моложе Людвига, но более чем вдвойне глуп». Видимо, близкое общение с соотечественником пробудило в ней тоску по родине, и она решила отправиться на разведку в Лондон. Кстати, тем же самым пароходом должен был отплыть в Англию получивший отставку в результате революционных волнений в Вене министр иностранных дел князь фон Меттерних, но из-за активных выступлений чартистов, требовавших проведения реформ в Великобритании, отложил свое путешествие.

В Лондоне некий шустрый управляющий Королевским театром в Хеймаркете решил использовать скандальную историю для привлечения зрителей, нанял какого-то борзописца, и тот за неделю состряпал пьеску «Лола Монтес, или Графиня на час». Критики встретили сие творение в штыки, ибо, по их мнению, «в высшей степени предосудительно играть на сцене фарс, в котором высмеиваются суверенный правитель и его любовница». После второго представления спектакль сняли с репертуара. Это ничуть не обескуражило театральных деятелей, и на свет Божий появилась вторая пьеска «Пленительный танец», сюжет которой теперь уже вращался вокруг Лолы и ее многонациональных поклонников. Пьеска имела громкий успех, Лола лично присутствовала на одном спектакле и бросила к ногам исполнительницы главной роли роскошный букет. Она поселилась на Хафмунстрит и открыла там нечто вроде салона, в котором толпились менее титулованные и известные завсегдатаи подобных гостиных, жадные до знакомств со знаменитостями, сколь скандальными бы те ни были.

Вскоре в Лолу безумно влюбился Джордж Трэффорд Хилд (1828–1853), двадцатилетний высокий худой блондин с романтичной бледностью в лице (как поговаривали злые языки, он даже иногда накладывал себе на щеки румяна), шалопай, которому родственники купили патент корнета в королевской лейб-гвардии. Джордж не горел желанием делать военную карьеру, тем более что он был очень богат. Его годовой доход составлял 10 000 фунтов стерлингов (что в деньгах нашего дня составляет примерно 700 000 фунтов), к тому же он был сиротой и ожидал получения нескольких наследств от бездетных дядюшек и тетушек. Надо полагать, этот факт стал решающим в принятии предложения руки, сердца и всех имущественных благ Хилда графиней фон Лансдфельд. Никак нельзя было допустить, чтобы такая золотая рыбка сорвалась с крючка, и Лола срочно потащила одуревшего от любви молодца под венец, причем для пущей прочности супружеских уз 14 июля 1849 года обряд был совершен дважды: во французской католической часовне на Кинг-стрит и англиканской церкви Св. Георгия.

Медовый месяц они начали в Берримид Прайори, огромном готическом особняке с прекрасным садом. Однако, к несчастью для молодых, возникли непредвиденные осложнения. Маркиз Лондондерри, полковник 2-го лейб-гвардии полка, потребовал от Хилда подать в отставку по причине вступления в брак с особой со столь скандальным прошлым. Хилд с удовольствием подчинился приказу командира, ибо военная служба совершенно не привлекала его. После всего лишь 19 суток наслаждения семейной жизнью молодые получили повестку в суд. У несовершеннолетнего Хилда опекуном была тетка, суровая старая дева Сюзанна Хилд. Она наняла целую свору сыщиков, дабы те побольше разузнали о прошлом Лолы. Те очень быстро обнаружили, что она была замужем, получила право раздельного проживания с мужем, лейтенантом Джеймсом, причем и он, и она были лишены возможности вступить в повторный брак. Лола отчего-то считала, что муж ее умер, но он был жив и продолжал службу в Индии. Тетка обратилась в суд с требованием аннулировать брак. Лолу обвинили в двоемужстве. Обоим молодым угрожало немедленное заключение под стражу, но нанятые Лолой адвокаты хорошо знали свое дело и добились освобождения их под залог в 2000 фунтов, по тем временам целое небольшое состояние. Но когда на карте стоит свобода, тут уж за ценой стоять не приходится, и молодожены сбежали сначала в Париж, а затем скитались по Италии и Испании. Желторотый Хилд был совсем не тем супругом, который требовался этой блестящей даме, скандалы в семействе не прекращались, один раз Лола бросилась на мужа с ножом и ранила его. Дело кончилось тем, что она вернулась в Париж, а Хилд – в Англию, где занимался отделкой своего особняка, пока не умер от чахотки. Таким образом получили еще одно подтверждение слова писателя Дюма-отца:

– Она – роковая женщина для любого мужчины, который осмелится полюбить ее.

Лола тем временем решила вернуться на сцену и принялась усиленно работать над собой под руководством известных хореографов Шарля и Огюста Мабий. В 1851 году в саду Мабий состоялось возвращение Лолы на сцену. Аудиторию составляли несколько сот мужчин и с десяток женщин, наградивших танцовщицу бурными аплодисментами. После этого Лола также с успехом выступала в Париже и Бельгии, а затем в 1851 году отплыла в Америку, страну, сулившую огромные возможности.

Скандальная репутация Лолы прибыла в Америку раньше ее, а потому публика ломилась на выступления такой знаменитости. Правда, отмечали, что ее исполнение танцев пользовалось меньшим успехом, нежели искусство Фанни Эльслер. Более чопорные блюстители нравственности считали ее движения слишком похотливыми, к тому же, по их мнению, она слишком обнажала ноги. Фанни Эльслер танцевала тарантеллу, местом происхождения которой является южная Италия, в частности Неаполь, где у балерины в свое время был ангажемент. Для Лолы хореографы поставили некий фантастический танец, когда она вытряхивала из юбки бутафорских пауков и давила их ногами. Однако Лола уверяла, что это и есть подлинный испанский танец. Она стала чаще исполнять драматические роли в классических пьесах, а в 1852 году на Манхэттене играла саму себя в театральном ревю «Лола Монтес в Баварии», зарабатывая в неделю 1000 долларов, тогда как самое высокое жалованье актера в ту пору составляло 500 долларов.

Пребывание Лолы в Америке сопровождалось бесконечными скандалами. Жаждущие повысить тираж своих газетенок журналисты пустили слух, что Лола – побочная дочь поэта лорда Байрона, этого кумира романтически настроенных европейцев. (Поскольку у Байрона на самом деле были незаконные дети, после его смерти число лиц, выдающих себя за таковых росло подобно числу детей лейтенанта Шмидта.) Неизменно одетая в черное, она теперь охотно добавила к своему туалету, подобно великому поэту, большой отложной белый воротник. Лола не выпускала из рук хлыст и регулярно пускала его в ход. Правда, привыкшие сутяжничать по любому поводу американцы часто подавали на нее в суд и нередко выигрывали дело. Она любила еще прибегать к следующему невинному, но весьма повергавшему окружающих в страх приему. Если Лола считала себя оскорбленной, она хватал бутафорскую бутылку с надписью «Яд», отпивала из нее несколько глотков и падала на пол, корчась в ужасных судорогах. Только в полной мере насладившись суматохой и перепугом окружающих, Лола спокойно поднималась на ноги, со смехом потрясая бутафорской бутылкой.

Как-то Лола в сердцах лягнула ногой суфлера, тот лягнул ее в ответ, а она отвесила ему увесистую затрещину. Суфлер подал на нее в суд, где Лола в ответ на вопрос, на каком основании она ударила этого человека, с возмущением ответила:

– Я бы еще смирилась, если бы меня лягнула лошадь, но чтобы осел…

Все присутствующие разразились раскатистым смехом.

В 1853 году Лола вышла замуж за американского журналиста Патрика Халла – ее бывший муж Джеймс скончался, и она стала вдовой. Невеста вступила в брак под именем Марии, графини фон Ландсфельд. Влюбленный журналист вскоре проявил свою сущность жадного до денег писаки, желавшего хорошо подзаработать на имени Лолы, его даже стали насмешливо именовать «граф Ландсфельд-Халл». Супругу это совершенно не устраивало, и она добилась развода. Жизнь в Нью-Йорке постепенно приелась ей, и она поддалась всеобщему порыву – «золотой лихорадке», которая погнала в Калифорнию десятки тысяч людей в надежде быстрого обогащения.

Лола с бешеным успехом выступала в Сан-Франциско, публика просто ревела от восторга и ломилась на сцену просто для того, чтобы пожать ей руку. Танцовщица быстро усмотрела в этом новый источник заработка и стала взимать по доллару за рукопожатие. Как это ни странно, в Сакраменто и Моррисвилле ее ожидал полный провал, ибо танцы сочли неприличными. Сие никак не повлияло на любовь Лолы к этой дикой местности, которая послужила новой декорацией к ее приключениям. Здесь она познакомилась с немецким бароном Бальтазаром Альткирхом, любителем природы и страстным охотником, и решила осесть на жительство в городишке Грас-Вэлли. Чета поселилась в деревянной халупе, ничем не отличавшейся от сколоченных на скорую руку домишек золотоискателей. Местные нравы, не стесненные никакими условностями, пришлись по нраву взрывному характеру Лолы. Будучи отличной наездницей, Лола стала хорошей охотницей. К тому же она была любительницей животных и завела себе целый зоопарк. Она превратилась в одну из достопримечательностей этой главы по завоеванию Дикого Запада в истории Америки. Лола расхаживала по улицам Сан-Франциско с двумя гончими на поводке и огромным попугаем на плече, беспрерывно куря небольшие сигары. Она врывалась в игорные салуны, куда вход женщинам был запрещен, и была готова сражаться в кегли с любым мужчиной, который отваживался на это. К этому периоду жизни в Грас-Вэлли относится весьма интересный эпизод в биографии этой неугомонной авантюристки: она стала наставницей и педагогом. Лола еще не отреклась от своего артистического «я», и сыграла роль наставницы девочки Лотты Крэбтри, с раннего детства выказывавшей большое сценическое дарование.

Шарлотта-Миньона Крэбтри (1847–1924) была дочерью супружеской четы англичан, решивших попытать счастья в Новом Свете. Глава семьи занимался торговлей книгами в Нью-Йорке, но когда Калифорнию затрясла золотая лихорадка, он устремился туда, двумя годами позже к нему присоединились жена с дочерью. Миссис Крэбтри держала в Грас-Вэлли пансион, соседствовавший с домиком Лолы. Та живо заинтересовалась талантливой девочкой и время от времени давала ей уроки танца и искусства поведения на сцене. Уже с 6-летнего возраста Лотта начала выступать в салунах с танцами, пением и игрой на банджо. Ее выступления имели успех, и старатели расплачивались с ней (скорее, с ее мамашей, вовсю эксплуатировавшей дарование дочери) кусочками золота. Со временем у нее развился талант комика, впечатление усиливала ее внешность миловидного ребенка – Лотта всю свою жизнь отличалась небольшим ростом. Уже в десятилетнем возрасте она заслуженно носила прозвище «Любимицы Сан-Франциско», а со временем, приобретя всеамериканскую известность, – «Баловницы нации». К сожалению, она отплатила Лоле за ее доброту тем, что пародировала свою наставницу на сцене, придавая ее образу совершенно гротескные черты.

То ли жизнь на природе надоела неугомонной натуре Лолы, то ли у нее кончились деньги, но она решила попытать счастья в другой земле обетованной, Австралии, находившейся на краю света, куда обычно на закате своей славы отправлялись гастролировать бывшие звезды. Что сталось с бароном Альткирхом – покрыто мраком неизвестности.

В Австралию она отплыла вместе с бывшим партнером по сцене и любовником, актером Ноэлом Фоллисом, выступавшим под псевдонимом Фрэнк Фолланд. В Сидней путешественники прибыли в августе 1855 года; образовав небольшую труппу, наняли местного менеджера и пустились в турне по штату Виктория.

После выступления Лолы с ее эротичным «танцем с тарантулами» в Королевском театре Мельбурна как газеты, так и местная публика ополчились на нее, ибо она настолько высоко поднимала юбки, что было заметно полное отсутствие нижнего белья. Все сошлись во мнении с редактором местной газеты «Аргус», что ее выступление «подрывает собой все основы общественной нравственности». Более приличная публика остерегалась посещать ее представления, что привело к большим убыткам. Но Лола не впала в уныние и отправилась в район золотодобытчиков, нравы этого бесшабашного народца были ей хорошо знакомы. Она не ошиблась, ее выступления прошли там с большим успехом.

Как-то Лола пожелала спуститься в золотоносную шахту, и местные работники смастерили для нее некоторое подобие удобного стула. Лола с презрением отвергла эту «дамскую штучку» и спустилась в преисподнюю подобно любому простому рабочему: она просунула ступню в петлю на веревке, уцепилась за веревку одной рукой, в другой же держала бокал с шампанским. Этот поступок был встречен ревом одобрения. Танцовщица по-прежнему не стеснялась пускать в ход плеть, и, когда ей попала на глаза ругательная рецензия на ее выступление в газете «Балларат таймс», Лола явилась в редакцию и как следует отхлестала редактора Генри Сикэмпа. Когда тот попытался протестовать, она вызвала его на дуэль, от чего журналист самым постыдным образом уклонился.

Но нашлась управа и на Лолу. Когда она как-то ударила хлыстом менеджера плохонького театра, в котором выступала, его жена вырвала у нее плеть, и так отходила ею танцовщицу, что сломала рукоятку. После этого Лола перестала прибегать к подобной мере наказания.

В 1857 году Лола вместе с Ноэлом Фоллисом возвращалась на пароходе в Соединенные Штаты. Что именно произошло между ними – неизвестно, но как-то вечером актер неожиданно для всех оказался за бортом, и спасти его не удалось.

Возврат на сцену в Нью-Йорке не удался – публика не шла на ее выступления. Лолу как будто подменили: она начала выступать с лекциями, которые, кстати, весьма неплохо посещались и приносили недурной доход. За полвека до появления крикливых суфражисток Лола подняла вопрос об ущемлении прав женщин, их заслугах:

«Редко встречается в истории великая женщина, чье имя не связано со скандалом: королева Елизавета Тюдор, Маргарита Анжуйская, Екатерина, императрица российская, Кристина Шведская, императрица Жозефина – вплоть до бедной Жанны д’Арк и почти всех знаменитых женщин античности, – всем им при написании истории была уготована одинаковая судьба. Их жизни подвергались неоправданно жесткому осуждению, тогда как столь много великих мужчин, невзирая на все свои ошибки, вошли в историю безупречными. Я полагаю, что мир наверняка не может ожидать высокой степени нравственности в жизни знаменитых мужчин. Но женщины! Ах! Они должны быть святыми. Хорошо, такими должны они также быть, женщины, безгрешными и безупречными, оставляя мужчине монополию на грехи всего света…»

Она коснулась также и такой темы, как уход женщин за своей внешностью:

«Если и были козни дьявола, которые искусили женщин разрушать свою собственную красоту, то они состояли в том, чтобы приучить их к использованию пудры и косметики. Дамы должны осознавать, что это ведет к безусловному разрушению кожи, что это обезображивает человеческий лик… Если часто набивать желудок тяжелой пищей или перегружать искусственными стимуляторами, можно в короткий срок испортить цвет лица. Лучшим средством красоты является частое умывание чистой холодной водой и затем легкое протирание полотенцем…»

Она также издала свои воспоминания и еще несколько книг: «Истории любви. Истинное повествование о наиболее примечательных событиях, связанных с историей любви во все времена и среди всех народов», «Искусство красоты, или Секреты дамского туалета с рекомендациями для джентльменов по искусству обольщения» и «Лекции Лолы Монтес, включая ее автобиографию» (1858).

Отрешившись от скандального образа жизни, Лола обратила свое сердце к Богу и, по словам ее лучшего друга и духовного пастыря, достопочтенного доктора Ф.-Л. Хокса, являла собой «смиренную раскаявшуюся грешницу». Она неустанно оказывала помощь бедным и принимала активное участие в работе общества, опекавшего падших женщин.

За полгода до смерти у нее произошло кровоизлияние, парализовавшее левую половину тела. Постепенно больная вроде бы начала поправляться и даже ходить, слегка прихрамывая, но в январе 1961 года скончалась то ли от воспаления легких, то ли от туберкулеза, то ли, как утверждают некоторые историки, от последствий плохо залеченного сифилиса. Похоронили ее под собственным именем Элизабет Гилберт на кладбище Гринвуд в Бруклине. После Лолы осталось всего-навсего 750 долларов, которых едва хватило на оплату счетов докторов за лечение.

Так в безвестности угасла эта красивая и, несомненно, одаренная женщина, в течение двух десятилетий посвятившая свою жизнь бешеной погоне то ли за любовью, то ли за славой. Удалось ли ей в полной мере насладиться и тем и другим? Нам это неведомо – Лола на этот счет предпочла хранить молчание.

Гурии, одалиски и баядерки императорского балета

Русские танцовщицы по своему социальному происхождению мало чем отличались от зарубежных товарок. Они тоже были дочерьми либо бедняков, либо служителей Мельпомены, каковые прилагали все усилия, чтобы отдать детей в Императорское театральное училище, поскольку обучение там велось за казенный счет. Последующая же служба на императорской сцене открывала широчайшие возможности для того, чтобы обзавестись щедрым покровителем, и по меньшей мере гарантировала скромное, но постоянное жалованье, а по выслуге 25 лет – небольшую пенсию. Вот что писала об устремлениях своих соучениц в «Воспоминаниях» гражданская жена поэта Н.А. Некрасова Авдотья Панаева, сама некоторое время обучавшаяся балету:

«Воспитанницы театральной школы были тогда пропитаны традициями своих предшественниц и заботились постоянно заготовить себе, еще находясь в школе, богатого поклонника, чтобы при выходе из школы прямо сесть в свою карету и ехать на заготовленную квартиру с приданым белья и богатого туалета».

Это совершенно не значит, что балетное отделение Императорского театрального училища уподоблялось тому вертепу, который являли собой европейские театры. В стенах училища за воспитанницами строго следили педагоги и надзиратели, для участия же в спектаклях их вывозили в специальных каретах, так называемых «линейках», высоченные окна училища были покрыты слоем непроницаемой краски почти в полный человеческий рост. Во второй половине XIX века, когда поклонники осмелели настолько, что стали осаждать театральные фургоны, преследуя их верхом и стараясь передать в окошки записочки и сласти, дирекция Императорских театров обязала своих чиновников сопровождать эти неуклюжие средства транспорта. Однако же поклонники нагло оттирали неповоротливых службистов, какого-то даже вывалили в грязь. Тогда для сопровождения транспорта, перевозящего эти сосуды греха, выделили конных жандармов, что не особенно испугало поклонников, бесстрашно ввязывавшихся в драки с ними.

Однако, невзирая на все меры предосторожности, в 1835 году князю Вяземскому удалось похитить из училища очень красивую воспитанницу Софью Кох, каковое событие шокировало весь Петербург. Начальство было в полном отчаянии не столько от самого факта похищения, сколько от того, что это прелестное создание приглянулось самому императору Николаю I. Тот был вне себя и повелел учредить самое тщательное расследование. Родственники Вяземского не на шутку перепугались и стали прилагать все усилия к тому, чтобы замять это дело. Девицу на иностранном пароходе переправили в Копенгаген, где она поступила танцовщицей в Королевский театр. В 1840 году по поводу женитьбы цесаревича Александра была объявлена амнистия, под которую подпала и девица Кох, вернувшаяся в отечество, но путь на императорскую сцену ей был заказан.

После этого вопиющего случая присмотр за воспитанницами был усилен, но он служил лишь для отпугивания рядовых поклонников. Высокородные и высокопоставленные любители театральных нимф могли выбирать себе любые розаны из этого роскошного цветника.

В 1833 году директором императорских петербургских театров был назначен отставной офицер Александр Михайлович Гедеонов. Он весьма прохладно относился к драме и опере, но обращал особое внимание на балет и театральное училище, где готовились будущие танцовщицы. Он прекрасно видел, насколько привержен к этому жанру двор и высочайшие лица, а потому завел негласное правило, что в театральное училище следует принимать лишь миловидных девочек.

– Если не будет талантлива, то чтобы мебель была красивая на сцене, – говаривал этот неисправимый любитель карт и женщин. Еще в училище он сделал своей наложницей будущую выдающуюся русскую балерину Елену Андреянову, которая даже родила от него сына. Но и до этой установки Гедеонова на сцене порхало предостаточное число молодых, прекрасного телосложения нимф в легкой одежде, способных ввести в искушение даже святого. От их прелестей сходили с ума завсегдатаи партера и лож, но более всего увлекались ими обитатели царской ложи.

О.Г. Ковалик в своей книге «Повседневная жизнь балерин императорских театров» приводит любопытную статистику. В XIX веке балетное отделение театрального училища закончило 676 девиц. Из них сочетались браком 299 женщин (с артистами – 64 танцовщицы, с купцами и чиновниками – 26, с «разными лицами» – 190, с аристократами – 19). То есть получалось, что 377 танцовщиц были вынуждены влачить беспросветно убогое существование на жалкие гроши, зарабатываемые в театре. Конечно, попадались и такие, но, как правило, служительницы Терпсихоры вели вполне обеспеченный образ жизни. Иными словами, они обзаводились состоятельными покровителями, ибо содержать «балетную куколку» в среде аристократов и тщившихся подражать им людей с тугим кошельком считалось особым шиком.

Рекорд по числу балетных фавориток поставил император Николай I (1796–1855). Он вступил на престол в 1825 году, но еще в будущность свою великим князем присмотрел себе кордебалетную танцовщицу Ульяну Селезневу. Она была его первым увлечением из целой вереницы сценических красавиц, но далеко не последним. Тем не менее император никогда не забывал угодивших его темпераментной натуре прелестниц, и, хотя она и не выслужила положенный для выхода на пенсию срок, в 1840 году Ульяну Аггеевну «с монаршего соизволения» уволили с пенсионом 571 рубль серебром[33], на которые она вполне безбедно прожила до 70 лет.

Обычно приводят выдержку из письма А.С. Пушкина жене из Москвы от 6 мая 1836 года. «Что Москва говорит о Петербурге, так это умора…И про тебя, душа моя, идут кой-какие толки[34], которые не вполне доходят до меня, потому что мужья всегда последние в городе узнают про жен своих, однакож, видно, что ты кого-то довела до такого отчаяния своим кокетством и жестокостию, что он завел себе в утешение гарем из театральных воспитанниц. Нехорошо, мой ангел: скромность есть лучшее украшение вашего пола».

Действительно, император самым натуральным образом пасся в этом гареме. Одной из его первых фавориток стала танцовщица Наталья Сергеевна Аполлонская (1819–1900), известная более своей красотой, нежели сценическим талантом. Не имеет особого значения то, что уже в возрасте 11 лет она получила в подарок «во изволение монаршего благословения» серьги с самоцветами после исполнения роли Арлекина в спектакле и шествии на детском маскараде в Зимнем дворце в начале 1830-х годов – серьгами одарили всех участвовавших в них воспитанниц балетного отделения, ибо это сложное мероприятие прошло без сучка и задоринки и имело большой успех. Далее обещавшая стать замечательной красавицей девочка не обманула знатоков в этом вопросе и вдобавок к прелестному личику приобрела еще и «особенно античные формы». То ли по наущению дальновидных родственников, то ли по собственной расчетливости, Аполлонская отличалась от легкодоступных товарок своим строгим поведением и «общим развитием». Это не удивительно, ибо она была не отпрыском нищего семейства, а побочной дочерью Аполлона Александровича Майкова (1761–1839), дворянина, поэта и, в период 1821–1825, директора императорских театров. По обычаю тех времен, незаконным отпрыскам дворянских семей давали фамилию по имени отца. По-видимому, в ответ на домогательства императора танцовщица сумела настоять на том, чтобы ее грех был прикрыт законным браком, и по выпуске из училища ей приискали жениха, довольно популярного актера Алексея Михайловича Максимова (1813–1861), любителя кутить в обществе богатых театралов, одного из первых исполнителей роли Хлестакова в Александринском театре Санкт-Петербурга. Роль досталась ему после смерти именно первого исполнителя Николая Осиповича Дюра (1807–1839), который имел прямое отношение как к театральному училищу, так и к балету, о чем речь пойдет ниже. Особенно прославился Максимов исполнением роли Гамлета, которая отошла к нему после смерти его учителя, выдающегося русского актера П.Н. Каратыгина.

Итак, вновь предоставляем слово Авдотье Панаевой: «Женился он [Максимов] на танцовщице Аполлонской… как только ее выпустили из школы, и получил за ней приданое, выданное ей от дирекции театра, – 40 тысяч. Впрочем, не могу наверное определить цифру. Эти выдачи приданого достались только двум танцовщицам: той, на которой женился В.В. Самойлов, и жене Максимова. Такое счастье, впрочем, обусловливалось особыми причинами… Прочие артисты, женившиеся на воспитанницах театральной школы, не получали даже пособия на свои свадьбы.

Две танцовщицы, награжденные приданым, не были выдающимися артистками, но пользовались большими привилегиями при театре и получали хороший оклад жалованья. Хотя после замужества они редко появлялись на сцене, а потом и совсем не танцевали, а жалованье все-таки получали».

Вполне возможно, что цифра в сорок тысяч была несколько преувеличена в завидущих глазах одноклассниц и штатных балерин театра. Для сравнения приведем следующий пример: когда выходили замуж фрейлины жены Николая I, императрицы Александры Федоровны, представительницы самых древних аристократических семей России, им из кабинета его величества выделяли две-три тысячи на приданое. Когда же выходила замуж за богатого помещика Смирнова известная приятельница Н.В. Гоголя и А.С. Пушкина Александра Россет, славившаяся красотой и умом, но весьма низкого происхождения (ее отец был заезжим иностранцем, родившимся в Швейцарии, дед по линии матери – таким же заезжим немцем неизвестного рода-племени, а его жена-грузинка, овдовев, была вынуждена держать почтовую станцию), Николаем I был подписан секретный указ о выдаче ей на приданое 12 тысяч рублей. Правда, у литературоведов и читателей ее воспоминаний имеются веские основания подозревать девушку в очень близких отношениях с императором.

Максимов в полной мере воспользовался привилегированным положением жены. Кутил он уже в компании великих князей, тогда как царь регулярно поощрял его терпимость дорогими подарками и оплачивал его лечение за границей. Но от буквально косившей тогда людей чахотки спасения не было, и Максимов скончался, не дожив и до 50 лет. Супруга же, надо полагать, отличалась завидным здоровьем. Правда, она не растрачивала себя ни на сцене, появляясь там чрезвычайно редко, ни в кутежах. Прослужив в театре 20 лет, она ушла на хорошую пенсию и лишь чуть-чуть не дожила до начала ХХ века.

Уже упоминавшийся выше Василий Васильевич Самойлов (1813–1887) вышел из знаменитой актерской династии Самойловых, давшей русскому театру с десяток первоклассных лицедеев обоего пола. Василий Васильевич был самым талантливым и знаменитым из них. В молодости родители озаботились тем, чтобы дать ему основательное образование. Он окончил Горный и Лесной институты, получил офицерский чин, но его отец, основатель династии Василий Михайлович, заметив за сыном неординарные особенности, уговорил его податься на сцену. Трудно сказать, женился ли он на любовнице императора Софье Ивановне Дранше, прельстившись 3000 рублей приданого, или же все-таки питал к ней некоторую склонность, но впоследствии завещал похоронить себя рядом с ней.

Софья Дранше была дочерью рабочего сцены, талантами танцовщицы не блистала, но благодаря редкой красоте в 1836 году была выпущена из училища корифейкой[35] с окладом 700 рублей в год, 200 рублями квартирных и единовременным пособием 300 рублей. В 1837 году танцовщица родила от императора дочь, Николай Павлович, по негласно установившемуся обычаю, согласился стать ее крестным отцом, а матери подарил бриллиантовую брошь. Впоследствии он каждый год делал дорогой подарок своей крестнице, а в 1845 году в свой бенефис Дранше получила от любовника чрезвычайно дорогой фермуар, инкрустированный бриллиантами. Вскоре она серьезно заболела все тем же бичом рода человеческого, еще не знавшего действенных средств от излечения, чахоткой, и император поручил ее заботам своего лейб-медика. В 1853 году измученная болезнью танцовщица решила оставить театр и получила отставку с пенсией 400 рублей серебром. Когда она скончалась в возрасте 45 лет, пенсия была сохранена за ее мужем, который к тому времени заслуженно занял место премьера Александринского театра.

Много шума среди балетного персонала и поклонников наделало замужество одной из самых красивых выпускниц балетного училища Марии Дмитриевны Новицкой (1816–1868). После окончания курса, получив на выпускном спектакле от императора бриллиантовый фермуар, она была принята в балетную труппу с окладом 1800 рублей в год, казенной квартирой и единовременным пособием в 350 рублей. Хотя Мария Дмитриевна не проявляла особого рвения в работе и часто ленилась упражняться в классе, она моментально произвела фурор, исполнив главную роль немой девушки Фенеллы в опере Д. Обера «Немая из Портичи». Поскольку для исполнения этой роли голос не требовался, в ней традиционно выступали балерины, обладавшие хорошей мимикой. Успех молоденькой дебютантки затмил прежнюю исполнительницу – Екатерину Телешову, музу поэта Грибоедова и фаворитку генерал-губернатора Санкт-Петербурга, графа М.С. Милорадовича, трагически погибшего во время восстания декабристов. Когда Дюр и Новицкая обвенчались, по словам Панаевой, «все танцовщицы считали Новицкую необыкновенной дурой, потому что ей представлялась блестящая карьера жить в роскоши и обеспечить себя капиталом…Поклонники Новицкой были озлоблены на нее, что она вышла замуж за актера…Присутствие государя в театре, вероятно, помешало демонстрации озлобленных ее поклонников. Они ограничились тем, что не аплодировали ей, тогда как прежде до неистовства хлопали в ладони при ее появлении и в продолжение всего спектакля».

Николай Осипович Дюр был сам продуктом Театрального училища, где обучался как танцам у балетмейстера Ш. Дидло, так и драматическому искусству. Мало того, хорошая музыкальность и недурной баритон позволили ему выступать и в операх, например, петь партию Бартоло в опере Россини «Севильский цирюльник», Папагено и Лепорелло в «Волшебной флейте» и «Дон Жуане» Моцарта. Столь разносторонние дарования сделали из него блестящего водевильного актера, сыгравшего более 250 ролей. Ко всему прочему он еще и сочинял музыку к водевильным куплетам. Казалось, Дюр денно и нощно заботился о молодой жене, обеспечивал ей усиленное питание: она была несколько бледна лицом, и супруг опасался, как бы у нее не развилась чахотка, и бдительно следил, чтобы во время спектакля ей не передавали письма с заманчивыми предложениями от богатых поклонников. Актер испытывал сущие муки, когда сам был занят в спектаклях и не мог сопровождать жену в театр.

Понимал ли влюбленный до слепоты в свою Машеньку Дюр, что он служил прекрасной ширмой для романа своей жены с императором? Каждый раз, когда Николай Павлович приходил за кулисы, он обращал особое внимание на Новицкую. Когда у той родилась дочь, надо полагать, император был в полной уверенности, что это его ребенок, ибо он назначил новорожденной девочке пожизненную пенсию в 500 рублей.

Трогательная забота Дюра о жене дала свои плоды – Мария Дмитриевна расцвела и пополнела, а его сгубила чахотка в возрасте всего 32 лет. Она оказалась в незавидном положении молодой вдовы с несколькими детьми. Но государь не оставил ее своей заботой и, невзирая на то, что Новицкая служила в театре и получала жалованье, назначил ей огромную пенсию в четыре тысячи рублей ассигнациями. Располнев до такого состояния, что танцовщица могла исполнять только роли матерей, для чего ей приходилось гримом старить свое красивое лицо, Новицкая перешла на исполнение драматических ролей в Александринском театре. Она жила в гражданском браке с чиновником министерства государственных имуществ Константином Львовичем Пащенко и в 1854 году обвенчалась с ним. У бедной актрисы почему-то образовался кругленький капиталец, и она решила построить себе дом в Екатерингофе. Как-то, проверяя ход строительства, она оступилась на лесах, сломала ногу, довольно долго хворала и умерла. Ходили слухи, что ее смерть ускорило беспутное поведение мужа, который проиграл в карты все ее деньги, дом, заложил бриллианты, да к тому же еще и растратил казенные средства.

