Рения Шпигель

В тени Холокоста. Дневник Рении

Печатается с разрешения издательства St. Martin’s Press и литературного агентства Nova Littera SIA

Архивные фотографии предоставлены Bellak Archive, Courtesy of Bellak family, used with permissions

Перевод прозы – Елена Доперчук

Перевод стихотворений – Анастасия Строкина

Copyright © 2020 by Elizabeth Bellak

© Оформление, ООО «Издательство АСТ»,  2020

Предисловие

За прошедшие сорок лет свои воспоминания опубликовали многие из переживших Холокост. Кто-то не начинал писать раньше, дожидаясь пока придет возраст, в котором люди склонны размышлять над своим прошлым. Кто-то посчитал, что мир теперь больше готов выслушать рассказ о геноциде. Других убедили это сделать дети или внуки. Начиная с 1980-х годов было опубликовано очень много воспоминаний, но при этом забывается, что желание «вспомнить и записать» возникло намного раньше.

В самом деле, люди, пережившие Холокост, начали писать мемуары и выступать со свидетельствами сразу после окончания войны. К началу 1960-х, пятнадцать лет спустя после Холокоста, были напечатаны тысячи воспоминаний тех, кто выжил. В 1961 году, когда Эли Визель[1] искал американского издателя для рассказа «Ночь», уже переведенного на французский, многие отказывались, считая, что и так уже вышло слишком много воспоминаний. В предисловии к французскому изданию «Ночи» Нобелевский лауреат Франсуа Мориак признавал, что рассказ Визеля был одним из огромного числа воспоминаний о Холокосте: «Это личные записи, которые выходят вслед за множеством других»[2] Увы, с уходом поколения выживших эта тенденция – писать – иссякает.

Иногда трудно представить, что когда-то историки игнорировали эти воспоминания, которые сегодня так берегут и высоко ценят, предпочитая личным впечатлениям документы, хотя большинство из них изготавливались Третьим рейхом. Эти историки полагали, что личные воспоминания не так «достоверны», как документы. Сегодня историки признают ценность личных свидетельств, в особенности при их сопоставлении с документальными и материальными свидетельствами.

Безусловно, существует ряд методологических проблем – насколько можно полагаться на эти воспоминания и свидетельства. Их пишут постфактум. Память непрочна. На нее влияет то, что происходило потом. Воспоминание о событии может быть окрашено тем, как его запомнил другой человек, который тоже был его свидетелем. Человек может рассказывать подробности события, стремясь подчеркнуть какой-то конкретный момент, значение которого стало понятно много времени спустя. Это справедливо в отношении любого воспоминания или свидетельства. Мы записываем, чтобы высказать свою точку зрения. Но это особенно справедливо, когда воспоминание связано с травмирующим событием. А что может быть травматичнее Холокоста?

Кроме того, мемуары – это голоса тех, кто выжил, но не тех, кто погиб. Так что Дэвид Бодер, один из первых ученых, систематически фиксировавших свидетельства переживших Холокост, вполне обоснованно озаглавил свою работу «Я не брал интервью у мертвых»[3] Он знал, что записывал голоса тех, кто выжил. Голоса тех, кому выжить не удалось, в основном потеряны для нас навсегда.

Я пишу «в основном», поскольку некоторые свидетельства тех, кто погиб, у нас есть в виде дневников, как, например, дневник Рении Шпигель. Это другие дневники, и не только потому, что в них мы слышим голоса тех, кто не выжил. Дневники отличаются от воспоминаний в первую очередь тем, что не ставят перед нами методологические проблемы. Независимо от того, написаны они выжившими или погибшими, они в корне отличаются от воспоминаний – это не размышления, а фотографические свидетельства того времени. Проще говоря, автор воспоминаний знает, чем все закончилось. Автор дневника не знает – он пишет о сегодняшнем дне в сегодняшний день, а не какое-то время спустя. Вполне вероятно, что Рения, автор дневника, ничего не знает о «более широкой» картине того, что она переживает. К примеру, образование гетто в ее городе – это элемент более широкой политики «геттоизации» или что-то происходящее именно в том месте, где она находится? Если человек пишет после события, он может осознавать, каким образом конкретный указ вписывается в общую нацистскую политику, но у автора дневника, как правило, такого понимания нет. То, что автору дневника может казаться относительно малозначительным, на самом деле оказывается крайне важным. И наоборот, то, что кажется чрезвычайно травмирующим событием, может поблекнуть в сравнении с тем, что за ним последует.

Самое главное, дневники показывают нам то, чего нет в мемуарах, – непосредственные эмоции. А ведь именно эта непосредственность столь убедительна. Мне это напомнило об Элен Берр, молодой парижанке еврейского происхождения, которая вела дневник с 1942 года вплоть до того дня, когда ее с родителями задержали в марте 1944-го. По счастью, она начала писать совсем незадолго до выхода указа о том, что все евреи должны носить желтую звезду. Она делится с дневником о том, как мучилась вопросом – носить ее или нет. Носить – это означает подчинение ненавистному режиму или это демонстрация гордости своей принадлежностью к еврейскому народу? Мы читаем о ее реакции на замечания прохожих. Одни выражают солидарность, другие – сочувствие. Она размышляет о них не издалека, с расстояния во много лет, а в тот день, когда с этим столкнулась. Она не рассматривает – и не может рассматривать – это событие как первый шаг в ряду будущих, более жестоких преследований.

Дневник Рении Шпигель напомнил мне, как он напомнит многим читателям, и о всемирно известном дневнике Анны Франк. Все три дневника – Шпигель, Франк и Берр – наполнены, казалось бы, будничными раздумьями девочек, охваченных первой любовью и полных надежд на будущее. Дневник Рении Шпигель отражает знакомые проявления подростковых беспокойств и тревог – первая любовь, первый поцелуй, приступы ревности, которые, оглядываясь назад, можно счесть ничего не значащими, но тогда, по крайней мере Рении, они казались чрезвычайно важными. К тому же в дневнике много стихов, которые не могут не тронуть читателя.

Мы, читающие ее записи, обладаем тем, чего у нее не было: мы знаем конец. В начале дневника она сильно расстроена тем, что ей пришлось жить с бабушкой и дедушкой, и поэтому у нее «не было настоящего дома». Она этим так «расстроена, что приходится плакать». Отсутствие дома блекнет по сравнению с тем, что ее ожидает. Если бы она писала воспоминания, она бы знала об этом и, возможно, сгладила бы этот травмирующий момент. Она этого не делает. После падения Западной Европы в 1940 году она плачет: «Я здесь одна, без мамы и папы, без дома, меня дразнят, надо мной смеются. О Боже, зачем наступил этот ужасный день рождения? Не лучше ли умереть? Смотрю с высоты своих 16 лет и думаю – достигну ли я конца». Если бы она писала воспоминания, зная, что ее ждет впереди, она бы вполне могла забыть об этом моменте уныния. Она бы так сильно не расстраивалась из-за того, что у евреев отбирали меховую одежду. «Вчера пальто, шубы, воротники, нарукавники, шапки, ботинки отбирали на улице. И теперь новое положение, что под страхом смерти запрещается иметь дома хоть клочок меха».

Не знает она и о том, что, казалось бы, ужасный удел для некоторых жертв на деле мог бы оказаться спасительным. Она пишет, что стали «происходить ужасные вещи», что «устраивали облавы, людей сгоняли в одно место и отправляли куда-то в глубь России», в Биробиджан, где была образована еврейская автономия. «Их будут везти в закрытых темных вагонах, зараженных паразитами, по пятьдесят человек в каждом. Они будут ехать без воздуха, в грязи. Наверное, они голодные. Они будут ехать много долгих недель, с умирающими детьми». По иронии судьбы у этих людей, разумеется, было больше шансов выжить, чем у тех, кого впоследствии немцы втолкнут в другие вагоны и повезут навстречу еще более страшной судьбе.

И все же эта девочка – а она и была именно девочкой – со своими романтичными мечтами о будущем осознает, как в тиски зажимают ее и ее народ. «Гетто! Это слово звенит в ушах, ужасает, мучает. Мы не знаем, что с нами случится, куда мы пойдем и что нам позволят взять с собой». Тем не менее она продолжает надеяться на будущее. Эта напряженность между все более мрачной реальностью и надеждой на луч солнца просто разрывает читателю сердце.

За несколько дней до того, как ее схватили и убили немцы, Рения ощущает возможное приближение конца. Она пророчески записывает: «Мой дорогой Дневник, мой хороший, любимый друг! Мы вместе прошли через такие ужасные времена, и теперь для нас настал самый тяжелый миг. Сейчас я могла бы почувствовать страх. Но Тот, кто не оставил нас тогда, поможет нам и сегодня. Он нас спасет. О Исраэль[4], спаси нас, помоги нам».

Рения Шпигель – девочка, полная жажды жизни, обладающая способностью описать красоту окружающего ее мира в прозе и стихах, девочка, у которой одна-единственная пуля отняла то, чего она так хотела, – будущее. Если бы не этот дневник, она ушла бы вместе с миллионами других в безжалостное забвение, как большинство жертв Холокоста. Те, кто спас дневник, и те, кто обеспечил его издание, спасли ее. Они не могли ее спасти от жестокой судьбы, не могли дать ей будущее, которого она так страстно желала, но они спасли ее от еще одной печали – забвения.

Дебора Э. Липштадт,

профессор Института новейшей еврейской истории и изучения Холокоста в Университете Эмори,

автор книги «Антисемитизм: здесь и сейчас»

(Antisemitism: Here and Now. – New York: Schocken Books, 2019)

Пролог

Моя сестра Рения Шпигель родилась 18 июня 1924 года в городке Ухрынковце (Uhryńkowce) Тарнопольского воеводства. До того как Вторая мировая война разорвала на части нашу семью, наш народ и нашу страну, этот маленький городок находился в юго-восточной Польше, а теперь это часть Украины

Я появилась на свет 18 ноября 1930 года, через шесть лет после Рении. Пятьдесят три года я прожила в счастливом браке с моим венским мужем австрийского происхождения Георгом Беллаком. Я счастливая мать двоих детей и бабушка троих замечательных мальчиков; тридцать лет я преподавала в школе в Нью-Йорке. Моя сестра прожила только восемнадцать лет. Ее убили нацисты в 1942 году. Несколько фотографий, несколько семейных реликвий, воспоминания, крутившиеся у меня в голове почти девяносто лет, и дневник, который вы собираетесь читать, – это все, что у меня от нее осталось.

Сказать по правде, я не была готова к встрече с этим дневником. Многие годы я пряталась от него и от своего прошлого, пока однажды моя дочь Александра Рената не извлекла дневник из сейфовой ячейки, где он лежал непотревоженный больше сорока лет. Осознавая ценность этого исторического документа и то, какой отклик записи Рении могут вызвать у людей во всем мире, она организовала перевод дневника на английский. Моя дочь и по сей день неутомимо трудится над его публикацией по всему миру, добиваясь осознания значения этой истории и в наши дни. Я благодарна ей за то, что она вернула мне память о моей сестре.

Когда я должна была родиться, родители сделали из бумаги аиста, поставили его на окно и сказали сестре, что я скоро появлюсь. К тому времени наша семья переехала в усадьбу близ городка Ставки (Stawki) на Днестре, это недалеко от румынской границы, и Рения обожала усадьбу совсем так же, как свой старый дом. Она любила слушать пение птиц. Она любила ветер. Она любила лес. Иногда я думаю, что именно воспоминания об этих местах – далеко за городом, в другое время – послужили вдохновением для стихов, которые она записывала в дневник. Ее стихи – спокойные, безмятежные мысли, рождавшиеся, когда вокруг шла война.

Мы уехали из нашего дома в Ставках не из-за войны. Я была ребенком-актером, меня называли «польской Ширли Темпл», и в 1938 году мы с мамой переехали в Варшаву ради моей карьеры. Она оставила Рению у своих родителей в ее родном Пшемысле – небольшом городке на юго-востоке Польши. Сегодня это город вблизи границы с Украиной. В январе 1939 года Рения начала вести дневник. В то лето я приезжала на каникулы к Рении и бабушке с дедушкой, а мама вернулась в Варшаву.

Немецкая и советская армии вторглись в Польшу в сентябре 1939 года, и к концу месяца Польша была разделена на две оккупационные зоны: германскую к западу и советскую к востоку. Пшемысль, расположенный по двум берегам реки Сан, был поделен надвое. Бабушка с дедушкой жили в восточной части, оккупированной Советами. Мама была в Варшаве – в западной части Польши, оккупированной немцами. Пересекать реку Сан нам не разрешалось, так что мы внезапно оказались отрезанными от друг от друга. Тогда-то Рения и заменила мне мать. В последующие два года мы виделись с мамой всего несколько раз, и письма от нее приходили не часто. Рения ужасно тосковала по ней. До сих пор я думаю, не заменил ли дневник ей мать, которую она так любила и по которой так скучала.

До тех пор пока Зигмунт, любимый моей сестры, не передал этот дневник маме в начале 1950-х, я понятия не имела, что Рения его вела. Как она умудрялась прятать от меня семьсот страниц – загадка, но это был ее секрет, которым она поделилась только с Зигмунтом. Она отдала Зигмунту дневник незадолго до того, как была убита, а он, перед тем как его отправили в лагеря, передал тетрадь кому-то на хранение. Дневник сохранились, и друг Зигмунта, мы до сих пор не знаем, кто это был, привез его в Штаты. Мама умерла в 1969 году, и, когда я обнаружила дневник в ее вещах, я заперла его в сейфовой ячейке банка «Чейз» около моего дома. Читать его было для меня невыносимо. Слишком сильное эмоциональное напряжение.

До сих пор, когда я начинаю читать его, мне становится плохо и я плачу. Но я понимаю, насколько важны эти страницы, поэтому делюсь с вами. Мы живем в такое время, что не всегда встретишь толерантность, а она так нужна. Трудно разобраться и в том, что такое война, – особенно если ты находишься в ее гуще, – но Рения всегда была мудрой, и она разобралась. Мне кажется, что ее мысли, ее борения и ее смерть показывают нам, почему мы нуждаемся в мире и согласии. Пусть слова и стихи моей сестры говорят сами за себя.

В конце книги я поместила свои заметки, которые соотносятся с конкретными деталями и периодами, что остались в памяти из жизни с сестрой. Я рассуждаю об истории и о том, что мне помнится о последних годах жизни Рении, я расскажу о тех из нас, кто выжил, и как нам жилось после войны.

Воспоминания мои не такие четкие, как восемьдесят лет назад, но я старалась. Иногда мои мысли и мысли Рении могут показаться разбросанными и непоследовательными, но такова природа дневника. Это сиюминутность и импульсивность, а иногда таковы и мои собственные размышления.

Все что я говорю – унаследовано из жизни моей сестры, которую ей не пришлось прожить, а слова Рении – воспоминания подростка, навсегда захваченного западней войны.

Элизабет Лещинска Беллак,

прежде Ариана Шпигель

1939

31 января 1939 г.

Почему я решила начать вести дневник сегодня? Случилось что-то важное? Я узнала, что дневники ведут мои друзья? Нет! Просто мне нужен друг. Мне нужен кто-то, с кем я могу говорить о своих каждодневных печалях и радостях. Кто-то, кто будет чувствовать то, что чувствую я, верить тому, что я говорю, и никогда не выдаст мои секреты. Ни один человек никогда не сможет стать таким другом, вот почему я решила найти доверенного друга в виде дневника.

Сегодня, дорогой мой Дневник, начало нашей большой дружбы. Кто знает, сколько она продлится? Может быть, она даже будет продолжаться до конца нашей жизни. В любом случае, я обещаю быть честной с тобой, я буду открытой и всегда рассказывать тебе все. В ответ ты будешь выслушивать мои мысли и мои заботы, но никогда не выдашь их никому, ты будешь хранить молчание, как волшебная книга, запертая волшебным ключом и спрятанная в волшебном замке. Ты не предашь меня, а если что, это сделают маленькие синие буквы, которые смогут разобрать люди.

Во-первых, позволь представиться. Я учусь в третьем классе женской средней школы имени Марии Конопницкой[5] Меня зовут Рения, по крайней мере, так меня называют друзья. У меня есть маленькая сестренка Арианка[6], которая хочет стать кинозвездой. (Отчасти она уже исполнила эту мечту, потому что снималась в фильмах.)

Наша мамочка живет в Варшаве. Раньше я жила в красивом барском доме на берегу реки Днестр. Мне там нравилось. Думаю, пока что это были самые счастливые дни моей жизни. Там были аисты на старых липах, в саду блестели яблоки, у меня был садик с аккуратными рядами очаровательных цветов. Но теперь это в прошлом, те дни никогда не вернутся. Нет больше барского дома, нет аистов на старых липах, нет яблок, нет цветов. Все это остается в воспоминаниях, сладких и приятных. А река Днестр – далекая, чужая и холодная – течет и бормочет что-то, но уже не для меня.

Теперь я живу в Пшемысле в доме бабушки. Но по правде сказать, у меня нет настоящего дома. Вот почему иногда мне так грустно, что приходится плакать. Я плачу, хотя я ни по чему не скучаю, ни по платьям, ни по сладостям, ни по моим странным и драгоценным мечтам. Я скучаю только по маме, по ее доброму сердцу. Я скучаю по дому, где мы жили все вместе, например, в белом барском доме на Днестре.

Я не сдержусь – заплачу я опять

О прошлом: не вернуть, но не отнять

У памяти наш теплый старый дом

И аистов над радостным гнездом.

Я вспомню прошлое – и захочу назад —

Туда, где ночью затихает сад,

Где медленный туман и тишина,

Где ветра колыбельная слышна:

В ней звуки ночи, сумрак и простор —

Наш дом и пруд мне снятся до сих пор,

И сад, и горизонта полоса.

И липы засмотрелись в небеса.

Но бывают у меня и радостные моменты, и их так много… Так много! Мне надо представить тебе мой класс, чтобы ты понимал все наши шуточки «для своих».

Со мной сидит моя лучшая подруга Норка[7] Может быть, кто-то и скажет, что Норка им не нравится, но кто-то от нее в восторге. Мне Норка нравится всегда, для меня она всегда милая Норка. У нас все мысли одинаковые, те же взгляды и мнения. В нашей школе девочки часто «втюриваются» в учителей, вот и мы с Норкой влюбились по-настоящему (некоторые девочки это делают, просто чтобы подлизаться к учителям) в учительницу латыни г-жу Валерию Брзозовску, урожденную Брюхль. Мы зовем ее «Брюхла». Брюхла замужем за красивым офицером, который живет во Львове. Она к нему ездит через воскресенье. Мы пытались узнать его адрес через адресное бюро, но ничего не получилось, потому что мы не знаем, как его на самом деле зовут. (Мы его называем «Здислав».) Брюхла преподает латынь, у нас этот предмет идет хорошо, и это, разумеется, говорит о том, что мы ее любим по-настоящему.

Следующая девочка в нашем ряду – Белка, или Белания, толстая и кряжистая как три тысячи чертей! У нее исключительный талант к наукам – и еще более выдающийся талант вызывать неприязнь. Она ужасно «втюрилась» в г-жу Скорску[8]и, когда смотрит на нее, строит глупые рожи.

Дальше идет Ирка (Ira – Гнев[9]). Я не люблю Ирку, это у меня в крови. Эта ненависть наследственная: моя мамочка очень не любила Иркину мать, когда они учились в средней школе. Я невзлюбила Ирку еще больше, когда она начала подкапываться под меня в школе, – все это, плюс ее нечестные оценки в табеле и отвратительное сюсюканье, вранье и неискренность, заставило меня по-настоящему ее возненавидеть. Ко всему этому надо добавить, что Брюхла бывает у Ирки дома, мы это расследовали. А Иркина мать ходит в гости к Брюхле. Мы это раскрыли, заглядывая в окна первого этажа в доме Брюхлы, где я провела много часов, а Нора поджидала ее. Все это означает, что я не выношу эту девчонку! Но раз мы учимся в одном классе, приходится как-то жить. Так что мы с Норой просто сжали кулаки и ждем удобного момента.

Что касается девочек, сидящих за Иркой, либо мне вовсе нет до них дела, либо они мне немножко нравятся. С другой стороны, меня немного больше интересуют девочки, которые сидят в самом конце класса, а именно Луна, она сидит за мной и постоянно бомбардирует мне спину. Она считает себя очень талантливым и неземным созданием. На вечерах и вообще всегда она прикидывается то такой, то сякой, старается привлечь внимание к своей красоте (которой у нее нет), к своим исключительным способностям (которые плод ее воображения) и к своей значимости (которой никогда не было). Луна всегда пытается привлечь внимание мальчиков, поэтому при своем маленьком росте она носит высокие каблуки, подрисовывает брови и пудрится. Сначала она одолжила пудру у Ирки Лозинской как бы «смеха ради». А теперь она это делает совсем не «ради смеха», а вполне серьезно.

Ирка Лозинска наверняка самая красивая девочка в нашем классе, а может быть, и во всей школе. Не мешают даже ее темная, почти оранжевая (не без пудры, конечно) кожа и высокомерный тон, или резкие слова из кораллово-красных губ, обнажающих красивые белоснежные зубы. Но у Ирки худший из всех недостатков – у нее туберкулез… Да, иногда у нее идет кровь из рта и из носа. Мне жаль Ирку. У нее есть друг, который ее любит, но он не знает, что его подруга так серьезно больна.

Ирка сидит в самом конце класса. Рядом с ней две твердокаменных фигуры: Галина (очень плохая) с замысловатой прической и Славка, которая всегда делает удивленное лицо, никогда не отвечает и прячет Галину под партой, когда та не хочет отвечать на вопрос учителя. Потом еще есть третья Ирка, худая как щепка и очень некрасивая. Рядом с ней сидит Эльза, моя бывшая соседка. Она изображает святую невинность, но я-то очень хорошо знаю, что это только игра. У нее приличные оценки, но табель всегда лучше, чем она заслуживает. Вероятно, она всегда списывает домашнее задание по латыни у третьей Ирки… но кого это волнует.

Потом еще есть староста нашего класса Кжишка. Кжишка не знает ничего, а говорит, как-будто у нее во рту вареники с песком, но она хорошенькая и всегда по уши влюблена во всех своих Збышеков, Славеков, Лежеков и т. д. Она дружит с Луной.

Перед ней, наклонившись, раскачивается первая Эда (всего их три). Эда – «дама с коготками», она помолвлена, у нее классная фигура и вообще. Вторая Эда – бывшая подруга Белки. Она тоже запала на г-жу Скорску, но не успевает по истории, что кажется мне подозрительным. Третья Эда была нашим врагом всего несколько месяцев назад. Только представь себе, мой дорогой Дневник, приезжает какая-то неизвестно кто, какая-то деревенщина, и хочет быть боссом, пытается нам показать, какие мы недоразвитые, и считает себя «абсолютным талантом». Серьезно?

Лушка и Джунка сидят перед Эдой. Джунка производит «нервно-тектонические» движения. Я была с ней в плохих отношениях больше года, но сумела справиться с этим в день именин Брюхлы. Джунка считается самой занудной в классе, и правда, так оно и есть. Лушка глупая, бестолковая и отсталая. Ей можно рассказывать что угодно. Но она и веселая, всегда на вечеринках со мной танцует «Андрусово». Как-то раз Лушка завопила на уроке математики: «Пани, пани, меня так давно не вызывали, а я так люблю математику!» Нора на это отреагировала так: «Лушка, ты что, не будь дурой». – «Вовсе нет», – ответила Лушка, но потом, когда поняла, что она сделала, стала заикаться и таращить глаза.

Перед ними, перед первой Эдой, Лушкой и Джункой, стоит странная парта для «антиквариата». Это означает Янку. Янка лучше всех в классе умеет «прикидываться дурочкой», при этом ее выручает только помощь со стороны. Когда ее вызывают к доске, все ответы у нее написаны на ногтях. Если, случаем, учительница замечает что-то подозрительное, Янка быстро слизывает чернила и изображает святую невинность. Янка умеет по заказу плакать, рыдать и даже падать в обморок, совсем как первая Эда, которой вдруг становится плохо, когда Пакула собирается вызвать ее прочитать стих. Янка вообще очень талантливая насчет устраивания сцен. Рядом с ней сидит Визия, крошка ростом меньше метра в свои пятнадцать лет. Третья в ряду Фрейка, или Салка. У нее то и дело бывают нервные приступы, иногда она слова не может сказать, если слишком расстроится, еще у нее смешная подпрыгивающая походка, и она часто «не выносит» сидение за партой.

Нужно еще сказать о Нинке, этой необычной девочке, которая выглядит совершенно невинной, но получает письма до востребования от разных «людей», устраивает встречи на темных улицах, посещает одиноких мужчин и очень этим гордится. Она довольно милая. В нашем классе есть еще девочки вроде нее; они меня или вообще не интересуют, или мне не хочется водить с ними компанию, потому что я хорошая девочка.

Мы уже несколько месяцев готовим вечер. Спорили и ссорились, но вот он будет в следующую субботу.

2 февраля 1939 г.

Дорогой мой Дневник! С гимнастикой у меня всегда получалось посредственно, поэтому я тренируюсь дома, чтобы стать лучше. Только что у меня в первый раз получилось сальто. Никто из моих подруг этого не может. Я торжествую, хотя содрала коленку.

5 февраля 1939 г.

Дорогой мой Дневник, вечер был наконец-то! Я так счастлива. Вечер был потрясающий, все, особенно Брюхла, отлично провели время. Но после вечера на меня нашла какая-то тоска. И опять, в какой уже раз я подумала: «Как хочется, чтобы мама здесь была». Дело в том, что Иркина мама, г-жа Оберхард, все время крутилась около Брюхлы, подлизывалась к ней изо всех сил, что, конечно, в ближайшее время принесет пользу Ирке и ее младшей сестре. О, дорогой Дневник, если бы ты только знал, как тяжело так сильно хотеть чего-то, так стараться ради этого, а потом на финишной прямой получить отказ. А чего я на самом деле хотела? Не знаю. Меня очень хвалила Пакула, что меня никак не волнует (она говорила с нами, со мной и Норкой). Брюхла была вполне мила. А мне все же чего-то не хватило.

Луна выступила два раза, и я тоже. Сегодня я видела Брюхлу с г-жой Оберхард – скорее всего, возвращались от нее. Я вежливо поклонилась, прошла мимо них и сказала Норе: «Ты как думаешь? Она опять у нее была, да?» И тут я вижу – она корчит глупую рожу. Оглядываюсь и вижу, что Брюхла идет прямо за нами. Она выглядит ужасно, не знаю, что с ней, я бы хотела что-то для нее сделать, помочь, может быть, что-то посоветовать, но нас разделяет огромная пропасть, очень-очень огромная… Может быть, даже больше, чем с мамой. Она бы тоже могла мне помочь, дать совет. Но преодолеть эту пропасть труднее. О, намного труднее.

8 февраля 1939 г.

Дорогой Дневник! Прошло несколько дней с тех пор, как я рассказала тебе о своих делах, а вообще-то ничего особенного и не было. Жизнь течет как обычно, с некоторыми небольшими исключениями. Брюхла была на конференции учителей латыни, поэтому латынь преподавал г-н Скорский. Г-н Джиджик очень хвалил Ирку (незаслуженно), Белка получила плохую отметку, меня пронесло, но я беспокоюсь насчет завтра, потому что это в самом деле может быть неудачный день. Вот все, что мне нужно было тебе рассказать.

11 февраля 1939 г.

Сегодня дождь… Такой грустный серый день. Но мне не очень грустно. Не знаю почему. Может быть, это идея об отъезде в Канаду, хотя, в конце концов, не так уж она и хороша. А может быть, это потому, что я делаю греческую вазу. Во всяком случае, мне не так грустно, как обычно бывает в дождливые дни, когда я просто стою у окна и считаю слезы, стекающие по стеклу. Их много. Вот бежит одна маленькая, потом другая, побольше, следом за ней еще одна, потом пятая, шестая… и две по моим щекам. Они все сбегают вниз, как будто хотят упасть на мокрую, слякотную улицу, как будто хотят ее сделать еще грязнее, как будто хотят изуродовать этот день, сделать его еще противнее. Но сегодня – это какая-то загадка. Как… как мусорный бак. Все считают, что это ерунда, вообще ничего. Но это не так. Не знаю. Можно надо мной смеяться, но я думаю, что неодушевленные предметы могут разговаривать. Может быть, надо мной посмеются, но ты наверняка поймешь, мой дорогой друг. Дело в том, что иногда мне кажется, будто неодушевленные предметы могут говорить. (На самом деле они вовсе не неодушевленные. У них есть душа, совсем как у людей.) Иногда мне кажется, что водопровод хихикает. И не только я так думаю, значит, это так и есть. Люди называют это хихиканье по-разному, но им никогда не приходит в голову, что это именно хихиканье. Или мусорный бак:

– Ну наконец-то ночь и темнота!

Глаза б не видели! Здесь жизнь совсем не та,

Что в городском киоске: там суета,

Огни вокруг. А тут –

Лежу себе бумажный мятый мяч –

Не абы кто – афиша передач!

Еженедельная! Пожить бы мне!

А я вот в урне мусорной! На дне!

– Подумаешь! Ты хоть узнала мир! –

Взвыл новостной листок, зачитанный до дыр.

Я на прилавке не лежал,

Не грел бока без дела –

Носился я по площадям,

Кричал, как угорелый.

И день пронесся – смерч смертельный!

Я б лучше был еженедельный!

– А я с рождения к такой судьбе готова,

Я не упертая. – сказала яркая обертка.

Вздохнула. И вздохнула снова.

– Но я-то не готов! Я – детский журнал!

С красивыми картинками цветными!

Все восхищаются страницами моими.

Чтоб я – и в урне мусорной лежал!

Нет! Невозможно! Я вообще-то

Не ежедневная газета!

И не афиша глупая,

И не вот это… –

Он на обертку посмотрел. –

Держитесь от меня подальше! Вы не у дел!

Что началось тут: «Я в тебе дыру

Проделаю! А ну-ка получи, печатное изделье!

Нашелся тут! Хватай! Держи его!

И поутру

Бумаги разлетелись, словно перья.

А люди удивлялись: вот вопрос!

Кто разбросал здесь мусор,

Кто его

До урны не донес?

Рения. Шлю тебе поцелуй, но сейчас мне надо сесть и наполниться доверху.

13 февраля 1939 г.

Что может быть хуже, чем понедельник 13-е? Понедельник сам по себе обычно плохой день, а сегодня к этому прибавляется еще и 13-е. Не к добру! Для меня это точно был нехороший день. Вдобавок ко всем другим мелким невезениям. Я в школе. Это латынь, и входит Брюхла, поэтому, думаю, устроит контрольную. Но нет. Хорошо, даже лучше (думаю я), я в безопасности. Но она хочет, чтобы мы писали изложения на листах, вырванных из тетрадей. У меня все пошло так, как только и могло быть в понедельник 13-го. В плохой день все и пошло по-настоящему плохо. Почему? Хм… Хороший вопрос, почему?

Задать его может только человек несуеверный. Точно. Поэтому, первым делом: я пропускала школу, и в результате у меня не было некоторых вариантов; во-вторых, я все время хохотала, умирала со смеху; и, в-третьих, изложение писали на вырванных листах, к которым я относилась несерьезно, и мне даже в голову не пришло, что Брюхла может собрать эти листы.

На географии у нас произошла внезапная и бурная битва за стулья, в которой я не участвовала, но, тем не менее, считалась одной из проигравших. Мы должны были перемещаться по классу. Я еще раньше много раз говорила, что я не какая-нибудь неудачница. Поэтому я тихо пересела вместе с Норой на последнюю парту. Грука смотрит на меня и говорит, чтобы я пересела. Я не хочу, говорю, что мне и здесь хорошо. Она продолжает, и я продолжаю.

– Пересядь!

– Но я ничего не сделала.

И так далее, и так далее. Наконец, я понимаю, что мне не выкрутиться, поэтому смотрю, куда можно пересесть.

– Вот здесь есть место, пожалуйста, пересядь, – говорит Грука.

– Ох, куда угодно, только не туда. Я такая хилая, легко простужаюсь. Перегреюсь у печки и получу воспаление легких, – отвечаю.

Пора с этим кончать.

– Хорошо, тогда сюда, – говорит Грука.

Ой, нет, не у двери! Как я могу сесть у двери, с таким слабым здоровьем?

Весь класс, конечно, умирает со смеху, вопит и грохочет.

Я понимаю, что у меня нет выбора, и в конце концов пересаживаюсь, но только после ее четвертой попытки. Нора все это время сидит под партой, а я стучу не переставая. Потом я говорю Груке, что мне не видно карту. Продолжаю стучать, изображая, что это идет школьный инспектор.

Наверное, были тысячи других приключений, но я рада, что этот исключительно плохой день закончился.

14 февраля 1939 г.

Сегодня родительское собрание. Прошло не очень-то хорошо – это следы от вчерашнего. Брюхла сказала, что у меня ужасное изложение, так что теперь есть о чем беспокоиться.

15 февраля 1939 г.

Сегодня ничего особенного. Пшемысль готовится к газовой атаке, а я готовлюсь к нервной атаке. Все из-за последнего понедельника! Меня вызвали к доске на химии. Я была готова! Черт побери, Джиджик хотел меня запутать.

26 февраля 1939 г.

Последние несколько дней я была занята. Здесь была Арианка. Завтра у нас собрание, и мне нужно написать доклад.

28 марта 1939 г.

Господи, мне так грустно, очень грустно… Просто хочется плакать, выть и рыдать. Как мне выразить, до чего мне жутко? Нет… Это невозможно. Мама только что уехала, и кто знает, когда я ее снова увижу. Несколько дней назад я поссорилась с Норой, так что пришлось общаться с Иркой, а это не помогает.

Да еще воспоминания… Они всегда со мной, и даже хотя я от них плачу, даже хотя они мне разбивают сердце, они самые приятные. Это воспоминания о лучшем времени в моей жизни. Уже весна! Весной там было так хорошо. Пели птицы, цвели цветы; были только небо, душа и счастье! Люди стали думать об отпуске. Все было совсем иначе, чем здесь. Так спокойно, тепло и дружелюбно. Как мне это нравилось.

В ночь на Песах я ждала Илию. Может быть, было время, когда этот святой старик приходил к счастливым детям. Но если он приходил только к бедным людям, раз он никогда не стоял в наших распахнутых дверях, раз он никогда не показывался мне, то он должен прийти теперь, когда у меня нет ничего. Ничего, кроме воспоминаний. Дедушка болеет. Мама волнуется обо мне. О! Какая я несчастная! Иногда я специально не ем, чтобы не встретить…

Оно повсюду следует за мной:

То прячется, как только я замечу,

То тянет руки страшные навстречу,

Окутанные темной тишиной,

То, словно призрак, встанет за спиной,

И что-то шепчет мне.

Я в каждом звуке слышу, как зовет

Оно: «Иди за мной, вперед!»

И руки потирает,

И тонким пальцем заманивает,

И тихонько ждет…

2 апреля 1939 г.

Религиозное уединение закончилось. Мне не понравились эти дни. Я все еще злюсь на Нору. А Ирка не оставляет меня в покое, так что я с ней немного пообщалась. Под конец у меня даже нечего было почитать.

Начинаются каникулы. Я сейчас учу французский, и если бы не война, я могла бы поехать во Францию. Раньше я должна была поехать, но Гитлер захватил Австрию, потом Судеты, Чехословакию, Клайпеду[10] и кто знает, что он сделает потом. Он влияет и на мою жизнь. Хочу написать стих для Арианки. Буду очень рада, если получится хорошо.

Заболела курочка,

К доктору пришла.

Рассказала курочка

Про свои дела:

«Стоит мне поддаться гневу,

Сразу что-то колет слева,

Что-то ноет, что-то жалит –

Жить мешает!

Вечно головокруженье,

В животе моем – броженье,

В теле – слабость и усталость,

И еще мигрень досталась!

В весе потеряла, в цвете!

Милый доктор, на рассвете

Будит муж, а я сильнее

Злюсь, от ярости синея.

И потею, и не спится.

Излечиться я хочу!»

От симптомов этой птицы

Плохо сделалось врачу:

«Как спасти ее от боли?

Как помочь куриной доле?»

Доктор разрешил вопрос,

Доктор важно произнес:

«Не спасти вам ни пера!

Умирать бы вам пора!»

«Умирать пора? Вот вздор!

Вы не доктор – живодер!

Я здорова! Наяву!

Я и вас переживу!»

7 апреля 1939 г.

Птичья песня –

Как давно это было.

Улетели с тех пор минуты –

На крыльях времени.

Все так же печально… до слез… тяжело на сердце. У меня нет нового пальто, а это старое и изношенное. У меня нет новых туфель, как у всех моих подруг. И пусть я успокаиваю себя тем, что у меня есть приятные мысли и хорошие мечты о будущем, мне все равно грустно. Весь Пшемысль принарядился, каждый поблескивает издалека своими новыми, особыми туфлями (это видно по подошве и когда слышишь там и тут: «Ух, волдыри!»). У всех торжественные лица, как в праздничные дни. Просто не знаю, почему это праздничное настроение напоминает мне о том времени, когда шли учения на случай бомбежки.

– Господин Штайнер, говорю вам, что за фарс! Они меня сделали каким-то комендантом, сударь. Я целыми днями бегаю как безголовая курица, сударь. И я даже не знаю, что к чему!

– Да, да. Комедиант на старости лет. Что же еще?

Такие разговоры можно слышать повсюду в городе.

– Дорогой друг, позвольте вам сказать, попахивает войной.

– Угу. Близится конец света… Слышал что-то про бомбы. Но, говорят, что войны не будет, друг мой, что просто они пытаются нападать друг на друга, одни снизу, другие сверху.

– Говорите, не будет войны?! А я думаю, война будет. Вы, друг мой, не знаете, но плакаты развешивают всегда перед войной. Они приходят и уходят, а потом, друг мой, вдруг раз – и начитается война.

С:

– Сирены?! Тревога! Выключите свет! Задерните занавески на окнах! Казя, возьми сковородку и бей по ней, быстро, – вопит комендант.

Н:

– О чем вы говорите, дорогой сосед? Ясно сказано, что в случае тревоги надо стучать по рельсу, – говорит сосед.

Сосед 2:

– Какого черта? Вы что, с ума сошли? В случае тревоги ничего не надо делать, просто тихо стоять в воротах.

С:

– Кажется, я здесь комендант, и я знаю, что делать! Ну вот, пожалуйста, везде бьют гонги, Казя! Сковородка и рельс, бей по обоим.

Н:

– А что насчет нарукавной повязки?

С:

– Простите?! Не говорите мне, что делать. Если будете все время со мной спорить, я немедленно подам старшему по дому прошение об отставке. А вам, разумеется, придется заплатить штраф.

Соседка:

– Тише! Я только детей уложила, а вы такой шум подняли. Что происходит? Нужен порядок. Дайте порядочным людям спокойно жить. Вы комендант, а вместо того чтобы обеспечить покой и тишину, вы шумите на всю округу, будите детей, поднимаете с постели порядочных людей.

С:

– Милая дама, была тревога…

Соседка 3:

– Какая тревога, какая тревога? Пани Петрожкова, вы ее слышали? Я только что смогла уложить детей. Генё болен, доктор сказал, ему нужен покой. А тут суматоха на весь дом среди ночи. Неслыханно! Вы когда-нибудь слышали о таком?

Пани Петрожкова:

– Да, дорогая, настоящий переполох.

Сосед 2:

– Говорил я вам, что надо стоять тихо и ждать, пока…

Зося:

– У мамы мигрень. Она сказала, чтобы вы немедленно замолчали, или она вызовет полицию.

С:

– Я здесь комендант, ответственность на мне, так что я делаю, что считаю нужным, и меня не волнуют какие-то болезни. Казя, еще удар по бочке!

Констебль:

– Что здесь происходит? Разойдитесь по квартирам. Тревога давно кончилась. Сколько крика! Шум! Беру на заметку. Все жители дома 13 по улице Несчесливска заплатят штраф за то, что устроили шум.

П:

– Вот так комендант!

4 мая 1939 г.

Давно ничего тебе не рассказывала. Почему? А я знаю – почему? Я сейчас учу французский и еду к Ерщине[11]. Написала работу по романской живописи и теперь планирую, вернее, уже начала писать немецкий текст. Вчера, 3 мая, участвовала в марше, поэтому сегодня мне нездоровится. Вымокла под дождем. После нашего последнего разговора многое изменилось. Мама и Арианка уехали в Лодзь. Я в плохих отношениях с Брюхлой. Она не стала меня экзаменовать по греческому и сказала директору, что я все время только болтаюсь с Норой. Это мне рассказала Ирка, но Ирка любит сплетничать. Был школьный вечер, но я не ходила. Луна, наоборот, выпендривалась как могла. Почему-то эта идиотка вообразила, что она моя соперница! Моя соперница! Мне дела нет до ее выступления. Нет, мне совершенно все равно, просто мне кое-что об этом известно. Не могу сказать, что я хвастаюсь. Чувствую, что однажды она станет артисткой кабаре (это видно по ее волосам и движениям), а у меня другие планы (я так думаю), так что наши пути не пересекутся, и глупо говорить, что Луна может быть моей соперницей. Сегодня я объявляю войну – внутреннюю войну. Я ей вчера сказала об этом, и я не отступлю. А случилось то, что она не давала мне сесть в том ряду, где мое место. В конце концов прибыла староста и сказала, чтобы я с ней, то есть с Луной, поменялась местами. Она мне говорит: «Я знала, что ты права, но мне хотелось сделать тебе назло!» Мне назло! Ха, ха, ха, да это просто смешно. Она, которая ничего без меня не может по латыни и вообще. Так что я ей сказала: «Ты мне хотела сделать назло, так теперь запомни, что я тебе тоже буду стараться делать назло». Именно так я буду делать, до конца, потому что я так хочу.

7 мая 1939 г.

Май. Это очень странный май. Такой грустный… Бр-р-р …Идет дождь. Подумать только, уже май, май, а я еще не видела ни одного дерева в цвету, не чувствовала запах просыпающихся полей, моих полей… Дождь. Хорошо, что дождь. В последнее время я люблю дождь, потому что я знаю, что там было так же, когда шел дождь. Вчера я ходила на вечеринку, а потом болтала с Норой о том о сем, о разных целях в жизни людей, о пользе учения. Я очень люблю разговаривать, когда знаю, что человек меня понимает…

Над улицей встала луна —

Небесный ночник для мечтателей.

А улица и не заметила —

Бессонного шума полна.

Бежит все, бежит без оглядки:

Цок-цок – каблуки по брусчатке.

Беспрерывный

Ритм колес,

Маячок такси.

По стальным путям скользит

Радостный трамвай.

Остановится, вздохнет:

«Заходи давай!»

И исчезнут в одночасье

Люди с отстановки,

И поедут восвояси, близко-далеко

На трамвае красном.

А за ним бежит по небу

Огонек луны.

Но ее лучи в рекламном

Свете не видны.

И глядит луна, как люди

В уплывающем трамвае

Уходящий день везут.

И луну не замечают,

Высоко она, в печали:

Слишком яркая, большая

Улица внизу.

Я смотрю на мир из моего окна,

А в окне все та же улица видна:

Нежно прижимаются водостоки к стенам,

Магазины – те же, крыши – неизменны,

И дрога так же от дождя блестит,

И в соседних окнах вечно тот же вид:

Вот адвокат и дочка его,

Вот дворник в каморке, а выше – аптекарь;

Вот дама седая на третьем,

А это – девчушка,

Все время – с игрушкой:

То кукла, то клоун.

И ставни они открывают словно

По расписанию

И смотрят на те же дома,

На те же витрины, на вывески красные.

Не движется улица – словно во сне.

И только прохожие – разные.

18 июня 1939 г.

Сегодня у меня день рождения. Не хочу думать ни о чем грустном, о том, что там меня нет… Тссс! Так что вместо этого я думаю, что полезного я сделала за свою жизнь.

A voice, “None.”

Me, “I get good grades at school.”

Voice, “You haven’t earned it. What else?”

Me, “Nothing. I really want to go to France.”

Voice, “You want to be famous?”

Me, “I’d like to be famous, but I won’t be.

So I want to be happy, very happy.”

Голос внутри меня: «А ничего!»

Я: «Но как же отличные оценки в школе?»

Голос: «Незаслуженно это все. Что еще-то?»

Я: «Ничего. Зато я мечтаю поехать во Францию».

Голос: «Может, ты еще и знаменитой хочешь стать?»

Я: «Хочу! Но вряд ли стану.

А вот счастливой – буду! Самой счастливой!»

Завтра конец учебного года, а мне все равно. Совсем… Совсем… Совсем.

Мне снова очень нравится Эржина, а Брюхла меньше. Норе об этом не сказала, не хочу ее волновать. Завтра я тебе расскажу о нашей поездке.

Если бы крылья были у нас,

А у каждого камня – душа,

Мир сошел бы с ума тот же час,

Солнце с неба упало, как шар;

Люди в танце кружились бы: раз-два-три-раз,

И потоп начался, и пожар!

Нам бы скорости в музыку эту —

И из темного мира печали

Улетели бы к небу и свету,

За земные границы умчались,

Унеслись за земные пределы

В торжестве этой силы крылатой

И летали в искрящеся-белом:

За спиною – красивые крылья.

Пусть же время летит оголтело,

Время света, что сделалось былью

До мгновенья, как в зябком бессильи

Мы замедлим полет.

До того, как устанем, угаснем

И время придет —

Падать.

15 августа 1939 г.

Я давно не говорила с тобой. Конец учебного года давно прошел, летние каникулы почти закончилась, а я с тобой не говорила. Я ездила в гости к моей тете за город, я ездила в Варшаву, я видела маму и теперь вернулась. А ты ничего об этом не знаешь. Лежал здесь один с моими мыслями и даже не знаешь, что у нас была секретная мобилизация, не знаешь, что русские подписали договор с немцами. Не знаешь, что люди запасаются едой, что все наготове, ждут… войну. Когда мы с мамой прощались, я ее крепко обняла. Этим молчаливым объятием я хотела сказать ей все. Я хотела взять ее душу и отдать свою, потому что – когда?

В нашу последнюю встречу

Мама меня обняла —

И это объятие греет,

И утирает слезы,

И разгоняет тучи.

Но я верю, что мы дождёмся,

Что обнимемся снова,

И луч прорвется.

Сегодня не могу логично рассуждать. Наверное, это и называется «хандрой». Что-то быстро пролетает и исчезает в тумане. Зигзаги, круги, полосы, туман… розовый туман, зеленоватый. Нет. Ничего меня не интересует. Одна только мысль вертится у меня в голове, только одна, все время одна и та же. Мама… война… коричневые ботинки… война… мама.

6 сентября 1939 г.

В четверг началась война! Сначала 30 или 31 августа Польша вступила в войну с Германией. Потом Англия и Франция тоже объявили Гитлеру войну и окружили его с трех сторон. Но он не сидит без дела. Вражеские самолеты летают над Пшемыслем, то и дело ревет сирена воздушной тревоги. Но, слава богу, пока на наш город не упала ни одна бомба. Другие города, как Краков, Львов, Ченстохова и Варшава, частично разрушены.

Но мы все воюем, все воюем, от девочек до солдат. Я участвовала в женских военных учениях – рыли противовоздушные окопы, шили противогазные маски. Я была вестовым. Подавала чай солдатам. Ходила и собирала еду для солдат. Словом, я воюю вместе с остальным польским народом. Я воюю, и я одержу победу!

10 сентября 1939 г.

О Боже! Господи! Мы в пути уже три дня. Пшемысль был обстрелян. Нам пришлось бежать. Спаслись мы втроем: я, Арианка и дедушка. Мы покинули горящий, почти разрушенный город в середине ночи пешком, таща на себе вещи. Бабушка осталась. Господи, пожалуйста, защити ее. На дороге мы слышали, что Пшемысль разрушен.

Мы покинули город,

Мы как будто сбежали

В густую тёмную ночь.

С нами город простится под грохот

Разрушенных зданий.

Темнота над моей головой.

Но любовь

И объятия мамы

Проведут нас сквозь ночь,

Утешением станут:

Мы дойдём,

Доживём

До рождения дня —

Одинокие путники,

Неприкаянные беглецы.

18 сентября 1939 г.

Мы пробыли во Львове почти неделю, никак не можем прорваться в Залещики. Город окружен. Еды не хватает. Иногда я встаю на рассвете и стою в длинной очереди за хлебом. Кроме того мы целый день просидели в бункере, в подвале, слушая ужасный свист пуль и взрывы бомб. Господи, спаси и сохрани нас. Бомбами разрушены несколько многоквартирных домов, а через три дня там в руинах находили людей, живыми. Некоторые спят в бункерах; те, кому хватает смелости спать дома, просыпаются по нескольку раз за ночь и бегут вниз в подвалы. Эта жизнь ужасна. Мы желтые, бледные от этой подвальной жизни – от отсутствия воды, удобных постелей и сна.

Но еще хуже ужасные мысли, темнее ночи, звероподобные. Бабушка осталась в Пшемысле, папа в Залещиках, а мама, моя мамочка, в Варшаве. Варшава окружена, храбро обороняется, снова и снова отражая атаки. Мы, поляки, сражаемся как рыцари в открытом поле, где нас видно и врагу и Господу. Не как немцы, которые бомбят дома мирных граждан, превращают в прах храмы, травят маленьких детей ядовитыми конфетами (зараженными холерой и тифом) и воздушными шарами с горчичным газом. Мы обороняемся, и мы побеждаем, как Варшава, как города Львов и Пшемысль.

Моя мама в Варшаве. Люблю ее больше всех на свете, моя самая милая, самая драгоценная. Я знаю, что когда она видит, как дети льнут к своим матерям в бункере, она наверняка испытывает то же самое, что чувствуем мы, когда это видим. О Господи! Самый великий, единственный и неповторимый. Господь, пожалуйста, спаси мою маму, пусть она верит, что мы живы. Боже милостивый, пожалуйста, останови войну, сделай всех людей хорошими и счастливыми. Аминь.

22 сентября 1939 г.

Дорогой мой Дневник! Сегодня у меня был странный день. Львов сдался. Но не Германии, а России. Польских солдат разоружали на улицах. Некоторые со слезами на глазах просто бросали свои винтовки на землю и наблюдали, как русские ломали их ружья. Гражданские забирали коней, седла, одеяла. Я горюю, так горюю… Только небольшая горстка все еще сражается. Несмотря на приказ, защитники Львова продолжают свою героическую битву, погибая за родину.

Город окружен.

В кольце врага

Бьются они —

Без приказа.

Снова и снова.

За город бьются,

И не сдаются –

Защитники Львова.

28 сентября 1939 г.

Русские вошли в город[12]. Все еще не хватает еды, одежды, обуви, всего. Перед магазинами длинные очереди. Русские особенно жаждут покупать вещи. Они устраивают рейды, чтобы достать часы, ткани, обувь и т. д.

Эта Красная армия странная. Не отличишь рядового от офицера. Они все носят одинаковую серо-коричневую форму. Они все говорят на непонятном мне языке. Они называют друг друга «товарищ». Правда, у некоторых офицеров более умные лица. Польша заполнена немецкими и русскими войсками. Единственный островок, который до сих пор сражается, – Варшава. Наше правительство сбежало из страны. А я так верила.

Где мама? Что с ней? Господи! Ты услышал мои молитвы, и войны больше нет (или я, во всяком случае, ее не вижу). Пожалуйста, услышь первую часть моей молитвы тоже и защити мою маму от зла. Где бы она ни была, что бы с ней ни случилось, прошу, не спускай с нее глаз и с нас, и помоги нам во всех наших нуждах. Аминь.

27 октября 1939 г.

Я вернулась на время в Пшемысль. Хожу в школу. Жизнь вошла в обычное русло, но в то же время она другая, такая грустная. Нет мамы. Мы не получали от нее никаких известий. Видела ужасный сон, что она умерла. Я знаю, что это невозможно. Я все время плачу, меня мучают плохие предчувствия. Только бы знать, что я ее увижу через два месяца, даже через год, только бы знать, что я обязательно ее увижу. Это невозможно. Нет, лучше умереть. Святой Боже, прошу Тебя, пошли мне легкую смерть.

28 октября 1939 г.

Школьная жизнь такая странная. Вчера у нас было собрание, позавчера – марш. Польские женщины возмущаются, когда слышат приветствия Сталину. Они пишут тайные послания со словами «еще Польша не погибла»[13], хотя, честно говоря, она погибла давно. А теперь есть Западная Украина, есть «коммунизм», все равны, и это их обижает. Их обижает то, что они не могут сказать «ты, паршивый жид». Они по-прежнему это говорят, но тайком.

Эти русские такие красивые ребята (хотя не все). Один из них решил на мне жениться. «Пойдем, барышня, на мою хватеру, будем жить», и т. д. и т. п. Франция и Англия воюют с немцами, и здесь что-то затевается, но мне-то что? Я просто хочу, чтобы мама приехала, была с нами. Тогда я смогу выдержать все испытания и невзгоды.

Здесь умерла одна «тетенька», такая седовласая, худенькая, морщинистая старушка.

Тихая,

Подобно тени,

Она ушла во мрак осенний.

В морщинках, хрупкая, седая,

Покашливая и хромая,

Она ушла – и шаг воздушен,

И больше календарь не нужен.

А жизнь продолжалась, продлилась,

Та жизнь, что для неё как милость,

Как радость сущая была.

Я сохраню воспоминанье

О тихой седовласой пани,

Которая, как тень, ушла.

1 ноября 1939 г.

Сегодня я очень сердита. Злюсь, как говорится. Но, по правде сказать, мне грустно, очень грустно.

У нас здесь теперь есть новый молодежный клуб. Туда ходят многие мальчики и девочки, и там весело (некоторым). Я больше не влюблена в Брюхлу. Наконец сказала об этом Норе, а она сказала, что чувствует то же самое. Теперь, в соответствии со стадиями развития девочек, я должна «влюбиться» в мальчика. Мне нравится Юрек. Но Юрек об этом не знает и никогда не догадается. Об этом знаем мы с тобой и…

В первый день в клубе было весело (я имею в виду, мне было весело), а сегодня я не в своей тарелке. Играли во флирт (ну и игра), и я не получила ни единой карты. Мне неудобно признаться в этом даже тебе. Я, кажется, нравлюсь одному мальчику, которого зовут Юлек (не Юрек), а почему? Может быть, потому что я так не похожа на своих подруг. Я не говорю, что это хорошо – может быть, это даже плохо, – но я очень отличаюсь от них. Я даже не умею кокетливо смеяться. Если я смеюсь, то по-настоящему, открыто. Я не знаю, как «вести себя» с мальчиками. Поэтому я и скучаю по старым временам, розовым… голубым… беззаботным. Когда со мной еще была мама, когда у меня был свой дом, когда был мир, когда все было лазурным, ярким, безмятежным; когда так было у меня на сердце.

Радостные луга,

Солнечные поля,

Там я жила – была,

Считала звезды.

Время в рассветом свете

Мчалось без роздыха.

Легкое звонкое эхо —

Не было для меня помех,

И летала я с облаком —

Счастье внутри и около.

Миг – и все безвозвратно.

Я не знала, что во мне столько слез,

Я не знала, что страдание

Необъятно.

Моё прошлое, совсем крохотное,

Разрушается с грохотом.

Но я его в памяти спрячу.

Страшно мне, страшно, плачу.

6 ноября 1939 г.

Я заболела. У меня ангина. Но теперь мне легче дышать. Знаю, что мама жива, что она в Варшаве. Теперь со дня на день она может приехать ко мне. И я не могу дождаться, не могу дождаться… Тицио[14] прислал открытку, у них в Городенке[15]всего полно. Папа получил работу на ферме. Может быть, он нам привезет что-нибудь из провизии.

Три дня выходных. Годовщина революции. В школах будут утренние линейки, марши молодежи. Какая досада, я не смогу участвовать. Я болею…

9 декабря 1939 г.