Вместе с Новицкой театральное училище закончила Варвара Петровна Волкова (1816–1898). Вот уж у кого не было никаких иллюзий относительно ожидавшей ее судьбы. Дочь театрального суфлера с младых ногтей уяснила, что за свое место под солнцем надо бороться и проявляла в этой борьбе поистине мертвую хватку. Ей едва исполнилось 15 лет, как император удостоил ее ценного подарка – золотых серег. В труппу выпускницу училища приняли с окладом в 1200 рублей и единовременным пособием 600 рублей. Она быстро выдвинулась в положение солистки, поражая всех отточенностью исполнения, грацией и изяществом. Император неоднократно предлагал ей стать учительницей танцев великих княжон, но она отклоняла эти предложения, видимо, ей трудно было отказаться от сцены и шумного успеха у поклонников.

Хотя император одаривал ее своим вниманием, Волкова зорко следила за тем, как, подобно флюгеру, менялись привязанности Николая Павловича, и решила обзавестись более прочной и приносящей более высокие дивиденды связью. Она сошлась с Дмитрием Акимовичем Пономаревым, отпрыском богатого дворянского семейства, и открыто жила с ним в его роскошной квартире на Моховой улице. Известно, что 29 января 1837 года эта невенчанная чета устроила ужин, пригласив друзей «на вишни и малину», доставленные из-за границы курьерской почтой. Вскоре явился и друг хозяина, Михаил Юрьевич Лермонтов, с известием о смерти Пушкина, и подавленные этой новостью гости разъехались.

Черпая деньги на свои расходы из кошелька богатого любовника, Волкова перестала нуждаться в заработке. В 1841 году она взяла шестимесячный отпуск, а через два года и вовсе ушла в отставку, проживая с Пономаревым то в Петербурге, то в имении его семьи.

Однако счастье оказалось недолгим: в 1847 году Пономарев утонул в озере, и негодующая родня вышвырнула овдовевшую Волкову вон, отобрав все подаренные покойным любовником деньги и вещи. Варвара Петровна не отчаялась и, в надежде, что император еще помнит ее заслуги, без особого труда добилась у него аудиенции. Николай Павлович внял мольбам своей прошлой пассии, вошел в ее тяжкое положение и отдал мудрые распоряжения: обязал семейство Пономаревых вернуть Волковой принадлежавшие ей вещи и 17 тысяч в билетах Коммерческого банка, а отставную танцовщицу вновь зачислить в труппу императорского театра.

По возвращении на сцену Волкова вновь выступала с большим успехом и покоряла сердца своих поклонников. Один из них, некий инженер, был настолько очарован ею, что в 1854 году предложил оставить сцену ради счастья в уютном гнездышке. Варвара Петровна, действуя согласно уже отработанному методу, взяла длительный отпуск по болезни, завершившийся полнейшим фиаско: инженеру было далеко до богатого помещика Пономарева, он растратил казенные деньги и застрелился. Волкова вновь упала в ноги высокому покровителю. В результате ее приняли преподавателем танцев на балетном отделении Петербургского театрального училища с жалованьем 600 рублей серебром и с условием: «…сколько бы она ни прослужила, оклад не увеличивается и не уменьшается, а в случае ухода на пенсию, последняя устанавливается в том же размере».

Варвара Петровна прослужила в училище до 1858 года, а потом вышла в отставку и поселилась в доме бывшей танцовщицы, увядшей красавицы Марии Соколовой. Надо полагать, им было что вспомнить, раскладывая пасьянсы длинными зимними вечерами.

Не всем красавицам удавалось уютно устроиться в жизни и наслаждаться заслуженным отдыхом после завершения карьеры. Коварная чахотка снимала свою печальную жатву, и балетные танцовщицы, несмотря на натренированное тело, ничуть не реже других становились ее жертвой. Так преждевременно, всего двадцати трех лет от роду, ушла из жизни Ольга Шлефохт (1822–1845), еще одно увлечение государя императора. В миру она звалась Ольга Ильина, происхождения была самого низкого, и, специалисты тех времен по театральному пиару сочли за лучшее дать ей сценический псевдоним Шлефохт, ибо товар в иностранной упаковке всегда находил в России лучший сбыт, нежели сермяжный отечественный. Ольга была чрезвычайно красива и талантлива, уже в 11 лет она поразила хореографов исполнением роли Амура в одноименном спектакле. По легенде, император заинтересовался Ольгой после того, как с нее во время спектакля упала тюника. Ольга действительно была прекрасной танцовщицей и принимала участие в спектаклях во время гастролей в России прославленной Марии Тальони, причем, по сообщению газетных хроникеров, «собирала равную со знаменитой балериной дань заслуженных рукоплесканий». Но чахотка преждевременно подорвала силы Ольги, не дав полностью расцвести ее таланту.

Некоторые танцовщицы представляли собой, так сказать, проходной эпизод в жизни Николая Павловича и, соответственно, вознаграждались более скромно. Так, Марии Сысоевой, «лично известной государю», по случаю предстоящего бракосочетания с актером драматической труппы Ширяевым было выплачено вспомоществование в сумме 860 рублей. Когда Николай Павлович пожелал стать восприемником от купели первенца Марии (признак, явно указывавший на то, что это был его ребенок), он проявил уже большую щедрость и преподнес ей брошь в виде цветка, инкрустированного бриллиантами.

Ближе к зрелому возрасту Николай Павлович несколько утихомирился, по-видимому, его более устраивали романы поближе, без необходимости покидать Зимний дворец. Однако балет не осиротел после некоторого охлаждения своего августейшего покровителя, ибо его место заняла молодая поросль Романовых. Балетную труппу уже в открытую называли придворным гаремом, ибо там безо всякого стеснения «паслись» молодые великие князья, а за ними тянулись сановники, дворяне помельче и купцы побогаче. Содержать балетную танцовщицу считалось престижным и было как бы знаком принадлежности к классу высокородных и успешных людей.

Как известно, Александр II также был весьма любвеобильным молодым человеком, но он предпочитал женщин из высшего общества. Впрочем, ему ничего не стоило явиться в училище во время репетиции, полюбоваться молоденькими воспитанницами, а затем отужинать вместе с ними. Как будто бы его заинтересовала чрезвычайно красивая и небесталанная балерина Александра Симская. Чутко державшая нос по ветру дирекция стала устраивать ему встречи с ней и решила поручить ей главную партию в балете «Царь Кандавл». Балерина эту роль успешно провалила, государь же уже успел переключиться на новый объект, и Симской вновь пришлось удовольствоваться второразрядными ролями. По-видимому, она уже строила большие планы, и их крушение печально отразилось на ее душевном состоянии. После всего двух лет работы в труппе, ссылаясь на целый ряд заболеваний, таких как малокровие, расстроенные нервы и осложнение после тифозной горячки, она покинула сцену, вскоре помешалась и кончила жизнь в доме умалишенных.

Уж такой однолюб и радетель семейных ценностей, как Александр III, и тот не устоял перед чарами танцорок. Этот крупный могучий мужчина, женатый на миниатюрной датской принцессе Дагмаре, вероятно для разнообразия, выбрал исполнительницу небольших мимических ролей, рослую и полную танцовщицу Е.И. Предтечину. Разумеется, для прикрытия всей этой романтической привязанности ее выдали замуж за чиновника Брикснгорфа. В 1884 году она родила от императора сына, и Александр стал его крестным отцом, отдарив мать брошью, украшенную сапфирами и бриллиантами. Похоже, это увлечение длилось недолго.

Если оба Александра все-таки в известной мере держали дистанцию между собой и балетным миром, великие князья дома Романовых в нем дневали и ночевали, затевая несчетные интрижки с танцовщицами. Похождения великих князей в России и за границей вошли в пословицу, и репутация у них сложилась неважная. Не составляло особого труда догадаться, почему великие князья вырастают в легкомысленных шалопаев. Вот что писала об этом в своих дневниках Александра Андреевна Толстая (1817–1904), двоюродная тетка Льва Николаевича и крестная мать его дочери Александры. Она более, чем кто-либо другой, имела право на свою оценку, ибо провела всю жизнь при дворе: фрейлина русского императорского двора, воспитательница царских детей, кавалерственная дама, камер-фрейлина и старейшая придворная дама в царствие Николая II. Итак, предоставляем слово столь авторитетной современнице:

«Почему все они [великие князья] или почти все ненавидят свои классные комнаты? Да потому что они видят в этой гимнастике ума невыносимое ярмо, давящее на них, тогда как они отнюдь не убеждены в его необходимости и стараются не утруждать себя понапрасну… Боязнь скуки преследует кошмаром наших великих князей, и эта боязнь идет за ними из детства в юность и к зрелому возрасту становится обычной подругой их жизни. Только этим я могу объяснить некоторые связи, возникающие во дворце и принимающие невероятные размеры… Очень часто участники таких фарсов не имеют иных достоинств и пользуются весьма незавидной репутацией, но это не мешает общению с ними. Словом, нельзя упрекнуть кого-либо персонально за сложившийся порядок вещей. Такова судьба сильных мира сего, они ведут совершенно ненормальное существование, и нужно быть гением или ангелом, чтобы суметь противостоять ему».

Великие князья были завсегдатаями балетных спектаклей, и именно их мнение делало погоду в балетной труппе и выносило приговор танцовщице (или танцовщику, не секрет, что кое-кто из молодых Романовых предпочитал девушкам юношей[36]). Балерины это знали, и по большой части их волновало мнение не публики как таковой, а обитателей царской ложи. Очень выразительно описывает общий настрой балерин труппы Мариинского театра характерная танцовщица Н.В. Игнатьева-Труханова со слов великой Анны Павловой, с которой она состояла в дружеских отношениях.

«…Она [Павлова], как ни странно, к успехам своим относилась скромно и равнодушно. У нее была одна только слабость, оставшаяся с петербургской жизни: великие князья и их присные. Их похвалы, их присутствие на спектаклях имели для нее какое-то мистическое значение. В ее болтовне это то и дело прорывалось. Она считалась с этим миром во времена его величия и продолжала с ним считаться, даже когда он рухнул. Подобным раболепием, впрочем, были заражены почти все ее товарки, воспитанные в этом духе с малых лет, привыкшие с первых же дней своего появления на подмостках с заискивающим трепетом всматриваться в царскую ложу».

Братья и племянники Александра II, разумеется, по традиции прилежно посещали все балетные спектакли и не стеснялись бурно высказывать свое одобрение как искусству, так и статям балетных танцовщиц. Летом спектакли во всех императорских театрах прекращались, и актеры выступали в летних театрах, которых в Петербурге и его окрестностях было несколько. Расставаться с прелестными балетными феями никак не хотелось, тем более что офицерам гвардейских полков надлежало летом принимать участие в учениях, проводившихся в лагерях близ Красного Села. Дабы не лишать военных светских развлечений, еще в 1850 году Николай I дал разрешение на постройку в Красном Селе деревянного летнего театра, который был возведен всего за полгода. Тем не менее внутри зал был оформлен с претензией на роскошь: стены оклеены обоями под мрамор, а ложи украшены золоченой резьбой по дереву, изображавшей военные атрибуты. В сыром петербургском климате строение долго не продержалось, несмотря на регулярные ремонты все больше ветшало, и в 1868 году по ходатайству великого князя Николая Николаевича Старшего (1831–1891), главнокомандующего Петербургским военным округом и страстного поклонника хорошеньких танцовщиц, перед Александром II о постройке нового театра этот замысел был претворен в жизнь, причем за счет военного ведомства. Интерьер оформили в русском стиле, в частности две боковые царские ложи в виде изб с коньками.

Спектакли в военном театре давались дважды в неделю, и посещать их имели право лишь офицеры с семьями. Некоторые приезжали из Петербурга, благо в дни спектаклей из столицы в Красное Село ходили специальные поезда, доставлявшие как артистов, так и приезжих зрителей. После спектаклей в ресторане около театра устраивались веселые ужины, в особенности среди любителей балета и балерин. Те, кому не хватило места, ужинали в ресторации на вокзале, так что возможности для ухаживания за понравившимися артистками были обеспечены самые широкие. Участники представлений кроме положенного гонорара получали по завершении сезона подарки в виде серебряных предметов разного назначения и стоимости. В два часа ночи в Петербург отправлялся специальный театральный поезд. Места в театре не продавались, и когда какой-то богатый балетоман попытался абонировать кресло за безумную сумму в 3000 рублей, ему наотрез отказали. Обычно представляли какой-нибудь легкий спектакль, а после него – балетный дивертисмент.

Укрощение бесстрашного воина

Великий князь Николай Николаевич Старший обожал балет, и это увлечение настолько захватило его, что он завел себе вторую семью с Екатериной Гавриловной Числовой (1846–1889), танцовщицей Мариинского театра. Внешности она была совершенно заурядной, но, судя по всему, сумела взять великого князя, тонкого знатока скаковых лошадей, чем-то другим. В театре она стяжала некоторую известность тем, что вместе с партнером, Феликсом Кшесинским, с неповторимым шиком и задором исполняла мазурку. Впечатление, произведенное Числовой на великого князя, было столь сильным, что он постарался в пределах своих возможностей увековечить ее лик. Выше мы уже упоминали летний Красносельский театр, оформленный в модном тогда псевдонародном духе. Интерьер украшали не только плафон с изображением крестьянок в одежде различных губерний, но и вереница медальонов с женскими головками над сценой. Хотя они были и далеки от знаменитых женских головок художника Греза, но выглядели весьма привлекательно, за исключением одной, вроде бы уж ничем не примечательной. Имя этой особы обнаружили сравнительно недавно в ходе реставрационных работ на интерьере. На свет Божий появилась скрытая слоем грязи фамилия «Числова», и все стало ясно.

Николая Николаевича родители в свое время женили на его дальней родственнице, принцессе Александре Петровне Ольденбургской (князь был внуком императора Павла I, принцесса – правнучкой). От заключенного без малейшей сердечной привязанности брака ничего хорошего ждать не приходилось, и после рождения двух сыновей супруги отдалились друг от друга. Александра Петровна углубилась в благотворительную деятельность. Как писал один из современников, «сначала жена влияла на великого князя, но, утратив женственность, занявшись устройством Покровской общины сестер милосердия, а затем – коровами и курами в Знаменке (имении великого князя), всегда грязная, в шерстяных чулках, она его отвратила». Подобные склонности жены вызывали полное неприятие ее супруга, который порой в приступе раздражения весьма бестактно называл ее «коровой».

Роман с Числовой начался примерно в 1865 году, для начала князь снял ей квартиру на Галерной, окнами на фасад своего Николаевского дворца. Когда Катенька обреталась дома и могла без помех принять своего царственного любовника, она ставила на подоконник две зажженные свечи. Лакей Николая Николаевича, проинструктированный соответствующим образом, увидев условный знак, спешно сообщал хозяину, что в городе полыхает пожар. При этом известии Николай Николаевич под совершенно благовидным предлогом покидал дом, ибо слыл за большого любителя пожаров. Сколько веревочке ни виться, но конец ей придет, – обман выплыл на чистую воду, и возмущенная Александра Петровна отправилась в Зимний дворец жаловаться императору Александру II.

Однако аудиенция приняла неожиданный оборот. Бросив взгляд на неприглядный внешний вид обманутой жены, государь безо всяких околичностей высказал ей претензии по этому поводу:

– Вашему мужу нужна женщина, способная нравиться ему, способны ли вы на это в таком туалете?

Узнав о визите жены к брату-императору, Николай Николаевич пришел в великое негодование, изгнал свою благоверную из дворца, отобрав у нее все драгоценности, и обвинил в прелюбодейной связи с настоятелем их домовой церкви во имя иконы Божьей матери «Всех скорбящих радость», духовником великой княгини, отцом Василием Лебедевым. Александра Петровна на самом деле чрезмерно благоволила этому священнослужителю до самой своей смерти. Когда она вновь вознамерилась жаловаться Александру II, тот не пожелал более копаться в сем грязном белье и повелел, чтобы великая княгиня отправилась за границу на лечение и больше в России не появлялась, причем все расходы по ее содержанию взял на себя.

Тем временем Николай Николаевич дневал и ночевал у Числовой, которая оставила сцену и родила пятерых детей, из которых младшая девочка умерла еще во младенчестве. Отставная балерина полностью забрала князя в свои маленькие ручки и вертела им, как хотела. Ее волновало будущее детей, и она всячески тянула деньги с Николая Николаевича. Прирожденный военный, великий князь совершенно не умел заниматься хозяйством и только набирал долги. Он попытался продать некоторые свои имения, но желающих купить их не нашлось, поскольку они не давали дохода. Слухи о второй семье дошли до Александра II, он узнал, что долги брата достигли умопомрачительной суммы 900 000 рублей, и во гневе приказал арестовать Числову и выслать ее под наблюдение полиции в городок Венден (ныне Цесис) под Ригой, а назначенные к продаже поместья забрать в казну. Николай Николаевич впал в состояние полной безысходности и послал к любимой женщине адъютанта с подарком, золотым медальоном, украшенным словами, инкрустированными бриллиантами: «За 10 лет счастья, 1865–1875».

Разумеется, он не стал анахоретом, быстро вышел из апатии и не отказался от посещений балетных спектаклей и визитов за кулисы. Тем не менее великий князь не оставлял попыток воссоединиться со своей возлюбленной. Николаю Николаевичу удалось добиться ее перевода в Ригу. Ему даже пришла в голову отчаянная мысль выдать Числову замуж за офицера из числа своих доверенных лиц, служившего в Петербурге. Этим офицером был писатель В.В. Крестовский, заслуживший себе широкую известность романами «Петербургские трущобы» и «Кровавый пуф». На военную службу он поступил уже довольно поздно, в возрасте 29 лет, но в короткий срок сумел снискать себе уважение опытных сослуживцев. К тому же этот обладатель бойкого пера блестяще выполнил задание по написанию истории Ямбургского уланского полка, за что в качестве поощрения император Александр II перевел его в лейб-гвардии Уланский его величества полк. Великий князь Николай Николаевич, будучи генерал-инспектором кавалерии, ввел Крестовского в комиссию по вопросам преобразований в кавалерии и поручил ему собирать материал по истории русской конницы, каковой труд, однако, остался незаконченным. Крестовский в 1860 году женился на молоденькой актрисе Варваре Дмитриевне Гринёвой, но уже через три года супруги расстались. Из каких соображений Всеволод Владимирович согласился играть роль ширмы романа его высокого повелителя, остается неизвестным, да для нашего повествования это, собственно говоря, и неважно.

Теперь писателю было необходимо развестись с супругой, к чему он и приступил, надеясь, что по прошествии такого количества лет раздельной жизни никаких препятствий к тому не будет. Однако процесс в суде неожиданно принял скандальный оборот. Присяжный поверенный Соколовский, представлявший интересы Гринёвой, на заседании облил его такой грязью, затронув не только супружеские качества, но также и его личность как литератора[37] и офицера, что Крестовский немедля вызвал его на дуэль. Глубоко штатский Соколовский отказался принять вызов, и Крестовский нанес ему оскорбление, ударив его по лицу. Военно-окружной суд возбудил дело против писателя, который отказался от защитника и защищал себя сам. Его последнее слово произвело такое впечатление, что публика разразилась громкими аплодисментами, а судебная коллегия вынесла решение, что проштрафившийся офицер заслуживает всего-навсего дисциплинарного взыскания. Николай Николаевич присутствовал в зале и решил, что подобный бесшабашный и скандально прославившийся муж его Катеньке не подходит, и от задуманной затеи отказался. В 1876 году в ходе подготовки войны с Турцией его назначили командующим Бессарабской армией со штабом в Кишиневе, и он добился, чтобы Числовой изменили место ссылки на этот город. Что касается штаб-ротмистра Крестовского, то его с высочайшего соизволения откомандировали в действующую Дунайскую армию официальным военным корреспондентом «Правительственного вестника» и, помимо этого, назначили редактором издававшегося при армии «Военно-Летучего Листка». Как отличившийся в жестоких боях, писатель получил чин ротмистра и ряд русских, черногорских, сербских и румынских наград.

После гибели Александра II и восшествия на престол более терпимого к художествам родственников Александра III, в Россию пожелала вернуться томившаяся за границей Александра Петровна, жена Николая Николаевича. Она прислала царю слезливое письмо, умоляя его разрешить ей приехать на «благодатную родину», а конкретно в святой Киев. Александр не стал препятствовать ее устремлениям, и Александра Петровна поселилась в Киеве, основала там Покровский монастырь и тайно приняла постриг. Великая княгиня скончалась в 1900 году и почиталась как местная святая.

Николай Николаевич также припал к стопам племянника, умоляя узаконить свою вторую семью. В результате всем детям высочайшим указом в 1883 году была присвоена фамилия Николаевы, и они на законном основании вернулись в Петербург. Екатерина Гавриловна воцарилась полной хозяйкой и в Николаевском дворце, и в имении Знаменка.

Дети росли, и Числову-Николаеву чрезвычайно беспокоило их материальное положение. После того, как все имения Николая Николаевича, за исключением Знаменки, забрали в казну, денежные дела великого князя сильно пошатнулись. Теперь жизнь Екатерины Гавриловны состояла в неустанной слежке за тем, как бы некая наглая разлучница не увела ее сожителя. Говорили, что несколько раз в ее руки попадали игривые записки с предложением сменять состарившуюся метрессу на свежий цветок из кордебалета. Числова не стеснялась закатывать своему спутнику жизни бурные сцены в жанре, достойном ее матери-кухарки. Вышедшая из себя женщина хлестала его по щекам, била своими туфлями и швыряла в него фарфоровые безделушки. В свете с нескрываемым злорадством перемывали косточки великому князю, появлявшемуся в обществе с синяками на лице, и его пассии.

Вот что писала в своем дневнике в октябре 1888 года генеральша Александра Богданович:

«Этой осенью – Николай Николаевич тогда выехал из Знаменки, распростился со всеми и переехал на ночь в Петербург, – вдруг в ту же ночь прислугу Знаменки будят и говорят, что великий князь вновь приехал с Числовой. Она направилась в его комнаты и в присутствии его камердинера Зернушкина стала вытаскивать все из столов, из комодов, бросать все на пол и кричать, что она найдет все, что ей нужно; что она должна удостовериться, есть ли у него любовные интриги. Зернушкин затем говорил, что жаль было смотреть на великого князя, – он был сильно расстроен, все просил его собирать вещи, чтобы другие не видели этого беспорядка.

Теперь он запретил подавать себе письма, всю его корреспонденцию несут к ней, она за ним устроила строгий надзор. Великий князь рано встает, Числова – в 3 часа, и она ему не позволяет идти спать ранее 2 часов и долее, а если он уснет в кресле, она так сердится, что заставляет его ложиться еще часом позже. Вот деспот! Как он все это терпит!»

Числову не зря мучили тяжкие предчувствия: в 1889 году у нее обнаружили рак пищевода, и начались тяжкие предсмертные страдания. К этому еще прибавилась тревога за детей – за исключением двадцатилетней Ольги, они еще были подростками, – и умирающая настолько обозлилась на князя, что даже не допускала его к себе. Только перед самой кончиной старшей дочери удалось уговорить мать разрешить Николаю Николаевичу проститься с ней. После похорон выяснилось, что отставная балерина оставила детям состояние более миллиона рублей. Что бы там ни говорили злые языки, но романовская кровь среди аристократов ценилась, в особенности если она была подкреплена хорошими деньгами. Сыновья Числовой пошли по стопам отца, выбрав карьеру военных: Владимир служил адъютантом императора Николая II (кстати, был женат четыре раза, и потомки его пятерых детей после эмиграции рассеялись по всему миру), а Николай – адъютантом великого князя Николая Николаевича Младшего. Что же касается дочерей, они выросли замечательными красавицами, к тому же обеспеченными недурным приданым, и также обосновались в высшем свете, куда был заказан вход их матери. Ольга сочеталась браком с князем М.М. Кантакузеном, Екатерина же выходила замуж дважды, сначала за статс-секретаря Государственного Совета Н.Н. Корево, затем, после развода в 1912 году (подробности неизвестны), за дипломата И.А. Персиани. Мы до сих пор можем любоваться красотой дочери балерины и великого князя на великолепном портрете Е.Н. Корево кисти И. Репина.

У Николая Николаевича же в год смерти Числовой обнаружили рак десны, который, по-видимому, дал метастазы в мозг, ибо он совершенно помешался и перестал воспринимать окружавшую его действительность. Его отправили в Алупку, в Крым, где он и скончался в 1891 году. Законные дети, Петр и Николай, унаследовав от отца одни долги, продали Николаевский дворец в казну, и в нем был устроен институт великой княгини Ксении Александровны для сирот и полусирот благородных девиц из обедневших семей.

Роман адмирала

Николай Николаевич Старший оказался далеко не единственным великим князем, пожелавшим связать свою жизнь с балериной. Его старший брат Константин Николаевич (1827–1892) также пал жертвой стрелы балетного амура. Причем если у Николая Николаевича еще был повод для развлечений на стороне, дабы избежать общества нелюбимой и неопрятной супруги, то Константин женился по страстной и взаимной любви на красивой и элегантной принцессе Александре-Фридерике Заксен-Альтенбургской, своей троюродной сестре. Правда, она была не особенно образованна и воспитанна, но в ту пору от женщины не требовалось утруждать себя познанием бездны премудрости. Их чувства развивались в роскошных интерьерах дворцов, входивших в число самых великолепных Санкт-Петербурга и его окрестностей: Павловском, Константиновском, Мраморном, с их богатейшими коллекциями произведений искусства и парковыми ансамблями. Константин Николаевич вообще считался самым богатым из сыновей Николая I, ему принадлежало имение Стрельна, основанное еще Петром Первым, а после Крымской войны он приобрел на полуострове поместье Ореанда, где был построен изумительной красоты дворец. Однако после нескольких лет пламенной любви и рождения шестерых детей чувства угасли, и в семье воцарилось холодное отчуждение. Каждый боролся с ним по-своему.

Александра Иосифовна завела роман с композитором Иоганном Штраусом во время пребывания того в России – в 1856 году музыканта пригласили в Россию для дирижирования концертами в Павловске, чем он и занимался 15 сезонов. Напоминаем, что в Павловск была проложена из Петербурга первая в России железная дорога, и Штраус всегда завершал программу вечера точно к отбытию оного поздно вечером в столицу. Александра Иосифовна даже вышила ему подтяжки, Иоганн же посвятил ей вальс «Александра», а ее супругу – кадриль «Терраса Стрельны» – в память посещения тамошнего дворца. Эта любовь, усиленная романтической музыкой венского короля вальсов, оставила такой глубокий отпечаток в памяти великой княгини, что она вновь пригласила Штрауса посетить Петербург, когда тот был уже стариком. Помимо этого Александра Иосифовна увлекалась и другими мужчинами и, по утверждению князя С.Д. Урусова, доводила своим темпераментом до истощения адъютантов мужа. Были ей свойственны и нетрадиционные наклонности. По рассказам жителей швейцарского города Веве, во время проживания там в пансионе «Эрмитаж» она имела «недоразумение» с девочками 14 и 16 лет, и по требованию возмущенных матерей и во избежание скандала выплатила им соответственно 8 и 10 тысяч франков.

Константин Николаевич был человеком чрезвычайно деятельным, помимо специального обучения, полученного в юности и молодости в области военно-морского флота и приобретенных соответствующих чинов, он был еще председателем Комитета по крестьянскому вопросу (не надо забывать, что этот орган ведал освобождением крестьян от оков крепостничества) и в течение 16 лет председателем Государственного Совета. При дворе великий князь слыл вольнодумцем, и с ним действительно было связано много реформ на флоте и в управлении государством. С воцарением на троне Александра III, человека консервативных воззрений, его уволили в отставку, и с тех пор Константин Николаевич вел спокойную жизнь частного лица либо в своем крымском поместье Ореанда, либо за границей, но отнюдь не в обществе своей ветреной супруги. Та удалилась в Павловск, где занималась устройством жизни своих детей, причинявших ей немалые хлопоты.

Как известно, бес поселяется в ребре мужчин обычно после того, как они перешагнут сорокалетний рубеж. Так и произошло с Константином Николаевичем, который в начале семидесятых годов завел интрижку с балериной Анной Васильевной Кузнецовой (1844–1922), превратившуюся в крепкую привязанность и оборвавшуюся только с его заболеванием: апоплексический удар, поразивший его в 1889 году, превратил его в парализованного старика, потерявшего дар речи.

Анна Васильевна Кузнецова была из числа тех типичных полусироток, лишних ртов, которых родня всеми силами старалась сбыть с рук и пристроить на казенный кошт в Театральное училище. Однако же она была отнюдь не девочкой без роду-племени. Почти ничего, кроме имени и фамилии, не известно о ее матери, у которой случился роман с великим русским актером В.Д. Каратыгиным. То есть кроме безотцовщины (трагик скончался, когда близнецам, Анне и Александру, исполнилось 6 лет), дети были еще и незаконными. История умалчивает о том, кто именно способствовал поступлению близнецов на балетное отделение Театрального училища, вполне возможно, об этом позаботились либо театральные чиновники, либо соратники Каратыгина по сцене. По окончании училища оба были зачислены в балетную труппу Мариинского театра, впрочем особых сценических достижений не выказали.

Почти ничего не известно и о балетной карьере Анны, девушки весьма привлекательной. Исполняла она лишь третьестепенные роли, о ее личной жизни история умалчивает до тех пор, пока примерно в 1871 году она не пленила великого князя. Анна была уже не юной выпускницей училища, вполне возможно, что у нее ранее имелись и другие поклонники. Конечно, возможности, открывавшиеся перед содержанкой великого князя, не шли ни в какое сравнение с теми, которые мог предложить более скромный воздыхатель. Время показало, что Константин Николаевич все больше привязывался к своей пассии. В этом незаконном союзе пошли рождаться дети: в 1874 – Сергей, к сожалению, не проживший и года, в 1875 – Марина, а в 1876 году балерина оставила сцену, и было принято решение свить нечто вроде уютного семейного гнездышка. Константин Николаевич обо всем честно рассказал жене и призвал ее «соблюдать приличия».

В том же 1876 году балерина взяла кредит и приобрела на Английском проспекте участок с одноэтажным домом, который к осени был полностью перестроен в элегантный двухэтажный особняк, оборудованный согласно последним достижениям комфорта. Дом обставили хорошей мебелью, украсили картинами, мраморными скульптурами и дорогим фарфором. В стену кабинета великого князя вмонтировали большой сейф для драгоценностей и бумаг, само помещение снабдили обширной библиотекой, ибо хозяин был высокообразованным человеком со знанием нескольких языков. Константин Николаевич чрезвычайно – и, как известно, не без оснований, – боялся покушений, а потому окна кабинета оборудовали железными ставнями. Через пять лет хозяйка полностью погасила взятый кредит.

Тем временем родились еще трое детей, Анна, Измаил и Лев. Великий князь вывозил вторую семью на лето в Павловск, иногда – в Крым и за границу. Он охотно представлял свою спутницу знакомым, называя ее женой, и имел обыкновение говорить:

– В Петербурге у меня казенная жена, а здесь – собственная.

С воцарением Александра III Константин Николаевич был отставлен от всех должностей (в этом немалую роль сыграл факт наличия у него второй семьи). По словам самого великого князя, его «выбросили как ненужную перчатку». Тем не менее молодой император все-таки решил сделать добрый жест в сторону дяди и в 1883 году узаконил его детей, позволив им носить фамилию Князевы.

К сожалению, судьба после этого не была милостива к семье Константина Николаевича. В 1886 году один за другим скончались от скарлатины оба маленьких сына. Безутешные родители не могли больше оставаться в доме, где на каждом шагу к ним подступали тяжелые воспоминания, и уехали в Крым, а особняк выставили на продажу, назначив за него цену – 80 тысяч рублей. В Ореанде их вскоре постигло новое несчастье: дотла сгорел великокняжеский дворец. Дети прислуги играли на чердаке и по неосторожности запалили пожар. То, что осталось от дома, разобрали, камни очистили от копоти и построили небольшую церковь, а семья поселилась в маленьком доме, в котором останавливался еще Александр I. Константин Николаевич и его жена нашли большое утешение в наличии собственной церкви, часто посещая ее.

В 1889 году у великого князя случился инсульт, его частично парализовало, он никого не узнавал, не мог самостоятельно передвигаться. Его отправили в Павловск, где при нем неотлучно находилась Александра Иосифовна, простившая его прегрешения и преданно находившаяся с мужем до самой смерти.

Анна Кузнецова с дочерьми уехала за границу и возвратилась в Россию только тогда, когда барышням приспела пора выходить замуж. Марина стала женой генерала А.П. Ершова и матерью большого семейства, потомки которого до сих пор проживают в России. На Анне женился полковник Н.Н. Лялин, их два сына после революции эмигрировали в Бельгию.

А что же сталось с домом на Английском проспекте? В 1887 году его приобрела новая хозяйка, по указанию которой он был несколько перестроен. Но она что-то не зажилась в нем и решила сдавать особняк в наем. В 1892 году его сняла миниатюрная молоденькая особа с живыми черными глазами и точеной фигуркой – танцовщица Мариинского театра Матильда Феликсовна Кшесинская-вторая. Она собиралась принимать в этом изысканном гнездышке наследника престола, цесаревича Николая Александровича – и не только его. Великокняжеская эпопея императорского балета продолжалась, пока ей не положили конец грозовые потрясения 1917 года.

Правление всесильной Матильды

Судьба этой женщины уникальна. Мария-Матильда Кржесинская (именно такие имя и фамилию она носила по паспорту) родилась 19 августа 1872 года и скончалась 6 декабря 1971 года, немного не дожив до своего столетия. В Мариинском театре она добилась звания «прима-балерина ассолюта», чего не удалось ни одной из ее современниц и соперниц, и искусствоведы совершенно серьезно ставят Кшесинской в заслугу то, что она положила конец засилью иностранных танцовщиц на русской сцене. Фортуна наделила Матильду Феликсовну привлекательностью, несомненным талантом, железной волей, целеустремленностью и жизнерадостным нравом. Но не столько важны ее сценические успехи, сколько ее романы в юности с наследником российского престола, будущим императором Николаем II, а затем долголетнее одновременное пребывание в связи как с великим князем Сергеем Михайловичем, так и с великим князем Андреем Владимировичем, хранившими ей верность до самой смерти. Как оно всегда и случается, жизнь Кшесинской обросла множеством преданий, к созданию многих из которых она приложила свою прелестную ручку, ибо была несравненным мастером саморекламы. Историю перипетий как личной, так и сценической жизни Матильды публика черпает в основном из ее неоднократно издававшихся мемуаров. Однако же многое в них не вяжется с известными фактами или даже опровергается сохранившимися воспоминаниями многочисленных современников и ранними дневниками самой Матильды Феликсовны.

Она была пятым (младшим) ребенком своего отца, «короля мазурки» Ф.И. Кшесинского и 13(!) отпрыском танцовщицы Ю.С. Доминской, в первом замужестве Леде[38]. Впоследствии Матильда поддерживала весьма тесные связи с некоторыми детьми матери от первого брака, которые также служили в труппе Мариинского театра. В своих мемуарах Кшесинская уверяет, что в детстве часто слышала от отца рассказ о происхождении их рода от графов Красинских. Однако с тех пор ни русским, ни польским исследователям не удалось найти никаких документов для подтверждения этой версии, поэтому оставим это утверждение на совести балерины. Несмотря на большое семейство и невысокий оклад балетных артистов, Кшесинские отнюдь не бедствовали, ибо глава семейства Феликс Иванович, непревзойденный исполнитель мазурки, очень недурно подрабатывал частными уроками и даже оборудовал для этой цели в своей квартире специальный зал. В то время умение хорошо танцевать этот сложный бальный танец считалось неотъемлемой частью воспитания истинно светского человека, люди даже делали на этом карьеру. На эти побочные заработки Кшесинский-отец смог купить небольшое имение в шестидесяти верстах от Петербурга и держал в нем молочную ферму, которая опять-таки давала некоторый стабильный доход. Во всяком случае, в балетное училище приходящие ученицы Юлия и Матильда приезжали в собственном экипаже.

В 1890 году младшая дочь танцора закончила театральное училище и была принята в кордебалет Мариинского театра, где уже служила ее сестра, Юлия Кшесинская-первая, на шесть лет старше, и брат Йозеф, старше на четыре года. Безусловно, попав с колыбели в балетный мир, Матильда знала все его легенды и предания, в первую очередь о низкого происхождения фигурантках, сумевших подцепить себе высокопоставленного покровителя, вплоть до какого-нибудь великого князя. Она понимала, что особо рассчитывать на законный брак с аристократом ей не приходится, хотя и были такие примеры, как Анна Прихунова (1830–1887), дочь камер-лакея, ставшая женой князя Л.Н. Гагарина, московского губернского предводителя дворянства, или поэтичная и очень талантливая Марфа Муравьева (1838–1922), дочь вольноотпущенного крепостного, рано оставившая сцену ради замужества с предводителем дворянства Санкт-Петербургского уезда Н.К. Зейфертом. Да и вряд ли ее прельщали радости спокойной семейной жизни. Матильда уже вкусила от этой отравы – страстного желания сценического успеха, она жаждала грома аплодисментов, восторженных выкриков, многократных вызовов на сцену, поклонения публики.

В ту пору главные роли в балетных спектаклях Мариинского театра исполняли гастролировавшие итальянские балерины, поражавшие зрителей своей виртуозностью. Дабы хоть как-то сравняться с ними, Кшесинская начала заниматься с итальянским преподавателем Э. Чекетти и достигла больших успехов, что немедленно отметили театральные критики. Но такой путь к славе грозил растянуться на многие годы, тем более что все первые роли танцевали иностранные гастролерши, а русским танцовщицам приходилось трудиться по десять-двенадцать лет, чтобы получить звание балерины. Необходимо было найти такого покровителя, который помог бы ей перескочить весь этот длинный путь в один прыжок. Такую помощь был в состоянии оказать только кто-то из великих князей. Еще лучше – наследник престола, которого, как живо сообразила Матильда по ходившим в театральных кругах сплетням, не так уж трудно завлечь в свои сети.

С легкой руки хитрой и неглупой балерины история связи с цесаревичем подается как страстное увлечение двух молодых неискушенных сердец. Однако что касается Николая Александровича, то он уже делал попытку устроить свою досупружескую жизнь с певицей из Мариинского театра. Кшесинской, конечно же, об этом было известно, эту нашумевшую историю знал и весь Петербург, но почему-то все, кто берется за написание книг о Матильде, предпочитают умолчать об этой истории. С другой стороны, понятно, почему – тогда история о чистой первой любви цесаревича к маленькой балерине приобретает совсем иной оттенок, вовсе не романтический.

Загубленная судьба

Евгения Константиновна Мравина (1864–1914) была некоторым образом белой вороной в оперной труппе Мариинского театра. Как известно, божий дар дается человеку свыше, и Господь всемогущий зачастую отличает им людей происхождения низкого и, с точки зрения сословного общества, недостойных становиться на одну доску с сильными мира сего. Они могут услаждать слух и зрение могущественных и богатых, дарить им непередаваемые переживания, даже вызывать слезы и желания стать чище и лучше, – но, тем не менее, должны держаться от избранных на очень приличной дистанции. Известно, что еще в XVIII веке лицедеям отказывали в праве быть похороненными по церковному обряду. Постепенно такое отношение несколько смягчалось, но в России XIX в. к труженикам сцены отношение было все еще полупрезрительным и театральная профессия – занятием, недостойным благородного человека. Если дворянин все-таки выбирал стезю лицедея, – а такие случаи были не так уж редки, – он обычно выступал на сцене под псевдонимом, дабы не позорить достойную фамилию и свою родню.

Именно так поступила Евгения Константиновна, дочь генерал-майора К.И. Мравинского[39]. Она родилась в Петербурге, в детстве получила сначала обычное домашнее воспитание будущей барышни из хорошего общества, а затем завершила его в Екатерининской гимназии, где ее серебристый чистый голосок впервые привлек внимание преподавателей. Вместе с гимназическим хором она принимала участие во всякого рода благотворительных праздниках и концертах. Известная салонная певица и общественный деятель, жена министра финансов Ю.Ф. Абаза, порекомендовала ее известному петербургскому баритону и педагогу, знатоку итальянского бельканто И.П. Прянишникову. Тот пришел в восторг от юного дарования и начал заниматься с ней. Далее Евгения совершенствовалась у лучших педагогов Европы – у М. Маркези и профессора консерватории А. Бакса в Париже, у Дезире Арто[40] – в Берлине. В августе 1885 года она дебютировала в партии Джильды в опере Верди «Риголетто» в небольшом городке Витторио-Венето близ Венеции. Успех юного колоратурного сопрано у итальянской публики, тонких и придирчивых знатоков вокала, был огромный. Местная пресса отреагировала следующим образом: «Она была хороша, как мадонна Рафаэля. Голос у нее удивительно чистый, она пела безо всяких усилий, как поют птицы». За две недели Евгения девять раз пела Джильду. «…Пою радостно, весело, беззаботно, счастливо, – сообщала она в письме домой. – Все меня (даже в магазинах) называют „примадонна“. Получаю массу писем с предложениями бросить сцену и выйти замуж за каких-то маркизов и графов итальянских». Этот успех облегчил ей путь на сцену Мариинского театра, уже в январе 1886 года она под фамилией Мравина дебютировала на петербургской сцене в той же роли Джильды вместе со своим педагогом Прянишниковым, исполнившим партию Риголетто. Мравина была не только превосходной певицей, она была наделена еще и ярким актерским дарованием. Певица неустанно работала над собой, брала уроки актерского мастерства у актера Н. Сазонова из Александринского театра и пластики и танцев – у артиста балета А. Чистякова. И все ее многогранное творчество дополнялось еще и тем, что она была настоящей красавицей, что еще более усиливало впечатление от создаваемых ею образов.

«Как мы любили Мравину!.. Сколько молодой энергии было затрачено на выкрики, на отбивание ладоней, на выстаивание у артистического подъезда в ожидании, когда она выйдет садиться в карету», – вспоминал видный театральный критик Старк. По воспоминаниям единоутробной сестры Мравиной, А.М. Коллонтай, «…нередко после представления в Мариинском театре студенты выпрягали лошадей из кареты Мравиной и сами везли ее к дому на Никольскую улицу». Пением Мравиной восхищались Н.А. Римский-Корсаков, П.И. Чайковский, Ц.А. Кюи, А.К. Глазунов. Она сразу заняла положение солистки и стала исполнять ведущие партии в операх как иностранных, так и русских композиторов. Всего она исполнила 33 партии, если не считать тех, которые были подготовлены ею, но по каким-либо причинам не исполнены.

Но тут Е. Мравину постигло великое несчастье, которое в театральных и прочих кругах расценили как неслыханное везение. Вот как рассказывает об этом писатель В.В. Вересаев в своих воспоминаниях: «Большой популярностью и любовью пользовалась в студенчестве Е.К. Мравина, красавица с чудесным голосом… Особенно же была любима Мравина вот за что. Рассказывали, что наследник престола Николай Александрович страдал некоторым тайным пороком и врачи предписали ему сближение с женщиной. Батюшка его Александр III предложил ему выбрать из оперы и балета ту, которая понравится. Цесаревич выбрал Мравину. О высокой чести сообщили Мравиной, а она решительным образом ответила: „Ни за что!“ Нужно знать, как почетно и выгодно было для артистки быть любовницей царя или цесаревича, за какую высокую честь считали это даже родовитейшие фрейлины-княжны, чтобы оценить это проявление женского достоинства у Мравиной. При каждом появлении ее на сцене мы бешено хлопали ей, я с восторгом вглядывался в ее милое чистое лицо и хохотал в душе, представляя себе натянутый нос цесаревича, принужденного убедиться, что и ему не все в мире доступно».

Николай Александрович попытался взять эту неприступную крепость осадой, посылая ей в дом промозглой петербургской зимой корзины распустившейся сирени, иных цветов и футляры с творениями лучших ювелиров. Она все отсылала обратно. В результате деликатный Николай Александрович затаил на певицу настоящую глубочайшую обиду, если не сказать более, которая самым неблагоприятным образом сказалась на ее творческой карьере. Чутко державшая нос по ветру дирекция перестала давать ей роли, – и это при том, что она с огромным успехом гастролировала во Франции, Англии, Италии, Германии и Бельгии. В «Ковент-Гардене» она пела два летних сезона в оперных постановках с лучшими голосами Европы. Во Франции она проходила партии героинь в операх «Миньона», «Фауст» и «Манон» с создавшими их композиторами А. Паре, Ш. Гуно и Ж. Массне. В Мариинском же театре она пела всего 14 сезонов. Уже с 1895 года дирекция делала попытки не возобновлять контракт с певицей, но отступала под напором публики. После 13-го года ее службы дирекция отказалась продлять контракт с Мравиной, и композитор А. Глазунов написал письмо дирижеру Направнику с просьбой защитить певицу:

«Госпожа Мравина – наша гордость, наша превосходная, единственная колоратурная певица, которую мы смело ставим наряду с первоклассными европейскими звездами вокального искусства – обладает очень редким сценическим талантом. Такую артистку берег бы каждый театр, а между тем… Между тем мы ее слышим редко, все ее лучшие партии передаются второстепенным исполнителям, которые часто стоят ниже всякой критики, например, в партиях колоратурных…»

По настоянию Направника контракт удалось продлить, но уже в 1900 году, когда его срок истек, дирекция наотрез отказалась от дальнейшего продления под тем предлогом, что Мравина будто бы утрачивает голос. Не помогла и петиция в дирекцию, подписанная более чем 900 представителями публики и видных деятелей культуры Петербурга.

Государь Николай Александрович жестоко отомстил ей: не проработав в императорском театре положенные 15 лет, Мравина теряла право на пенсию. А расходы у нее были большие. В 1887 году она вышла замуж за штаб-ротмистра гвардейской кавалерии Людвига Лаврентьевича Корибут-Дашкевича, который, замарав свою офицерскую честь женитьбой на актрисе, должен был выйти в отставку (это прекрасная иллюстрация отношения к актерам в высшем свете в дореволюционное время). Теперь он должен был довольствоваться скромной должностью преподавателя верховой езды в Николаевской академии генштаба. Проявил он себя мелочным и ничтожным человеком, заставляя жену подписывать контракты на гастроли на любых условиях и переводить все деньги на его имя (впрочем, по тогдашнему законодательству так оно и полагалось). К тому же муж не стеснялся часть ее заработков проигрывать в карты. Он был безумно ревнив, всегда сам отвозил ее в театр и забирал тут же после спектакля.

Мравина была вынуждена уйти со сцены в 1900 году в возрасте 36 лет. Она подала прошение вдовствующей императрице Марии Федоровне с просьбой о назначении пенсии. По указу императрицы дирекция пошла на попятную, но потребовала, чтобы Мравина написала прошение об уходе на пенсию по болезни с приложением медицинского свидетельства. Ей пожаловали частичную пенсию в размере 1140 рублей. Пребывая в самом расцвете певческого таланта, Евгения Константиновна начала гастролировать по России и Малороссии. Она оказалась одной из первых артисток императорского театра, решившихся на гастроли в Сибири. Во время поездки туда в 1902 году она заболела в Иркутске черной оспой, по состоянию медицины того времени это равнялось смертельному приговору. Мравина умоляла врачей прибегать к любым методам, лишь бы сохранить ей лицо. Ее лечили сильными местными средствами, поставили на ноги и сохранили ее изысканную красоту, но подорвали здоровье – она стала страдать суставным ревматизмом. К тому же вскоре после выздоровления ее покинул муж, причем по условиям развода она должна была отдать ему половину всех заработанных денег. Ей уже пришлось перенести две тяжкие потери: в 1900 году скончалась мать, в 1902 году – отчим, но, как писала она, «ее физические страдания ничто по сравнению с предательством мужа». Здоровье певицы пошатнулось, и по советам врачей Мравина переехала в Ялту. Там певица развила большую общественную деятельность, участвовала в работе местных благотворительных обществ, в особенности в период русско-японской войны, когда участвовала в благотворительных концертах в пользу раненых.

Однако голос начал сдавать, пока в 1906 году не пропал окончательно, и этот психологический удар надломил и без того хрупкое здоровье певицы. Вдобавок она перенесла тяжелую операцию, для чего ей пришлось выехать в Петербург, затем заболела тифом.

Мравина скончалась всего 50 лет от роду от инфаркта и была погребена в Ялте. Она завещала похоронить себя в костюме Джульетты, своей любимой роли, на могиле поставить белый мраморный крест, увитый глициниями, и посадить свои любимые чайные розы. «Какой трагизм – подобный конец для блестящей красавицы, сводившей в свое время всех с ума, и чудесной артистки, соединявшей чувство собственного достоинства с необыкновенной красотой», – откликнулся на ее смерть критик из «Театральной газеты». Кто-то из современников заметил: «Недавно скончавшаяся Мравина оставила по себе память какого-то нежного фарфорового цветка».

Так Николай Александрович – вольно ли, невольно ли, по злопамятству или вследствие слишком ревностного рвения театральных чиновников угодить государю – сгубил выдающуюся артистку, про которую после ее выступлений в «Ковент-Гардене» пресса единодушно писала, что такой певицей русский театр смело может гордиться. Так что князь М.В. Голицын совершенно обоснованно в своих воспоминаниях сообщал о том, как Мравина «отвергла настойчивые ухаживания тогдашнего наследника; после чего он строго нравственную Мравину променял на пройдоху танцовщицу Кшесинскую».

Легенда о безумной любви

Если верить мемуарам Кшесинской, ее познакомил с цесаревичем сам император Александр III в марте 1890 года, когда царская семья посетила Театральное училище по случаю выпускного экзамена балетного отделения (о чем, кстати, в ее дневнике не упомянуто ни слова). Якобы любовь с первого взгляда вспыхнула тотчас же, но увлечение двух юных созданий еще долгие два года развивалось на чисто платоническом уровне. Однако она с удовольствием вспоминает о своих выступлениях летом в 1890 и 1892 годах в вышеупомянутом Красносельском театре. Главнокомандующим Петербургского военного округа был уже великий князь Владимир Александрович, так сказать, будущий свекор Кшесинской, который запросто заходил к ней в уборную поболтать и весьма сокрушался по поводу того, что недостаточно молод. Тем не менее «до конца своей жизни он оставался моим верным другом», отмечено в мемуарах. Цесаревич около года находился в кругосветном путешествии, но влюбленная Матильда не тратила времени на бесполезную тоску и вздохах по милому другу. В дневнике балерина сообщает о своих регулярных ужинах в лучших ресторанах Петербурга в обществе высокопоставленных балетоманов, что по канонам поведения незамужней девушки того времени выходило за все рамки приличий. Ее первое свидание с наследником состоялось только 11 марта 1892 года на квартире родителей Кшесинской, после чего визиты цесаревича стали регулярными. Если верить записям Матильды, влюбленные проводили время за чтением популярного исторического романа и ни к чему не обязывающей болтовней. Тут же она деловито отмечает, что наследник начал делать ей подарки, «красивые, но не крупные». Уже 24 марта Николай познакомил ее с великим князем Сергеем Михайловичем, который ко всем своим многочисленным обязанностям был также председателем Российского театрального общества, и двумя его братьями. В обществе Сергея Михайловича Матильда исправно посещала рестораны, где вовсю «дула шампузен». В дневнике появилась следующая запись: «Право не знаю, не понимаю себя, Сергей даже не красив, а между тем мне очень нравится». Длительные ночные беседы вела она и с его братом, известным красавцем и гулякой, великим князем Александром Михайловичем. Однажды они «договорились до таких вещей», что обоим стало даже не неловко, а смешно. «Однако если Ники будет медлить, а подобные разговоры наедине, как сегодня, будут часто происходить между Сандро (как его звали в романовской среде) и мной, то нет ничего удивительного, если наши отношения примут иной характер. Сандро замечательно красив, да и это было бы еще ничего, но он слегка разговорился и дал понять, что я ему нравлюсь…» С наследником же роман развивался ни шатко ни валко, и балерина поспешила взять инициативу в свои руки, поскольку ходили упорные слухи о близкой помолвке цесаревича с немецкой принцессой. Она совершенно ясно обозначила свою цель: «Нет, я заставлю Ники полюбить меня, как я хочу!» Тем не менее во всех этих описаниях просматривается холодный расчет: уж если не наследник, так хоть какой-нибудь великий князь! Это только в казино Монте-Карло она всегда ставила на одну и ту же цифру «17», за что и получила прозвище «Мадам Семнадцать». В жизни Матильда Феликсовна, как выражаются англичане, никогда не складывала все яйца в одну корзину и всегда окружала себя гурьбой великих князей, даже тогда, когда добрая треть этой сиятельной ватаги годилась ей в сыновья, а другая – в отцы.

В мемуарах балерины весь роман с цесаревичем изложен совершенно иначе и в высшей степени целомудренно. Она повествует о том, что не имела возможности видеться с наследником в доме родителей[41], людей строгой нравственности (совершенно несвойственной артистам петербургского балета, отлично знавшим, что почем, и мечтавшим повыгоднее пристроить своих дочерей), и только в начале театрального сезона 1892-93 годов выпросила у отца разрешение переехать вместе с сестрой Юлией (за той ухаживал барон А.А. Зедделер, впоследствии женившийся на ней) в бывший особняк балерины Кузнецовой, который она сняла на Английском проспекте. Искусствовед О.Г. Ковалик в своей книге «Повседневная жизнь балерин императорского театра» пришла к выводу, что сначала Матильда досталась все-таки Сергею Михайловичу, а уж затем «потерявшему голову от страсти» цесаревичу. В мемуарах же Кшесинская намеренно удлинила свой роман с цесаревичем на полгода, чтобы придать ему облик действительно страстной любви, а не проходной интрижки с балетной плясуньей. Далее «моя канарейка» (так будто бы нежно называл ее цесаревич за малый рост) чистосердечно признается, что за все лето 1893 года наследник навестил ее всего дважды (это будучи якобы страстно влюбленным!). 8 августа он уехал вместе с отцом за границу, и вернулся только через 2 месяца, после чего было объявлено об его помолвке с принцессой Алисой Гессен-Дармштадской. Далее состоялось прощальное свидание с цесаревичем «на Волконском шоссе, у стоявшего на обочине сарая с сеном», и общение бывших любовников ограничилось перепиской. В качестве компенсации цесаревич подарил отринутой любовнице дом на Английском проспекте и попросил великого князя Сергея Михайловича опекать безутешную возлюбленную. Дабы смягчить горечь утраты, тот преподнес ей в дар большую дачу в Стрельне. В угоду своей подопечной Сергей Михайлович так и не обзавелся семьей: отказавшись от предназначенной ему в жены по династическим соображениям молодой и красивой великой княжны, он остался холостяком до конца своих дней и даже дал свое отчество сыну балерины от великого князя Андрея Владимировича, пока родители мальчика не узаконили свои отношения.

По-видимому, Кшесинская не так уж и убивалась из-за потери сиятельного любовника, но практически использовала факт этой непродолжительной связи как капитал, на который она всю жизнь ловко наращивала проценты. Известно, что время от времени она как бы вскользь роняла высказывания такого рода:

– Если я лишний раз и не настаиваю на своем, то исключительно оттого, что не хочу, чтобы опять говорили в России, что я все могу благодаря своему влиянию на императора.

Расставание с цесаревичем ничуть не поколебало ее решимости укрепить свои позиции в театре. Она вовсе не выглядела жалкой брошенной женщиной, но являлась на сцену во всем блеске молодости, все возрастающего мастерства и… драгоценностей. 6 ноября 1895 года рецензент «Петербургской газеты», повествуя о своих впечатлениях от спектакля балета «Пахита», сообщал следующее: «Напрасно госпожа Кшесинская, играя во втором действии нищенку, не сняла своих бриллиантовых серег и роскошного жемчужного колье. Просящая милостыню и вдруг в бриллиантах! Несуразно». Нетрудно догадаться, откуда подобные украшения могли взяться у танцовщицы с окладом семьсот двадцать рублей в год. Далее она провернула еще одну операцию, после которой стало понятно, что сбрасывать со счетов брошенную пассию наследника никак нельзя.

В мае 1896 года балетная труппа Мариинского театра выехала в Москву, где совместно с труппой Большого театра приступила к репетициям балета Р. Дриго «Жемчужина», поставленного выдающимся балетмейстером М. Петипа специально для торжеств по случаю коронации Николая II и его супруги Александры Федоровны. Главную роль исполняли прима-итальянка П. Леньяни и премьер Мариинского театра П. Гердт, выступление Кшесинской перед молодой императрицей сочли неуместным. Однако Матильда Феликсовна никак не могла допустить, чтобы такое событие прошло без ее участия. Она пустила в ход все свои связи, и дирекцию театра вынудили ввести ее в полностью готовую постановку. Уже все роли были давно закреплены за участниками и отрепетированы, но теперь к уже существовавшим партиям Белой, Розовой и Черной жемчужины специально для Кшесинской была создана роль Желтой жемчужины. Балетному композитору Р. Дриго, состоявшему в штате императорских театров, вменили в обязанность срочно сочинить дополнительную музыку, что ему приходилось делать не впервые, а Петипа столь же проворно поставил на нее новое па-де-де. Матильда Феликсовна, в полном осознании всей значимости момента, сумела виртуозно блеснуть самыми сильными своими достоинствами и дала понять дирекции и труппе, что ее ведущее положение в труппе незыблемо.

Искусство требует жертв

Конечно, Кшесинская была незаурядной танцовщицей, и у нее имелись свои искренние поклонники. Они, к примеру, не стеснялись ни расстоянием, ни затратами исключительно для того, чтобы во время ее выступления в Москве скатать в первопрестольную, посетить спектакль, устроить балерине восторженный прием и вечерним поездом отбыть обратно. Выдающийся советский балетмейстер Ф.В. Лопухов[42] (1886–1973), к числу ее поклонников отнюдь не относившийся, тем не менее признавал: «Маленького роста, с ногами далеко не идеальной формы, с плохими пуантами и полупузырчатыми икроножными мышцами, Кшесинская тем не менее интересно исполняла terre à terre[43] партии лирико-драматического плана…Кшесинская как-то броско, блестяще, я бы сказал – по-шляхетски, делала большинство па классического танца, культивируя резкость, силу и некоторую небрежность, свойственные итальянской школе. Но это лишь одна сторона ее таланта.

Было что-то в Кшесинской, что в некоторых движениях делало ее подлинно русской балериной, отделяя от плеяды итальянских артисток, которые еще царили на сцене Мариинского театра в прошлом веке даже в балетах Чайковского и Глазунова. То ли удальство, то ли размах, то ли стремительность и мужественность, то ли темперамент, проявлялись всплесками, придавая ее исполнению традиционных па привлекательность, и волновали публику».

Но хороших балерин в Мариинском театре было не перечесть, и за звание первой шла отчаянная борьба. Некоторые, подобно В.А. Трефиловой и Т.П. Карсавиной, даже ездили для совершенствования своего танца в Италию. По воспоминаниям артистов, тщеславие балерин стало хорошим источником дохода для режиссера балета Н.С. Аистова, главного балетмейстера М. Петипа и их помощников. Они поручали разучивать роли нескольким балеринам, но первой выходила на сцену та, которая дала наиболее крупную взятку. Касательно ролей Кшесинская проблем не имела, выходя на сцену лишь в тех партиях, в которых пожелает. Она раз и навсегда закрепила за собой несколько балетов, в частности «Тщетная предосторожность», «Дочь фараона» и «Эсмеральда» (по роману В. Гюго «Собор Парижской богоматери»), в которых никто кроме нее не имел права появляться, и зорко следила за этим. Зрители, истосковавшиеся по любимым спектаклям, должны были осознавать, что главные партии в этих постановках никто лучше нее станцевать не сможет. В 1900 году в театр была приглашена на гастроли итальянская балерина Гримальди. В контракте, как оно и положено, были перечислены все балеты, в которых ей предстояло выступить, в том числе «Тщетная предосторожность», в каковом гастролерша и начала репетировать главную роль. Вот как описывает директор императорских театров В.А. Теляковский то, что произошло далее:

«…Кшесинская заявила:

– Не дам, это мой балет.

Начались телефоны, разговоры, телеграммы. Бедный директор метался туда, сюда. Наконец, шлет министру двора шифрованную телеграмму в Данию, где тот в то время находился при государе. Дело было секретное, особой государственной важности. И что же? Получает такой ответ: „Так как балет этот Кшесинской, то за ней его и оставить“».

Когда директор князь С.М. Волконский издал распоряжение о наложении штрафа в размере 50 рублей на Кшесинскую за самовольное изменение в театральном костюме, она сочла это оскорблением, «не соответствовавшим ее жалованию и положению», и добилась его увольнения.

Что же касается поддержания ореола немеркнущей славы вокруг своей личности, здесь балерина проявила тончайшее знание человеческой натуры и саморекламы, не брезгуя прибегать к давно испытанным приемам, и платила, платила и платила за свой успех, тем более что деньги в ее распоряжении были немалые.

На спектакли Кшесинской специальный агент балерины раздавал клаке три десятка билетов на места в верхних ярусах. Задачей было поддерживать аплодисменты истинных почитателей таланта балерины и заглушать свист и крики недоброжелателей. Интерес публики надлежало также поддерживать безупречным внешним видом: Кшесинская в балетах на любой сюжет, из любой эпохи и жизни любых народов была причесана по последней моде, затянута в корсет и блистала роскошными драгоценностями. Костюмы для нее часто заказывались у первой женщины-кутюрье французской высокой моды Жанны Пакен. С исторической правдой они не имели ни малейшей связи, но были исполнены в тех цветах, которые в этом сезоне были в моде в Париже. Для придания большей пикантности балерина в нарушение всех правил выступала в чрезвычайно коротких юбках, оправдывая это своим малым ростом. Между прочим, она даже внесла небольшое усовершенствование в костюм балерины, сохранившееся до сих пор, – заниженную талию в балетной пачке, позволявшую укоротить юбку. Обычная талия в тюниках сохранилась только в романтических балетах XIX века. Ей никак нельзя было отказать в трудолюбии и виртуозности, но с целью поразить зрителей результатами оных Матильда Феликсовна платила Петипа по 100 рублей за каждую новую роль, дабы балетмейстер включил в рисунок танца выигрышные па.

Что касается поистине железной воли Кшесинской, то сохранилось прекрасное свидетельство выдающейся балерины Тамары Карсавиной. «Матильда сама назначала даты своих спектаклей и всегда танцевала только в разгар сезона. В остальное время она отдыхала, прекращала регулярную тренировку и безудержно предавалась развлечениям. Всегда веселая и смеющаяся, она любила приемы и карты. Она была одарена совершенно поразительной жизнеспособностью и силой воли. За месяц до появления на сцене Кшесинская целиком отдавалась работе – усиленно тренировалась, отказывалась от всех визитов и приемов, ложилась спать в 10 часов вечера, взвешивалась каждое утро, ограничивала себя в еде, хотя ее диета и без того была достаточно строгой. Перед спектаклем она оставалась в постели двадцать четыре часа и лишь в полдень съедала легкий завтрак[44]; в театр приезжала к шести, чтобы иметь в распоряжении два часа для экзерсиса и грима.