Скоро каникулы. Папа получил работу на сахарозаводе. Я могла бы туда съездить. Мама в Варшаве, сюда не собирается.

Я могу получить стипендию… Будем надеяться…

Я его люблю, он замечательный, как раз такой, о каком я мечтала, я его люблю – но не знаю, настоящая ли это любовь. Он обо мне не знает, а я знаю только, что он в погранотряде. И еще одно, что-то очень «подростковое» – я хотела бы целовать его губы, глаза, виски, как в романтических книгах.

Ирка очень страстная. Она ходит к Марысе; там много кроватей с постельным бельем, и каждая пара идет в отдельную комнату и… ну, тут есть над чем подумать. Белка сказала одну загадочную фразу, когда мы работали (Белка много знает): «Ну посмотрите на Ирку, на ее широкую походку…» Фу… Это так омерзительно. По правде сказать, я не страстная. Мне бы хотелось симпатичного мужа, как он… Я бы хотела жить в Крыму в симпатичном дачном доме, иметь маленького золотоволосого мальчика, сына, быть счастливой и все любить…

Мне надо записать перевод немецкого стихотворения. Ох, как надоела школа!

Всегда за работой – тысячи рук,

Труд их – ценнее золота.

Атлантам подобны, кто крепко сжимает

Тяжелые молоты.

Грохочет, клокочет, ревет и стучит,

Сердце страны немолчное.

И вторит ему, летит над землёй,

Песня рабочая.

Цилиндры сверкают, цеха голосят,

Металл медленно плавится,

Пусть молоты бьют по всем наковальням —

жизнь продолжается.

Пусть труд этот радостным будет для рук,

Пусть разум не успокоится,

Пусть пламя не гаснет и наша земля,

Светом наполнится.

Пусть труд этот тысячи жизней спасёт,

Пусть разум в долгой бессоннице

Рождает идеи, и тёмное время

Светом наполнится.

10 декабря 1939 г.

«Мы трудимся!» Так называется наша стенгазета. «Сила в труде!», «Вперед в труде» – я слышала еще много таких лозунгов. Я долго обдумывала, что такое труд. Каждый раз, когда я о нем думаю, на ум приходят разные образы. Вот серая армия труда, это трудящиеся, я вижу склонившихся над столом студентов, я вижу пилотов в ревущих самолетах, матросов где-то в море. Они все принадлежат к этой мощной трудящейся армии; работа идет в море, на земле и в воздухе. Да, но что такое труд на самом деле?

Рабочий рокот, шум и гул –

Движение без остановки:

В ряды труда зовут, зовут

Все новых и новых солдат.

Моряк и лесничий, пилот и шахтёр –

Кто держит штурвал, кто держит топор –

В труде вы едины.

И каждый – творец, и каждый – солдат,

Вы мир создаете на собственный лад

Из праха

Из стали

И глины.

15 декабря 1939 г.

По радио ничего не говорили о взрыве в средней школе в Пшемысле, о нем не писали в газетах, разносчики газет не кричали: «Школа Конопницкой взорвана паром!» Никто ничего не знал, но «кое-что» случилось. Это «кое-что» произошло на уроке химии или физики. Это было, конечно, до войны. А случилось вот что: на физике у нас был приглашенный учитель, все мы дрожали, как осиновые листы, каждый принял все возможные экстренные меры, такие как «беспроводной телефон», подталкивание локтями, брыкание, откашливание и другие приемы, известные только нам. Наконец, новый урок начался. И он шел хорошо! Но что-то назревало! На столе было множество бутылочек, лабораторных сосудов, колб, пробирок, подставок, горелок и других приспособлений. Все это выглядело довольно внушительно, значительно и очень «научно». Даже больше того, когда это все было расставлено, подсоединено – это было красиво. До сих пор слышу голос, который отчетливо произносит: «Пожалуйста, не забудьте оставить отверстие для выхода пара, это очень важно». Конечно! Безусловно! Разумеется! Все шло хорошо, исключительно хорошо, реакции, как в учебнике, пока… О ужас! По сравнению с тем, что произошло потом… когда Зевс насылал грозу – это был тихий шепот, а стук мечей в Трое – легкий шорох. Бутылки, колбы, пробирки – сначала все взлетели вверх, а потом приземлились на наши бедные столы, книги и тетради. Глубокоуважаемый приглашенный был, конечно, в ярости, и т. д. и т. п. Но позволь мне сохранить это в тайне, поскольку ни газеты, ни радио об этом не сообщали. А я проболталась, так что теперь прошу тебя, пусть это останется между нами.

26 декабря 1939 г.

Уже прошла половина учебного года. Время пролетело. Сначала меня выбрали в комитет как главу театрального клуба, потом у нас предполагался вечер с мальчиками, в городе прошло много обысков, произошло четыре убийства с изнасилованием. А теперь завтра вечером я могу поехать к папе в Городенку. Но прежде завтра у меня собрание, и я пойду на прослушивание в Словацком[16]. Может, там даже будет вечер. Обидно, что меня не будет, потому что в последнее время я чувствую, как бы… у меня сейчас время глупых и беспечных дней и мыслей, и вполне приятных. Просто глупые мысли: жизнь, покупка пудреницы, фотографирование… все, все глупо.

Собрание завтра. Мне надо подготовить песенку о нашем классе 4 «А» на мотив «Страдай, страдай, моя душа»[17].

I

Страдай, страдай моя душа,

Страдай и не жалей себя.

Четвероклассницы,

Как птички,

К холодной печке —

По привычке

Слетелись и мечтают…

Страдай, страдай моя душа…

II

Стоит у печки собраться

Тем, кто до жути продрог,–

Тут же неласковый голос

Всех позовёт на урок!

Страдай, страдай моя душа…

Смелые на перемене,

Как длинногривые львы,

Стали мы все на уроке

Тише травы.

Страдай, страдай моя душа.

III

Наш класс –

Это сборище шумных ребят,

и в школьном соревновании

получим мы без колебаний

Первое место – за пение,

Последнее – за поведение.

Страдай, страдай моя душа.

27 декабря 1939 г.

I

За углом, на улице Дворского,

Там, где словацкий пост,

Мимо рождественской ели,

Парень и девушка шли без цели.

II

Послушай, Рена,

Ну что ты, правда, как полено!

Расшевелись! Возьми немного денег –

И вперёд!

Ведь в школе праздник! Новый год!

III

Послушай и ты меня, Йожек Чухрай,

Давай-ка мне танец сначала сыграй

На старой своей гармони –

Праздник во всём районе!

IV

Хватит стоять тут и мяться –

выбери пару себе для танца,

А после танца – сразу домой:

Нечего ночью бродить одной!

1940

9 января 1940 г.

Вечер прошел. На Рождественском вечере меня наградили как лучшую ученицу – шахматами. Потом мы готовились к конкурсу, он будет уже завтра. Я буду читать стихотворение «Локомотив»[18]. Будем надеяться, что все пройдет хорошо.

Кроме этого, мы переезжаем из нашей школы. Теперь мы будем в школе с мальчиками. Сегодня мы забрали всё из своего класса: украшения, чернильницы – всё. Это вроде бы будет семилетка. Уф, ужасно. Меня все возмущает, сначала обещали совсем другое, но я давно передумала. Я все еще живу в страхе обысков, насилия. Да еще этот переход в школу с мальчиками! Ну, поживем – увидим, как это будет. Пытка начинается 11-го, я тебе расскажу, как все пройдет. Пока, дорогой Дневник. Скрести пальцы за меня. Будем надеяться, что все будет хорошо!!!

Я такая невероятно глупая, что со мной случилось? Никогда такой не была, меня считали вполне умной. Какой идиотизм – влюбиться в командира, хотеть его целовать? Я с ума сошла? Как можно мечтать о любви в виде командира? Я не встречаюсь с мальчиками, это факт. К тому же я никогда не любила, но, думаю, время еще есть. Хотя, когда я была на вечере, жалела, что никого не знаю, и я ушла с Норой, а Белка и другие девочки остались. Белка, она осталась. Я была в бешенстве. Но потом Белка завидовала мне, завидовала, что я ушла. Она вообще не повеселилась, была зла на меня и расстроена, мне еле удалось немного поднять ей настроение. И потом я разозлилась, что один идиот объявился, тот самый, который меня капельку интересовал. Все так противно и глупо… Я думала, я умнее…

12 января 1940 г.

Теперь все прошло. То есть все, о чем я здесь раздумывала. Я выступила на конкурсе. «Локомотив» прошел так себе, а конкурс – очень хорошо. В самом деле, так хорошо, что когда я пришла в школу, мальчики звали меня «Гигантские шаги».

Но я совсем забыла тебе рассказать про мальчиков. Не так страшен черт, как его малюют. Во всяком случае, теперь я так думаю. У нас новые учителя, но все наши девочки остались вместе (я в 8 «С»).

Мальчики – такие невинные дети; они многого не знают и очень вежливые, они замечательные. Другие девочки, наши бывшие одноклассницы, даже завидуют нашему составу. Мальчики 8 «С» не особенно привлекательны, за исключением одного очень симпатичного Людвика П. и милого Майорко С. Они хотят, чтобы мы сели вперемешку, то есть мальчик, девочка, еще мальчик, но пока этого нет.

В день конкурса я получила письмо от одного командира (Красной армии) с приглашением на свидание. Я решила спрятать письмо, подшутить над ним и написать ответ.

Дорогой Дневник, я понимаю, как ты важен для меня. Мне нравится перелистывать твои страницы все чаще и чаще, искать те чувства, которые я когда-то испытывала.

Знаешь, я пролистываю разные стадии, когда выбирала разных мужей из окружающих меня мальчиков. Должно быть, у меня в жизни уже было около 60 таких стадий. Или, может быть, даже 100. И, конечно, я продолжаю находить новых мужей (помечаю – людей). Пока, целую, Рения.

19 января 1940 г.

Ein Jüngling liebt ein Mädchen,

Die hat einen Andern erwählt;

Der Andre liebt eine Andre,

Und hat sich mit dieser vermählt.

Es ist eine alte Geschichte,

Doch bleibt sie immer neu;

Und wem sie just passieret,

Dem bricht das Herz entzwei.

Красавицу юноша любит;

Но ей полюбился другой.

Другой этот любит другую

И назвал своею женой.

Старинная сказка! Но вечно

Останется новой она;

И лучше б на свет не родился

Тот, с кем она сбыться должна![19]

Ты, наверное, не поймешь, так что я попытаюсь для тебя перевести на польский. (Ох, бабушка меня полдня донимает. Что ей от меня надо? С ума сойду!)

Kochali się wzajemnie

lecz wyznać sobie nie chcieli

patrzyli na sibie wrogo

chociaż z miłości ginęli

Rozeszli się i czasem

śnili o sobie potem

i dawno poumierali

i ledwie wiedzieli o tem

A boy chose a girl as his dove

But she took somebody else as her true love

She cherishes the other one like her pearl

But the other one looks at yet another girl

He gave her his heart

And married her for a start

A story as old as time

Always a new mountain to climb

Whoever loved like this

Knows what a broken heart is

А в моем случае это вот что:

Лаба влюбился в Рению,

А Рения сохнет по Людвигу,

Думает: «Вот он принц!»

Но не в его она вкусе:

Людвиг мечтает о Крусе,

Ходит за ней как пес.

И Рения вянет от слез!

Злится, бедняга, страдает,

Но скоро она перестанет —

Потому, что в другого влюбится!

Да, это истинная правда. Что мне до этого Лабы – сидит и пять часов таращится на меня, пока меня не затошнит? Какое мне дело до этого или еще кого-нибудь, кто на меня пялится? Мне нравится Людвик. Я поворачиваюсь и смотрю, возможно, немного слишком часто; когда встречаюсь с ним взглядом, он слегка улыбается. Это что, шутка? Возможно, вероятно. Почему я до сих пор слова ему не сказала? Почему я убегаю, когда он рядом? Почему я веселюсь, когда он валяет дурака? Почему он мне никогда ничего не посоветует насчет кино, комитета; и вообще он как-то плохо ко мне относится. Тогда почему, когда я оборачиваюсь и смотрю на него, почему он таращится на меня? Загадка. И вообще я сейчас какая-то взбалмошная; мне все время нравятся разные люди, это нормально. Я сказала Норе, что мне нужно волнение, возбуждение, и надо посмотреть в учебнике по биологии о психическом состоянии 16-летних девочек. А она на это отвечает: «О, если тебе нужно возбуждение, прекрати пялиться в книги и найди себе друга». Она с ума сошла! В последнее время она несносна. Получается, что у меня теперь тоже «грязное воображение», как выражается тетя Люся.

Майорко милый, отличный парень, друг. На меня производит большое впечатление Владек; он мне тоже нравится. Откуда я знаю, что делать?

Говорят, весной будет жарко, а потом говорят, что не будет. Меня раздражают эти «освободители». Сейчас время для синиц. Как передавали из Франции Тонко и Щепко[20] «Выпускайте воробьев, держите канареек, весна принесет синиц!»

26 января 1940 г.

Бррр… Бррр… Бррр… Не буду даже пытаться объяснить, как я себя ужасно чувствую. У меня проблемы, как у каждого нормального человека. Что, спрашивается?! Я не принцесса, чтобы скучать, но мне явно скучно. Несколько дней я боролась с простудой. Не выходила из дому. Немного читала и никто, буквально никто, меня не навестил, кроме Эды. После бомбежки Нора давно не была (бабушка однажды ее отчитала). В самом деле, с Норой покончено раз и навсегда. Такая дружба хороша, если не длится слишком долго. В конце концов, я с ней общалась, потому что больше не с кем было, но я попытаюсь вне школы с ней видеться как можно меньше. У нас больше не общие мысли, не общие взгляды. Нас ничего не связывает. А то, что мы нравились друг другу, как я поняла, сошло на нет, и с ее стороны тоже.

Сейчас людей интересуют, кажется, только материальные вещи. Что вовсе не удивительно, если гусь стоит 100 злотых, а раньше стоил 4 злотых; литр молока стоит 3,50 злотых, а стоил 15 грошей; пара обуви – 300 злотых, а было 12[21]. Так что меня это совсем не удивляет. Люди платят (кто может) и ждут весны. Она будет! Она придет, обещаю тебе.

Я решила сфотографироваться, все равно с деньгами особенно нечего делать. Выглядываешь на улицу и все, что ты видишь, это очереди, очереди везде, люди стоят в очередях, чтобы купить хлеб, масло, сахар, яйца, нитки, обувь – всё. И если ты думаешь, что через пять часов стояния ты сможешь достать что-то еще, кроме хлеба, то ты очень, просто очень ошибаешься. А если ты, случаем, захочешь купить две буханки хлеба, лучше поостерегись, ты – спекулянт.

Тот, кто трудится,

Да не предаст

Свой труд,

С радостной музыкой

Пройдет свой путь,

Свободу празднуя.

Нет больше надзирателей,

Как нет труда напрасного.

Отныне все – товарищи

Под стягом ярко – красным.

А тот, кто жил в особняках,

Теперь живет в руинах,

В развалинах крысиных!

Вы – победители ристалищ

И Вам награды раздают:

Вот слово верное: «Товарищ»,

Вот флаг алеющий и труд.

4 февраля 1940 г.

Мне очень грустно! Я пою, но это ничего не значит. Я смеюсь, но это тоже ничего не значит. Если бы я только могла, я бы выплакала все глаза. Бабушка обрушила на меня весь свой гнев. Я знаю, что им Арианка нравится больше, по сравнению со мной они отдают предпочтение ей. Меня за человека не считают. Мама любила нас одинаково, кому-то больше нравилась я, но Арианка знает, как преуспеть в жизни, она умеет быть в центре внимания. А я сегодня была так рада, хотела написать стихотворение, хотела тебе кое-что рассказать. Но не волнуйся, все снова будет хорошо.

17 февраля 1940 г.

Я тебе долго ничего не рассказывала, так долго… Только не подумай, что я о тебе не думала. Мне ежечасно хотелось с тобой поговорить, только так получилось, что я не могла. Так что я коротко расскажу тебе, что случилось за эти несколько дней.

Приезжал папа (он привез нам провизию), а теперь он опять уехал. Пришло письмо от мамы. Она, возможно, уже во Франции. Я записалась на уроки фортепьяно и решила играть.

А между тем, я больше не влюблена в Людвика. Это не означает, что он мне не нравится, но мне еще нравится и Юрек Новак. У нас хороший класс, есть свой герой, Печонка, который живет на одной улице со мной. Он провожает меня домой, дурачится, стягивает у меня с головы капюшон и т. д. Ирка начала невероятно добиваться Людвика. Я ведь сижу рядом с ними, вижу и слышу все. Например, «Ирка, перестань меня щипать, а то я тебя так ущипну». Они флиртуют как ненормальные. Наш класс – лучший в школе (хотя посещаемость сегодня ужасная, нас всего семеро). Мы уже сбегали с физики три раза. Печонка дурачится, мы хохочем. Лаба все еще влюблен в меня.

Мама в письме написала, что в свой день рождения постоянно думала о нас. Мама говорит, ей очень жаль, что она не получила моих стихов. Я ничего не писала; я такая ужасная, очень ужасная. Бабушка и дедушка относятся ко мне хорошо. Но я теперь совсем одна. Так трудно быть одной со своими мыслями. Это так, так тяжело.

Теперь меня что-то заставляет рисовать; ничего не могу с собой поделать. Все время вижу какие-то образы, например, стрельца. Сгинь, призрак! Ах! Ах! Ах!

Секунда за секундой – и минуты

Слагаются в часы.

Никто не знает

Ни начала, ни конца —

Ни я, ни ты.

Мир зародился в первозданной тьме.

Но если нет начала, то нет и окончания,

И вечно —

вращение планет в холодной мгле.

И кто докажет, что связи нет

Меж всеми на земле.

1 марта 1940 г.

Мне надо столько тебе рассказать. В среду был замечательный день, поэтому наш класс прогуливал, в 11 часов утра мы сбежали в Замок. Бросались снежками, пели песни и сочиняли стихи. Я написала стихотворение, которое уже в школьной газете. Наш класс правда очень славный и милый. Мы по-настоящему сблизились, нам хорошо вместе. Но поскольку мы с Норой не входим ни в какую группу, мы решили, что я напишу стих.

Иду – шатаюсь, будто опьянела

От ароматов марта,

Будто мне нет дела,

Что вода

доходит до колен,

И холодно.

Ручьи стекают с крыш,

И капли падают

за шиворот прохожим,

И морщатся они – озноб по коже,

А талая вода бежит к реке,

Расплескивая радость и сияние,

Захватывая в звонкое кружение

Дома и тротуары, и деревья,

И города, и дальние деревни.

Но я грущу и странно ломит тело,

Как будто я всю зиму проболела.

16 марта 1940 г.

Письмо от дяди из Франции. Мама тоже написала.

Мы с Норой особенно не общались и решили посмотреть, что будет через год и через десять лет. Итак, где бы мы ни были, остаемся мы друзьями или злимся друг на друга, здоровы или больны, мы должны видеться или писать друг другу и сравнивать, что изменилось за это время. Значит, запомни, 16 марта 1950 года. Еще мы будем вместе вести дневник, но он не будет наполнен множеством личных мыслей, как этот. Ты есть и останешься моим единственным другом.

Мне стал нравиться мальчик из класса Х. Я знаю, что его зовут Голендер и он из Закопане. Он мне очень нравится. Нас даже познакомили, но он уже про меня забыл. Он хорошо сложен, широкоплечий. У него красивые черные глаза и соколиные брови. Он красивый. Есть легенда о корабле «Летучий голландец» (Holender der fliegende Holender).

Летучий голландец Бесстрашно ты идешь по морю,

Нет для тебя на свете пристани.

Легенду о тебе все знают,

Никто не знает истины.

И в дождь, и в бурю – днем и ночью

Идешь, отсчитываешь мили.

И детям о тебе расскажут

Те, кто тебя не позабыли.

Нечаянно ты сбейся с курса,

Зайди в речушки неглубокие.

Какой ты близкий мой голландец,

Какой немыслимо далекий.

Однажды ты увидишь берег

И подойдешь к нему устало.

Я жду тебя, голландец быстрый,

Жду у забытого причала.

Почему ты без цели по морю бродишь?

Почему ты не ищешь теплого дома?

Твое имя всем на свете знакомо,

Но никто ничего о тебе не знает…

В подземельях темных,

В хижинах и окопах

Люди мечтали о равенстве и о счастье.

Глаза их горели,

Радостно бились сердца.

Боролись и будут бороться они

до конца —

в тюрьмах, в больницах,

Глядя в лицо опасности,

Пока не взойдет звезда

Багрово-красная

Над символом их свободы —

серпом и молотом.

И распахнулись врата,

И спали оковы —

Вышли они

с радостным криком в мир.

Но холодно, холодно.

И чужая звезда над ними —

Не красно – багровая.

Замерзли они и плачут

Над свободой своей утраченной.

Над мечтами, которые не сбылись,

И над тем, как горестна жизнь.

Плачут они и ждут.

31 марта 1940 г.

Я тебе раньше ничего не говорила, хотя должна была. Классным руководителем у нас был Трелка, очень образованный и интеллигентный, больше того, – ангел в человеческом обличье. Он нас всегда защищал, следил, чтобы в классе было тепло, разрешал потихоньку уйти домой. На Рождество мы купили торт и бутылку вина, послали ему открытку. Он получил ее не в кабинете, а в больнице. Он сломал ногу, и теперь… он умер. Сегодня похороны. Мы покупаем венок, мы вывесили некролог. Мне так жаль, мы потеряли не просто классного руководителя, а отца. А теперь нашим классным руководителем стала эта отвратительная Йозя. Я ее не выношу.

У нас здесь некоторое время были беженцы из Ярослава[22]. Когда-нибудь тебе об этом расскажу.

24 апреля 1940 г.

Как давно мы не разговаривали! Теперь не знаю, с чего начать. У меня в голове перемешано столько мыслей, так много. Может быть, начать с того, что стали происходить ужасные вещи. Были неожиданные ночные рейды, которые продолжались три дня. Устраивали облавы, людей сгоняли в одно место и отправляли куда-то в глубь России. Забрали многих наших знакомых. Все были в смятении. В школе стоял ужасный вой. Девочки плакали. Говорят, в один товарный вагон набили 50 человек. Можно было только стоять или лежать на полках. Все пели «Еще Польска не згинела».

Теперь люди получают регистрацию, чтобы попасть на другой берег реки Сан. Это немецкая комиссия, и многие проходят. А те, кто оттуда, приходят сюда. Кошмар. Всего можно было ожидать, но не этого.

Об этом мальчике Голендере, о котором я говорила: я влюблена, бегала за ним как сумасшедшая, а его интересовала одна девочка по имени Бася. Несмотря на это, он мне все равно нравится, может быть, больше, чем любой другой мальчик.

Ирка пользуется успехом.

На данный момент я решила, что, если смогу, я когда-нибудь напишу драму о смерти Трелки, о том, что он не был в гробу, а его увезли и потом он вдруг вернулся. «Если бы я только захотел…»[23]В конце концов, это могло бы у меня быть, но мне они не нравились. И, в любом случае… я не хочу. Хотя иногда я испытываю эту сильную, непреодолимую потребность… может быть, просто у меня такой темперамент. Мне надо рано выйти замуж, чтобы я могла этому противостоять.

Интересно, приедет ли мама. Может, ей здесь будет лучше? Никогда не думала, что здесь все так повернется. Черт, может быть, у меня что-нибудь получится!

Радио с утра бубнит:

Громко, грустно, монотонно —

О том, что происходит в мире

И что случилось на войне.

А что там в мире? Да неважно!

Весна пришла! – скажите лучше

О том, что в дальних жарких странах

Звенит весенний карнавал.

А что на фронте? Все спокойно,

И голос в радио спокоен,

Там из потерь один убитый.

Один убитый – это мало?

Их на войне десятки тысяч,

И каждый день кого – то ранят,

И кто – то плачет,

Кто – то стонет,

А кто – то долго смотрит в небо

И так не хочет умирать,

Но умирает. Говорите,

Один убитый – это мало?

ДЛЯ ЯРКИ!

КУКЛА И КЛОУН

Клоун:

Здравствуй, кукла дорогая!

Я с утра тебя заждался.

Ты мне рада?

Ну скажи!

Кукла:

Папа, мама

(я бы заменила на что-то другое, типа «привет-привет», или что еще может говорить кукла? )

Клоун

Я в тебя влюбился летом!

Почему ты мне веришь?

Кукла, милая, скажи мне,

Нравлюсь я тебе хоть каплю?

Кукла:

Папа, мама

Клоун:

Может, кукла потанцуем?

Раз-два-три – с тобою вместе?

Вальс? Мазурку? оберек?

Выбирай!

Кукла:

Папа, мама

Клоун:

Что же ты молчишь все время?

Видно, я тебе не нравлюсь,

Глупый и нелепый клоун —

Не в твоем похоже вкусе…

Кукла:

Не думай плохо про меня.

Я слышу все и понимаю.

Но мне, поверь, ужасно жаль:

Я не умею танцевать.

Вот так все время! Не везет мне,

Несчастной, одинокой кукле!

Нет, танцевать с тобой не буду:

Я неуклюжа и стесняюсь.

Клоун:

Не плачь, моя родная кукла,

А ну-ка вытри слезы!

Смотри! Все просто: шаг вперед,

И снова три вперед,

Потом изящный разворот,

И голову немножко вбок,

А после – книксен и прыжок!

Кукла:

Не буду плакать, вытру слезы.

Итак, сначала шаг вперед,

И снова три вперед,

И не забыть про разворот,

И голову – немного вбок,

А после – книксен и прыжок.

Кукла с клоуном танцуют

Вместе: раз-два-три.

Это радость, это счастье

Мир огромный познавать,

Мир, в котором научились

Мы друг друга понимать.

Будем вместе танцевать,

Дружно танцевать!

(И они танцуют)

1 мая 1940 г.

Год назад я никогда бы не подумала, что ровно через год, через этот длинный и короткий год, я буду маршировать не 3 мая[24], а 1 мая. Это значит, что я не в Польше, а в СССР. Эта жизнь, все так… Я с ума схожу по Голендеру! Он чудесный, восхитительный, он потрясающий! Но какое это имеет значение, если я его не знаю? Скажи, я когда-нибудь успокоюсь? Мне когда-нибудь будет что рассказать тебе радостного о каком-нибудь мальчике?! О, прошу тебя, Господи. Я всегда так расстроена!

Темные и глубокие,

Как ночь, непроглядные

Глаза любимого мальчика

В мыслях моих.

Я их сравню со звездами

С огнями неукротимыми.

Глаза любимого мальчика

В мыслях моих.

Я им прощаю холодность,

Ветреность и неласковость.

Глаза любимого мальчика

В мыслях моих.

3 мая 1940 г.

Они вышли из мрачного переулка-

Из дешевой ночлежки или лачуги

И несли они на носилках

Раненого или больного, а может быть, просто пьяного.

И уныло на них повисли лохмотья,

А на лицах застыла грусть и усталость.

Тот, кого несли на носилках,

Тоже был одет, будто нищий —

Раненый или больной, а может быть просто пьяный.

И пошли они по улице многолюдной —

И прохожие от них отворачивались со страхом.

Лучше будут они смотреть

На здорового мальчика.

Вот бежит он радостный, с аккордеоном,

И глаза у него – как у зверька лесного,

Ищет он, просит людского внимания.

Развеселой музыкой

Развлекает он горожан,

Оживают улицы

От громкого его смеха.

10 мая 1940 г.

Сегодня было собрание «отличников», то есть лучших учеников. Да. Ирку выбрали. Нора была, эта тупица Майор была, а меня не было. За что это мне? Ты должен знать, дорогой Дневник, самая тяжелая жизнь у детей без родителей, особенно у кого мама далеко. Да, знай это, мой дорогой Дневник, и почувствуй мою боль, потому что мне тоже больно! Как горько я иногда плачу. Пусть эта школа от меня теперь что-нибудь получит! Если им нужна статья, пусть отличники ее пишут. И пусть они выступают на конкурсах. Посмотрим!

Почему ребенок плачет?

Одинокий, одинокий.

Почему ему так горько?

Не утешит его мама,

Не обнимет, не погладит.

23 мая 1940 г.

Конец… Я имею в виду, что учебный год закончился, как и моя любовь к Вилку[25]. Теперь буду занята экзаменами. Они уже начались. Я сдала алгебру, геометрию и биологию. Кажется, прошло хорошо. Посмотрим, что будет потом. Я до смерти боюсь физики. Тебе нужно знать, что я не буду с тобой говорить до конца экзаменов. Тебе придется немного подождать. Встречусь с тобой 13 июня, и либо я буду довольна, или… ты промокнешь от слез.

Сегодня был хороший день. Я получила новые туфли, что в наше время роскошь. И еще два легких платья. В моем классе есть один мальчик, который заигрывал со мной, или мне так казалось. Он ужасно некрасивый, но такой талантливый, что… Он мне нравится. Пусть болтают, а мне он нравится, несмотря на то что, кроме того, что он гений, в нем мало добродетелей.

Ах, я забыла! Меня сделали «отличником». Видишь, глупыш, как меняется жизнь? Однажды я сказала тебе, что весной что-то произойдет. Произошло, правда, совсем не то, что я думала. Оккупированы Бельгия и Голландия, немцы захватили Францию, мама в Варшаве. Великий Боже, пожалуйста, сделай так, чтобы все было хорошо. Увидимся 13-го!

13 июня 1940 г.

Готово! Наконец! Все прошло как во сне. Экзамены закончились. Все прошло хорошо, лучше, чем я ожидала. Браво, Рения! Сейчас поздно, на улицах темно. Кажется, сирена… Солдаты на конях бросаются врассыпную, поднимаются командиры – большая суматоха. Мы собираемся скоро поехать к папе! О, кто знает, может быть, новая война. Спаси нас, Господи. Скоро смогу тебе кое-что рассказать, подожди!

17 июня 1940 г.

Завтра мой день рождения. Мне будет 16. Считается, что это лучшее время в жизни. Часто говорят: «О, где мои 16 лет!» А мне есть, да, это мой возраст, а я так несчастна!

Франция капитулировала. Гитлеровская армия заполоняет Европу. Америка отказывается помочь. Кто знает, они могут даже начать войну с Россией.

Я здесь одна, без мамы и папы, без дома, меня дразнят, надо мной смеются. О Боже, зачем наступил этот ужасный день рождения? Не лучше ли умереть? Смотрю с высоты своих 16 лет и думаю – достигну ли я конца. «Тихо, как лезвие сквозь масло»[26]. Это смерть. Не станет ли сразу легче? У меня будут долгие, печальные похороны. Может быть, будут плакать. Они не будут относиться ко мне с презрением, как сегодня (Дзидзю[27], «Никто не хочет встречаться с этой старой коровой»). Мне только жалко мамочку, мою мамулю, мою маму… Почему ты далеко от меня, так далеко? Мне так будет лучше. Никогда не буду об этом думать. Но я плачу и плачу о том, что не будет никакой разницы.

Я иду по улицам пустынным

От моих шагов глухое эхо.

Город замер: точно все исчезли,

Точно в одночасье переехали.

Даже листья не дрожат от ветра,

Фонари не дребезжат занудно.

Только слышу – кто-то тихо плачет

В переулке темном и безлюдном.

Я оглядываюсь: кто ты? Где ты?

Что ты плачешь посредине ночи?

Может быть, скучаешь ты по дому?

Может, маму ты увидеть хочешь?

Неужели думаешь, что кто-то

Здесь тебя услышит и поможет?

Или ошибаюсь я и все же

Не один ты?

Я иду по улицам пустынным,

Я ищу того, кто тихо плачет.

Я ищу его и понимаю:

Это я…

1 июля 1940 г.

Послушай, мой день рождения оказался вполне хорошим днем. Я получила два флакона духов, цветы и помаду от Норы и Ирки. Мы втроем теперь в хороших отношениях – моя милая, моя одна-единственная Норка, Ирка и я. Эта идиллия длится с начала экзаменов. Долго еще она продержится? Не знаю. В любой момент мы можем разойтись из-за какой-то идеи, любая ссора или политический ветер может развеять наше тройственное перемирие. И позволь сказать, политический ветер усиливается. Америка вступила в войну[28]. Англия рассчитывает на нас, мы не знаем, что делать, и так далее.

Мама в Варшаве. Моя бедная, одна-единственная мама. Ты не знаешь, но она самая милая, самая красивая, самая умная и вообще самая-самая из всех женщин в мире. Да, есть и некоторые недостатки, на самом деле два недостатка, которые я ей всегда прощаю, которые для меня всегда мало значили. Только сейчас они так сильно затрагивают меня, что приходится признать их недостатками, а не достоинствами. Потому что, дорогой Дневник, что такое моя жизнь?! Это горстка пепла прошлого и скорлупки настоящего. Я держу их на ладони и говорю: «Плохое разлетится, хорошее останется». Дую. И что? Все скорлупки и частички пепла улетают, а остается лишь белесая пыль временной удовлетворенности чем-то вроде посещения театра, удачным докладом для школы, письмом от мамочки, улыбкой Брюхлы. А все остальное улетело? Да, все. Значит, жизнь моя была унылой? Да. А теперь, будем откровенны, избавимся от всех временных удовольствий и радостей и разберемся. Я жила в Ставках. Была я там счастлива? Нет, были тревоги, мама серьезно болела, были проблемы с деньгами, семейные ссоры и скандалы, сначала папа, потом мама. Мой дом распался. Хуже того. Арианка уехала в Варшаву, она там билась, не щадя сил, потеряла детство, оно исчезло, а это неправильно. Я была у бабушки с дедушкой, могла бы что-то поделать, я плакала о маме, я не была счастлива, была как сирота. А это тоже неправильно. Еще одной ошибкой было то, что мама нас покинула, она просто хотела, чтобы мы привыкли к здешней жизни. Что это за жизнь? Да, бабушка очень нас любит, она очень старается. Они пострадали, и мы тоже. Для них это не жизнь обычных бабушек и дедушек, а для нас это не жизнь обычных внуков. Так было и есть. Такова жизнь. Мама думала о нас, она очень старалась, беспокоилась, но сначала она, потом папа. А мы остались во взвешенном состоянии. Арианка, бедный котенок, и я, еще беднее (потому что не умею справляться с жизнью). А теперь еще война. Мы с Арианкой сами по себе. Чем питается бедная мама? Говорят, там голод, бедная моя, дорогая мамочка, моя бедная, бедная печальная жизнь. Мамуля дорогая, если бы ты была здесь со мной, было бы гораздо меньше слез, с тобой я была бы намного спокойнее, почему ты так далеко?.. Мама!!! Но, знаешь, когда у меня в руках наконец появится кубок счастья (пусть маленький), я выпью из него как можно больше, за все то счастье, что скрыто в этом крошечном кубке!

2 июля 1940 г.

Капля за каплей – соединятся

В великий поток.

6 июля 1940 г.

Какая страшная ночь! Жуткая! Кошмарная! Я лежу с широко раскрытыми глазами, сердце колотится, дрожу, как в лихорадке, вся превратилась в слух. Снова слышу шум колес. О Господи Боже, прошу, помоги нам! Мимо проехал грузовик. Слышу гудок автомобиля. Это здесь? За нами? Или за кем-то еще? Прислушиваюсь, напряглась так, что, кажется, сейчас внутренности лопнут. Слышу звяканье ключей, открылись ворота напротив. Они вошли. Немного подождали. Это было ужасно. Потом они вышли, забрав с собой кучу народу, детей, стариков. Одной женщине так плохо, что она не может ни стоять, ни сидеть. Аресты ведет какой-то жирный боров, который все время орет по-русски: «Садись, сейчас садись». Она посадила детей в фургон.

Облава этой ночью была ужасной. Я не могла дождаться рассвета. И наконец! Но это еще был не конец. Теперь, при свете дня, мне видно отчаяние, насилие, беззаконие. Кто-то плачет, дети просят хлеба. Им сказали, что поездка займет четыре недели. Бедные дети, родители, старики. В глазах у них безумный страх, отчаяние, отреченность. Они брали с собой все, что могли унести на щуплых плечах, туда, куда они не доберутся. Бедные «беженцы» с другого берега реки Сан… Их везли в Биробиджан. Их будут везти в закрытых темных вагонах, зараженных паразитами, по пятьдесят человек в каждом. Они будут ехать без воздуха, в грязи. Наверное, они голодные. Они будут ехать много долгих недель, с умирающими детьми, они будут ехать по этой счастливой, свободной стране, прославляемой в песне:

Широка страна моя родная,

Много в ней лесов, полей и рек!

Я другой такой страны не знаю,

Где так вольно дышит человек.

А сколько их доберется до места назначения? Сколько их умрет в пути от болезней, заражений, от тоски? Когда они наконец достигнут конца своего спецпоселенческого маршрута, их засунут в землянки, голодных, изнуренных (как те, кто уже уехал), и в этом медленном умирании, как ни странно, именуемом жизнью, они будут любоваться райской землей счастливых трудящихся, слушая песню:

Человек проходит, как хозяин

Необъятной Родины своей.

8 августа 1940 г.

О! Сколько воды утекло в реке Сан (говорю это, хотя реку Сан мне не видно) после нашего последнего разговора?! Я слегла с острым расстройством желудка, головной болью и другими кошмарами.

Наша поездка к Тициу день за днем откладывается. Теперь от летних каникул осталось немного, но мы все равно едем. Я увижу Лилу. Но! Но! Ты знаешь Лилу? Нет? Жаль! Стыд и срам! Это моя замечательная, золотоволосая кузина и подруга. По идее, моя настоящая подруга – Нора, но это совсем другое. С Лилой я делюсь всем, а с Норой… ну… не настолько. Перед Лилой я ничего не стесняюсь, не смущаюсь. Моя замечательная маленькая кузина, спутница моего детства, создатель шрама у меня на правой щеке около носа (ну, очень маленького). Нам всегда есть о чем поговорить. Мы вместе находим что-то приятное, мы придумываем розыгрыши. Лила, о, Лила! Помнишь? А там он, он, он…

Часто получаю известия от мамы. Вроде, там сейчас хорошо, намного лучше. Я рада. Может быть, скоро увижу маму. То-то! Но об этом знаю только я. Если сбудется, расскажу тебе. Потому что на самом деле это глупо – граница. Что это такое? Просто люди так сказали, выложили вдоль камни, вкопали столбы и сказали: «До сих пор это мое!» И какое им дело до того, что они разорвали на части земли, что разлучили братьев, оторвали детские сердца от их матерей? «Это мое» или «Граница здесь» – мне до этого дела нет! Облака, птицы, солнце смеются над всеми этими границами, над людьми, над их ружьями. Они ходят туда-сюда, контрабандой перенося дождь, травинки, солнечные лучи. И никто даже не думает им это запрещать. А если бы даже попытались, солнце брызнуло бы своим ярким смехом, и им пришлось бы зажмуриться. Я бы показала им нос из этих лучей и перешла бы «границу». Облака, птицы, ветер последовали бы за мной. Так же сделали бы (потихоньку) одна маленькая человеческая душа и множество моих мыслей. Так что я могу идти, как ты думаешь?

21 августа 1940 г.

И? Конечно, я поехала, навестила тетю в Городенке, а потом проделала весь путь сюда, в Заболотов[29]. В общем, столько всего произошло, что трудно пересказать. Поэтому начну с начала. Предполагалось, что туда меня отвезет тетя Люся, так планировалось, пока не наступил один очень важный вечер. В этот наиважнейший вечер она должна была нас туда везти, и вдруг нет! Бабушка решила, что она сама нас отвезет. Бабушка, бедная бабушка, она так ужасно страдала в пути, у нее обгорело лицо, а потом она уехала обратно. Жаль, что она уехала, мы хотя бы не были так одиноки. Так одиноки у своего собственного отца.

Но начну с начала! Мы провели три дня в Городенке, Лила была так рада нас видеть! Бедная лапушка. Подумай только, она приходит к каким-то посторонним людям и видит свою мебель… Ту, которой она касалась столько лет, которая стала частью ее и дома. Она возвращается в свою крошечную комнатку, полную остатков от прошлой жизни, ей видятся… теплые, милые, уютные комнаты, зеркало над раковиной, голова задумавшейся девочки на главной полке старого буфета, кусок соли (на дождь и хорошую погоду) и сияющие декоративные подушки (которые сегодня украшаю комнаты каких-то чужих людей). Она все это видит и думает: «О Боже, больше никогда». Да, вот что чувствует Лила, но она ни с кем не будет об этом говорить, кроме меня.

Тициу приехал, чтобы забрать нас из Городенки. Пришлось четыре часа ехать на конной телеге. Я так по нему скучала. Не просто скучала – тосковала. Мне очень был нужен кто-то близкий, о да! Я поглощена этой странной нежностью, когда вижу Тициу, сейчас и всегда. Вообще, я разрываюсь между двумя чувствами. Приехала сюда, и меня сразу охватило другое чувство – какое-то странное отношение мое и Тициу к этому дому и хозяйки дома – к Тициу. И так получилось, что вечером Лила подумала то же самое, и мы стали с ней говорить о том, что здесь что-то не так. Внимание! Если два человека замечают одно и то же, значит, это точно не просто заблуждение или ослышка. О нет! Хозяйка дома очень старается быть вежливой, но у нее ничего не получается. Она точно знает, сколько лет Булчик[30], она обращается с Тусио, как какая-то феодальная королева со своим самым нищим вассалом.

Тицио купил какую-то ткань, а теперь не может ее найти; да еще какой-то «струмент» плюс наш хохот и ее дурь – в общем, мы решили совершить побег. Да, только так это можно назвать. У нас есть деньги, мы покупаем билеты и едем обратно к тете. Но мне все равно жалко Тициу, моего бедного Тициу, но при этом… что? А мне уже 16, ха-ха-ха! Нет, это забавно! И в таких обстоятельствах этот семейный дом, о котором столько мечталось, эта красная бархатная скатерть, шкаф и маленькие занавесочки с узором из кукол, и все это – Господи, больше никогда. Да, но мне хочется кому-нибудь об этом рассказать. Только тебе… и Лиле… и мамочке. О, мамочка! Мамочка! Мамочка! Выручай!

22 августа 1940 г.

Проплакала полночи. Решила ехать. Жаль Тициу, хотя он все весело насвистывает, но… что? Дети бегут от него, как будто… Я буду чувствовать себя отвратительно. Я ему сказала, чуть не плача: «Я знаю, Тициу, что ты мечтал о лучшем, но это не твой дом». А ночью мне пришло вот что:

Безыскусные мои юные сны,

Вы исчезнете так же,

Как мечтания детства?

Бесследно прольетесь слезами?

А ты, нежное солнце

Моих разноцветных надежд —

Нырнешь в темноту?

Что же, если и так.

Плакать не нужно.

Пусть мечты улетают.

В смерти есть своя красота.

Ветер, хватит трепать мои лепестки.

Разве не видишь, что мне и так нелегко?

Не качай меня, не клони к земле —

Знаю и без того, что такое боль.

Из других материй

Мой тонкий ствол,

Серебристые мои лепестки.

Сердце хрупкое закалилось в огне,

Как стальной, я один стою на ветру —

Непохожий на нежных моих сестер

И на братьев – из теплых летних полей.

Надо мной судьба пошутила – и вот

Темнота вокруг, пустота.

Я расту, как могу, я дрежусь-не гнусь,

Необласканный сирота.

10 сентября 1940 г.

Ох! Столько воды утекло в реку Прут в Заболотове. А я должна здесь спокойно сидеть и ходить в школу. У нас учитель математики – красавец Мирус Мох, а я дрожу перед ним, как чучело гороховое. У нас все новые учителя. У нас еще новая одноклассница, Лушка Фишер. Она присоединилась к нашей тройке, которую в классе называют «аристократическая троица». Ее зовут четвертой, для связи. Есть один мальчик, который мне нравится, и Норе он тоже нравится. Хотим пойти на вечер, отчасти чтобы сблизиться с этим миром, – и мы уже сделали один шаг в этом направлении, а отчасти потому, что Ирка не хочет, чтобы мы шли. Посмотрим…

21 сентября 1940 г.

Мы не пошли на вечер, потому что его не было. Но! Но! Мы сделали большой, огромный шаг вперед. В классе спокойно. Но! Что мне до класса, когда мы собираемся создать настоящую команду с мальчиками! Мой такой замечательный! Замечательный! Замечательный! Мой, совсем мой Зиго С. Вместе мы ЗСР[31] Я его уже сегодня видела! Нора признала, что он ей очень нравится, но она понимает, что это мой тип, она отступилась. У Норы есть симпатичный, милый Натек, а у Ирки Мацек. И? Не знаю, как это пойдет, и на самом деле я не очень уверена в себе.

30 сентября 1940 г.

Кажется, команды у нас в конце концов не получится. Я была ужасно апатична, а теперь каким-то образом возвращается энергия, хотя и медленно. Все это очень странно. Я с ним знакома, но он даже не здоровается. Ирка не хочет. Нора не хочет иметь ничего общего с Иркой. С Норой тоже что-то не так…

В понедельник он ей улыбнулся, и теперь ей не нужен никто другой. Или что-то еще, не знаю. Иногда я чувствую себя ужасно. Ни у одной из нас нет ничего, было больше у меня, а теперь, вроде, у Норы. Она говорит, чтобы я оставила его, потому что он деревенщина… Деревенщина, он, он, он. А Натек – игрок. Эх, жизнь омерзительна! Может она стать лучше? Мамочки здесь нет. Если бы только она здесь была, у меня не было бы столько проблем.

6 октября 1940 г.

Еще шаг вперед. И опять ничего. Перед подъемом на вершину начинает болеть сердце, надо переждать.

12 октября 1940 г.

Сегодня Йом-Киппур, День искупления. Вчера все ушли из дома, я была одна с горящими свечами в огромном бронзовом подсвечнике на столе. Ах, единственный момент уединения. Вернулись все воспоминания, а потом я смогла подумать обо всем, что забывается в повседневной суете, в грохоте, рокоте, плеске проходящей жизни.

Снова я задаю все тот же вопрос, который задавала в прошлом году: мама, когда я тебя снова увижу? Когда я обниму тебя и расскажу обо всем и расскажу тебе, Булуш, как мне жутко?! А ты мне скажешь: «Не волнуйся, Ренушка!» Только ты произносишь мое имя так тепло, так нежно.

Мамочка, я теряю надежду. Сколько еще? Я всматривалась в эти горящие свечи – мама, что ты там делаешь? Ты о нас тоже думаешь, о наших разорванных сердцах?

Тот, кого ты замучила, задушила,

Обретает свободу навеки.

Но зачем же ты убиваешь

Так невыносимо жестоко?

Для чего тебе океаны крови

И гнев возмездия?

В твоём списке – имена погибших

В бессчетных войнах,

И в глазах твоих – вечная жажда

Новой крови.

«Больше! Больше! – ты вопишь,

Насылаешь голод, чуму, несчастья,

А у ног твоих сгрудились

Раненые тобою насмерть.

Если кто и выжил случайно,

То остался с разбитым сердцем.

И гора мертвецов растет,

Доставая до неба.

Но и этого мало тебе —

Говоришь:

«Я умоюсь людскою кровью!»

Мы видим мальчиков в городе, мы рядом, мы видим Мацека почти каждый день. Только Зиго[32] и Натек такие далекие. Зигу сегодня шел с нами из школы. Он смотрел прямо на меня. У него такой властный взгляд, я покраснела и ничего не сказала. О, к черту этот характер! Он флиртует с Ишкой, или, может быть, я это придумываю. Во всяком случае, что, если он будет флиртовать со мной? Не знаю. Мы собираемся скоро пойти на вечеринку – мне там будет весело? Скорее Норе, чем мне, поскольку в нее кто-то влюблен. А я ни во что не верю? Разве что, может, Булчик приедет?

19 октября 1940 г.

На этой неделе мы сидели напротив друг друга в Русском клубе. Он уставился на меня, я уставилась на него. Когда я отвела глаза, чувствовала на себе его взгляд. Потом, когда он сказал мне пару слов, я стала сходить с ума, полная надежд. Я почувствовала, как будто сбывается сон, как будто тот кубок был прямо у моих губ.

Но пока что кубок еще далеко. Многое может случиться до того, как губы коснутся губ. Столько может произойти, что не даст им соприкоснуться. Я никогда еще не была так близко к ощущению настоящей любви, потому что моя жертва в самом деле смотрит на меня и говорит пару слов, а потом обнимает Ишку. (Между прочим, Голендер женится!! Ну и ну!! Он меня больше не интересует. И никогда не интересовал.)

Сегодня в историческом клубе Норин Натек все время с ней болтал, смеялся и был очень учтив. Ох! Ей гораздо лучше, чем мне! Я завидую Норке! Я имею в виду, что хочу, чтобы таким же был Зиго. Дай Бог! Мама! У меня сложился такой алгоритм:

Любишь ты или нет —

Горестей не избежать,

Слез тебе не сдержать —

Любишь ты или нет.

Будет тебе и дом,

Будет тебе и даль,

И большая любовь,

И большая печаль.

Любишь ты или нет —

Горестей не избежать.

Сегодня я написала много приятного в Норкин дневник.

Сегодня в школе объявили конкурс на тему «Неучебный день». Мой дорогой Дневник, я так хочу выиграть. Пожалуйста, помоги мне. Попробую разные варианты.

Неприметный, неяркий – их тысячи было.

Этот день начался с предрассветного неба.

А потом просветлел, засиял понемногу —

Бирюзовым и персиковым цветами.

На восток и на запад, на юг и на север —

Побежал этот день по дорогам и скверам,

Только в школу никак не хотел торопиться

И, как птица, летал перед окнами класса —

День смеющийся шуткам и плачущий горько

Над тетрадкой, в которой огромная двойка,

День бегущий за поездом в город красивый,

День в работе без продыха, без перерыва,

То спешит – раскраснелся от края до края,

То на время посмотрит, минуты считая,

На заводе – стрелой пролетает, а в школе

Проползает улиткой – быстрее бы, что ли!

То он с нищим смеется – «Да ну их, печали!»,

То он с парочкой в тёмном сидит кинозале,

То разложит коллекцию марок почтовых,

То к поклонникам выйдет в ботиночках новых.

Он в зените: за ним побегут без оглядки,

Только юный позабросит тетрадки,

И наступит на пятки —

Ему —

Обычному уходящему дню…

Попробую по-другому. Может, выиграю.

Школьный выходной

Из предрассветных сумерек

Опустился на землю —

Звонкий, щебечущий,

Радостный

Крылатый день…

В каждом окне и в каждом взгляде

Засияло раннее солнце.

Но миг – и погасло.

И только волнение и усталость,

Только тень от него осталась.

Был этот день или приснился мне?

23 октября 1940 г.

Неделя конкурса, так что я о нем думаю больше, чем о Зиго. Натек добивается Норы. Мне с ним не очень повезло, но если провалится все остальное, у меня всегда будешь ты!

Девушка смотрит в зеркало,

Вздыхает и говорит:

«Мне бы губы поменьше,

Глаза побольше —

И нос другого размера!»

Глупенькая, ну что ты,

Разве не понимаешь:

Хоть ты богиней греческой

Станешь, а не изменишь

Путь, и судьба останется.

Жизни твоей плевать

На пухлые губы, на маленькие глаза

И на нелепый нос!

«Свет мой, зеркальце, скажи,

Да всю правду расскажи…»

24 октября 1940 г.

Почему же мы так торопимся

И отсчитываем недели —

От субботы к субботе —

Дождь ли, засуха или метели —

Все быстрее, быстрее.

Позади остаются счастье и слёзы,

И минуты безделия, и работа.

За субботой – суббота, суббота.

Ну куда же мы так торопимся,

Что мы ищем, будто слепые,

У предела последнего,

В тумане грядущего —

Не мечту ли, давно позабытую,

Несбыточную,

Шестнадцатилетнюю?

Мы бежим – убегаем,

Спасаясь от призраков ночи,

Дни короче становятся,

И недели – короче,

Мы бросаем их в черную бездну

Равнодушно, не глядя,

Остановка для нас – бесполезна,

Передышки не надо,

Мы боимся, что если встанем,

То незаметно, незримо,

Жизнь без нас пронесется —

Мимо, мимо.

6 ноября 1940 г.

Что за день сегодня – не знаю, смеяться, или плакать, или кричать, правда, не знаю. Больше хочется плакать… Этого бы не случилось, если бы я с тобой встретилась три часа назад и все бы тебе рассказала, как я уже все решила. «Сегодня иду на вечер (была не была), знаю, что не буду танцевать, и знаю, не буду пользоваться успехом, а Нора, возможно, будет, но это меня нисколько не волнует». Должна была тебе об этом рассказать, но нет, не рассказала. Когда я ушла с вечера, готова была расплакаться.

Но da capo[33], внимание! Я пошла на вечер, и – сюрприз, сюрприз – прямо перед ним я узнала, что заняла первое место в конкурсе и что я получу сочинения Мицкевича! Моя изумительная мечта! Дорогой Дневник, это ты помог мне. Мой один-единственный и всегда такой преданный!

Итак, я прихожу на вечер, и Мачек говорит мне об этом по секрету. Зигу меня поздравил и говорил со мной и только со мной. Потом нежданно-негаданно меня награждают за оценки, за выпуск газеты и за стопроцентную посещаемость.

Зигу просто красавец. Во мне снова всколыхнулись все мои надежды. Потом директор особо торжественно объявил победителя конкурса. Мне хлопают, меня поздравляют. Крела отправит заметку в Киев, в «Glos Radziecki»[34], она еще напишет в школьную газету. И она, Крела, которая всегда всем недовольна, даже она меня похвалила. О, вот это триумф.

Потом я пошла на этот злосчастный вечер. Меня пригласил Цукерман, а я сказала, что не танцую, он извинился. Потом Майор, мне не хотелось, так что я стояла там одна, а Норка танцевала. Я ушла. Я шла по мокрым улицам, стараясь не разрыдаться. Я думала: «Сегодня вечером я выиграла на духовном уровне, но проиграла в жизни». Поклялась никогда больше не ходить на вечера. Так нет, я пойду! Так или иначе. Мне надо победить и на этом, другом поле. Даже если моя душа проиграет, пусть победит жизнь!!! Поверь, это будет трудно и безрадостно. И снова, в сотый раз я думаю, что мне надо пропеть про себя эту грустную песню о моем бедном, осиротевшем сердце.

Мама, почему ты не рядом?

Так много дорог между нами,

Так много дней.

Ты тоже плачешь. Я знаю.

Почему так случилось?

Для чего мне так много слез?

Я вспоминаю прошлое, мама.

Твои нежные руки.

Мамочка! Почему тебя нет здесь сегодня со мной, ты могла бы увидеть мои успехи и порадоваться за меня (я знаю, как бы ты была рада). Почему я не могу выплакать свое сердце в твоих объятиях?

Я написала стих для классной газеты, почему бы и нет?

Кровь стучит в висках,

Марш идет —

Раз – два!

Красные знамена впереди.

Шагают люди радостно

По площадям и улицам,

Все новые и новые —

Все больше, больше их.

Лавине путь

Не преградить

И не остановить.

Не устоит привычный мир,

И рухнет он со стоном.

А марш идёт, а марш несет

Багряные знамена.

7 ноября 1940 г.

Послушай, ты не знаешь, это хорошо – иметь любовника? Что ты думаешь. Мне сегодня пришла эта мысль! Знаешь, терпеть не могу, когда говорят о своем будущем.

Лавине путь

Не преградить

И не остановить.

Не устоит привычный мир,

И рухнет он со стоном.

А марш идёт, а марш несет

Багряные знамена.

Я не хочу утешать больных

Или обиженных —

Мне и самой не просто.

Вот бы и не было вовсе

Всех этих горестей,

Трудных вопросов.

Пусть бы заботились матери

О младенцах,

Пусть бы вещали министры

В министерствах,

Пусть бы летали летчики

И плавали моряки —

В мире, где нет войны,

Где радостны и легки

Люди.

И пусть я буду

Счастлива и любима.

Пусть вечно

Пишу стихи.

9 ноября 1940 г.

Я пошла гулять с Зигу. Конечно, не одна, была целая компания. Могла бы пойти на Иркину вечеринку. Зигу там будет. Танцевать не буду, но пойду.

12 ноября 1940 г.

Только несколько слов, потому что уже поздно. Я получила приз, ура! Ура! «Дети» Яна Бжозы[35]. Я почувствовала себя такой важной, было так приятно. Жалко, Булуш этого не видела. Я должна сделать по книге доклад 24 декабря. Мамин день рождения… Ты будешь здесь со мной, мама? Меня еще отобрали в комитет по вечеру, посвященному Мицкевичу. Потом о нем расскажу. Зигу иногда меня поддразнивает, но сегодня он очень мил. В субботу иду на вечеринку к Ирке. Он там будет! Если я не хожу по вечеринкам, я и не хожу! Там он будет, вот в чем дело!!!

18 ноября 1940 г.

Сегодня я зачарована фильмом. Может быть, потому что я довольно давно не была в кино, а может быть, потому что я как-то погрузилась в эти образы, людей, виды, события. Да, в нем я увидела некоторые свои мечты и именно поэтому мне понравился фильм «Молодой Пушкин»[36]. Я очень люблю Пушкина, он – мой герой. Достать бы где-нибудь его фото[37]. Потому что, знаешь, я меняю весь план и начинаю думать, что в конце концов, может, лучше быть знаменитой, чем счастливой. Быть поэтом, как (не Конопницкая), а… как Пушкин!!! Теперь я могу сравнить его юность со своей. Ясно, что ему не везло с женщинами. Жаль, что он умер, – я бы пожала ему руку.

Когда Пушкин был в лицее, он вообще не занимался. Он ходил на свидания, с другими ребятами ходил на прогулки при луне благоухающими (даже в фильме) ночами, рвал белые водяные лилии для своей возлюбленной. Он томился, мечтал, любил… Разве мир не был к нему расположен, и мог ли он не стать романтиком? Прекрасно, прекрасно – уродливая обезьяна! Пушкин! А имя! Его произносят с благоговением.

Но такой знаменитой я никогда не стану. Я как бездомная уже четыре года. Все, что я вижу, – это серые, битые булыжники и растрескавшиеся иссохшие губы. Я не вижу неба, потому что небо – это заплесневелый пыльный лоскут облаков. Все, что мне видно, это пепел и сажа, которые забивают горло, разъедают глаза, не дают дышать. На улице я вижу людей, похожих на острые камни, которые постоянно крушат кирками и перемалывают в колючую пыль в жестких, огрубевших пальцах. Никакая революция никогда с этим не справится. Ничто не справится… Потому что всегда останутся люди с бархатными голосами и изнеженными руками, те, кто ведет гладкую, как шелк, удобную жизнь, они всегда будут… А мне все равно, ненавижу революцию, я – обычный человек (флегматик) – не выношу неистовую толпу, так что пусть лучше все остается как есть. А ты, Пушкин, чего ты хотел?

Видишь – прежнее рушится.

Видишь? Новое смотрит смело.

Только не верю: фальшиво оно —

Красное это. И белое.

18 ноября 1940 г.

Кажется, мой роман закончился. Какой глупый, грубый, наглый идиот. Ему нравится играть со мной. И за все это я должна сказать спасибо своему дорогому другу Тусеку. Какая зараза, черт побери! Но знаешь что? Он не заслуживает того, чтоб я о нем писала. Конечно, буду мстить, придумаю как. Будет еще один поэтический вечер, о, я так его жду! Ты мне снова поможешь?

Я еду к тебе,

Я в пути!

И поезд по рельсам стучит – стучит,

Ныряет в туннели, бежит по мостам,

Проносится по городам.

Не знает он отдыха – скорость высокая.

И рельсы блестят,

И дорога далекая.

Зеленый и красный,

Коричневый, синий —

Смешались цвета воедино.

Ночные огни бесконечно горят —

Разбросаны наугад.

Я слышу гудок паровоза победный,

Я еду к тебе —

И я скоро приеду!

20 ноября 1940 г.

Сегодня день отмщения. Я написала ему оскорбительный стих. Он разозлился. Теперь оставит меня в покое. Я его не выношу. «Рифмоплет» – вот как он меня сегодня назвал. Теперь будет еще хуже, он… Хорошо бы умереть! Знаешь, иногда все это так глупо, и так важно. У меня всегда будет так: «Я никогда не узнаю, что такое счастье». Боже милостивый, прошу Тебя, пусть это не станет пророчеством. Мне так скверно, так скверно… очень скверно.

24 ноября 1940 г.

Сегодня была в театре. Все сказали, что я умница. Но Зигу там не было. Теперь я проявляю полное безразличие, он удивляется, злится, что-то мне говорит, а я – ничего. (Нора говорит, что это только начало.) А я говорю только: «Кто знает!»

Норин Мацек живет на пятом этаже. Она туда постоянно пялится.

Золото рассвета,

Темнота ночная.

Почему целый мир между нами?

Я не знаю.

Почему так опасна и глубока

Разделившая нас река?

28 ноября 1940 г., четверг

Завтра открытый урок математики, я безумно боюсь. В последние дни у меня какое-то странное ощущение в отношении Норы. Чувствую жуткую фальшь. Как только она замечает, что З. мне хочет что-то сказать, специально вмешивается. Да, это все из-за Валдека. Вообще, она очень темпераментная и капризная, и я, слава Богу, видимо, больше не отвечаю ее требованиям. Она так радовалась, когда стали говорить, что ей нравится З. Ей это нравилось, хотя она знала, что это не так. Ха, ха, ха!

30 ноября 1940 г.

Урок закончился. Все прошло очень хорошо, я была готова. Я в газете. Начинаю выпадать из любви к Зигу, поскольку от него никаких стимулов. У Норы растяжение в коленке. Я про это написала статью и еще стих. Запишу его для нее. В конце концов, с Норой все не так уж плохо. Я его создала, и я его запишу. Хотелось бы его увидеть в «Мы пишем»[38]. Что-то со мной не то!

8 декабря 1940 г., среда[39]

Внезапно – я люблю его безумно. Только подумай, все вроде бы утихло, а сегодня вдруг ожило. Ничего не случилось, а при этом случилось так много! Он играл с моим капюшоном, погладил его, подошел ближе! Но я гордая. Я обдумываю тысячу планов. Тра-та-та-та-та! Замечательный Зигу, замечательный, такой чудесный!!! Вот что я однажды написала:

Выпьем, давай, вина —

До самого дна.

А как покончим с вином,

Станем пить кровь.

Волнение,

Ожидание

Разжигают огонь —

И пусть он горит,

Пусть по венам бежит.

Только

Ты

Помни

О пламени этом

Внутри.

Волнение,

Ожидание

Разжигают огонь —

И пусть он горит.

Губы твои – красные, как вино.

И ты живи свою жизнь,

Пока сердце в огне – живи,

Пока оно жаждет любви —

Помни

О пламени этом внутри.

Что такое романтика?

Это лошадь, бегущая по степи,

Это облако в утренних небесах:

Золотым сияньем окружено,

Это белый лебедь плывет в туман,

Это тот, кто любит, стоит на краю,

Над холодной пропастью, а в руках,

У него букет из багровых роз.

Дети – машины Среди грохота станков

И скрежета шестеренок,

В шуме гудящих цехов,

Душных и пыльных

Растем мы – дети рабочих,

Люди – машины,

С обугленной кожей

И обожженной надеждой.

В ревущем огне кузниц,

В раскаленных плавильнях,

В металлических формах

Мы были отлиты – стальные люди.

Стальные жилы в наших руках —

Больших и грубых,

И наши сердца – раскаленные угли,

И сила наша – неистребима.

Мы рабочие. Дети машин.

9 декабря 1940 г.

Я люблю, я желаю, я с ума схожу по Зигу!!!

10 декабря 1940 г.

Сегодня пошла на третий этаж. Зигу сказал: «Как дела, милая» или что-то в этом роде и потянул меня за волосы. Знаешь, в последнее время я, когда его вижу, у меня такое блаженное, приятное чувство, и в то же время неприятное. Меня как бы парализует. Вот дурак. Если бы он только знал, как сильно я его люблю. Нас соединяет какая-то невидимая нить. Она может порваться, но нет… Если бы мы могли действительно быть вместе, это было бы замечательно и в то же время ужасно! «Бывает, что коробка конфет пуста, а на губах сладко». Не знаю. Понятия не имею, что со мной происходит.

Время пришло – любить из последних сил,

Нового чувства радостная эпоха,

С этой любви, как с самого первого вздоха,

И начинается жизнь.

Ночи бессонные тянутся без конца,

Мысли тревожные в яростной лихорадке,

Только с рассветом можно вздремнуть украдкой,

Снова мечтая о нем.

11 декабря 1940 г.

Сегодня я осталась дома. Надо писать работу. На конкурс. Потому что Крела сказала, что ожидает от меня чего-то значительного. Что писать?

Мороз Стало ветрено и туманно…

Небо серое в декабре.

Воробьи нахохлились – мерзнут,

Замерзают в моем дворе.

Тихий, медленный, невесомый,

Сонный снег —

На застывший след.

И плывут облака на север —

Дым невидимых сигарет.

Гейне[40] Leise zieht durch mein Gemüt

Liebliches Geläute,

Klinge, kleines Frühlingslied,

Kling hinaus ins Weite.

Kling hinaus bis an das Haus,

Wo die Blumen sprießen, W

Wenn du eine Rose schaust,

Sag, ich laß sie grüßen.

Slowly cutting through my musings

This lovely, this tinkling sound

Jingle, spring song, chime your music

And travel far off, be unbound.

Fly all the way to the house

Dozing among pretty flowers

And when you see a rose there

Give my greetings to her.

Гейне Томный звон в груди моей

Внятен мне всё боле.

Взвейся, песенка весны,

Прозвени на воле!

Мчися в дом, где под окном

Дышат незабудки;

Если розу встретишь там,

Поклонись малютке.

20 декабря 1940 г.

Ну и что, я умею писать милые стихи и могу сказать, что я… ну, сам посмотри (я приклею фото), и куплеты мои такие веселые, что их распевает вся школа, что девочки и мальчики меня любят, а я не довольна своей жизнью в школе.

Яра – о! я всегда желаю ей всего самого лучшего. Однажды я даже решила попытаться убедить ее заниматься (чтобы стать пианисткой). Но иногда, почти всегда, она меня обескураживает. Она флиртует с моими друзьями. По правде говоря, она хитроумная, умеет завоевывать симпатию. У нее очень доброе сердце, но не кристальная личность. Она очень талантлива в музыке, в актерстве, но не очень умна, у нее нет этой, какой-то природной… И она женщина, о, настоящая, ужасная женщина, как тетя Гела, – немного… А ты ведь знаешь, какая я. Мама и ты – вы двое знаете! Я не умею бороться, потому что у меня нет уверенности в себе ни для борьбы, ни для жизни. До сих пор путь мне пробивали мои способности, а теперь эта жуткая возможность, что мы, две бедные, одинокие души, разойдемся. Господи! Ревность – нет, я не хочу, ты слышишь меня, я не хочу этого, я хочу ее любить без тени неприязни, я этого хочу, я люблю свою единственную сестренку!!! Но она, она… Нет, не могу. Она осознает свои успехи и начала говорить со мной с какой-то полуулыбкой, с иронией. Она рада, что может пойти с Зигу, она хочет таким образом произвести на меня впечатление, а когда я ее окликну, делает вид, что не слышит. Однажды она мне сказала: «Все-таки я выйду замуж раньше тебя!» Но я не из-за этого. Господи, Ты разлучил меня с матерью, не разлучай меня с сестрой!!!

25 декабря 1940 г.

Сегодня твой день рождения, Булуш. Это твой второй день рождения, который мы проводим врозь. Когда, наконец, закончится эта пытка, когда?! Моя тоска все сильнее, мне все хуже и хуже. Иногда так жутко, я ощущаю такую пустоту, как будто моя жизнь уже почти закончилась, – хотя на самом деле моя жизнь только начинается. Ничего не вижу впереди. Ничего, только страдание и борьба, а закончится все это поражением. Днем я смеюсь, но это просто маска, это как небытие (люди не любят слез), но теперь я думаю, что ты, моя мама, так далеко, что ты живешь в гетто, что ты несчастна и что я не могу тебе помочь, потому что сама не готова для жизни. Так говорит Крела.

Сегодня у Ирки репетировали концерт. Я написала куплеты. Я тоже участвую. Крела так много знает, она знает всю Европу, говорит на стольких языках. Она очень умная, образованная и стильная. Она сказала мальчикам, что они не готовы к жизни, а потом сказала и про девочек тоже. Иркина мама говорит, что Ирка с жизнью вполне справится. Ирка такая умная! Крела сказала, что самая очаровательная девочка в школе – Марышка Филагрович. Я ее едва знаю. А самый умный и начитанный мальчик – это Зигу! Снова он. Всегда так – я могу думать, что он для меня ничего на значит, но он исподтишка снова появляется на моем пути, и я опять схожу по нему с ума. Я ужасно страдаю. Все время плачу, потому что я влюблена.

Ох, Мацек постоянно мне делает комплименты и говорит много чего еще (он это говорит всем), но это совсем другое. И Валдек – это совсем другая история. Когда дело доходит до этого, мне нет дела ни до каких мальчиков, и я остаюсь с Зигу… Снова он… «Надо терпеливо ждать, Бог даст, встретитесь». Да, но когда? Господи, почему не сейчас? Если Ты хочешь свести нас вместе, долго еще ждать? Наши сердца, полные горечи, сожалений и тоски, это переживут? А что, если одно из них разобьется? Тогда и другое не переживет этого. Господи Боже, прошу, помоги!!!

28 декабря 1940 г., воскресенье[41]

Я грешница? Да! Потому что даже когда я вроде бы близко от чего-то, моя натура вмешивается и не дает мне туда идти и… вот и все… Так получается – лучше быть не могло. Зигу собирается участвовать в концерте! И вообще, мы с ним будем в одной сцене. Это было так здорово! Когда Крела сказала: «Шпигель и Шварцер подойдут лучше всех» и… (какое мне дело до остальных). Итак, мы читаем с одного листа. Ирка говорит, он слушал с восхищением, когда я пела куплеты (я-то думала наоборот, ну да ладно!).

Потом мы пошли в школу. Так получилось, что Лушка его потянула, но Ирка оказалась смышленее, и в результате мы шли с ним, держась за руки. Сначала он ждал, что я возьму его за руку, но я была слишком смущена, и тогда он сам взял меня за руку, ах! Мне казалось, что это была не совсем моя рука. Или нет, она была моя, но ощущения в ней были совсем не такие, как в другой руке. По ней бежала какая-то дрожь, такая приятная, что ах…! До этого, когда он читал свою роль, я глаз не могла оторвать от его прекрасных алых губ, стыдно признаться.

В школе он предложил, чтобы я села с ним, и это было бы здорово! Если только… Если бы только не произошло то, что произошло сегодня. Потому что сегодня, черт побери, я так краснею. (Черт! К черту эту натуру!) Потом он сел со мной, что-то пробормотаял и сказал Лушке, что он ее знать не знает и что мы вместе выступаем. А я, какая идиотка, все испортила, потому что я пересела. Я его разозлила, заставила его начать разговаривать с Лушкой назло мне. Да еще он пригрозил, что не будет выступать: «Слышишь, Рена?» А я сказала, что мне все равно! Что поделать, такая я глупая!!!

29 декабря 1940 г.

Сегодня опять! Только что была на репетиции. Он был великолепен. Сказал, что никто так не поет куплеты, как я, и что он и не знал, что я такая талантливая. Он был такой очаровательный и милый. Мой изумительный Зигу!

31 декабря 1940 г.

Новогодний вечер! Мы показали представление. Я имела огромный успех у публики. За кулисами Зигу снял с меня капюшон и распустил мне волосы. Когда начались танцы, я быстро ушла. Они все правда хотели, чтобы я осталась. Польдек, Рысек, Юлек и Тусек. Но мне не хотелось оставаться, вот и все. Зигу такой замечательный, изумительный, такой очаровательный. Это было так восхитительно. Я все рассказала Норке. Но у них с Мацеком уже все не так хорошо, и она мне завидует. Мне ее жаль. Ничего удивительного, и я ее понимаю. Помнишь, как мне было ужасно плохо по той же причине? Теперь у нее так. Она даже плакала, бедная киска. Я бы, может, и осталась подольше, посмотреть, что будет, но я ушла из-за нее.

Когда я уже собралась уходить, ко мне подбежал Зигу и спросил, пойду ли я с ним завтра на вечеринку. Я сказала, что не танцую, он что-то говорил о приглашении, а Яра сказал: «Нет, нет, она танцует». Так что я иду. Иду, а почему бы и нет, в конце концов, я же ему сказала, что, возможно, не буду танцевать. Ага! Я «відміннa»[42]. У меня у одной есть все, и т. д. То-то!

Что еще? Сегодня последний день 1940 года. Завтра начнется новый год, который принесет новые сожаления, новый смех (возможно), новые волнения, новые борения. Моя заветная мечта – чтобы бедная любимая мама вернулась. Желаю еще, чтобы были хорошие политические отношения и «кое-что» с Зигу. Пусть будет так, как я описала в финале нашего представления:

Уходите от нас печали, слезы,

Приходите к нам, спокойствие и надежда.

Доброй ночи мир, и пусть зима будет доброй —

Это все, о чем я прошу.

И не надо сомнений, не надо нам черных мыслей,

Новый год начнем с радости мы и смеха.

Будем петь, танцевать и улыбаться друг другу.

Сделай же первый шаг.

Хочу, чтобы этот новый год был радостным и счастливым. Добрым ко всем в мире и ко мне тоже.

Я бы целый мир обняла,

Каждого, как лучшего друга.

Пусть же все они станут счастливыми

И с улыбкой войдут в грядущее,

И шаги их будут легки.

Пусть и мне любовью откликнется

Этот мир. И мечта исполнится —

Та мечта, что дороже золота.

Последний день 1940 года. Последняя страница в дневнике. Встречу новый год на новой странице.

1941

1 января 1941 г., среда

Я пошла на вечеринку. Она прошла так замечательно, кажется, лучше и быть не могло. Я танцевала со всеми. Больше всего с Польдеком и Зигу! Ты слышишь? Надеюсь, весь будущий год будет таким же хорошим, как сегодняшний вечер! Зигу столько болтал, он был такой очаровательный. Мы не слишком хорошо танцевали, но было так приятно. «Виноват», «Я знал, что ты придешь», «Жалко, свет такой яркий» и т. д. А когда Ирка под конец сказала, что она охрипла, он объявил: «Рена тоже охрипла». Ура! «Первый шаг всегда самый важный». Теперь я буду ходить на вечеринки.

3 января 1941 г., пятница

Это было только позавчера! А я с ума схожу, как будто не видела его целый год. Чем ближе мы становимся, тем больше я чувствую, как его люблю. Например, сегодня меня с утра трясет. Как только подумаю об этом вечере, меня охватывает что-то, чего я раньше никогда не испытывала.

Итак, как прошла вечеринка? Все было мило. Какой был самый важный момент? Когда он говорил со мной во время танца? Или когда он меня обхватил рукой, когда я споткнулась во время вальса? Или когда он замечательно улыбнулся и спросил: «Рена, почему ты от меня бегаешь?» Или когда он осторожно вел меня под руку после каждого танца? От него исходил такой удивительный аромат! А когда он дотрагивался до меня… бррр… ах… так здорово! Так приятно, так хорошо! Мы сидели и болтали. Что за вечер.

А Польдеку я тоже нравлюсь? Но я не знала, что я ему так сильно нравлюсь. Он настойчиво добивался, чтобы мы встретились сегодня, он постоянно провожает меня домой, раздражает. Вообще, я ни с кем не попрощалась, а Зигу специально подошел попрощаться. Еле сдерживаюсь.

Сегодня была ужасная метель, снег шел весь день. Но с ним я бы прошла сквозь любую метель, пургу, ураган, ливень – лишь бы с ним вместе. Мой замечательный, мой золотой мальчик, мой возлюбленный. Надо закончить работу, завтра сдавать, а я хочу только видеть Зигу. Я схожу с ума. И при этом я не хочу его видеть, потому что очень боюсь, что что-то пойдет не так и испортит эти прекрасные, сладкие, восхитительные воспоминания.

5 января 1941 г., воскресенье

И? Разве я не говорила, что лучше его не видеть? Я так раскаивалась, но упрямилась. Так всегда бывает – если любишь кого-то, его и дразнишь. Мило поздоровались, а потом он со мной не танцевал, сидел, злился, в плохом настроении, жесткий, в конце концов (О, Боже) любовь тоже может (то есть должна!!!) хандрить.

Сегодня я в постели, нездоровится. О, я так надеюсь, что все сложится хорошо!!! Прошу, Великий Боже! Я вижу, что нравлюсь ему, даже когда он злится.

Шестнадцатилетняя Когда тебе шестнадцать лет,

Ты любишь в людях нежный свет,

Смеешься, шутишь и поёшь,

Твой мир – на сказочный похож;

Дневник свой, как скрижаль хранишь,

А мама спросит – ты молчишь.

Но ей известно наперед,

Что все придет и все пройдет.

8 января 1941 г., среда

Снова все хорошо или даже лучше. Ирка уверяет, что Зигу в меня влюблен. Он сказал, что будет из-за меня драться на дуэли с Польдеком. Потому что Польдек влюблен в меня по уши. Он однажды заходил, когда я болела.

Зигу не захотел идти в кино, когда узнал, что я не иду. А сегодня он сказал, что пойдет, и я пойду, так что, может быть, пойдем вместе? Я собиралась пойти на матч (потому что Зигу играет и пригласил меня через Ирку). Я договорилась с Иркой, но когда возвращалась с почты, обернулась и кто-то сказал: «Рена, где ты была? Тебе не стыдно болеть? У тебя высокие резиновые сапоги, а ты все-таки простудилась? Пошли со мной на матч». Пошли и пошли. А я не могла пойти, потому что, черт побери, договорилась с Иркой. Он говорил еще о том о сём, был милый и чудный.

Зигу выиграл матч, я его поздравила. Не могла сдержать беспокойство из-за того, что он может пойти в армию. А Зигу? Зигу был очень этому рад. Потом мы гуляли, шутили, дразнили друг друга, как это делают влюбленные (или так мне кажется). А завтра? Я увижу его на матче! Расскажу тебе еще.

9 января 1941 г., четверг

Сегодня… О, боюсь даже сказать – я ходила на матч. Ничего особенного не было. (Просто один раз мяч попал моему прекрасному, дорогому Зигу в челюсть; так сильно, что он согнулся от боли. Бедный мой, дорогой. Я очень волновалась.) Но после матча! Ох! Мы шли вместе, и я ему сказала, что во время матча очень расстроилась. Он спросил: «Почему?» Я говорю: «Потому». Он настаивает: «Ну почему?» Я говорю: «Просто расстроилась. Оставь меня в покое». «Говори прямо». Он просто хотел, чтобы я сказала: «Потому что ты играл».

Ирка шла впереди нас с Генеком, но Зигу так устроил, что мы отделились. Наконец-то одни! Что нам готовила судьба? Судьба пожелала, чтобы мы увидели Арианку на катке. Мы спустились к катку, а эта малявка решила присоединиться к нам. Но Зигу ничего не сказал. Он был в приподнятом настроении, что-то бормотал на идиш и спрашивал, почему он меня не видел в прошлом году. Еще он спрашивал, когда мы пойдем в кино, и то да сё. В городе меня увидела Гиза и состроила глупейшую физиономию. Потом нас увидел Польдек и, разумеется, не отстал.

Зигу собирается изучать медицину, он сказал: «Рена, что мы будем делать в будущем году? Ты приедешь во Львов, и мы будем вместе учиться». Ура! Ура! Зигу – отличный парень и говорит такие приятные вещи! Если бы только здесь была мамочка – я бы вполне могла считать эти дни самыми счастливыми на сегодня. (Только он немножко озорной, не как другие мальчики – они грубые.)

10 января 1941 г., пятница

Я его люблю, схожу по нему с ума! Сегодня весь день его не видела. Это меня бесит. Если он пойдет завтра в Социалистический клуб, я тоже пойду.

Ирка подарила мне слоника. Она подула на него на удачу мне и Зигу.

10 января 1941 г., воскресенье

Что тебе рассказать? Такое странное чувство, все так тяжело и так отвратительно… Как будто вокруг нас снуют пешки, как будто в темноте светится пара черных глаз.

Видела его сегодня, мы даже погуляли по городу, но это все Ирка, это она устроила. Потом он проводил меня домой, вроде бы по собственному желанию, но опять-таки благодаря Ирке мы остались наедине. Мы оба чувствовали себя разбитыми. Он был вполне вежлив, но чувствовалось, что хотел остаться с Иркой.

Да, сейчас я в таком состоянии, что еле могу держать ручку. Не понимаю, что мне говорят, все забываю, не пишу, а ночью просто ложусь в постель с широко открытыми глазами и думаю… думаю… Мама, как бы я хотела выплакать все глаза с тобой. Мама! Мама! Приезжай!

Сетка ворот на широком поле.

Резкий свисток.

Мяч летит, а за ним

Руки тянутся вверх.

Загудели трибуны,

Затряслись цветастые флаги,

Недовольные крики полетели в судью.

Снова – свисток.

Мяч подпрыгивает,

И – гол!!!

Я не могу даже говорить о Зигу. Становится дурно, это так ужасно… Мама! Помоги мне!

14 января 1941 г., вторник

Сегодня выступала с докладом. Наконец-то. Всем доклад понравился, в зале было очень тихо, все как зачарованные. Потом Крела что-то сказала, но на самом деле ей нечего было добавить.

С Зигу сегодня все было вполне мило, он меня потом поздравил. Но это не важно, он сказал: «Рена, что ты думаешь? Я получил повестку». Он что-то мне оттуда прочитал, но, поскольку я не поняла, что это, он сказал: «Я женат?» Он рассмеялся, и мы, взявшись за руки, стали подниматься по лестнице. Там меня ждал сюрприз. Они хотели, чтобы я стала президентом литературного клуба. Начали кричать: «Шпигель!» – и по очереди предлагали меня. Зигу тоже назвал меня. Мы проголосовали, и, естественно, я получила большинство голосов. А когда Крела спросила, кого они хотят в президенты, все закричали, что меня. Но это не важно. Зигу был мил, гримасничал, а когда говорила Крела, мы уже почти катались от смеха… И все было бы хорошо, мы бы были наедине и т. д., но, к сожалению, один парень из IXА не оставлял меня в покое. Зигу был в ярости, и я тоже. Зигу вдруг попрощался, что-то пробормотал и ушел… Как обидно! Ну, будем надеяться, что будет еще шанс… нам наконец-то побыть наедине.

17 января 1941 г., суббота[43]

Я болею уже три дня. Ужасно мучаюсь с этим стихотворением. Ой, какие тяжелые роды, как говорит моя милая мама. У меня есть план, ох! Только что получила два письма от моей дорогой мамочки. Я так счастлива, Господи! Она хочет приехать, моя прекрасная, милая, хорошая мама. Может быть, она приедет. Надеюсь, все сложится.

Сегодня был хороший день. Сегодня Арианка пошла в пятый класс. Письмо от мамы. Кася может вернуться. Что Ирка и Норка скажут о… (о ком?).

21 января 1941 г., среда[44]

Ах, прекрасная среда! Тогда тоже была среда. Кажется, мне везет по средам.

После унылых вторников

Да будут среды веселые!

Да здравствует наша молодость,

А, значит, шутки и смех,

А, значит,

Надежда робкая

На встречу и на свидание,

Прогулки по темным улицам,

И кофе в теплом кафе.

Да здравствует время юное,

Когда на окне заснеженном,

Когда в дневнике исписанном,

Выводишь имя одно —

И носишься с этим именем,

Баюкаешь его бережно,

И с ним по утрам встаешь.

Так здравствуют среды шумные,

И беззаботность крылатая,

И то, что люди, как водится,

Любовью первой зовут.

Вечер был в среду и сегодня… Догадайся, потому что у меня перехватило дыхание. Слова готовы выпрыгнуть изо рта. Итак, сегодня… Зигу пришел меня проведать. Он пришел, был мил, очарователен. Он смотрел на меня все время, гипнотизировал взглядом. Я не стала притворяться, что мне плохо. Он провел со мной столько времени и столько сказал. Самое главное, что, когда Мацек спросил: «У кого самые красивые глаза?» Зигу смутился (и я тоже), потом он (мой чудный) покраснел и сказал: «У Рены». Мацек мне подмигнул и наговорил кучу всего о любви. А Зигу был смущен.

Пишется сегодня плохо, потому что у меня краснуха. Вот почему Мацек, Польдек и Зигу зашли. Польдек, я это знаю, очень влюблен в меня. Мацеку, насколько я знаю, я тоже очень нравлюсь, а З. – это загадка, сфинкс.

Он подобен Аполлону —

Статный такой,

Благородный,

Он и сфинксу подобен —

Со взглядом первозданным,

С тайной в глазах.

Все трое сказали, что, если я не пойду на вечер, то они тоже не пойдут, а я сказала, что хотела бы чувствовать себя лучше и пойти и что они тоже должны пойти.

Они жутко сплетничали про Нору, негодники. Любопытно, что им от нее надо (ногу, чулок, нос). Они какое-то время были в ссоре с Мацеком. Я на него злилась, и сегодня он мне отплатил за этот грех в городе. Мацек добрый, как ангел, мог бы ревновать, но нет.

21 января 1941 г., четверг

Ирка настаивает, чтобы я что-нибудь написала ей в дневник. В стихах, конечно. Попробую.

27 января 1941 г.

В прошлый раз не закончила запись, потому что пришла Норка. Потом заходили Польдек и Мацек и Нора с Иркой. Было по-разному, то хорошо, то скучно (а однажды даже возникла неприятная ситуация).

Зигу должен был прийти в субботу, но не пришел, потому что приехала его мать.

А я? Я живу воспоминаниями. Поразительно, я помню каждое его слово, каждую улыбку, каждую гримасу. Когда я вспоминаю что-то новое, это как… сама не знаю. Не могу говорить, думать о чем-нибудь другом. Это превращается в настоящую манию.

Вчера к ним приходил дядя Мацек (который мне очень нравится). Он любит Зигу – самого и как он себя ведет. Зигу оставил в комнате две тетради, так что он постучался, извинился и вошел, чтобы их забрать.

Господи! Что они все мне об этом говорят? В самом деле, я еле справляюсь со своим сердцем, которое хочет выпрыгнуть из груди. Ирка уже прямо говорит, что Зигу в меня влюблен, но я в это не верю, нет! Пока что не верю! Это было бы чудо! А я уже… Боже, Боже, Боже, прошу! И тебя, Булуш…

30 января 1941 г.

Сегодня… Сегодня был хороший день. Сначала в школе… ну, ничего важного. Днем был экзамен по ЛОПП (Лига противовоздушной и противогазовой обороны)[45], и я, естественно, не зная даже, что такое ОСОАВИАХИМ[46], решила попытаться. Зигу меня немножко подготовил. Он пришел после своего экзамена перед моим. Он был невероятно мил, нет таких слов в мире, чтобы описать его глаза. Он говорил со мной, смеялся, делал комплименты (он такой остроумный), а то брал меня за подбородок (это у него такой нежный жест) и почти поцел… меня, но я его мягко отстранила. (Может быть, в другой раз. Господи Боже! Булуш!)

Я сказала, что от куриного мяса у меня испортилась кожа, на что Мацек ответил, что петух мне бы помог. Мацек – свинья. Он даже отвел Зигу в сторону и повторил ему эту шутку. А я? Сделала вид, что не поняла.

Во время моего экзамена Цукерман умирал со смеху.

У меня новая соперница – Джунка. Сегодня она заметила, что мы нравимся друг другу (когда мы миловались на скамейке). Она была в ярости, горела желанием напакостить. Бедная я. Разве когда-то я не была на ее месте? Но теперь могу тебе сказать, что я в лучшем положении, и, Бог даст, если судьба позволит, будет еще лучше? Ну? Ну? Ну?

1 февраля 1941 г.

День был так себе. Он был мил, болтал со мной, мы даже должны были вместе пойти к Ирке, но он собрался домой, устал.

Что-то очень дружеское, задушевное. Но он такой гордый (почему бы и нет, если все намекают, что я – его?). Что за негодяй, он даже не предложил мне сесть. Рассмеялся, сказав, когда я увижу его в гимнастерке, что тогда? Ах, Булуш, Булуш, помоги мне.

Ирка мне это дала, чтобы меня подбодрить и на удачу. Звучит забавно, но что я знаю?

4 февраля 1941 г., вторник

Сегодня был странный день. Нора поссорилась с Мацеком, плакала. На меня накричала Крела. Просто напала на меня. В любом случае виновата во всем она. Он все смотрел и смотрел, а я от этого впадаю в ступор.

Утром Зигу погладил меня по лицу при Ирке, Тушке и Эле, взял в руки мое лицо и назвал меня Ренуся. Я подумала, что он это сделал нарочно, чтобы меня сбить с толку. Короче говоря, все вроде идет хорошо. Он взял меня под руку и сказал: «Почему ты не хочешь быть президентом? Я так старался, чтобы ты вошла в правление!» Потом он сел со мной, снял у меня с головы капюшон, и мы все время болтали. Потом Крела нападала на меня по разным поводам, но в основном потому, что я разговаривала во время собрания. Зигу меня успокаивал, говорил, что Крела и ему выговорила. А когда Крела сказала: «Посмотрим, кто мог бы быть убийцей мужа в “Лилиях”[47]?», он сказал: «Ренуся (черт побери эту «Ренусю»!), ты в убийцы мужа не годишься». И: «Хочу быть сыном Рении», и то да сё, и я подумала, что он меня дразнит, а это меня нервирует.

Он меня не подождал, не попрощался – как будто хотел, чтобы я пошла за ним. Но вообще-то в чем проблема? В конце концов, он вел себя мило. А если хотел надо мной посмеяться? Господи, Ты знаешь, как это было бы обидно! Он просто смотрел и смотрел, а я от этого впадаю в ступор.

5 февраля 1941 г., среда

Мне так грустно! Мне так плохо. Я влюблена, а предмет моей любви насмехается надо мной. Я даже плакала. Такой удар. И так хорошо рассчитан. Я обиделась. Слышала, как Зигу сказал Мацеку: «Рена на меня злится». Он мне это сказал в школе, я подтвердила. Злится, это так?! Я не злюсь, я очень, очень расстроена и обеспокоена. Он сказал мне эту гадость: «Смотри, как она ставит ногу, совсем как Нора». Когда он сказал «Ренуся», я инстинктивно обернулась, мгновенно. И тогда он сказал, что я злюсь. Я слышала, как он специально сказал, что Ирка хорошенькая. Я все это слышала и плакала без слез, просто я чувствую эти слезы внутри себя, как они меня душат, переполняют мое сердце. Мама! Мне было так плохо, очень плохо! Но любовь сильнее всего, и, когда я загрустила, Зигу рассмеялся и сказал: «Рена, в чем дело?» И, стараясь сделать обиженное лицо, я рассмеялась. Если он действительно надо мной таким образом издевается, специально так говорит, тогда…

Нарисую два сердца,

Пронзенных

Черной

Стрелой любви.

Одно из них – искреннее

И быстрое – это мое,

Другое – будто бы замерло,

Но я его напою —

Жизнью,

Как молодым вином.

Я подарю ему радостные слова,

Прикосновения, взгляды, прочие пустяки —

Глупые, но бесценные.

Несбывшиеся мои мечты —

Звонкие ручейки, бегущие по камням.

И будет оно сиять, как солнечный свет,

И будет алым оно, точно июньский мак.

И если одно из них скажет: «Наверное, нет»,

Другое ответит: «Да. И я знаю, как».

Тротуары, звезды и фонари —

Всё плывет предо мной,

Пока я гуляю по городу

В объятьях лунного света,

Пока я брожу, оглядываясь,

Рассматриваю темноту —

Не вырос ли где крохотный

Хрупкий росток любви?

Не волнуйся ты так!

Да, точно! Не все потеряно.

«Что же ты плачешь, глупая?

Все идет, как идет!»

А если так хочется – то поплачь:

Может устанешь от слез,

Может, забудешь, заснешь.

Цепляюсь

за провода,

За колокольный звон,

Взбираюсь на купола церквей,

Тянусь я за молнией,

Комету хватаю за хвост,

Внутри меня – сила.

Неостановима

Она.

О, как я люблю!

И мысли странные во мне —

Запутывают и пугают,

И водят по ночным дорогам

И по туманным переулкам,

Журчат, как талая вода.

Созрели ягоды и красным,

И сладким соком опьяняют.

И на губах слова застыли —

Вот-вот сорвутся и взлетят.

Но нет. Не могут. Обеззвучены.

И обескрылены. Никто не слышит.

Ни слез, ни жалоб – только мыслей

Бежит поток – повсюду брызги.

Лесные ягоды в воде,

И слово – несказанное —

Захлебнулось.

Раз в жизни каждому позволено

На облачном велосипеде

Умчаться к недоступным звездам,

Со свистом проносясь по небу.

Раз в жизни каждому позволено

Летать над маленькой планетой,

Бежать по радуге и утром

Скатиться с розовой зари.

Раз в жизни каждому позволено

Рискнуть и скорости превысить

И посмотреть на наши звезды

С обратной – неба – стороны.

Раз в жизни каждому позволено

В любви забыться, раствориться —

Бесстрашно, радостно, отчаянно,

И – безответно.

7 февраля 1941 г., пятница

О! Намного лучше! Почти хорошо. У нас с ним был долгий разговор в красном уголке. И каким-то образом сердце мне подсказывает, что он вышел в город из-за меня (хотя, как он шел – Господи, смилуйся над ним). А мне пришлось оставить его там и идти учить польский. Такова жизнь (типа того). Но я вовсе не жалуюсь. Хотелось бы просто, чтобы расправились крылья и – ф-р-р-р…

Сегодня Мацек мне говорит: «Аурелия С., урожденная Шпигель… я бы хотел, чтобы вы двое поженились, потому что ты мне нравишься и он мне нравится». Я ему говорю: «А тебе что до этого? Ты будешь другом дома», на что Мацек говорит: «Да, и может быть, со временем тебе это надоест…» Нет, мне не может надоесть с Зигу! Он так всем нравится, что, мне кажется, я могу с ума сойти от ревности! Господи… не бросай меня, и ты, дорогая мама!

8 февраля 1941 г., суббота

Сегодня суббота 8 февраля, у меня был прекрасный день. В школе Зигу уверил меня, что будет за меня голосовать, поскольку он член жюри, и что он даст мне все возможные баллы. Потом, после матча, я его подождала, и мы пошли вместе. Вместе, ты слышишь? С нами шел еще один мальчик, но он не в счет, и в любом случае он скоро ушел.

Когда мы добрались до красного уголка, вскоре ушла одна из моих многочисленных соперниц. Мне было не сосчитать всех тех взглядов, которые он мне подарил. Но он это делает как бы скрытно, как будто не хочет, чтобы я заметила. Эх! Он замечательный парень, самый красивый в школе! Пожалуйста, Господи и Булуш, пусть все так же продолжается…

А теперь мне надо заняться делом. Мне надо написать стихотворение, посвященное Мицкевичу. Я его должна написать, а смогу ли? Будут ли мои слова достойны этого человека? Не уверена, что смогу, я сомневаюсь… но все-таки… возможно…

У алтаря ваших слов —

Всегда живые цветы.

Строки ваши звучат:

Голос из темноты,

Тянутся в небеса,

Ширятся над страной,

Символ свободы —

Ода любви земной.

В море холодных дней,

Строки ваши – маяк

Даже и через век

Свет его не иссяк.

И с высоты его,

Радуясь, на краю

Смотрите на печаль

И на любовь свою.

10 февраля 1941 г.

Сегодня воскресенье, 10 февраля[48]. Тейч узнала о моей любви и говорит мне: «Лучше бы ты влюбилась в Мацека. Потому что Зигу красивый, умный, интеллигентный, но он никудышный и в самом деле вымотает тебя. У него то одно, то другое, и никогда не поймешь почему». Да! Господи, вторая часть – правда. Никудышный, о нет! Зигу, ты? Ты лучше всех, лучше, лучше, лучше.

11 февраля 1941 г., понедельник[49]

Господи Боже, моя бедная мама так далеко! Бедняжка, ей там плохо, она совсем одна. Я бы очень хотела, чтобы она к нам приехала, потому что у меня большая проблема и мне так грустно, а этот ужасный человек меня изматывает! Тейч была права. Он мучает меня морально, просто упражняется: сжимает и разжимает. Сегодня обиделся – из-за чего? Не из-за чего – он сделал милое личико, а я пошла в класс и только позже подошла к нему. А не наоборот. Конечно, днем он не пришел на репетицию, а после репетиции так на меня посмотрел, что у меня от страха кровь застыла в жилах. А потом крикнул Польдеку: «Ты это брось!», так что… да. Господи, чего он хочет? Зигу, пощади, зачем ты меня так мучаешь?! Я больше не могу! Святой Боже, помоги мне!

12 февраля 1941 г., среда

Мама приехать не может; там так плохо, голод. Зигу злится на меня, на репетиции не ходит. Господи! Господи! Помоги!

13 февраля 1941 г., четверг

Ура! Мне надо заставить себя все тебе нормально объяснить. В школе извинился. Но как? Как будто ничего не произошло. Подошел ко мне, обнял меня так ласково, и мы проболтали всю перемену. Нас видела вся школа, черт побери! Строили идиотские рожи. Тейч хихикала. Зигу пришел на репетицию, а потом мы пошли, то есть я и он, в красный уголок. Элу пошел с нами, мы умирали со смеху; было здорово. А потом я одна болтала с Зигу (ах, эти газеты, все суета), потом пришла Стела – моя главная соперница. Мне, конечно, понятно ее настроение. Тогда я сказала Зигу, что пора идти, и мы пошли. Вальдек, милый, бедный Вальдек, у него с головой не все в порядке, он хотел оставить нас наедине и пойти отдельно, но я не позволила. Распрощались в городе. А потом мы остались с Зигу. Встретила нашу Норку, Белку и Гелку и других городских. Мы болтали о всяких пустяках (слава богу, что существует Кубракевич). Потом встретила Мацека, Польдека и Юлека. Мацек в шутку чуть меня не чмокнул посреди улицы. Конечно, ехидничал насчет Зигу и меня. Потом мы снова остались наедине и снова болтали о приятных вещах. Вообще, я не знаю, так и будет до конца света? У тебя бывают такие обыкновенные разговоры? Мне нужно спросить. В такой-то момент Зигуш подумал, что я обиделась: «Ренуся, ты сердишься на меня?»

Зигуш проводил меня домой, и мы договорились в субботу пойти в кино.

О, сегодня это была жизнь! Ничего особенного… но все-таки… Булуш, ты мне помогла, теперь мне лучше, даже при том, что завтра он может на меня сердиться. И я такая уродина, как мне быть привлекательной? Замечательный Зигуш, не сердись на меня, будь хорошим, как сегодня, и… даже еще лучше. Мама, если бы ты только его видела! Помогайте мне и дальше, Булуш, и Ты. Господи…

14 февраля 1941 г., пятница

Я такая глупая идиотка, дурочка и все прочее! Договорилась пойти в кино с Зигу. И собиралась с ним идти в субботу, а сегодня пошла с Мацеком и Польдеком. Ах! Я понимаю Зигу. Я бы тоже жутко обиделась. Господи, что делать? Мы пойдем в кино, или, может быть, на концерт, или вообще никуда? Я знаю, что заслуживаю наказания, но… не совсем – мне хотелось узнать, о чем фильм, чтобы ему все объяснить. А все пошло вкривь и вкось. У меня были хорошие намерения, а вышло все так, так плохо. Господи, я боюсь завтрашнего дня! Помоги мне, Господи, и ты, Булуш…

16 февраля 1941 г., суббота[50]

Сегодня я вся дрожу. Нет, суббота не была ужасной, хотя и не обещала быть слишком удачной. Я пошла на матч. Зигу сначала сделал вид, что меня не видит, и предложил сесть рядом с ним Ирке, спросив (чтобы я слышала): «Ирка, собираешься на концерт?», а когда она его спросила, разве он не идет в кино, ответил: «Что сейчас хорошего в кино?!» И мне стало так плохо, так ужасно, так жутко…

Первое потепление произошло, когда он стянул с меня капюшон. Он еще немного злился. Но потом все пошло хорошо, прекрасно! Мы шли вместе (на улице он поправил мне волосы), потом у Ирки и затем на концерте – это была кульминация. Нет, еще нет, нет! Но на концерте мы сидели вместе на полутора стульях, ах! Мы все время болтали, и я поняла какой он замечательный, какой нежный, какой славный! Все время вместе, прекрасный субботний день вместе. Он проводил меня домой, он и еще один, а когда прощались, он так держал мою руку, держал ее и сказал: «Пока, Ренуся». А потом я вдруг, как ни странно, как будто это была не я: «Пока, котик». И все-таки это была я. Господи! Я это сказала, этот огонь, который меня так долго мучил, вдруг вырвался и в то же время свернулся в этом одном слове. А Зигуш… Он засмеялся (может, он даже был немного рад?), он так замечательно смеялся…

Мы собирались завтра пойти в кино, но он сказал только: «Завтра в 12 в городе». Завтра, ах! Спасибо Тебе, Господи, и тебе, прекрасная Булуш, и тебе, Зигу, за эту субботу.

Мне теперь все неважно:

Сплетни, скандалы, дружба,

Физика с математикой,

Что там еще…

Жалобы тёти Юзки,

Вацлав, Войцех и Генрих,

И большеротая Берта,

И прочие, прочие все —

Нет мне дела до вас.

И стали неинтересны

Оценки в моих тетрадках,

Зеваю я на уроках,

А в мыслях – темно, темно,

Сижу, ни о чем не думаю

И никого не знаю,

И только любовь – да, только

Одна любовь на уме.

Я это написала сегодня на физике, тайно – как мудро.

Сегодня – дрожь внутри,

Волна по телу.

И кровь стучит в висках,

И сердце – будто бы в тисках.

16 февраля 1941 г., воскресенье[51]

Вообще не хотела тебе говорить, что З. был в городе со своими друзьями, а я была с Юлеком К.. и мы сделали вид, что друг друга не видели, а этот идиот даже не подошел ко мне. Не хотела тебе говорить, что этот другой – это тот, что провожал меня домой с З. и однажды уже вмешался, помнишь? Он в меня влюблен! Миленькое дело! Секундочку, а Зигу? Не могу сказать – это очень странная история. Я просто хотела тебе сказать, что со мной происходит что-то ужасное. Меня захватывает какая-то темная, грубая сила. Я во всем ищу двусмысленность, меня легко убедить, если я сама не вижу, правда? Читаю стихи Тувима, и неприличные тоже. Пишу Ирке в дневник.

Кровь быстрее бежит – весна

Раскрывает сердца и листья:

Все растет – прорывается

Из земли;

И сияет солнце во взгляде,

На лице – сияет улыбка.

Щедро дарит весна свободу,

Не жалеет тепла,

И целует глаза и губы,

И внезапная беззаботность,

Накрывает меня с головой.

Пусть весенняя сила,

Поднимет меня над миром,

Пусть подарит мне строки —

Яркие, юные, смелые —

По-другому и быть не может:

Кровь неспокойна,

Сердце стучит сильнее.

Весна! Где твоя скорость?

Где твой ветер в лицо —

Быстрый, порывистый?

Ну же, смелее!

Ударь меня по щекам,

Растрепи мне волосы, расцелуй,

Захвати меня в плен

И сразись со мной:

Сила моя – с твоей

Неуемной силой.

Победи меня, положи на лопатки —

Или я тебя одолею!

Видишь ли, подумать только, все равно это ерунда. Я нахожу какое-то дикое, садистское удовольствие, когда говорят: «Рена встречается с З». Об этом болтают в школе, а мне хочется написать что-нибудь такое неприличное… и потом получить от этого удовольствие… Мне стыдно…

Господи, помоги мне снова, и ты, Булуш, пожалуйста, сделай так, чтобы то, о чем говорят, оказалось правдой. Дай мне храбрости.

18 февраля 1941 г.

О, какой прекрасный, счастливый день. Кажется, З. никогда не был таким замечательным, как сегодня. Я его встретила на лестнице. Он мне сказал: «Моя куколка, моя сладкая» и т. д. Мы провели вместе всю перемену, стоя на лестнице. Так глупо. Ах, в городе он меня действительно не видел, потому что спросил, где я тогда была. Мимо проходили девочки из 8 класса и сказали: «Ага!» Зигу рассмеялся и сказал, что надо пойти куда-нибудь в другое место.

Действительно трудно, ты должен понять, что я даже не могу это описать словами. Это надо написать в синем небе весенними фантазиями, вздохами, тем, что тикает, трепещет внутри…

Он должен был мне достать «Кордиана»[52] И он пытался. Мы что-то распевали ради смеха в клубе. Он сказал, что во время матчей я буду его талисманом. (У меня правда глаза, как у Валентино, – большие, синие, горящие? Что он говорит?) И даже хотя он рано ушел, я впервые что-то чувствую. Постучи по дереву, это правда. Что-то и ничего, но все-таки. Я слышала, как Ержик сказал: «Чувствую, в школе образуется новая пара». Не уверена, что это про нас, но может быть… Будем надеяться, что это так. Господи, Господи и моя прекрасная Булуш, думайте обо мне, ныне, и присно, и во веки веков.

19 февраля 1941 г., среда

А знаешь, я начинаю верить. В школе он ведет себя так – совершенно не могу тебе описать, как. Дзюнка меня увидел. И когда Кубракевич подошел к нам и начал что-то говорить о моих глазах, Зигу что-то тоже добавил. Вдруг старик Кубракевич закричал: «Видите, как он на нее смотрит? Он с ней флиртует! Но все равно. Хорошая пара!» Если Кубракевич это понял, значит, что-то есть, хотя у него с этим быстро. Но если эта старая, сморщенная Тетушка Йозка что-то заметила в красном уголке, хотя ничего особенного не было… Ах, после объявления Кубракевича Зигуш ужасно сконфузился и сказал: «Я смущен».

Ага, а потом стих, стих, тот и этот… Сегодня я написала Еве в дневник на той же странице, что и З., на той же. И я нарисовала сердце. Тра-ля-ля! Как он извинялся за неопрятный почерк в дневнике Евы!

Вечером мы шли вместе, а этот Тадек постоянно хотел идти рядом со мной, но мы с Норой его перехитрили. З. и я отстали, вместе, одни, и это было прекрасно, просто прекрасно!!! «Дорогуша», и улыбки, и взгляды, и «Ренуся, учи математику», и т. д., всё и не перечислить. Он должен был идти домой, но проводил меня, а когда я пошла к Ирке, он повернулся и пошел прямо домой – через мгновение его уже не было. Важно то, как он прощался, – взял меня за руку и какое-то время держал (это для него типично), а потом он сделал это… странно, интуитивно я почувствовала… не знаю, что это значило… Спросила Ариану, она знала. Это означает, ох! – это призыв. Не знаю, он это сделал случайно? Мне показалось? Потому что я знаю, что З. не пошляк или что-то там. Или, возможно, возможно, это просто маска, может быть, это все притворство?

Может быть, может, может…

Но кто же мне правду скажет,

Как мне увидеть сквозь трещины жизни

Маму и тебя, Боже?!

Как приятно, как хорошо, как легко и странно.

20 февраля 1941 г., четверг

Всю ночь мне снилась мама. Вместе с Зигу мы ее спасали, искали ее в Варшаве. А сегодня я вспомнила все это мучительное, наболевшее, так что… спокойно. Когда до этого доходит, не совсем получается, и это отчасти его и отчасти моя вина. Будем надеяться, что к субботе все образуется!! Я беспокоилась по поводу выходных, все идет не так. Помоги мне, Всемогущий Господь. Помоги мне, мой единственный верный друг, моя прекрасная, далекая и близкая мама…

21 февраля 1941 г., пятница

Пока что сегодня все хорошо (только все меня зовут «госпожа Шварцер»). Он был такой милый, выбритый, красивый. Сегодня, но… а что завтра???

У меня уже четыре соперницы. Но прошу тебя, Господи, и ты, моя замечательная мама, вы меня любите и понимаете, пожалуйста, пусть завтра будет… будет… будет… хорошим. И позволь мне все тебе об этом рассказать. У меня такой ужасный страх сцены!!

22 февраля 1941 г., суббота

У меня страх сцены, но, может, оно того и не стоило. И все-таки. Поклон в раздевалке, рукопожатие в классе и «Балладина»[53], потом опять, после перерыва, и потом утром в коридоре. Точно. Мы стояли там вдвоем, и могу себе представить, как мы выглядели, – все на нас смотрели. Эда подошла к нам (его бывшая любовь), а я глупо, как какой-то идиотский остолоп, покраснела как рак! Зигу обхохотался! Черт побери! Что я так краснею…

Я пошла на матч, вошла, когда он переодевался, так что я извинилась, а он просто схватил меня, как только он может, взял меня обеими руками за подбородок и спросил про мою прическу. Потом я пошла в школу одна, не попрощавшись. Довольно странно! В школе Зигу меня упрекал за то, что я сбежала. Во время репетиции наконец стало очень хорошо. Это невозможно описать, чувствуешь это каждым нервом. И запомни, что мы все это время сидели вместе, и гуляли, гуляли вдвоем, что он был помешан на том, чтобы идти на концерт, и то и сё… в 9 часов вечера, а потом идти не захотел и решил пойти на вечеринку, а когда мы там стояли, я наклонилась над часами, и мы коснулись лбами. Кажется, когда мы прощались, у него рука немного дрожала. Он долго держал мою руку… так долго… а потом опять это сделал (или мне показалось)… А может быть, это все было для видимости, ох! Возможно, это ерунда. В конце концов, он скорей скажет что-нибудь двусмысленное в присутствии Ирки и… Нет. Булуш, я переживаю духовную трагедию. Бог даст, все кончится хорошо! Господи, пожалуйста, верни мне мою маму. Мама, приезжай и помоги мне!!!

Жжет и жалит,

Дикая ревность;

Засела во мне,

Точно острый осколок.

Весна уже близко,

А я ревную все больше,

Извиваюсь и корчусь —

На что мне

Эта гадюка внутри?

Чтобы отнять покой?

Чтобы вконец измучить?

Чтобы ругалась я, как сапожник?

Горек вкус ревности.

В мои бессонные ночи

Зажигаются лампочки

Мыслей и ожиданий,

Душат несказанные слова,

Жгут утаенные слезы.

Что же это за мука:

Дразнит, не отпускает,

Ревность моей любви!

Может быть, там, где реки

Сходятся с океаном,

Там, где в саду рассветном,

Нежно блестит роса,

Где облака алеют

На бирюзовом небе —

Ты на меня посмотришь,

Мой черноокий принц!

Может быть там, где солнце,

Робко луну встречает,

Там, где весной душистой

Птицы всю ночь поют,

Там на лугу звенящем,

Ты меня поцелуешь,

Мой черноокий принц!

Память об аромате – все, что нам остается,

От красоты цветка.

Вдруг ты так же исчезнешь,

Вдруг ты меня оставишь —

С мечтой и долгой тоской?

Нет! Нет! Нет! Мама, нет!

23 февраля 1941 г.

Я очень устала. Так что рассказываю быстро. Ночью просыпаюсь, уверенная, что Зигу рядом. Начинаю его трясти, зову: «Зигу! Зигу!» Но это Арианка, которая напугана и пришла ко мне. Война! Полевые игры на войне – все время вместе, – Зигу бросается на спину и вопит: «Рена, вниз!», а потом мы идем вместе. Рысек кричит: «Рена втюрилась в тебя, Зигу!» Зигу бормочет чуть слышно: «Прекрати».

Завтра вечер! Ах, мой второй. Знаешь, у меня ужасный страх сцены. Я боюсь всего. Получится приятно провести время? Зигу будет танцевать со мной? «Что-то» произойдет?