Как-то вечером, репетируя на сцене вместе с Кшесинской, я выразила беспокойство, увидев, как лихорадочно блестят ее глаза. „О! – воскликнула она, – я умираю от жажды! С самого утра у меня не было во рту ни капли воды, но я не могу позволить себе выпить хоть глоток до выступления“. Ее выдержка поразила меня».

По словам балетмейстера Ф. Лопухова, «печать кадила ей так, что читать хвалы Кшесинской и тогда было просто неловко». Но необходимо было умно распорядиться этим потоком лести и направить его в нужное русло. Критику А. Волынскому из газеты «Биржевые ведомости» было дано задание писать статьи о непреходящей ценности классических балетов из традиционного репертуара Мариинского театра и всячески поносить новаторские постановки Фокина, по которым сходила с ума вся Европа. За это Кшесинская жаловала своему придворному борзописцу по 300 рублей в месяц, причем спрос с него был чрезвычайно строгий.

Потенциальных соперниц она стремилась вовремя устранить и внимательно следила за новым пополнением труппы, поступавшим каждый год из Театрального училища. Матильда Феликсовна избрала весьма хитрую тактику: разыгрывая роль старшей подруги, брала под свое крылышко красивых и талантливых выпускниц, только что принятых в труппу, и ловко вводила их в общество балетоманов, полное соблазнов и искушений. Тут вновь приводим свидетельство Ф.В. Лопухова: «Помню в ученические года Марию Андрианову и Веру Петипа, Е. Снеткову (мать известной советской балерины Т. Вечесловой), [Станиславу] Белинскую и [Софью] Людоговскую. Все они поражали красотой, и им предсказывали замечательное творческое будущее. Но ни одна из наших школьных знаменитостей не стала настоящей знаменитостью. Белинская и Людоговская имели все данные для большой творческой жизни, но вынуждены были покинуть сцену вскоре после поступления в Мариинский театр. Молва винила в этом М. Кшесинскую. Она свела юных красивых танцовщиц с какими-то сиятельными балетоманами, и разыгралась драма, о подробностях которой тогда предпочитали молчать. Людоговская внезапно исчезла из поля нашего зрения, а Белинская, как говорили, заболела и умерла. Таких случаев в императорских театрах было немало».

Кшесинская сразу же начала обхаживать очень красивую и многообещающую выпускницу Театрального училища Тамару Карсавину. Когда та в 1902 году только начала работать в театре, Матильда Феликсовна пригласила ее провести целый день на ее роскошной даче в Стрельне, куда в день рождения хозяйки специальный поезд доставлял гостей (за использование этого железнодорожного состава балерина платила всего 55 рублей). Вот что рассказывает об этом дне в своих мемуарах Карсавина:

«Весь день Кшесинская держала меня возле себя, оказывая бесчисленные знаки внимания…в доброте Матильды было нечто большее, чем простое внимание хозяйки к застенчивой девочке, впервые оказавшейся под крышей ее дома. Кое-кто даже пустил шпильку по этому поводу: „Вы превращаетесь в настоящую дуэнью, Малечка“. – „Ну и что же? – возразила она. – Тата так прелестна!“

„Если кто-то тебя хоть пальцем тронет, приходи прямо ко мне. Я не дам тебя в обиду“, – сказала она мне и позднее сдержала слово».

Надо сказать, что в области поставки высокопоставленным балетоманам молоденьких любовниц у Кшесинской была весьма сильная конкурентка, а именно артистка кордебалета Мариинского театра Надежда Алексеевна Бакеркина (1869–1941), которую прима совершенно не переносила.

Про детство Надежды Алексеевны не известно почти ничего, в немногих сохранившихся документах на недвижимость ее называют дворянкой, что весьма сомнительно, ибо в ту пору для дворянской дочери обучение в театральном училище сочли бы позором. К тому же манеры ее матери («Всех гостей своей дочери [высокопоставленных балетоманов] старушка называла „братцы“ и, зевая, каждый раз крестила рот», – говорится в воспоминаниях Т. Карсавиной) вызывают большие сомнения в ее дворянском происхождении. После окончания Московского театрального училища в 1886 году она поступила в труппу Большого театра и прослужила там до 1896 года. После коронационных торжеств, когда в парадном спектакле выступали танцоры обеих трупп, нескольких балетных артистов забрали в Петербург, в том числе и Бакеркину. Вряд ли в этом сыграла роль ее одаренность, ибо выше артистки кордебалета она так и не поднялась, зато заслужила негласный титул «королевы кордебалета». В некоторых документах упоминается, что по мужу у нее фамилия Вернер, но никаких других следов таинственного супруга обнаружить так и не удалось.

В Петербурге она стала любовницей престарелого генерала Петра Павловича Дурново (1835–1917). Помимо того, что Дурново всю жизнь поочередно занимал ряд очень высоких постов (в частности, харьковского и московского губернатора), он был еще и чрезвычайно богатым человеком, одним из семи учредителей Сибирского торгового банка и владельцем имений в восьми губерниях России. Его щедротами Надежда Алексеевна была буквально усыпана бриллиантами. Помимо этого он выдавал ей в месяц на расходы по пять тысяч рублей, часть которых она использовала для подкупа репортеров. В высший свет танцовщица кордебалета попасть, разумеется, не могла, но зато часто соприкасалась с его представителями, активно принимая участие во всех благотворительных базарах, продавая бокалы с шампанским, делая очень хорошие сборы и демонстрируя заодно свои драгоценности. Сохранилась карикатура на нее братьев Легат, талантливых танцовщиков и художников, на которых балерина изображена в украшениях, натуральным образом испускающих лучи. В июле 1905 года Дурново назначили московским генерал-губернатором. Известно, какова была в высшей степени беспокойная обстановка в ту пору в первопрестольной. Однако вместо того, чтобы заниматься обеспечением должного порядка, он не пожелал отказываться от своих петербургских привычек и не пропустил ни одного балетного спектакля в Большом театре. Бакеркина, вознамерившаяся переводиться в московскую труппу, также примчалась в Москву, и Дурново занялся тем, что испрашивал для нее разрешение пользоваться не только генерал-губернаторской ложей Большого театра, но и царской боковой. Впоследствии оказалось, что боевики замышляли устроить взрывы как в Успенском соборе Кремля, так и в Большом театре. Оказав свою полную несостоятельность на вверенном ему посту, негодный сановник был от высокой должности отстранен.

Дурново также подарил своей любовнице, как выражались тогда, «поражающий роскошью» дачный особняк в Выре, где она принимала всех выдающихся драматических актеров и балетных артистов. В Петербурге же у нее образовался довольно влиятельный салон, в котором собирались балетоманы и молоденькие балерины. По словам Карсавиной, «на приемах у Надежды Алексеевны всегда царил дух игривой фамильярности… Генералы, восседавшие за столом хозяйки дома, приводили меня в смущение…» Бакеркина также претендовала на роль крестной матери Карсавиной и раскрывала ей глаза на истинную подоплеку поступков окружавших ее людей.

«– Не обольщайся, театр – это гнездо интриг… Как ты думаешь, почему Матильда подарила тебе этот костюм? – Костюм, о котором шла речь, я считала восхитительным и была растрогана столь великодушным подарком. – Да взгляни только, как ты выглядишь в темно-лиловом платье! Этот цвет хорош для обивки гроба, а не для костюма такому ребенку!» Кшесинская же в своих мемуарах объясняет свой подарок самыми благородными мотивами: «Тогда в большой моде были голубой и темно-лиловый цвета в различных сочетаниях, и костюм, подаренный мною Карсавиной, был выдержан именно в этих тонах».

«Репутация неприступности, которая, по мнению Надежды Алексеевны, могла лишить меня поддержки высокопоставленных людей, вызывала искреннюю симпатию у зрителей райка. В те времена я была убеждена, что ужин в ресторане – вещь совершенно ужасная[45]. Они же утверждали, что я никогда не принимаю приглашений на ужин». Карсавина, впрочем, сумела устоять перед всеми искушениями и ловушками, которые расставляли ей влиятельные высокородные балетоманы, и в 1907 году самым прозаическим образом сочеталась законным браком с небогатым помещиком Василием Мухиным, служившим председателем правления Волжко-Камского банка.

Кшесинская терпеть не могла Бакеркину и всячески высмеивала ее, в особенности страсть этой дамы перебарщивать в украшении себя драгоценностями. Но она никак не могла простить себе, что недооценила потенциал выпускницы балетного отделения Анны Павловой. В училище та имела столь неказистую внешность, что заслужила среди своих партнеров из мужского отделения малоприятное прозвище «Швабра». Однако у Надежды Алексеевны нюх оказался лучше, и в ее салоне молоденькая балерина на короткое время сошлась с генералом Н.А. Винтуловым и великим князем Борисом Владимировичем (1877–1943), братом сожителя Кшесинской, Андрея Владимировича. Борис Владимирович был известный повеса, менявший женщин как перчатки, поэтому его роман с балериной не затянулся. Более устойчивую симпатию проявлял к Павловой великий князь Дмитрий Павлович, в будущем – один из убийц Распутина. Вот что написал об этом в своих воспоминаниях князь Феликс Юсупов: «Чуть не каждый вечер мы уезжали на автомобиле в Петербург и веселились в ночных ресторанах и у цыган. Приглашали поужинать в отдельном кабинете артистов и музыкантов. Частой нашей гостьей была знаменитая балерина Анна Павлова. Веселая ночь пролетала быстро, и возвращались мы только под утро».

Громкое дело

Но самой прочной связью, сохранившейся до конца жизни, стал роман Павловой с бароном В.Э. Дандре (1870–1944), отпрыском старинной дворянской семьи с французскими корнями. Виктор Эмильевич, статский советник, сенатский прокурор, гласный и председатель ревизионной комиссии городской Думы Санкт-Петербурга, привык жить на широкую ногу. Одна только квартира на Итальянской улице, наполненная произведениями искусства, обходилась ему в пять тысяч рублей в год. Он подарил Павловой огромную квартиру, в которой был устроен белый репетиционный зал, украшенный портретом Марии Тальони, – невиданная роскошь для балерин. Бакеркина надолго сохранила дружбу с Павловой и часто устраивала в ее репетиционном зале благотворительные вечера с драматическими и балетными представлениями, сборы от которых, например, во время русско-японской войны передавались на нужды раненых рядовых действующей армии.

Откуда брал деньги В.Э. Дандре на такой образ жизни? Известно, что оклады у чиновников на госслужбе были не особо велики. Все выяснилось в 1911 году, когда он был арестован вместе с гласным столичной Думы Н. Романовым и городским архитектором Е. Вайнбергом. В ходе следствия выяснилось, что американская компания «Вестингауз», добивавшаяся получения заказа на строительство трамвайной сети в Санкт-Петербурге, «отстегнула» ему единовременно 20 тысяч рублей. Любопытно, что адвокат фирмы «Батиньоль» г-н Ландау, служивший посредником в переговорах с городской Думой, был уполномочен компанией израсходовать на взятки (тогда это из приличия называлось «комиссионные») 5 % от стоимости контракта. В результате «Вестингаузу» достался подряд на строительство трамвайной сети в столице, якобы выигранный у немецкой компании «АЕГ» в честном состязании на публичных торгах. Но компания несколько преждевременно отпраздновала свою победу, ибо за время исполнения контракта, в период с 1906 по 1910 год ей неоднократно пришлось сталкиваться с халатным отношением Думы к исполнению ее договорных обязанностей. Деньги за произведенные работы выплачивались из рук вон плохо, жалобы американцев просто клались под сукно, гласные Думы и полицейские охотно брали взятки, но не удосуживались и пальцем шевельнуть. В конце концов, компания начала нести крупные убытки и вновь обратилась к Дандре. Тот потребовал платить ему в течение двух лет жалованье в сумме 1500 рублей в месяц и присовокупил список из десяти лиц, гласных, полицейских и репортеров, которых также было необходимо ежемесячно «подмазывать». Американцам деваться было некуда, они согласились, и – о чудо! – дела волшебным образом пошли на лад, а платежи за выполненные работы стали поступать своевременно. Вся затея с петербургским контрактом обошлась «Вестингаузу» в 180 тысяч так называемых комиссионных.

В 1908 году Дандре получил также 7,5 тысяч от малоизвестной варшавской фирмы «Рудзский и K°» за содействие в выделении ей подряда на сооружение Охтинского моста. На торгах предпочтение было отдано именно этой фирме, а не Коломенскому заводу, изъявлявшему готовность построить вышеуказанный объект за значительно меньшую сумму. Дандре, естественно, отрицал факт взяток, уверяя, что всего лишь давал заинтересованным лицам платные консультации: «Я нужен был подрядчикам как юрист, опытный человек, знаток городского хозяйства, и они платили мне просто за оказываемые им услуги, за советы. На государственной службе я только числюсь, жалованье там не получаю, а живу тем, что консультирую предпринимателей».

Его влиятельные друзья предприняли энергичные попытки замять дело, но они окончились неудачей, не помогло даже вмешательство великого князя Бориса Владимировича. Ходили слухи, что делу был дан ход из-за энергичного вмешательства Кшесинской. Слава Анны Павловой, к тому времени далеко перешагнувшая границы России, не давала покоя стареющей приме. То ли она хотела просто насолить молодой балерине, подпортив ей репутацию в связи со скандальным процессом Дандре, то ли заставить ее прийти на поклон с просьбой о заступничестве (трудно было найти во всей империи более влиятельную женщину). Нам невозможно угадать подлинную подоплеку замысла Матильды Феликсовны, но Дандре арестовали и отправили под следствие.

В октябре 1912 года суд по этому скандальному делу вынес следующее решение: «Особое присутствие признало факт простого мздоимства, без нарушения служебного долга, доказанным. Вымогательство отвергнуто. Дандре приговорен к отрешению от должности и к уплате штрафа в 36 тысяч рублей». Штраф можно было заменить трехлетним тюремным заключением, но в любом случае это означало конец карьеры.

И тут на помощь пришла Анна Павлова. Она покинула Мариинский театр и подписала контракт с английской компанией, обязывавший ее выступать дважды в день в концертах мюзик-холла. Как балерина-солистка Мариинского театра она зарабатывала три тысячи рублей в год; гонорар же по контракту составил сорок тысяч рублей. Хрупкая Павлова проявила завидную выдержку и выносливость, безупречно и с огромным успехом у публики выполнила все условия, требовавшиеся от нее, хотя партнер танцовщицы М. Мордкин жаловался, что от усталости доходил до обмороков. Разумеется, Павловой и Дандре после выплаты штрафа оставалась одна дорога: навсегда покинуть Россию. Виктор Эмильевич посвятил всю оставшуюся жизнь работе в роли импресарио своей знаменитой жены, чем в значительной степени облегчил существование ее небольшой труппы.

Далеко не все танцовщицы сторонились общества влиятельных и богатых балетоманов. Примечательны воспоминания великого балетного педагога Агриппины Вагановой[46] о первом дне ее службы в театре: «Скромно подошли [мы] к дверям репетиционного зала, заполненного нарядно разодетыми артистками. Пышные накрахмаленные тюники, обшитые кружевами лифчики. В ушах бриллианты, да и на лифчиках наколоты разные броши с бриллиантами и другими драгоценными камнями». Стоит заметить, что дирекция с завидным постоянством штрафовала кордебалет за ношение драгоценностей на сцене, но ничто не могло отбить желания у молоденьких девушек похвастаться богатством своего покровителя. Более того, истории о кордебалетных фигурантках, обретших солидную материальную обеспеченность за счет богатых, хотя порой и престарелых покровителей, нашли в народе самое широкое распространение. Так что теперь в Театральное училище стремились отдать девочек не только из семей служителей театра, но даже и обедневших дворянских. Хорошей иллюстрацией служит к тому отрывок из «Невыдуманных рассказов о прошлом», часть II, «Анна Владимировна (Пунктирный портрет)» все того же В.В. Вересаева.

«Ей двадцать пять, двадцать шесть лет…Дочь жандармского генерала, давно умершего. Как дочь жандармского генерала получает пенсию – тридцать два рубля в месяц. У нее хорошенькая дочка Муся, лет семи…

Свою дочку Мусю отдала на казенный счет в балетную школу.

– По крайней мере, будет нравиться старичкам. Пускай балериной будет. Можно хорошую партию себе устроить».

Счастливый билет Антонины Нестеровской

Надо полагать, что именно из таких соображений действовали и родители сестер Лидии Рафаиловны (1882–1945) и Антонины Рафаиловны (1890–1950) Нестеровских, обедневшие дворяне. Обе девушки окончили балетное отделение Театрального училища и были зачислены в кордебалет Мариинского театра, соответственно как Нестеровская 1-я и Нестеровская 2-я. Лидии предрекали «счастливую будущность», но однажды на репетиции партнер уронил ее, после чего она долго болела и даже была вынуждена перенести операцию. По выздоровлении ее оставили в театре, но о блестящей карьере теперь и помышлять не приходилось. В 1914 году она служила всего лишь корифейкой с окладом 1000 рублей в год и состояла замужем за сотоварищем, танцором В.Я. Чистяковым, который тоже звезд с неба не хватал. Правда, чем-то она, видимо, выделялась, ибо на бенефисе кордебалета в 1914 году получила в подарок перстень с бриллиантами. Видимо, из всей этой истории миниатюрная младшая сестричка Нина сделала надлежащие выводы и решила строить свое будущее по-иному. Она тоже танцевала в кордебалете, но искала иных путей для того, чтобы устроиться в жизни, благо такие примеры прямо-таки мельтешили у нее перед глазами. Она нашла способ стать своим человеком в доме блистательной Матильды Феликсовны.

В своих мемуарах Кшесинская пишет: «В этом году (1910) у меня начала бывать Нина Нестеровская, которую я очень полюбила за ее жизнерадостность, остроумие и веселость. Я была с ней ласкова и очень баловала. Она вышла из скромной семьи, красивой жизни не знала, но, будучи по натуре очень наблюдательной, присматривалась, как я живу, как принимаю, все запоминала и всему научилась у меня в доме». Нетрудно догадаться, затем девушке из небогатой семьи требовались подобные навыки.

Обычно по случаю своего дня рождения, 11 августа, Кшесинская устраивала на даче в Стрельне настоящие праздники, проявляя при этом недюжинную изобретательность и выдумку. В 1911 году она затеяла что-то вроде потешного балетного концерта, в котором участники пародировали известных балерин, М. Кшесинскую, А. Павлову, О. Преображенскую и Е. Гельцер. Их уморительно смешно изображали переодетые мужчины.

Роль звезды московского балета, часто гастролировавшей в Петербурге, Екатерины Гельцер, взялась играть Нина Нестеровская, представляя ее в вариации из балета «Дон Кихот». По словам Кшесинской, «она весь день для храбрости попивала коньяк и немного перехватила – „для храбрости“, как она всех уверяла».

Возможно, именно тогда она произвела сильное впечатление на князя императорских кровей[47] Гавриила Константиновича, сына великого князя Константина Константиновича, известного тем, что он баловался сочинением лирических стишков, которые печатал под псевдонимом «К. Р.». Молодой человек начал бывать сначала на воскресных балетных спектаклях, в которых танцевала Нина, а затем и на маленькой квартирке, где та жила со своей вдовой матерью. Особенно сблизились они во время поездки в Монте-Карло весной 1912 года, куда Кшесинская взяла с собой Нину и поселила ее в гостинице в соседнем номере. По возвращении в Россию они тайно обручились, ибо ни родители Гавриила, ни император никогда не дали бы согласия на такой неравный брак. Даже найти священника для благословения обручения во избежание скандала было чрезвычайно трудно, так что этот обряд провел не представитель русской православной церкви, а иеромонах Афонского подворья. В 1913 году Нина уволилась из театра и перешла на положение содержанки князя, который безуспешно пытался получить разрешение на свой брак. Николай II отказал, так как, по его предположению, «это может послужить предлогом для других членов Императорского дома просить о том же».

В 1914 году началась Первая мировая война, и Гавриил отправился на фронт, где проявил себя отважным офицером и даже вывел свою часть из окружения. В боях под Вильно погиб его брат Олег. Однако со здоровьем дела у князя обстояли неважно (последствия перенесенного им в 3-летнем возрасте брюшного тифа и позднее воспаления легких, даже подозревали туберкулез), и его отозвали в Петербург. В 29 лет он получил звание полковника и в 1917 году был уволен со службы по состоянию здоровья. Гавриил не переставал хлопотать о получении разрешения на заключение брака с Ниной. Через посредников ему удалось склонить на свою сторону императрицу Александру Федоровну. Та посоветовала им тайно обвенчаться, после чего они чисто для видимости получат наказание (им прикажут на время уехать из России), а затем простят, как это было с братом императора великим князем Михаилом Александровичем. К несчастью, в это время убили Распутина, а поскольку Гавриил дружил с великим князем Дмитрием Павловичем, основной пружиной заговора, то благодушное настроение императрицы в отношении неравного брака улетучилось.

Все моментально изменилось после отречения императора. До этого Гавриилу удалось выпросить у своей матери разрешение на брак с Нестеровской (впоследствии она сожалела об этом, считая, что поддалась минутной слабости, но данного слова обратно не взяла), и на Красную горку, 22 апреля, они с Антониной обвенчались в церкви Святой царицы Александры. В тот же самый день прямо вослед за ними и в той же церкви тот же священник сочетал браком еще одного члена императорской семьи, Александра Георгиевича, 7-го герцога Лейхтенбергского[48] с Надеждой Каралли, теткой примы балета Большого театра и звезды киноэкрана Веры Каралли. Несомненно, их примеру с удовольствием последовал бы брат князя Андрея Владимировича, Борис Владимирович, но у него создалась непростая ситуация. Этот завзятый гуляка, когда ему было уже под сорок, влюбился в ослепительную красавицу Зинаиду Сергеевну Рашевскую, дочь полковника, погибшего в Порт-Артуре. Разумеется, ни о каком законном браке они и помышлять не могли, но вскоре положение осложнилось тем, что Зинаида оказалась беременна. Для прикрытия греха в 1916 году ее обвенчали с офицером Петром Григорьевичем Елисеевым (сыном владельца знаменитых гастрономов в Москве и Петербурге), за что тот получил нужные ему позарез сто тысяч рублей, ибо накануне проиграл в карты девяносто шесть тысяч. Разумеется, после завершения обряда он больше никогда не видел свою «жену», и уже после революции до него дошли слухи, что она, эмигрировав, развелась с ним за границей.

За стенами Мариинского театра

Матильде Феликсовне становилось все труднее соревноваться с необычайно талантливыми молоденькими танцовщицами, которыми балетное училище регулярно пополняло штат Мариинского театра. Князья – князьями, балетоманы – балетоманами, но поклонники новых дарований не стеснялись выражать свое возмущение тиранией Кшесинской. Однажды во время представления балета «Фиаметта» молодая, но подающая большие надежды танцовщица Лидия Кякшт столь безупречно станцевала свою вариацию, что публика потребовала исполнения на бис. Дирижер не счел возможным выполнить желание публики и продолжал вести оркестр дальше, а Кшесинская выпорхнула на сцену и начала танцевать па своей партии. Оглушительный шум аплодисментов заставил ее остановиться, чтобы Кякшт могла повторить свою вариацию. Оскорбленная Кшесинская отказалась выходить на поклоны и приказала опустить занавес. Потребовалось немало уговоров, чтобы она продолжила спектакль, однако на целый месяц прима прекратила свои выступления.

В 1904 году Кшесинская официально ушла в отставку и перешла на положение гастролирующей балерины, выступая в «своих» балетах в самый разгар сезона и получая по 500 рублей за выход (впоследствии эту сумму увеличили до 750). Хотя она в открытую жила с великим князем Сергеем Михайловичем, но продолжала кружить головы и прочим членам императорской фамилии. В 1900 год эту покорительницу вельможных сердец настигла любовь к великому князю Андрею Владимировичу, на 6 лет моложе ее, и в 1902 году она родила от него сына Владимира. Тем не менее в период 1900–1901 годов она как-то прозрачно намекает на то, что «в этом сезоне великий князь Владимир Александрович стал оказывать мне особое внимание. Он всегда хорошо ко мне относился, но в этом сезоне как-то особенно. Ужины с ним стали довольно часто повторяться… Великий князь стал бывать и у меня в доме». В 1902 году сестра Кшесинской Юлия, отслужив 20 лет в театре, вышла в отставку и обвенчалась с офицером гвардейского Преображенского полка А.А. Зедделером. Женившись на балерине, тот, согласно сложившемуся в гвардейских полках обычаю, должен был немедленно уйти в отставку и перешел на службу в министерство путей сообщения чиновником для особых поручений при министре – явно помогли связи Матильды Феликсовны.

Она продолжала без особых усилий добиваться всего, о чем простые люди могли только мечтать. До исполнения 10-летнего возраста ее сын, самый натуральный романовский бастард, был просто вписан в ее паспорт, теперь же предстояло как-то узаконить его. Николай II не только присвоил ему фамилию Красинский полулегендарных предков Матильды, но и даровал потомственное дворянство.

За годы карьеры балерина составила себе крупное состояние, поскольку относительно выгодного вложения средств ее охотно консультировали опытные российские финансовые тузы. Она аккуратно вела учет подарков, доходов и расходов (в сохранившихся книгах имеются записи: «300 рублей – проиграны в карты; 10 копеек – Вове (сыну)». Мемуары полны описаний драгоценностей и подарков, которые «я уже не знала, куда ставить» и передала их сестре.

Кшесинская все больше и больше времени стала проводить во Франции на Лазурном берегу, но с рождением сына старый петербургский дом стал ей тесен, и она построила себе новый шикарный особняк в стиле модерн на углу Кронверкского проспекта и Большой Дворянской улицы. Особняк был построен по последнему слову комфорта и роскошно меблирован. Во Франции в 1913 году великий князь Андрей Владимирович оформил на ее имя покупку виллы в Кап-д’Ай на Лазурном берегу за 180 000 франков.

Кшесинская, привыкшая собирать все сливки в театре, сразу же заприметила нового, исключительно одаренного танцовщика по имени Вацлав Нижинский. Она пожелала танцевать с ним, но тот под всяческими предлогами часто предпочитал от этой высокой чести уклоняться. Женские чары Матильды Феликсовны на него по известной причине не действовали. Не удалось ей принять участие и в триумфальных спектаклях «Русских сезонов» в Париже, организованных С.П. Дягилевым, ибо тот предложил ей слишком незначительные роли. В 1911 году Нижинского уволили из Мариинского театра, и место партнера подле балерины почти сразу занял Петр Владимиров, прекрасный танцовщик иного плана – мужественный герой. Он оказался сговорчивее Нижинского, и Кшесинская, будучи на двадцать лет старше, довольно успешно выступала вместе с ним. В балете «Талисман» Владимиров в роли Духа ветра без малейших усилий эффектно вылетал на сцену, неся партнершу на плече. Кстати, современники усиленно приписывали Кшесинской роман с новым партнером.

Мытарства эмиграции

Слава Кшесинской в России кончилась с приходом Февральской революции. 27 февраля 1917 года она, опасаясь ярости необузданной толпы, бежала вместе с сыном из своего особняка и скрывалась на разных квартирах у родных и знакомых. Дом был полностью разграблен, и в нем разместился Петроградский комитет большевиков. По сообщениям газет, одного только серебра из него вывезли 16 пудов, реквизировали оба автомобиля. Как-то, проезжая мимо своего дома, бывшая хозяйка увидела видного большевистского деятеля Александру Коллонтай, гулявшую в саду в ее горностаевом пальто.

Вскоре после отречения императора из Ставки вернулся освобожденный от всех должностей великий князь Сергей Михайлович и сделал Матильде Феликсовне предложение руки и сердца. Она не сочла возможным принять его, ибо «того чувства, которое я испытывала к князю Андрею, я к нему никогда не питала». Однако революция сделала возможным бракосочетание князя императорской крови Гавриила Константиновича с Ниной Нестеровской, после которого он покинул отчий Мраморный дворец и поселился в квартире жены.

Дальнейшее известно: Кшесинская уехала в Кисловодск, где находился на лечении великий князь Андрей Владимирович. Там она узнала о большевистском перевороте и конфискации всех своих банковских вкладов и драгоценностей. Вскоре к беженцам присоединились мать Андрея, великая княгиня Мария Павловна, и его брат Борис Владимирович со своей любовницей Зинаидой Рашевской. Княгиня не переносила ни Матильду Феликсовну, ни Зинаиду Сергеевну и потребовала, чтобы оба сына проживали вместе с ней, а не с этими дамами. Последовала долгая эпопея скитаний по югу России, закончившаяся в марте 1920 года отплытием из Новороссийска на итальянском судне «Семирамида». В конце марта путешественники прибыли на виллу Кшесинской в Кап-д’Ай. Матильда тут же заложила особняк, ибо у нее в кармане не было ни гроша. В Ницце обосновались князь Борис Владимирович с Зинаидой Сергеевной, они обвенчались в 1919 году в Генуе. Неподалеку, в Больё-сюр-Мер поселились Гавриил Константинович с Ниной. Их побег из России происходил в не менее сложных условиях.

Обвенчавшись, они не стали покидать Петроград. Однако вскоре вышел большевистский декрет, что все Романовы должны явиться в Чрезвычайную комиссию для получения инструкций по поводу их высылки из Петрограда. Чахоточный Гавриил Константинович как на грех свалился с инфлюэнцей. Спасением своей жизни он был обязан исключительно жене. Его миниатюрная Нина проявила поистине выдающееся мужество и энергию, направленные на вызволение мужа из лап новой власти. Она дошла до председателя Петроградской ЧК М.С. Урицкого и сумела убедить его в том, что больного князя не следует высылать из Петербурга. Несмотря на полученное разрешение, в квартире регулярно проводили обыски, и, в конце концов, Гавриил Константинович был арестован. Нина бросилась добиваться его освобождения. Как сама она писала впоследствии, «за месяц пребывания мужа в тюрьме я потеряла полтора пуда… но энергия во мне развилась чудовищная». Она металась по присутственным местам, наполненным грязными, провонявшими вооруженными солдатьем и матросней, старалась не обращать внимания на их презрительные осуждающие взгляды при виде ее каракулевого сака[49], модной вышитой шляпки в форме каски, коротко стриженых волос (в ту пору подобная женская стрижка перестала быть приметой суровых нигилисток, а стала характерным признаком дамы, следующей последней моде), изящной сумочки из тончайшей кожи. Муфту из горностая она давно по совету многоопытной горничной оставила дома, дабы не возбуждать зависть плохо одетых женщин, продрогших в бесконечных очередях, и ее руки в лайковых перчатках постоянно мерзли. Отношение окружающих становилось еще хуже, когда в присутственных местах узнавали, кто она такая. Ей казалось, что она спиной чувствует ненависть этих людей, которые, не таясь, бросали ей в лицо:

– Романовы? Будя, кончилась ваша власть.

Она добралась до гражданской жены писателя А.М. Горького, актрисы М.Ф. Андреевой, также обладавшей некоторым влиянием среди большевиков. Горький написал короткое, но весьма мудрое письмо Ленину, что принесение в жертву великого князя создаст лишь еще одного мученика в глазах контрреволюции, к тому же держать в заключении больного человека совершенно нет смысла. Ленин, похоже, разумно вник в корень дела, но, пока длилась эта переписка, Леонид Каннегисер – то ли из личной мести за друга, то ли следуя традициям партии эсеров, членом которой состоял, – застрелил Урицкого. В ответ большевики развязали красный террор, и дело с освобождением князя Гавриила застопорилось.