Черт побери, этот идиот Нацек без ума от Лидки, только этого нам не хватало. Нора расстроена. Бедняжка, я надеялась, что в конце концов все наладится, но теперь… Нора надеется на вечер, но Лидка там тоже будет.

Норка! Надеюсь, ты не будешь разочарована! З. и М. и остальные ее дразнят. А этот Нацек, этот глупый, самоуверенный, ужасный негодяй… На ее месте я бы дала ему хорошую пощечину. Что за страшный задавака.

Иркин Фелуш милый, а Ирка великолепна (моя сваха). А Иркин Фелуш, хоть он и далеко, постоянно целует ее на страницах ее дневника.

Запишу, когда… ох, это будет так нескоро (или, возможно, никогда), когда… Я волнуюсь по поводу завтрашнего вечера.

Мама, помоги мне, пошли мне свое благословение, верни свою дочурку к жизни. Господи, Булуш, пожалуйста, помогите мне! Помогите мне!

24 февраля 1941 г., понедельник (второй вечер!)

О! Ах! Эх! Я ужасно устала. Но у меня определенно хватит сил, чтобы рассказать то, что я хочу тебе сообщить. Мамочка! Мама дорогая, если бы только я могла тебе все рассказать, все-все-все, и поцеловать тебя, и получить твой совет, и все тебе рассказать. Ты бы меня наверняка поняла, ты была бы рада за свою дочь, которая так… ну… («не буди лихо, пока оно тихо»)… довольна.

В школе – ничего, потом – да, потом вечер. Я все время танцевала с Зигу, моим прекрасным, единственным, благоухающим Зигу. Рома, моя соперница номер четыре, тоже там была, и вдруг она говорит: «Слушайте, он с ней седьмой раз танцует. Если дойдет до десяти, я ухожу». Зигу рассмеялся и сказал мне, что Рома еще здесь, и добавил: «Теперь может считать до двадцати». По этому поводу было много шуток. Потом он купил в буфете бублик и так мило вложил мне в рот… Потом, когда Мацек сказал: «Это у Зигу любовь на одну ночь», Зигу поспешил меня успокоить: «Нет, это неправда». И состроил при этом такую милую гримасу. Любому, даже слепцу, было видно, что что-то происходит, когда мы вместе танцуем. Хотя – я ужасно ревновала (хотя он с другими танцевал всего три-четыре раза). Но он назвал Ирку «дорогая», а она после танца взяла его под руку (я иногда тоже так делаю). Зигуш назвал Эльзу «Эльзуш» и шутя предложил ей сесть к нему на колени. Когда во время танца у нас потели руки, мы брали друг друга за локти. Замечательный, замечательный Зигуш. Конечно, теперь меня все всегда называют «госпожа Шварцер». Даже при Зигу.

С вечера мы шли держась за руки, Ирка шла с другой стороны. Было приятно, но могло быть лучше… нет! Грешно так говорить – было здорово, спасибо Тебе, Господи! С самого начала я видела, что он хотел пригласить меня, но Польдек поспешил и пригласил Нору. О, Нора, бедная Норка, это было ужасно. Нацек и Лидка кокетничали друг с другом. Она была в плохом настроении, не танцевала (Зигу, когда увидел, что ей не весело, даже послал к ней Юлека – так мило).

Бедная Нора, для нее это был трагический вечер. Она мне сказала только «Ты такая счастливая». (Нет, грешно завидовать, и вообще. Зигу проводил меня домой один, и даже при этом он не стал… он всегда милый, вежливый и хороший.)

Норка, мне ее так жалко, очень жалко, она ушла еще до конца вечера, не попрощавшись. Я слышала, как Нацек сказал, что она сидела одна, так что он ее пригласил из жалости! Он ужасный! Нацек тоже сказал, что Норе не было весело. Даже этот В. не приглашал ее, потому что она отказывалась. В конце концов, лучше оставаться со всеми в дружеских отношениях.

Снова что-то происходит между Иркой и Мацеком. Но я не хочу завидовать Ирке, она мне добра желает. Хотя и не так, как ты, моя мама, и не как Ты, Боже милостивый! Огромное Тебе спасибо и прошу Тебя, продолжай мне помогать…

Посмотри на далекие звезды

И возьми меня крепче за руку:

Будем с тобой под музыку

Танцевать —

В землю врастать,

Пока смерть не обнимет нас,

Не отнимет нас

Друг у друга.

Будем вальсировать мы, кружиться,

Будто жизнь – веселая вечеринка —

Беззаботная, легкая, вечно юная.

Страстный танец

В красивом и светлом зале:

Мы забудем о мире, грустном и маленьком,

Два огня – посредине ночного бала.

Все неважно. И я танцую с тобой

Этот вальс – без конца и начала.

25 февраля 1941 г., вторник

Зигуш! Мой замечательный! Замечательный! Замечательный! Дорогой мой «любимец»! Мы стояли в коридоре (пока Рома поносила меня в своем классе), потом я угостила его своими вафлями. Он положил кусочек мне в рот. И сказал Ирке: «Рена на первом плане», и одолжил мне свой экземпляр «Балладины». И то да сё. «Рена, ты попала под дурное влияние» – его, конечно. Потом: «Ренуся», и чуть не ударил Рысека за то, что он заигрывал со мной. Ага! Но это еще не все! У меня до сих пор гул в ушах после вечера – играйте, фанфары!! Ирка мне рассказала, что Зигу стоял с ней в коридоре и говорит: «Рена такая хорошенькая», а когда она спросила, хорошо ли он провел время, он ответил: «А ты как думаешь?» и «Ради кого Рена приходила?» А когда Ирка сказала ему, что я приходила хорошо провести время, он рассмеялся с недоверием! Увижу его сегодня вечером в 6 часов.

Мама, дорогая, как хорошо быть влюбленной. Господи Боже, прошу, пусть все так продолжается, пожалуйста…

Давай обнимемся:

Путь перед нами – радостный, долгий, трудный.

Пусть звенит наша песня,

Пусть высохнут наши слезы,

Пусть зреет радость внутри.

И под алым флагом любви

Мы пойдем с тобой – рука об руку

И смеяться будем до обморока,

И вдыхать ароматы сада.

А весна никогда не закончится —

Ни в мире, ни в нас самих!

Только так, только так и надо —

Чтобы вместе – по жизни – в радости,

Чтобы от любви нашей плавились

Бронза и сталь.

Он стоял в коридоре, читал стихи и сказал: «Это стихотворение Рены». Мне про это рассказал Мацек.

Нора сейчас действительно расстроена.

26 февраля 1941 г., среда

Я больше не должна в нем сомневаться. Разве он не спросил меня сегодня, пойду ли я в клуб? Разве он не пришел только потому, что я туда собиралась? Разве он не нес мой портфель и не помог мне спуститься по лестнице? Разве он не ждал меня у школы? Когда я поделилась с ним халвой, он сказал, что ему нельзя, а потом, не спрашивая, взял кусочек – как близкий человек, так мило. Он взял лист с домашней работой. Но, знаешь, что мне больше всего нравится вспоминать? Не знаю почему, но мне нравится вспоминать тот приятный момент, когда Зигу купил бублик и кусочек положил мне в рот. Потому что, ты понимаешь, кроме того, что это было приятно, он это сделал как-то… по-мужски… как муж. О, эту сцену я помню.

Знаешь, почему я никогда его не рисую? Потому что не могу нарисовать его достаточно красивым, потому что боюсь, что не смогу. Может быть, сфотографировать? Может быть. Зигуш как-то об этом говорил.

Теперь нас дразнят, насмехаются. Жаль, но… будем надеяться, скоро у них для этого появится причина…

Господи, мама, спасибо! Помогли! Так, так сильно…

Я так рада, что он не такой, как Нацек! Нет! Я больше не могу это выносить! Хотя мне надо делать домашнее задание, я должна тебе рассказать. Я думала, что на сегодня все, но… Ирка пришла с Зигу! С Зигу, ты меня слышишь? Мы сидели вместе часа три, потом пошли в город. Зигу хотел погулять, а Ирка хотела пойти домой. На что мой прекрасный Зигуш, сказал: «Как Рена скажет», потом мы остались одни. Ха-ха-ха!

У меня есть фотография, две фотографии – украденные, но все же. Когда его спросили, в кого он влюблен, Зигу сказал, что в меня (он стоял сзади меня). Ах! Ох! Ах! Я так счастлива… Чувствую себя глупой, любящей и незнакомой. Когда мы возвращались, я ему сказала, что взяла фотографию, а Зигу сказал: «А я хотел тебе дать совсем другую, она больше и симпатичней. По-моему, невежливо дать тебе фотографию, как эта!» Ну разве он не замечательный? Ты не знаешь, не можешь знать, но я готова разорваться, я взрываюсь, ага! Смотри! Смотри! Смотри! Какой он прекрасный! Любуйся им весь день и всю ночь, как я. Мама и Ты, дивный Боже, ведите меня…

P. S. Когда я ему сказала, что боюсь своей соперницы номер четыре, Ромы, он сказал, чтобы я не боялась, и что он меня защитит, и что с ней надо что-то делать, может быть, отправить в Кульпарков[54].

Цветы в полях,

И звезды в небе —

Все для тебя,

Все для тебя,

Стихи ночей

Моих бессонных,

И слезы, слезы втихомолку —

Все о тебе,

Все о тебе.

27 февраля 1941 г., четверг

В школе все было нормально. А потом было так хорошо! Мы встретились во второй половине дня, то есть я его встретила в красном уголке. Рома и Ева тоже были там, и мы не могли от них отделаться. Они все время следовали за нами, пошли к Ирке, там произошла целая комедия – я убежала вверх по лестнице, Мацек к Зигу К., Зигу искал меня и т. д. Потом он присоединился к Мацеку у К., и они должны были делать домашнее задание. Потом они высвистели меня, и мы пошли гулять. Зигу мило взял меня под руку, а потом отпускал всякие намеки. Но он был ужасно мил. Мы встретили Нацека, который что-то говорил о девочке Шпигель и мальчике Шварцер, не знаю, что он имел в виду. На обратном пути они завели научную дискуссию по вопросам секса. Я была немного смущена. Но они начали объяснять, что, если я собираюсь изучать медицину, тогда то да сё. Они думают, что я еще такой ребенок, и Зигу не позволяет им рассказывать никаких пошлых анекдотов (в смысле, мне).

Мы строили планы насчет университета – они будут на нижних этажах, а мы с Иркой на верхних. Зигу хотел одолжить мне одну книгу, «из которой ты сможешь кое-чему научиться».

Вообще, он в последнее время стал очень напористым (что мне ужасно нравится). Например, говорит мне: «Рена! Выучи этот немецкий стих! Немедленно!» Или: «Рена пойдет в театральное училище». И он избил Рысека за то, что тот меня дразнил. Он был в бешенстве от В. за его «Можно я с вами пойду?» – «Рена, кругом! Принеси пальто!» А когда я обиделась, он сказал: «Ну ладно, ты кругом, а я подам тебе пальто?» В красном уголке Зигу сказал, что, как только он заговорит обо мне, я появляюсь в окне. Он все время смотрит на меня, и так нежно. Когда Мацек сказал, что человеку нужен друг, он ответил, что тогда его нужно найти.

Могу целые тетради исписать только одним разговором. Вот почему я не все записываю, а просто думаю… думаю… что Господь добрый, а моя мама меня очень любит, и они оба помогают мне во всем…

28 февраля 1941 г., пятница

Господи! Суббота уже завтра? Как быстро пролетела эта неделя! Завтра суббота. Что будет в это время завтра? Я так боюсь. Господи Боже, помоги мне, и ты, моя одна-единственная мама!!

1 марта 1941 г., суббота

В школе было мило! Зигу спросил, называет ли меня Прохазка г-жой Шварцер (используя таким образом его фамилию). Он даже сам так говорит. Мне не грустно. Это не грех. Отдаю себя вашим заботам, Булуш и Господь.

2 марта 1941 г., воскресенье

Сегодня был такой прекрасный день! Весенний! Я видела Зигу в городе, он гулял с какими-то бродягами, поклонился, послал мне горящий взгляд. Какой идиот! Не мог подойти? Он смеялся, глупыш! Но это не важно, мы оба влюблены (только я) и молоды. Это написала Ирка, и, если это сотрется, тогда… ладно. Уже начинает стираться, но это не про нас. Ох, ты знаешь, я вспоминаю тысячи вещей, тысячи приятных, интимных вещей. Иначе я сойду с ума и остыну, – и все окончится ничем.

Ирка любит Фелуша. Я ей вчера написала стихотворение.

Действительно ничем? На этой неделе у Ирки день рождения. Возможно, будет вечеринка. Там будет весело? Я буду танцевать с Зигу? Сейчас так хорошо. У меня есть его фотография, и я могу разглядывать ее часами, смотреть и смотреть. Сегодня я его больше не увижу.

Спокойной ночи, дорогой Дневник. Я тебе завидую, потому что ты можешь целые дни проводить с моими мыслями о нем и его образом… Ну, посмотрим, что будет дальше, Булуш. Пока…

Помню серый, осенний, дождливый день:

Я стою у окна, завернувшись в плед,

Слышу бой старинных настенных часов

И смотрю на улицу под дождём.

Мне так холодно, так одиноко,

Насморк, горло, температура.

Впрочем, многим сейчас не лучше —

Что еще ожидать от осени?

В этих грустных, привычных сумерках

Согревает сверчка стрекотание,

Я читаю дневник и радуюсь —

В нем страница весны:

«Счастливые дни,

Солнечные и теплые!

Как же я рада вам,

Рада ранней весне!

Окна откройте

Пошире,

Двери, ворота, калитки —

Все распахните,

Впустите весну,

Обнимите,

Доверьтесь ей!

Ну что же вы, люди, стоите?

Весна!»

И побежала я с песнями,

С цветами в руках —

Навстречу солнцу.

Подожди меня, я с тобой.

Как мне радостно там, как тепло.

Как мне хочется слиться с весной!

Я читаю – и в этой тетрадке

Аромат первоцветов, черемухи,

Беззаботность.

А теперь за холодными окнами дождь,

Небо плачет и плачет,

Я читаю и верю, что это пройдет,

Что возможно – иначе:

Что бывают улыбки, и счастье, и свет,

Что недолог осенний безрадостный век,

Что пройдет эта серость и сырость,

Я стою у окна, я закуталась в плед.

Хорошо, что в облачный день,

Или ночью, когда не уснуть,

Я могу открыть мой дневник,

И вдохнуть весну.

Что же это за колдовство?

Делать я ничего не могу —

Только и думаю о тебе,

Только тобой и живу.

3 марта 1941 г., понедельник

Иркин день рождения. Вообще-то Зигу свинья, но он такой милый и очаровательный, что я ему все прощаю. В школе он подошел ко мне и ласково поздоровался, сказал, его «тащат на вечеринку», но ему ужасно скучно. Ага! Когда Тусек убеждал его прийти на вечеринку, он сказал: «Я бы лучше пошел в город с кем-нибудь встретиться». С кем? С Реной. Они его жутко дразнили из-за меня, он не танцевал и сегодня в школе сказал, бедняжка: «Они меня не только называют мужем Рены, но еще и зятем Арианки». О, прекрасные слова. «Рена, ты выглядишь, как будто только что встала с постели». И потом: «Что насчет газеты?» и «Ты должна написать что-нибудь обо мне», и потом этот взгляд – и этот, и тот, и еще другой.

Я договорилась с ним пойти к Ирке, но он не пришел, этот замечательный хам.

Нора всех избегает, даже нас. Она на нас злится, особенно на меня. Я ее понимаю, я не сержусь. Она, наверное, думает, что над ней смеются, и ведь она права. Но она даже не представляет, как все плохо. Этот Нацек… И сегодня к Ирке – во всяком случае, он ей что-то сказал на вечере. Хотела бы я знать, что. Что мог он ей сказать, этот пошляк? Ей бы стало легче, если бы она мне рассказала, а так… бедная, бедная Норка… Господи, Булуш, пожалуйста, позаботьтесь обо мне. Между нами что-то вроде серьезных отношений, как брак. Мама, почему тебя нет сейчас со мной?

5 февраля 1941 г., среда[55]

Ах, снова среда! Мама, если бы ты была здесь, я бы всем была довольна! Было бы так хорошо, но… Всегда есть какое-нибудь «но»… Когда ты приедешь?

Теперь долгие прогулки, прощания и встречи – не могу даже всё описать. Во всяком случае, утром он купил в столовой пряник и дал мне откусить, вообще-то он его почти целиком засунул мне в рот. Он рассказал про Рому, как она зашла к нему в 7 утра, когда он еще был в постели. А Ирка сказала, что во время матча он спросил обо мне, наверное, раз сто, и т. д. и т. д. Он постоянно говорит, какие у меня красивые глаза, эти глаза, глаза, глаза (я ему нравлюсь и как личность – Мацек мне сказал, и он прав). Зигу говорит: «Рена, ничто тебе не поможет, все в твоих глазах». Или: «Меня зачаровали чьи-то глаза». Он что-то говорил и о моей коже, так что я спросила : «Он это с иронией говорит?» – на что З. обиделся и сказал… Ах, какой он замечательный… Он погладил меня по волосам. Сказал: «Почему у Ирки волосы так дыбятся?», и что он не прыгнет выше 1,48 м, и что мне нужно переключиться на спорт. И что в субботу мы вместе пойдем на вечеринку. «Рена, ты бы лучше научилась танцевать свинг». «С сегодняшнего дня ты начинаешь читать газеты». Это было так мило, так замечательно, когда в городе нас дразнили, а он сказал: «Рена, какой союз!» и «Рома не соперничает с тобой напрямую, потому что чувствует твое превосходство».

Я, правда, не могу все записать. Он сказал, что нам надо найти кого-нибудь для Норы, а я сказала ему оставить это, потому что она так подавлена. Зигуш, милый Зигуш… И все еще такой робкий…

Мама, если бы ты только могла приехать. Господи, прошу Тебя, продолжай помогать мне. Отдаю себя Твоим заботам…

Ах, одна часть моего желания начинает сбываться, будем надеяться на другую… О, Господи!

6 февраля 1941 г., четверг[56]

Сегодня он пришел в класс после своих уроков. Но на перемене они что-то задумывали с Иркой. Много смеялись, мне было очень любопытно. И Ирка рассказала мне, что это было. Зигу ей сказал по секрету, что он в меня влюблен, что у меня прекрасные глаза (я сыта по горло этими глазами), зубы – жемчуг, ресницы – опахала, и нос, и все остальное, и Ирка случайно не знает, я тоже его люблю? Конечно, он ее просил держать это в тайне, потому что хочет сам мне сказать или что-то в этом роде. Он сказал, что будет счастлив со мной.

Меня просто раздирает, не уверена, верить Ирке или нет, но она клянется, что это правда. Ах!!! Если это так, то Зигу полный дурак! Он болван! Он дикарь! Кто такой деликатный вопрос решает с посторонними?! Не может просто мне сказать? Как ребенок! А при этом знает, как спросить, когда у меня месячные. Милый, милый, чудный Зигуш!

Мама, приезжай! Господи, Булуш, под вашими заботливыми крыльями ищу я убежище…

Жду и жду, и волнуюсь:

Время идет-уходит…

Размывается надпись,

А Зига все не спешит с обещанием…

7 февраля 1941 г., пятница[57]

Мы почти… Сегодня после уроков он прижал меня (бережно) к стене и приблизил губы к моим… Он сказал, он сказал: «Крошка моя», и еще: «Что мне делать с этими глазами?» Я сказала – дать мне темные очки. Он спросил, почему я такая злая? Это было слишком, я была вне себя. «Что, Зигу? Разве я злая?» Он взял мои руки и повторил ласково: «Нет, нет, нет!» И спросил о планах на завтра.

Завтра может быть все, что он захочет. Мы идем к Ирке, но будет ли все как я хочу? Я уже не так боюсь… Но я не буду разочарована???

Странное чувство. Я могла бы и к нему пойти. Получится все, хотя бы немного? Молюсь Господу и Булуш. Непрестанно прошу вас позаботиться обо мне…

9 марта 1941 г.

В субботу в школе он вел себя мило, называл меня «моя сладость» и сказал, что он должен быть похож на «сладость». Интересно, я ему действительно нравлюсь? Но у Ирки его не было, он не пришел… а я ждала… Может быть, он не виноват, потому что его не пригласили как следует, но все же. Он же сам так ждал субботы и…

Что ни секунда, то надежда.

Бьют ли часы, слышатся ли шаги,

Звонок ли, стук в дверь – и дрожь

От ожидания. Вдруг ты придешь?

Сегодня я смеюсь, но это —

Сегодня.

Вчерашний день ушел:

И танцы отзвенели,

И голоса утихли,

И только сладкое воспоминание звучит –

О поцелуе,

О счастье единения!

Сегодня случилось что-то странное. Я как бы знала, что что-то произошло, но не думала, что все так плохо! В меня влюблен Мацек! Так что теперь я понимаю, что все это значит: что он провожает меня домой, что ему постоянно надо что-то мне шепнуть на ухо или смахнуть с меня пылинку, что он восторгается моими губами, глазами, что он обнимает меня, а вчера он меня даже поцеловал. Не хотела тебе рассказывать, потому что не думала, что в этом есть что-то особенное. Все его многозначительные намеки я воспринимала как «ну, он говорит, но это все сплетни». А теперь я сама не знаю или, вернее, знаю, что Зигу не пришел на вечеринку, потому что ревновал, в самом деле, очень ревновал, – и я так его понимаю. Чудный, бедный, глупый Зигу! Разве ты не видишь, что ты один единственный, кого я люблю? Я тебе об этом говорю каждым движением, каждым взглядом, который посылаю тебе! Тебе! Тебе! Тебе! Это правда, мне нравится Мацек, очень нравится, но как ты можешь сравнивать эти два чувства – нравиться и любить?!!! Он ревнует. Действительно!

Сегодня я пошла к Ирке, и мы бурно это обсуждали, а в это время Зигу и Мацек были у меня дома. Зигу написал в дневник Арианке: «Сестре моей девушки», значит, он теперь меня официально называет своей девушкой, Боже милостивый! Они оставили мне записку, которую я приклеиваю внизу. Они приходили ко мне, как обидно, что меня не было дома! Зигуш был здесь, мой замечательный Зигуш, мама! Ах, Булуш, если бы только ты была здесь… Ты мне поможешь, Зилуш, и Ты, Господи…

11 марта 1941 г., вторник

Изумительно! Божественно! Хорошо! Сначала в школе с шоколадом. Потом после обеда он пошел в Клуб Шевченко. Было так здорово сидеть вместе и много разговаривать. Все делали понимающие лица. Потом мы ушли. Сначала рядом околачивались Мацек и Польдек, действовали на нервы, но скоро они ушли, и мы остались одни. Мы гуляли, наверное, два, три часа. Было так приятно. Зигу очень тактичный и деликатный – как никто другой! Он пел «Du hast die schönste Augen. Mein Liebchen (Mädchen) was wilsdu noch mehr»[58].

Не помню все точно. Знаю только, что я была счастлива. Мне так хорошо с ним. Он действительно пожалел, что не пришел в субботу. Извинился и обещал, что в эту субботу мы обязательно повеселимся вместе. Ага! И мы договорились в четверг пойти в кино!

Зигуш, ты такой чудный! Чудный! Мама, хочу, чтобы ты его скоро увидела… Вы поможете мне, Булуш и Господь…

12 марта 1941 г., среда

Я слышала, как его дразнили после школы. Ирка его встретила после того, как он распрощался со мной. Она сказала, что он был очень раздражен и, когда она его спросила, что он так долго со мной задержался, он ответил: «В чем проблема? Нельзя? С моей Ренушкой?» И сказал Ирке, что она будет заботливой женой, но потом добавил, что я такой заботливой женой не буду, потому что мне нравится витать в облаках.

Я буду самой необычной —

Мечтательной,

Стихи-слагательной

Женой. Я сосчитаю

Все звезды в небесах,

Из всех личинок,

Я сотворю красивых бабочек,

И выучусь я на кларнете —

Не заскучаешь!

Солнечными лучами

Я стану штопать вместо ниток,

Я облаками пыль смету,

И приготовлю я напиток —

Волшебный: амброзию.

Я буду любящей и верной.

Пусть говорят, что не в себе

Твоя жена,

Но разве это запрещено —

Жениться на чудачке?

Не слушай их и не растрачивай

Себя на эти глупости.

Я принесу тебе в горсти

Цветы черешен, лилий, яблонь,

Я сделаю из них гирлянды,

Наполню счастьем каждый миг

И сочиню тебе стихи.

У радуги возьму я красок,

На небе напишу свою

Немыслимую фразу:

«Мой Зига, я тебя люблю!»

Ну что, сороки, раскричались?

Не видели такой жены?

Мне крики ваши не слышны —

Я слышу только голос Зиги,

И вижу только взгляд его.

Ответь мне, милый, честно-честно:

Нужна ли

Тебе

Такая вот невеста?

13 марта 1941 г., четверг

У меня перехватило дыхание, знаешь? Если б можно было, я бы закричала изо всех сил, ярко, по-весеннему!!! Подумай только, целый день с ним! Сначала в кино он заплатил за мой билет и еще купил билет какому-то бедному ребенку. Он такой хороший, мой Зигу! Знаешь, я говорю это, или, вернее, пишу, довольно сухо, но если бы ты видел это, его жест и милое, прекрасное лицо. Зигу! Он такой хороший человек, ни о ком не говорит ничего плохого, даже о своих врагах, даже о своих соперниках.

Потом мы два часа провели у меня дома (по-моему, он стащил мою фотографию), потом у Ирки. Мы были, ты знаешь, как настоящая пара. Это лучше, чем я могла мечтать! Ах, моя изумительная мама, если бы только ты была сейчас здесь со мной!

Потом по пути домой Зигу хотел что-то разузнать про Мацека. Он кое-что знает, вычислил немного еще… Но, ты знаешь, он… Я знаю, что он хотел, здесь, на улице Рейтан, и потом, когда мы прощались… а-а-а-х (опять это-о-о). Я знала, что он раздражен. Под конец сказал Мein Liebchen. Не буду тебе даже рассказывать, что мы ходили все время взявшись за руки, и мы официально жених и невеста.

Ich bin din

Zu bist min

Вот, как я тебя накажу:

Заключу в свое сердце,

А ключ потеряю —

Не выберешься.

Не могу тебе даже сказать, на что это похоже… Мама и Великий Боже, Господи, я так благодарна вам, и я люблю вас. И отдаю себя вашим заботам.

14 марта 1941 г.

Завтра суббота… Как всегда, я жду ее и боюсь… Я люблю, люблю все больше и больше… Булуш, Господи, вы мне поможете!

15 марта 1941 г., суббота

Сегодня в школе он был замечательный! И сказал, что посвятит мне весь день. И он скрестил пальцы мне на удачу с домашним заданием. Он был замечательный, замечательный, замечательный. В результате мы забыли договориться, и я его увидела только вечером в городе. Он был с друзьями – извинился и подошел ко мне: «Знаешь, Ирка права, когда говорит, что мы как супружеская пара “понарошку”». Зигу говорит, что, если я не сделаю прическу, он не будет бриться, так что я иду в парикмахерскую, а З. побреется.

Завтра вечеринка. З. спросил, собираюсь ли я хорошо провести время. О! откуда я знаю? У ворот он сказал: «Рена, ворота заперты, кат отч йавад медйоп в уцинитсог»[59].

Он делает меня такой счастливой… Ага! Мы должны встретиться в середине дня, это я предложила, но он сказал, что ему нужно увидеть мою прическу. Такая провокация вроде «а что ты еще хочешь?» Мама, прошу тебя, будь со мной завтра и всегда. Я буду счастлива или печальна… Спокойной ночи, до завтра…

16 марта 1941 г., воскресенье

Уже наступило сегодня. Или, скорее, прошло, как еще один эпизод этой удивительной, весенней мечты. Мы встретились утром, как делают все обычные пары, то есть он ждал, я прибыла, и мы гуляли в городе до двух часов дня. А сегодня на пикнике у Ольги было так чудесно – мы танцевали, и он меня крепко прижал к себе, с чувством. В какой-то момент мы даже собирались танцевать в другой комнате, но… это было бы неудобно.

Польдек и Мацек сначала меня избегали, а потом Мацек сказал, что больше не в силах меня игнорировать. Я танцевала не только с Зигу, а со всеми. И столько раз меня уводили прямо у Зигу из-под носа, когда он собирался меня пригласить на танец (Мацек, зеркало, Зигу). Они продолжали нас дразнить, а я все краснела. Только представь, Рысек сказал, что я должна писать стихи в честь Зигу. Зигу чудный!

После пикника я шла по улице с целой группой мальчиков, и Мацек сказал: «Смотри, почки», а Зигу на это: «Рена, весна!» Я почувствовала ее первое дуновение… Конечно, было множество насмешек от Мацека, Польдека, Фредека и Юлека, но все равно.

Сравню сегодняшний день с другим 16 марта. Помнишь 16 марта? Можно ли вообще сравнивать эти два дня? Нет! Или, в принципе, да! Правда, мамы здесь все еще нет, но я надеюсь ее скоро увидеть (война должна закончиться). А я люблю, люблю этого красивого, умного парня, лучшего в школе. И это взаимно. Да! Даже при том, что Зигу ничего мне не говорил, но он сказал: «Мне надо тебе кое-что сказать», и он хочет все это записать и отдать Ирке, чтобы она передала мне.

У меня сейчас так называемая светская жизнь, и, честно говоря, я вполне пользуюсь успехом. Во всяком случае, кажется, все хорошо. Теперь я хожу на вечеринки, провожу время на пикниках, как нормальная 16-летняя девушка.

У Норы иначе. Ее любовь к Нацеку, которая разрушилась и, я верю, еще возродится, а пока что я хотела ее втянуть в этот молодежный улей почти силой. Но сегодня ей опять нездоровится. Я так расстроилась, потому что это я старалась вытащить ее на сегодняшний пикник. Она там сидела, хотя большинство мальчиков были там, а потом она читала книгу. Я знаю, она сделает запись в своем дневнике и сравнит эти два дня с расстоянием в год. Даже хотя, когда мы сегодня прощались, она сказала: «Это не самое главное в жизни», что верно, и я тоже так говорю, но, с другой стороны, что важнее «этого»? Да, скажи мне, что важнее? Я помню, как я говорила, что мне до этих вещей дела нет, но это неправда. Может быть, однажды мое мнение изменится, но на сегодняшний день все просто: жизнь стоит того, чтобы жить для человека, которого ты любишь, для человека, о котором ты мечтаешь и думаешь бессонными ночами. Жить не ради славы или знаний, не для учебы – это только интеллектуальные понятия. Жить чувственной жизнью, «добраться до самой чертовой сердцевины жизни», ухватить самое хорошее, удовлетворять себя до изнеможения. Что бы ни говорили обо мне, когда я умру, я умру как животное, но сейчас я могу жить как я хочу. Чтобы, стоя над могилой, можно было сказать:

Я получила от жизни все, что могла,

Но и этого мало.

В темной могиле лежит моё жалкое тело,

Я оставила то, что другим

Дороже всего на свете, —

Жизнь, гудящую, теплую жизнь.

Умереть – получится у любого,

А вот жить – это уже искусство.

Однажды я читала Норин дневник. Я прочла, что она не будет больше писать о своей любви, не будет описывать подробности, и все это потому, что, если кто-нибудь прочтет ее дневник, они могут сказать: «Это какая-то глупая, пустая девчонка, которую в жизни заботят только романы».

Норка! Ты так ошибаешься! Во-первых, что ты заботишься о том, что дневник прочитают другие? Ты пишешь его для себя. И, во-вторых, твой дорогой, сокровенный дневник должен быть политическим альманахом или альманахом твоего сердца??? Кто-то очень жесткий, с каменным сердцем, может сказать, о чем ты думала. Каждый нормальный человек скорее скажет: «Это было написано молодой 16-летней девушкой, которая так сильно любила…» Вот что я думаю, Норка, и, надеюсь, ты скоро со мной согласишься. Не буду возвращаться к старым фразам, к прежней ситуации. Я влюблена, и это объясняет, почему я пишу всю эту ерунду. Ты прощаешь влюбленного человека, прощаешь все и, кстати, печальную вечеринку, которую я избежала.

Не понимаю, что такое жизнь:

Она как лист, плывущий по воде.

Что важно в ней? А что пустяк?

Ты иногда на коне, а иногда – я.

Этот лист можно высушить,

Можно сберечь от бурь,

Можно спрятать подальше,

Хотя от смерти – не спрячешь.

Пусть он плывет по реке,

Под солнцем – теплее и ярче,

Легкий, как перышко,

Бесцельный и невозвратный.

Да, да, да. Булуш, если бы ты только могла это прочитать. Спасибо, большое спасибо. Не уверена, что буду писать завтра.

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

18 марта 1941 г., вторник

Мы сегодня договорились, он зашел за мной в 6 часов вечера. Сначала мы пошли в Социалистический клуб, потом к Ирке, потом вернулись домой.

На улице опять холодно.

Сегодня я чувствовала, как будто между нами что-то нависло, что-то неуловимое, что-то несказанное. И я все время думаю об этом, о неоконченной симфонии… Я едва могу себя контролировать. Я киплю. Я бурлю, почти не могу удержаться от… И я знаю, это немного похоже на то, что и с ним происходит.

Жалко, что тепло ушло…

С мамой (Лещинской[60]), не знаю, что с ней теперь будет, приедет она и когда? Когда? Когда???

Ах, я так бесстыдно вульгарна, З. гораздо спокойнее, чем я, и даже хотя он сказал: «Я обо всем забываю, когда смотрю в твои глаза», я взяла его под руку и это было так приятно. Он немножко надул свои прекрасные губы, так, так, так мило, как будто… Зигу ведет себя, как мой хранитель. В «неоконченной симфонии» действительно есть что-то неуловимое… Это когда-нибудь закончится? Скоро? Мама, пожалуйста, скажи мне честно, ты хотела бы, чтобы все закончилось хорошо, и с любовью, скажи, пожалуйста. Во всяком случае, Булуш и Господь, помогите мне!

19 марта 1941 г., среда

Чувствую себя виноватой. Я такая вульгарная. Чувствую, как во мне образуется что-то мощное. Мне надо кому-нибудь признаться, или я сойду с ума. Я чувствую, как бурлят все мои чувства, ощущаю, как все во мне кипит. Например, я знаю, что вчера ужасно страдала. Ха! Какое проклятье.

Мне кажется, я разрушу все правила,

Не оставлю от них камня на камне —

Такой у меня темперамент,

Такая любовь у меня.

Горячая кровь – по венам,

И я пьянею от близости.

От прикосновений

Кружится голова.

Как зверь, я в капкане

Собственных чувств,

Гордость закрыла я на замок,

И, будто раненый волк,

Пошевелиться я не могу,

А сердце колотится, и скоро крик

Вырвется из груди,

Скоро я в диком прыжке

Смету все преграды:

Губы – искусаны в кровь,

Страх – нипочем,

Я живая,

Я жажду,

Я погибаю

Это отвратительно, омерзительно, животные инстинкты…

21 марта 1941 г., пятница

Сегодня устроила себе выходной. Не пошла в школу, у меня болит голова. Вчера должна была увидеться с З., но он не пришел. Сегодня мне нездоровится, мне нездоровится уже несколько месяцев, я болею с Зигу, ленюсь с Зигу, мечтаю с Зигу, моей неоконченной симфонией…

Мой дорогой Дневник, знаешь, как я тебя люблю? Очень, очень, очень сильно. Чувствую, что нуждаюсь в тебе, открываю тебя одним ясным солнечным днем, немного читаю – и тогда знаю. Я помню всё, все эти дни живут во мне, все вместе и по отдельности.

Булуш написала, что будет война. Кто знает? Она опять вмешается в мою жизнь, этот мощный, ненавистный враг?

Завтра суббота. Не знаю, что будет. Я не жду ничего. Я отбросила все это безумие. Оно ушло. Но может вернуться. И оно вернется, как только ветер опять принесет весну, когда я увижу… Я неизлечимо заболею Зигу. Или, может быть, не неизлечимо? Я там приклеила эти рисунки, а надо было приклеить здесь, если бы я могла написать что хотела.

Слышишь? Это тихая песня,

Нежный мотив —

Про тебя – в моем сердце.

Про меня – в твоем.

Но печальнее песни

Не знал бы свет,

Если б ты – в моем сердце,

А я в твоем – нет.

Но страшнее песни

Не слышала бы земля,

Если бы мы не встретились —

Ты и я.

Хорошо, что напевы

Про нашу разлуку – не звучат,

Что мне снится глубокий твой взгляд,

А тебе – мои голубые глаза.

И в весеннем концерте

Для нас – песня любви,

Расцветаю я в сердце твоем,

В моем – расцветаешь ты.

Ах, завтра суббота, с одной стороны, это немного слишком смело. Булуш, люби меня! Помогите мне, Булуш и Господь.

22 марта 1941 г., суббота

Было так хорошо! Не только в городе (хотя это тоже!). Я его встретила на почте. Видно было, что он в самом деле рад меня видеть. Это мило с его стороны, что он не пошел на пикник. Мацек поцеловал мои волосы, а З. рассмеялся и потом все время меня окликал, говоря: «Ты его любишь? Твое сердце наполнено любовью? Потому что он тебя любит, ты что, не знаешь – бери что дают?» Я ему сказала, что он полная свинья. З. все время целовал М. Когда я ему сказала, что пора уже прекратить, З. сказал: «Ты это можешь делать целый день, значит, и я могу». Золотой мой, чудный мальчик. Даже хотя я повторяла, что не пойду на вечеринку, З. чуть слышно посмеялся, и я сказала, что пойду. Что я наделала? Рассказала ему всю историю с Иркой и Фелеком. Мне очень жаль – это был чужой секрет, но З. такой неболтливый и в любом случае я не могу ему сказать «нет», вот так он действует на меня. Не знаю насчет завтра, потому что мы ничего не планировали. Могу его где-нибудь встретить. Ты была бы рада за меня, Булуш… Господи, Ты тоже мне поможешь…

23 марта 1941 г.

Не знаю почему, но мне сегодня очень грустно! Очень, очень, очень грустно.

Иногда я знаю причину.

Сегодня я встретила Зигу дважды. Днем мы пошли гулять с милой Фелунией. И вдруг! Я почувствовала такую пустоту на сердце и в своей жизни… Позже Зигу говорил, что он это заметил и спросил, почему я была такая грустная? Мы долго гуляли и имели серьезный разговор. З. сказал мне, что с ним раньше никогда такого не было, но сейчас он грустный и серьезный. Когда прощались, З. сказал: «Это я влияю на тебя? Но я жесткий, вот что. Мацек мог бы тебя развлечь». Он дурак, если до сих пор думает, что у меня какие-то чувства к Мацеку. А потом он сказал: «Ты будешь моей крепкой опорой (что-то, что-то), я буду раздавлен». Он не знает, что это может быть, но я подозреваю, что Зигу грустит под этой сладкой ношей. Как и я.

Мы собираемся завтра пойти на вечер. Хочу быть в хорошем настроении, даже ненастоящем. Мы договорились. И впервые без моего участия, но с его, он очень хотел. Он мне об этом напомнил, когда собирался уходить.

Зигуш! Я бы хотела быть веселой, потому что ты грустишь, и ты этого хочешь. Но иногда наступает «время апатии», как ты его называешь, и не получается, просто не получается.

Тебе нравится слушать музыку, ты любишь музыку – а я люблю мечтать, мечтать, когда слушаю музыку вместе с тобой. Мне нравится мечтать и быть счастливой, когда мои мечты сбываются. Но бывают моменты как сегодня. Сегодня я грущу даже при том, что половина мечты сбывается.

Я не считаю, что я так сильно изменилась, что у меня одни надежды, нет! Посмотрим, что будет.

Я должна с ним увидеться завтра, мы должны пойти на вечер, и у меня должно быть хорошее настроение.

Ирка поехала увидеться с Фелеком, все очень много ездят во Львов, а я остаюсь с Зигу. Мы остаемся! Весна! Семь выходных! Для чего? Чтобы скучать? Чтобы грустить? Нет, чтобы любить!!! Мама, ты знаешь все об этом? Ты слышишь, как мое сердце бьется любовью к нему и как наполнено тоской по тебе вдали? Вы мне поможете, Булуш и Господь… Великий Боже! Как завтра пройдет вечер?

24 марта 1941 г., понедельник (вечер № 3!)

Как хорошо. Зигу за мной зашел (хотя предполагалось, что я приду позже, но ему так не терпелось), он заплатил за вход, купил мне пирожное и воды, и все время танцевал со мной. Может быть, за некоторыми исключениями. Этот вечер был не такой, как другие, это был настоящий вечер «Зигу».

К нам относятся, как к супружеской паре. Например, после танца один парень не провожает меня обратно на мое место, а говорит: «Я должен вернуть тебя Шварцеру». А потом кто-то еще сказал: «Благодарю, возвращаю твою жену». В какой-то момент я даже возмутилась. Что это еще за торги? Тусек сказал: «Я тебе ее верну в целости и сохранности». Он мне сказал, что на какое-то время, поскольку «это» началось, З. плохо соображает. Одеколон.

З. и я соединяем пары. Мы делаем это очень тонко. З.: «Давай откроем брачную контору». Он так надоедал Ирке с Фелеком, что ей пришлось уйти домой, но это была месть за то, что она надоедала ему, как она надоедала Фелеку по поводу Фредзю, Юлеку и всему классу.

Зигу спросил меня, как ему загладить свою вину, за все эти свинги. Я не умею танцевать свинг, и он тоже не умеет, поэтому мы страдаем и постоянно извиняемся друг перед другом. О! Как загладить вину – я знаю как, и он знает. Я ему сказала, что он меня провоцирует этими чужеземными военными штучками.

Мы ни о чем не договаривались, потому что с нами был Юлек. З. такой хороший, такой любящий и понимающий. Так хорошо иметь «как бы мужа». Тусек удивляется тому, что З. разрешают не бриться, – как я ему это позволяю, как прижимаюсь к нему? На что З. сказал, что никто не жалуется.

Зигу остался доволен вечером, и я тоже. Это был настоящий вечер «Зигу». Шлю тебе поцелуи. Рения.

Пожалуйста, помогите мне, Булуш и Господь…

P. S. Учимся тому-сему с Лушкой. Он несколько раз танцевал со мной, совершенно пьяный, крепко меня прижимал, все болтал вздор. Я испугалась… Пока, дорогой Дневник, до встречи в следующий раз.

28 марта 1941 г., пятница

Сегодня мы долго, долго гуляли. Было так хорошо – мы просто гуляли по полутемным улицам и говорили, говорили, говорили. Сейчас не могу сказать, о чем он говорил, но знаю, что он говорил много приятных вещей и много неясных. Он говорил, что однажды мы вместе поедем на Ривьеру, куда-нибудь подальше от людей, куда-нибудь, где «лазурное небо», на что я добавила: «И лазурное море», а он закончил: «И лазурные глаза». Или, например, что Мохнацкий[61] так влюблен в математику, но «я предпочитаю быть влюбленным во что-нибудь другое, правда, Рена?» А потом многое о сердцах. «Бедняжка, мне тебя так жаль – почему ты не пришла ко мне так, как пошла бы к врачу?» И т. д. и т. д.

Такая долгая, дружеская прогулка, возможно, даже лучше, чем… Но что я знаю?

Договорились на завтра, он зайдет за мной около 4-5 часов. Булуш, если бы ты была здесь… Я так счастлива – и это благодаря тебе. Вы поможете мне, Булуш и Господь. Пока, целую, Рена.

29 марта 1941 г., суббота

О чем договаривались – не совсем получилось, но в конце концов мы встретились. Мы пошли в Социалистический клуб, а потом гулять. Самое приятное – это была прогулка, долгая прогулка наедине. Мы шли, держась за руки, и говорили, говорили, а кроме этого мы разговаривали взглядами. Для меня такая прогулка – самая прекрасная симфония, и может заменить десятки других приятных вещей.

This walk is a force and power

This walk is immortality!

Эта прогулка – сила и смелость,

Эта прогулка – бессмертие!

Он сказал, что хотел бы, чтобы у него на свадьбе играли «Свадебный марш» Мендельсона. Фела показал на меня, и Зигу тоже показал на меня. Мы говорили о будущем, о медицине и т. д. и т. п. З. сказал, что не хотел бы иметь сына или вообще детей, потому что дети в возрасте от 13 до 16 лет переживают период бунтарства и большого внутреннего смятения. Мне было так хорошо! От его взглядов мне так тепло. Не говоря уже о том, что мы держались за руки. Ну, скажу я вам, в такой прогулке есть какая-то сила. Насчет жизни в общежитии он сказал: «Никого не хочу там видеть, лучше я буду смотреть на тебя». Мы не договорились встретиться. Ага, какие штуки с Мацеком! Зигу был рад, что я не хотела с ним встречаться.

Вы мне поможете, Булуш и Господь…

4 апреля 1941 г., суббота[62]

Вся неделя была великолепной, но для меня – пустой. Сегодня я испытываю пустоту и печаль, такую печаль. Но оказалось, что он заходил, и мне стало лучше. А завтра? Воскресенье, возможно, снова ничего не произойдет.

Вы мне поможете, Булуш и Господь…

5 апреля 1941 г., воскресенье[63]

Дом – приглашение. Он все говорил: «Тсс, Рения!» А когда я спросила: «Что?» – он ничего не ответил.

Ах! Сегодня! «Было прекрасно, тепло, влюбленно». Я его видела дважды, мы провели вместе пять часов. Ходили в кино. Он нежно держал меня за руку, так нежно, и все время зевал. Когда наткнулись на Мацека, сделал приятное лицо. Но, знаешь, я нашла его фотографию с какой-то девушкой. З. был сонный. А я была слишком вежлива, чтобы о чем-нибудь спрашивать. Но, в самом деле, поверь мне, радость моя, дорогуша, было замечательно. Лучше всего было с конфетой. Ах! Зигу, не могу выразить, как я тебя люблю.

З., кажется, сердит на Ирку за то, что она нам врала про Фелека. Я тоже. Сегодня он сказал, что мы начнем ходить в Замок – правда???

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

6 апреля 1941 г.

Было так прекрасно, так безоблачно, а теперь все прошло, как сон, сказка кончилась. До сих пор я все еще была поглощена мыслями об этом воскресенье, а теперь, знаешь, меня трясет от злости, и в то же время я рада! Да, я рада, что испортила ему настроение на день! Я рада, что завтра не появлюсь на перемене. Я ему покажу, ну, погоди.

Черт послал его и Ирку, и именно сегодня, когда я обдумывала проблему Ирки и Зиго! Я как раз представляла самые фантастические картины с Иркой и Зиго в романтических позах, когда встретила их вместе вечером. Сначала хотела убежать, но мы с Норой придумали хороший фокус – к счастью, в этом доме два входа! Ах! Я получила удовлетворение! Погоди, ты думаешь, что я буду наблюдать, как ты обнимаешь Ирку при мне и в то же время следишь за моей реакцией? Продолжай ласкать ее, гулять с ней, называть ее еще более нежными именами, а я буду играть у тебя на нервах, я буду играть тебе Девятую симфонию Бетховена, ты меня запомнишь, ты, олух, чтобы ты понял, что значит досаждать ревнующей влюбленной женщине. Я знаю, что Мацек тебя раздражает. Так я использую Мацека, чтобы действовать тебе на нервы. «Твоя совесть абсолютно чиста в том, что я не занимаюсь учебой из-за тебя». Во всяком случае, это не твое дело. Зигу! Если бы ты только знал, что я едва удерживаю слезы и как ужасно сейчас тебя ненавижу. И с каким наслаждением я буду мстить тебе, даже если тебе будет очень больно. Всемогущий Бог! Я в отчаянии, не знаю, что я пишу, и так сильно хочу, чтобы уже наступило завтра!!! Ах, Булчик, если бы ты знала о моих страданиях и о моей ненависти!

Вы поможете мне, Булуш и Господь.

12 апреля 1941 г., суббота

Эта неделя была какой-то приятной и туманной, и я тоже так чувствовала – как-то туманно, настроение было так себе. Ирка все насмехалась надо мной, но поняла, что ничего не выходит, и чуть не взорвалась. Как бы то ни было, она флиртует с З. Зачем – не знаю. А он? Не знаю (он продолжает ее при мне оскорблять). Помнишь?

В воскресенье мы с З. собирались пойти в кино, и Ирка об этом знает, потому что я ей сказала, и она захочет примазаться. Пока что говорю нет, но я в ярости. Изо всех сил стараюсь это не показывать, но успеха добилась только частично. Ирка вообще сказала ему, что ищет любви, что ей чего-то не хватает. Все в порядке, я понимаю, но я предпочла бы, чтобы она искала где-нибудь еще, а не у З. О нас теперь известно всем, в том числе ученикам, учителям и даже мисс Полак, которая нас видела издали, но не мне.

Завтра у нас вечер с чтением моих стихов. Меня это не радует. Я очень растеряна. А потом будет вечеринка. У меня нет настроения на вечеринку. Не знаю, я боюсь! Я ужасно боюсь любой вечеринки. Нет, я не в настроении и лучше пошла бы в кино, но – с ним, за остальное большое спасибо. В любом случае он может в лепешку разбиться. Ты знаешь, что сегодня

Эта прогулка – сила и смелость,

Эта прогулка – бессмертие.

В своем отчаянии я пыталась найти какое-то забытье в афоризмах и начала об этом писать.

Зачем нужна любовь,

Когда она – сплошное беспокойство?

Не радость от нее в душе,

А только горечь!

Она как путь в ухабах,

Где каждый поворот – опасен,

Зачем нужна любовь,

Когда она – сплошное беспокойство?

Ты знаешь, все думают, что у нас уже было… ха, ха, ха. И я могла бы кое-что сказать по этому поводу. Сама понимаю, но я все еще глупо боюсь любви и завтрашнего вечера, но…

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

13 апреля 1941 г., воскресенье

Должен был быть вечер. Но! Разве это не лучше, чем сотня обычных вечеринок с танцами? Лучше, чем крутиться в толпе? Не позволить Мацеку и Польдеку удержать меня там после криков «автора, автора» и вместо этого уйти держась за руки с моим прекрасным Зигушем? Слушать его нежные слова, сидеть с ним в кино (и почти, почти, ах…) и вернуться домой в 12? Ну? Разве это не лучше?

Мне действительно надо прекратить беспокоиться о всяких глупостях. В конце концов, у меня есть твердое свидетельство того, что З. меня любит (Mein Liebchen was…). Арианка осталась на танцы. Прекрасный, прекрасный, прекрасный вечер. Будем надеяться, что на этой неделе мы наконец… О! Булуш, правда. З. ушел с танцев, потому что приревновал меня.

17 апреля 1941 г., четверг

Вообще сегодня ничего не произошло, ни сегодня, ни вчера. Жизнь идет как обычно, то есть мы встречаемся время от времени, гуляем под руку (больше не представляю, как гулять по-другому), мы разговариваем, что-то напеваем и очень счастливы вместе. Я имею в виду, для меня это блаженство, ангельское наслаждение. А для него? Должно быть, то же самое, иначе он бы не строил планы пойти на вечеринку 1-го, «чтобы принадлежать только друг другу», как выразился Мацек.

Я все время думаю, вспоминаю и мечтаю, мечтаю все время в школе. Ничего не могу учить, ни о чем больше не могу говорить – только о моментах, когда З. говорит: «Не бойся, я с тобой» или «У нас был бурный вечер», «Еще только половина двенадцатого». Странно… Странно… Все думают, никто даже не сомневается, что мы уже… Но на самом деле у нас ничего не было, хотя все так, как будто было. Однажды, когда шел дождь, каждое слово произносилось в руки, виски, губами и головой, шепотом, ах! Меня от этого бросает в дрожь. Не знаю… Не думаю… Он не будет так изощряться, чтобы меня возбуждать до крайности! А почему я пишу сегодня? Потому что дождь, и все идут сгорбившись, и какой-то переполох с мамочкой, который я даже понять не могу, ощущаю какую-то вялость, хотя все-таки вполне благополучно, потому что… Нора говорит мне, что я «должна быть счастлива». Чтобы быть счастливой, мне нужна мама и солнце и (первый ребенок). Меня пробирает дрожь, но не от холода. «Мой взгляд затуманен?»[64] Ах! Я такой маленький зверек, да…

Бывают такие мгновенья —

Особенно в мае,

Когда разлетаются мысли,

Как бабочек стаи.

Кружатся они меж деревьев,

Весенним теплом упиваясь,

От радости – чуточку пьяные.

Торопятся мысли мои

Увидеть твой взгляд далекий.

Но вдруг, как сирена,

Голос чужой и строгий

Распугивает мечты.

А я все равно не слышу:

Я – в розовом облаке,

Лечу над полями зелеными —

Туда, где мой принц черноокий.

Взгляд его грустный, далекий.

18 апреля 1941 г., суббота[65]

Мы не договаривались насчет этого почтового вечера, но встретились на улице (как здорово) и пошли туда вместе. Я немного потанцевала с Юлеком Б. и один раз с Зигу. Мне стало дурно, так что мы ушли.

З. сегодня чем-то обеспокоен, но не хотел мне сказать, в чем дело. Во время прогулки все было в самом деле хорошо. Сначала он был какой-то вялый, но потом оживился, и мы никак не могли распрощаться у моих ворот.

Я сообщу о сломанном пальце в поликлинику и скажу отцу, что это из-за садизма его сына.

Рена, занимайся! Мы потратили столько драгоценных минут перед аптекой. Очень милое прощание, да! Хочу спать, но мне уютно, то есть приятно, что я его увижу завтра в 6 часов вечера. Увижу?

Вы мне поможете, Булуш и Господь!

19 апреля 1941 г., воскресенье[66]

Я ждала на балконе Зигу – тра-ла-ла!

А потом мы пошли в кино – тра-ла-ла!

Ладонь моя крохотная —

В руке его.

Нежнее и трогательнее

Нет ничего.

И больше не страшно мне.

А только туман беспокойства

Подтачивает душу.

Но Зигу сказал,

Что все хорошо —

Слово он не нарушит,

Что станет он добрым мужем,

И будем мы жить – поживать,

Радостны и легки,

Будем читать стихи.

Давай же, поэзия, позволь тебя приласкать,

Иди же ко мне, не будь капризной и вредной,

Я вместе с тобой – у крайней черты победной,

Я отрекаюсь от прозы —

Бежим рифмовать!

Зигуш, мой муж. У него шелковистая борода – кто бы мог подумать. Гладкие руки, мягкие, их так приятно поглаживать. Кусок конфеты, от которой З. откусит первым. Вот почему он «не смог бы спать рядом со мной». Я даже не поняла фильм, все было про Зигу! Зигу! Зигу!

Я такая глупая, я обдумывала свою ситуацию – и Норину, размышляя, может быть, она в лучшем положении! Но я люблю моего любимого, и мы вместе, и я могу до него дотронуться и разговаривать с ним. Пусть только это, но это много. Мне нужно скрестить за него пальцы и дать ему талисман для выпускных экзаменов. Но все равно ему надо заниматься, серьезно. Завтра в школе. Пока, дорогой.

Мама, если бы только ты была здесь и это видела. Вы мне поможете, Булуш и Господь… Поможете, правда?

26 апреля 1941 г., суббота

Вот это была суббота. Два дня его не было в школе. Мацек пытался строить козни! Ну и что?! Глупость.

Ирка начала как сумасшедшая флиртовать с Вальдеком, так что я ей сказала, что он в меня влюблен без памяти. Я это сделала как настоящая женщина. В конце концов, Вальдек мне только немножко нравится, а вообще-то мне до него дела нет. То же самое с Мацеком, но все-таки!