На место Урицкого был назначен Г.И. Бокий, который внял то ли просьбам Горького, то ли мольбам Антонины, но князя сначала перевели в больницу, а затем отпустили на квартиру к Горькому. В огромной 11-комнатной квартире проживало 2–3 десятка родственников, знакомых, приживалов и подобных великокняжеской паре гонимых людей. Горький обратился за ходатайством к Г.Е. Зиновьеву, занимавшему должность с экзотически звучащим названием «председатель Совнаркома Петроградской трудовой коммуны», что в переводе на более понятный смысл звучало как «революционный диктатор Петрограда». Зиновьев дал разрешение на выезд супружеской пары в Финляндию. К тому времени Гавриил настолько ослаб, что уже не мог ходить и через границу его перевозили на тележке. После лечения он вместе с Антониной перебрался во Францию.

Во время поездки в Париж в 1920 году князь Андрей, Матильда, князь Гавриил Константинович (три его брата, Иоанн, Игорь и Константин, погибли в Алапаевске) и его жена Нина встретились со следователем по особо важным делам Соколовым, который вел расследование об убийстве царской семьи в Екатеринбурге и членов царской семьи в Алапаевске. Дело в том, что о гибели царской семьи ходили лишь смутные слухи, о трагедии в Алапаевске вообще было известно очень мало. Соколов же ознакомил их со всеми подробностями следствия. Позднее адмирал Колчак переслал великой княгине Ксении Александровне, сестре покойного Николая II, мелкие вещи, найденные на телах погибших в Алапаевске. Кшесинской передали золотой медальон с изумрудом и портретом Матильды, который был найден зажатым в руке великого князя Сергея Михайловича в алапаевской шахте.

Жизнь на покое

На Лазурном берегу им сначала жилось неплохо. Известная исполнительница старинных романсов Алла Баянова, в ту пору тринадцатилетняя девочка, тогда уже выступала со своими родителями в ресторане «Кавказ» в Каннах. Вообще-то их ансамбль базировался в Париже, где Аллу приметил и содействовал ее первым шагам в пении на эстраде известный певец Александр Вертинский, но на лето, когда Париж пустел, артисты выезжали в места курортного отдыха. Баянова впоследствии вспоминала, как однажды вечером в ресторане появился элегантный господин с очень красивой дамой. После исполнения цыганской пляски дама возмущенно подозвала девочку к себе:

– Что это за ужас у вас на спине, милочка?

Растерянная Алла никак не могла понять, в чем же, собственно, дело, но дама, оказавшаяся Матильдой Кшесинской, с негодованием объяснила все подоспевшей матери. На девочке, выступавшей в цыганском костюме, была надета расшитая узорами и блестками жилетка, на спинке которой в центре красовалась пятиконечная звезда.

– Никогда не смей использовать это изображение! – негодовала бывшая примадонна.

В сентябре 1920 года скончалась мать Андрея Владимировича, великая княгиня Мария Павловна, ярая противница брака своего сына с балериной. 30 января 1921 года в присутствии всего лишь четырех свидетелей священник обвенчал в православной церкви Канн Матильду Феликсовну и Андрея Владимировича. Старший брат Андрея, а теперь глава императорского дома великий князь Кирилл Владимирович, даровал ей титул светлейшей княгини Романовской, к каковой фамилии присоединялась ее вторая фамилия, Красинская. В 1925 году Матильда Феликсовна приняла православие. Нине Нестеровской был пожалован титул светлейшей княгини Романовской-Стрельнинской, по названию имения Стрельна, в которой располагался Константиновский дворец. Брак же Бориса Владимировича с Зинаидой Рашевской Кирилл Владимирович не признал, из-за чего братья рассорились навсегда.

После смерти великой княгини Марии Павловны ее детям достались великолепные драгоценности, но, поскольку для наехавших во Францию русских эмигрантов продажа ювелирных украшений была единственным источником существования, цены на них сильно упали. Вырученных средств хватило ненадолго. Постепенно у супружеской четы иссякли все деньги, им пришлось продать виллу в Кап-д’Ай и распрощаться с Лазурным берегом.

В Париже бывшая прима-балерина ассолюта императорского Мариинского театра открыла свою студию и воспитала в ней помимо множества дилетантов несколько выдающихся балерин и танцовщиков. Князь Гавриил и его жена столкнулись с нуждой еще раньше, уже в 1925 году. Антонина, которой нельзя было отказать в хорошем вкусе, не последовала примеру сестры Лидии, открывшей балетную студию, а начала работать в доме моделей князя Феликса Юсупова «Ирфе». Несколько позднее она основала свой собственный дом моды «Бери», один из тех двадцати семи, которые в период 1922–1935 годов открыли в Париже великосветские русские эмигрантки. По-видимому, хозяйка вложила в это коммерческое начинание частицу своей неуемной энергии, ибо «Бери» проявил завидную жизнеспособность, просуществовав до 1936 года. Он стойко перенес даже бури мирового финансового кризиса 1929–1932 годов.

Современники отмечали, что внешне эта супружеская пара выглядела весьма странно, рядом с миниатюрной Антониной почти двухметрового роста Гавриил и вовсе казался великаном. В нем, к тому же, была видна романовская порода, тогда как Нина имела внешность простолюдинки, которая с годами приобретала все более плебейский вид. Это впечатление пропадало, как только она начинала говорить, – светлейшая княгиня Романовская-Стрельнинская как следует усвоила язык и манеры представителей великосветской среды, с которыми свела ее Кшесинская. Антонина скончалась в 1950 году, и, хотя князь через год после ее смерти женился на княжне И.И. Куракиной, он всегда с любовью вспоминал свою первую спутницу жизни. Его захоронили в могилу жены на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

Матильда Феликсовна, светлейшая княгиня Романовская-Красинская, скончалась в Париже 6 декабря 1971 года, немного не дожив до своего столетия. Она упокоилась все на том же кладбище Сент-Женевьев-де-Буа, оставив неизгладимый след в истории как русского балета, так и династии Романовых.

А был ли мальчик?

Судьба барона Карла Густава Эмиля Маннергейма (1867–1951) вполне достойна увлекательного романа. Отпрыск старинного шведского аристократического семейства, родившийся в Финляндии, поступивший на военную службу в России в престижнейший Кавалергардский полк, совершивший длительную полунаучную, полуразведывательную двухгодичную экспедицию в Китай (1906–1908), воевавший в российской армии в двух войнах, дослужившийся до генерал-лейтенанта, – и главнокомандующий финской армией, жестоко подавивший революционное восстание на своей родине, регент Финляндии, председатель Совета государственной обороны, маршал, президент страны и национальный герой своего отечества. При всем при том – отличный наездник, бравший призы во многих соревнованиях, и знаток лошадей. Еще в 1897 году он был переведен в Придворную конюшенную часть, с оставлением в списках Кавалергардского полка, и занимался закупкой лошадей наилучшего качества для этого ведомства. Напоминаем, что автомобили тогда были всего лишь экзотикой, а транспортировка коронованных особ представляла собой дело исключительной важности. Отсюда близость к императорской семье и высшим сановникам двора. Известно, что еще в 1917 году, когда Николай II пребывал под арестом в Царском Селе, генерал Маннергейм предлагал организовать секретную миссию по переправке Романовых за границу через Финляндию и Швецию, но на это не дал согласия А.Ф. Керенский.

Ростом под два метра, с безупречной выправкой, внешностью нордического аристократа, изысканными манерами, в своем мундире кавалергарда он был неотразим для женщин, прекрасно осознавал свое превосходство над другими мужчинами и совершенно беззастенчиво пользовался им. Он кружил голову великосветским дамам бальзаковского возраста, дабы обзавестись нужными связями для продвижения карьеры, завязывал быстротечные интрижки с представительницами мира кулис, дабы разнообразить скуку повседневной жизни, в военных походах переключался на сестер милосердия (кстати, в те времена это были в основном также женщины «из общества») и всегда был активным клиентом домов терпимости. Под нордической внешностью скрывался завзятый женолюб.

Маннергейм довольно рано женился, ибо был беден (он являлся третьим сыном в семье, отсюда титул барона, графский титул отца вместе с родовым поместьем унаследовал старший брат), но, тем не менее, будучи офицером Кавалергардского полка, имел репутацию завидного жениха. Петербургская родня нашла ему богатую невесту, сироту Анастасию Николаевну Арапову из старинного дворянского рода, с состоянием в 800 000 рублей, двумя имениями и домом в Москве. Внешности она была заурядной, чрезвычайно ленива и знала только одно: немедленное исполнение своих желаний, никакие посторонние, в том числе муж, были ей не указ. Кстати, родня жениха была настолько недовольна этим браком, что отказалась прибыть на свадьбу и помочь Густаву внести долю его расходов на торжество. Маннергейм сумел выпутаться из этого некрасивого положения, взяв несколько призов на офицерских конных турнирах.

В 1873 году родилась первая дочь Анастасия, в 1894 году жена разрешилась от бремени мертворожденным мальчиком, после чего семейная жизнь дала трещину, которая с годами лишь углублялась – Маннергейм очень тяжело перенес гибель наследника своего имени. Мир в семье не спасло рождение второй дочери Софьи в 1896 году. К тому же до Анастасии Николаевны стали доходить слухи о похождениях мужа. Даже на лечение (Маннергейм за свою жизнь из-за увлечения верховой ездой перенес 14 переломов, в том числе у него была раздроблена коленная чашечка) он ездил не в сопровождении супруги. В 1903 году баронесса Маннергейм перевела свои деньги во французский банк, продала имения и уехала на юг Франции, а через некоторое время поселилась в Париже. Маннергейм официально развелся с женой лишь в 1919 году, когда он претендовал на выборную должность президента Финляндии и избиратели заинтересовались его семейной жизнью. Но лишь в 1935 году произошло неожиданное сближение Маннергейма с женой, о чем он сам писал так: «Через многие годы мы нашли друг друга, все поняли и стали настоящими друзьями». Но баронесса уже была тяжело больна, и, несмотря на то, что Карл-Густав делал все, чтобы облегчить ее страдания, в 1936 году она скончалась. Дочь Анастасия еще в молодости ушла в монастырь, Софья также была далека от отца, так что семейные узы совершенно не тяготили блестящего кавалергарда.

Увлечения Маннергейма были настолько многочисленны, что тому, кто заинтересуется более точными сведениями о них, весьма рекомендую прочитать книгу профессора Л.В. Власова «Женщины в судьбе Маннергейма», детально повествующую об этой стороне жизни несомненно выдающегося государственного деятеля. Здесь я только перечислю кое-какие имена: графиня Елизавета Шувалова, актриса Вера Шувалова, балерина Тамара Карсавина, целая серия случайных женщин во время русско-японской войны, полячка княгиня Мария Любомирская, параллельно целая вереница дам в период его службы в Польше[50] (1909–1914), походные «пересыпы» в перерывах между боями в Первой мировой войне, краткие романы со звездой Голливуда Аллой Назимовой, самой красивой девушкой Франции Ивонн де ла Брюс[51], графиней Гертруд Арко-Валлей, отпрыском богатейшей шведской семьи Валленбергов[52], его последней привязанностью. Впрочем, выглядели все эти связи более или менее одинаковы: безумная влюбленность женщин и вежливое равнодушие Маннергейма. Итог этим похождениям подвела в своем письме княгиня Любомирская: «Густав был человеком увлекающимся, никогда и ничем не умел дорожить». Кстати, в 1934 году Густав получил письмо от графини Потоцкой, что Любомирская находится при смерти и хотела бы увидеть своего старого друга. На это он ответил письмом следующего содержания: «Я выражаю ей свое сочувствие, но не вижу, как это можно сделать без того, чтобы не получился неуместный сюрприз» и, минуя Польшу, отправился на авиационную выставку в Лондон.

Естественно предположить, что похождения столь любвеобильного человека не остались без последствий. Как это обычно бывает, по прошествии длительного времени, когда все современники уже поумирали, а соответствующие документы либо истлели, либо затерялись, либо уничтожены по причине исторических и природных катаклизмов, начали появляться сообщения о побочных детях маршала Маннергейма. В России более всего шуму наделало сообщение о том, что в декабре 1902 года в Москве солистка Большого театра балерина Екатерина Гельцер родила сына Маннергейма Эмиля, которого под фамилией Крамер в 1910 году отправили в Швейцарию, оттуда он переехал в Германию, где женился и в 1927 году у него родился сын, окрещенный Карлом Густавом Эмилем. Масла в огонь этой сенсации подлили дальние родственники Гельцер, сообщившие, что в конце января 1924 года Маннергейм будто бы тайно явился в Москву за любимой женщиной, обвенчался с ней и хотел увезти в Финляндию, чего не смог сделать из-за ее тяжелого заболевания. Давайте для начала разберемся, кто такая Гельцер и что могло связывать ее с Маннергеймом до такой степени, что тот, пренебрегая смертельной опасностью, приехал за ней в большевистскую Москву.

Неувядающая звезда Большого театра

Имя Екатерины Васильевны Гельцер теперь известно лишь театроведам, хотя она оставила в Большом театре такой яркий глубокий след, что период выступлений балерины на этой сцене называли не иначе как «эпоха Гельцер». Прослужила же она там для танцовщицы необычайно долго – сорок лет.

Екатерина Васильевна родилась в 1876 году в семье известного московского танцовщика В.Ф. Гельцера. Помимо отца было еще несколько человек родственников, служивших в театре[53]; в какой-то период во время обучения на балетном отделении Московского театрального училища Екатерина серьезно подумывала о карьере на драматической сцене. Но в 1889 году она перешла в класс Хосе Мендеса, одного из видных представителей итальянской школы, – и ее покорили сложные комбинации на пуантах, стремительные прыжки и эффектные пируэты, которым обучал своих учениц этот педагог. К тому же все эти приемы как будто бы давались ей без особых усилий, хотя труженица она была великая. В итоге балет одержал победу, и в 1894 году, после блестящей сдачи выпускного экзамена на «пять с плюсом» она была принята корифейкой в балетную труппу Большого театра. Московский балет в ту пору пребывал в состоянии упадка. Екатерина прекрасно справилась с первыми небольшими ролями, обратила на себя внимание критиков, но чувствовала, что до настоящего мастерства ей еще далеко. В 1896 году она подала прошение на перевод в труппу Мариинского театра, где и прослужила два года, совершенствуя свое искусство танца под руководством петербургского преподавателя Х.П. Иогансона, набираясь опыта виртуозного танца у гастролерши-итальянки Пьерины Леньяни, работая над ролями при полном содействии М.-И. Петипа. Школа в Мариинском театре привнесла в ее виртуозную манеру исполнения изящество, мягкость и гибкость в постановке рук и корпуса.

И еще Екатерина в совершенстве познала изнанку театральной жизни, от чего ее в Москве защищало крылышко любящего отца. Она и раньше не питала иллюзий, но в Петербурге лишилась их окончательно. Правление балетоманов, практически подчинивших себе дирекцию, непоколебимое положение Кшесинской, которая творила, что хотела, роли, распределяемые в зависимости от влияния и связей покровителей танцовщиц, критики, способные несколькими словами в статье загубить будущее молодой танцовщицы, интриги товарок – она каждодневно сталкивалась с примерами, самым печальным образом иллюстрировавшими ту простую истину, что театр есть не что иное, как осиное гнездо. В этом осином гнезде надо было суметь не только выжить, но и обеспечить себе место под театральными софитами, достойное своего таланта, – и Катенька с младых ногтей начала действовать, руководствуясь уже известными нам традициями балетной среды.

Какой балериной была Гельцер? Обратимся к мнению уже упоминавшегося нами Ф.В. Лопухова. Говоря о московской балетной труппе, он писал: «Первое место среди них надо отдать Екатерине Васильевне Гельцер. Это явление в своем роде исключительное…

Гельцер – страстная балерина; другого слова для характеристики ее таланта не могу подыскать. Что бы она ни делала, ее танец и мимика пылали огнем. Словом, по амплуа Гельцер – героическая актриса.

Фигура ее по форме была далека от идеала. Верхняя часть и руки напоминали очертания Дианы-охотницы, нижняя часть была несколько грубовата. Ноги, с точки зрения балетной эстетики, не столь блестящего вида: полупузырчатые мышцы икр, чересчур округлые бедра. Но мало кому удавалось так скрывать в танце дефекты своего сложения, как Гельцер…В связи с танцем Гельцер мне хочется выступить в защиту того, что ханжеская критика брезгливо называла „сексуальностью“. Искусство вообще, балетное в особенности, органически проникнуто мужским и женским обаянием – сексуальностью в хорошем смысле этого слова. Я не согласен с теми, кто утверждает, будто в театре показывают не мужчину и не женщину, а человека вообще. Человеческое, человечное – да, бесполого человека – нет. Искусство Гельцер было торжествующим женским искусством – благородным и волнующим». То есть Гельцер обладала той «сексапильностью», которая была свойственна отнюдь не каждой танцовщице, но которая била через край у Матильды Кшесинской. Кстати, любимой партией Кшесинской была цыганочка Эсмеральда; лучшими ролями Гельцер – та же Эсмеральда и Саламбо.

Сходные воспоминания о танце Гельцер оставила выдающаяся русская оперная певица Н.А. Обухова, исполнявшая в 1917 году партию Далилы в опере К. Сен-Санса «Самсон и Далила»:

«Я – Далила в богатой, пышной одежде возлежала на роскошном ложе, усыпанном розами. Вокруг меня молодые филистимлянки с чашами в руках, увенчанные цветами. Толпа наполняет храм. Начинается танец жриц.

Вспоминаю, как в этом действии танцевала знаменитую „Вакханалию“ Екатерина Васильевна Гельцер.

Из-за кулис выбегала стройная юная девушка, в хитоне оранжево-красного цвета (Гельцер было уже под сорок), ее каштановые с рыжеватым оттенком волосы были распущены, голова убрана виноградными листьями, в руках она держала виноградную лозу. Она начинала резвиться, играть и шутя танцевать, изображая невинную девочку. Вдруг, вся съежившись, она садилась на пол и прислушивалась к приближавшимся шагам. Появлялся юноша – еврейский воин. Девушка смущалась и рисовала на песке какие-то знаки. Юноша подходил к ней, тогда она начинала танцевать, сначала медленно, а потом танец постепенно переходил в страстную пляску, в дикое кружение. Потом начиналась „Вакханалия“. В страстном порыве юноша уносил девушку со сцены.

Танец Гельцер отличался ярким артистизмом, предельной выразительностью, темпераментом, экспрессивностью; особенно пластичны и музыкальны были руки. Все ее движения сливались с музыкой. Гельцер была не только танцовщицей, но и артисткой. В то время это перевоплощение в образ и актерская игра в танце были новаторскими».

Добавим, что Гельцер, помимо своего яркого дарования, была еще и очень красива. Завистники злословили, что при таком прелестном личике и прибавки к жалованью добиваться не стоит, всегда найдется тугой кошелек, в который она безо всяких препятствий может запускать свою изящную ручку.

Именно тогда, в петербургские сезоны 1896/97 и 1897/98 годов, на нее обратил свое благосклонное внимание полицмейстер Мариинского театра Владимир Павлович Лаппа-Старженецкий. Он происходил из старого литовско-польского дворянского рода, службу начинал портупей-юнкером лейб-гвардии Егерского полка, участвовал в русско-турецкой войне 1877-78 годов, закончил ее поручиком и вышел в отставку. В 1883 году отставной поручик был назначен полицмейстером Мариинского театра (правда, тогда труппа выступала не в здании театра, построенном позднее, а в так называемом Каменном театре, который еще называли Большой, но это уже частности, значения для нашего повествования не имеющие) и прослужил там до 1888 года. Доподлинно неизвестно, возник ли в его душе интерес к балету самостоятельно или же бывшего воина приохотили к этому жанру искусства балетоманы. Дело в том, что, как писал директор Императорских театров В.А. Теляковский, «самые влиятельные и видные балетоманы в дни балетных спектаклей пользовались особыми привилегиями. Они не шли курить в буфет и общую театральную курилку, где курили обыкновенные смертные, простые любители балета… В каждом антракте они собирались курить в полицмейстерском кабинете, превращаемом в дни спектаклей в курилку балетоманов высшего ранга…В этой курилке собирались только знатоки высших рангов, часто убеленные сединой и с чинами до полного генерала включительно…Балет же в России давно почитался за дело важное, национальное, почти государственное и составлял гордость страны». В результате длительного общения с этими весьма своеобразными людьми Лаппа-Старженецкий, по словам все того же В.А. Теляковского, сам сделался балетоманом, «балетоманов знал хорошо, балетных артисток еще лучше и к ним чувствовал особое влечение». Гельцер было немногим за 20 лет, женатому полицмейстеру – под пятьдесят, но это не играло большой роли.

Как известно, при засилии иностранных солисток, жестком правлении Кшесинской танцовщице в Мариинском театре пробиться было чрезвычайно трудно. Однако первый крупный успех приходит к Гельцер уже 6 января 1898 года после ее выступления в балете Глазунова «Раймонда», который был поставлен в бенефис Пьерины Леньяни. В рецензиях на этот новый спектакль имя Гельцер упоминается сразу после имени исполнительницы партии Раймонды. В том же 1998 году критик журнала «Театр и искусство» писал: «На нашей сцене есть солистки и более заслуживавшие внимания к своему таланту, однако они почти бездействуют, тем и объясняется их всегдашняя наклонность к побегам с петербургской сцены. К числу таких солисток прежде всего нужно причислить г-жу Гельцер, которая, к сожалению, не была своевременно оценена администрацией балета и, по слухам, окончательно переходит на московскую сцену». Почему критики столь благосклонно отнеслись к молодой москвичке? Ведь обычно петербургские знатоки высокомерно считали московский балет глубоко провинциальным и недостойным внимания. К тому же пресса была полностью в руках балетоманов, и подобные статьи с благоприятными отзывами могли появляться в печати только с их ведома. Похоже, пустил в ход свои связи Лаппа-Старженецкий. Надо сказать, что впоследствии и сама Гельцер, прекрасно осознавая силу прессы, всегда поддерживала тесные связи с репортерами.

Обычно биографы Гельцер причиной ее возвращения называют желание работать в Большом театре под руководством отца, много вложившего в ее обучение и воспитание именно как балетной артистки. Вполне возможно, так оно и было, вполне возможно, поняв, что на петербургской сцене ей не добиться звания балерины, она предпочла родные пенаты холодному и враждебному Петербургу. Но вот какое странное совпадение: в начале 1898 года Лаппа-Старженецкий был назначен помощником управляющего московской конторы Императорских театров, причем с перспективой со временем занять место управляющего, ибо занимавший оное П.М. Пчельников за полтора десятка лет привел театры златоглавой в плачевное состояние. Естественно, при такой поддержке Екатерине Васильевне имело полный смысл возвратиться на московскую сцену, что она и сделала. Правда, жизнь несколько поломала ее планы: после увольнения Пчельникова на его место управляющего московской конторой был назначен В.А. Теляковский. Как он пишет в своих мемуарах, «когда я в первый раз встретился… с Лаппой, будущим моим помощником, я не мог не заметить по выражению его лица и манере говорить, что моим назначением он был обижен».

В 1899 году директором Императорских театров был назначен С.М. Волконский (1860–1937), а Лаппа-Старженецкий переведен в столицу на должность управляющего петербургской конторой Императорских театров. Хотя в Мариинском театре у него появилась новая метресса, танцовщица Людмила Генюк, связь с Гельцер отнюдь не была прервана. Лаппа-Старженецкий под предлогом ревизии московской конторы регулярно наведывался в Москву. По свидетельству О.Г. Ковалик, роман с Гельцер обходился ему до 25 тысяч рублей в год, причем большую часть этих денег ему приходилось брать в долг. Он настолько тосковал по обществу очаровательной Екатерины, что отпросился у директора Императорских театров князя С.М. Волконского с парадного спектакля в честь персидского шаха и умчался в Крым на три недели к своей зазнобе.

В 1901 году Кшесинская, оскорбленная до глубины души наложенным на нее штрафом в 50 рублей за выступление в неподобающем роли костюме, добилась увольнения директора Императорских театров князя С.М. Волконского, и на его место был назначен В.А. Теляковский. Тем не менее роман Лаппы-Старженецкого с Гельцер продолжался, хотя окружающие весьма злословили по поводу чисто ребяческих выходок, которые допускал этот уже немолодой человек. Вновь находим свидетельства у Теляковского: «И что за мальчишество со стороны Лаппы – эти поездки в Москву. Директору он сказал, что едет к брату в Вологду. Когда он собирался приехать на бенефис Гельцер, директор его не пустил; так этот раз он уже придумал соврать, будто едет к брату… Как вся эта ложь противна и ложь человека, который должен пользоваться доверием директора, и все это делается для того, чтобы съездить навестить балетную особу… но что делать, когда ведешь себя мальчишкой и врать приходится как мальчишка».

Гельцер регулярно приезжала в Санкт-Петербург для выступлений в Мариинском театре, пожиная вполне заслуженный успех, у нее даже образовалась своя партия поклонников, действиями которой умело руководил ее любовник. Но восторженные отзывы прессы и преклонение поклонников – все это вещи эфемерные и, к сожалению, быстро преходящие, а Гельцер не терпелось поскорее получить звание балерины, чего добиться было нелегко. Талантливейшей Ольге Преображенской, танцевавшей в Мариинском театре, потребовалось одиннадцать лет для обретения этого статуса. Лаппа-Старженецкий без тени смущения буквально осаждал Теляковского просьбами присвоить Гельцер звание балерины, но упрямый директор упирался, поскольку та совсем недавно стала первой танцовщицей и столь быстрое повышение выглядело неуместно. Однако стареющий любовник молодой балерины подключил своих друзей, управляющего труппой Мариинского театра В.А. Нелидова, полицмейстера театра П.Я. Переяславцева и кое-кого еще из влиятельных поклонников Екатерины Васильевны… Такая массированная атака возымела свое действие, и в 1902 году Гельцер получила вожделенное звание балерины. Неудивительно, что Теляковский называл Гельцер «весьма вредным элементом на балетной сцене», а Лаппу-Старженецкого – человеком, «вредным для театров». Кстати, Гельцер, подобно Кшесинской, регулярно появлялась на сцене в слишком коротких юбках, что было строжайше запрещено дирекцией.

Но в 1902 году В.П. Лаппу-Старженецкого на посту управляющего петербургской конторой Императорских театров сменил Г.И. Вуич. Подробности этой замены остались неизвестными, имя Лаппы-Старженецкого в связи с событиями в околобалетных кругах больше не упоминалось, а Екатерина Гельцер приняла предложение руки и сердца премьера Большого театра Василия Тихомирова (1878–1856). Кстати, ни в одном источнике не упоминается, когда они обвенчались, вполне возможно, что просто стали жить вместе, в среде артистической богемы в ту пору это было нередким явлением. С профессиональной точки зрения они были полными единомышленниками, танцевали вместе и, даже когда разошлись и у Тихомирова появилась другая семья, сохранили теплые дружеские отношения до самой смерти Василия Дмитриевича.

Вполне возможно, что у любвеобильного Маннергейма в 1902 году действительно была кратковременная интрижка с Екатериной Гельцер. Как писал в своих воспоминаниях Б.А. Энгельгардт[54], «Маннергейм был большой знаток балета и балерин». Кстати, 26 июля 1902 года балетоман граф В. Муравьев познакомил его с юной Тамарой Карсавиной, дружеские отношения с которой Маннергейм поддерживал довольно долго. Связь с Гельцер и не могла быть длительной, ибо балерина после своего возвращения в Москву в 1898 году наведывалась в столицу лишь временами. Что же касается ребенка от Маннергейма, якобы родившегося 7 декабря 1902 года, то ситуация получается весьма любопытная. Балерина проезжала в Петербург на период с 17 по 19 февраля, 21 февраля вернулась в Москву, а 27 февраля уехала в Монте-Карло на отдых, где оставалась как минимум до 14 апреля. Хотя с 15 до 20 февраля барон был чрезвычайно занят подготовкой к очень важным соревнованиям по высшей верховой езде, где должен был присутствовать великий князь Николай Николаевич, он вполне мог выкроить время для свидания с Гельцер. Но она точно так же наверняка встречалась в Петербурге и с Лаппой-Старженецким (надо же было довести до конца дело о присвоении ей звания балерины), а в Москве – с Василием Тихомировым. Пребывая в таком сложном любовном четырехугольнике, к тому же собираясь замуж, только что получив звание балерины (надо было подтвердить его в глазах чисто театральных поклонников ее таланта), вряд ли танцовщица стала бы обзаводиться ребенком. Уж больно момент был неподходящий. В то время молодые, пользовавшиеся успехом у публики балерины не спешили становиться матерями, тому есть масса примеров. Так откуда же можно с уверенностью утверждать, что этот ребенок, даже если он действительно появился у балерины на свет, был сыном именно Маннергейма, которому, безусловно, был известен ее роман с Лаппой-Старженецким? Кстати нет никакой информации о том, что Маннергейм, не скупившийся на расходы в отношении двух своих дочерей, помогал деньгами еще какому-то молодому человеку, тем более что при жизни в России был весьма ограничен в средствах.

Что же касается легенды о браке, заключенным Маннергеймом с Екатериной в один из последних морозных дней 1924 года, во время прощания со скончавшимся В.И. Лениным, она вообще не выдерживает никакой критики. Якобы Маннергейм тайно приехал в сопровождении охраны (?) в Москву по фальшивым документам, где обвенчался в православном храме с Гельцер (между прочим, со своей женой Анастасией Карл-Густав венчался еще дополнительно в лютеранской церкви), но решил отдать последнюю дань уважения В.И. Ленину как человеку, даровавшему независимость его родине. Во время стояния в бесконечной очереди Гельцер простудилась и заболела крупозным воспалением легких, после чего свежеиспеченный супруг был вынужден оставить ее в Москве и отправиться восвояси в одиночку.

Всем известно отношение Маннергейма, ярого монархиста[55], к большевикам – с кем только он ни был готов вступить в союз, дабы покончить с их правлением в России, можно сказать, своими руками безжалостно расправился с большевистским восстанием в Финляндии. Так что ни о какой симпатии или уважении к Ленину и речи быть не может. К тому же он был до мозга костей военным, просчитывавшим каждый свой шаг, и ни за что не поехал бы в Россию, где его могли бы либо просто опознать знавшие его люди, либо его двухметровая фигура и военная выправка моментально вызвали бы подозрение. Кстати, подобный случай уже имел место в его жизни 19 января 1918 года, когда он отправился на север Финляндии из южной ее части, охваченной восстанием финских красноармейцев, которых поддерживали пробольшевистски настроенные русские воинские части. Бывшего генерал-лейтенанта российской армии снабдили фальшивым паспортом на имя шведского торговца Мальмберга. Именно тогда проверявшие поезд русские красноармейцы взяли под подозрение одетого в партикулярное платье человека с военной выправкой и прекрасно изъяснявшегося по-русски – это швед-то! Патруль вознамерился арестовать его, но финский железнодорожный служащий, с которым Маннергейм заговорил по-шведски (он знал семь языков), убедил проверяющих, что документы торговца в порядке, и барона отпустили. О зверствах ЧК по Европе ходили самые ужасающие слухи, и Маннергейму, естественно, никак не хотелось оказаться в ее лапах. Здесь стоит упомянуть и еще один немаловажный фактор: неважное состояние здоровья Маннергейма, которое вряд ли позволяло ему пуститься в столь рискованное путешествие. Как уже упоминалось, будучи искусным наездником, он за свою жизнь получил 14 весьма тяжелых травм. Например, от последствий травмы коленной чашечки левой ноги (ее раздробила копытом лошадь) Маннергейм регулярно проходил лечение до конца жизни. В 1923 году он в начале года совершил путешествие в Алжир и Марокко. В Алжире управляемый им автомобиль упал в пропасть с 5-метровой высоты, в результате чего водитель получил перелом бедра и двух ребер. Ему было уже под шестьдесят, а в таком возрасте кости, как правило, не срастаются без последствий. После лечения оказалось, что одна нога стала короче другой на 2 сантиметра, и, дабы скрыть хромоту, Маннергейм носил вкладыш в обуви. Так что, судя по всему, и поездка Маннергейма в Москву, и венчание с Гельцер – все это чистой воды выдумка.

В двадцатых годах он спокойно разъезжал по Европе с полуофициальными миссиями, ибо негласно считалось, что никто другой в Финляндии не имеет такого авторитета на международной арене. Маннергейм не занимал никакого государственного поста; в 1920 году он возглавил «Союз защиты детей имени генерала Маннергейма», задачей которого было проявлять заботу о физическом и нравственном здоровье подрастающего поколения и, в первую очередь, оберегать его от тлетворного воздействия идей социализма и коммунизма (так что никаких симпатий к Ленину, идеологическому врагу, у генерала явно не было). От народа Финляндии ему в признание заслуг преподнесли в дар фонд имени Маннергейма в несколько миллиардов марок (надо полагать, в полуразоренной Финляндии свирепствовала инфляция и на самом деле сумма не выглядела уж столь впечатляюще), проценты с которых он имел право расходовать на собственные нужды. В 1922 году его избрали председателем общества Красного Креста Финляндии, и Маннергейм колесил по Европе, изучая опыт работы родственных организаций. Он вновь встретился в Лондоне с Тамарой Карсавиной, покинувшей Россию в 1918 году, но это была уже не та хорошенькая молоденькая танцовщица, робевшая в его присутствии. Карсавина приобрела мировую славу, стала женой английского дипломата Генри Брюса и совершенно равнодушно восприняла комплименты бывшего поклонника.

Что касается Екатерины Гельцер, то она осталась в России, где вместе с Тихомировым вынесла на себе в двадцатых годах всю тяжесть балетного репертуара Большого театра, труппа которого из-за революции также понесла изрядные потери. Как известно, большевики сгоряча объявили балет бесполезным искусством, далеким от народа, «игрушкой императорского двора». Надо отдать должное Гельцер и Тихомирову, которые через благоволившего им А.В. Луначарского отстаивали право этого жанра на существование. Тихомиров внес также большой вклад в воспитание учеников балетной школы. Гельцер же первой на родной сцене станцевала партию китаянки Тао Хоа в первом советском балете Р. Глиэра «Красный мак». Все это требовало неустанной работы, вкус к которой Екатерина не утеряла до последних дней своей жизни. Каждый день она поднималась с постели рано утром, принимала ванну, массаж, делала небольшую гимнастику, съедала очень легкий завтрак и проходила 2-часовой урок под руководством В.Д. Тихомирова. Затем шла в театр на репетиции…

В 1925 году Е. Гельцер стала первой балериной, которой присвоили звание народной артистки РСФСР. Она много гастролировала по Советскому Союзу, прослужив в Большом театре почти сорок лет. Ей было некогда заниматься воспоминаниями – она всю себя посвящала активнейшей работе. Даже оставив сцену, балерина принимала самое деятельное участие в культурной жизни Москвы и своего бесценного балета, которому и отдала всю свою любовь. Она ушла из жизни в 1962 году в возрасте 85 лет в окружении своих любимых картин (у нее была собрана отменная большая коллекция работ русских художников).

Маннергейм скончался в 1951 году в Швейцарии, по-видимому, в полном одиночестве. Дочь Софья приехала в клинику буквально через несколько минут после того, как отец испустил последний вздох. Что же касается графини Гертруды Арко—Валлей, его спутнице в последние годы жизни, то о глубине ее привязанности к престарелому маршалу можно судить по тому солидному счету, который она выставила правительству Финляндии «за свою заботу о Маннергейме». Во время нескольких моих поездок в Хельсинки при виде памятника маршалу меня всегда посещало ощущение одиночества этого человека. Эта статуя отнюдь не представляет собой скульптурное изображение победоносного военачальника, за которым мысленно видишь мощную победоносную армию, а приводит на ум образ некого рыцаря печального образа, служившего двум государствам, но теперь в полном одиночестве следующего на коне своим неведомым нам путем по бесконечной заснеженной дороге.

Забытая звезда

Большой театр в поисках талантов

В начале двадцатого века Большой театр, как это ни покажется странным, испытывал натуральный голод на танцовщиц-солисток. В то время как Мариинский театр мог похвастаться как минимум дюжиной прекрасных танцовщиц, вполне способных претендовать на звание прима-балерины, чему была воздвигнута непреодолимая преграда в лице Матильды Кшесинской, в Большом основную нагрузку несла на себе неутомимая Е.В. Гельцер. Разумеется, как бы прекрасно она ни танцевала, тащить на себе весь балетный репертуар в одиночку ей было не под силу. Отсюда претендовала на пост примы красавица А.М. Балашова (1887–1979), обладавшая небольшими танцевальными достоинствами, но сумевшая настолько пленить купца-миллионера А.К. Ушкова, владельца чайной фирмы «Губкин и Кузнецов», что тот женился на ней. Известно, как в дореволюционной России любили самоварами глушить чай, так что деньги текли в мошну любящего супруга полноводной рекой, и он не жалел их на то, чтобы сделать из танцовщицы с весьма средненькими данными прима-балерину. Чрезвычайно одаренная, но некрасивая С.В. Федорова (1879–1963), дочь рабочего, более имела склонность к характерным танцам, нежели к классике. К тому же у нее довольно рано начали проявляться зачатки психического заболевания, в особенности после выступления в партии Жизели, этого проклятия балерин с тонкой душевной конституцией. В конечном счете, впоследствии в эмиграции эти нездоровые ростки получили у нее дальнейшее развитие и привели в клинику для душевнобольных. Зрители непривлекательную Федорову не баловали вниманием, но зато с истинно русской широтой души прямо-таки обожали Веру Каралли (1889–1972), хотя она, честно говоря, с профессиональной точки зрения подобной пылкой любви не заслуживала. Ее судьба отмечена печатью все возрастающей зависимости репутации балерины от средств массовой информации, типичная история для двадцатого века. Красивая и оригинальная внешность, роман сначала с первым тенором России Л.В. Собиновым, а затем великим князем Дмитрием Павловичем, не бесцветным гулякой из целой серии невыразительных личностей императорской крови, а убийцей Распутина, чрезвычайно успешная карьера в кинематографе, – все это создало ей невиданную популярность.

Вера родилась в Москве, в семье провинциального антрепренера Алексея Михайловича Каралли-Торцова (считалось, что он происходил из обрусевших греков) и его жены, актрисы Ольги Николаевны, родом из купеческой семьи, выступавшей на театральных подмостках под псевдонимом Ольгина. Вскоре отцу представилась возможность арендовать театр в Ярославле, и семья из первопрестольной переехала в провинцию. Неудивительно, что вырастая в такой семье и постоянно пребывая в мире театра, девочка с раннего детства мечтала только об одном: стать актрисой. В возрасте 12 лет она выдержала приемные испытания на драматическое отделение Московского театрального училища, где ее сочли способной ученицей. Однако через полгода занятий девочку стали донимать боли в спине, оказалось, что она страдает искривлением позвоночника. Занятия пришлось прервать, и только после полугода лечения Вера вернулась в училище, но, по ее желанию, уже на балетное отделение.

Ее педагогом стал Александр Алексеевич Горский, выдающийся русский танцор и балетмейстер, переведенный в Москву из Петербурга. Он немедленно влюбился в свою очаровательную воспитанницу и пронес это чувство через всю жизнь. Когда Вера повзрослела, Горский даже неоднократно делал ей предложение руки и сердца, но получал только отказы. Тем не менее именно он стал одним из творцов «божественной Каралли». У танцовщицы была очень слабая техника, она не обладала прыжком, единственной ее сильной стороной была красота. Поэтому Горский, выступая в роли некого подобия Пигмалиона, пошел по весьма оригинальному пути: он не стал доводить до совершенства ее посредственную технику, но, напротив, подгонял под данные Веры балетные партии, упрощая их. Вот что писал о Каралли критик А. Левинсон: «У нее была томная бледность черт левантийской одалиски, слишком густые брови, слегка неправильный нос. Но торс, руки, все линии жили совершенной, чуть холодной жизнью мрамора. Показать, какова была Каралли, и значит говорить об ее искусстве. Ибо предмет вдохновения был всегда единым, какую бы роль она ни играла: она танцевала свою красоту, истолковывала, просветляла ее через движения. Каждый танец ее был словно рассказом прекрасного тела о себе самом. Технические возможности ее были ограничены; о виртуозности она и не помышляла».

Окончив училище в 1906 году, Вера сразу была принята в Большой театр корифейкой и за полтора года перешла на положение сначала второй, а затем и первой танцовщицы, что объяснялось исключительно недостатком сильных балерин. Уже в сентябре 1906 года она дебютировала в партии Одетты—Одиллии. Как отметил в своем дневнике В.А. Теляковский, «для нее все танцы были очень сокращены и переделаны». Все достоинства и недостатки прекрасно осветил известный балетный критик А.А. Плещеев (1858–1944), повидавший на своем долгом веку всех и вся в мире балета и посетивший спектакль «Лебединое озеро» в Большом в 1916 году: «Каралли одарена грацией. Целомудренной привлекательной грацией, у нее гибкая, стройная фигура. Ее линии на редкость изящны, повороты красивы, движения рук закруглены. Общий внешний рисунок танцовщицы тонкий, благородный, в исполнении все время наблюдается одухотворенность. Ноги балерины особой силой не отличаются. Носок ее не из стали. Балетмейстер, очевидно, считается с индивидуальностью Каралли и поставил танцы, не требующие исключительной технической виртуозности и выносливости. Делая несколько туров, Каралли ловко стушевывает их незаконченность с помощью опытного, ловкого своего сотрудника Мордкина. Он ее довертывает, она откидывается на его руку, и выходит все-таки эффектно». Сама балерина так говорила в интервью «Петроградскому листку»: «Пусть от меня не ждут головокружительных пассажей и молниеносных фуэте: хотя я и классическая танцовщица, но мой жанр – танцы настроения, мои роли в балетах – с драматургическим оттенком, с гаммой переживаний».

Такой поэмой о красоте, сознающей себя и служащей источником собственного вдохновения, стало исполнение Верой Каралли концертного номера «Умирающий лебедь» на музыку К. Сен-Санса, демонстрировавшее поразительную пластику ее рук. Это была совершенно иная трактовка, нежели у Анны Павловой. У Павловой это была «трагедия плененного духа, мятущегося в земной оболочке», у Каралли – мотив бесполезности борьбы, недолговечности прекрасного. Многие критики отдавали Каралли пальму первенства в исполнении «Лебедя», а К. Кудрин после концерта московских танцоров в Петрограде в 1916 году заявил: «Наряду с исполнением госпожой Каралли „Лебедь“ г-жи Павловой выглядит лишь прелестной чайкой».

Но все эти суждения ожидали Веру в далеком будущем, а пока, будучи принятой в балетную труппу, она усердно занималась в классе, готовя свои первые роли, и мало обращала внимания на окружавшую ее действительность. В Москве Вера всегда жила у своей бабушки, которая без особого одобрения относилась к решению внучки избрать карьеру балерины. Эта старая москвичка предпочитала драму и оперу. Как-то она обратилась к Вере с просьбой достать билет на спектакль с участием кумира московских девиц и дам – тенора Леонида Витальевича Собинова. К своему стыду Вера не знала, что купить билеты на спектакли с Собиновым невозможно, а барышники ломили за них совершенно несусветные цены. Их встречу трудно назвать случаем: работая в одном театре с Каралли, несравненный Ромео рано или поздно должен был столкнуться с юной красавицей и засмотреться на ее пленительные очи. Так оно вскоре и произошло. Вере едва исполнилось восемнадцать лет, Собинову уже перевалило за тридцать пять.

Ромео из Ярославля

Леонид Витальевич Собинов (1872–1934) родился в Ярославле, в семье торгового служащего. Он уже с детства увлекался пением, но по окончании гимназии, в которой недурно проявил себя в гимназическом хоре, все-таки поступил на юридический факультет Московского университета. Однако от пения молодой человек не отказался, и в 1892 году стал слушателем Музыкально-драматического училища (нынешний ГИТИС). Там Леонид пять лет занимался пением под руководством опытных педагогов и познакомился со слушательницей драматического отделения Марией Федоровной Каржавиной (1873–1947). В 1893 году они обвенчались, в молодой семье на свет появились двое детей, Борис (1895–1957) и Юрий (1897–1920). В 1898 году молодые супруги, уделявшие больше внимания сцене, нежели поддержанию тепла в семейном очаге, расстались, официально развод они оформили много позже.

Юридический факультет Собинов все-таки закончил и даже некоторое время проработал помощником присяжного поверенного у знаменитого адвоката Ф.Н. Плевако. Однако в 1899 году молодой юрист без сучка и задоринки прошел прослушивание в Большом театре, успешно пел в итальянской оперной труппе, в частной опере, и перед ним во весь рост встал капитальный вопрос: оставаться ли, по его собственному выражению, «лучшим певцом среди юристов или же лучшим юристом среди певцов»? Собинов выбрал сцену.

Он сразу же стал любимцем московской публики, совершенно по-новому исполнив партию Ленского в опере «Евгений Онегин». Далее последовали известные партии лирических героев из опер «Фауст», «Травиата», «Риголетто», «Вертер», «Манон», «Орфей», «Лоэнгрин», общим числом около трех с половиной десятков, которые неизменно приводят в восторг чувствительные женские сердца, в особенности если певец не только без усилий берет верхнее «до», но еще и хорош собою. Всеми этими качествами Собинов, безусловно, обладал и немедленно сделался натуральным идолом женской половины Москвы и Петербурга, куда он регулярно наезжал для выступлений. Певец много работал над собой, ездил в Италию для совершенствования у тамошних педагогов вокала и вскоре завоевал некоторую известность и за границей. Он пел в театре «Ла Скала» (1904–1906), в 1909 году в театрах Монте-Карло, Мадрида, Лондона, Парижа и Берлина, активно гастролировал по России. Зарабатывая очень большие деньги, певец охотно жертвовал часть их на благотворительные цели, весьма активно помогая студентам, в частности будущему известному писателю Леониду Андрееву.

Казалось бы, пользуясь такой известностью, тенор должен был бы менять женщин как перчатки, но ничего подобного. С 1901 по 1908 год Леонид Витальевич проживал в гражданском союзе с известной актрисой Малого театра, представительницей знаменитой династии Садовских, Елизаветой Михайловной Садовской (1872–1934). Невзирая на уже приличный возраст, Елизавета Михайловна замужем не была, хотя имела приятную внешность и обладала огромным обаянием. Она вскоре после знакомства (Леонида Витальевича связывали дружеские отношения с ее братом) переехала в его квартиру в Камергерском переулке и полностью взяла на себя заботы о бытовой стороне жизни тенора, как в его жилье, так и по театральным вопросам (заказ костюмов, подготовка новых ролей). Отношения между ними были самыми задушевными, Собинов часто брал ее с собой на отдых и в Италию, помогал деньгами. Эту почти семейную идиллию нарушила в 1808 году встреча с ослепительной юной балетной пери[56], и Елизавета Михайловна еще долго тяжело переживала этот неожиданный разрыв.

Начало театрального романа

Вера простодушно поведала Собинову, что ей не удалось побаловать бабушку билетами на спектакль с его участием, после чего на следующий день курьер доставил на ее квартиру конверт с двумя билетами в ложу на «Евгения Онегина» и запиской: «Той, что всегда так радостно смеется, а сердце ей в ответ блаженно бьется!» В благодарность Вера послала певцу в уборную букет роз, в ответ на другой день курьер принесли ей домой хрустальную вазу, полную роз, – так завязался этот театральный роман. Вскоре балерина оставила бабушку и переехала жить в квартиру Собинова. Положение сожительницы певца, кумира всей Москвы, обязывало ее снимать с этой творческой личности докучливые повседневные заботы, всячески беречь ее, вовремя ставить теплые компрессы на горло, заваривать чай из антоновских яблок – что касается сохранения голоса, Леонид Витальевич, как и все тенора, выказывал страшную мнительность. Характер у него был непростой, по словам В.А. Теляковского, «в Собинове было гораздо больше наивности, доброты, отсутствия расчета [чем в Шаляпине], но вместе с тем он бывал ужасно мелочен, капризен, обладал часто ни на чем не основанным апломбом…, да и силы своего симпатичного голоса и таланта неверно оценивал…Шаляпин не мог удержаться от замечания или критики, когда рядом с ним кто-нибудь не так пел или играл. Собинову это было безразлично, он был занят собой». Со всем этим Вере предстояло сжиться и все это научиться переносить, не показывая виду, в самой себе, – для ее спутника переживания женщины рядом с ним не имели ни малейшего значения.

Жизнь Веры коренным образом изменилась. В доме тенора бывала масса московских знаменитостей, актеры, певцы, художники, композиторы, в частности Сергей Рахманинов. Вера чувствовала, что она пока неспособна на равных вести беседу с такими гостями, но это ничуть не расстраивало ее. Кое-что пролетало у нее мимо ушей, кое-что задерживалось в ее беззаботной молодой головке, но не заставляло особо задуматься о том, чтобы хоть немного дорасти до уровня гостей. Она была безумно влюблена в хозяина дома, она была влюблена в свое искусство – разве этого недостаточно для того, чтобы быть счастливой? Вместе с певцом Вера посещала так называемый Литературно-художественный кружок, своего рода клуб в Москве, насчитывавший более 700 участников. Это было единственное объединение подобного рода, где в члены принимали дам. Как писал великий знаток Москвы В.А. Гиляровский, «приходили сюда отдыхать, набираться сил и вдохновения, обменяться впечатлениями и переживать счастливые минуты, слушая и созерцая таланты в этой непохожей на клубную обстановке. Здесь каждый участвовавший не знал за минуту, что он будет выступать. Под впечатлением общего настроения, наэлектризованный предыдущим исполнителем, поднимался кто-нибудь из присутствовавших и читал или монолог или стихи из-за своего столика, а если певец или музыкант – подходил к роялю. Молодой еще, застенчивый и скромный, пробирался между столиками Шаляпин… Потом чаровал нежный тенор Собинова. А за ними вставали другие, великие тех дней. Звучала музыка известных тогда музыкантов…Скрябин, Игумнов, Корещенко…». Помимо таких ежедневных посиделок устраивались концерты с участием знаменитостей, литературные собеседования, юбилеи писателей и артистов с известными именами. Так Вера потихоньку все глубже погружалась в культурную жизнь Москвы. Помимо этого она сопровождала Собинова в поездках за границу, когда тот отправлялся на гастроли.

Испытание Парижем

В 1909 году Вера Каралли подписала контракт с Сергеем Дягилевым на участие в его антрепризе «Русские сезоны» в Париже. Контракт предполагал исполнение ею роли волшебницы Армиды в балете Черепнина «Павильон Армиды». Сюжет балета чрезвычайно прост: ночью в павильоне оживает старинный гобелен, с него сходит со своей роскошной свитой кудесница Армида и пытается свести с ума своими чарами виконта Рене де Божанси. Партия хореографически была не особенно сложной и не особенно выигрышной. Доказательством может служить тот факт, что от нее отказалась Матильда Кшесинская, не признававшая ролей второго плана. Она согласилась «пробить» государственную субсидию на эту затею Дягилева при условии выделения ей партии, в которой могла бы блеснуть в Париже. Роль Армиды показалась ей малозначительной, избалованная прима, признававшая только свое превосходство, рассорилась с Дягилевым, и субсидию отозвали. Вера же со своими данными казалась созданной для воплощения на сцене образа именно такой роковой искусительницы. Итак, 18 мая 1909 года Вера выступила в партии Армиды на генеральной репетиции; параллельно Собинов по личному контракту пел в «Гранд Опера».

Не будем пересказывать то потрясение, которое испытал Париж после лицезрения спектаклей русского балета, оно хорошо известно всем, кто хоть сколько-нибудь интересуется историей этого прекрасного театрального жанра. Невзирая на малозначительность партии, Вера получила свою долю восторгов парижской прессы, в числе которых были такие солидные органы, как «Фигаро». «Вера Каралли, чарующая брюнетка с глазами итальянки…, ее гибкий силуэт, облаченный в корсет от парижского кутюрье, ее манящие плечи… Ее пируэты словно наполнены волнующей истомой. Она источает совершенное целомудрие. Ее танец – элегия».

Но, станцевав свою партию на премьере, Вера неожиданно прервала свой контракт с Дягилевым и уехала в Италию. Существует несколько версий причин этого разрыва.

Первая – из турне по Европе возвратилась Анна Павлова и потребовала вернуть ей оговоренную в ее контракте роль. Видимо, Вера не произвела на парижан впечатления, достаточного для того, чтобы затмить великую балерину.

Вторая – Вера чувствовала себя неважно, танцевала отнюдь не блестяще, доктор нашел у нее признаки беременности. Собинов вовсе не горел желанием стать отцом в третий раз и отвез любовницу в Италию, где врачи сделали ей аборт, навсегда лишивший ее возможности иметь детей.

Третья – Собинову не понравилась, что парижская пресса уделила больше внимания Вере, нежели его выступлениям. Оказаться в тени двадцатилетней балерины (в ту пору многие все еще относились к балету как к занятию чрезвычайно легкомысленному и примитивному, не имеющему ничего общего с истинным искусством) ему, неоспоримому кумиру России, избалованному успехом у публики, было вовсе не с руки. Доля правды в умеренных отзывах прессы на его пение была. Собинов все-таки поздновато пришел в театр, и его успех начал клониться к закату. По свидетельству все того же В.А. Теляковского, «он постепенно отказывался от трудных для себя опер, как „Фауст“, „Травиата“, „Риголетто“, „Мефистофель“, и все пробавлялся „Вертером“, „Манон“, „Искателями жемчуга“, „Евгением Онегиным“, „Демоном“, причем с „до“ верхнего стал срываться и по возвышенным ценам полных сборов не делал».

Стало ли это первой трещиной в их отношениях? Вполне возможно, хотя роман этот продлился еще три года, и Вера часто сопровождала певца в его гастрольных поездках по России, охвативших однажды даже Сибирь. Надо сказать, что Собинов, как оказалось, не переставал терзаться угрызениями совести по поводу разрыва с Елизаветой Михайловной, которая вышла замуж за актера М.М. Климова. Певец продолжал вести с ней оживленную переписку, невзирая на ее протесты, посылал деньги и до самой смерти (они родились и умерли в один и тот же год) поддерживал с ней самые теплые дружеские отношения, в особенности после того, как примерно в 1911 году его роман с Верой сошел на нет. Взрывной, импульсивный характер молоденькой балерины утомлял Леонида Витальевича, который с годами все больше нуждался в женской заботе и семейном уюте.

Тем временем в театре при поддержке А.А. Горского Вера получала все новые партии, адаптированные к ее своеобразной манере танца. Москвичи обожали красоту Веры, которая на сцене выглядела особенно эффектно. «Лебединое озеро», «Бядерка», «Раймонда», «Дочь фараона», «Тщетная предосторожность», «Жизель», «Саламбо», «Нур и Амитра», «Эвника», «Саламбо» – вот примерный перечень ролей, которые исполняла Каралли. Влюбленный в нее балетмейстер всегда стремился показать ее красоту в самом выгодном свете. Как писали критики, «волшебница Анитра, лениво потягиваясь на ложе, прельщала витязя Нура картинными позами, чаровала его и зрителей пластикой ожившей статуи. Ее богиня Танит в „Саламбо“ казалась сошедшей с ассирийско-египетского барельефа, соединяла упругие движения молодого тела со стильной окаменелостью изваяния, напоминала одухотворенную древнюю мистическую статую Востока. Она соединяла величавую строгость богини с очарованием воздушной легкости». В Москве выступления Каралли проходили с неизменным успехом, а местные критики превозносили ее.

Были ли у такой красавицы любовники после разрыва с Собиновым? Хотя Каралли и утверждала в своих письмах, что после расставания с певцом у нее пропала всякая охота возвращаться к восторгам и разочарованиям любви, вполне возможно, что она сочла нужным что-то и скрыть. Отсюда доподлинно неизвестно когда, но, вернее всего, еще до начала Первой мировой войны, Вера стала любовницей великого князя (или, как было положено выражаться по новым правилам, князя императорских кровей) Дмитрия Павловича Романова.

«Романтик и мистик» императорских кровей

Судьба Дмитрия Павловича (1891–1942) и его старшей сестры Марии Павловны (1890–1958), детей великого князя Павла Александровича (брата императора Александра III) и его жены Александры Георгиевны, греческой принцессы, среди прочих отпрысков династии Романовых оказалась уникальной. В совсем малом возрасте они оказались круглыми сиротами и были отданы под официальную опеку дяди и тетки.

Брак Павла Александровича и Александры Георгиевны считался удачным. Летом 1891 года, невзирая на семимесячную беременность великой княгини, супружеская чета отправилась погостить в подмосковное имение Ильинское, принадлежавшее брату великого князя, Сергею Александровичу, и его жене Елизавете Федоровне (урожденной немецкой принцессе Элле Гессен-Дармштадской, родной сестре российской императрицы Александры Федоровны). Трудно сказать, по какой причине, но молодой женщине в разгаре бала стало плохо, она впала в кому, и врачи буквальным образом извлекли из ее тела крошечного недоношенного младенца. Можно сказать, что он стал сиротой по матери еще до того, как увидел белый свет. Пролежав шесть суток в коме, двадцатилетняя молодая женщина скончалась, повергнув в глубокую депрессию своего мужа, который смог выйти из этого состояния лишь через пару лет.

Хотя все окружавшие практически были уверены в том, что Господь приберет к себе и эту младенческую душу, едва теплившуюся в слабеньком тельце, судьба распорядилась иначе. Присматривать за новорожденным племянником взялась Елизавета Александровна, обладавшая уже тогда некоторым опытом по уходу за больными. Младенца обложили в колыбельке ватой, постоянно согревали бутылками с теплой водой и постепенно выпестовали в здорового упитанного ребенка. Когда стало понятно, что теперь о нем безбоязненно могут заботиться кормилица и няньки, Павел Александрович забрал детей в Петербург. Там в его дворце под детей и их штат был отдан целый этаж. Нянек выписали из Англии, результатом стало то, что в возрасте шести лет они практически не знали ни слова по-русски и разговаривали только на английском языке.

Разумеется, воспитание малолетних детей меньше всего интересовало великого князя, отдававшего все свое время исполнению обязанностей по командованию Гвардейским корпусом. Дети обожали отца, но он ограничивался краткими ежедневными посещениями их детской, всего на несколько минут, утром и вечером. В конце концов, эти посещения стали все более нерегулярными. В 1896 году английских нянек отправили обратно на родину, а к детям приставили гувернантку Евдокию Джунковскую и несколько преподавателей, обучавших их разным предметам. В 1901 году Павел Александрович решил, что няньки и гувернантка слишком избаловали Дмитрия и его необходимо отдать под начало наставника, строгого мужчины, способного привить юнцу представления о долге и чести династии Романовых. Для сей цели был приглашен генерал Лейминг, уже побывавший в роли наставника одного из братьев императора Николая II. Излишне говорить, что лишенные родительского тепла дети росли чрезвычайно привязанными друг к другу. Лейминг взял под свое крыло и Марию, которая в результате такого воспитания предпочитала куклам оловянных солдатиков.

Детям было неведомо, что после тяжелого потрясения от внезапной смерти молодой жены их отец, наконец, встретил женщину, которая сумела вывести его из этого состояния, помочь найти новый смысл в жизни и оценить всю радость бытия и любви.

Ее звали Ольга Валерьяновна, баронесса фон Пистолькорс (1865–1929), урожденная Карнович. Ольга, дочь петербургского чиновника, была блистательно красива и в девятнадцать лет вышла замуж за гвардейского офицера Эриха фон Пистолькорса (1853–1935). В семье родились трое детей: сын Александр (1885–1943) и дочери Ольга (1888–1963) и Марианна (1890–1976) (желательно запомнить это имя, ибо сия дама еще будет играть некоторую роль в жизни Дмитрия Павловича).

Помимо красоты Ольга обладала еще незаурядным умом, обаянием, умением располагать к себе, и завоевала не только уважение как весьма популярная «полковая дама», которую в гвардейской среде звали «Мама Лёля», но ухитрилась также войти в фавор к великому князю Владимиру Александровичу, адъютантом которого служил ее муж, и его супруге Марии Павловне. Злые языки поговаривали, что между Владимиром Александровичем и Ольгой Валерьяновной завязались уж слишком близкие отношения, что подтверждается сохранившимися письмами. (Известно, что великий князь был большим поклонником женской красоты, но предпочитал женщин менее стесненных общественными условностями, вспомним его постоянное весьма вольное общение с Матильдой Кшесинской.) В Петербургском доме Пистолькорсов и на их даче в Красном Селе постоянно собиралось веселое общество, центром притяжения которого была жена хозяина. Подыгрывая себе на фортепьяно, она самым обворожительным образом пела последние модные романсы и находила доброе слово или комплимент для каждого гостя. Сюда на огонек захаживали великие князья, побывал также и цесаревич, совершенно плененный оказанным ему приемом. Постепенно завсегдатаем этих вечеров стал и великий князь Павел Александрович, не устоявший перед чарами хозяйки. Ольга Валерьяновна рассчитала правильно: оставшийся в 31 год вдовцом великий князь нуждался в теплом женском участии, а не в очередной великой княгине, сосватанной из династических соображений. В 1893 году она направила ему довольно длинное поэтическое признание в любви, последнее четверостишие которого весьма красноречиво побуждало Павла Александровича прийти в ее объятия:

И я люблю тебя! Я так тебя согрею!

В объятиях моих ты снова оживешь,

Ты сжалишься тогда над нежностью моею,

И больше, может быть, меня не оттолкнешь!

Павел Александрович и не думал отталкивать это прекрасное создание, а, напротив, совершенно потерял голову. Муж Ольги, похоже, делал вид, что ничего не замечает, даже когда в 1895 году у Ольги родился сын, который, на самом деле, был отпрыском Павла Александровича. Однако эти отношения постепенно стали выходить за рамки обычного великосветского романа, о котором охотно судачил весь Петербург. В 1901 году Ольга развелась с мужем – разрешение на развод Павел Александрович выпросил у своего племянника, Николая II, клятвенно заверив его, что не допустит себе «пойти дальше полагающегося». Однако в 1902 году он заключил морганатический брак с Ольгой Валерьяновной, тайно обвенчавшись с ней в Италии в греческой церкви Ливорно. Великий князь наверняка предвидел тяжкие последствия этого поступка, ибо в день отъезда из Петербурга приказал погрузить в свой вагон 3 миллиона рублей из конторы, управлявшей его поместьями.

Предчувствия не обманули его: разгневанный Николай решил примерно наказать дядю: его лишили всех офицерских званий, отчислили со службы, воспретили въезд в Россию. Новую жену ни в России, ни за границей разветвленная романовская родня, рассеянная по всей Европе, как особу царских кровей не признала. Смягчился лишь принц-регент Баварии Луитпольд (в принципе, теперь птица невысокого полета, ибо Бавария уже стала, хоть и на особых условиях, неотъемлемой частью объединенной Германской империи), пожаловавший отверженной женщине титул графини Гогенфельзен. В глазах же царской семьи и высшего света Российской империи Ольга Валерьяновна навсегда осталась «порочной и безнравственной женщиной, хищницей», окрутившей простодушного Павла Александровича. Что касается его детей, Марии и Дмитрия, то над ними учредили официальную опеку великий князь Сергей Александрович и его супруга Елизавета Федоровна. Сергей Александрович в ту пору исполнял обязанности генерал-губернатора Москвы, поэтому подростки переехали в первопрестольную.