Сегодня я его видела… А потом я слышала кусочек разговора между Юлеком и К. Г.: «Удивляюсь на Зигу». Я не знала, но инстинктивно чувствовала, что это о любви Зигу или, вернее, о привязанности Зигу ко мне. Это меня так разнервировало, что заболела голова и я впала в действительно плохое настроение. Я правда чувствую, что ни в чем не достойна Зигу, это правда… А кто достоин? Никто! Нет такой девушки, у которой было бы столько достоинств, как у него, и кто любил бы его больше, чем я. Во всяком случае, меня это обеспокоило. Но в самом деле, какое мне дело до удивления Юлека? Пусть себе, почему нет. Ох, я глупая, и все. Если бы З. хотел, он бы меня нашел, но это не важно. Я та, кто любит сильнее всех, все, что мне нужно взамен, – немного нежности, не такой большой любви, как моя. Мне довольно того, что есть, – только это, и в то же время так много! Вообще, мы в прошлое воскресенье строили планы на сегодня. Но неопределенные. А я знаю, что будет?

Вы поможете мне, Булуш и Господь. Сомневаюсь, что мы встретимся.

27 апреля 1941 г., воскресенье

Небо плачет, а день проходит неспешно —

Серый, влажный, высокомерно-насмешливый.

Мама, в такой день, как сегодня, было бы хорошо, чтобы кто-то был рядом, кто-то близкий моему сердцу, дорогой, любимый и любящий. Это могла бы быть только ты. Мама, мне так плохо. Ты знаешь, иногда я нахожу Зигу оправдания. Вот, например, он не подошел ко мне, а я говорю, что это просто потому, что он не мог; он не зашел ко мне, а я говорю, что это потому, что он постеснялся (он правда легко смущается!). Глубоко в душе я думаю, что он… ну, я не знаю. И наконец, сегодня об этом заговорила бабушка. Да, бабушка права, но у нее очень старомодный подход. Бедная, дорогая бабуля сделала неуклюжую попытку мне помочь, а вместо этого ранила мое и так кровоточащее сердце. Потребуется какое-то время, чтобы его залечить. А излечится ли оно вообще? Я теперь знаю, что Ю. и Т. решили вмешаться в нашу любовь. Ой, это так отвратительно, эта борьба и этот день. Не знаю, почему этот день ощущается таким грязным.

Почему так грустно и так уныло,

Будто солнце спряталось за утес.

Время тянется через силу —

Может быть, из-за слёз?

Это все словами не описать мне,

Одиночества не избыть.

Вот бы кто-то сел со мной рядом —

Просто поговорить.

Как бы мне хотелось быть чьим-то

Улыбающимся малышом —

Чтобы дома меня любили,

Чтобы я любила мой дом,

Чтобы слушать ночные сказки,

И смешных принцесс рисовать,

Чтобы мне никогда об этом

Одиночестве – не узнать,

Не понять, как бывает грустно —

Солнце спряталось за утёс,

Время тянется через силу —

Из-за слёз.

28 апреля 1941 г.

Сегодня я видела З. Что-то мне подсказало изобразить обиду, и я так и сделала, а потом совсем растаяла, как только он на меня посмотрел. Хорошо. Даже хотя эти идиоты заставили меня сомневаться, это ерунда.

Сегодня у Ирки были танцы. Я имею в виду, это были не танцы, а ребята из нашего класса принесли патефон, и мы танцевали. Было очень мило, я хорошо провела время. И это Ирка мне сказала, что в меня втрескался Кжиш! Что меня очень удивило, я стала наблюдать за ним, и это вполне возможно…

Мажор спросил, сколько мальчиков я уже соблазнила, полдюжины? Я сказала, что только одного, но это неправда! Кжисек очень симпатичный, умный мальчик, но это ничего не значит. У меня есть Зигу, я люблю Зигу. Ну, ему тоже немножко повезло. Посмотрим, что дни грядущие принесут… Я жду, З., Зигуш, пора.

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

29 апреля 1941 г., вторник

Вторник! Сегодня в школе большая суматоха с Зигу, с Евой, с письмом и т. д. Зигу пытался объясниться, говорил, что это было только десять минут. Меня это посмешило. Когда я ему сказала, что вчера танцевала, он разозлился, был в бешенстве. Мы уже какое-то время не договариваемся о встрече. Ты знаешь, как для меня это важно, а потом еще эта паршивка Арианка говорит: «Ты давно не уходила с Зигу». Я ей сказала, что он занят учебой, на что эта старуха в детском теле отвечает с усмешкой: «Предположим, что так». Ага!

Больше никому среди наших нет до меня дела. Сегодня приятель из торгового колледжа подошел и спрашивает, не хочу ли я пойти на вечер, и если хочу, он достанет для меня приглашение. Получишь? Я спрошу З., хочет он пойти, иначе скажу нет. Мой замечательный, хороший, милый, дорогой З.

Мы были в городе с Иркой и учительницей из школы. Вальдек провожал меня домой, он действительно… и то и сё. А я типичная девушка, зачем я морочу ему голову? Инстинктивно.

С Норкой плохо. Мы пошли ее навестить. Она себя плохо чувствует после вчерашних танцев. Она в постели, плачет, волнуется. Три таких вечера подряд могли ее надорвать. Бедная Норка, я ей так сочувствую. В чем-то она сама виновата, потому что отстраняется, но как ей не отстраняться, если она потеряла веру в собственное счастье и успех у окружающих? Я считаю, что со временем ей станет лучше, время залечит раны, но пока что – я знаю, как ей тяжело. Господи, прошу Тебя, сделай, чтобы у нее опять все было хорошо. Если что, я запишу, но пока что ничего…

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

30 апреля 1941 г., среда

Я самая несчастная из несчастных. Почему все эти неприятности свалились мне на голову в один день? Почему эти две открытки от мамочки? Почему я ее не увижу? Почему Зигу договорился с Иркой идти на вечер? Почему он хочет злить меня (я тебе об этом потом расскажу)? Знаешь, я все равно пойду. Пусть я буду мучиться. Я просто не могу совсем сдаться.

Жизнь – это битва,

Мир – это поле брани.

Я буду сражаться

Даже, если не верю в победу.

Или, может быть, не ходить? Вы мне поможете, Булуш и Господь.

О, если бы только ты мог говорить.

11 часов вечера!

Я рада, что пошла. Оказалось, что З. в неважном настроении из-за меня. Мы немного потанцевали, я поболтала с Кжисеком, потом еще немного.

Теперь у Мацека своя девушка. Польдек тоже влюбился, а я осталась с З,, несмотря даже на то, что он во мне не уверен, а я не уверена в нем. Ах, сколько беспокойства и тревог, но даже в этом есть свой шарм. Много пар танцевали вместе, но не знаю почему, наша была какой-то неестественной. Возможно, потому что Зигу танцевал и с другими. Во всяком случае, я жутко ревную, З. тоже, немножко. Мы оба страдаем (или это я так думаю). Из-за Ирки! Даже из-за Ирки, то есть не просто из-за нее, а я ревную, когда он проявляет к ней интерес. Он мне сказал, что хочет, чтобы Ирка пошла в субботу. Если она пойдет, то и он пойдет? Так, что ли? Как он сказал, П. и М. приняты, мой школьный напарник не придет, так что я не знаю насчет вечера. Может быть, мне не ходить… Мы могли бы встретиться завтра. Ну, посмотрим… Мы вообще встретимся в эти три выходных? Я бы хотела, я скучаю по нему.

З. помнит, когда мы в последний раз… Зигуш, мне хочется пойти на свидание… Давай…

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

1 мая 1941 г., четверг

Мама, вот бы ты меня обняла,

Вот бы плакать у тебя на руках —

Выплакать тоску и печаль.

А можно и умереть —

Навечно, или просто уснуть,

Ни юности, ни красоты мне не жаль —

Только бы вместе – душа к душе —

В небо лететь, чтобы уже

Не плакать, не расставаться.

Только бы вместе. Только бы нам обняться.

Мама, бедняжка, моя бедная дорогая душа. Одна среди чужих… Смотрю в окно, вижу, как маленький мальчик обнимает свою мать, и мне так горько, потому что мне бы тоже хотелось кого-то обнять и пожаловаться. Я так расстроена, мама, очень расстроена… Почему этот пузырь лопнул? Почему первая радость приносит мне такую печаль, столько слез. Знаешь, я сегодня плакала, о, так долго плакала – всем сердцем… Знаешь, я его люблю, в конце концов, а он… Я ждала столько месяцев, да, и я думала об этой весенней мечте, как о чем-то святом, самом прекрасном. А он, о Боже! Как гадко! Так вот что такое вся его стеснительность и скромность?! Сегодня во время демонстрации… но скажи мне, почему все так? Я вовсе не собираюсь навязываться. Нет! Я никогда не сделаю ни одного шага, ни даже полшага, зачем? Нет, Зигу, не беспокойся, даже если мне придется страдать, я отойду в сторону. О нет! Я не пойду на вечер в субботу и ни на какой другой вечер, я даже не буду пытаться встретиться с тобой. Это неправда, что ты это делаешь из любви. Или, может быть, из ревности? А сегодня 1 мая. Первый день месяца любви, а я, которая так верила в май (в конце концов, мы договаривались на эти три дня), должна сегодня плакать. Одно, одно меня беспокоит: что это все было, потому что не думаю, что ничего не было. Ах, я знаю. Знаю, что это было, и я тоже была милой. Если я только смогу произвести на него впечатление, тогда… Нет, я не говорю, что не влюблена, но и навязываться я не буду.

Сердце моё, не плачь:

Эта стрела тебя не убьет,

Не останавливайся, иди,

Пройди через боль.

Будет много бессонных слёз —

Мало жалости и тепла:

Видимо, что-то в людях я

Не поняла…

Пусть мечты обманут меня,

Увлекут за собой

И исчезнут —

Красивые, разноцветные.

Я сердце нашла

На перекрестке дорог,

Имбирное сердце,

Свежее, даже горячее,

Работа искусного пекаря.

Захлопав в ладоши,

Я побежала по полю,

И вдруг поняла,

Что где-то его обронила –

Имбирное сердце.

И горько я плакала,

И тяжело вздыхала –

Найти ли мне новое

Или искать – которое потеряла?

Не знаю…

Но что же так грустно?

Что же слёзы ручьем?

Это первое мое сердце.

А теперь оно чье-то еще?

Мне бы собраться с мыслями,

Мне бы сказать себе: «Хватит реветь!

С новым будь аккуратнее впредь».

Хмурюсь я —

Стала чернее тучи.

Новое сердце? Но прежнее-лучше!

Это его я прижимала к груди,

Это его я баюкала на руках,

Чувствовала тепло.

Мне казалось, оно стучит.

Вот, почему я плачу,

Вот, почему мне больно:

Долгожданное сердце мое

Я потеряла.

Ну, посмотрим, я люблю, а он…

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

3 мая 1941 г., суббота

Господи! Только ты знаешь, какие мучения я вынесла за эти дни, какая пытка; невозможно описать или даже пересказать; чтобы понять, это надо пережить, но лучше этого не понимать и не испытывать. Я на этот вечер не пошла, но какой ценой! А он, не знаю, может быть, он хорошо проводит время, может быть, радостно танцует, может быть, ни разу не подумал обо мне?

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

8 мая 1941 г., четверг

Так много хотелось бы тебе рассказать, так много – ничего. Хотелось бы поговорить с тобой, но трезво, о состоянии моей души. Ты знаешь, я ужасно скучаю по мамочке. Ощущаю, как это мое чувство нарастает, усиливается. И не знаю, сколько еще мы будем в разлуке. Мне так нужен кто-то действительно близкий, кто позаботится обо мне, друг – мама… А я ее сегодня видела, она приходила ночью, больная, страдающая. Уходя, она сказала: «Ренуш, я приду 25 июня». Она сказала, что придет, так что я жду… Я жду, чтобы этот символический сон сбылся. Возможно, она придет, потому что ее душа была со мной.

Норка прервала мои записи, и я закончу вечером, но не буду писать о чем хотела, потому что по дороге я встретила «Его». Повелитель и хозяин моего сердца и души, волшебник, один взгляд, одно слово или улыбка которого превращает меня в другого человека. Я поддаюсь колдовству, как поддаются сверхъестественным ядовитым ягодам, как поддаются колючей, но великолепно пахнущей розе. И я беру ее, и, хотя она меня ранит, хотя она забирает кровь из моего сердца, я чувствую, что не могу отказаться от нее, потому что ее шипы в меня вросли, потому что, если я их удалю, – я умру…

Я думала, что это уже простая «формальность», как написала Ольга. Что это конец, и почва уходит у меня из-под ног. Но теперь я чувствую, что нет, еще нет, предел еще не достигнут, так почему я думаю о конце? Сегодняшняя прогулка и все остальное – это была не близость, но все же что-то такое утонченное, как аромат духов в воздухе, который ощущается интуитивно. Я чувствую, что люблю гораздо сильнее, чем любая из девочек, которых я знаю. Ольга влюблена, восторженна, любит осознанно, любит идеал. А я люблю в сто раз сильнее, для меня каждая мелочь – громадная кровоточащая рана, я в тревоге, в горе, в отчаянии… Я люблю его и именно его, воплощенный идеал, который я нашла не случайно и который стал моим идеалом… Я люблю, люблю… Сейчас надо так много заниматься, времени нет…

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

Я люблю – потому что май,

Потому что вокруг —

Бело-розовый цвет,

И небесный свет – в сердце моём.

Я люблю – потому что он

Всех других сильней,

И преграды ему – нипочем —

На пути ко мне.

Я люблю – потому что дышу

Этим чувством, сильным, как гром.

Потому что поток любви

Не сдержать, не остановить;

Я люблю —

Гордый взгляд его, быстрый шаг,

И во сне не забыть мне ни губ, ни плеч.

От любви меня не сберечь.

10 мая 1941 г., суббота

Да здравствует май! Я снова его чувствую. Мы ходили в кино и сидели, тесно прижавшись друг к другу, голова к голове, и… понимаешь? З.: «Хорошо, я позволю тебе пойти на войну», «Какой будет наша молодежь?», «Будем вместе во Львове…», «Ты поедешь со мной во Львов?» И он хотел мои фотографии, он сказал, что должен взять их с собой, потому что все, что у него останется, будут воспоминания и фотографии. «Видишь, я тоже бедняга» – при всем издевательстве…

З. любит изучать мои стихи, знает, в каком порядке они идут, и грозится их издать. Он вообще чудесный, и я его люблю! Так сильно, что просто задыхаюсь…

Завтра мы не будем встречаться, но между экзаменами «посмеемся».

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

Вчера…

Каждый раз все так похоже… каждый раз смех, сближение, а теперь покой, во мне разлился блаженный покой. Что осталось – воспоминания, что-то неуловимое, что еще вчера я могла охватить одним словом, одним взглядом… Забавные, дорогие, немного дразнящие воспоминания… (это он приучил меня к таким взглядам, спасибо). Он шел в моем шарфе, у нас еще нет дома, во всяком случае, у меня все кружится в голове. А как будет потом?

13 мая 1941 г.

А как будет потом?.. О, май! Какой он пьянящий, этот май, но, может быть, только для меня? Вся моя жизнь раздувается во мне, все 17 лет. Все эмоции складываются в одну охапку сухих листьев, и это тоже май, он как горючее, налитое на этот ворох листьев… А он растет, растет, одна лишь искра – и он вспыхнет, языки пламени вырвутся высоко в небо, он нагреется и будет неистовствовать, как моя давно плененная, подавленная, обузданная любовь. Пусть будут пламя, жар, страсть. Пусть сердце, мозг, рассудок, тело загорятся, пусть будут только пламя и жар – и желание гореть, жаркие алые губы, желание, как сегодня, как тогда… как всегда. Страсть! Черт.

Я что, рассудок потеряла? Скоро экзамены, до конца года осталось всего три дня! А я совсем ничего не выучила, брожу, мечтаю, размышляю… К экзаменам вообще не готовлюсь. Просто не могу! У Зигу зеленые глаза, но самое красивое у него – губы. Такие удивительные губы!

Окна погасли.

И мегафоны молчат.

Магазины закрыты —

Суетный день прошел…

И шаги отзвучали,

И темнота

Опустилась на город,

Тихий и сонный.

Что же так мучает нас

Этот внезапный май?

Что же он не дает уснуть,

Изгоняя дремоту

Из апрельских усталых глаз?

Точно он борется с нами

В звездные ночи.

Разум твердит: «Нельзя»,

Губы шепчут: «Хочу».

Мысли мои без спроса

Возвращаются непрестанно

К ароматам весны,

К любимым глазам,

И дышать тяжело,

Кружится голова.

Что же это за мука,

Которая так нужна?

Глупая я, какое мне дело, в любом случае в этом году в мае ничего хорошего не будет.

18 мая 1941 г., воскресенье

В пятницу после школы Зигу проводил меня домой. В субботу был скандал с Иркой, Зигу и Мацеком. Ты знаешь, что у меня теперь к Мацеку какое-то чувство… не могу сказать, что отвращение, но почему-то мне кажется, что он уводит от меня Зигу. Иногда мне кажется, что он, в общем-то, ничего, но иногда ужасный, гадкий, способный на что угодно. А З. под его влиянием.

Учебный год кончился. Он пролетел быстрее, чем любой другой; он прошел, ушел в небытие, потому что был до краев полон любви, но все же нас связывало что-то правомерно, что-то общее, что нас одинаково касалось. Да, но нельзя сказать, что нас связывала только школа, – да, она нас связывала, но больше всего любовь.

Ирка мне рассказала, что мать З. сказала, что З. влюблен, что он неважно выглядит и она не знает, что с ним происходит. Еще она очень хотела узнать что-нибудь обо мне, увидеть мою фотографию и т. д. Но наконец-то – какое-то реальное, ощутимое доказательство, что З. влюблен. А я так часто об этом думала, о его матери. Она мне нравится. Я ее люблю за то, что она сказала, и я люблю свою дорогую маму, лучшую, единственную. Я не готовлюсь к экзаменам, нисколько; не знаю, как все пройдет. Увижу тебя 4-го, либо счастливая, либо в слезах. Ну, до 4-го, если только не… но сомневаюсь. Рена.

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

Я вряд ли это выдержу. Дорогой Дневник, я по тебе очень скучаю. Не могу спать, потому что сдаю два с половиной экзамена: за Зигу, за себя и половину за Арианку. Никогда не знала, что могу так волноваться за кого-то другого. Зигу со мной ужасно мил, а потом страшно ревнует без всякой причины.

4 часа дня

Нет, дату не пишу, зачем, – до 4-го не собиралась писать. З. сдает экзамены, и я так нервничаю, что по ночам не сплю, о своих собственных экзаменах ни капли не беспокоюсь – я не занимаюсь. А сегодня, Господи, Господи! Почему мне сегодня так грустно, зачем я это сделала З., когда он пришел? Я ужасно зла. Не зла – печальна. Не знаю точно, почему? Как глупо, что я три часа проторчала, ждала ответ на задачу. Девчонки из пансиона кричали: «Эла!» Зачем? Потому что он меня провожал обратно, а Стефа из дома напротив разозлилась из-за того, что Кжиш (ее любовь) и Вальдек свистели ее «Палочки» у меня под окнами. Но зачем я все это тебе рассказываю? Возможно, чтобы описать трагическое состояние моей души. Подумай сам, что еще могло меня к этому привести, – ага, возможно, это плохое состояние рассудка, я переживаю период, когда вынуждена признать, что я ужасная, совсем гадкая, а, может быть, это разочарование от того, что я не слишком хорошо решила задачу?

Я уйду далеко,

И останутся позади

Люди и города.

Может быть, нежность мая,

Меня утешит.

Может быть, ветер,

Охладит мои мысли?

Отчего так непросто

Посмотреть другому в глаза?

Я хочу уснуть,

Чтобы умчаться за

Пределы времени,

Чтобы лететь над землей,

Вслед за мечтой —

Стать невесомой тенью,

Дымкой

На предрассветном небе,

Чтобы с улыбкой,

Думали обо мне,

Глядя на розово-голубое

Веселое облако…

А я буду лететь, лететь —

Во мне слова и любимый взгляд,

Потому что я —

Майский волшебный сон.

10 часов вечера

Я провела самый прекрасный майский вечер. Возможно, первый романтический вечер в мае и в моей жизни. Мы забрались высоко в горы по тропинкам. Внизу, у нас под ногами, текла Сан – мощная, сверкающая, красная от заката. А красное в легкой дымке солнце медленно опускалось с неба. Мы много болтали, приятно, и я знаю, что наши души были так тесно связаны, что не уверена, мог ли физический контакт нас сблизить теснее. Трудно вспомнить, о чем мы говорили. Я только знаю, что, когда я что-то говорила о его репутации, он ответил: «Так тебе не нужен знаменитый муж?», а потом он сказал что-то еще и очень смутился (паспорт, ты не хочешь ко мне зайти, ты даже не можешь себя контролировать, много о глазах).

Хорошо, милый Зигуш, хотя он на меня сердится из-за того, что я боюсь собак, и говорит, что он подумывал о том, чтобы задать мне трепку, он безупречен абсолютно во всех отношениях.

Я правда не нахожу слов, так что просто представь: тишина, зелень, май, закат и фейерверки – и мы, двое влюбленных.

Но Зигу все еще меня проверяет насчет Мацека, он мне еще не верит? А это вырывающееся из груди сердце? Я больше так не верю в эту силу, «Единение душ не стоит единения тел?»

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

Глупая идиотка Белания! До чего эти девчонки пустые и пошлые! Она спросила, не надоел ли мне еще Зигу. Ей надоедают школьники, потому что с ними не о чем говорить, – графиня уходит.

Несмотря ни на что, я вижу, что я глубже, чем они, я действительно не меняю любви как перчатки. Я не могу говорить о ней холодно, цинично! Это невыносимо, отвратительно! Любить по-настоящему, пылко, честно, вот во что я верю, только в это! Я в ужасе от химии.

Сегодня прогулка была – ох, ничего, о чем стоило бы рассказать. Была компания, а я в таких случаях себя хуже чувствую. Должна тебе сказать, я немного ревновала, но Зигу был в сто раз хуже, когда подошел Мацек, потому что, в самом деле, у него больше причин. Во всяком случае, я узнала, как они изучают мои стихи (об этом взрыве, о синеве), это соединение рук и снова «Свадебный марш» Мендельсона. И эти две соседки, у которых он столуется, милый мальчик, нежный, есть в нем что-то сердечное. Вечера и звездные ночи – это красиво, но кроме этого все так серо, как-то пусто и одиноко в мире, хочется иметь кого-то, что-то сказать. Что? Почему бы нет… Зигуш. Меня теперь в основном интересуют стихи.

4 июня 1941 г., среда

Готово! Я должна прыгать до небес! Все прошло хорошо, я сдала всё, хотя особенно не занималась. Ну что ж, впереди каникулы, три долгих месяца каникул, а еще у меня впереди пустота. Не знаю, у меня постоянно такое чувство, что от меня что-то ускользает, что что-то закончилось. Такое странное настроение, что не знаю, что с собой делать

Вчера Зигу был великолепен. Он был так рад, когда я позволила ему, но не М., себя погладить! Но с этим З. что-то странное, он чем-то отличается от других парней. С одной стороны, это очень хорошо, с другой – немножко плохо… Знаешь, я все жду каких-то событий, постоянно жду, жду, чтобы сбылась мечта, а если она увянет, тогда… я уеду в Городенку – я только знаю, знаю наверняка, что буду ждать чего-то неистового… Зигуш!

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

10 июня 1941 г., вторник!

Завтра Зигу сдает последний экзамен! В честь этого я собираюсь надеть новые синие туфли.

Сегодня мы разговаривали о том, о сём и обо всём. Знаешь, я не могу больше записывать разговоры целиком, неважно. В любом случае, невозможно записать все как есть.

У З. болит горло, он сказал, я ему должна что-то посоветовать от этого или просто слово сказать, и ему будет лучше. Говорили о Сальции и Креле. И что он умеет на меня влиять, и много, много чего приятного. «Ну что мне для тебя сделать?» Он это сказал дважды. Я хотела спросить, пойдем ли мы завтра в кино, но сделала это так неуклюже, что не смогла слова сказать. З. думает, что Бог знает, что я ему должна сказать? Скажу это завтра. Ладно, но что я ему скажу, он думает… да, он так думает. А я, правда-правда, хочу ему сказать. Я тебя люблю, Зигу! Но нет, я не могу, так что мне ему сказать? Что я ему скажу завтра? Он делал такое милое, дорогое лицо… Зигунио, я тебя так сильно люблю! «И все, что ты захочешь!» – у меня это слетело с языка, и я очень смутилась, но он догадался, самое чудесное чудо. Я тебя люблю. Спокойной ночи, целую. Рения.

Иду мечтать. Буду смотреть на комнаты и думать, как мы будем там жить вдвоем. Это мечта, сказка, но мечтать не запрещено.

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

11 июня 1941 г., среда

Сегодня Зигу сдал последний школьный экзамен! Он был сегодня такой чудный! Очень, очень нежный и очень дорогой. Хочу, в конце концов, кое-что ему сказать. Нет! Честно, сегодня Зигуш был таким, каким раньше никогда не был. Больше ничего не скажу!

17 июня 1941 г., вторник

Так давно не видела Зигуша! Я вижу его, но он все время очень занят своими выпускными делами. Завтра выпуск и… мой день рождения. Мне будет 17. Завтра поговорим. На самом деле я уже знаю, что не буду рада, потому что вообще не увижу Зигу. Перевела немного из Гейне – это дает облегчение. Некоторые мысли такие «мои», например:

They both loved each other, though neither

Would love to the other confess;

They looked at each other so sternly,

And suffered their loving no less.

They parted at last and they met again

Where dreams would linger and dwell;

They died so long ago before,

But neither of them could tell.

Возможно, у этой нашей истории будет все-таки более счастливый конец.

Они любили друг друга,

Но каждый упорно молчал:

Смотрели врагами, но каждый

В томленьи любви изнывал.

Они расстались – и только

Встречались в виденьи ночном.

Давно они умерли оба —

И сами не знали о том[67]

У меня прекрасный сборник моих стихотворений. Его для меня сделали Ирка и Нора. Я им за это благодарна. Один для Зигу. Я в нем напишу, но у меня нет черновика. Так что они будут завтра немного разочарованы, особенно потому, что у меня опухла нога и я не выхожу… завтра?!

18 июня 1941 г., среда

Ирка и Нора подарили мне очень красивый дневник в кожаном переплете. Я очень благодарна Норушке и Ирке и очень, очень их люблю. Только почему она написала, что я, возможно, буду известным поэтом и госпожой Зигмунт Ш., а если нет… тогда этот дневник будет лишь очень мучительным воспоминанием. Сегодня я не очень продумываю свою жизнь, может быть, сейчас у меня не получается, как раньше, и вообще – оно того не стоит. Возможно, главное событие сегодня – это то, что я познакомилась с семьей Ш. Это произошло случайно, но я очень растерялась, хорошо, что было темно. З. в школе узнал, что у меня день рождения. Мне 17. Это еще не так страшно, но 18 – это кошмар. Не знаю, почему всего один год так много значит. Итак, я с ними встретилась именно в мой день рождения, да… Мама, это правильно? Второй день рождения без тебя. А ты, ты сегодня думаешь обо мне? Почему я… Новый этап завтра не начнется, нет, все еще тот же самый.

20 июня 1941 г., пятница

Сегодня. Да, сегодня. Я это знала, я это чувствовала, об этом могу рассказать только тебе. У нас был еще один прекрасный вечер. Вдвоем, действительно наедине. Солнце село, начали появляться звезды, и выплыла луна, а мы сидели рядом и разговаривали. И это было так… когда мы уходили, было темно, мы не могли найти дорогу. Мы потерялись, да, мы вдвойне потерялись, или, вернее, – только что нашли себя. Все было так внезапно и неожиданно – и приятно и страшно. Я не находила слов и была в ужасном замешательстве. Он сказал: «Ренушка, поцелуй меня» – и прежде чем я поняла, это случилось… Позже он хотел еще, но я не могла, я вся дрожала.

З. сказал, что ему правда понравилось такое «умышленное блуждание», он сказал: «Можно повторить сейчас или завтра». Чувствую себя так странно и приятно. Было так легко, неуловимо, божественно, нежно. Было много всего, но меня интересует только одно – то, что он стал так близок мне, самый дорогой человек в мире, и я все время как в дурмане… как это случилось. Больше не буду об этом, мне нужно подумать и помечтать… Мы встретимся завтра – З. и я, и ты и я. А завтра тоже будет таким хорошим и приятым?..

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

21 июня 1941 г., суббота

Люблю эти зеленые глаза. Сначала мы сделали друг другу надписи на фотографиях. Писали на латыни. Это скандал, вот что З. сказал, что этот скандал продолжается уже полгода. Мы пошли к соснам. И опять было очень хорошо. Мы второй раз поцеловались, вернее, первый, потому что сегодня это было взаимно. Было тоже очень приятно, но, ты знаешь, это не было пламенно или неистово, а как-то деликатно и бережно, почти опасливо – как будто нам не хотелось погасить то, что нарастало между нами. Кто бы мог подумать, что мы будем разговаривать так «научно»?

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

Зигу очень хочет пойти на вечеринку в понедельник, я не хочу, но, кажется, придется – мне правда не хочется! Я не получаю удовольствия от этих танцев в духоте и тесноте. Я предпочитаю находиться под звездами, под луной в вечерней тьме, с моим взрослым Зигунио.

26 июня 1941 г.

Помнишь, 25 марта я писала, что я видела сон. Мне приснилось, что мамочка сказала, что приедет 25 июня. Господи! Я не знала, что произойдет. Не могу писать. Немею от страха. Снова война, война между Россией и Германией. Немцы были здесь, потом ушли. Ужасные дни в подвале. Город был эвакуирован. Ты помнишь, дорогой Дневник, какую цену я заплатила за краткий миг, сегодня мы тоже остались… Обещай нам, Господи, что теперь будет так же, как тогда. Я умоляла Тебя, Господи, чтобы сбылась моя мечта, и она сбылась, ты спас мою маму, ты дал мне его и то, чего я так долго ждала, а теперь эта война. Дай мне маму, спаси нас всех, кто остался здесь, и тех, кто сегодня утром покинул город. Спаси нас, спаси Зигу…

Сегодня меня разбудили. Я выбежала из дома и увидела его силуэт. О, я хорошо помню тот последний субботний вечер. Господь Всемогущий, спаси нас. Я так хочу жить. Я припадаю к Твоим стопам и молю от нас всех. Спаси нас. Сегодня будет ужасная ночь. Я боюсь, день тоже был жуткий. Я верю, что Ты услышишь меня, что Ты меня не оставишь в этот страшный час. Ты спасал меня раньше, спаси и теперь.

Дата… Я даже не знаю, суббота, неделю назад… Зачем, зачем говорить, зачем писать? Господи, спасибо Тебе за то, что спасаешь меня.

Тяжело на сердце:

Свинцовой тяжестью,

Давят мысли о прошлом,

И сжимают его

Новые страхи.

Теперь, может быть, я увижу Булуш! Не знаю, что с нами будет. Дидо, надеюсь, с ним не случится ничего плохого. Я в ужасе. Почти весь город в руинах. Кусок шрапнели попал в наш дом. Это были жуткие дни. Зачем даже пытаться их описывать? Слова – это просто слова. Они не могут выразить, что чувствуешь, когда твоя душа вся целиком спаяна с одной свистящей пулей. Когда вся твоя воля, твой разум и все твои чувства цепляются за летящие снаряды и молят: «Только не в этот дом!» Ты становишься эгоистичной и забываешь, что снаряд, который не попадет в тебя, ударит в кого-то другого.

Дорогой Дневник! Как ты мне дорог! Как ужасны были моменты, когда я прижимала тебя к сердцу!

А где Зигуш? Я не знаю. Надеюсь страстно, что он не пострадал. Где он, я не знаю. Боже милостивый, защити его от зла. Зигуш, мой единственный, из-за того нашего прощания разлука еще тяжелее. Мы обменялись фотографиями и сказали, что в конце концов нас может разлучить война. Ты строил планы на будущее, мое и твое, а я тебе говорила: «Не знаю, может, будет война». Все это началось через четыре часа после того, как ты послал последний поцелуй мне на балкон. Сначала мы услышали выстрел, потом сирену, а потом вой разрушений и смерти. Я не знаю и где Ирка и Нора, где все.

На сегодня всё, темнеет. Господи, спаси нас всех, Дидо, Зигу. Сделай так, чтобы приехала мамочка и не было больше страданий, Господи…

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

1 июля 1941 г.

Мы все живы и здоровы. Все – Норка, Ирка, Зигу, мои друзья, моя семья. И сегодня я хочу поговорить с тобой, как пока еще свободный человек. Сегодня я как все… Завтра, как все евреи, я должна буду начать носить белую нарукавную повязку. Для тебя я всегда остаюсь той же самой Ренией, другом, но для других я буду неполноценной. Я стану кем-то, кто носит белую повязку с синей звездой, я буду юде.

Я не плачу и не жалуюсь. Я смирилась с жизнью. Просто чувствую себя так странно и грустно. Мои каникулы и свидания с Зигу подходят к концу. Не знаю, когда его теперь увижу. Сегодня все работают. О маме никаких известий. Господи, защити нас всех.

До свидания, дорогой Дневник. Пишу это, пока я еще независима и свободна. Завтра я стану кем-то другим – но только внешне. И, возможно, однажды я поздороваюсь с тобой как еще кто-нибудь другой. Обещай мне это, Господи Боже, я верю в Тебя. Вы поможете мне, Булуш и Господь!

3 июля 1941 г., четверг

Пока ничего нового. Мы носим повязки, слушаем ужасающие и успокаивающие новости и боимся, что нас запрут в гетто.

Сегодня он меня навестил. Слышишь? Я думала, что с ума сойду от радости и… смущения. Он работает в клинике, перевязывает раны, так что у него практика без теории. Он милый и замечательный, как всегда. Ужасно, что теперь он не может поступить в университет. Он бы стал отличным врачом. Но он им все равно станет, вот увидишь. Мы договорились встретиться завтра в клинике. Немного странно, но почему нет? Даже теперь, когда я ношу эту повязку, главное – быть с ним.

Предполагается, что 7-го откроют границу, ах, я так горячо, всем сердцем желаю, чтобы Булуш приехала. Булуш, приезжай. Господи, приведи маму, пусть она будет с нами в горе и в радости. Бушу, приезжай. Зигмунт замечательный.

Вы поможете мне, Булуш и Господь!

6 июля 1941 г., воскресенье

Дни проходят… На днях я не видела Зигу – по своей вине, да, по своей вине. Сегодня я работала (физически, конечно), за это дают хлеб. Я еще получила картошку, это для меня победа в области обеспечения провизии. Я очень устала, но меньше от работы, чем от того, что скучаю по мамочке и Зигу. Я так сильно по ним скучаю. Умираю от тоски. Когда? Вы поможете мне, Булуш и Господь!

11 или 12 июля 1941 г., пятница

Теперь теряется счет времени. Сегодня я наконец-то его увидела. Но это была встреча на расстоянии, и там был Мацек, так что, естественно, ничего особенного не случилось.

З. работает в поликлинике, делает перевязки, зашивает раны и делает другие ужасные вещи, его называют врачом. Он мне сказал прийти в клинику и вызвать его, но я опять стесняюсь и не знаю, пойду или нет.

Но какие у меня новости! От кузена З. я узнала, что он особенно заботится о моей тетради со стихами и никому не разрешает до нее дотрагиваться. Смешно – я убежала с тобой и его фотографией, а он с моей тетрадью. Он сказал обо мне (только послушай, разве это не обо мне?): «Моя женщина утонченная».

Там, где работает Ирка, работает и кузен Зигу, и многие друзья из его дома, они все хотят со мной познакомиться, они знают, что меня зовут Рена и что я «женщина Зигу». Я ужасно растеряна, потому что я не люблю такую суматоху и больше всего не люблю, чтобы меня рассматривали. Попробую туда заскочить, но сомневаюсь, что смогу произвести достойное впечатление, обычно наталкиваюсь или на неотесанного дикаря, или на идиота. Но увидим? Все-таки, Булуш, ты всегда остаешься моим другом, и З. тоже. Вы поможете мне, Булуш и Господь!

15 июля 1941 г., среда[68]

Сегодня был очень насыщенный день. А именно: утром я встретила З., и как? Я бродила по клинике, видела Мацека, и он вызвал З., который уже был дома. Мы поговорили и долго гуляли (и из-за З. – без повязки). Наша прогулка чуть не закончилась трагически: полицейский подошел к З., спросил его национальность и паспорт. З. сказал, что он поляк и паспорта у него нет, а потом они оба исчезли. Я слышала, что идут в полицейский участок, так что я как сумасшедшая помчалась туда, потом обратно, трудно описать, что я пережила: отчаяние, страх, вину и т. д. Закончилось все хорошо. Я увидела З. во врачебном халате (идет ему безумно) и резиновых перчатках.

Этот случай, хотя и очень огорчительный, стал еще одним кирпичиком в здании нашей любви.

Во второй половине дня я пошла в клинику, смело, и встретила З. (с небольшими осложнениями). Мы пошли на долгую прогулку, и было очень, очень хорошо. Ах да, я дала ему сигареты и сладости, целое состояние по этим временам! Этот З. самый замечательный, самый привлекательный из всех. Завтра мы встречаемся в саду М., З. должен за мной зайти. Я жду З. и мамочку (в этом вся моя жизнь). Пока, спокойной ночи и хорошего дня. Рена.

Следующий день, четверг[69]

Да, я с ним встретилась. Он пришел с Мацеком. Мацек ушел к Юлеку, а мы с Зигу пошли гулять. Приятно записывать подробности, но сегодня я постараюсь передать некоторые фрагменты и немного подумать вслух, то есть на бумаге. Я говорю фрагменты, потому что мне трудно описать трехчасовой разговор. Ты знаешь, вообще нет смысла писать, это надо бы заснять в кино, и при этом на цветную пленку, чтобы ты увидел, какие у него зеленые глаза и алые губы, каким нездоровым – но прекрасным – он выглядит.

Фрагменты фильма. Что у него никого нет в Ярославе и т. д., что он думает о своей семье, что у него нет друзей мужского пола и… женского, «Ах, я знала, что ты это имел в виду» (но, несмотря ни на что, я не спросила о той, что на фотографии, но спрошу), потом – что он обязательно сможет меня удержать и что я от него не вырвусь. Потом – что он хочет на мне учиться делать уколы и что однажды он что-нибудь сделает с моим носом и, может быть, с моим ростом. Он достал мошку у меня из глаза, и, знаешь, даже приятно, когда мошка попадает в глаз, если ее достает З. Потом – о выпускном экзамене и что «он будет со мной делать», и под конец – что мы умрем вместе, держась за руки, и ляжем в одну могилу. Как тебе кажется, это ведь очень трогательно, но печально. Если бы действительно была такая общая могила, и внутри мы, наконец соединившись в последнем, но вечном объятии, а на ней слова:

Здесь лежат

Влюбленные.

Никто теперь

Не потревожит их —

Соединенных навеки

Рукою смерти.

Да, но не сейчас, сейчас еще надо жить, стремиться, пытаться что-то оставить после себя в мире. Надо, возможно… создавать счастье, а потом придут благословения мира, Бога и людей, и человек уйдет с чувством выполненного долга. З., ты, может быть, думаешь иначе – мудрее. Но я рассуждаю так материально и потому, что, как ты сам говоришь, я немного слишком спокойна. Да, я знаю, я как жирная потягивающаяся кошка. Почему мне сейчас грустно, странная, неясная и беспричинная печаль, – ах да, Дидо. Да, кроме этого, я весь день думаю о них, и ночью тоже я вижу во сне их обоих, мамочку и его. И я знаю, что я бы им все отдала, и себя, и свою душу, потому что чувствую, что люблю этих двоих больше всего, чувствую, что они мне самые близкие и дорогие. Когда я гуляю с Зигу по дальним улицам (вот ирония судьбы, мы не уверены, будем ли живы, город разрушен, война, жуткая неопределенность, белые повязки), а я счастлива, так хорошо, и мне хотелось бы постичь, точно определить «нечто», что существует и чего нет – но есть. Я иду и смотрю на необыкновенно зеленые глаза и слушаю слова, иногда ироничные (потому что у нас ироничный разговор), и этот обычный мир, который я знаю так хорошо… ужасы войны… кажется мне счастливым. И это не только эгоизм (эгоизм, то есть Зигу и я). Например, я смеюсь, З. говорит, что я смеюсь над ним, хотя знает, что это не так, а через минуту мы говорим одновременно. З.: «Смейся, если тебе это доставляет удовольствие, и когда тебе угодно», я: «Не буду смеяться, потому что тебя это расстраивает» – и мы оба взрываемся от смеха. В таком настроении хочется, чтобы все были счастливы, чтобы все хорошо сложилось между Норой и Юликом Б., Иркой и Генеком, Арианкой и Рысеком, и у всех девочек с их любимыми; хочется, чтобы все эти любви созрели и превратились в образцовые, счастливые браки. «Безумие думать об этом сегодня, думаешь, я не знаю, что ты мне хочешь сказать, дружище. Да, но те, кто любит, всегда безумны, потому что любовь – это безумие, а безумие – это жизнь. Так что пусть всем нам будет хорошо, пусть я скоро снова буду целоваться, и пусть Зигу всегда остается таким, какой он сейчас! Если бы я умела, я бы спела мощный гимн во славу Господа, любви и мира, но я не умею, так что мурлычу что-то в душе!

Будь счастлив, мой друг,

И смейся, и обнимай прохожих,

И веселись до слез!

«Я живу!» – остальное все не всерьез.

На солнце медленно выползли

Из теплых сырых подвалов

Люди – с изможденными лицами,

Пламенными глазами.

От голода падают в обморок,

По одному, по парам

Плетутся по тротуару,

Будто они безумны,

И смеются, смеются.

Кажется, они…счастливы.

Вот он уселся на гору щебня —

У него ни детей, ни дома;

Он налил себе в глотку водки

И выплюнул кровь со смехом,

Он цеплялся к прохожим

И громко так произнес:

«Я живу! Остальное все – не всерьез!».

18 июля 1941 г., пятница

Свидание. Снова, еще одно, такое же, как все остальные, но все же по-своему прекрасное. Зигу почти поцеловал меня при Мацеке, а Мацек – при Зигу. Отмечу, что Зигу очень разозлился. Он прогнал Арианку, потащил меня вверх по лестнице (такой красивый в этом белом халате), а потом мы пошли гулять.

Как обычно, мы говорили о войне, о медицине, комплиментах и глазах. Я знаю, чтó мы оба еще ждем, об этом можно догадаться из его разных намеков. Я ужасная трусиха. Пытаюсь с этим справиться, но это очень трудно. З. обижается, что я не верю в силу его рук и в его заботливые крылья. Еще мы говорили о будущем. Мы всегда о нем говорим, я имею в виду, хотя и туманном (я, по крайней мере), но о нашем общем будущем. Я выпалила одну очень неприятную вещь – что он хочет избавиться от меня своей нервной зевотой. Тогда он притянул меня к себе с такой силой и так крепко, что… не знаю. Но, когда я ему сказала, что приезжает мой двоюродный брат, он очень смутился. Раньше у нас было место, но мы не знали как, а теперь мы знаем как, но места у нас нет, и я уверена, что мы оба в ожидании. Знаешь, такой идиотизм, я наполнена счастливыми встречами, я их нанизываю на нить своей жизни, как прекрасные, сияющие жемчужины, я нанизываю их все, одинаковые, гладкие, цельные, и иногда они разрастаются и стремятся, безудержно стремятся к главному, грандиозному, самому красивому. То, что я тебе сказала, – правда: я неизлечимо больна, и ты прекрасно знаешь чем, Зигу, потому что ты меня об этом не спрашивал, только смеялся, и как – божественно, очаровательно. Есть что-то прекрасное, о чем я не могу писать, я просто это чувствую и напрасно пытаюсь выразить словами, потому что искажу. З. обожает детей, он меня познакомил с милой крошкой, которую он пугает уколами. Я благодарна Господу, что есть Зигу, и благодарна Зигу, что существует наша любовь, и благодарна любви, что она воспламеняет сердца, и благодарна сердцам за то, что они умеют любить. И, видишь, все возвращается к этому волшебному слову – любовь. Мы должны увидеться в понедельник «даже если будет ливень». Ах, если бы только мамочка смогла приехать до понедельника, о-о-о…

Вы мне поможете, Булуш и Господь!

Следующий день 19, суббота (19 июля 1941 г.)

Эти случайные встречи довольно неприятны. Лучше было только в понедельник? Насколько лучше? Я не была бы в таком настроении, не было бы слез, и сердце бы так не болело. Сейчас мне лучше, я немного поостыла, перед тем как тебе рассказать, но раньше, некоторое время назад, я корчилась от той боли, которую испытывает каждая любящая и каждая ревнующая девушка. И я сама разорвала ту нить, на которую так радостно нанизывала жемчужины. Ее разорвала «веселая компания», эта Лидка, которая навязывается ему со своими нежностями, и все его поведение, и Мацек, который сказал, что хочет перейти в стоматологию ради нее (ты ее не знаешь, и я не знаю, она еще не играла никакой роли в моей жизни и, надеюсь, не сыграет), и мое глупое, позорное поведение.

Да, я глупая, я наказана за то, что была так счастлива, вопила от счастья. Сейчас лучше, и в том, что я пишу, меньше горечи, но я помню, помню, как было больно. Во всем виновата я и моя ревность, от которой я попытаюсь избавиться. Все это мне было небольшим искуплением за Иркины просьбы и за то, что она поцеловала руку Зигу, и что он должен ее кормить. Бог послал мне это создание в утешение… Не знаю, когда… я увижусь с тобой. Лида ужасная.

Вы мне поможете, Булуш и Господь!

21 июля 1941 г.

Прошел уже месяц после нашего памятного поцелуя. Зигу мне об этом напомнил. Он пришел с Мацеком. Мацек поцеловал меня в макушку в знак приветствия, Зигу покраснел. Ладно, но когда Мацек поцеловал меня в щеку, Зигу был в ярости, и правильно. Он попытался это загладить и в то же время скрыть смущение, поэтому начал меня обнимать, так нежно гладить, что я была безмерно тронута и… чуть оцепенела. «Какое у нее гладкое лицо», – сказал и вспомнил, как однажды дома у дорогой маленькой Ируси он понюхал мой запах, то есть духи. Мацек об этом вспомнил. Он крепко сжимал мою руку. Когда заговорили об этой… книге, и Мацек говорил о случае, о котором З. хотел мне в пятницу рассказать, З. сказал: «Мацек, остановись, это “цветок мысли”, она это слушать не должна», – и так об этом забеспокоился, как… он один может.

О многом, очень многом я не могу написать, потому что не знаю как, мне надо это запечатлеть в своей голове, сохранить в сердце, чтобы использовать в минуты печали. Я должна знать наверняка, что З. меня любит! И надо просить Бога, чтобы все было, как сказал «наш друг»: после войны, после школы, с Зигу, моим замечательным супругом… У меня просто дух перехватило, он написал в мой дневник вот что: «1) Счастье – это удовлетворение, которое человек испытывает, когда может перестать хотеть хотя бы на одно мгновение и ценить то, что он имеет. 2) Взгляд на что-то красивое в искусстве или природе немедленно пробуждает память о любимой женщине». Как прекрасно и как верно! Я это ощущаю каждую минуту, даже в повседневной жизни, в сказочной жизни из книг и в жизни мысли, то есть в мире мечтаний. Там живут только воспоминания и мечты. Я люблю всем сердцем. Я захлебываюсь от любви, как он… да, потому что он тоже… Мы оба этого хотим, делаем многозначительные лица, и наши губы слегка вытягиваются сами по себе, М. даже это отметил. Булуш, приезжай, выслушай меня, оцени. Я не назначила дату, я не знаю, я все еще жду…

Вы мне поможете, Булуш и Господь!

22 июля 1941 г., вторник

Я пошла в приход. Начинаю к этому привыкать. Пошли с З. погулять. Я у него ищу защиту от Мацека. Ируся Хаусер, эта Ируся, очень преуспевает с Фиунио. Я желаю ей счастья и очень рада. Я в полном замешательстве. З. – самый чудесный, «Я на тебя когда-нибудь злился?» Но эти глаза! Пока! Спокойной ночи, я ухожу в мечты, хотя и устала. До следующей встречи с З., когда? Я его увижу в своих мечтах. Вы мне поможете, Булуш и Господь!

28 июля 1941 г., пятница[70]

Я уже видела Зигу, и у меня была хандра, я скучала по нему, «и так все и идет». А тем временем я живу совсем без известий о мамочке.Видимо, дела там плохи. Бедная мама. Что бы я ни ела, я думаю о ней, мысленно делюсь с ней каждым кусочком, как и каждой радостью и печалью. Пожалуйста, Господи, пусть это действительно сбудется, чтобы я могла всем с ней поделиться. Мама, это я пишу тебе! Пишу так, как если бы слова, написанные здесь, имели магическую силу и могли вызвать тебя. Пусть они звучат так, чтобы их услышал Великий Боже на небесах и ты, дорогая, там, вдали.

Вчера я видела, как били евреев. Какой-то ужасный украинец в немецкой форме бил каждого, кто ему встречался. Он их бил и пинал, а мы ничего не могли сделать, такие слабые, такие бессильные… Нам приходилось молчать. И в тот момент моим единственным успокоением была мысль о мести, о да, месть сладка, но она не должна быть кровавой. И я хочу дожить до того времени, когда я смогу высоко держать голову, когда я буду равным, свободным человеком в свободной, демократической стране. Я хочу, чтобы мы тогда были счастливы с Зигу, вместе со всеми, кто прошел через этот ад бесчестия, бойни и унижения. Я хочу быть счастливой, хочу, чтобы сбылись мои мечты, и Ты мне в этом поможешь, Господи, потому что я верю в Тебя, потому что Ты меня никогда не подводил.

Каждое утро мимо проходят целые армии раненых немцев. И мне их жаль. Мне жаль этих молодых, усталых парней, вдалеке от своей родины, матери, жены, возможно, детей. Кто-то и за них молится всем сердцем, кто-то плачет о них бессонными ночами. Такова ирония судьбы…

Проклинаю тебя,

Чернокрылое войско войны.

Пусть погибнут под пулями

Командиры твои и свита!

Пусть потопят их воды,

И путь сожгут их огни —

И заплатят они

За всех безвинно убитых!

Вот идет он – чужой войны

Молодой солдат:

И рука, пробитая пулей,

Как ткань, повисла.

Держится он за стены

Домов – наугад

Он бредет, наощупь,

Не видя смысла.

Бесконечна тоска в его молодых глазах,

Он кричит, но не слышат его прохожие.

«Посмотрите, что они сотворили со мной,

Посмотрите, на что я теперь похож!

Ничего я кроме войны не знал,

Ничего я, кроме войны, не сделал.

То не солнце – то жизни моей оскал —

Невыносимо белый.

Мне пора. Возвращаюсь к себе домой.

Я забыл дорогу. Забыл их лица.

Изнутри наполнен холодной тьмой —

Трудно пошевелиться».

Странная эта жизнь – не пойму.

Может, кто объяснит когда-то.

Почему проклинаю я их войну,

Но жалею их раненого солдата?

6 августа 1941 г.

Настроения, мысли, слова – все меняется… Они меняются, вспыхивают и гаснут волнами. Я довольна, потому что сердце подсказывает мне, что мамочка приедет. На следующей неделе от нее придет сообщение.

Я расстраиваюсь, когда слышу, что они собираются нас отправить, что будет гетто, что там очень плохо. И, кроме этого, из-за своих личных мелких проблем я теряю остатки духа.

Лида омерзительно заигрывает с Зигу при мне. Он ведет себя очень глупо. Он ужасный эгоист, почему он не думает обо мне? Почему? Но я уже даю себе торжественные обещания, что без приглашения или назначенного свидания я не буду ходить в приход. У Лиды это не заигрывание, а что-то естественное, и как неестественно! Ирка сделала ужасную вещь. Я злюсь на Зигу, но все мои неприятности уходят при одной мысли – мамуля!

Вы мне поможете, Булуш и Господь. Мама, мама, приедет??? Когда… Мамочка. Когда… Зигу.

11 августа 1941 г., воскресенье[71]

Я работаю. У меня есть причины для радости. Теперь я ожидаю маму со дня на день. С каждым ударом часов она может появиться. Я вижусь с Зигу, он милый, хороший, дорогой. Он предложил вместе сфотографироваться, мы вдвоем. Есть причины радоваться, и все-таки я страстно желаю «этой ночи»…

Такая ночь – один только раз,

Но длится в памяти, длится,

И снится потом, все снится,

Помнят ее до смерти.

Такая ночь начинается в круговерти

Девичьих мечтаний,

Но не успеешь опомниться —

станет воспоминанием —

мгновенная, словно улыбка.

Месяц – уютная зыбка

С тихим младенцем – качался над нами,

пел соловей, и, казалось, ему подпевал

Целый мир. И ты меня —

поцеловал.

Не могу больше писать, но каждую ночь я так тоскую по этой ночи, я тоскую по ней, тоскую по этим губам… ах, эта ночь живет во мне. Такие ночи существуют, чтобы будить страстное желание, а потом неутолимую жажду. Завтра?

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

12 августа 1941 г., понедельник[72]

Ужасно, что я говорила об этой собаке. Сегодня я чувствую себя лучше, чем последние несколько дней. Да, сегодня. Зигуш был, пожалуй, самый красивый. Он мне дал свою фотографию и написал: «Дорогим сладким губам». Зигмунт сказал: «Я вижу мои сладкие губы, поэтому думаю о губах». И вообще он говорит, что «это» понятное и определенное, и «это» именно и есть наша любовь.

Мы гуляли далеко, жаждали «только чувственных наслаждений», это сказал З., и мы сели, я не хотела сидеть у него на коленях, не знаю почему, но я не могу. Я села рядом с ним, мой рот облепили листья. Почему? Думаю, именно потому, что я задыхалась от… З. обнял меня как в тот раз, и, как тогда, меня одурманил его аромат. Снова было тихо, дорога пустая и поле, и озеро, а когда мы закончили отлеплять с моих губ все листочки… пришли два немца.

Не могу описать все, поэтому упомяну «аллею любви», то есть З. и я отправляемся в мечты, проживаем все снова.

З. меня пригласил, сказал, что у него хорошая комнатка, но что из этого? А знаешь, что я ему написала, дорогому и любимому? З. был ужасно доволен, но этого недостаточно, со всей уймой слов я не смогла бы сказать, как он мне близок (и ответить взаимностью). Зигу, каждая наша встреча – бесценный подарок для меня. Можно ли воздать Богу за солнце и небо, за жизнь, можно ли об этом говорить? Мы будем регулярно встречаться по четвергам.

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

15 августа 1941 г., пятница

Зигу сказал, что я обязательно должна дать тебя прочитать маме, у меня не должно быть от нее секретов. Мама! Приезжай, и я открою для тебя этот дневник и одновременно свое сердце!

Я болею. У меня температура и болит горло. Вчера я хотела тебе рассказать, что от этого я необыкновенно счастлива. Зигу приходил навестить, сидел около меня и был, ну – как всегда. Он хотел меня осмотреть. Я была счастлива, но я всегда себя заговариваю. Да, я об этом рассказала Норке и Ирке, и заговорила себя в печаль.

Сегодня З. тоже приходил, был мил, но когда бы он ко мне ни пришел, собирается вся «честная компания», и я расстраиваюсь, и Зигу тоже. Кроме них пришли Рена Ф., Лунка и Лидка, но об этом потом. У меня будет фотография, но в любом случае я должна дать ему фотографию с выпускного, он меня просил.

Кроме болезни, у меня ничего на совести нет – но все же сколько тревог отягощают мое сердце. Мама, когда ты приедешь? Я ничего об этом не слышала и от Лилы тоже…

Ты знаешь, сегодня З. держал тебя в руках, хотел почитать, я очень занервничала, и в конце концов он спросил: «Ну а когда я стану врачом, ты мне дашь прочитать?» Зигу, откуда мне знать, что произойдет до того, как ты станешь врачом? Но, даст Бог, так и будет. Ты станешь врачом, и я смогу тебе его дать. Я скучаю… Вы мне поможете, Булуш и Господь.