Бездетная Елизавета Федоровна чрезвычайно радела о своих племянниках, столь прискорбно осиротевших при живом отце. Она всем сердцем стремилась как можно лучше исполнить свой долг приемной матери, но, судя по их воспоминаниям, получалось это у нее не особенно хорошо. Рано лишившись матери, великая княгиня получила воспитание при дворе своей бабки, королевы Великобритании Виктории, которая не баловала детей особой нежностью. На первом месте стояло исполнение долга и обязанностей отпрыска венценосной семьи, что не предполагало никакой отдушины для неуместного проявления простых человеческих чувств. Дети занимались с несколькими преподавателями, их приобщали к труду и благотворительности, но вот пошалить или излить накопившуюся на душе тоску возбранялось. Что касается общения со сверстниками, то их число ограничивалось сыновьями князя Юсупова, Николаем и Феликсом, хотя они были несколько постарше. Мария и Дмитрий дружно пришли к выводу, что любящие их тетя и дядя – люди чрезвычайно черствые.

4 февраля 1905 года член боевой организации эсеров Иван Каляев метнул бомбу в карету великого князя Сергея Александровича, и того буквально разорвало на куски[57]. Волей-неволей императору пришлось дать согласие на приезд Павла Александровича в Россию, дабы тот мог проститься с братом. Великий князь со второй женой проживал под Парижем и уже обзавелся новыми потомками: помимо сына Владимира, в 1903 году родилась дочь Ирина, а в 1905 – Наталья, будущая звезда подиумов парижской моды. Хотя Николай II и заявил дяде, что «больше не сердится на него», но вернуться в Россию вместе с новым семейством не разрешил. Сходная ситуация произошла в 1908 году, когда Мария выходила замуж за сына шведского короля, герцога Зюдерманландского. Этот брак, исходя, естественно, из династических соображений, устроила, в основном, все та же ненавистная тетя Элла, причем согласия Павла Александровича даже не удосужились испросить. Надежды молоденькой Марии Павловны вырваться из московской тюрьмы не оправдались, она попала в леденящую атмосферу шведского двора, и, родив сына, через несколько лет просто-напросто сбежала от равнодушного мужа обратно в Россию.

После гибели мужа Елизавета Федоровна облачилась в глубокий траур, часть драгоценностей раздарила, часть продала и на эти деньги на купленном в Замоскворечье участке основала Марфо-Мариинскую обитель милосердия, после чего жизнь брата и сестры в Москве стала еще более унылой. Дмитрия вскоре забрал в Петербург Николай II, решив лично заняться его воспитанием, и поселил около себя в Александровском дворце. Однако, хотя император искренне полюбил юношу, ему не удалось дать Дмитрию того тепла и родительской ласки, в которых так нуждался молодой человек. Он закончил Офицерскую кавалерийскую школу и поступил корнетом в Лейб-гвардии его величества полк. По случаю принятия Дмитрием присяги император разрешил его отцу вместе с новой женой вернуться в Россию, Павел Александрович был восстановлен во всех должностях и званиях, ему позволили узаконить своего сына Владимира, официально носившего фамилию Пистолькорс. Супруги приступили к строительству в Царском Селе огромного дворца, меблированного в стиле Людовика XV и наполненного антиквариатом, подобранным с огромным вкусом и знанием предмета. Позднее Ольге Валерьяновне был пожалован титул княгини Палей, но, чтобы добиться этого, ей пришлось приложить немало сил. Императрица Александра Федоровна, выше всего ставившая нравственные ценности домашнего очага, была против поощрения женщины, оставившей первую семью и детей. В итоге Ольге пришлось обратиться за помощью к Распутину. Ей это стоило меньших хлопот, ибо к «святому старцу» были чрезвычайно близки ее сестра Любовь Валерьяновна, в замужестве графиня Головина, и дочь оной Мария, которую отец Григорий считал своей духовной дочерью. Умная и обворожительная женщина, Ольга Валерьяновна сумела найти ключ к сердцам детей мужа от первого брака, так что все отпрыски этой четы вполне дружелюбно и непринужденно общались друг с другом.

А ставший взрослым Дмитрий зажил самостоятельной жизнью. Елизавета Федоровна подарила ему для проживания дворец на углу Невского проспекта и Фонтанки, который в свое время купил у разорившихся князей Белосельских-Белозерских ее покойный супруг. Он получил миллион рублей, полагавшийся каждому князю императорских кровей, а потому недостатка в деньгах не знал. Дмитрий был высок, красив, немало дам не возражали бы завести с ним роман, а девицы – пойти с прекрасным принцем под венец. Поговаривали, что в него влюблена старшая дочь императора Ольга и будто бы на июнь 1912 года была назначена помолвка, которая не состоялась из-за противодействия императрицы Александры Федоровны. Той показалась подозрительной слишком тесная дружба Дмитрия с князем Феликсом Юсуповым, о странном пристрастии которого появляться в обществе в женском платье ходили самые неприглядные слухи. В результате помолвка не состоялась, но не похоже на то, чтобы опростоволосившегося жениха это сильно огорчило. Он увлекался спортом, в частности верховой ездой, даже руководил сборной России на Олимпийских играх, состоявшихся в Стокгольме в 1912 году. Правда, команда выступила там неудачно, заняв всего лишь предпоследнее место. Возвратившись в отечество, Дмитрий занялся проведением в жизнь своего замысла, что в России местные Олимпийские игры должны проводиться каждый год. Правда, он всего-навсего открыл Игры 1913 года в Киеве, но участвовать в них не стал. Возможно, верховая езда либо надоела ему, либо показалась ему чем-то устаревшим, ибо князь выучился лихо управлять автомобилем и мотоциклом.

Вообще же он вел весьма разгульную жизнь, каковой, собственно, и увлекались поголовно все офицеры. Известны все эти предания о водочном «аршине» (веренице чарок с водкой), с которой с честью должен был справиться истинный офицер и тому подобные истории. Как писал в своих воспоминаниях Феликс Юсупов, Дмитрий был «весь из контрастов. Романтик и мистик, глубок и обстоятелен. И в то же время весел и готов на любое озорство. За обаяние всеми любим, но слаб характером и подвержен влияниям. Чуть не каждый вечер мы уезжали на автомобиле в Петербург и веселились в ночных ресторанах и у цыган. Веселая ночь пролетала быстро, и возвращались мы только под утро».

Трудно сказать, где и когда он познакомился с Верой, но многие источники утверждают, что их сближению поспособствовала Антонина Нестеровская, у которой был роман с великим князем Гавриилом Константиновичем и которая якобы дружила с Каралли. Как могли дружить эта петербурженка и москвичка, когда они проходили курс обучения в разных училищах, служили в разных театрах, вращались в совершенно разных кругах, тем более что Вера была солисткой, любимицей московского зрителя, а Антонина – малоудачливой фигуранткой кордебалета, лично для меня остается загадкой, но оставим ее на совести источников. Каралли уверяла, что она была страстно влюблена в Дмитрия Павловича. Насколько глубоки были его чувства? Нам это неведомо, во всяком случае, их связь длилась не менее года. Возможно, она протянулась так долго (учитывая разгульный характер князя) еще и потому (напоминаем, что Вера была москвичкой и наезжала в Петербург только временами), что Каралли была не просто балетной куколкой, которую без труда можно было заменить на любую красотку из Мариинского театра. Что весьма льстило самолюбию князя, она еще обладала статусом первой российской кинозвезды.

Звезда экрана

Кинематографисты давно присматривались к Вере Каралли. «Великому немому» в ту пору требовались актеры, наделенные хорошей пластикой – качество, прекрасно развитое у Веры. К тому же сыграла роль и ее яркая внешность. Обратите внимание на то, что в ранних российских художественных фильмах практически нет актрис – светлоглазых блондинок, только темноглазые брюнетки и шатенки. Женщина в кино, не знавшем крупных планов, должна была быть заметной, отсюда и некоторая аффектированная манера жестикулирования и выражения чувств: грудь взволнованной героини вздымается как волна в хороший шторм, а рыдания буквально сотрясают тело. Я люблю старые немые фильмы, их наивность и простоту, хотя и несколько приукрашенное, но все-таки в известной степени достоверное изображение ушедшей жизни с застольями небогатых семей за самоваром, езде на извозчиках, прогулками в парках и московскими снегами, которых мы теперь часто бываем лишены.

Неудивительно, что московские кинодельцы быстро смекнули привлечь к съемкам Каралли: она была любимицей столицы и вполне соответствовала предъявляемым к ней требованиям. Вера не замедлила оправдать их ожидания, без особых трудов освоилась на съемочной площадке, и уже первый фильм, в котором она снялась вместе с И. Мозжухиным и П. Чардыниным, принес ей большой успех на экране. Кинокартины в то время пекли как пирожки: выдающийся режиссер Евгений Бауэр (1865–1917), первопроходец во многих методиках кинопроизводства, за период 1913–1917 годы отснял более 80 фильмов; Петр Чардынин (1873–1934) – более 200. Вера Каралли за четыре года снялась в двух с половиной десятках фильмов, в основном это салонно-мещанские мелодрамы – именно то, чего жаждал широкий зритель, дабы как-то скрасить собственную невеселую жизнь. Эта эра российского кинематографа завершилась с революцией 1917 года, но Вера Каралли внесла в нее свой вклад. Она и на экране играла свою красоту – но, собственно говоря, то же самое делала и ее соперница Вера Холодная. Кстати, Каралли несколько раз исполняла роли танцовщиц, как, например, в своем третьем фильме «Хризантемы». Эта кинокартина принесла ей поистине всероссийскую известность.

Сюжет прост и как будто бы рассчитан на самого невзыскательного зрителя. Известная и талантливая балерина Вера Алексеевна Неволина влюблена в одного из своих поклонников, Владимира (неотразимый Иван Мозжухин), который обожает ее и всегда подносит букеты любимых ею цветов, хризантем. У него возникают денежные затруднения, и наивная девушка отдает ему свои драгоценности, будучи уверенной, что вырученные за них средства помогут ему выпутаться из возникших проблем. Однако поклонник оставляет Веру и заводит роман с богатой вдовой. Балерина потрясена изменой возлюбленного, чаша ее горя окончательно переполняется, когда во время своего выступления она видит в ложе театра бывшего любовника с новой пассией. В антракте Вера выпивает в своей уборной яд и умирает на сцене, исполняя душераздирающий танец с хризантемами и простирая взывающие к состраданию руки в сторону изменника.

Современный зритель может только посмеяться над сюжетом, но тогда у десятков тысяч женщин экран буквально застилала пелена слез в глазах, ибо для них в этом фильме не было ничего вымышленного. Дело в том, что в России тогда еще не забыли трагическую историю певицы и актрисы Евлалии Павловны Кадминой (1853–1881). Эта дочь калужского купца и цыганки была чрезвычайно талантлива, обладая не только прекрасным меццо-сопрано, но и выдающимся даром драматической актрисы. Ее очень ценил основатель Московской консерватории Николай Рубинштейн, не только способствовавший ее поступлению в это учебное заведение, но и обеспечивший ей стипендию. П.И. Чайковский посвятил ей один из своих самых проникновенных романсов «Страшная минута» (кстати, слова были написаны им же) и музыку к пьесе А.Н. Островского «Снегурочка». Кадмина с огромным успехом пела в Большом и Мариинском театрах, в различных городах Италии, но довольно быстро начала терять голос и перешла на исполнение драматических ролей.

Работая в Харьковском театре, Евлалия, женщина поистине необузданных страстей, безумно влюбилась в некого офицера. Тот принадлежал к старому обедневшему дворянскому роду и решил поправить свое незавидное финансовое положение женитьбой на богатой наследнице. У него хватило бестактности явиться вместе со своей невестой на спектакль по пьесе Островского «Василиса Мелентьева». Увидевшая его в зале актриса в антракте отравилась головками фосфорных спичек и упала без чувств прямо на сцене. Через неделю мучительных страданий Кадмина скончалась, и на похоронах ее гроб сопровождали огромное скопление народа и усиленные наряды полиции, «дабы толпа не разорвала офицеришку». Эта история, безо всякого преувеличения, потрясла всю Россию. Столь эффектным сюжетом из жизни воспользовались И.С. Тургенев[58], Н.С. Лесков, А.И. Куприн, ну и, конечно, мимо столь выигрышной фактуры не могли пройти драматурги. Издатель и друг А.П. Чехова А.С. Суворин написал пьесу «Татьяна Репина», а режиссер, актер и антрепренер, основатель Русского театра в Киеве Н.Н. Соловцов[59] – «Евлампия Рамина». Хотя в историю русской драматургии обе пьесы не вошли, но на сцене пользовались большим успехом, тем более что в обеих столицах в них потрясали сердца царицы дореволюционного театра, М.Н. Ермолова и М.Н. Савина. Слегка подправив фабулу, кинематографисты экранизировали эту трагическую историю – и не прогадали.

Успех фильма подвиг его создателей продолжить разрабатывать столь благодатный сюжет, и ровно через год состоялась премьера фильма «После смерти» («Тургеневские мотивы»), экранизация одноименной тургеневской повести, где героиню, дабы зритель безошибочно узнал знакомую тему, без малейшего смущения назвали Зоя Кадмина (ее также играла Каралли), а в мужской главной роли снялся второй признанный герой-любовник российского немого кино, Витольд Полонский. Так что маркетинговые приемы кинодельцов родились отнюдь не вчера.

С моей точки зрения, весьма любопытен фильм «Умирающий лебедь», где немая балерина Гизела, которую играет Каралли, становится жертвой художника-маньяка, желавшего остановить мгновение красоты и решившегося на убийство замечательной танцовщицы. Об исполнении роли Наташи Ростовой в экранизации романа Толстого серьезно говорить не приходится (кстати, роль Элен Безуховой сыграла Вера де Боссэ, впоследствии жена известного художника Сергея Судейкина и композитора Игоря Стравинского), ибо возможности кинематографии того времени были слишком ограничены, чтобы поднять такую глыбу. Как актрису кино, Веру Каралли принято упрекать в однообразии трактовок ролей, так ведь все ее героини были, собственно говоря, перепевом одной и той же темы. Во всяком случае, фильмы с ее участием приносили хороший доход. Поэтому неудивительно, когда, по воспоминаниям кинорежиссера В.Р. Гардина, в 1916 году за В. Каралли и В. Холодной начали охотиться сразу несколько фирм, «ему удалось подписать договор с В. Каралли, увеличив ее оклад с шести до двенадцати тысяч в год при гарантии ее участия только в пяти картинах», но тут же кинопромышленник А.А. Ханжонков обошел его, увеличив «В. Каралли гонорар втрое, то есть довел его до восемнадцати тысяч рублей – рекордная цифра для 1916 года!».

Гонорар действительно сказочный, но до сих пор так и остается невыясненной одна сторона этой артистической карьеры балерины – каким образом ей удалось преодолеть запрет на работу сотрудникам Императорских театров где-либо, кроме места их основной службы? Они имели право принимать участие лишь в благотворительных мероприятиях, да и то лишь в тех случаях, когда не получали за это никакого вознаграждения. Правда, некоторые современники приводили пренебрежительные слова Каралли, которые она будто бы повторяла не раз:

– Большой театр нуждается во мне больше, чем я в нем.

Каким образом московская контора дирекции Императорских театров решилась закрыть глаза на эту сторону артистической деятельности Каралли – осталось покрыто мраком неизвестности. Не составляло никакого секрета, что танцоры вовсю халтурили, давая уроки бальных танцев (в ту пору за урок вошедшего в моду танго приходилось отдавать четвертной – т. е. двадцать пять рублей), ибо жалованье у большинства было весьма скромным. Но безнаказанно проводить целые дни на съемках, результаты которых демонстрировались на экранах всех бескрайных просторов империи – тут явно кроется некая загадка, вполне возможно, не исключается какой-то тайный покровитель.

Даже война не внесла особых изменений в жизнь Веры, целиком заполненную работой. Как известно, вначале в Москве ничего не изменилось – не были введены карточки, в булочных по-прежнему торговали вкуснейшими свежими калачами, пирожками и сайками от Филиппова. Только Вере пришлось чаще выступать в благотворительных концертах, сбор от которых шел на нужды армии, и участвовать в многочисленных благотворительных базарах. Неизвестно, как восприняла Вера женитьбу Собинова в 1915 году на Нине Мухиной, двоюродной сестре известного скульптора Веры Мухиной. Наверняка сердце больно защемило – невозможно было с легкостью вычеркнуть из жизни несколько лет любви.

Вера тем временем стала одной из самых популярных женщин России. Ее фотографии, как в балетных ролях, так и в шикарных туалетах, продавались на всех углах. Женщины копировали ее одежду, сшитую по последней моде, – кинематограф распространял передовые течения в этой сфере жизни быстрее, нежели неспешная печатная продукция. Ее кинематографическая известность затмила ее театральную, роман с великим князем Дмитрием Павловичем был в самом разгаре, – но тут наступил роковой день в ее жизни: 16 декабря 1916 года.

Заговор

О похождениях Григория Распутина и его убийстве написано столько, что нет ни малейшего смысла погружаться в эти всем известные подробности. К сожалению, императрица Александра Федоровна, и на русском троне оставшаяся немкой, не пользовалась любовью не только своих подданных, но и семьи Романовых, в которую она вошла. Во время Первой мировой войны, когда художества «святого старца» развернулись во всей полноте, так называемая «великокняжеская оппозиция» сплотилась вокруг великой княгини Марии Павловны-старшей, так сказать, свекрови Матильды Кшесинской, с которой состоял в связи ее сын Андрей Владимирович. Она была урожденной герцогиней Мекленбург-Шверинской, но по линии отца приходилась праправнучкой российскому императору Павлу Первому[60]. Мария Павловна считала, что, поскольку исторически исконное население Мекленбурга было славянским, в ней больше славянской крови, нежели в ком-либо еще из Романовых. Это повлияло на ее отношение к России и положение при дворе. «Великокняжеская оппозиция» сплотилась вокруг нее на почве ненависти к Распутину и возмущения поведением Александры Федоровны. Ее члены весьма недвусмысленно высказывались как императору, так и его супруге, сколь гибельно поведение Распутина для репутации правящей четы, но в результате лишь впадали в немилость у главы императорского дома. Императрица не пожелала хоть сколько-нибудь поразмыслить ни над речами одной из самых влиятельных и уважаемых дам при дворе, княгини Зинаиды Юсуповой, ни даже собственной сестры Эллы. Участники заговора предполагали отстранить императрицу от власти и совершить над ней насильственный постриг в монастырь, Распутина сослать в Сибирь, императора же принудить отречься от престола в пользу цесаревича Алексея. В конце концов, все-таки нашлась пара отчаянных молодых людей, решившихся избавить династию от этой скверны, – это были князь императорских кровей Дмитрий Павлович и его друг Феликс со сложным двойным титулом князь Юсупов, граф Сумароков-Эльстон. По воспоминаниям самого Юсупова, при личной встрече «я немедля приступил к изложению дела. Великий князь… сразу согласился и сказал, что уничтожение Распутина будет последней и самой действенной попыткой спасти погибающую Россию».

Статистка на сцене истории

Организационными вопросами убийства Распутина занимался Феликс Юсупов; примечательно, что исполнение рискованного замысла было намечено на 16 декабря, поскольку это оказался единственный свободный день у завзятого гуляки Дмитрия Павловича. Сначала Феликс привлек к участию в заговоре свою жену, красавицу Ирину Александровну, урожденную Романову, дочь великого князя Александра Михайловича. Она вместе с малолетней дочерью находилась на отдыхе в Крыму и вскоре под предлогом болезни от участия в этом опасном деянии предпочла отказаться. Как известно, Распутина должны были завлечь во дворец Юсупова на Мойке под предлогом знакомства с женой Феликса. Ему предлагалось дождаться в подвальном помещении дворца, переоборудованном под столовую, когда у Ирины закончится прием внезапно пожаловавших приятельниц в гостиной на первом этаже, и в ходе этого ожидания расправиться со старцем. Естественно, сверху в подвальное помещение должны были доноситься оживленные женские голоса.

Одну даму, чрезвычайно озлобленную на Распутина, Дмитрий Павлович нашел среди своей родни, благоприобретенной в результате женитьбы отца на Ольге Валерьяновне Пистолькорс. Здесь уже была упомянута ее старшая дочь от первого брака Марианна фон Дерфельден. Молодая женщина принадлежала к самому высшему обществу Петербурга и была близка к «великокняжеской оппозиции». Она совершенно не разделяла увлечения целого ряда знатных дам Распутиным, но, к ее нескрываемому негодованию, некоторые члены ее семьи безвозвратно подпали под его влияние. К ним относилась ее тетка, графиня Любовь Валерьяновна Головина (урожденная Карнович), и ее дочь Мария (известная в обществе под уменьшительным именем «Муня»), родной брат Александр Эрихович Пистолькорс, женатый на сестре фаворитки императрицы Анны Вырубовой – Александре Вырубовой, которые превратились буквально в рабов Распутина. Марианна к описываемому времени уже успела дважды выйти замуж[61], причем ее второй брак пребывал на грани распада. Сводная сестра Дмитрия Павловича была молода, красива, элегантна и горела желанием внести свой вклад в избавление общества от старца, совершенно не скрывая этого. В своих воспоминаниях Анна Вырубова пишет: «Кроме кутежей, общество развлекалось новым и весьма интересным занятием – распусканием всевозможных сплетен на Государыню Александру Федоровну. Типичный случай мне рассказывала сестра. Как-то утром к ней влетела ее belle sœur[62] г-жа Дерфельден со словами: „Сегодня мы распускаем слухи на заводах, что Императрица спаивает Государя, и все этому верят“. Рассказываю об этом типичном случае, так как дама эта была весьма близка к Великокняжескому кругу, который сверг Их Величества с Престола, и неожиданно их самих. Говорили, что она присутствовала на ужине в доме Юсуповых в ночь убийства Распутина».

Когда стало ясно, что Ирина Юсупова не вернется в Петербург, Дмитрий Павлович телеграммой вызвал из Москвы Веру Каралли. За день до убийства балерина с успехом выступила в благотворительном концерте, видимо, это было задумано умышленно, дабы прикрыть истинную причину ее приезда в столицу. Что поведал ей великий князь о заговоре? Он весьма туманно распространялся о своем долге перед родиной и, надо полагать, не стал посвящать ее в детали предполагаемого события. Дмитрий Павлович просто предложил ей сыграть в обществе Марианны сцену непринужденной оживленной светской беседы двух дам. Каралли совершенно не интересовалась политикой, но человек, которого она любила, попросил ее сделать одолжение, – и молодая женщина слепо согласилась, не подозревая, какие последствия это повлечет за собой.

Вера сидела с Марианной, милейшей дамой, в гостиной, и обе живо щебетали о каких-то пустяках, о том, как Марианна вместе с офицером Адмиралтейства Владимиром Лазаревым (которому, кстати, весьма симпатизировала Матильда Кшесинская) танцевала египетский танец на новогоднем восточном балу-маскараде у графини М.Э. Клейнмихель. Марианна, опытная светская дама, для придания беседе большей основательности, привезла с собой несколько фотографий с изображением танцоров в гриме и роскошных египетских костюмах. Вера восхитилась костюмами, будто сошедшими с древнеегипетских росписей, вспомнила, как танцевала в балете «Дочь фараона» в традиционной пачке, украшенной всего лишь египетским орнаментом. Ей не утерпелось сделать несколько па. Марианна как бы вскользь проронила, что танец ставил им самый модный балетмейстер Фокин, да и костюмы были по рисункам лучшего театрального художника, в отличие от костюма Матильды Кшесинской все в том же псевдоегипетском балете. Прима считает, что если туалет от Пакен, так это гарантирует успех! Надо все-таки следить за веяниями времени.

Так и текла беседа, прерываемая взрывами громкого смеха. Время от времени в гостиную забегал энергичный совершенно лысый господин с куцей бороденкой, чье лицо казалось Вере знакомым[63], оно как-то попалось ей в газетах, которые балерина читала крайне редко, ибо они пачкали ей руки. Господин ставил на граммофон пластинку с разухабистой американской музыкой и яростно крутил ручку. В конце концов Марианна обратилась к нему:

– Владимир Митрофанович, милый, ну скоро ли? У меня уже голова разболелась…

– Уж не полагаете ли вы, что она не болит у меня? До смертного часа не забуду этой музыки… Вот-вот лекарство действие окажет… Должно же, наконец…

– Ах, вот как… Ждем…

Внезапно внизу раздался выстрел. Вера инстинктивно вскрикнула. Все стихло. Через некоторое время в комнату вбежал лысый господин. Руки у него тряслись.

– Свершилось… Прошу одеться, вам надобно уезжать…

Марианна перекрестилась:

– Наконец-то…

В комнате появился Дмитрий Павлович и закутал Веру в ротонду[64] из серо-голубой шиншиллы, Марианну – в невесомые седые соболя. Они спустились в заснеженный двор, у ворот пофыркивал автомобиль. Дамы уже подошли к автомобилю, когда из двери неожиданно выскочил раздетый Распутин и с громкими стонами побежал к воротам, увязая и спотыкаясь в глубоком сыром снегу. Как только он почти достиг ворот, один за другим грянули несколько выстрелов. Огромный мужик как подкошенный рухнул в снег. Вера, испуганно вцепившись в руку Марианны, непроизвольно громко вскрикнула, пытаясь прикрыть рот ладонью. Рядом вновь оказался Дмитрий Павлович, хладнокровно произнесший:

– Mesdames, вам надобно незамедлительно вернуться в дом. Это зрелище не для ваших прекрасных очей.

Хватаясь за руку Марианны, которая, похоже, ни на минуту не теряла самообладания, Вера возвратилась в гостиную и бросилась к камину с животворным теплом – руки и ноги у нее были такие ледяные, как будто она полчаса в одной сорочке с наброшенной на плечи шалью брела по снегу среди деревьев Нескучного сада, как это случилось на съемках фильма «Тени греха». Оператор забыл снять крышку с объектива, и съемка не состоялась. Чардынин тогда обманул ее, сказав, что сцену сняли с невыигрышным для нее левым профилем, и Вера покорно вновь поплелась по снегу. Тогда она свалилась с жесточайшей простудой, так что пришлось потом для поправки здоровья ехать в Крым. Но теперь ею никак не прельщало повторение подобной истории. Вера устроилась в кресле у камина и, когда бившая ее дрожь улеглась, попыталась задремать, хотя в ушах у нее не переставали звучать выстрелы. Женщин вывезли из дворца уже под утро. Участники заговора договорились никому не раскрывать их имена, но утаить их оказалось невозможно.

С тех пор, как Вера начала встречаться с Дмитрием Павловичем, за ней установили тайную слежку. В этот приезд филеры доносили следующее: «Прибыв 12-го сего декабря из г. Москвы в столицу, остановилась в гостинице „Медведь“ (Конюшенная ул.) […] 19-го сего декабря с поездом, отходящим в 7 часов 20 минут вечера […] выбыла в Москву. Билеты им были доставлены лакеем в дворцовой ливрее. За время пребывания в столице Каралли посещали: его Императорское высочество Великий Князь Дмитрий Павлович с неизвестным офицером (небольшого роста, брюнет) и адъютантом Его Императорского Высочества Михаила Александровича (в чине поручика). […] За время проживания в столице Каралли ночевала все ночи дома, точно так же не было замечено ее отсутствие (в гостинице) в ночь с 16 на 17 декабря». Еще бы! Участники заговора хорошо позаботились об ее алиби. Однако полностью замести следы им все-таки не удалось.

Возмездие

Несмотря на то, что на следующий день речь шла только об исчезновении Распутина и судьба его была неясна, по столице сразу же поползли слухи, что старец убит рукой Дмитрия Павловича. Поговаривали и о причастности Марианны фон Дерфельден. В адрес Юсупова и Дмитрия Павловича начали поступать телеграммы красноречивого содержания. От великой княгини Елизаветы Федоровны: «Только что вернулась вчера поздно вечером, проведя всю неделю в Сарове и Дивееве, молясь за вас всех дорогих. Прошу дать мне письмом подробности событий. Да укрепит Бог Феликса после патриотического акта, им исполненного». Вторую телеграмму она послала княгине Зинаиде Николаевне Юсуповой: «Все мои горячие и глубокие молитвы окружают вас всех за патриотический акт вашего дорогого сына».

Еще не был обнаружен труп Распутина, но расправа над виновными уже началась. Был посажен под домашний арест Феликс Юсупов, который собирался выехать в Крым. Под домашний арест посадили и Дмитрия Павловича. Под домашним арестом оказалась и Марианна Дерфельден, впрочем, это ее не особо отягощало. По воспоминаниям ее матери, теперь княгини Палей, «приехав на Театральную площадь, где жила Марианна, мы были остановлены двумя солдатами, которые нас пропустили, предварительно записав имена. У Марианны находился весь высший свет! Какие-то дамы, которых она едва знала, приехали, чтобы выразить ей свое сочувствие. Офицеры подходили к ручке…». Позднее арест с нее был снят «за отсутствием улик», но наружная слежка оставлена. Однако царь, во избежание нежелательных последствий, приказал прекратить уголовное расследование убийства Распутина и сам назначил виновным меру наказания. Феликс Юсупов был выслан в свое имение. Дмитрий Павлович просил предать его военно-полевому суду, ибо понимал, что после суда обретет всероссийскую славу героя. Но Николай II повелел отправить его в Персию, на Кавказский фронт, под начало генерала Н.Н. Баратова, причем отъезд должен был произойти немедленно и под охраной. Перед отбытием из столицы к нему удалось пробраться сестре Марии Павловне, работавшей сестрой милосердия в госпитале в Пскове. Она присутствовала при сборах брата: «Дмитрий стал перебирать бумаги в ящиках своего стола. Он достал несколько больших фотографий очень красивой женщины и задумчиво рассматривал их, выбирая, которую из них взять с собой; но они все были слишком большими, и он, вздохнув, положил их обратно в ящик». Нам совершенно ясно, чьи это были фотографии.

В пути Дмитрию запрещалось с кем-либо встречаться или писать письма; при проезде через Москву ему было запрещено даже подходить к плотно занавешенным окнам вагона. Дмитрий Павлович все-таки сумел написать Вере прощальное письмо, которое привез ей в Москву гвардейский офицер. Начальник поезда, в котором надлежало ехать великому князю, предложил устроить ему побег, но тот отказался.

Однако горести балерины не ограничились потерей любимого человека. Высочайшим повелением ей запретили служить в Большом театре и сниматься в кино. И если в театр ей уже больше не суждено было вернуться, то Февральская революция сняла с нее этот запрет и возвратила на съемочную площадку. В 1917 году вышло еще несколько мелодрам с ее участием, в том числе знаменитый «Умирающий лебедь», где Вера вновь исполнила роль балерины. Революция превратила большой клан Романовых в обыкновенных граждан, и некоторые осмелились совершить те поступки, которые были недоступны им при правлении главы их семейства. И вот на Красную горку, 22 апреля 1917 года, великий князь Гавриил Константинович обвенчался с балериной Антониной Нестеровской в церкви Святой царицы Александры и поселился в скромной квартирке жены. В тот же самый день, прямо вслед за ними и в той же церкви, тот же священник сочетал браком еще одного члена императорской семьи, Александра Георгиевича, 7-го герцога Лейхтенбергского[65], полковника, флигель-адъютанта, с Надеждой Каралли (1883–1964), дважды разведенной теткой Веры. Повел бы Дмитрий Константинович к алтарю Веру, если бы остался в Петрограде? Думая об этом, она не могла сдержать горючих слез. Кстати, чете герцогов Лейхтенбергских удалось покинуть Россию без тех мучений, которые пришлось претерпеть великому князю Гавриилу и Антонине. Вступив в брак, они продали особняк Сандро в Петрограде и купили поместье в Финляндии. После победы революции в России супруги спокойно выехали во Францию, где поселились на вилле в Биаррице. Надежда Каралли, неплохая пианистка, усиленно занималась благотворительностью в пользу русских эмигрантов. В 1929 году она продала виллу и учредила неподалеку от Биаррица «Дом русского ребенка». За свою активную деятельность в этой области была награждена Знаком отличия Красного Креста 2-й степени.