16 августа 1941 г.

Обычный, серый день военного времени. Такой же, как те 63 дня, которые уже прошли, и как те дни, которые еще будут. Это нервный день, моросящий, холодный, неприветливый… Что я знаю? Заранее отвечаю «я не знаю» на все вопросы, которые мне отчаянно хочется задать. Почему мамочка не пишет, почему от нее ничего нет? Что с ней случилось? Почему мы живем, боясь обысков и арестов? Почему мы не можем пойти гулять, потому что «дети» бросаются камнями? Почему, почему, почему? Меня одолевает какой-то всех поражающий страх. Нет, у меня нет никаких предчувствий, но все же я так боюсь, очень боюсь. Всемогущий Боже, спаси и сохрани мою одну-единственную мамочку.

Может, однажды солнце

Снова для нас засияет,

И мы пойдем по земле,

Пробужденной от долгой зимы,

Станем мы вспоминать

Нежные школьные встречи:

Память для нас сбережет лучшие наши дни.

Может, однажды мы сядем с тобой на скамейку,

Вспомним о чем-то и снова забудем,

А потом мы заблудимся

Меж деревьев – как в юности,

Только с тревожным предчувствием

Невозвратимости.

И в последний день

Будет трава зеленая,

Будет солнце – самое яркое,

Самое теплое.

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

9 часов вечера!

У меня внутри что-то взрывается, душит меня! Хочется больше, бесконечно больше! О, как хорошо целовать прекрасные алые губы, как хорошо, когда тебя «так» ласкают, говорить о вкусе поцелуев, о любви. О препятствиях для нашей любви и т. д. Все, что ранит, уже стерто, поцелуй стер причину, почему… почему я плакала 1 мая. О, как хорошо целоваться… целоваться… целоваться.

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

25 августа 1941 г., понедельник

В пятницу пришло первое письмо от мамы, потом второе, потом третье, а потом ужас, жуткий страх за ее жизнь и нашу, и всех. На сердце так тяжело с этого утра, и теперь и всегда я взываю к Богу и отдаю наши судьбы в Его руки. Он единственный никогда не разочаровывал меня. Он меня услышит. Я хочу, чтобы он защитил мамочку и вернул мне ее издалека. Господи, храни ее и всех нас от всего злого и храни моего Зигу от тех бед, которые могут с ним случиться. Сегодня я страдаю, но благодарю Тебя за то, что в эти ужасные дни потрясений войны Ты послал мне яркий луч света. Записываю, что я чувствую, а я чувствую благодарность, глубокую, искреннюю, вечную.

Зигу разговаривал со мной как никто другой, кроме мамы… Он сказал, что ему жаль меня и что я заслуживаю счастья в будущем за то, что я испытываю сейчас, и знай, Зигу, что это навсегда! Он сказал, что очаг и дом нужны только в детстве, но я знаю, что он хотел меня утешить. Хороший, дорогой Зигу! Я не достойна тебя нисколько. Ты хотел мне этими ласками заменить мать и утешить меня, вот что ты сказал. Зигуш, мама даст мне материнские ласки, а эти – они очень утешают меня.

Вы поможете мне, Булуш и Господь. Боже, храни маму и нас всех. Бог и мои мольбы помогут тебе, мама.

27 августа 1941 г.

Война! Война! И конца не видно. Хотела бы что-нибудь написать, но не могу. Мечтаю, мечтаю, мечтаю. Все, что осталось, – мечты, надежда и то, что… что остается тебе, Зигуш, да и мне тоже. О, увидеть бы маму хоть на мгновенье.

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

28 августа 1941 г., четверг

Нет смысла стонать. «Не плачь, не плачь, не поможет». Все так, как должно быть, теперь мы должны ходить опустив голову, бежать по улицам, дрожать. Потому что любой самый захудалый прохожий может задирать и оскорблять меня в присутствии Зигу, и он не сможет мне помочь или я ему. Пустяки, в самом деле, но это очень, очень тяжело. Я была в некотором замешательстве после лекции Зигу о Ницше, Верне[73] и их идеологии, о том, что он за молодые браки, «пока бездетные». Знаешь, я отношусь к этим «серьезным» вопросам ужасно глупо и по-детски. Например, я совсем не понимаю эту Рену, которая работает с Зигу и говорит, что у меня «необычное лицо», но ты меня понимаешь? Ну да, сам понимаешь. Нет, это с ней никак не связано. Что же на самом деле меня так возмущает, или беспокоит, или раздражает?

Радуйтесь! Радуйтесь

Вашему празднику,

Люди таверн, чердаков и подвалов.

Мир теперь – ваш,

Бродяги трусливые,

Мы теперь —

Ваши игрушки.

Вы унижаете, вы проклинаете,

Ваши слова смердят небывало.

Нет у вас родины:

Ваше отечество –

Яма помойная.

Только запомните:

Будет возмездие –

Вы уползете, как черви холодные —

В ваши болота,

Гнилые и жалкие,

Вы уползете, исчезните, скроетесь,

Я же – останусь!

Как велика моя ненависть

К вашему роду ничтожному,

Только я зла не желаю вам —

Хватит и просто презрения,

Как червякам или змеям.

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

1 сентября 1941 г.

Год назад… О, целый год прошел. Я пережила столько хорошего и плохого. Но, пожалуй, больше хорошего. Может быть, мама скоро приедет в конце концов. Сегодня заходил З., и я что-то почувствовала, когда он сказал: «Ну, разговаривай так, как будто мы женаты». С этой Галой – ерунда, и еще это, ты понимаешь, с той, что на фотографии, тоже ерунда. Вообще, все ерунда, кроме моей сумасшедшей любви. О Боже, как я его люблю, как сильно. Даже хотя он считает, что я полная противоположность динамиту, все-таки… ха-ха-ха! Я ему дала фотографию для возбуждения аппетита. Давно я не видела Мацека. Несмотря ни на что, Мацек мне нравится. Почему я выдаю себя, когда ревную?

Вы мне поможете, Булуш и Господь. А ты, мама, приезжай как можно скорее!

10 сентября 1941 г., воскресенье[74]

Иногда кажется, что это было сегодня. А сегодня – не знаю, – сегодня мне кажется, что все глупо: любовь и он, и жизнь, и все повседневные дела. Все в действительности, лишенное своих романтических украшений и завитушек, отвратительно. Нет! Не отвратительно, просто подлинно, так, как оно есть на самом деле. А в такие дни, как сегодня, кажется, что это может смягчить музыка, легкая, звучная… Да, в такие дни все, что остается, – это музыка и мечты. Но не мечты, связанные с реальностью, розовые, но все-таки связанные с жизнью! Нет! Отстраненные, благоухающие, яркие мечты – как поэзия. Ах, если бы я умела красиво играть. Музыкой можно наворожить любое состояние души – только надо уметь. Сегодня я чувствую отвращение к любви, нет, не в первый раз. Это несправедливо, я знаю, но сегодня не понимаю, не могу ни во что верить. Сегодня хорошо слушать и думать…

Тихая моя песня

Плывет по Дунаю в ночи –

Под звездами, по волне.

Только звучи, звучи.

Так что я думаю и думаю, и мечтаю, и посмеиваюсь над жизненными невзгодами, сплетнями, ревностью и любовью, не знаю…

Жизнь – непонятная штука —

Без нежности и тепла —

Просто расчет,

Бездушный и грубый,

И сколько ни пробуй,

Сколько ни думай,

Столько ты ни страдай, ни плачь,

Жизнь все равно – пустая, как мяч.

Тихая моя песня,

Плывет в ночи по Дунаю —

Под звездами по волне.

Я больше печалей не знаю.

Здесь сказка открылась мне,

Здесь радостный теплый ветер

Летит за облаком быстрым,

Здесь – океан душистый —

Из маков, ромашек, роз.

Цветные мечты – туманы,

Парят над рассветным полем.

Я больше не знаю горя,

Я больше не знаю слёз.

Здесь свет кругом и сияние,

И ароматов кружение,

Здесь сны мои – ранние,

Радостные весенние

Летают,

Летают —

Легкие стаи…

11 сентября 1941 г., четверг

4 часа дня. Мне нужно уйти из дома. Я просто убегаю от Зигу. Если бы это случилось, скажем, месяц или два назад, я бы выплакала все глаза и кричала, что он мерзкий. Но сегодня – совсем ничего, как будто ничего не случилось. Странно… и все-таки я даже себе не могу сказать, я хоть немного расстроена или нет. Я не знаю, кончено ли все, но это то, что я подозревала по этому «делу». Женщина это чувствует, о да, у нее хорошо развита система оповещения. Ты знаешь, я даже не ненавижу «другую», я признаю, что считаю ее в чем-то привлекательной, как Наташа ненавидит Катю. Но все это дело немного другое, хотя я тоже была оскорблена, – но никогда унижена! Сегодня еще вернусь к тебе, а пока собираюсь к Норке. К моей единственной Норе, которая у меня осталась. У меня еще есть ты, мама, и ты, дорогой Дневник, почти так же, как было прежде. Только не осталось жажды чего-то близкого… неизвестного… Чтобы ясно понять, что я чувствую, я скажу вот что: я очень хочу их чем-то впечатлить, я очень хочу таким же образом отомстить, но не ради самой мести, а – для удовольствия. Я и раньше относилась к таким настроениям с презрением, а сегодня я признаю, что это ужасно, и, когда я, возможно, стану такой доступной девушкой, в этом будешь виноват только ты, З., и моя ревность, то, что были осквернены святые чувства, святые правила и святая любовь…

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

14 сентября 1941 г.

Но все-таки это печально, очень печально, так неимоверно, так ужасно… Я тебе не рассказывала в тот вечер о том, что он заходил – зачем? Не хотела ничего об этом рассказывать, потому что тогда любила его сильнее всего. А теперь – нет. Я жду. Ожидание меня вымотало. И я боюсь завтрашнего дня и хочу, чтобы он уже наступил, и чувствую отвращение и сомнение. Иногда мне не хочется ничего говорить, только думать и молчать. А иногда мне хочется быть злой и ненавидимой, хочется делать назло всем, хочу всех мучить и обижать – нет, не всех, не его, и не ее. Но просто мне очень грустно, совсем, ужасно грустно… Грустно, но плакать не могу, просто нет сил. Поэтому я смотрю на дикий плющ, как по его листьям стекают капли дождя, и кажется, что я плачу.

Весной – зеленый дикий

Виноград

Карабкается вверх —

К балконному окну.

Краснеют листья летом,

Осенью – бледнеют,

Печальные, сухие —

Предчувствуют конец.

А я люблю цветы весной,

Тепло, которое со мной,

Во мне;

И смех кругом,

И чтобы полон солнца —

Дом!

Но если грустно мне, то я —

Ненастный день,

По небу – тучи,

Дождь – на сердце,

В мыслях —

Тень.

Тогда я, как туман, что на холме —

Так одиноко, так тоскливо мне!

И бездну пустоты не обойти.

Тогда пишу стихи – об осени

И о дожде,

О тайной будущей беде.

Нет, я не собиралась это писать, но мне очень, очень грустно. Ах! Какой дождливый, хороший день. Вы мне поможете, Булуш и Господь.

18 сентября 1941 г., четверг

Как хорошо, что я не писала всю неделю. Я не писала, а то иначе я бы богохульствовала. Я страдала, это правда, и много, – но теперь все опять хорошо, может быть, даже лучше, чем было. Потому что с каждым разом от беспокойства и слез, от часов, проведенных в раздумьях, я все больше убеждаюсь, что люблю своего замечательного мальчика очень, очень сильно. А извинение – хотя на самом деле нельзя говорить об извинении, если нет обиды, – это подтверждает. Так что будет даже лучше, чем прежде, потому что Арианка у мамы и привезет ее сюда, и может быть, я наконец ее увижу. Ой, я проболталась, это должен был быть сюрприз. Все сразу, о Господи, – правда, как мне благодарить Тебя? Теперь я верю в счастливый конец… Я верю и доверяю Тебе, потому что Ты дал мне то, что я просила. Я люблю Тебя. Вы мне поможете, Булуш и Господь.

22 сентября 1941 г., понедельник

Теперь мечта практически сбылась. Сегодня Новый год[75], и мечта сбылась? На самом деле не совсем, но на 99% сбылась. Я хочу, чтобы так сбывались все мечты. Такое странное чувство. Думать, что мама так близко, что она в том же городе, что она думает обо мне, что она хотела бы меня обнять так же, как я… думать, что есть жуткая река, река, которую жуткой сделали люди. Река, которая разлучала нас два года, – и теперь снова. Почему, невероятно, что я не могу увидеть маму, когда она так близко, так близко. Арианка, я ей так завидую, она с ней. А теперь она опять уедет, и я не смогу ее даже поцеловать. Я опять ей ничего не скажу – но сколько так будет, и снова этот вопрос – когда? И все-таки на сердце стало легче от того, что она не так далеко, что Ты ее ко мне приблизил, Господи Боже. Как было бы хорошо, если бы я могла ей все рассказать про сегодня и эти прошедшие два года. Ты знаешь, мама, я та же, что и всегда была, твоя скрытная, вся «твоя», но, может быть, я чувствую что-то большее, но не так хорошо. Все из-за З. Не знаю, почему меня смущает то, о чем я мечтала? Почему все эти поцелуи зажигают меня только после того, как он уходит? Я начинаю все чувствовать, я корчусь на диване, я не сплю, мои чувства напряжены до предела. А когда «это» произойдет, когда продлится два часа, тогда З. не придется угрожать мне уколами брома и т. д. Почему? Не знаю… то есть я чувствую инстинктивно, что в Зигу многое изменилось. Не знаю, в лучшую или худшую сторону, потому что у меня «обычно нет твердого мнения ни о чем, черт побери», но изменения явно есть. Иногда мне даже кажется, что, ну, не знаю… В любом случае есть явное влияние этой «свободомыслящей и свободно действующей» женщины. И у меня глупое, отвратное, раздражающее чувство, а-ах! Я круглая идиотка, если могу хоть что-то сказать против красивейшего парня, и кроме того, что все равно люблю его очень, очень сильно, – но все-таки я очень расстроена и мне кажется, уже знаю почему, точно! Потому что я глупее и уродливее его, и я ниже его во всех отношениях. «Что я умею кроме сочинения стихов?» Хорошо, но не пытайся меня убедить, что ты должен учить меня всему, потому что ты сам всего не знаешь, понятия не имеешь. Слепой ведет слепого. Но мне сейчас намного лучше, сейчас я так тебя люблю, дорогой Дневник! Фу, какое облегчение. Я не рассказываю тебе глупых подробностей, так лучше. Хотя они не такие уж глупые, они приятные, но всегда… скрытные. Теперь намного лучше, о, почти хорошо. Такая хорошая ночь, мамочка моя, я могу тебе это сказать впервые за два года. Ты меня не услышишь, но я знаю, что ты тоже обо мне думаешь и желаешь мне доброй ночи. Мама, приезжай ко мне. Приезжай, моя единственная Буня. Ты единственная, кто всегда меня неизменно любит, и ты надо мной не смеешься. Пока, мамочка, хорошего сна, пусть тебе приснится, что все, о чем я молилась вчера, сбудется. Сегодня я мечтаю о благоприятном окончании войны, о примирении для моих родителей, о Зигуше для меня одной и о хорошем для всех.

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

29 сентября 1941 г., понедельник

Я на той стороне. Знаешь, я здесь с мамой. Только подумай, наконец-то я оказалась за рекой и встретилась с мамой. Как я сюда попала? Это секрет. Знай только, что я прошла через многое и очень боялась. Все еще боюсь среды. Мечта практически сбылась. Я вижусь с мамочкой и получила письмо от Зигу. Все еще жду чего-то в политике и знаю, что это произойдет, как и другое.

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

5 октября 1941 г.

Для Булуш (письмо матери). Я так тебя люблю, так сильно, и «я люблю зеленые глаза». Твоя Рения.

Так корабль из шторма возвращается к тишине,

Так уставшая птица летит к своему гнезду

Через время и море, через чужую даль,

Так ребенок мечтает о маме —

Видит ее во сне.

Мама сможет утешить,

Сможет прогнать печаль.

Для Булуш:

Если боль не гаснет внутри,

Если сердце сковано льдом,

Если ноги стёр до крови

На пыльных дорогах жизни,

Ты под маминым теплым крылом —

Укройся – она поймет,

И легко тебе станет, светло.

Если горе к тебе пришло,

Если сердце твое разбито,

Если стыдно тебе за страх,

Обретешь ты покой и счастье

В материнских нежных руках.

Задыхаюсь я в маленьких темных комнатах,

Неуютно мне в модных просторных залах.

И ничто тоски моей не уймет,

Чтобы стало проще, теплее стало.

Но однажды ветер сдует мою печаль,

Пролетит по широкому полю жизни,

Просияет тогда, прояснится даль.

И забрезжит радость.

9 октября 1941 г., четверг

Я так давно, давно тебя не видела. Я по тебе скучала. Не могла поговорить, написать. У меня в голове собралось столько мыслей, от них она стала тяжелой, хотя эта маленькая головка обычно легкая и пустая. А теперь не знаю, с чего начать? Столько всего произошло… Так что, может быть, расскажу тебе вкратце. Это было как во сне. Я была с мамой, и это было так прекрасно, так необычно, то, что для других так прекрасно и так естественно. Но ведь и мама моя не такая, как все. Она друг, ровесница. А теперь я на другой стороне, снова в мечтах и желаниях. Но, послушай, мой дорогой Дневник, слушай и слушай, потому что мне кажется, что ты молишься за меня, что твои молитвы доходят, ты милая небольшая тетрадь, которая содержит глубины моей души. Мама мне пишет письма, такие длинные, сердечные и любящие, что мне приходится плакать. Но это ничего, я по-прежнему верю! Верю в Бога, в тебя и в маму. Я верю, что все будет так, как говорит Зигуш. Мы как-нибудь переживем эту войну, а потом… ах, правда будет, как он говорит? Во всяком случае, мы оба посмотрим, ты и я, и либо мы будем разочарованы, или, возможно, мы будем в конце концов счастливы, ты и я. Потому что, если я смеюсь, как ты можешь грустить, ты – мое «зеркальце» (это Булуш тебя так назвала)?

Дневник мой – такой же веселый,

И вредный такой же, как я.

Мы вместе ходили в школу

И на свидания.

И думаем мы одинаково,

И вместе смеемся и плачем,

И часто грустим.

А как же иначе?

Он тоже бывает застенчивым,

И дерзким,

И верным, и резким,

И независимым.

Дневник мой меня выручает,

В минуты печали —

Немыслимой.

Дневник мой – двойник мой.

Родная душа – в мечтах и стихах,

И если тоскливо,

И хочется плакать,

И губят слова, как яд,

И если мне жутко,

В такую минуту,

Дневник мой спасает меня.

Да, да, я такая. Я одна из миллионов девушек, идущих по этому миру – не такая красивая, как одни, и красивее других, но все-таки не такая, как они все. Зигуш, он тоже не такой, как все, он хороший и замечательный, и тонкий, и чувствительный…

Однажды они зашли с Мацеком, Зигуш на меня разозлился, потому что я вела себя как с посторонним. Я это не специально, не хотела его огорчить. Бедный Зигуш не мог спать. Но он больше не сердится. Мама, почему ты говоришь, чтобы я не утонула в этих зеленых, обманчивых глазах. Разве ты не видишь, я уже утонула, – но эти глаза не обманчивые? Мне действительно нравится, когда З. серьезно говорит о медицине, о будущем, и так далее. Меня это немного смешит, но я чувствую радость и блаженство, как будто Булуш мне желает доброй ночи. Ты знаешь, я рассказала ему обо всем, что было с Р. К., что я была в смятении, что я прошла через ад. Для чего? Хотя я могла бы ему рассказать еще больше, пока я это все упаковала в отдельный чемодан и спрятала в «чулане души». На самом деле это даже больше не огорчает, и я об этом больше не думаю.

З. стал моим хранителем, он сказал, что будет заботиться обо мне. Вообще, их об этом просила Булуш, всех троих. Но З. должен сказать Мацеку, что ему этого делать не надо. В общем, Зигмунт и Мацек друзья, настоящие друзья, но… но. Хорошо, что я могу все об этом написать. Я чувствую тяжесть в душе, а голова облегчается. Я не могу описать «все» с Зигу, и ты знаешь почему, потому что теперь это намного больше, чем тогда, когда это еще можно было описывать. Никаких описаний, но это опускается глубоко в сердце и окружает его образ там прекрасно теплым, золотым ореолом.

Мама, прости меня за то, что я не прислушалась к твоим словам. Видишь ли, я не могу, не могу поступать иначе, это всегда так – всем сердцем, всем обожанием, всем существом. Я правда не могу, даже внешне. Может быть, может быть, в своей жизни я полюблю кого-то еще, но и тогда будет то же самое. Либо так, либо никак.

Зигу хочет тебя читать, он сказал: «Увидишь, мы будем его вместе читать, когда я стану врачом, и мне будет смешно, и тебе будет смешно». Надеюсь, так и будет. Я думала о том, как добавила новые страницы, которые могут длиться, пока, пока… ну, в любом случае, это может случиться позже или намного раньше, а ты будешь моим другом независимо ни от чего, даже если ты будешь возмущен или сильно рассердишься, что из того?

Зигу хочет, чтобы я оставалась такой, какая я есть, Булуш тоже хотела бы этого – а я? Очень интересно… во всяком случае, пусть они будут довольны! Но «все в мире проходит медленно». Я люблю вас всех троих, каждого по-разному, и тебя тоже. Думаю, все будет как в моих мечтах, обещай мне это, Господи, и ты, Булуш, благослови меня. Вы мне поможете, Булуш и Господь.

10 октября 1941 г., пятница

Дома так грустно. Сегодня увезли пианино, и квартира опустела. Сегодня Арианка уехала к маме, и душа опустела. Холодно и темно, и одиноко, и как-то… ах, я осталась совсем одна, и все, что у меня осталось, – это письмо от Булуш или, вернее, письма. Здесь напишу стихотворение. Вообще, я вложила все, что чувствую и переживаю, в письмо к маме. А сейчас мне холодно, и веки опускаются, и пальцы немеют. Пойду в постель, но не спать, нет! Немного помечтаю, может быть, станет легче. Подумаю о том, чтобы быть с Булуш, что мир такой хороший, теплый и солнечный, мы открываем окна, и прекрасный аромат распустившихся гвоздик из Ставки войдет в дом. Или что стоит облачная, дождливая осень, а у меня уютная комната с камином. Это домик, в котором мы живем с Зигушем, вечерами я там работаю в отблесках огня. И я пишу, пишу много, и ногам не холодно, как сейчас. А потом я иду в другую комнату, там спят наши дети, замечательные ангелочки, самые сладкие. Но должно быть тепло, обязательно должно быть тепло, потому что у меня пальцы ужасно замерзли.

Глупо об этом думать, когда я так одинока и они уезжают, когда холодные дни будут опять полны тоски. Булуш, ты скоро вернешься, я отправляюсь в мечты, в конце концов, Господь обо мне помнит, и, быть может, Он сделает так, чтобы эти мечты сбылись… Рения.

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

Пятница, 17 октября 1941 г., пятница

Я снова одна. Уже получила письмо от Булуш из Варшавы. Ярося тоже уехала. Бимба[76] болеет, Дидо нервничает, и особенно меня беспокоит – я одна. Но я действительно одна? Нет! У меня целая армия мечтаний, прекрасных, тонких, робких, и у меня есть ты, и Зигу, и Нора.

Встречи с Зигу такие приятные, все более приятные. Он даже лучше, чем я думала, этот мой «хранитель».

Сейчас Норка учит меня английскому. Я учусь охотно, но еще более охотно я учила бы французский, и я буду! Изо всех сил учиться говорить по-французски. В конце концов, знания у меня никто не сможет отобрать. Я должна учиться, обещаю себе это. Все, что я могу. Может быть, однажды я действительно поеду в далекую Францию моей мечты, – нет, не я – мы поедем. Да. «З. будет вести “бьюик”, а я буду спать у него на плече. А потом он устроит меня в Коллеж де Франс. И он купит мне такую спальню, в которой я часто мысленно бываю». Зигуш умеет так прекрасно мечтать вслух, как большой ребенок. А тем временем З. готовится к кровной мести за влияние Санока. Возможно, я сожалею, но он будет мстить. Я ничего не могу поделать, он такой властный и твердый, не везет, так не везет. У него характер беспрекословный. Но я лучше со всем соглашусь, чтобы это не кончалось, и все! Может быть, мы увидимся завтра.

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

25 октября 1941 г., суббота

Теперь ты красивый, в переплете… Я начала скучать по тебе, по возможности писать. Хочу много написать, много, столько путаных мыслей теснится у меня в голове. Зигу говорит, что он должен обязательно тебя прочитать, а я не хочу об этом думать, потому что тогда я стала бы писать неискренне (и так есть места, где я не в восторге от своей честности), тогда я бы писала для него – и в то же время не для него, тогда этот дневник не будет настоящим. Все же твои печальные страницы самые приятные, по крайней мере, они не такие банальные – он сказал, она сказала. Но так получается, когда ты доволен, рад чему-то, слова все сбиваются в восторге – и тогда там только вопли: ох, ах, то и это!

А теперь, теперь я должна учиться; в конце концов, я больше не в школе, в конце концов, надо что-то делать для будущего, в конце концов, мне уже 17! И именно теперь меня охватывает какая-то ленивая, ужасная апатия, брр, сейчас не могу вообще ничего делать… Сейчас я стою у окна и наблюдаю, как намокает дикий плющ, смотрю на разных людей, идущих по улице, и думаю об их заботах и что они чувствуют. Или смотрю на женщин и думаю, у кого уже был секс и как она тогда выглядела? Да, эта старая и морщинистая, но она была молодой и тогда… а эта, какая странная, и эта… все это смешно… бедность в своих лохмотьях смешная, люди, подавленные холодом и голодом, смешные, а какой смешной мужчина, который боится солдата, говорит с ним, улыбается, стоит по стойке смирно… Старик перед молодым человеком. А заключенные? Эти шатающиеся, почерневшие скелеты, как смешно они качаются на этих хилых ногах, какие у них скрипучие и тихие голоса, – они тоже смешные, смешные – мне от этого дурно. Потом я иду к печке, прислоняюсь к ней и мечтаю… Потому что а что еще остается делать? И даже если было бы что, в любом случае мне ни до чего нет дела… Как-то странно, меня абсолютно ничего не волнует… Или, может, волнует, да! Чтобы мечты сбывались… Вы поможете мне, Булуш и Господь.

29 октября 1941 г., среда

Весь день хотела поговорить с тобой вчера и сегодня. Вчера мне было так плохо, так грустно и пусто… У меня было это ужасное ощущение «бессилия». Я думала о том, что надо учить математику и стенографию, и язык. Всей душой хотела, но в то же время знала, что пальцем не пошевелю, знала, что руки не будут слушаться и я сама буду бессильна. Мама права. Мне нужно, чтобы мной всегда кто-то руководил, командовал, заставлял, даже если я сама этого хочу. А теперь мама опять далеко с Яросей; «мой», по словам Булуш, он не может, потому что он надо мной не властен и вообще, дело не в том… Сейчас я погружаюсь в какой-то ступор и что это? Нежелание? Не думаю. Вчера думала об этом и сказала Норе: «Знаешь, Норка, я устала от жизни». Эти слова из уст 17-летней девушки меня изумляют, и это не точно. Не от жизни я устала, потому что вообще-то я еще и не жила. Я устала от ожидания, безделья и, может быть, именно от желания жить. Потому что не так давно я была одурманена чувственной любовью, поцелуями, ласками, прикосновениями, и мне этого было достаточно – настолько, что я забыла о том, что можно желать большего. Теперь? Нет! Теперь я пришла в чувства. Я отказалась от этого? Нет! Это так же важно, как то, что есть сейчас.

Не стоит искать утешения в чувствах:

Сгорают они, исчезают они,

Учение – вот утешение,

Души благодатные дни!

Да, душа лежит там и вообще не двигается, хотя я сама часто удаляюсь. Вот тебе пример, доказательство или, может быть, нет, не доказательство, ну, суди сам. Вчера в 5 часов я должна была пойти к Норе на урок английского. Собиралась целую вечность, все откладывала (в любом случае, Норы могло еще не быть дома). Итак, я все тянула, просто рассматривая симпатичные, яркие, беззаботные сцены из фильма. Этот фильм создан моими мечтами. В любой момент сюжет мог прерваться, поэтому, хотя стрелки часов безжалостно мчались вперед, я не встала со стула, зачем? Это было бы как уйти из кинотеатра во время сеанса. И все-таки я пошла, пошла, но… не к Норе. Я пошла – кто бы мог подумать – к Белании, к Хельке, к Гизе, к тем девочкам, которые встречаются чаще всего, к этим абсолютно нормальным девочкам. Хотелось послушать их разговоры, их мысли, их планы, я пошла «за сплетнями». Там не было всей «команды», только Белания. Мне этого было достаточно. В конце концов, Белания – душа компании, она самая умная и самая смышленая из них всех. Я пришла, села и выслушала какие-то новости, потом рассказала ей то, что мне известно, и спросила: «Хорошо, а о чем ты говоришь каждый день?» – «О еде», – говорит Белания. «А о чем ты мечтаешь?» – «О том, чтобы наесться так, чтобы не могла встать». Ну, теперь я все знаю. Я была разочарована? Возможно, и нет, в какой-то степени я была к этому готова. Я знала и даже была согласна с Беланией в том, что лучше иметь четырех «милых» и всех разных национальностей. Так что я вернулась к своему прерванному фильму. Я это действительно предпочитаю печеной картошке. Хорошо, что есть что-то, что меня отрывает от забот о завтраке, обеде и ужине и снова завтраке. В общем, я рада, что у меня есть мой яркий цветной далекий фильм. Нора тоже мечтает, но по-другому, более реально, логично. Мои фантазии ни с чем не связаны, кроме, может быть, моего живого, очень живого воображения. Наверное, я никогда по-настоящему не ценила Нору. Она бесподобна. Она стремится учиться и готова к этому, но не просто готова – она учится, она читает все что можно (но никогда – бесполезные книги). Нора – всесторонне развитый человек, теперь таких девушек больше не встретишь. Она говорит, что в этом году повзрослела. Я бы сказала, что она даже облагородилась, потому что «страдание облагораживает», а она так много пережила – она даже «не решалась мечтать». И вот снова разница в наших мечтах. Норка, она такая храбрая, ведь у нее никого нет, она совсем одна (с этим далеким «красивым мальчиком»), а я, если бы я была одна, без Зигу? Не дай Бог, возможно, я бы сломалась и, может быть, делала бы то же, что она… Но нет, я этого не хочу! Я просто не смогу. Мне придется гулять одной или я буду просто воображать, что опираюсь на чью-то руку, на «Его» руку. Война скоро кончится? Бог даст. Завтра я, может быть, увижу Зигу, может быть, и с тобой поболтаю.

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

3 ноября, 1941 г., понедельник

С тех пор как мы последний раз виделись, мне часто хотелось сесть с тобой и плакать. Иногда мне бывало так плохо. Дидо и Бимба нервничают и изливают весь свой гнев на меня, постоянно мне напоминая, что они соблаговолили позволить мне остаться с ними, и т. д. Родители никогда такого своему ребенку не скажут, но, в конце концов, они мне не родители. Так что иногда (когда я просыпаюсь из своих фантазий) я в ужас прихожу от того, что творится вокруг меня. Но это только на мгновенье, а потом я снова засыпаю.

Булуш там с Ярусей. Они приедут сюда ко мне. Я бы хотела, чтобы она была со мной, я хочу, чтобы она уехала из Варшавы (тиф), но боюсь этого. Булуш такая чувствительная. Это утверждение ее бы обидело. Меня оно тоже обижает. Я странно чувствительна по этому поводу и ощущаю, как будто мне причиняется большой, большой вред… В самом деле, я плачу не часто – но я всегда плачу, когда это происходит. Тогда мне хочется забраться во что-то теплое и уютное, устроиться в удобном кресле, выбросить все эти неприятности в ворчащий камин и снова воспарить. Такая уж моя кошачья натура, что мне нужно тепло (да, Булуш, ты знаешь), много, много тепла, тем более что у меня в жизни его было так мало. Потому что, кроме тебя и Яроси, никто в мире мне его дать не может. Может быть, ты подумаешь – он? Нет, он дает пламя, которое вспыхивает и умирает. Я это чувствую, я все это чувствую, потому что я впечатлительная.

Догадайся, кто меня сегодня посетил? Людвик! Вообще, я недавно о нем думала. Сегодня он зашел (случайно), у нас был очень оживленный двухчасовой разговор. Он, пожалуй, симпатичнее, чем в прошлый раз, и даже очень красивый, сногсшибательно стильный и воспитанный, правда, не особо образован и самонадеянно тщеславный. Он рассказывал о своих победах и каким он пользуется успехом, время от времени кокетничал со мной и радовался, что произвел впечатление. Я была им довольна и т. д. Он, возможно, заметил, что я покраснела, когда он вошел, но это ничего на значит, потому что я вечно краснею, и с этим ничего не поделаешь. Да, но Людвик об этом не знает. Во всяком случае, было приятно с ним поболтать. Мне бы хотелось иметь какую-то компанию, нашу, из близких людей.

Теперь я учу французский и читаю книги (вполне хорошие), и мы с Норой изучаем древнюю историю. Кроме этого, я ничего не делаю. Я не слушаю, о чем говорят. Предпочитаю слушать «щебечущих в зарослях птиц».

Когда Людвик бросал на меня кокетливые взгляды, я не реагировала, не думаю, что мной могут овладеть какие-то другие глаза, я просто к этому привыкла. Ах, если бы они поскорее пришли!

Зигу не приходил ни в четверг, ни сегодня. Хотелось бы знать, что ему мешает, но я правда не знаю. Сегодня я сама забыла, что он должен был прийти. Но в субботу… Мне кажется, что он приходил, да, в зимнем пальто, брр… принес такой холод… Так что, Булуш, когда ты приедешь к своей бедной, одинокой сироте и несироте?

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

Камин – пик моих мечтаний? И какой!!!

За окном расшумелась метель,

Быстро-белое облако снега.

Мир как будто бы сделался меньше,

Будто сжался от холода…

Вот бы памяти нити плести,

Улыбаться и думать о лете,

И сидеть у ночного камина,

Завернувшись в легенды, как в шаль.

Я мечтаю о доме таком,

Где душа бы моя отдыхала,

Где бы жили воспоминанья,

Где бы мама жила.

Ночь холодная, снег за окном,

Только в доме тепло и уютно,

И светло – от мечтаний моих:

Убаюкаю их, уложу

И подброшу поленьев в камин,

И печали уйдут.

Сегодня утром

Наша бабушка

Достала

Старую тетрадь.

И щурится она,

И разбирает,

Корявый почерк и ворчит:

«Ах, юность глупая!»

Листает желтые страницы,

Исчерченные все, исписанные

Поблекшими

От времени

Чернилами —

Давно же это было!

А бабушка сидит,

Читает – за датой – дата.

То улыбнется иногда,

То строго так посмотрит

И вздохнет: «Ах, юность!»

И снова улыбнется.

Не понимают внуки, что дневник —

Не просто скучное собрание страниц,

Что в нём живет

Их молодая бабушка,

Смеется – неслышно для других,

И плачет – невидимо,

И горе ее не ранит.

4 ноября 1941 г., вторник

Как хорошо, что я такая:

Невысокая

И нехудая,

Не похожая на пушинку.

А иначе бы я улетела —

Невесомая, точно облако —

За мечтами далекими.

Ну и кто же меня найдет?

Кто на землю меня вернет?

Булуш?.. Зигуш?.. Жизнь?..

Мне нравится неровная дорога,

Разбитая грузовиками,

Мне нравится гудок клаксона

В тишине,

Изогнутая

Линия домов и фонарей,

И суета, и скорость —

Стремительный поток.

Захватывает это

Движение машин.

Асфальт разгорячился —

Как будто – лето.

6 ноября 1941 г., четверг

У меня такие угрызения совести, и я так расстроена! Все из-за Бимбы, но это полностью моя вина. Я опоздала буквально на пять минут – такое короткое время, и все же такое долгое. Прошла уже целая неделя. Господи, позволь мне все исправить в субботу. Получится у меня, мы встретимся? Сейчас мне надо переписать стихи с Норой.

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

7 ноября 1941 г., пятница

Снова пришел день, когда поблекли все прежние неприятности. Гетто! Это слово звенит в ушах, ужасает, мучает. Мы не знаем, что с нами случится, куда мы пойдем и что нам позволят взять с собой. Господи, я верю в Тебя, в то, что, где бы мы ни были, Ты нас не оставишь. Прошлой ночью все паковались, нам было приказано покинуть свои квартиры до двух часов дня с 25 кг вещей. Может быть, это будет гетто, но, кажется, нам придется уйти с главных улиц в любом случае. Господи, я знаю, что Ты слышал меня мгновенье назад, когда я окаменела, а сердце так трепетало!

В 10:30 прошлым вечером вдруг зазвенел звонок. Кто там? Полиция! Я обхватила лицо руками и звала Тебя, о Боже, и Ты меня услышал. Это был полицейский из нашей старой деревни, из Торске[77], и его удалось подкупить. Я ему напомнила о хороших временах, друзьях, праздниках, и как-то это сработало. И теперь я спрашиваю Тебя, о Всемогущий, я спрашиваю – я, песчинка, без отца и матери, бедная… Если такие одинокие, несчастные голоса что-то значат, тогда услышь и меня!

Сегодня получила открытку от мамы. Она странно тронула меня. Потому что в суматохе дня я почувствовала, что есть кто-то, кто любит меня и обо мне беспокоится. В то же время я почувствовала бессилие этой любви; моя бедная далекая мама никак не может мне помочь. Мама, я знаю, что тебе приходится там пережить, но я здесь тоже страдаю и переживаю такое, что поседеть можно. Однако я верю в тебя и в Господа. Он спасал тебя от стольких катастроф, провел тебя через многие опасности, потому что тогда я молилась и просила Его: спаси ее, спаси мою маму! Тогда Он меня услышал, так что Он мне поможет, поможет нам теперь тоже. Ах, если бы я только знала, что лучше?! Чтобы ты была с нами или там, с Яросей? Не знаю, не знаю, не знаю! «Отправляю Ренусе посылку» – значит, Господь еще меня не оставил, если кто-то это говорит, потому что мир чужой и холодный, а это сердечно, как сердечны мои молитвы. Моя любимая мамочка, я никогда не думаю, что ты меня обижаешь, даже если бы мне такое сказала, я тебе не поверила бы. Потому что твои письма, открытки, твои слова источают любовь и заботу, и такое тепло, как – я не знаю. Господи, услышь мою молитву, дай ответ на загадку, которую Ты задаешь людям. Только бы Зигу завтра пришел, чтобы мне было кому пожаловаться. Помоги нам, Господи, и благослови нас.

8 ноября 1941 г., суббота

Прежде всего, благодарю Тебя, а во-вторых, я буду размышлять над тем, что сказал сегодня Зигу. Мне нужно это тщательно обдумать, передумать, понять. Вот как это началось! Началось с того, что он сказал, что я инфантильна, что я мыслю по-детски, что я физически не развита на свой возраст в 17 лет. Вообще, он сначала сказал, что обычно недостаточно взрослеют мальчики, они не думают о будущем или о браке, это делают только девочки. А в наших «отношениях» по-другому, то есть наоборот. Но я вовсе не думаю, что наоборот, – я серьезно думаю. Так что я ему сказала, что он меня совсем не знает. Тогда З. пошел в наступление и обвинил меня в том, что я как кукла, с которой он играет, и если он нажмет на кнопку, я отреагирую. Он сказал, что я пассивна, что он этого не знал до нашего первого «настоящего» свидания. Он все время добавлял, что это не обвинение, и я не должна воспринимать как упрек. Наконец, он сказал, что я как Северное море или Северный Ледовитый океан, или как лед, что я безынициативная, короче – у меня нет темперамента! Он сказал, что друзья ему уже об этом говорили (странно, но я об этом знала с самого начала). Он поставил в пример, скажем, Рену К. (которую он, по всей видимости, считает привлекательной) или, вернее, не поставил в пример, а сравнил нас, сказал, что со мной невозможно об этом говорить серьезно, что будет проще с Иркой. Он спросил, есть ли у меня что-то против него или что мне не нравится. Я сказала, что да, действительно, но я могу это сказать любому другому, только не ему, и что он прав – он многого не знает, но я его за это не виню, по крайней мере, не за все. Почему? А как мне объяснить, что с тех пор, как мы впервые встретились, я прошла через разные этапы. Ты это знаешь лучше всех, дорогой Дневник. Тогда согласись, что я с ума сходила от… любви, что я иногда хваталась за стол, чтобы не обнять его, что я проводила бессонные ночи в мучениях, страдая от чувств? Но, видишь, это каким-то образом прошло, сначала было трудно сдерживаться, потом стало легче, а потом вообще ничего не осталось. И тогда, тогда разве я не могла тебе сказать все, за что ты обвиняешь меня сегодня? Разве я не могла обвинить тебя в том же? Будь справедлив, Зигу! Возможно, тогда на моем пути стояли старые правила, прабабушкины взгляды на любовь и отношение к ней девушек. Но пришел май, и я была снова готова к… ко всему, а ты опять был «пассивным». Тогда я ждала этого с нетерпением, отчасти с желанием, отчасти с любопытством. А потом (в ту первую июньскую ночь – это так не назовешь), когда ты судил меня, а я судила тебя и… я была разочарована. Знай, это ты меня сделал робкой своим робким поцелуем. Но это правда, что я раскопала эту информацию из подсознания, и к тому же только сейчас. Или, может быть, даже когда Булания меня спросила: «Но вопрос в том, хорошо ли Зигу умеет целоваться?», я сказала: «Я не знаю». Но это не значит, что я тогда тебя не любила. Я любила тебя и тогда и сейчас и всегда, только мне надо избавиться от того, что мной овладело, когда ты меня покинул, и в любом случае я тебя не упрекаю, просто говорю правду, проясняю недопонимания, как ты сам говоришь. Но надо сказать, что ты плохой психолог, если хочешь достичь лучшего результата тем, что ты сказал. На самом деле, чтобы понимать друг друга, нам надо серьезно поговорить, ничего не стыдясь, нам надо вернуться в прошлое и т. д. А я пока этого не могу, может быть, через 2-3 года, как ты говоришь, так что, возможно, в конце концов ты прав, когда говоришь, что я мыслю по-детски? Все несчастье именно в этом – обычно ты прав, и даже когда ты не прав, ты в конце концов каким-то образом оказываешься прав. А что до меня, слова – не моя сильная сторона, в лучшем случае я могу всё записать, а это случается только после твоего ухода… Конечно, ты все это расскажешь Норе, поскольку, как ты догадываешься, она скажет, что я права. Ах, если бы Булуш тоже была здесь, она бы меня поняла. Я бы и это ей показала… То, что я здесь написала, больше совсем ничего не значит, так что я это стерла. Завтра собираюсь к девушке из Тейч с последними стихами. Это о чувствах.

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

10 ноября 1941 г., понедельник

Получила посылку от Булуш. Моя дорогая Булуш и милая Ярося! Пошлю им открытку с благодарностью. Мы пришли к согласию с Зигу, все-таки я иначе все истолковала в прошлый раз. Я предполагала, что это будет дружеский совет. Ну, наконец-то мы на правильном пути, хотя Зигу должен мне еще многое рассказать. Сейчас все в порядке, а раньше – Господи помилуй! Зигу был раздражительным и взмок от напряжения, я была на грани слез. Я хотела сказать все, что решила за последние две ночи, и… не смогла. Ситуация была настолько трагичной, что возникало даже слово «разрыв». Сейчас я улыбаюсь, когда это пишу (даже при том, что у меня жуткие месячные спазмы), но я была действительно обеспокоена и не знала, как разрешить ситуацию. Я рада, что все закончилось хорошо. Чувствую странную легкость, о, хорошо. У меня очень приятное ощущение – и я действительно обязана им Зигу. Между прочим, никто никогда раньше не давал мне такого урока. Что ж, он был прав, надо отдать ему должное. Когда все наладится, мы будем встречаться.

Пусть бы свободно душа полетела,

Ненависть в сердце – последнее дело,

Ранит она и печалит, и жалит,

Забыть бы, но душит, не отпускает.

И множит печали, и горести множит,

И не простит она, и не поможет.

Пусть бы звонили со всех колоколен,

Пусть излечился бы каждый, кто болен.

Пусть бы свободно душа полетела,

Ненависть в сердце – последнее дело.

Незачем злобу растить без конца —

Сердце откройте – открытым сердцам!

14 ноября 1941 г., пятница

Надо было больше написать, правда. Но, знаешь, тогда… я не могла, потом не хотела, может быть, напишу еще завтра. Знаю только, что многое изменилось в жизни, в дружбе и в этом (не знаю, как это назвать?), изменились настроения и, может быть, даже… я. Я действительно изменилась? Или просто излила свои чувства себе и тебе? В любом случае, теперь я напишу все стихи, я решила. В худшем случае никому их не покажу. Вчера я опять ужасно разозлилась, когда опять услышала, что я инфантильна, так что я ей объявила, что теперь уже определенно повзрослела и не желаю больше этого слышать. А завтра я тебе расскажу кое-что интересное, кое-что действительно интересное, вот увидишь. Я собиралась тебе рассказать сегодня, но нет… завтра.

Так вы мне поможете, Булуш и Господь.

16 ноября 1941 г., воскресенье

Мы встретились только через день, потому сегодня и есть через день. А я на самом деле не покончила с проблемой. Зигу прочитал все, что я написала, и… вот и все. Теперь, благодаря всему, через что я сама прошла и что Зигу мне сказал, я снова ближе к жизни, реальной. Выговориться было необходимо. Потому что, если всё невысказанное накапливается, однажды может случиться потоп и смыть мост, да, мост, который нас соединяет. А мы построили дамбы, резервуары и бассейны, именно потому, что говорили друг с другом открыто.

То же самое с Норой. В нашей долгой дружбе тоже были свои этапы. Временами мы были близки, у нас были сердечные отношения, а потом расходились даже на долгие месяцы. А было ли это хорошо? Было ли правильно – так долго хранить тяжелое молчание? Почему она или я не сказала: «Послушай, мне это не нравится, не делай так, меня это огорчает»? И было бы объяснение, и было бы всё хорошо. Почему мы никогда не поступаем открыто? В конце концов, мы же друзья! Но всегда как-то так получалось, что мы снова находили друг друга. Потому что мы были и есть (как мне кажется) созданы друг для друга, потому что мы родственные души, и я сомневаюсь, очень сомневаюсь, что мы можем найти третьего, кто понимал бы нас (Ирка – а Ирка, не хочу даже называть ее, это была бы профанация нашей дружбы). Потому что сейчас нет никого такого в нашем окружении. Мы во всех отношениях в одинаковой ситуации и по-настоящему понимаем друг друга. А Нора сейчас взрослеет, взрослеет через меня, через мое взросление. А я? Что я знаю? А даже если знаю, не могу это записать, потому что всего так, так, так много.

То, что было с Реной К., хотя я знала об этом – или, вернее, ощущала, – в конце концов, я не знала, что это было на самом деле. Это было на 1 мм больше, чем я думала, или на 1 мм меньше. Но Мацек должен мне все об этом рассказать. Я ошибалась только насчет одного, первого.

Не могу писать. Мысли улетают куда-то далеко, и я не могу сосредоточиться ни на минуту. Это можно было бы назвать ленью, да, выдающаяся лень, например, беру людей из своего окружения и перемещаю их в какой-то мир теней, создаю тысячи противоречивых ситуаций и совершенно новых личностей, и все они разговаривают, смеются и двигаются, как в жизни. Ах, если бы хоть одно из этих нереальных, далеких мечтаний сбылось… Но вот не везет, именно более реальные, жизненные мечты, связанные с жизнью, именно они должны сбываться. Хотя, скажи мне – девушка с пепельно-светлыми кудрями, голубыми глазами, с темными бровями и ресницами, яркими губами, именно такая, милая и прекрасная, как в моей мечте, – это невозможно? Продолжаю писать обрывками. Снова. Пробудились мои чувства, но не так сильно, как раньше. И все же они проснулись и они хотят бунтовать. Но нет, мир слишком печален, чтобы они могли оторваться от земли – и лететь. Хотя и у «всего» тоже есть свои пределы, вот как было в мае.

Легкое чувство в начале мая,

Не успев родиться, растаяло,

В пустоту, как бабочка улетело,

Не плакало, не сожалело.

Но для печали – это ли повод?

Май возвратится, и будет снова

Сирень цвести…

Сделает медленный круг планета,

Робко весна разольется светом,

Радостным ароматным цветом.

И кровь побежит быстрее,

И ветер мечту навеет,

И снова мне не уснуть.

Я не могу писать об этом сейчас, потому что… Потому что не могу! Как я могу об этом писать, когда мир такой холодный и безрадостный. Мы теперь не выходим из дома, это запрещено с 10 вечера до 5 утра. В пять улицы выглядят почти забавно, все выбегают из домов и везде мелькают белые повязки.

У Норы в доме был обыск.

Не знаю, когда я увижу Булуш, может быть, хотя бы Ярося приедет. О Господи! Дай нам как-нибудь пережить эту войну. Но это правда, я снова просыпаюсь, хотя это для меня больше не мучение – удовольствие. До свидания… как? Вы мне поможете, Булуш и Господь. Как обычно.

На самом деле не то чтобы я долгое, долгое время думала написать стихотворение. Просто меня преследует эта мысль, это должно быть описание одного из моих мечтаний, моя «маленькая прелесть». «Ты как золотой королевский каприз» – опять я не могу, знаю, что сейчас не могу.

Я всегда была застенчивой и робкой,

С неуклюжей и смешной походкой,

Будто место я всегда искала —

Где бы спрятаться и все начать сначала

До свидания… как? Это о чувствах.

Вы мне поможете, мои единственные Булуш и Господь.

24 ноября 1941 г., понедельник

Булуш приехала в пятницу и уехала сегодня! Яруся уехала с ней (но завтра вернется) что-то забрать. Она была здесь три дня и осталось такое чувство:

Трепетная остроклювая птичка

Посидела на ветке и – улетела.

Долго еще покачивался куст.

Она приехала, и весь дом изменился, и уехала, и я не знаю, когда мы увидимся снова. Когда бы Булуш ни приезжала, она говорит со мной, и тогда я чувствую, что она – единственный в мире человек, который по-настоящему мне сочувствует. На самом деле Булуш против этого. Ей не нравится Зигу, может быть, потому что она хотела бы, чтобы он был арийцем. Она меня предупреждала не воспринимать эти отношения слишком серьезно и говорит, что я не буду счастлива, потому что… и т. д. Странно, но после таких лекций я чувствую, что отдаляюсь от него, что он мне просто не нравится и что я его боюсь. А потом появляется какая-то другая неясная фигура – та старая, неразличимая.

Иногда Булуш не права, и она его не знает. Но иногда она права! Потому что, послушай, не станет ли его напористая натура, которую сейчас я нахожу привлекательной, однажды мучать меня? Не станет ли он делать все что захочет со мной и с собой? Не будет ли какая-нибудь Рена, Галина, Лидка отравлять мне жизнь. Тогда все закончится. Невозможно будет надеяться. У меня впереди будет только один новый дом: могила.

А я, как я себя поведу? Мне кажется, я буду либо совсем безразлична ко всему или буду жутко ревновать, так сильно, что это будет причинять мне физическую боль, а потом – нет, я не буду спорить или устраивать сцены ревности, но я буду систематически, с полным удовлетворением и расчетом платить ему тем же. Это чувство иногда захватывало меня, именно это. В самом деле, нет, я все еще должна ему. И когда я смогу это делать с удовольствием!

Правда, что я так злюсь. Из-за того, что Булуш сказала? Нет, я все еще хочу, чтобы он был моим мужем. И я сказала: «Может быть, не такого мужа я хочу, но дети, да, определенно – “ты как золотой королевский каприз”». Мама говорит, нельзя ничего желать так сильно, потому что может так случиться, что ты этого не получишь. Я думаю, может быть, Господь услышит эту искреннюю девичью просьбу. Да, пусть это случится!

Ержина может мне давать уроки. Я из-за этого нервничаю. Тицу и Лила живут в гетто.

Господи, могут мои мечты сбываться. Я буду так благодарна? И я буду возносить благодарность…

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

26 ноября 1941 г., среда

После того как уехала Булуш, мне приснилось, что я всю ночь ссорилась с Зигу, на самом деле. Я даже не знаю, что меня разозлило и почему я обиделась. Кажется, это из-за старых проблем и благодаря внушению. Только из-за этого. Яра, она его ненавидит и постоянно мучает меня, стараясь вызвать подозрение или ревность, а вызывает только злость на нее. Потому что я действительно не ревную, вернее, ревную, но только по поводу того, что я вижу, а если не вижу, то не ревную. Я вообще не сержусь и не ревную. Закрой глаза, вот и все, вот и все.

Сегодня З. был очень милый и нежный, а я была недовольна собой из-за этих неприятных упреков. Или, может быть, как мама говорит, может быть, я буду несчастна? Это будет плохо, это будет означать не взять от жизни все. Но я готова отказаться от своей мечты, даже такой ценой? Может быть… Не знаю… Посмотрим…

Вы мне поможете, Булуш и Господь!

29 ноября 1941 г., суббота

Я хотела записать вчера и сегодня утром, но как-то не собралась. Я хотела, то есть я планировала два стихотворения (о девочках и школе). Но теперь, после того как мы виделись, я как всегда не начну там, где хотела.

Я сказала Зигу, что всегда уступаю ему, что он деспотичный. Зачем только я ему это сказала? Думаю, из-за мамочкиного внушения и этого сна (скандал из-за купальника). Во всяком случае, я рассказала об этом тебе и Норе. Нет, не в негативном смысле, наоборот. Ты помнишь: «Пусть они будут даже деспотичными, даже властными…» Да, и я себе это сказала, хотя много обдумывала. А З., как обычно, сразу начал спорить и говорить, что на самом деле ему нравится роль «слушателя». Странно, нет, даже невозможно. Либо он не понимает, либо не хочет признать, что он человек, который оказывает воздействие, навязывает свою волю. Но он не считает себя тираном, потому что это слово полностью негативное. Итак, тиран – это человек, который навязывает другим свою волю независимо от того, прав он или нет. Так что я изменяю свое мнение о слове «тиран». Оно негативное. Хорошо… Я отказываюсь от него. Но как тогда ты называешь оказание воздействия на других неосознанно, кто – тоже подсознательно – ему поддается? Кому-то такое воздействие может не понравиться. Есть люди, которые практически уйдут от него, но именно это меня привлекает и именно это мне нравится, может быть, только это. Не потому, что, как он говорит, «мне это нравится, потому что может быть изменено», – это неправда. Мне это нравилось до того, как я встретила его, и я помню, что лет с 14 герои из книг, фильмов или мечтаний обладали именно этим властным качеством, – не скажу тираны, потому что теперь считаю это слово негативным! И мы подписали договор, то есть З. его написал, и так, что я не изменила потом ни одной фразы. В нем говорится: «Мне раньше нравилось и до сих пор нравится поведение, которое я называла деспотичным, но больше я его деспотичным не называю (из-за изменения определения слова «деспотия»)». И? И ничего. То есть З. во всем предъявляет ко мне требования, которые я попытаюсь выполнить и отчасти уже выполнила, тогда как то, что я требую, – я, собственно, ничего и не требую… Я только говорю. Итак, З. остается таким, как был, по общему согласию. Так о чем весь спор, когда я хорошо себя чувствую в этой роли, а он не будет менять свою, даже если бы я этого захотела, и, кажется, этого я и ищу в избытке слов, так на что я обижаюсь? Во всяком случае, ему бы даже хотелось, чтобы я навязывала свою волю. Или, может быть, это меня обижает, и я больше ничего не скажу. Не знаю, но есть что-то, что обижает. Есть какое-то недовольство – не знаю. Может, причина в том, что я не могу принять его, что всегда что-то мешает. Или, может быть, у меня нет интересов. Да, если бы у меня были другие цели, было бы по-другому. А так, я слишком много об этом думаю. Я размышляю, обдумываю, в этом все содержание моей жизни, а для этого еще слишком рано! Сегодня, например, я испытывала такую тоску по школе, как о ней говорят взрослые. А мне еще год школы, учебы. Я действительно хотела бы пойти в такую русскую школу. Мне было там так свободно и так хорошо, и странно, что я это поняла еще во время учебного года. Я хотела бы еще год, да, а потом уехать далеко, чтобы обрести жизнь, образование, удовольствия, – но чтобы вернуться. Вернуться и осуществить свою мечту. Вернуться к нему и для него! Да, это мои самые секретные подсознательные мечты. В злобе или досаде, люблю я его или ненавижу, я всегда думаю об этом и верю, что так и будет.