Почему в 1918 году Вера покинула Москву? Поехала ли она на юг для съемок в фильме или для участия в гастролях, чтобы зарабатывать себе на жизнь? Будто бы ей пришлось перенести тяжелейший вирусный грипп той поры, пресловутую «испанку». Во всяком случае, заболевание породило ложную новость о смерти Каралли, на которую несколько петербургских и московских газет отозвались прочувствованными некрологами, давшими более или менее объективную оценку ее работе в Большом театре. Вера же осталась жива и вступила в борьбу с совершенно не зависящими от нее обстоятельствами. Деньги быстро иссякли, растаяли и немногие драгоценности. Она научилась обходиться без горничной, стирать белье в тазике для умывания и штопать расползающееся на теле балетное трико. Сведения о ее перемещениях в это время отрывочны и малодостоверны. Во всяком случае, Вера всегда говорила, что она оказалась за границей против своей воли. По одной версии, поддалась панике, возникшей в каком-то южном приморском городе при наступлении большевиков и отплыла вместе со всеми на судне в Румынию буквально в чем была. По другой – направлялась на пароходе на гастроли в Батуми, и убоявшийся большевиков капитан взял курс на Стамбул. В любом случае она приложила все усилия к тому, чтобы как можно быстрее попасть в Париж, эту Мекку русских эмигрантов. Париж в свое время радушно принимал богатых русских, приезжавших туда пошвырять деньгами, но оказался глух к стенаниям нищих беженцев. У Веры положение, вроде бы, не было столь безнадежным, ибо она владела профессией, которая после триумфов дягилевской антрепризы высоко котировалась в Европе. Дягилев принял ее в свою труппу, но слабость Веры как балерины не позволила ей подняться выше второстепенных ролей. Она исполняла роль половчанки в «Половецких плясках» из оперы «Князь Игорь», встречаются упоминания, что она исполнила партию царицы Тамары в балете «Тамара» – роль, явно подходившая к ее роковой красоте. Странно только, что в репертуаре труппы Дягилева в 1919–20 годах этот балет не значится.

В 1921 году Дягилев затеял постановку в Лондоне балета Чайковского «Спящая красавица» с лучшими силами как художников-оформителей, так и исполнителей. В это время подтянулись бежавшие из советской России блестящие танцоры и танцовщицы: В. Трефилова, Л. Егорова, Л. Лопухина, П. Владимиров, приехала на гастроли несравненная О. Спесивцева (она окончательно покинет Россию только в 1924 году), еще раньше в труппу вернулась Т. Карсавина. Курьезный факт: в роли злой колдуньи Карабосс выступила уже сошедшая со сцены итальянка Карлотта Брианца, первая исполнительница роли принцессы Авроры на сцене Мариинского театра в далеком 1890 году. Посредственной балерине, которой, в сущности, и была Вера, места среди этого созвездия не нашлось. Но Дягилев также плохо рассчитал свои силы, и роскошная постановка «Спящей красавицы» поставила его труппу на грань финансового краха.

Веру же пригласили сняться в фильме в Берлине, слава Богу, в те времена Великий немой еще не воздвигал перед актерами непреодолимых языковых барьеров. Уверяют, что балерина чрезвычайно удачно сыграла в фильме «Месть женщины», но фирма разорилась, и на этом кинематографической карьере Каралли пришел конец.

Пришел конец и ее роману с Дмитрием Павловичем. После революции он перешел персидскую границу и попросил политического убежища в посольстве Великобритании в Тегеране, где прожил два года в семье посла Марлинга. Тем временем родственные связи великого князя с Россией рвались одна за другой: в Алапаевске был убит его сводный брат Владимир Палей, в 1919 году расстрелян отец Павел Александрович, мачеха с дочерьми и сестра Мария Павловна бежали за границу. Когда посла Марлинга в 1919 году отозвали на родину, Дмитрий вместе с ним отправился в Индию, в Бомбей, чтобы оттуда на военном транспортном корабле отплыть в Англию. По дороге он тяжело заболел тифом, но в Каире его поместили в госпиталь, где врачам удалось поднять его на ноги. В конце концов, великий князь оказался в Лондоне, где встретился со своей сестрой, Марией Павловной. В 1918 году Мария вышла замуж за князя С. Путятина, чего, безусловно, не смогла бы сделать при правлении Николая II. Воссоединившись, брат и сестра вскоре переехали в Париж.

У Дмитрия поначалу были кое-какие деньги, поскольку при Временном правительстве он распорядился продать свой дворец на углу Невского и Фонтанки и перевести деньги за границу. Но участие в убийстве Распутина оставило незаживающую рану в его душе. Им регулярно овладевали приступы меланхолии, которые князь глушил кутежами. Он хотел стереть в своей памяти этот эпизод своей жизни, и когда встретился с Верой, предстал перед ней совершенно чужим человеком, не желавшим воскрешать былые отношения. Дмитрий Павлович к тому времени уже сошелся со знаменитым модельером Габриэль («Коко») Шанель, очаровательной элегантной дамой, на 8 лет старше его. Что же касается прошлого, оставшегося в недоступной теперь России, как пелось в их с Верой любимом романсе: «Но то был сон, один лишь сон»…

Тем временем Каралли делала отчаянные попытки вновь вернуться на балетную сцену и вроде бы выступала в различных странствующих труппах в разных странах – опять-таки точно не известно, в каких. Правда, в одном из номеров выпуска 1922 года журнала «Театр и жизнь», органа «Союза русских сценических деятелей», выходившего в Берлине, можно найти объявление о начале с 12 апреля гастрольного турне по Германии, Чехословакии, Эстонии, Литве и Латвии Веры Каралли и танцоров Мариинского театра К. М. Горевой и И. Киреева. Известно также, что балерина выступала в берлинском «Дойчес театер» в двух пантомимах, поставленных для нее русским режиссером И.Ф. Шмидтом. В 1927 году она оказалась в Каунасе, где занималась созданием Литовской студии национального балета. В 1930-35 годах Вера Алексеевна работала балетмейстером Королевского театра оперы и балета в Бухаресте, затем до 1941 года содержала балетную школу в Париже.

Она издали следила за судьбой Дмитрия Павловича, который промотал все свои средства и уехал в Соединенные Штаты, где в 1926 году женился на богатой американке Одри Эмери. В семье родился сын Павел, но через несколько лет супруги развелись. В 1942 году Дмитрий скончался от туберкулеза в Давосе, и Вера будто бы посещала его могилу, до тех пор, пока Мария Павловна не перенесли прах брата в поместье своего сына Леннарта, в церковь Святой Марии на острове Майнау, на Боденском озере в Германии.

Наверняка ей также было известно, как сложилась после революции жизнь Л.В. Собинова. Он не уехал в эмиграцию, подобно своему старшему сыну Борису (младший, Юрий, погиб в 1920 году на юге России, сражаясь в рядах белых). Собинов дважды исполнял обязанности директора Большого театра, в 1917-18 и 1921 годах, со сцены ушел лишь в 1933 году. В 1920 году у него родилась дочь Светлана, впоследствии вышедшая замуж за известного советского детского писателя Льва Кассиля. В 1934 году Собинову пришлось пережить смерть своего близкого друга, Елизаветы Михайловны Садовской, он явился на похороны с ее любимыми белыми розами, а через три месяца скончался и сам в Риге. Для транспортировки его тела в Москву снарядили специальный траурный поезд.

В конце 30-х годов Вера вышла замуж за некого Бориса Шишкина, который, похоже, смог обеспечить ей более или менее безбедное существование. С ним она и осела, наконец, в Вене. В начале 60-х годов муж скончался, и Вера осталась одна. Ей уже было трудно существовать без посторонней помощи, и друзья помогли ей устроиться в приют для престарелых артистов в Бадене, неподалеку от Вены.

В 1965 году в Вену приехал на гастроли балет Большого театра, и Вера отправилась в театр на спектакль «Жизель», в котором когда-то танцевала одну из лучших своих партий. После представления она осмелилась пойти за кулисы, чтобы пообщаться с сотоварищами по профессии. Обычно приводят рассказ об этом солистки Большого театра, балерины Марины Кондратьевой:

«Пришла пожилая, но молодящаяся женщина, скорее худенькая. Подошла ко мне, взяла мои руки, прижалась к ним лицом и склонилась в долгом поклоне, замерла. Это было какое-то очень глубокое для всех нас мгновение, мы потом поняли, что за ним стояло. Марис [Лиепа] взял ее на руки. Приподнял, все с интересом ее обступили, разглядывали, особенно старшее поколение, которому имя Каралли говорило больше…

Она сказала, что с русскими не встречается, избегает, – слишком тяжело, много перенесла во время революции. Из рассказов ее следовало, что жила она в России полной жизнью, расцвет ее карьеры пресекла революция».

Каралли не приняла никакого иностранного гражданства и осталась безродным апатридом. В 1972 году она все-таки собралась с духом и подала прошение в посольство СССР в Австрии о предоставлении ей советского гражданства. По легенде, ее просьбу удовлетворили, Вера Алексеевна получила советский паспорт, но воспользоваться им не успела, ибо через две недели, 16 ноября 1972 года скончалась и была похоронена на венском кладбище в одной могиле с мужем. Смерть бывшей звезды осталась никем не замеченной ни в Европе, ни на родине.

Библиография

Blanning, Tim “Friedrich der Grosse, König von Preußen”, Verlag C. H. Beck oHG, München, 2018.

Doubek K. “August der Starke” Rowohlt Taschenbuch Verlag”, Reinbeck bei Hamburg, 2017.

Hermann K. “Entführung in Venedig”, Buchverlag der Morgen, Berlin 1966.

Panzer M. A. “Lola Montez. Ein Leben als Bühne”, Verlag Friedrich Pustet, Regensburg, 2014.

Sciurpa R. “Marianna Florenzi”, “Corriere dell’Umbria”, 24.10.2006.

Wintersteiner M. “Lola Montez”, Rosenheimer Verlagshaus, Rosenheim, 2005.

Балязин В.Н. «Романовы. Семейная хроника». – М., «Армада», 1995.

Ваганова А.Я. «Отрывки воспоминаний» в книге «Агриппина Яковлевна Ваганова». – Л., «Искусство», 1958.

Васильев А.А. «Красота в изгнании». – М., «Слово», 2008.

Вересаев В.В. «Воспоминания», с/с, том V, (Библиотека «Огонек»). – М., «Правда», 1961.

Власов Л.В. «Маннергейм». – М., «Молодая гвардия», 2003.

Власов Л.В. «Женщины в судьбе Маннергейма». – СПб, фонд «Отечество», 2005.

Гавриил Константинович, Вел. Князь. «В Мраморном дворце: Из хроники нашей семьи». – М., «Захаров», 2005.

Григорьева А.П. «Е.К. Мравина. Материалы к биографии». – М., «Советский композитор», 1970.

Григорян В.Г. «Романовы. Биографический справочник». – М., «АСТ», 2006.

Игнатьева-Труханова Н.В. «На сцене и за кулисами. Воспоминания». – М., «Захаров», 2003.

Каган Г.В. «Вера Каралли, легенда русского балета». – СПб, «Амфора», 2009.

Карсавина Т.П. «Театральная улица». – Л., «Искусство», 1971.

Кастело А. «Сын Наполеона». – М., «Захаров», 2007.

Ковалик О.Г. «Повседневная жизнь балерин императорских театров». – М., «Молодая гвардия», 2011.

Красовская В.И. «Нижинский». – Л., «Искусство», 1974.

Красовская В.И. «Русский балетный театр начала ХХ века». – Л., «Искусство», 1972.

Кшесинская М.Ф. «Воспоминания». – М., «Центрполиграф», 2003.

Лопухов Ф.В. «Шестьдесят лет в балете». – М., «Искусство», 1966.

Лурье Л. «Преступление в стиле модерн». – СПб, «Амфора», 2005.

Мартынова О.М. «Екатерина Гельцер». – М., «Искусство», 1965.

Носова В.В. «Балерины. Екатерина Гельцер». – М., «Молодая гвардия», 1983.

Обоймина У., Татькова О. «Полеты любви. Балерины русской сцены». – М., «Эксмо», 2007.

Обухова Н.А. «Надежда Андреевна Обухова. Воспоминания. Статьи. Материалы». – М., Всероссийское театральное общество, 1970.

Панаева А.Я. «Воспоминания». – М., «Правда», 1986.

«В.Д. Тихомиров, актер, балетмейстер, педагог». – М., «Искусство», 1971.

Теляковский В.А. «Воспоминания». – Л., «Искусство», 1965.

Фокин М.М. «Против течения». – Л., «Искусство», 1962.

Хорватова Е.В. «Мария Павловна». – М., «АСТ-пресс книга», 2005.

Худеков С.Н. «История танцев всех времен и народов», тт. II и III. – Пг, «Б. и Э.», 1915.

Юсупов Ф.Ф. «Мемуары». – М., «Захаров», 2014.

Приложение

«Фанни Эльслер»

Гравюра неизвестного художника

«Портрет Фридриха II, короля Пруссии»

А. Пенье

«Портрет Михеля-Габриэля Фредерсдорфа»

Неизвестный художник

«Портрет Франческо Алгаротти»

Ж.-Э. Лиотар

«Портрет графини Анны-Констанции Оржельской»

А. Пенье

«Портрет танцовщицы Барбарины Кампанини»

Неизвестный художник

«Портрет Людвига I, короля Баварии»

Й.-К. Штилер

«Портрет маркизы Марианны Флоренци»

Й.-К. Штилер

«Портрет леди Джейн Дигби»

Й.-К. Штилер

«Портрет Лолы Монтес»

Й.-К. Штилер

Великий князь Константин Николаевич с дочерью Мариной

Балерина Анна Кузнецова

Матильда Феликсовна Кшесинская в жизни…

…и на сцене

Поклонники Кшесинской:

Цесаревич Николай

Великий князь Сергей Михайлович

Андрей Владимирович

Анна Павлова и Виктор Дандре

Балерина Анна Павлова

Великий князь Гавриил Константинович

Балерина Антонина Нестеровская

Карл-Густав фон Маннергейм

Балерина Екатерина Гельцер

Триумф Екатерины Гельцер на сцене

Василий Тихомиров, муж и наставник Екатерины Гельцер

Певец Леонид Собинов

Великий князь Дмитрий Павлович

Балерина, актриса немого кино Вера Каралли

Вера Каралли на сцене

Вера Каралли – законодательница моды

Примечания

1

Мари-Элизабет Нобле (1801–1852) – с 15 лет балерина Парижской оперы. Большой успех имела в Королевском театре Лондона в период 1821-24, затем вернулась в Париж. Особенно отличалась в темпераментных испанских танцах. Утверждали, что немалая доля успеха Нобле связана с покровительством влиятельного генерала Клапиреда, буквально посвятившего ей свою жизнь. После его смерти в 1841 году она ушла со сцены.

2

Ланкло, Нинон (1620–1705) – знаменитая французская куртизанка, славившаяся своим умом. До самого конца своей долгой жизни была окружена поклонниками.

3

Статья Жанена была довольно пресной, ибо сам критик являлся поклонником другой великой балерины той эпохи, воздушной Марии Тальони. Признавая талант Фанни, он все-таки отдавал пальму первенства Тальони. Возможно, поэтому Жанен и не очень озаботился точным соответствием своих слов реальной действительности.

4

В ту пору под этим названием подразумевалась, безусловно, не огороженная куча песка, в которой играют дети, а небольшой сосуд с некоторым количеством отверстий на крышке. В него засыпали песок мелкой фракции, который использовали вместо промокательной бумаги, посыпая им свеженаписанный чернилами текст.

5

В первый брак Фридрих вступил по любви с принцессой Генриэттой Гессен-Кассельской, которая, будучи беременной, скончалась в возрасте 22 лет от оспы. Второй брак был заключен исключительно из политических соображений.

6

О печальной судьбе матери Софии-Доротеи и родственной связи герцогов Ганноверских с троном Великобритании см. мою повесть «Нерыцарский роман», включенный в книгу «Что губит королев» из серии «Фавориты и фаворитки».

7

Кашубы – представители западнославянской народности, проживавшие на побережье Балтийского моря.

8

Родовитость немецких суверенных правителей и аристократии, тщательно обоснованная документально, строжайше соблюдалась и стала чем-то вроде фетиша. Заключение брака с лицом ниже своего ранга считалась величайшей трагедией и чуть ли не преступлением. Когда последний император Германиии Вильгельм II, в бытность свою принцем, с согласия родителей и по некоторой сердечной склонности женился на принцессе Августе-Виктории Шлезвиг-Гольштейн-Зондербург-Аугустенбургской, весь двор негодовал, ибо бабка невесты была всего лишь графиней, а прабабка – из бюргерского сословия.

9

Старший брат Элизабет-Кристины, герцог Антон-Ульрих (1714–1774), был женат на принцессе Анне Леопольдовне, племяннице русской императрицы Анны Иоанновны, на основании чего получил в России звание генералиссимуса. Императрица назначила сына племянницы, младенца Иоанна Антоновича, своим наследником. В результате дворцового переворота, совершенного цесаревной Елизаветой Петровной, «несчастнорожденный» младенец был заключен в крепость и впоследствии убит, родители с остальными детьми отправлены в ссылку в Холмогоры, где и умерли.

10

В XVIII в. идеалом красоты считались блондинки.

11

От французского mon bijou – моя драгоценность.

12

Фридрих, маниакально приверженный нюханию табака, был страстным коллекционером этих миниатюрных емкостей искусной ручной работы, инкрустированных драгоценными камнями, так что порой стоимость одной превышала цену картины кисти старых мастеров. Свидетельства современников относительно количества экземпляров этого собрания колеблются от 300 до 1500, историки считают более реальной цифру в диапазоне 300–400 штук; во всяком случае, общая стоимость коллекции составляла 1 750 000 талеров.

13

Граф Эрнст-Агасферус фон Лендорф в течение своей службы во дворце Шёнхаузен вел подробный дневник, который представляет собой ценный исторический документ эпохи Фридриха II. Сам Лендорф был бисексуалом; в 1756 году он влюбился в сэра Чарльза Хотема, привлекательного и умного английского аристократа, и был приглашен вместе с ним поехать в Англию, испросил на то разрешение короля и после недели напряженного ожидания получил унизительный отказ. Запершись в своей комнате, граф разразился рыданиями и записал в дневнике: «Нет ничего такого, чего бы я не сделал для своего короля, но никогда ничего не получаю взамен».

14

Этот орден был учрежден Фридрихом исключительно для офицеров с военными заслугами. Альгаротти, Вольтер и Жан-Луи Мопертюи (1698–1759; математик, философ и литератор, директор Французской академии наук и президент Прусской академии наук) были единственными гражданскими лицами, удостоенными этого отличия.

15

Согласно греческой мифологии, Хлорис была простой нимфой, но в нее влюбился бог ветра Зефир и превратил ее в богиню цветов.

16

Цитера – древнее название острова Чериго, на котором находилось богатое святилище Афродиты; иносказательно – Афродита, Венера.

17

Воскресшая любовь (лат.).

18

Мой близкий советник (франц.).

19

Нисус и Эвриалус – пара друзей и любовников из античной мифологии, служивших под командованием Энея, они описаны в «Энеиде» Вергилия.

20

Гефестион был самым близким и дорогим другом Александра Македонского, их сравнивали с Ахиллом и Патроклом.

21

От французского divertissement – развлечение, увеселение.

22

Герцогство Пармское в период с 1735 по 1748 год ввиду пресечения рода Фарнезе было передано под власть австрийской династии Габсбургов.

23

Вторую жизнь этой подзабытой присказке полицейского чиновника дал писатель Александр Дюма-отец в своем романе «Могикане Парижа», впоследствии инсценированным им для театра, и выражение со временем стало крылатым.

24

Эту часть фамилия Лола позаимствовала себе у чрезвычайно популярного тореро Монтеса, имя которого в сороковые годы XIX века было на устах у всей Испании.

25

Во время своих триумфальных гастролей в России (1848-51) Эльслер включила в свою программу и русскую пляску, которую исполняла с большим успехом, надев красный сарафан и кокошник с бриллиантами. Для пущей достоверности она специально ездила смотреть, как пляшут русские крестьянки.

26

Цифра LXXII совершенно не означает, что данный монарх был семьдесят вторым правителем на троне княжества. Просто в династии князей Ройсс существовал обычай всем родившимся детям мужского пола давать имя Генрих и присваивать порядковый номер согласно дате рождения. В конце века перечень закрывался и в новом веке начинался с цифры I. Так, отец князя, от которого он унаследовал престол, именовался Генрих LII Ройсс.

27

Людвиг писал: «Когда я приезжаю в Рим, у меня такое ощущение, будто я праздную второй день рождения. Сие есть единственный город, где небо раскрывается над землей».

28

В Европе Й.-К. Штилер прославился своим портретом композитора Л. ван Бетховна, написанным по заказу Венской академии, в котором ему удалось пробудить в зрителе ощущение внутренней мощи этого музыкального гения. В России любителям литературы известен также портрет его кисти вдовой немецкой баронессы Эрнестины фон Дёрнберг (1810–1894), второй жены Ф.И. Тютчева, посвятившей ему всю свою жизнь и сохранившей его поэтическое наследие.

29

Галла Плацидия (388–450 гг. н. э.) – дочь римского императора Феодосия Великого. В 414–415 годах – королева вестготов, в 425–437 – правительница Западной Римской империи в малолетство своего сына, императора Валентиниана III.

30

По утверждениям современников, Марианна унаследовала красоту от своей тетки, Корнелии-Барбары Росси-Мартинетти, которая стала одной из вдохновительниц поэмы «Грации» выдающегося итальянского поэта Уго Фосколо.

31

Голубка (итал.).

32

Театинцы – мужской священнический орден, основан в 1524 году канонизированным позднее Каэтано Театинским и епископом Кьети (древнеримское название Теате) кардиналом Караффой (будущим папой Павлом IV). Целью ордена было исполнение священнической миссии и жизнь в апостольской простоте; из ордена вышло много представителей высшего духовенства, и он пользовался большим уважением.

33

Для пересчета на бумажные ассигнации эту цифру следует умножить на 3.

34

Известно, что Наталия Николаевна пользовалась благосклонностью императора.

35

Корифейка – в балетном театре исполнительница небольших ролей.

36

М.Ф. Кшесинская в своих мемуарах рассказывает о проделке ее и балерины Н.Р. Нестеровской (о которой речь пойдет ниже, любовнице великого князя Гавриила Константиновича), когда они на званом обеде для потехи нарядились мальчишками-матросами. «Мы произвели на всех громадное впечатление, в особенности на тех, кому мальчики вообще нравились, а среди присутствующих таких было немало». О покровителях танцоров здесь говорить не будем. Возможно, стоит упомянуть лишь князя Павла Дмитриевича Львова (1864–1917), первого поклонника великого Вацлава Нижинского, взявшего его на содержание сразу же после выступления в балете «Павильон Армиды» в 1907 году. Именно князь подарил ему то ожерелье-ошейник из очень крупных жемчужин, в котором танцор выступал в этом балете во время «Русских сезонов» в Париже в 1909 году.

37

Тут сыграла свою роль озлобленность либерально настроенной части общества на В.В. Крестовского за его антинигилистические романы.

38

С первым супругом у Ю. Доминской было 9 детей, четверо из которых умерли в младенчестве.

39

В семье Мравинских было трое детей: Александр (отец выдающегося советского дирижера Евгения Мравинского), Адель и Евгения. Мать, Александра, урожденная Массалин, впоследствии ушла от мужа к генералу М. Домонтовичу и родила дочь Александру (1872–1952), в замужестве Коллонтай, революционерку, советского государственного деятеля (первая женщина-министр – нарком общественного призрения) и видного дипломата.

40

Арто, Маргерит Жозефин Дезире (1835–1907) – французская оперная певица, ученица Полины Виардо, спутницы жизни И.С. Тургенева. С большим успехом выступала в столицах Европы; как известно, к ней питал нежные чувства П.И. Чайковский. Уйдя со сцены, занялось педагогической деятельностью.

41

В то же время известный издатель А.С. Суворин 8 февраля 1893 года записал в своем дневнике: «Любовник (наследник) посещает Кшесинскую и употребляет ее. Она живет у родителей, которые устраняются и притворяются, что ничего не знают. Он ездит к ним, даже не нанимает ей квартиры и ругает родителя, который держит ее ребенком…»

42

Брат и сестры Федора Васильевича также избрали для себя стезю балетного искусства: балерина Е.В. Лопухова (1885–1943), танцор и педагог А.В. Лопухов (1898–1947), но особого внимания заслуживает судьба Лидии Васильевны Лопуховой (1892–1981), артистки балета и драмы, виртуозной балерины с ярко выраженной индивидуальностью. Она окончила балетное отделение по классу М. Фокина, до революции много гастролировала за границей, имела большой успех в «Русских сезонах» в Париже, долго танцевала в США, с 1915 года начала выступать и в драматических спектаклях. После революции судьба вместе с компанией Дягилева в 1921 году занесла ее в Англию, где она познакомилась с видным экономистом Джоном Мейнардом Кейнсом (1883–1946), основателем кейнсианского направления в экономике, членом «Блумсберийской группы» интеллектуалов, имевшим ярко выраженные гомосексуальные наклонности – после окончания романа с членом этой же группы, шотландским художником постимпрессионистом Дунканом Грантом, у него последовала целая череда кратковременных гомосексуальных связей. Знакомство с Лидией заставило Кейнса коренным образом пересмотреть свои пристрастия, невзирая на первоначальное надменное отношение к балерине «высоколобых» членов Блумсберийской группы («Как мы недооценивали ее тогда!» – писал позже Э.М. Форстер), обусловленное ее «низким» происхождением (отец Лопуховых, выходец из тамбовских крестьян, служил капельдинером в Александринском театре). Лидия сумела очаровать Кейнса, вступить с ним в 1925 году в брак, создать счастливое супружество и сделать его меценатом. В 1935 году она основала в Кембридже Театр искусств и занимала пост одной из его директрис. В 1938 году выступала на Би-би-си с программной русской классической литературы. Внешне эта пара выглядела несколько странно, ибо Лидию даже ее коллеги по балету называли «маленькая Лопухова», а Кейнс имел рост под 2 метра.

43

Хореографический термин: стиль танца без прыжков с фигурами у пола (франц.).

44

Бутерброды с черной икрой.

45

Тамара Карсавина была дочерью танцора-премьера Мариинского театра П.К. Карсавина и прекрасно осведомлена о подводных камнях театральной жизни.

46

Даже не отличавшаяся красотой, известная своим строптивым нравом А.Я. Ваганова, которую дирекция всячески обделяла ролями, невзирая на ее несомненный талант, нашла себе весьма состоятельного поклонника, отставного подполковника путейской службы А.А. Померанцева, члена правления Екатеринославского строительного общества, сумевшего сколотить себе значительный капитал. Он даже оставил семью и трех дочерей, а рожденного вне брака ребенка Вагановой усыновил. Померанцев покончил с собой в конце 1917 года, когда в банках были конфискованы все принадлежавшие ему средства.

47

Семья Романовых сильно разрослась (всего около 60 человек), на ее содержание требовалось слишком много денег, и вскоре после восшествия на престол Николай издал указ, согласно которому титулом «великий князь» могли пользоваться только внуки царствующего императора. Великие князья получали ежегодное жалованье 280 000 рублей, тогда как князь императорской крови ограничивался единовременным пособием в миллион рублей.

48

По матери «Сандро» Лейхтенбергский (1881–1943) был правнуком императора Николая I (внуком его дочери, великой княжны Марии Николаевны) и пасынка Наполеона I Евгения Богарне (внуком его сына, герцога Максимилиана Лейхтенбергского).

49

Сак – дамское пальто прямого покроя.

50

Маннергейм писал князю Радзивиллу: «Все мои деньги уходят на лошадей и красивых женщин».

51

В 1938 году Ивонн стала женой Агв-хана III, 48 имама секты исмаилитов.

52

Известный шведский дипломат Рауль Валленберг, спасший во время Второй мировой войны тысячи евреев, приходился ей племянником.

53

Тетка Гельцер по отцу, Вера Федоровна Гельцер, окончила Драматические курсы при Малом театре, но оставила сцену, выйдя замуж за князя Голицына; младшая сестра, Любовь Васильевна, актриса МХАТа, была замужем за выдающимся актером МХАТа И.М. Москвиным (1874–1946).

54

Энгельгардт Борис Александрович (1877–1962) – русский военный и политический деятель, первый революционный комендант Петрограда во времена Февральской революции. Эмигрировал во время красного террора, развязанного после убийства С.М. Урицкого.

55

До самой смерти Маннергейм держал на своем письменном столе фотографию Николая II с его дарственной надписью.

56

Пери – в восточных сказаниях фантастические существа в виде прекрасных девушек.

57

Покушение должно было состояться двумя днями ранее, но тогда у Каляева не хватило духа бросить бомбу в карету, где помимо княжеской четы сидели также Мария и Дмитрий.

58

По повести Тургенева «После смерти (Клара Милич)» композитор А.Д. Кастальский в 1907 году написал оперу «Клара Милич», поставленную в 1916 году в частной антрепризе.

59

А.П. Чехов посвятил ему свою одноактную пьесу «Медведь».

60

В 1799 году дочь Павла, пятнадцатилетняя великая княжна Елена Павловна была выдана замуж за герцога Мекленбург-Шверинского, через четыре года она скончалась в родах, оставив супругу сына и дочь.

61

В первый раз она вышла замуж в 1908 году за корнета Лейб-гвардии Гродненского полка П.П. Дурново, сына знаменитого министра внутренних дел. В 1912 году Марианна обвенчалась с полковником Лейб-гвардии Конного полка Х.И. фон Дерфельденом, потомком шведского короля Густава-Адольфа. В октябре 1917 года Марианна вступила в брак с графом Н.К. фон Зарнекау, с которым и уехала в эмиграцию.

62

Золовка (франц.).

63

В.М. Пуришкенвич, монархист, депутат Государственной думы.

64

Длинная меховая накидка без рукавов.

65

По матери «Сандро» Лейхтенбергский (1881–1943) был правнуком императора Николая I и пасынка Наполеона I Евгения Богарне.

Content

Наталия Сотникова
Танцующие фаворитки

Жрицы двух богов

Из анналов истории моды и балета

Роман, которого не было

Фаворитка под вопросом

Блеск и нищета королевства Пруссия

Дороже фарфора и янтаря

Страдания наследного принца

Путешествие в рай земной

Плоды мимолетных увлечений Августа Сильного

Заочная любовь

Культурная революция в Прусском королевстве

Мытарства балета в Италии

Завоевание Парижа

Испанка с берегов Альбиона

Листомания

Слабости короля Людвига Баварского

Маркиза-интеллектуал

Легенда XIX века

Неотразимая «испанка»

Годы странствий

Гурии, одалиски и баядерки императорского балета

Укрощение бесстрашного воина

Роман адмирала

Правление всесильной Матильды

Загубленная судьба

Легенда о безумной любви

Искусство требует жертв

Громкое дело

Счастливый билет Антонины Нестеровской

За стенами Мариинского театра

Мытарства эмиграции

Жизнь на покое

А был ли мальчик?

Неувядающая звезда Большого театра

Забытая звезда Большой театр в поисках талантов

Ромео из Ярославля

Начало театрального романа

Испытание Парижем

«Романтик и мистик» императорских кровей

Звезда экрана

Заговор

Статистка на сцене истории

Возмездие

Библиография

Приложение

Примечания