Вот было бы здорово

Снова отправиться в школу,

В какой-нибудь год счастливый —

Из прошлого.

Не могу сейчас писать, не могу, я целиком озабочена этой проблемой. Если все мужчины эгоистичные деспоты, то он тоже эгоистичный деспот – потому что, в конце концов, он мужчина. О, жизнь, жизнь, глупая жизнь.

Птица – из клетки,

Из узды – жеребенок,

А я – из гнезда моего

Вырвалась бы, полетела

Над забором,

Над полями, оврагами, реками,

Точно ветер безумный,

Невидимый, недоступный,

Я кружилась бы

В бешеном танце,

В тумане парила,

Я пила бы рассветную воду,

Бежала за громом,

За чернеющей тучей

И, смеясь, я б летала свободно

Над цветами,

Я поймала б звезду,

Я б умылась рассветом,

А потом бы вернулась домой:

Хватит на этом.

В любом случае, пусть Ренушка немедленно перестанет плакать. Потому что, действительно, Ренушка очень бедная девочка, такая бедная и страдающая. Рена – учитель, есть любящая Рена, а еще есть такая-то и такая-то… но та, что из мечты, любящая, и самая бедная, и самая грустная… Правда? Нет! Совсем не из мечты, а никудышная девушка З. Что со мной происходит? Что со мной будет?

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

31 ноября 1941 г., понедельник[78]

Письмо от мамочки. Она добралась благополучно, без приключений. В письме снова упомянуто «это». Но оно теперь утратило всю свою силу: во-первых, ее нет со мной; во-вторых, мне хорошо. Так что, видимо, так и должно быть, чтобы этому (ласкам и теплу) я была предана и готова жертвовать собой, чтобы, когда за окном холод и тьма, у меня в душе добро и свет, и… я не могу отказаться от этой мечты. Утром я думала, что вечером мне будет грустно, вот о чем думала:

Так мне хотелось

Построить

Высокий и крепкий дом:

Стены и пол – из моего дыхания.

Все получилось в мечтах,

И вот он стоит:

Солнце сияет на мраморе —

Белом, на черном дереве.

Башни, колонны и купол

Тянутся ввысь.

Крепкий, красивый мой дом.

Если бы рухнул он разом,

Не было бы так больно.

А теперь вот смотрю, как стены

Медленно разрушаются,

Как кирпичики счастья

Рассыпаются на глазах —

Грустно, невыносимо.

Гордый, высокий дом

Стены и пол – из дыхания —

Тает, омытый слезами…

Надо прощать весне

Грозы, дожди и ветер,

Прощать, забывать и снова

Надеяться на тепло,

На соловьиную песню, розы и солнце,

На то, что за ночью снова придет рассвет.

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

8 декабря 1941 г., вторник[79]

8-е или какое-то там декабря 1941 года, вторник. Вообще-то сегодня ничего не происходило, день был радостный, или печальный, или достойный описания. Просто обычный декабрьский день. Но я решила наконец тебе рассказать, что происходит в мире. Продолжаются пушечные выстрелы, приглушенные взрывы с юга и востока. Немцы воюют с Россией на длинном, огромном Восточном фронте, идет битва по Италии, с Англией в Африке, в Ливии под Тобруком, где открыли новый фронт. Венгры с Восточного фронта перемещаются в сторону Хеймат [отечества]. Никто толком не знает почему. Америка воюет с Японией. И… так мы дожили до второй мировой войны в этом столетии. Для меня она первая, но для других она ужаснее предыдущей. Кровь льется, города разрушены, люди умирают. Среди народа ужасающая бедность, случаи тифа (Тицу и Лила в гетто). Господи, заставь эту ужасную войну прекратиться! Сделай так, чтобы мы выжили и сохранили здоровье до мирного договора! Сейчас все молятся, все верят, что только какая-то высшая сила может нас защитить от зла – это Бог!

На танцах,

На свадьбах, на праздниках,

Где трещат половицы,

Где шумно и радостно,

Не взывают к нему, не произносят имя

Господа, будто и нет его.

Пьют они – не остановятся,

Пьют и кричат: «Наливай!»

Думают, что для пьяного

Жизнь никогда не закончится,

И в порыве бессмертия

Затевают драку с ножом.

И льется кровь и льется

Сладкое шампанское,

И снова все кричат, и снова

Все будто бы бессмертны.

Господь не нужен им;

Нет его в шутках и смехе,

В шумных утехах,

В драке, войне,

В пьяном вине!

Но когда приходит несчастье,

Страх когда вонзается в сердце,

Падают они на колени,

Просят, чтобы Господь был рядом!

В горестях и в болезнях,

В бедности и печали,

В голодное, страшное время

Молят они: «Помоги!»

Из-за тюремных решеток,

Из чердаков и подвалов —

Бесконечные просьбы:

«Господи, не оставь!

Только ты и спасешь!

Господи, забудь и прости!»

Вот и станут они твоими рабами,

В черном хлебе,

В дожде

Над засушливым полем,

В раскаяньи и сомнении,

В слезах утешения, в последней надежде

Ты к людям придешь.

Но снова потом засияет солнце

И все вернется:

Радости и грехи,

И тогда ты исчезнешь,

И будет по-прежнему.

Вот так. Приехала Ержина. Вообще, я не думала, что меня так мало будет все интересовать. Может быть, потому что я их ненавижу. Прости меня, Господи! Зигуш очень хороший и милый, и убедительный. Пришел Мацек. Поговорим в другой раз, когда будут новости. Вы мне поможете, Булуш и Господь.

11 декабря 1941 г., четверг

Нет!.. Война, кто знает? Может быть, через два года… Но Зигуш, такой замечательный, нежный, милый и хороший, и очаровательный, что превосходит мои мечты. Сегодня мне было так хорошо. Хочется кому-нибудь рассказать о счастливых моментах, которые я переживаю среди этого несчастья. Зигуш такой, что грех не любить его так, как я его люблю… У меня в голове много стихов, но я не могу писать. Увидимся позже… Вы мне поможете, Булуш и Господь, пока не сбудутся мечты.

15 декабря 1941 г., понедельник утром

Сегодня мне хочется говорить и писать, и говорить, и говорить, и даже не знаю, с чего начать… Думаю, с того, что Нора меня не понимает. Да, она сама это знает и сказала, что я на шаг впереди. Она отстает, где я была, ну… больше года или год назад. Я бы рада найти с ней общий язык, но она… почему? Она сама себе мешает. Хотелось бы, чтобы ты могла меня полностью понять. Почему, Норуш, когда я тебе что-то говорю, я не жалуюсь, я просто говорю, а ты меня не понимаешь и превращаешь в обвинение. Но мы понимаем друг друга в других вопросах, что-то всегда остается.

Если бы ты только знал, дорогой Дневник, сколько во мне живет стихов, но я даже не знаю, смогу ли, и когда, изложить эти мысли на бумаге. И даже Нора меня больше не понимает. О, видимо, я сильно изменилась. Ну, может быть, я и правда больше не я, может быть, я – оправа души Зигмунта. Я страшно изменилась, но, в конце концов, вся моя прежняя сущность сохранилась! А жизнь, жизнь теперь – это предчувствие. Потому что, знаешь, бывают в жизни моменты без грусти или радости, без потрясений, без потоков счастья, и ты потом их не принимаешь во внимание. И пока они длятся, они погружают человека в благодатное состояние покоя и праздности.

Нет, не потому что на мне была шляпа, не знакомая Норе, вовсе нет – по какой-то другой причине, почему, почему увяла моя чувственность? Потому что ей на смену пришла монотонная ласка, почти «супружеская». Но я теперь понимаю, что она мне очень нужна, мне нужна эта мягкая, деликатная нежность так же, как взрывы эмоций. Теперь ты понимаешь, Норуш, и, возможно, это будет: «Как тебя надо превозносить, знает только тот, кто тебя потерял»[80], но ты и я, мы похожи, так что не знаю… но, может быть, и тебе она тоже понадобится?

Я написала глупость и, возможно, ей не отправлю. А этих стихов такое количество, но я их тоже записывать не буду. Пока, дорогой Дневник, до… не знаю. Вы мне поможете, Булуш и Господь.

16 декабря 1941 г., вторник

Приближается день рождения Булчик, и вместе с ним день для написания поздравительного письма, традиционного письма. Потому что я всегда посылаю письмо и только очень, очень редко могу сказать свои пожелания лично. А сейчас, что я вообще могу ей послать? Нет, не пожелания, поздравления – нет. Булуш, что я могу тебе подарить? Весь день об этом думала. Тогда я пошлю тебе яркое, серебряное, зимнее воспоминание из того времени, когда мы не знали, что счастливы. Только я не знаю, сумею ли воспроизвести его так ярко, как это было. Нет, сейчас я вообще не могу этого сделать. Такая это болезнь, от которой я теперь страдаю.

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

20 декабря 1941 г., суббота

К дню рождения Булчик. Помнишь?

Ржание лошадей

И сани – быстрые, как молния.

И мороз целует нас,

Встречный ветер помню я,

Помню – на щеках румянец,

И, как брызги яркие,

Снег летит из-под копыт,

Колокольчик ясно так,

Радостно звенит.

Мчимся мы, трясутся ветки,

Шишки падают на головы,

Мы сидим в санях глубоких,

В теплых шубках нам не холодно.

Робкие стоят деревья,

Головы повесили.

А мы летим, смеемся мы —

До чего ж нам весело!

Но снег следы запорошил —

Все – до единой черточки.

В ночном тумане скрылись сани

С песней колокольчика…

Ты только помни:

С наступленьем сумерек,

Как зазвонят колокола вечерние,

И день декабрьский,

Усталый, сгорбленный,

Отправится на запад,

Я приду к тебе —

Неярким светом,

Тихим праздником,

Дыханьем легким…

Я загляну в окно морозное

Холодной ночью,

Скажу тебе всего лишь слово —

И ты согреешься.

Да, тогда мы будем с ней, чтобы она не чувствовала себя такой одинокой в этой людной, грохочущей и пустой столице. Пока, дорогой Дневник, мы к ней поедем вместе…

23 декабря 1941 г., среда[81]

Ничего, дни проходят. Они все одинаковые. Угнетена мыслями, ожиданием, бездельем… Они проходят, я сижу дома и думаю, думаю, с ума схожу от думанья. Я толстею. Стала огромная, как бочка. Омерзительно. Написала маме поздравительную открытку. Видела Ержину, у нее два сына. Мыслимо это? Мы с Норкой делаем альбом, то есть его делает Норка, я помогаю, и мне это приносит такую радость, такое удовольствие, что я готова этим заниматься целыми днями. Даже не хотелось видеть З. Просто делать этот красивый альбом. А потом… кто знает, может быть, его можно будет опубликовать?

Хочу кое-что сказать о Зигмунте. То, что меня беспокоит. А именно – я не ненавижу его, но и не люблю. Может быть, это не так, может быть, это только временно, а я поклялась, давала торжественные обещания. И я обещала продержаться через всю войну, но я не знаю, как это случилось и откуда это пришло, но это есть. Могу я это отрицать? И я даже не могу ему об этом сказать, что… что меня к нему больше не тянет, я сыта по горло всем «этим», и я снова остаюсь со стихами, с вами, мамочка, Нора, такими неземными существами. И, знаешь, временами что-то происходит, и тогда высвечиваются все недостатки и создают что-то вроде неприязни – усталость. Почему? Каким образом? Не знаю. Ох! Если бы я ненавидела, но нет, не то, я не ненавижу, я безразлична к этому. Так почему, почему я каждую ночь молюсь о мечте. Тоже не знаю. Знаю одно – мне нужна работа, физическая или умственная, работа вне дома – занятие! У меня в голове много «стихотворных» идей. Ты не знаешь, что этот вопрос случайно превратился в самый настоящий комплимент.

Солнце на небо вызову,

Тени ночные вымету,

Черные тучи мрачные —

Быстрой своей метлой.

В темном лесу заснеженном,

Миг – и цветы весенние!

Знаю я, где сокровища,

Знаю, где феи прячутся,

Знаю все переулки я

В городе старом моём.

А захочу – все лампочки

Мигом в домах засветятся,

А захочу – туманом я

Заволоку дома;

Всех я прохожих видела,

Всех по шагам узнаю я,

Всем подарю я радости,

Снежной – на раз-два-три!

Мхом населю кустарники,

И протопчу дорожки я

К домикам гномов стареньких,

К теплым лесным домам.

Я пузыри с желаньями

Надую и в небо выпущу

И к эльфам – в нездешний, сказочный,

Невидимый мир войду.

Но есть кое-что неясное,

В вопросе, который слышу я:

«Вот пишешь стихи, а толку-то?

Что делать умеешь ты?»

Альбом получается замечательный, ах, альбом очень пригодился, а он… нет, нет, не скажу.

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

24 декабря 1941 г.

Ах, у меня такое желание писать стихи, так хочется писать и писать всегда.

Разгулялся ветер —

Холодный и колючий,

С рассвета не уймется,

Сметает все преграды.

И люди удивляются,

И люди не поймут,

Откуда этот ветер.

И все сидят, боятся,

Из дома не выходят.

А, может, злые гномы

Над миром подшутили?

А, может, это битва

Двух яростных стихий?

Он дует, он веет —

Сильнее, сильнее.

Листья и глина —

Все воедино,

Что ветру попалось, –

Перемешалось.

Крыши – с домов,

Ветки – с деревьев,

Пепел летает,

Ветер бушует:

Через болота, через овраги

К речке он мчится.

Сядет на крылья

Мельницы старой,

Тучи разгонит,

Спрыгнет на сено,

Все разбросает,

Посмотрит вокруг —

И исчезнет вдруг.

28 декабря 1941 г., воскресенье

Или, может быть, потому что я не покорилась Твоей защите. Думаю и верю, хотя верить трудно. Вчера пальто, шубы, воротники, нарукавники, шапки, ботинки отбирали на улице. И теперь новое положение, что под страхом смерти запрещается иметь дома хоть клочок меха. Так жаль Дидо, больше, чем всех нас. Но тогда о чем сожалеть – о мехах или о тех теплых, сердечных отношениях, которые рассеялись и исчезли.

Я неделю не виделась с Зигу и должна признаться, что была довольна, меня это немного излечило от мании преследования. Но… через неделю он пришел, то есть нанес мне официальный визит (в пальто), и вообще произвел впечатление исполнения долга. Ужасно не это, он зашел, потому что должен был, но предпочел бы не приходить, и было бы в тысячу раз лучше, если б не приходил. Не вдаваясь в детали, только инстинкт подсказывает мне, что… ну, ты, наверное, знаешь.

Другое, что меня слегка смущает, это то, что он врет. Я никогда не представляла себе, чтобы человек, которого я уважаю, мне врал. Это отвратительно, и я этого не понимаю. Это было мелкое, бессмысленное вранье, ну и что? Ну и ничего. Но сегодня меня слезы душили от злости. Я знаю только одно лекарство от таких напастей, возможно, я его применю! Да, да, подожди немножко. О, от этого больно – значит, я люблю.

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

30 декабря 1941 г., вторник

Итак, прошел год с тех пор, как я записала: «Уйдите, печали, слезы и потрясения». А сегодня, сегодня все совсем по-другому, сегодня я на год старше, на год больше пережила и, может быть, немного повзрослела, но не очень. Ненамного больше я умею делать.

Я помню было представление, было весело, Рысек был в отличном настроении. Сегодня я тоже встретила Рысека, как он изменился по сравнению с прошлым годом. Он зажался, мех с него сорвали, он проводит дезинфекцию больных против тифа, но все еще болтает и рассказывает свои небылицы.

Видела Польдека, он вез на телеге какой-то труп.

Получила письмо от Норы, такое сердечное и теплое. О да! Здесь все наладилось, все встало на место, мы стали ближе и понимаем друг друга, нас соединяет дружба. Один год, а как все изменилось, не знаю, что принесет следующий? И как знать, о чем я буду писать в будущем году? Будущий год и год назад… А сейчас я стою на границе и… Я благодарна году уходящему за то, что выслушивал мои жалобы, и прошу новый быть благосклонным. О Боже, пусть так сбываются все мечты! Я видела маму, что-то было с Зигу и что-то началось в политике. Так что этот год, который закончится через полтора часа[82], исчезнет и сорвет один цветок из моей жизни. Это был год, переполненный любовью. Все, слезы, вздохи, взрывы гнева, ревность – все это вырастало из одного чувства. А ты, рождающийся Новый год, ты будешь сочувствовать сердцам Амура? В конце концов, ты молодой. Ты тоже умеешь любить. А если хочешь, чтобы и тебя любили, чтобы люди прощались с тобой с сожалением, а не со вздохом облегчения, если хочешь войти золотыми цифрами в мировую историю и венком из цветов в сердца людей, заслужи это. Принеси ветвь мира в этот стонущий, воюющий мир и успокой его, как бурное море волшебной палочкой. И позволь мне все еще любить того, в кого я влюбилась, и чтобы меня любили. Сделай так, чтобы люди, разлученные войной, соединились в благословенном покое. И верни родителей детям и мне мою мамочку. Вообще, это продолжение моих мечтаний. Пусть они продолжаются, каждое из них – маленькая частичка камина, «королевского каприза». Ты поймешь, и я пойму. А завтра я буду приветствовать тебя на новой странице, хотя, возможно, завтра будет происходить только плохое, но год будет Новым, он будет полон надежд целых долгих 12 месяцев. Так что, прощай, старый год, с благодарностью и признательностью за те первые поцелуи любви, за материнскую ласку, за дружбу, за все хорошее и плохое.

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

1942

1 января 1942 г., четверг

Я обещала, и вот пишу. День был такой же, как и все другие, я пошла к Норке, потом была дома, потом искала подарок на день рождения для Зигу. А когда пришла домой, там был Зигу. Он был очень любезный и красивый. Пожелал мне держаться и все пережить. Было очень заурядно, мы сидели за столом и разговаривали.

З. скоро ушел (сердитый из-за того, что я не захотела ему показать прошлый Новый год в дневнике). Но это неправда! Я знаю, что вроде внешне все было в порядке, было что-то подспудное. Кажется, З. поступал из лучших побуждений, но они постепенно остыли и… не знаю, но чувствую, что-то есть. Так продолжаться не может! Если мы решили действовать открыто, так тому и быть. Правда должна быть раскрыта! Потому что я знаю, что все неприятия, размышления, расспросы, подозрения – просто другая форма любви. Потому что нет такой мечты, в которой не было бы его. Теперь у меня поднялось настроение, потому что, может быть, я просто себя убедила. И мне стало грустно, о, как грустно. Я плакала и думала о Булчик. Хотела написать письмо, которое было бы воплем тоски! Мне так одиноко, как будто у меня нет никого, никого. Есть только Булуш, но так далеко. Я поняла, что все-таки мать и ребенок самые близкие существа. Я понимаю, что я для мамы то же, что для меня будет мой ребенок. Хочется плакать. Мне невыразимо грустно. Господи, сделай так, чтобы стало лучше. Я тоскую по какому-то теплу… Вы мне поможете, Булуш и Господь.

5 января 1942 г., понедельник

Письмо от мамы было теплым. Но я ничего не написала, я ждала, всегда жду теплого объятия, взгляда, но дул только холодный, морозный ветер. Он студил мне сердце, вызывал в глазах слезы. Хотела написать маме письмо, но передумала. Это письмо было бы таким криком боли, что принесло бы боль в сердце мамы. Нет, я лгу миру, что он мне безразличен, – это неправда! Мне больно, я просто корчусь от боли. Не знаю, это та незнакомая девушка, которая завоевала его положением и национальностью своего отца? Или то, что он об этом не говорил ни слова, или то, что он практически избегал меня две недели? Что? Всё!

Я говорила об этом с Ярошкой. Мы разговаривали как две подруги. Но между нами есть разница (даже не в возрасте), но в эмоциях: я люблю, несмотря ни на что, а она ненавидит. Но в одном мы согласны: мне нужно развлечься, мне срочно кто-то нужен. Я уже написала об этом Норке. Если это и не залечит рану, она зарубцуется. А потом… Кто знает, что случится потом? Сейчас такие времена, что надо думать о чем-то еще, о жизненных неурядицах, но я не могу. Может быть, я грешу. Знаешь, с каким отвращением я делаю альбом стихов к его дню рождения? Потому что Мацек мне сказал, что он об этом просил. Хорошо, но, прощаясь, надо проявить великодушие. В следующий раз я попытаюсь не влюбляться без памяти, относиться к этому легче, перебиваясь с хлеба на квас, и не углубляться. Но эта любовь меня затронула глубоко на весь год. Подумать только, 365 дней – и ни одного, когда бы я не думала о нем, совсем мало ночей, когда я не видела его во сне. А теперь все это так заурядно рассеется? В самом деле, все это должно было давно рухнуть из-за этого, в конце концов, он всегда глазел на каждую юбку, прости, не на каждую – на ту, что смотрела ему в глаза. Его обычно привлекали девушки, которых привлекал он. Он действительно мне однажды сказал, что чрезмерно отвечает на чувства, вероятно, отвечает и на заигрывания тоже. Этого я не знаю, но наверняка, разве я сама такого не испытывала? Но в этот альбом я напишу то, что чувствую. Я должна. Может быть, он меня поймет.

Как Бабочке нравится всякий цветок —

В саду, на поляне и на холме:

Ландыш, ромашка,

Дикий, домашний,

Запах не важен —

Был бы нектар – сладостный дар.

Листья Майские листья – нетерпеливые —

Нежно дрожат на ветру.

Странно ли это?

Вовсе не странно.

В августе листья —

Полные силы,

Полные страсти,

Горят изнутри;

Осенью листья желтеют,

Бледнеют,

Так им не хочется,

Все же приходится

Замертво падать

На землю холодную —

Не шелестят они

И не поют они.

Нежности нет —

Лишь оболочка иссохшая.

Странно ли это?

Вовсе не странно.

Не знаю, достоин он этого или нет? Скорее, да. Все-таки у меня было больше радости, чем грусти. До свиданья…

Мне снился сладкий

Нежный сон:

Ходила я

По облакам,

И разноцветная земля

Звенела,

Пела

И смеялась,

И эхо разлеталось

По миру —

В высь и в даль,

Пока не стало

Шепотом

И отблеском

Заката…

Белым облачком

Кружилась стая бабочек

И выложила имя —

Любимое

Красивое, как сон…

Но пробужденье —

Горестно,

И я попала с грустную

Сырую темноту,

И тени-тучи грузные

Весенний сон мой спрятали,

Звенящий, хрупкий, радостный, –

Украли красоту.

Очень печальный и слезливый день. Норуш, хотела тебе сегодня написать. Не о том – хотя я знаю, что это в прошлом, – «что я тебе друг для слез», но, видишь ли, так это происходит странно. Но ты думала когда-нибудь о значении этих слов? Когда у кого-нибудь тяжелые времена, да, тяжелые и печальные времена, когда нуждаются в утешении, они обращаются к самому близкому человеку, к своей матери – а у меня здесь матери нет. Я хотела написать о дружбе, но знала, что настроение у меня с утра изменилось. И? И мне остается снова плакать. О Господи, но на сердце тяжело! Слова – это только слова, и они ничего не говорят. Эту ношу не снимет ни письмо к матери, ни к тебе, дорогая Норенька, или даже стихи; эту ношу создали его слова. Так унизительно! Зачем я об этом спросила? Норуш, подумай только, у меня в сердце клинок, когда он там, больно, очень больно, но когда я пытаюсь его извлечь, еще больнее. А мысль о нашей дружбе кажется мне такой тихой гаванью, что я считаю ее святой. Ты можешь поверить, что он тогда это почувствовал? Но все же мне лучше. Можно сказать, что у меня два лица?

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

19 января 1942 г., понедельник

День рождения! Дорогой Дневник! Мама! Норенька! Мне так хорошо! Мне так легко. Сегодня был его день рождения. Я ему подарила сборник стихов (при том, что он довольно симпатичный, и я почти в него влюбилась, пока делала), и он был так рад! Я не знала, что он ему так сильно понравится. Он был тронут. Я спросила, что бы он хотел, чтобы я ему пожелала. Он сказал: для нас – пережить эту войну и не разойтись, я тоже этого хочу? Что за вопрос, хочу я? Я хочу, чтобы мы вообще никогда не расходились. Как сказал З., стихи нас соединяют. Как хорошо, что он это понимает. Стихи – это что-то необычайное и неповторимое, они соединяют души и облагораживают, возвышают любовь. Господи, спасибо Тебе и пусть сбудутся мои мечты…

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

24 января 1942 г., четверг

Мне так хорошо! Мы поняли, что полностью понимаем друг друга. И я раскрыла твои глубины, дорогой Дневник! Ты сердишься? Я раскрыла их близкому и очень любимому человеку! Я отдала все самое глубинное, самое ценное, самое честное – все заботы и мысли, вложенные в стихи. «Когда мы как водяные лилии», Зигунио. Такой, как ты есть, правда лишает меня слов, лучше лечь, закрыть глаза и мечтать. Только Ярошка портит мне образ своими замечаниями: «Он в этой шляпе выглядит как настоящий еврей». Пусть себе болтает, может быть, она права, я не в состоянии это видеть, а даже если

Сердцу не надо приказывать:

Сердце мудрее, чем кажется

Вообще, мне хотелось что-то написать, но я весь день не знала, что.

Сначала «он» предстал

На троне золотом,

И замок у него, и конь,

И даже крылья —

Точно у ангела.

С короной – настоящий принц —

Из юных снов:

Сражается с драконом,

Побеждает,

И у коня копыта

Сияют

Золотом.

Но золотое сияние

Становится серебряным.

И это снова – «он» –

Мечта девчонки:

Захватывает земли и сердца,

Красивый, не похожий

Ни на кого,

Преграды нипочем ему,

Мячи он забивает,

Забрасывает шайбы.

В эпоху героев книжных

Он – солдат,

А, может, летчик —

И снова сердце

Заходится.

Но что же дальше?

Вот он – как есть:

Такие губы нежные,

Глаза – глубокие,

О нем мечтаешь ты,

И не исчезнет,

Не испарится

Из памяти.

И снова «он» –

Мечта девчонки,

Преграды нипочем ему,

Забрасывает шайбы —

Талантливый,

Красивый,

Далекий –

Невыносимо.

И иногда совсем так же, как с этим стихом. Сначала он набирал скорость, расправил крылья и остановился, а я мучаюсь, мучаюсь, мучаюсь и не могу закончить. Но, может быть, я его закончу…

Он лежал – выжидал,

А потом – как прыгнет —

Стремительно, дико, резко,

Как расправит темные крылья,

Как набросает стихов на странице:

Строки – тугие лески.

Каждое чувство и мысль —

На белом листе

Неразборчивым

Мелким почерком —

Строчка

За строчкой.

Он рифмы ловит,

И старое перо его

Плачет чернилами.

Но вдруг

Страницу перевернул

И смотрит – хмуро и упрямо

На чистый лист:

И замер – будто бы козерог

На краю горы,

Будто стрела

В древесной твердой коре;

В глазах его – страх.

Он ждет, но никак не приходит

Концовка стихотворения.

Может быть, я его закончу в конце концов.

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

26 января 1942 г., понедельник

Сегодня был такой странный день. Моя бедная дорогая Норушка. Она прибежала сегодня утром и сказала, плача: «Мой дедушка умер». И убежала. У меня так сжалось сердце и так сильно заболело. Позже я забеспокоилась о ней, я думала, она попала под облаву на уборку снега. Я знаю, какая она чувствительная и что это для нее значит. А когда я стала волноваться, не замерзла ли где-нибудь бедняжка и что она делает, я почувствовала, насколько мне дорога моя маленькая подружка. Ее дневник – это история нашей дружбы. Его можно было бы озаглавить «Как крепла дружба». О, но надо сказать, что она заслуживает более высокого положения, более уважаемого. А сейчас мы настолько близки, что я чувствую ее боль как свою. Я бы хотела, чтобы она к нам пришла. Ее последнее письмо было таким теплым, написать его мог только действительно очень сердечный человек. Это так ужасно, Ирка потеряла бабушку, Норка – дедушку. О Господи, сохрани жизнь всем остальным и останови эту войну. Булуш не пишет. Тицу не пишет. О, вся наша семья тоже разорвана в клочья. Останется ли она живой? Соберется ли когда-нибудь вместе?

Я стала сомневаться в понятии «семейный дом» – у меня теперь может быть только свой собственный. О Господи, пусть он будет. Бабушка и дедушка для всех нас – это и защита и забота и всё. О хорошая, дорогая, святая Бимба! С ними как-то тепло и солнечно в эту леденящую погоду. Я переживаю моменты, которые редко случаются в жизни. Мне 17, и когда я смотрю в его глаза, я забываю обо всем печальном в мире. И я запишу их золотыми буквами в своем сердце. Потому что я в таком возрасте и в таком состоянии, когда слова, взгляды, ласки вызывают радость. Когда я счастлива просто видеть моего любимого. А теперь, возможно, стихи внесли эту ясность. Мама, напиши, как у тебя дела! Твое молчание – такая тягость. Говорю «спокойной ночи» молодым и счастливым, «спокойной ночи» печальным и обеспокоенным, «спокойной ночи» тебе, моя далекая мама, и тебе, мой печальный дорогой друг. Спокойной ночи… Вы мне поможете, Булуш и Господь.

Пусть эта ночь

Утешением станет —

Для тех, кто в печали;

Надеждой окутает

Тех, кто в любви

Весенний рассвет

Встречает.

Ладони прохладные

Нежно положит

На крыши —

От солнца горячие,

В закрытое сердце

Войдет и обнимет

И каждому в мире

Тихонько поможет.

И пусть не будет иначе.

29 января 1942 г., четверг

Ну… Она не написала, нет. Это так давит на меня. И по своему обыкновению я моментально начинаю воображать – и не хочу думать. Мне так грустно. З. тоже меня беспокоит. Он говорит, что мне хочется жить легко, что меня ничего особенно не волнует. Неужели даже он не замечает эту маску, которую я надеваю (с трудом), или, может быть, может быть, это правда, может быть, постоянно пытаясь «насмехаться над миром», я теперь это делаю неосознанно? Но я не могу сказать, что так отношусь к моей единственной мамочке, моей самой дорогой, и о наших делах – для меня это трудное, угнетающее переживание. Такова вся моя юность. Ты знаешь, я никогда не нуждалась ни в чем материально – но морально, иногда. И я не могла это показать и не хотела о чем-нибудь очень беспокоиться, так оно и осталось. А теперь, Булуш, напиши и приезжай. Вот мои самые горячие мечты.

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

30 января 1942 г., пятница

Нет, не было письма, ни слова… только в голове стучит, почему? А я думаю написать новеллу. Никакого содержания, никаких так себе настроений, хватит. И в ответ тебе, Булуш.

Была б я такая, как ты сейчас,

Столько бы юношей

Вилось вокруг меня —

Все бы хотели поцеловать,

Все бы сходили с ума!

А я бы и рада, а мне все равно:

Подумаешь! Девичий стыд!

Я всех обняла бы,

А после – всех прогнала:

«Идите своей дорогой!».

Подол бы я подняла,

И солнечный свет

Упал бы на обнаженные ноги.

И столько во мне изящества —

Ну кто же тут устоит?

Смелые бы и сильные,

Наивные и прожженные

Мечтали бы обо мне:

Губы мои и плечи,

Волосы, и глаза

Видели бы во снах!

Была б я такая, как ты сейчас!

Но я – не такая,

Люблю – как могу,

Робкая и стыдливая,

Беспокойная, несчастливая.

Я довольна тем, что написала о себе, – освежу его немного.

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

6 февраля 1942 г., пятница

Такая обычная пятница. Потому что не знаешь и в пятницу, и, ну, вообще всегда, каждый день. Я получила письмо от Булуш, его привезла Ержина. Я для него ничего не изучила. Мне так жаль, так стыдно – ужасно. И я сейчас действительно хочу учиться. Так хочу, думаю об этом. Мама, прости меня, пожалуйста, прости, ты однажды тоже это пережила, в конце концов – я… я не могу.

Зигмунт хотел приходить чаще. Я согласилась. Но это что-то, что я переживала с самых первых этапов любви, – мне не хочется видеть его так часто. Как будто я боюсь, что это станет обыденным, что мне надоест, иссякнет энергия (но это не так, правда, Норуш?). Так что рыдать? Потому что это было как сегодня? В конце концов, вчера и раньше, и до того это было по-другому. Так что надо сказать, как это было. Было или не было. Он очень меня взволновал и вызвал приятную неутихающую дрожь. Все было приятно: поцелуи, взгляды и слова и все, что не было таким бесплотным, да, это тоже. И сегодня было как в первый раз – не в конце. Потому что действительно, кто виноват, что я стала думать о том, как честно и ясно З. говорит какие-то вещи. Я тоже ему говорила и, возможно, именно это так меня внутренне унизило. «Ренушка! Ты такая глупая!» – бывало, скажет мама. Потому что ты до этого не испытывала другой любви? Потому что твоя мечта была такой невообразимой? Потому что первый поцелуй, как З. говорит, был как только что сорванные вишни? Да, поэтому! Потому что, когда он (правда, вполне честно и откровенно) рассказал обо всех своих интрижках, обычных флиртах и небольших романах, нечего было ему рассказать впечатляющего, если это вообще могло на него произвести впечатление? Или, может, дело не в этом… Мне нужно внимательно ощупать свое сердце, чтобы понять, где болит. Может быть, взволнованная речь об этой первой Ядзе, нет, и не это, и не то, что те переживания были гораздо более романтичными, чем наши, или это сравнение? Да, да… ты сравнивал, как я любила тебя, с тем, как ты любил ее. Я вообще ничего не значила в твоей жизни, ты даже не обращал на меня внимания. Но что мне на самом деле нужно? Вообще, я всегда это знала, я даже (иногда) не требовала взаимности. И все же, почему тебя удивляет, что меня «охватывала сдержанность»? Почему я была смущена, унижение застилало мне глаза? Что бы я ни говорила и ни делала – всегда казалось мне чрезмерным. Ты был свободен делать что угодно, но у девушек есть свои собственные особые, «священные» правила. И почему, З., почему «это» произошло? Не потому, что ты считал меня привлекательной («потому что я даже не пыталась вести интересный разговор»), не потому, что я тебя нашла, не так ли? Или, может быть, скандал с представлением и конкурсом? Возможно, это было неважно – совсем неважно? Эти соперницы, которых я побеждала, меня не радовали (или радовали?) (теперь я знаю – это представление). В конце концов, любая из этих причин. Я все это знала, но никогда не подозревала, что слышать это в такой приятной, «доступной форме» будет так больно, ну, не так больно, как спазм. Ты мог ее любить, хотя потом – разлюбить. И нашим отношениям не было названия – что-то между дружбой и именно этим, – а потом они приобрели более четкий характер. Но я могу это сказать иначе. Для меня ты сразу стал больше, чем друг (хотя иногда я тебя ненавидела), может быть, именно поэтому. Возможно, я бы удалилась и закрыла фронт, если… О, всегда было «если», и именно поэтому я осталась и останусь. Но даже сегодня мне жаль, что тогда у меня «молоко на губах не обсохло», я была неофитом, наивным существом. Мне жаль, что я не могу сказать: «По крайней мере, мне не было скучно». Но одно обещание будет выполнено, даже если буду любить пламенно – как сегодня. Теперь мне лучше, мне хорошо, теперь я перелистаю все старые, обезоруживающе наивные страницы.

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

Будем петь!

Будем петь!

И пока мечта жива,

И пока весна волнует,

Пусть летят в небеса

Наши голоса!

8 февраля 1942 г., воскресенье

Хочу начать рассказ об истории. Истории нашей любви. Написанной совершенно самостоятельно. Но надо… возможно, это трудно, когда… не знаю. Вы мне поможете, Булуш и Господь.

16 февраля 1942 г., понедельник

Завтра иду к Норушке. На весь день. Будем говорить для спокойствия своих душ. Мы все уладим и построим, хотя бы теоретически, свою будущую компанию. Это надо сделать. Во что бы то ни стало, нам это нужно. Я ходила к Ирке, она мне нанесла ответный визит. И снова начинает плестись паутина отношений. Но я не хочу, чтобы она сплелась настолько, что пауки меня задушат. Мне нужно видеть свое, надо встретиться.

Как она отвратительна, эта жизнь, которая начинается с рассматривания его губ, а заканчивается рассматриванием его ногтей. Я изо всех сил стараюсь избавиться от этого влияния. Но это очень трудно, потому что я мечтаю обнять его. Если бы у меня было какое-то занятие или кто-то другой, я бы столько об этом не думала. Странно и забавно, что я всегда знаю об этом заранее.

Вчера я рассказала Ярошке историю своей мести. Ярошка говорит: «Глупо, ты выдумываешь истории!» А сегодня, сегодня в этом есть какая-то правда.

Иногда у человека бывают соперники, вот так. В некоторых случаях человек краснеет, как только услышит их имя. Что я собой представляю, если она – моя соперница?! Я об этом никогда не думала, а он, судя по всему, думал. Нет. Это ерунда. Это пройдет, точно. Или это пройдет, или разрыв навсегда! Может быть, только на время. Потому что мне трудно отказаться от мечты. Мечты, которую я довела до совершенства, вырастила в своих самых тайных мыслях. Превозмочь настроения – уже? Нет, я это неверно назвала. Это хорошее настроение, но я сразу знаю, чувствую его мгновенно и изменяю, ах, приспосабливаюсь. И я сержусь! Потому что лучше спрятать плохое настроение в самом хорошем настроении.

Мы описали портреты друг друга. Зигу был более откровенным, поэтому я сделала даже более «восторженное» дополнение. Как странно, что я всегда предпочитаю сказать больше, что я люблю отдавать столько же, сколько получаю? Я знаю, обрамление сильно меняется, это как декорации в театре. Пока, спокойной ночи.

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

18 февраля 1942 г., среда

Почему так закончился этот хороший день? Почему именно этот день, наполненный дружеским разговором с Норкой и светлыми, лучезарными планами из нашего мира, закрылся и свернулся, как – я? Почему меня не обрадовал тот день 16 марта и прекрасный сон о том, как мы были вместе, были в горах, только друг для друга? Почему мой, мой любимый, хуже всех остальных? Почему он такой мерзкий?! Мерзкий, да! Это не возглас несдержанной девочки, нет! Я полностью осознаю, что все буквы в этом слове – мерзкие мелкие черви, которые захватывают мерзкое целое. Как все это мелко, низко и буднично: кружки, сплетни, кружки, сплетни, кружки… до бесконечности. Мама, моя единственная, моя самая дорогая, забери меня из этой удушающей отвратительной атмосферы, в которой я задыхаюсь. А Ярошка, она тоже делает мою жизнь невыносимой! Видишь ли, я хотела дать крылья любви! Я всю душу в это вложила, но крылья обломились, и она упала на землю, стала серой. Так что я удивляюсь? Все к этому сводится. Или, может быть, мы никогда, никогда по-настоящему не понимали друг друга? А мне так нужны теплые слова. О, мама. Я читаю книгу о любви. Великой, чистой, хотя и «земной», и я думаю, что такая любовь может быть только в книгах или, может быть… Может быть, где-то там существует великая, красивая любовь? Может быть, можно получить то, что даешь? Но не здесь, я постучалась не в то сердце, я ошиблась, о, как ужасно, ужасно я ошиблась…

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

24 февраля 1942 г., вторник

Я. Я смеюсь над собой. Я растолстела, как какая-то старая, толстенькая, пухленькая тетушка. У меня тройной подбородок. Что об этом писать? Я снова ожила. Множество поручений. Много общих дел с Норушкой. И, знаешь что? Можно было устроить официальное празднование годовщины нашей дружбы. 16 февраля 1942 года[83].

Сегодня началось так же, как и любой другой день в последнее время. Он мне сказал, что в последнее время я противная, и то да сё. И все было порознь, и т. д. и т. д. Пока мы не обратились к своему спору (и сосчитали стихи). Зигмунт забрал у меня фотографию, ту, которая раньше столько раз возникала в нашей жизни. Он хотел ее оставить у себя, я его умоляла, просила, начала плакать. Ничего. Зигмунт был неумолим, хотя не могу сказать, что он был невнимателен, наоборот. Ярошка меня заставляет ежиться от смущения. Как жест примирения, я дам Зигушу копию. Но я сопротивлялась изо всех сил, не действовали даже его ласки и взгляды – нет! А почему? Зигмунт меня спросил об этом, а я не могла, не знала, как объяснить. Ведь эта фотография – часть мечты. Большой, золотой мечты, которую я несу по жизни, мечты, которая застряла во мне, которая живет, пульсирует. Поэтому я сказала – любой ценой. Цена – это мир и покой, незаконченная запись в альбоме, возможно, даже напряжение в наших отношениях или даже разрыв…

Но это невероятная мечта, ничто не заставит меня от нее отказаться, никто не сможет пробудить меня и вернуть в реальность. Думаю, однажды она войдет в альбом, и я скажу одной маленькой крошке: «Видишь ли… это не мои слезы. Мечту нельзя вызвать в памяти, пока она не осуществилась». Так что Зигу может сердиться, даже хотя мне кажется, что он протянул руку. Зигуш, я так тебя люблю. Что бы я ни сделала, ты должен меня простить. Но когда я думала о том, что этого могло не быть в четверг, или в субботу, или… никогда, это разбивало мне сердце, я чувствовала такую тоску… снова.

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

28 февраля 1942 г., суббота

Было хорошо и было плохо, а потом опять хорошо. Эти чувства переполняют меня. Но я написала письмо маме, длинное письмо, которое дало мне какое-то облегчение. О, если бы я только могла вырваться отсюда. Кажется, что каждый встречный – мой враг. Возможно, из-за этих историй.

Зигуш такой милый, но я не в состоянии танцевать, я вялая, противная, ужасная. Ничего не хочу, только… поехать к маме. Поехать туда и получить небольшую передышку. Ужасно, что я говорю это все о нем в минуту слабости. Это неправильно, это низко и это правда. Мама, я такая несчастная…

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

6 марта 1942 г., пятница

На этой неделе было очень много событий. Был день рождения у Ирки. Мы весь день провели с Норой, было очень приятно. Мы сфотографировались с Норой и Ярошкой (между прочим, они могут оказаться ужасными). Может быть, будут фотографии в субботу, а мама написала и прислала две посылки и всякую всячину.

Целую неделю не видела Зигмунта. Да, а теперь у меня будет нервный припадок, я выпущу свою злобу и взорвусь! Да, потому что мне дела нет до того, что он ходит со своими маленькими визитами. Я понимаю, он мне даже сам об этом говорил, – что он любит общаться. Но он стесняется ходить со мной, он просто стесняется и чувствует себя неловко. Вообще-то он мне это говорил, то есть, что он не хотел идти со мной, и сказал, что пойдет один. Как бы то ни было, я полностью избавлю его от неприятности моего общества, он может даже стесняться и на улице. Да, жестко. Трудно описать, как мне горько, ощущаю горечь во рту. И только подумай, только подумай, каково мне было, когда Лидзя мило спросила: «Почему ты не пришла с Зигу?» Все время новые разочарования.

Письма маме – единственное, что меня больше всего успокаивает. Я ничего не говорю о «проблеме», но говорю, справедливо, что мне хочется вырваться отсюда, в другой мир – я знаю, что там лучше не будет, но он меня привлекает, потому что будет новым. Хватит с меня этого «с глазу на глаз». А это потому, что «жаркое без соуса». «Я зла, потому что вывернула свое сердце наизнанку, как старый карман, и вытряхнула оттуда все крошки. Я знаю, знаю, что я глупая тёлка, нет необходимости мне об этом говорить». Это я написала для Бинки. Помнишь, «раскрывайте свои сердца»? Теперь я сердита на это стихотворение, я спорю с ним. Оно меня убедило только на время, а сейчас я со всей силой отрицаю его. Я была пристрастна. Действительно, правильно было сказать: «раскрывайте свои сердца – сердцам, широко открытым». Но только тем, что широко открыты. А если не осталось никакого приятного секрета, оно будет пустым.

Пурпурный свет струится,

Освещая

Сосуд, багрово-красный,

Внутри него – видения

И зачарованные тени,

И сквозь багровый

Проступает новый —

Неяркий цвет. Вглядитесь —

И вы увидите, как королева

Фантазий

Сидит на троне,

И сверкает ее корона.

Вдруг кто-то отодвигает

Плотную завесу,

Впуская свет:

Он здесь не просто так —

Осматривает ящики, углы,

Заглядывает в вазы,

Шарится повсюду

И заявляет: «Нет ничего. Сплошная пустота».

Секрет перестает им быть, когда его кто-нибудь раскроет. Мое сердце пусто, потому что я рассказала его весь.

Я никогда не обижусь,

Если ты засмущаешься,

Если на мой вопрос

Ответишь ты:

«Это секрет».

Палец к губам приложишь,

Прядь упадет на брови,

К небу глаза поднимешь —

Столько в них темной тайны!

Может быть, и хотел бы

Ты рассказать мне, только

Это совсем не просто,

И нужно ли это мне?

Может быть, и не нужно,

Но до чего любопытно!

Только я не обижусь,

Если ты не расскажешь,

Если секрет оставишь

В сердце своем.

Так что он в растерянности. Ну, до завтра.

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

(В субботу)

Рана не затянулась, а как она могла. Были Ирка, и Вальдек, и Зигмунт. И было хорошо. Очень хорошо. Шлю поцелуи…

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

11 марта 1942 г., вторник

Снова он повернулся ко мне и был как раньше. И снова я его отвергла. Не могу сказать, что у меня не было соблазна. Был, но рана еще не затянулась, и мне кажется, что она никогда не затянется. Но эта злость вновь возникнет в другом месте, тогда как все связано с тем, что я хочу получить обратно другую часть портрета. Почему? Потому что теперь самые сокровенные проблемы – не сердца, а души – бесстыдно лежат на бумаге и обнажают зубы, они в чьих-то чужих руках. И дело не в том, что он, возможно, показывает это кому-то еще, сейчас или позже, когда «этого» больше нет, или с тем, что он сам читает или нет. Дело в том, что другое «я» существует, живет. Дело в том, что я распалась надвое, что я что-то изгнала, и оно теперь существует отдельно. Это не значит, что я глупая. Скорее, это значит, что я люблю этого идиота, который не отвечает мне любовью, сильно верю в мечту, которая никогда не сбудется, которая просто иллюзия. И мне так жалко себя, что хочется свернуться где-нибудь в углу и плакать. Мне так жалко тебя, глупая девочка, потому что я вижу, сколько тебе еще предстоит страданий – скоро они не кончатся

Передо мной копится столько неприятностей. Я рада, что мама приезжает. Я ей расскажу. Но боюсь, что она может меня не понять, она может сказать, чтобы я посмеялась над этим, перестала плакать, хотя я все еще чувствую любовь, я так сильно люблю. Малейшего намека достаточно, чтобы у меня заболело сердце, и это все продолжается и продолжается, пока я не расскажу Норе или тебе. Но… Ничего… Правда ли, что…

Весна – это не спасение,

И у меня настроение —

Сопротивления.

Я брошу вызов:

Дырявый зонт возьму,

Надену я галоши,

И теплый плащ и шарф!

Я стану шмыгать носом и чихать,

И так пойду по улицам,

Ругаясь на погоду:

«Как холодно! Как сыро!»

И точно встречу недовольный взгляд

На лицах радостных прохожих.

Ведь я – в галошах

Иду – осенний хмурый призрак.

Но осень в сердце у меня,

И тучи

Следом за мной летят,

И прячут солнце:

Весне со мной не по пути!

А все равно никто не слышит,

Для них – пустые разговоры

Слова мои.

Задерну шторы,

Закрою двери,

Останусь дома —

В тоске и грусти.

Весна придет – никто не пустит

Ее ко мне:

Нет места в доме моем – весне!

И печку растоплю

И сяду я – руки потирать

И снега ждать.

И будет осень в моем жилище,

И ветер будет кружить у дома,

Пока не станет все по-другому.

Пока не станет все по-другому.

Я действительно не хотела бы, чтобы было хорошо и чтобы тысячи «пар» выходили на улицы. Я эгоистка, ужасная эгоистка, но, правда, для чего? Мне это не нужно, это просто рвет мне сердце. Иногда я протестую. Хочу поднять голову (в конце концов, весна приближается) и бороться. Да, бороться со своей любовью, с ним и со своей собственной беспомощностью и собственной глупостью. Хочу все забыть и написать роман. Начну скоро, потому что чувствую, для всего нужен выход. Пока, спокойной ночи…

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

12 марта 1942 г.

Это невозможно выразить. Совсем невозможно. Я думаю только о моих родителях, которые, даже хотя они живы, сделали меня сиротой. Почему у меня сегодня нет своего места, почему я в полной зависимости от людей, которые в любой момент могут сказать: «Убирайся! Мы не должны тебя кормить»? Это мне сегодня сказала бабушка. «Убирайся!» Почему она не сказала этого раньше? Почему она позволила мне жить с ними? Почему мои родители не послали меня куда-нибудь на службу или еще лучше, почему они не убили нас обеих, когда разошлись? А теперь я должна об этом думать. Должна думать, как уйти из этой жизни тихо, незаметно. Устраниться. Тогда всем станет лучше, родителям не придется думать, что со мной делать, у бабушки и дедушки будет полно еды для себя, им не придется заботиться о чьих-то ублюдках, а я… мне будет лучше, чем им всем. Но я знаю, что до этого не дойдет. У меня не хватит смелости. Зачем, зачем я это себе говорю, не знаю. Я только знаю, что меня держит надежда на завтра. Но если завтра… Я буду пытаться.

Пока, дорогой Дневник. Я люблю всех, но моей самой больной проблемой, моей единственной целью в жизни был дом. Я не виновата, что у меня нет дома, в этом виноваты другие, а не я, но не они из-за этого страдают, а я, только я. Так что я страдаю без вины со своей стороны. Пока.

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

Мы сочиним стихи о жизни,

Мы пустим их по речке счастья —

И целый мир о них узнает:

В них будут юные надежды,

Восторги, просьбы, обещанья,

Прикосновения и нежность,

И губ любимых очертанья,

В них будет наше сердце биться,

В них – робость первых поцелуев,

В них – долгий аромат сирени,

В них – память о старинных песнях,

В них – свежесть горных водопадов,

И каждому они понятны.

Их каждый назовет своими.

16 марта 1942 г.[84]

Третий год войны. Но Рения! Какое нам дело до войны сегодня! Мы празднуем вторую годовщину нашей дружбы, как раз так, как планировали.

Ты не позволила мне закончить у тебя дома, так что приходится начать с начала. Стрелки старомодных часов передвинулись вперед только на несколько часов, а сколько изменилось за это время. Утро было замечательное, такое хорошее, какое только можно вообразить, оно было знакомым, радостным и в то же время необычным. Мы одержали победу над Иркой, нам казалось, что нас ожидает что-то лучшее, мы чувствовали, что отмечаем великий день! Давно у меня не было такого хорошего настроения… И все ушло, как только появился Зигу. Он принес с собой что-то чужое, что-то жесткое, он вверг меня в то состояние, в котором я сейчас нахожусь.

Хотелось бы написать что-то веселое, поблагодарить тебя, Рения, за все, что ты сделала, чтобы этот вечер был приятным, но не могу. Утром я сияла от радости, а сейчас сижу здесь замерзшая, склонившись над страницей из твоего дневника, совсем разбитая, и не могу больше думать о чем-нибудь. Это все Зиго. Он заставил меня почувствовать себя маленьким, глупым, никчемным человеком, способным в лучшем случае идиотски улыбаться или, вернее, смеяться, и ни на что больше. Рения, не держи на меня зла за то, что я испортила этот день, полный тепла, нежности, радости. Нам надо запомнить одно: удовлетворение никогда ничего не созидает. Я благодарна Зигу за то, что он привел меня в чувства (совершенно не намеренно). Я пришла в себя, не знаю надолго ли, потому что есть еще человек, способный снова повлиять на мое душевное состояние.

Мы могли бы действительно начать наш роман сейчас, настроение как нельзя подходящее, но есть одна проблема, Рения. Я просто не в состоянии. У меня нет ни капельки писательского таланта. У тебя настолько больше воображения. Ты пишешь так легко, у тебя есть особый стиль. А мои знания слишком ограниченны, чтобы взяться за написание даже самого маленького романа. Рения, начинай писать сама, а я, может быть, присоединюсь к тебе, а может, нет, посмотрим.

Но сейчас я думаю кое о чем новом, об идее Милы. «Организовать день правды», – сказала она нам, и – «Выложить все начистоту». Да! Нам надо осуществить этот план. Может быть, изменится мое отношение к Зигу, может, это даже приблизит меня к вам двоим.

Странно, ведь нам не нужны новые обстоятельства, потому что я не думаю, что мы могли бы быть ближе друг к другу, чем сейчас. Потому что, Рения, мы очень близки, но я далека от вас с Зигу. Я это всегда чувствую, когда вы вместе, и мне, правда, хотелось бы это изменить. Так что не унывай, все должно закончиться хорошо. Мы так многого достигли, Рения, получится и это. Да здравствует 16 марта! Да здравствует наша дорогая дружба! «Уходите неприятности, слезы и потрясения…»

Вторник, 17

Вчера я не писала, потому что ты был у Норки. Жаль. Мне было так хорошо. И всю эту радость, блаженный покой я передала на страницы Нориного дневника. Я так чувствовала даже днем. Мы были вместе, все четверо, и я подумала, как мы близки. Обидно, что ты, Нора, что ты не чувствовала того же… (ах, ты ничего не знаешь о Юлеке). Странно, что я о Юлеке написала так мало. Теперь напишу больше, раз он стал моим… как это… моим «шурином».

Мне Юлек действительно очень нравится, особенно тем, как он удачно меня разочаровал. Я ожидала, что он довольно опытный с девушками, такой лодырь, искатель удовольствий, поверхностный, талантливый и очень умный. А сейчас я вижу, что в нем есть что-то очень непосредственное, ничего искусственного, ничего неестественного. Он очень хороший, и никакой самовлюбленности. Так что я рада, что Норка сказала «я люблю». Надо признать, сказала она это в форме вопроса: «Я люблю?», но она его любит, не зная об этом, давно. И я желаю ей всего самого лучшего в любви. С нетерпением жду, чтобы это случилось.

Вчера я чувствовала, что все, о чем мы мечтали, сбылось. Мы победили ее, эту ужасную корову, у нас есть общий «ребенок» (альбом), у нас есть наша дружба и… мы сфотографировались. Да, это (для тех, кто понимает) тоже очень важно. И тогда, то есть вчера, когда мы наконец остались одни, было приятно и пахло весной. Зигмунт сказал, что мы больше никогда не будем ссориться. Но я ответила, что это невозможно. Правда, я это знала и признала, что злилась, а когда я злюсь, я выдумываю о нем возмутительные вещи, и уже забыла, что это было, и сожалею об этом, пока эта рана снова не заболит. Пока я не вспомнила, что он стеснялся пойти со мной к Ирке. А сегодня меня снова разнервировала эта история с фотографией.

И, знаешь что, сегодня я взглянула на него ужасно негативно. Крела была права, когда сказала, что он вульгарный, – я страшно смутилась. Но Норка все это сгладила, представила с юмором и мягко, и в результате вызвала сочувствие. Хорошо, дорогая Нора, это так мило с ее стороны. Мне любопытно насчет фотографии и что он скажет. Уверена, мы похожи на Антека и Маргошку[85]

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

19 марта 1941 г., четверг

Счастливый Четверг, со вкусом поцелуев и слез! Я высказала свои заботы и теперь чувствую себя лучше. А Зигуш тоже был такой хороший и любящий. Но меня все-таки что-то еще беспокоит. Не знаю что. Некоторые разговоры оставляют у меня неприятное чувство. Но я все еще люблю его очень, очень сильно, несмотря даже на то, что он мне не кажется таким красивым, как раньше.

Мне нравится эта атмосфера нежности, полная ласк, тепла – я бы все за нее отдала. Да, моя дорогая мама, я тоскую, я страстно желаю того, чего у меня не было, потому что ты была так далеко. Вы мне поможете, Булуш и Господь. Доброй ночи…

21 марта 1942 г., суббота

Ирка собиралась зайти. Все это такие пустяки, она воплощение подлости. Мила назвала это своими именами…

Но сегодня для меня особый день, потому что Норка… Я сгораю от любопытства и удовлетворенности. Наконец-то, ого! Теперь можно вздохнуть.

Весна, любовь,

Но только мне

Так одиноко по весне!

И я опять встречаю грусть

И с одиночеством борюсь.

А мне бы – в свет и синеву

Из мира, где сейчас живу.

Но сердце робко говорит:

«Меня, мой друг, не изменить —

Куда бы ты ни подевалась —

Я здесь безропотно останусь!

Да-да, законы бытия

Известны мне: должно и я

Уйти с тобою навсегда.

Но я не верю! Ерунда!

Хотите – смейтесь надо мной!

А только вечный непокой

Во мне! Я – не умру! Еще не срок!

Так дайте воздуха глоток!»

Позже допишу.

Закончу позже.

Мы победили. Вернее, Нора победила. Она к этому шла, и сегодня это (не произошло), но проявилось. Мы почувствовали, что мы есть друг у друга и что у нас есть они.

Юлек пошел с Норой, Зигмунт остался со мной. Она как бы сдулась, разочаровалась, одинока. Я видела, что она хотела заставить меня ревновать, а потом проявить сочувствие (как она однажды сделала), но сама попала в эту ловушку. В большой степени это сделал Зигмунт. Я была так ему за это благодарна. Могла зацеловать его до смерти. Зигушка, сейчас я испытываю такую страсть, какой не чувствовала давно. Между прочим, ты был в плохом настроении.

Главное, что теперь мне жаль Ирку. Я разрываюсь от сожалений, когда думаю, что она чуть не плакала, когда уходила. Мне очень, очень жаль, но так должно быть, такова жизнь. Если бы она уходила с улыбкой, тогда сейчас плакала бы я. Булуш, теперь можешь смеяться. Пока, шлю поцелуи тебе… и не тебе.

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

23 марта 1942 г., понедельник

Спасибо, Господи! Большое спасибо за то, что я не одна, не голодаю и не заперта в тюрьме, а нахожусь дома со своими близкими, – это я ценю. Я все еще помню лицо в каске и снова ужасно боюсь, ужасно боюсь, так же, как тогда, и очень хочу плакать. Это действительно было чудо, необыкновенное чудо – спасибо Тебе, Господь Всемогущий, и моей Дорогой Маме, которая где-то далеко молится за меня. По сравнению с этим все остальное обыденно и бледно – прогулки, поцелуи, фотографии. Ну и что З., ну и что, что я беспокоилась из-за того, что он мне больше не нравится, что он кажется странным, что в мыслях я поворачивала его лицо в своих руках. Но это даже не смешно, как я могла это сказать, какая ужасная тёлка? Перед его нежностью я заставляла себя это как-то преодолевать, и мне вообще не приходилось себя заставлять, что было отлично. Я рада, что сегодняшний день закончился… но и жаль тоже. Потому что мне снова очень хочется чего-то.

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

25 марта 1942 г., среда

Ирония судьбы. Они закрывают наш квартал (я не смогу видеться с Норкой), они выдворяют людей из города; преследования, беззаконие. И плюс ко всему этому – весна, поцелуи, сладкие ласки, из-за которых я забываю обо всем в мире. Пока. Вы мне поможете, Булуш и Господь.

28 марта 1942 г.

Кто-то остается дома, потому что должны оставаться. У кого-то зеркало на столике, и он смотрит в него и видит, что растолстел. У кого-то в голове проносятся мысли, как вода по колесу мельницы. Меня прервали, и я не закончила, пока. Вы мне поможете, Булуш и Господь.

Следующий день

Жаль, что вчера не писала. Вчера меня захватили весенние желания. Зигу так добр ко мне, такой нежный, такой ласковый – как никогда прежде. Даже в компании мне от этого хорошо, то есть мне было хорошо, больше этого – нет, нет. Я просто не переношу всех этих «охотников». Их много, я в окружении, как будто нахожусь в клетке. Одни пытаются быть открытыми и честными, другие сквернословят за моей спиной, еще другие пытаются через брата или кузена, а еще другие… эх, не стоит об этом писать.

Досадно, что мы так и не сделали фотографии. Ты знал? И что ты думаешь? Отвратительный мир. Нет, не мир, просто наш маленький мирок. И в любом случае, почему З. мне это все говорит, это серьезно выбивает меня из наших отношений, а в то же время подстегивает меня, я начинаю «чувствовать», что я на земле. «Если солнце светит только для буржуазии, мы потушим его» [86]. Правильно! Да, да, вот что я усвоила.

Юлек у меня вызывает отвращение. Меня беспокоит, что я не сказала Норе, но я не могу. Она выглядит такой счастливой, такой довольной. Как я могу это разрушить одним словом?! Нет, я этого не сделаю, не могу. В конце концов, все не идеальны. Все. Я даже не знаю, что лучше. Но когда мне это говорил З., я была рада, я рада, что он вообще существует, что мы существуем и наша мисс[87]. Я чувствовала, что-то, что есть у нас, как-то больше, чем то, что у нее. Что З. более постоянен. Но все неопределенно. Вообще ничего не ясно. Я переживаю странный период, мне хочется писать стихи, и я не могу – нет сил.

Послушайте,

Прохожие,

Мечтатели и рифмачи,

И фантазёры-трюкачи,

Вы ходите по миру

И смотрите на небо,

Ну что вы ищете

Среди холодных звезд?

О ком вздыхаете

В серебряной ночи?

Вот мир – живой и быстрый,

Шумливый,

Говорливый —

Пред вашими глазами!

Пусть волны успокоятся,

Пусть верную дорогу

Укажет вам звезда!

И не смотрите вы на мир,

Мечтами упиваясь,

Рискуйте, узнавайте жизнь,

Идите, оступаясь,

И падая, и поднимаясь вновь,

Летите из неволи

Уюта, а иначе – смерть

От скуки и от боли.

Да, это правда, но среди облаков так прекрасно и так скверно внизу на земле – в этом нет смысла. А теперь для клуба небольшая сплетня.

Хочешь? —

Заберемся на гору!

Я всегда отвечала: «Да»

А теперь вот спрошу тебя:

Хочешь ли? Можешь ли?

Выдержишь ли?

Вот моя любовь —

На ладони.

Вот вопрос мой:

Знаешь ли?

Не утонем ли?

Не разобьемся?

Наша любовь —

Тоже тебе

Задает вопросы.

Поразмышляю в постели. Вы мне поможете, Булуш и Господь.

7 апреля 1942 г., вторник

Вот так… Мы поссорились и… я решила продолжать сердиться. Но Норка пришла меня убеждать. И убедила. Меня легко убедить. И в самом деле, я рада, что Норка поговорила с Зигу. Я этого давно хотела. Еще я рада, что она идет завтра на пикник и что она любит своего Юлека, что в эту весну она так «преуспевает». Я все думаю о моей весне в прошлом году. Пусть Норенька будет счастлива, она этого заслуживает. Каждый должен пережить первую весну. Наши «весны» так похожи, совсем так же, как мы сами. Но есть и «нечто» разное, как ты знаешь.

Я буду биться с Иркой… любым доступным оружием. У меня было это глупое чувство безразличия – и теперь это не имеет значения…

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

9 апреля 1942 г., четверг

Уже все хорошо, все хорошо. Дела идут хорошо… и это хорошо. Мой обожаемый, обожаемый Зигуш. Моя дорогая, дорогая Нора! Я так рада, что вы узнали друг друга. Зигуш, твоя душа такая нежная, как побег мимозы. От каждого порыва ветра он становится слабее. Он умирает. Я никогда не изменюсь. Я всегда буду мечтателем, ничего не поделаешь. Я все еще витаю в облаках, я все еще живу в царстве снов. Булуш, сегодня, даже хотя я люблю тебя не меньше, мне обидно, и это не впервые. Мне с ним сейчас так хорошо, хочу прижаться к нему, крепко обнять… Мой, мой, только мой! Хороший, лучше, чем я. Пока, Зигуш…

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

10 апреля 1942 г., пятница

Сегодня утром я много думала о нашем вчерашнем разговоре. Солнце было такое яркое и (казалось) любящее. Я почувствовала весну и должна сказать, что это был мой первый по-настоящему весенний день. Сегодня меня не раздражали «пары», вообще-то, так уже несколько дней. Сегодня даже целующиеся пары могли вызвать только дружеские и теплые чувства. Но даже сегодня, да, все равно утром я строила планы о том, чтобы уехать далеко, высоко, вглубь, и поскольку я их строила на некоторое время, хотела взять с собой Зигмунта. Думаю, начало было таким:

Я здесь! Я рядом! Вот – рука в руке:

Давай сбежим отсюда налегке!

Да, это наверняка было начало, я его точно записала, а потом я от него отказалась, захотелось путешествовать одной, но потом подумала, что мы гуляли вместе. Вот что примерно получилось из этой путаницы мыслей:

Я лечу верхом на стрекозе,

Я скачу на солнечных лучах,

Поднимаюсь я на облака

И кружусь по небу целый день!

Старый ветер – мой надежный друг,

Протянул мне руку и сказал:

«Что, бесстрашная, летим со мной?

Приготовься к долгим виражам!»

И спросил подснежник: «Далеко?

Я бы с вами, только мне никак!»

«Милый друг, собрался я туда,

Где земля целуется с зарей!

Там ни тесноты, ни суеты,

Вести до меня не долетят.

Буду я от мира далеко.

Помаши мне белым лепестком!»

Да, но это не всё. Утром я почувствовала такой порыв, захотелось написать стихотворение, состоящее из чистых нелепостей.

Все так перекручено!

Все так переверчено!

Все неверно так!

Дни у нас короткие

Солнце – слишком быстрое

И закат – в затакт.

А луна-то – блеклая,

Темнота – слепящая,

Тишина – кричащая,

Бездна – неглубокая,

А весна – безрадостна,

А печаль – счастливая …

Но, если ты захочешь…

Мы целый мир изменим,

И будет солнце – долгим,

И месяц засияет —

И тишина утихнет,

И бездна – станет звездной,

Весна – в счастливом мае,

Печаль – в осенней дали,

А лучше – без печали!

Закончила, и мне хорошо! Сегодня З. разгадал меня, как разгадывают загадки. Это правда, что я убегаю из этого мира только потому, что у меня неправильное умонастроение. Он сказал, что это не нормальный романтизм, а скорее что-то вроде символизма. Это бегство из гнетущей реальности жизни, от которой я не умею получать удовольствие, которую я не люблю. Его пугало то, что это ненормально и что я могу его утянуть за собой. Да, он прав, на 100 процентов прав (как всегда), потому что я этого хотела. Но сейчас я вижу, что не имею права, что не должна этого делать! Я не могу похитить человека, который страстно любит жизнь, который знает, как ей завладеть, и позволяет ей завладевать собой, просто потому, что мне здесь плохо. Нет, мне не плохо, мне нехорошо. Да, он должен оставаться здесь, играть, веселиться и… ничего. А я? Я буду пытаться полюбить жизнь с «земной» весной и людьми. Влюбиться в жизнь – моя новая задача. Приспособиться к ее требованиям, стать нормальным романтиком (если я должна) в большой степени. Другой вариант – то, о чем я столько раз думала: выбросить все эти мечты, никогда больше не писать стихи, никогда ничего не анализировать – и вместо этого стать нормальной «земной» 17-летней девушкой, которая учится танцевать, ходит на вечеринки, получает удовольствие от этого и всего прочего. Стать, как, знаешь… как Рена, но та, другая, которую я описала. Тогда не будет проблемы развития комплекса, я даже не буду знать о существовании такого, и я спрошу: «Что это?» Я знаю, будет хорошо, но это означает умереть и вновь родиться. Возможно, я могу стать первой. Во всяком случае, я попытаюсь.

Как бы то ни было, я полна добрых намерений и сердечности. Я иду на контакт. Давай посмотрим, как меня воспринимает мир, нет, не мир – наш маленький мирок. Но должна признаться, что я это делаю только под влиянием Зигмунта и из-за него; иначе я бы никогда этого не сделала. Ага! На случай, если я захочу дезертировать (это возможно), только посмотри на меня, Зигу, как сегодня и… все будет хорошо. До скорой встречи.

Пока весна не предала,

Пока не причинила боль,

Пока не обманула, —

Дари любовь.

Пока тебя не нагрузили

Тяжелой памятью о прошлом,

Ты не задумывайся – смейся

И обнимайся.

7.30 утра

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

11 апреля 1942 г., суббота

Скучала по Зигу, так сильно скучала. Всю ночь об этом думала, и день показался бесконечным. Весь день я ждала, когда его увижу. Разволновалась так, как давно со мной не бывало. И мне так не повезло! Он был со мной буквально минутку. Но я очень довольна, очень счастлива! Зигу, дорогой, ты был такой, такой милый и хороший. Я была очень тронута. Я ценю твое поведение. Мой дорогой, хороший, замечательный мальчик! Мне хотелось бы, чтобы ты всегда был таким. Это меня сделает счастливой. А чего я бы хотела больше всего в мире – это, чтобы ты был рядом со мной сейчас. Хочу быть с тобой, потому что без этого я не могу расслабиться, это мучение ожидания и тоски, но! Я просто в подробностях представляю себе, что мы вместе! Да!

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

13 апреля 1942 г., понедельник

Сладкий день. Пришли посылки от мамы, и в них сладости, сладкое. Но… Не только поэтому день был сладким. Губы кое у кого были намного слаще. У кого? Можешь догадаться. Мне не хочется об этом писать, зачем? Словами я «это» испорчу. Чтобы «это» понять, его надо испытать. Можете мне завидовать, все, кто никогда не переживал весны, второй – с тонким ароматом апрельских полей, или такой горячей любви, хотя и земной, которая иногда дрожью бродит по коже. Ах. Вы мне поможете, Булуш и Господь!

16 апреля 1942 г.

Слышишь ли ты меня?

Ветер несет мой голос

По городам и странам —

Песню мою весеннюю —

Мелодию – для тебя!

Кричу я и задыхаюсь,

И воздух глотаю жадно,

Прислушиваюсь я к ветру,

К шорохам и шагам,

Зову тебя: мама, мама,

Молю тебя: мама, мама,

Пусть голос мой долетит,

К ногам твоим упадет.

И кровь на его пути,

И камни чужих могил,

И тучи, и дождь, и грозы,

И слезы, слезы…

Но звук кружится,

Дрожит и тает —

Не долетает.

Я помню

Утро

И душистый сад,

От ветра

Качались

Ветки,

А мы сидели

И мечтали,

Забыв о горестях —

И взгляды – нежные

И нежные слова.

Помнишь, как я смущалась?

Все тогда было впервые —

Любовь моя и признанья.

И в той тишине рассветной

Под снежным цветеньем яблонь

Мы робко с тобой сидели,

И счастье нас обнимало

Белыми лепестками,

И солнце сияло в хрупких

Теплых каплях росы.

Было это и не было.

Но только пусть повторится.

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

20 апреля 1942 г., понедельник

Сегодня день рождения фюрера. И более того. Хочу вопить изо всех сил. Я все думаю над словами «водка холодная, а губы горячие!»[88]И… Нет, не могу об этом говорить, Зигуш прав, разве можно это выразить словами? Нет, нет слов, чтобы это описать.

Как можно быть влюбленной полтора года? Что за идиотский вопрос! Только теперь ты по-настоящему умеешь любить. Я… Ну, мне кажется, я потеряла голову. Но нет, все реально, пульсирует, кипит жизнью и любовью, и юностью. Я чувствую, как будто еду в карете или несусь сквозь ветер и дождь. А о Зигу, о моем самом чудесном в мире, я писать не могу, не могу перевести дыхание, не могу найти слова. Я могла бы раствориться в собственной нежности, влечении. Сегодня была готова его задушить, но что я тогда буду делать? Зигушка, на самом деле я пишу это для тебя и только для тебя! Я раскрыла тебе свое сердце, ты мне так дорог! Я счастлива, счастлива, и мне легко и… Мечты! Глупые, безумные, прекрасные мечты! Всё.

Заберусь на подоконник —

Нет – еще куда повыше:

На покатую на крышу

Самой развысокой башни!

И оттуда я, как ветер,

И подую, и присвистну,

Бой часов средневековых —

Это тоже голос мой.

Слышишь, милый,

Дин-дон?

Это радости звон,

Это колокол любви

На целый мир звенит.

А эти колокольчики —

Дили-дили-дон-дон —

С моей душою братья.

Мне только восемнадцать —

И не могу молчать я —

Поведаю тебе

О том, что всем на свете

По страшному секрету

Давно уже известно:

Весенний теплый ветер

Летит лучей быстрее,

А с этим ветром, милый,

И я лечу к тебе.

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

После сегодняшнего дня. завтра

Мне страшно. Я действительно боюсь за себя. Ночью думала писать, писать, писать, но писать не смогла. Потому что знаю, как сосредоточены мои мысли. Подумать только, весна и мечтания, которые бродили по луне и звездам и в мире, теперь соединились в одном крепком объятии! А теперь воображать – недостаточно, сейчас я хочу, чтобы он был рядом. Это было бы для меня лучше всего, а так мне только хорошо. Но вчера – я этого не забуду, Зигуш, – вчера была весна!

Не понимаю, почему цветы

Не распускаются у ног твоих.

Гордая моя птица, мой май,

Мой ангел ты, мой весенний рай.

Я подавляю в себе этот крик. Я бы выбежала в поле, раскинула бы широко руки и кричала как безумная. Май! Рай! Весна! Вееесна! А потом… Еще одно такое же объятие. В котором было бы всё. Господи! Какая я ужасная!

Получила открытки от мамочки и Тицу. Печальные открытки, ужасные! А я, их дитя, чувствую себя так великолепно и радостно?! Это страшный грех. Простите меня. Потому что я…

Я счастлива —

На чердаке, в подвале,

Среди врагов.

Я жалкий житель гетто,

Но с любовью в сердце,

И потому мне мил

Жестокий мир,

И потому тепло мне,

И не страшно упасть на дно,

Носить позорную повязку —

Да что угодно.

Нет, все же это не то, что я хочу написать.

Есть новость у меня.

Да вы послушайте!

В ночи пролился дождь —

С грохочущими грозами,

И в голове моей фиалки зацвели.

Не знаю, почему, но поутру

Все стало светло-розовым,

А голова – как чашечка цветка.

И я ловила взгляды недовольные

И слышала я возгласы тревожные:

«Смотрите! До чего она легка,

Светла и весела!

Какая странная! Поосторожней с ней!»

Кузины, тетушки и прочая родня —

Все обсуждают и стыдят меня.

Какой позор на целый долгий род!

Ничто теперь от слухов не спасет!

Я знаю: мне бы спрятать радость,

Глаза бы опустить печально

И штопать, штопать бесконечно

Дырявые чулки, вздыхая

Об участи людей тяжелой,

О глупости войны жестокой.

Мне плакать бы. Но для чего?

Ведь я себе давала слово,

Что сердце я освобожу

От грусти и тревог бесцельных,

Что сердце – только для любви,

И нет в нем места для другого.

В моей петлице —

Цветок весенний,

И я рисую сердца повсюду

И в них пишу я

Одно лишь имя —

Твое.

Надо заниматься физической работой. Вы мне поможете, Булуш и Господь.

24 апреля 1942 г.

Ты был у Зигуша дома. Зигуш знает тебя! О, рай! О, май! О, весна! Уже достаточно… Вы мне поможете, Булуш и Господь.

26 апреля 1942 г., понедельник

Не знаю, с чего начать! Надо собраться с мыслями и себя собрать, надо заставить себя выразить все. На самом деле это последнее восклицание о рае, мае и весне было последним. Сначала мне было ужасно. Я хотела тебя порвать, сжечь, уничтожить за то, что ты выдал мои секреты. Как ты мог? В конце концов, ты в самом начале мне обещал сохранять верность. По какому праву ты так бесстыдно раскрыл свои страницы? Когда я подумала о том, что кто-то ворвался (ну да, ворвался) в мой личный, очень интимный мир, нет, я почувствовала не пустоту, а страшный, жгучий стыд. Это прошло, это ощущение вскоре ушло. Знаешь, я думала, что он способен меня понять лучше, чем кто-либо. В самом деле, я думала, он единственный человек, который может меня понять. Он знает меня очень хорошо, пугающе хорошо. И он добрый, любящий, понимающий и… Разве сегодня он не поцеловал меня как отец, муж, мать?

Ах, вообще не хочется писать. Мне надо обдумать кое-какие ужасно приятные мечты. Но надо писать для облегчения и осветления души, чтобы все стало ясно. Правда, я сейчас не описываю подробности, не могу. (Зигмунт, в конце концов, ты хотел, чтобы я выросла.) То, что я пишу, – честно, это правда, остро прочувствовано, но… (все-таки есть «но»), мне кажется, я что-то утратила, совсем капельку веры в тебя. Раньше я доверяла тебе свои мысли, мысли, которые даже сама еще не думала, а сегодня я этого делать не хочу, не могу… Нет, ты не виноват, мой дорогой Дневник, это не ты, а я и… нет, только я. Теперь я об этом забуду. Хочу забыть, хочу тебя словесно обнять и сказать: «Спасибо, мой дорогой друг, за то, что ты позволил Зигу заглянуть мне в душу».

Сегодня мы пришли к взаимопониманию. Я знаю, мы уже давно понимаем друг друга, но эти слова не сложились вместе. Еще я знаю, что ищу работу, и знаю, зачем эта работа мне нужна. Ведь я это я, и я знаю, почему я что-то делаю. Но подумай, Зигу это тоже знает! Это возмутительно – и в то же время прекрасно. А откуда он это знает? Как я сказала, он меня знает очень хорошо. Ах! Ты знаешь, что на деле это было впервые?! Значит, сбылось. Ты знаешь, что приехала кузина Зигмунта, она живет у них, и мне придется с ней встретиться?

Я оставила под конец самое приятное и дорогое. Знаешь, сегодня мы с З. говорили о детях. О моих, вернее, о наших детях. Когда он сказал это, я очень расстроилась из-за того, что он об этом прочитал здесь (снова ты проболтался), но это была правда. Зигуш был такой нежный, когда спросил: «Мальчик или девочка?» Я чуть с ума не сошла от счастья. Значит, в нашей тайне есть третий. Это так дорого. Не могу даже… До сих пор у меня странное чувство. Норка все понимает, но я знаю, что она этого не хочет так сильно, как я, она находит, что это немного удивительно, потому что она современная женщина. Я тоже, мне не тысяча лет, но если плата за современность – отказ от мечты, я лучше вернусь на столетия назад. Просто чтобы погладить по голове своего любимого ребенка. И Зигуш это понимает. Зигуш замечательный, хороший муж, самый лучший. Я все еще немного стесняюсь об этом писать, но это скоро случится, очень скоро.

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

30 апреля 1942 г., четверг

Что тебе рассказать. Ах, кое-что было. Уже почти май. Но этот май не благоухающий, не зеленый и не свежий. Я обхохоталась, когда подумала, что эта плохая погода – моих рук дело. Правда, она вполне осенняя. Я чувствую это дьявольское искушение. Поэтому не скажу ни да, ни нет. Но мысль о том, что это могло произойти, потому что я так этого хотела, меня радует, забавляет и восхищает! Да, мне ни к чему эта мокрая погода, но она мне и не мешает. А у очень многих она вызывает досаду. Ах, иногда в такой день, как сегодня, мне хочется быть злым демоном. Да, потому что З. сегодня сказал, что в маленький мирок входят все люди, а мир – это я и Нора. Он это сказал с такой иронией. Да, потому что это так. Ага! «Но я что-то ощущаю». Что? Что-то неприятное должно было случиться с З. Тяжелое. Мне кажется, он чувствует себя, как женщина, которая себя выдала. Я тоже себя выдала духовно, то есть я выдала тебя, и теперь мне ни за что не стыдно (может быть, поэтому я перестала краснеть), но время от времени вспыхивает, напоминая мне, что это произошло, что это было. Но у меня навсегда что-то останется, потому что у меня мысли еще более тайные, чем самый большой секрет, секрет + – ∞. То, что мне З. сегодня показал о Гениальных людях, было очень мудро – то, что есть люди гордые, но при этом чуткие, слабые и чувствительные, и именно это делает их великодушными. Он и правда попал в самую точку. Но при этом я все равно вздохнула с облегчением, когда З. мне сказал, что больше никогда не будет тебя читать.

Так приятно водить пером по странице. Хочется записать всё. Вот почему у меня получается такая мешанина. Но я все равно немножко волнуюсь, что З. мог заставить меня поверить, что я в чем-то другая. Не возникнет у меня мания, как у Клима Самгина?[89] Нет! Я постараюсь быть нормальной (если уже не стала, и «обычной» тоже). Ах, прости! Возможно, все девочки ведут дневники, над всем размышляют, всё анализируют? Откуда мне знать, что это не так? Мой Бог, в конце концов, они все думают. О чем они думают? Возможно, мечтают совсем как я?

Знаешь, мать З. сказала, что он неважно выглядит, когда возвращается от меня, потому что не получает эротического выплеска. Мне это очень нравится. Знаешь, почему? Потому что это серьезно и по-взрослому. Это не детские игры, это не про рисование сердечек и любование луной. Могу сказать, что «во мне проснулся зверь»! И снова я теряюсь в себе или надоедаю себе своими собственными мыслями, тем, что я говорю. Я либо преувеличиваю или недооцениваю.

Нет, сегодня я пишу вполне трезво. Ужасно и холодно. Не чувствую запаха желтых нарциссов или сирени. Не сейчас – сейчас ничего. Но я знаю, что как только я лягу в постель, этот аромат придет. Нет, не сегодня. Сегодня я буду мечтать, воображать. Нет, это заходит слишком далеко (во всяком случае, сегодня, как мне кажется).

Естественно, что так невероятно приятно лежать рядом с З. Сегодня мы лежали на диване. Вообще любая близость упоительна, и я постоянно чувствую потребность в такой близости. Да, да…

В любом случая, я ищу работу, пока у меня ее нет. Не знаю, где буду работать. Не хочу, чтобы в Замке. Но как подумаю, что З. читал дневник, иногда не могу в это поверить. Но все же… я обычно сонная, но знаю, что с радостью избавилась бы от всех своих комплексов и стеснительности, и анализирования, и (о нет, не от моих мечтаний, простите, нет, ангелы мои!), и я бы глубоко выдохнула, как будто с трудом сняв неудобную одежду или обувь.

На самом деле З. не так уж и серьезно относится к вопросу о детях, с чего бы? Я не встречала никого, кто хотел бы раздумывать об этом. Еще недавно я думала, что он серьезен. Но он даже не вспомнил об этом. Я знаю, что если бы он об этом говорил, я была бы тронута и рада. Ах, я такая дура. Действительно ненормальная. Это надо признать. Пока, Зигуш, пока, Дневник, пока, мама…

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

2 мая 1942 г., суббота

Я себя чувствую божественно в голубых башмаках. Их для меня сделал Зигуш! Какое наслаждение! Я умиляюсь, когда подумаю, что он их делал с мыслями обо мне. И я так радуюсь, что перехватывает дыхание. Вообще, мне все нравится, и потом эта суматоха с деревянными подошвами, и вся суета…

Сейчас же напишу письмо Булуш, а завтра приглашу Норушку на весь день. Тра-ля-ля. Вальс и любовь и… Май!

Ты знаешь, что сегодня уже май? За окном не похоже, но все равно ощущается, и можно целовать сладкие губы. Ах, как мы сегодня ласкали друг друга! Как восхитительно! Просто не могу писать, потому что взлетаю от восторга.

Позже зашел Мацек, и то и сё, а З., моя любовь, из-за этого разозлился и что-то сказал (прекращала писать, потому что принимала ванну). Знаешь, я давно себя так прекрасно не чувствовала, с трудом сдерживаю сердце, оно хочет выпрыгнуть. Когда З. сегодня сказал, что уже май, я почувствовала что-то совсем другое, больше влюбленности. Но немного успокоилась и должна сказать, что… ну, несмотря ни на что, я сегодня немного завидовала Мацеку, я сегодня испытывала такое блаженство, что я погладила Мацека. (Не сердись, я пытаюсь объясниться.) Ну, как бы то ни было. Как только со мной происходит что-то неприятное, мне достаточно взглянуть на эти лазоревые туфли и подумать, что он их сделал для меня и… Я тоже чувствую что-то лазоревое, то есть неземное. Моя жизнь снова наполняется «этим».

Да, сегодня приехала эта кузина Зоська. Я была страшно сконфужена, потому что понимала, что она приехала посмотреть на меня и сделала это с типично женским любопытством. Не знаю, что о ней сказать, потому что я ее не знаю. Но, кажется, она именно такая, как ее описывал Зигуш… мне вообще все равно.

У мая свои права, особенно для меня. Зигуш тоже похож на май. В этом году он больше мой, не такой загадочный, но нежнее и ласковее. Мне кажется, он меня любит немного больше, а я его люблю так же, всегда одинаково, изо всех сил. «Нельзя любить меньше или больше – можно только любить» («Анна Каренина»). Начало мая.

Весна, привет! Да, озарит любовь

Меня – и всех на свете.

Любовь, что к нам приходит только в мае,

Но длится вечно.

Пока, Зигуш… Вы мне поможете, Булуш и Господь.

Сегодня воскресенье. Но я больше ждать не могу и поэтому пишу. Написала письмо моей дорогой мамочке. Рассказала ей все. И в порыве честности я ей раскрыла то, что не записывала. Я почувствовала огромную радость – безграничную, но что-то сдерживало. А когда писала письмо, подумала, что могла бы ее обнять и показать свои голубые башмаки, и сказать, что все хорошо, или, может быть, это душевный порыв, который я всегда ощущаю в мае, это зов полей, цветущих деревьев, поющих лесов. Позор. Если бы не он, я бы даже не знала, что уже май. Но, возможно, если бы Булуш была здесь, она бы меня не поняла. А Зигуш меня понимает. Я ее люблю и пишу ей. Мой замечательный Зигуш! Чувствую, как эта теплая, душевная волна заливает мое сердце. Через мгновенье я буду представлять, как я тебя ласкаю, в твоих объятиях и… еще много чего, гораздо больше.

Сегодня заходила Зося Л. Она очаровательная, очень образованная девушка. Нам с Норой она очень нравится. Просто на нее можно положиться. Мы говорили о Зигуше. Знаешь, его отец спрашивал, обручились ли мы? Мне это очень нравится, мне нравится разыгрывать супружескую пару. Мне нравится наш «брак». Ты знаешь, в этих башмаках тоже что-то очаровательное. Это надо почувствовать. Как он их принес? Ах, он был такая лапушка. Я могу об этом писать? Нет, нет таких слов, никогда не знаешь насколько. Почему разум? Почему? А про май?

Что-то внутри меня

Рвется наружу —

Май на земле:

Безумный, зеленый,

Вечно влюбленный!

Что-то меня

Поднимает над полем —

К самому солнцу,

И не дает мне покоя,

И бьет кулаками,

Плачет и прячет горькие слезы,

Хочет умчаться к маме,

Зовет на помощь.

Снова мечта обратилась в могильный камень,

Сколько же их оплакано – этих вёсен.

Сколько же раз просила я о свободе,

И о полете – над верхушками сосен.

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

6 мая 1942 г., вторник

У Норки какое-то плохое настроение. Кажется, я нашла работу, могла бы получить ее завтра. Но нет, не хотела об этом писать.

Сегодня меня охватила такая лень, и это приятное ощущение. Хотелось смеяться, плакать, но прежде всего писать. Не было времени, не могла. А этот май красивее, чем в прошлом году. То есть, совершенно другой. Когда подумаю, как мы близки друг другу, как откровенны друг с другом, чувствую себя очень растроганной. Только подумай, можно говорить то, что думаешь. Я думаю «мой любимый» – и говорю это. Хочу его поцеловать – и целую. Могу рассказывать ему о своих радостях – и о печалях тоже. И он понимает. Разве это не прекрасно? Ах, как хорошо. Так хорошо.

Сегодня я фантазировала как прежде, что мы в поезде. Я сижу в углу, облокотившись на плечо З., обнимая его все крепче и крепче. Поезд громыхает, куда-то спешит… Куда? Не знаю. Я выкрикиваю название какой-то станции – мне все равно какой. Мы путешествуем вместе, мы покидаем старый мир, оставляем позади его заботы и огорчения, мы движемся к новому, лучшему миру. Вот почему я всегда воображаю, что мы едем. Чтобы совершить даже один единственный шаг в жизни, нужно ехать. Поэтому жаль, что, когда я думаю «остановись» (или даже когда я это говорю), он не останавливается, и тогда я по нему скучаю… Мы оба скучаем по друг другу. Но это самая прекрасная тоска, самая чудесная, потому что она не безнадежна. Я не решусь писать глупости. Хочу спать. Посылаю тебе огромные поцелуи. Вы мне поможете, Булуш и Господь.

8 мая 1942 г., четверг

Ах! Я так люблю нашу мисс! Люблю ее, ее саму и ее проявления. Сейчас мне не надо говорить, что это май. Я это чувствую каждой клеткой, в каждой капле моей крови. Я чувствую, как что-то разрастается во мне, увеличивается до абсолютного предела. Это не что иное, как моя любовь, которая стала так «похожа на брак», такая яркая и простая, прямая, откровенная. Это действительно так. У нее не только возвышенная сторона, но и вполне осязаемая. Ну, что сказать, в конце концов, я не теряюсь при людях – я просто не могу оторваться от Зигу, так что становится все труднее и труднее расставаться с ним. Мне всегда не хватает ласк, я могла бы закусать его до смерти… знаешь, я не могу… Сама память изводит меня. Не знаю, что со мной произошло. Только подумай, я рада, что я больше не «плоская как доска». Не знаю, зачем мне все это, но я ощущаю собственное тело. В самом деле, это впервые в жизни, когда я испытываю такое чувство. Я ощущаю, что существуют мои ноги, ощущаю все это слишком хорошо, я (заткни уши) хотела бы… ну … ьтажаз оге у ябес уджем гон[90]. Это ужасно. Нет! Совсем нет, вообще-то это приятно! Почему я должна быть шокирована тем, что доставляет удовольствие? Зигу тоже не такой уж невинный. Это он сегодня так завел меня, что довел до дрожи, а потом, потом он меня еще раз поцеловал и ушел, как будто ничего и не было, оставил меня одну с моим горящим сердцем, с моей трепещущей душой, с моими навязчивыми мыслями, с моим просто больным, «нервозным» воображением! Нет, так нельзя! Я больше не пишу стихи! Я переживаю период неписания. А заставлять себя я не хочу. Но если бы могла, я бы писала! Бунт! Я бунтую, слышишь меня? Я не хочу лежать здесь полночи с широко открытыми глазами, я хочу Зигу как можно ближе…

Фух, я очистилась от этого. Но даже если бы я заполнила этот дневник до последней страницы, я бы не смогла погасить весь тот огонь, который бушует во мне. Тот, другой май так сильно отличался от этого, был настолько более утонченным и романтичным. А этот, этот бешеный, но именно этот, неукрощенный, неистовый, земной, самый истинный и самый приятный! Откуда я знаю?! Знаю? Не могу остановиться. Совсем так же, как я не могу расстаться с Зигу. Столько, столько… любви переполняет меня.

Эта птичья болтовня —

Про меня, про меня,

Про любовь и про весну,

Про зеленую сосну,

И про теплый блеск в глазах,

И про озеро в лучах,

Шум дождя и треск огня —

Про меня все, про меня.

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

9 мая 1942 г., суббота

Сегодня было такое солнечное утро, как настоящая весна. Меня разбудило солнце, и, как только я открыла глаза, подумала о том, чтобы увидеть З. И сама эта мысль сделала меня такой счастливой, что мне захотелось увидеть его здесь и сейчас. Я оделась на час раньше… Не важно. Наконец, мы гуляли вместе, держась за руки, как «два благовоспитанных ребенка». Нет, это было действительно приятно, и когда я пишу об этом, мне не хочется больше ничего писать. Потому что, когда я начала размышлять, мне пришла мысль, что он относится ко мне немного снисходительно, что он великодушно позволяет мне себя любить (я не говорю, что он меня не любит, я вовсе этого не говорила), но иногда он на меня смотрит так, как будто хочет сказать: «Пусть ребенок забавляется». А когда он замечает, что я вся… ну, полна весны, тогда у меня появляется ощущение, что он думает о себе, что он лучше и умнее. Например, вчера он сказал: «Я дарю тебе еще один поцелуй, и можешь идти». И я поняла, что обычно это говорит девушка. Но, что бы то ни было, представим себе, что я его люблю, как парень любит девушку. И в любом случае, когда я сказала, что наша мисс такая ясная, почему он не хочет смотреть мне в глаза? Возможно, это только с моей стороны? Ах! Надо выбросить это из головы. Я должна! Это сомнение ужасно. Я знаю, чем оно обернулось для Анны Карениной и Анны Фюлоп.

Утром я себя чувствовала фантастически, и он сказал, как давно не говорил, он сказал так мило и радостно: «Пока, куколка». Ага, это была так называемая (само)уверенность в том, что солнце светит для меня! Должно быть, из-за войны, но война наверняка скоро кончится. Зигмунт говорит, что будет наступление с запада, во Франции. Он об этом давно говорил, но уверен, что случится это сейчас. Ну, посмотрим, мог бы он быть дипломатом. Весеннее, пока-пока…

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

9 мая 1942 г., суббота

Приход весны случился. Но я знаю, о чем хотела писать. Меня кое-что беспокоит. Было ужасно приятно. Но мы начали говорить о комплексах, и я снова почувствовала себя маленькой, незначительной, беспомощной. Мне стало очень грустно. Хорошо, что Зигуш объяснил это необычностью времени.

Жаль, что я ни с кем не вижусь. Мне хотелось бы пригласить Норку на целый день, но я не могу и это от меня не зависит. Чувствую, что она сердится на меня.

С работой тоже не получается. Я должна туда пойти послезавтра и очень боюсь.

Зигуш, милый, но… Послушай, Рена (только между нами), ты случайно не завидуешь этой Зосе? Нет, а почему ты так подумал?! Но что-то есть. Может быть, я завидую ее самоуверенности или тому, что она с ним все время, всегда, целый день, а я остаюсь с такой пустотой, как сейчас… Я так привязалась. Его снисходительность все еще очевидна, сейчас даже больше. «Ты уже думаешь о маленьком домике», и потом он говорит: «Все больше и больше». И он думает, что я… Он даже не представляет, какой тяжелой может быть эта тоска, эта тоска по человеку, самому близкому твоему сердцу. Можно так изнывать, я так изнываю – но не все время. А потом я расстраиваюсь. Я решила взять это под контроль, не говорить этого. Не говорить, что я так по нему скучаю, чтобы не заставлять его смотреть на меня сверху вниз, как он это делает. Что бы ни случилось, не говорить всего. Раздражает, даже меня, то, что он знает. Но умеет это смягчить. Он такой благопристойный, когда говорит, что мы, в конце концов, дети.

Я все записала, но облегчения не почувствовала. Может быть, совсем немножко. До сих пор не очень. Не могу даже мечтать, как утром. А утром было так хорошо мечтать! Напишу после работы, которой я так боюсь. Я верю в Тебя. Ты обязательно протянешь мне руку помощи. Вы мне поможете, Булуш и Господь.

Еще я думала о незначительности жизни перед лицом вечности. Это меня успокаивает. Не поставила дату, потому что должна была писать завтра. Но мне ужасно захотелось писать сегодня или поговорить с кем-нибудь.

Сегодня утром я поразмышляла и написала письмо мамочке, но и это меня не успокоило, наоборот. Мне ужасно холодно и в то же время душно.

Сегодня я думала о том, чтобы работать инкогнито на селе, например, в поле, заниматься только физическим трудом и вообще не думать. Чтобы чувствовать труд в костях и мышцах, понять беззаботное спокойствие крестьянской жизни. Чем я буду заниматься? Меня все время что-то мучает. Недавно меня мучила мысль том, что Зигу меня любит больше, чем я его, и из-за этого мне стало стыдно. Теперь я думаю, что я его люблю больше и как-то сильнее, чем он меня. И так далее, и тому подобное. А жизнь такая простая, это я ее страшно усложняю.

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

10 часов вечера. Снова надо писать. Раньше я беспокоилась без причин, теперь есть причина. Опять гетто. О Господи! Сколько мы сможем вынести? Кто знает, где мы будем жить и как? За все приходится платить бешеную цену. Мы обычно сидели здесь, в этой комнате, с Зигушем и ласкали, обнимали друг друга, а теперь это все опять рушится. Но я верю, я чувствую, что ничего плохого не случится. Господи, услышь мольбы, которые я каждый день обращаю к Тебе.

Я пошла к Норе и на обратном пути столкнулась с Юлеком и Лидкой. Они гуляли вместе. Это меня по-настоящему расстроило, это было противно и тошнотворно. Так фальшиво. Не знаю, говорить ли Норе. Думаю, скажу. Я рада, что завтра понедельник, хочу поделиться своими волнениями с З. Без этого я жить не могу.

Подарю тебе я

Все цветы на свете,

Только ты люби меня,

Только ты ответь мне!

Слышишь, птичьи голоса

Над тобою вьются?

Слезы мои дождиком

На луга прольются.

Вдохи мои – выдохи

На рассвете рано

Песней соловьиною —

Колыбельной станут.

Пока, Зигу, пока, мама, я так боюсь этой работы. Господи Боже, помоги мне завтра и помогай всегда… Вы мне поможете, Булуш и Господь.

11 мая 1942 г., понедельник

Благодарю Тебя, Господь Милосердный. Работа не такая ужасная. Сегодня провела день с Норой. Проговорили весь день. Мы понимаем друг друга, мы всегда легко друг друга понимаем. Но она по-другому относится к любви – легко, а я серьезно. Она говорит, что это сделает меня несчастной. Возможно, но я знаю, что иначе не могу. Да еще комплекс. Да, Нора, если мы учимся танцевать и если мы танцуем хорошо, то все будет хорошо! После этого разговора я утомилась и у меня заболела голова.

Не надо об этом думать и говорить, З. прав. З., сердце мое, прочитал тебя. Я сержусь. Это действительно конец. Но нам надо об этом поговорить, это не наша вина – это весна. И это гетто, эта ситуация, эта война… Пока, я начну работать и часто писать не буду.

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

12 мая 1942 г., вторник

В последнее время, когда я себя плохо чувствую, я пишу, и когда хорошо чувствую – пишу. Я должна писать. Послушай! Послушай меня и пойми. Город охватила какая-то лихорадка. Призрак гетто, о котором все уже забыли, вернулся. И он еще страшнее, чем раньше, потому что он стучится в окаменелые сердца, и он безжалостный, он не желает уходить. Вчера он меня тоже пугал, а сегодня – нет. Сегодня ничего не может меня затронуть. Я рада, что плачу сейчас, когда меня никто не видит. Сегодня я кричала: «О Господи, я хочу, чтобы настал момент, когда меня отсюда заберут!»

Нет, я не хочу этого! Господи, прости меня. Но у меня было так горько на душе, что показалось, так будет к лучшему. Мама пишет, что детей забирают на принудительные работы. Она сказала, чтобы я собрала вещи. Она хочет быть с нами, и в то же время она хочет… ах! Они расходятся навсегда. Мама хочет послать Тицу официальное письмо с просьбой о разводе. А мы… ну, что об этом писать – от этого я рыдаю, включаю свой водопровод. В этом жутком смерче войны у нас нет ни матери, ни отца. Сумятица жизни вывела нас на какое-то ужасное перепутье. Мы остались одни. Они это уже никогда не уладят. Мама снова выйдет замуж, и я больше никогда, никогда снова не подойду к двери родительского дома. Моя мать… Ее муж будет посторонним, иностранцем. А отец, о! Он написал мне, что не уверен, увидит ли меня когда-нибудь снова! Тицу, ты несчастный еврей, совсем как я, запертый в гетто. Святой Боже, Ты можешь меня спасти? Ты спасешь их? Их всех. О, пожалуйста, сотвори чудо!

Дома такая тяжелая атмосфера. Бимба в напряжении, утомлена и раздражена. Она изводит себя. Страдает из-за детей, мужа и родственников. Из-за этого в доме даже нельзя смеяться. И они все время мне напоминают, что я на их милости.

Жизнь такая несчастная. Несчастная, скверная, злая, но мое сердце еще больше наполняется печалью, когда думаю… я умру? Что нас ждет в будущем? О, Господь Всемогущий! Сколько раз я просила Тебя, и Ты меня слышал, – пожалуйста, положи конец нашим несчастьям. Сейчас мне лучше, так хорошо, что можно поплакать. Что меня больше всего удручает, так это они. Правда, уже давно на самом деле всегда, но… все же. Теперь говорят, что самое главное – это еда. Я хорошо, сытно пообедала, а чувствую себя ужасно. Я не голодна, но я голодаю без заботливого покровительства.

А Зигуш? Да, наверное, поэтому я не хочу проститься с жизнью. Мама, не обижайся за это на меня. Я знаю, для тебя это было бы страшным ударом, но у тебя теперь будет своя жизнь. Может быть, у тебя даже будут еще дети. А мои бабушка и дедушка – старые и уставшие, они заслуживают лучшей старости. Иногда я просто хочу спросить, почему мы навязаны друг другу? Но сейчас я так измучена. Я на самом деле не рассчитывала, что у нас будет общий дом, у меня просто была такая робкая, наивная мечта. Я, в общем-то, и не разочарована, я просто оглянулась на мир вокруг, и он испугал меня своей пустотой. Никого! И правда, рядом нет никого близкого? А мама, такая дорогая, всегда далеко и будет с человеком, который мне чужой. Я больше не плачу. Человек, который будет со мной, будет ей чужим. Жизнь сводит людей, а потом разводит.

С такою страстью ссорились,

Что перья разлетались,

Что их любимое гнездо

На веточки распалось.

И крик, и визг, и клювов стук,

Трава и листья – в клочья,

Таких наговорили слов,

Что слышать – не захочешь.

Но миг – и разлетелись врозь —

Искать дома другие,

Забыв о том, что два птенца

Их ждут – с надеждой – без конца,

Одни – на тонкой ветке.

Одни – на целом свете.

15 мая 1942 г., пятница

Сегодня памятный день. Я получила первые заработанные деньги. Я очень этим горжусь и не знаю, на что их потратить. Хотелось бы отправить их Тицу. Посмотрю.

Представь, он сегодня приходил. Я была так счастлива. Так – очень. Я мечтала увидеть его сегодня, и он пришел. Мой красивый Кокошка, мой Зигуш. Он самый милый. Мой папочка. Он был для меня плечом, на котором можно поплакать. О, он так хорошо меня понимает, как никто в мире. И, знаешь, он действительно понял так, как, я знала, он поймет. Он сказал мне, что не может все время преклоняться передо мной, как перед какой-нибудь богиней, что он не вечный двигатель, и так далее и тому подобное. А я иногда думаю, например сегодня, что я неутомима и что эта мисс вообще не проявляется полностью. Великий Господи Боже, Ты знаешь, как я люблю обнимать его, прижиматься к нему, чтобы он меня ласкал. Это так хорошо, так приятно, так сладко. Все проще и уютней, когда я с ним.

Пока-пока, дорогой Дневник, столько новых ощущений, хороших, думаю, благодаря тебе, тому, кто «ведет меня в неизведанное».

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

Суббота

Тебя – ждала я,

И сердце колотилось,

И сбивалось дыханье.

Звезда сияла

В раскрытое окно,

И ароматы цветов

Так нежно

Обнимали,

И майский ветер нашептывал луне,

Что скоро приедет мой любимый.

Дневная суета ушла,

И ночь расправила крыла.

Все так торжественно и лунно.

Ты не пришел. Ты передумал.

Печален прощальный взгляд

В темную даль,

Печальна тоска моя

По любви,

По нежной руке,

Которая машет вслед.

Печально ждала я сегодня —

Не дождалась.

Так хрупко все было:

Цветы, поцелуи,

Прощанья, касанья —

Как в песне банальной,

Летящей из окон.

А поезд приехал —

Примчался —

И вот он —

Гудок паровозный.

Порознь, порознь.

В вагоне открыто

Окно,

И разбито

Сердце. И слезы, слезы.

Мы на платформе стоим. Гудок паровоза.

Прощальные наши слова красивы,

Как сладкие апельсины.

Мы смотрим на небо – холодное олово

И произносим последнее слово —

«Прощай».

Как мне грустно. Вы мне поможете, Булуш и Господь.

18 мая 1942 г., понедельник

«Мир так прекрасен, и мне хорошо» – вот что я написала Булуш. О, как хорошо! Сегодняшний день искупил субботнее ожидание. Было так радостно, так по-майски, так по-весеннему! Май – такой замечательный месяц! Зигуш изумительный, и любовь красива! Трудно расстаться. И эти ласки… О-о-о-ох, возможно, я с ним увижусь завтра.

На работе хорошо. У Норки проблема с Юлеком. Я очень за нее переживаю. З. увидится с ней завтра. Пока-пока, дорогой Дневник. Посылаю тебе поцелуи, совсем так же, как я целую и обнимаю Зигу.

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

19 мая 1942 г., вторник

Мама написала письмо. Такое сердечное, такое милое. Мне так хорошо, и я так тронута. Она говорит, что любит Зигуша. О, это так, так, так хорошо, мама. Она позвала меня издалека так искренне, с такой теплотой. Она рассказала мне о своих бедах и радостях, о своих надеждах. Бедняжка. Господи Боже, пожалуйста, храни ее и донеси до нее мое благословение. Доброй ночи, дорогая мама. Господь заботится о нас.

Сегодня приходила Норенька. Она в ужасном состоянии. Ирка и Лида снова взялись за свое. Не могу об этом писать, это омерзительно. Когда мой любимый Зигуш упомянул его, мне плохо стало. Конечно, это страх. Он иногда над этим тоже шутит. Но, знаешь, мы говорили о «причастности» Юлека (это все из-за этой причастности), и потом я подумала, что З., такой милый, близкий и настоящий, тоже этого боится. Он боится слов. Он либо не хочет сказать лишнее, либо уклончив. А я все еще краснею. Например, разве он сегодня не мог сказать этому незнакомцу, солдату: «Das ist meine Braut»?[91]Между тем, я все сильнее в него влюбляюсь. Если смогу, возобновлю отношения с подругами, иначе превращусь в отшельника.

Мне очень жаль Нору, ей, должно быть, так тяжело видеть нас вместе. Но надо сказать правду: «Сытый голодного не разумеет». И, возможно, мне ее жаль не так сильно, как хотелось бы. Не знаю почему, но мне кажется, что она в этом тоже виновата. Ну, что действительно важно, это то, что у мамы все благополучно и у нас с Зигушем продолжается любовь и… не могу, краснею, сегодня утром было так прекрасно. Доброй ночи.

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

20 мая 1942 г., среда

Я такая эгоистка, просто невероятно! Я должна писать каждый день. Даже если это всего несколько слов. Должна повторять, что я его люблю, потому что не знаю, где конец и где начало. Вчера я немного рассердилась. Ну подумай, З. зашел меня встретить с работы на фабрику, и мы пошли, держась за руки. Сады цветут, май сияет своими голубыми небесами, и я тоже сияю от радости. Вот что я чувствую: я действительно ощущаю себя его маленькой дочкой, и мне это ох как нравится!

Зоська работает для полка. Я рассказала Малке о мисс, но только в общих словах. Она очень хорошая, милая девушка. Я была действительно рада.

Пока-пока, возможно, скоро поговорим… Вы мне поможете, Булуш и Господь.

21 мая 1942 г., четверг

О, мечта, мечта, мечта юности! Я устала, очень устала. Прекрасная майская ночь. Такая благоухающая. Небо синее, но я не должна поддаваться эмоциям, потому что когда я думаю о… Гррр…

Зигуш сегодня страшно веселился, он смеялся и шутил. Иногда мне кажется, он специально острит, потому что стесняется сам себя. А я стесняюсь, когда он напоминает мне, что я… ладно. Он сказал, что серьезно к этому относится, что хотел бы уложить меня в постель, взять меня к себе (это было на платформе). Зачем он говорит такие вещи? Ну пусть, вообще-то мне это нравится. Пусть говорит, пусть целует меня, пусть любит меня, любит меня, любит меня! Как бы то ни было! Это правда? Ах, какой очаровательный Клаус[92], правда, как насчет этого? Думаю, это будет вершина счастья. Я такая глупая. Но мне все равно хочется и так оно и есть…

Говоришь, что любишь меня ужасно,

Что скучаешь невыносимо.

Может, это не очень скромно,

Но могу часами я это слушать!

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

23 мая 1942 г., суббота

Всегда по субботам. Было бы проще, если бы я писала несколько дней назад. Сейчас не знаю, что писать, с чего начать? В последние несколько дней меня что-то ужасно беспокоило. Я поговорила с Норой и в конце сказала ей, что меня беспокоит это другое качество Зигмунта. И то и сё. Но все-таки однажды, не так давно, я спросила Ярошку, почему весь мир против нас, почему они все думают, что это забавно, глупо, абсурдно? Не мама, больше нет. И за это я хотела бы ее крепко обнять. Но Нора тоже, даже она. Я знаю, она думает о том, что будет, когда мой роман закончится. Она упрекает меня за то, что я слишком серьезно его воспринимаю, и (она смотрит на это здраво?) она делает больно моему сердцу. Я знаю, что она не уверена, сомневается в том, что З. меня любит. Я это знаю, я это ощущаю. И это ранит меня, это, возможно, меня и беспокоит. Такие мельчайшие, незначительные детали…

Потому что тебе известно, что я ревную, ужасно, безумно ревную. И мне кажется, эта ревность, а не мой комплекс (который уже прошел), вызывает во мне ненависть. Это меня раздражает. Постоянно, это меня раздражает постоянно.

А Зигуш иногда что-то говорит, не осознавая этого, и так сильно меня ранит. Иногда, когда это меня беспокоит слишком сильно, я думаю о побеге. Бежать, бежать как можно дальше, чтобы быть от него далеко, вообще его не видеть, не переживать эту агонию. Но временами я знаю, что это невозможно. Когда я крепко обнимаю его, когда он близко, очень близко, я чувствую, что не смогу расстаться с ним за все сокровища мира. Это будет означать отказ от своей души, самой важной части моей жизни.

Нора, ты не права. Ты другая, а я останусь ни с чем.

Учеба, природа – это все хорошо, когда любовь достигнута или когда ты ее никогда не испытывала. Единственное, пожалуй, – это поэзия. Стихи польются широким ручьем, как слезы, как тоска, как отчаяние и страдание.

Я знала, что родители Зигмунта были частью окружавшей нас враждебной атмосферы, но я не знала, насколько они были против и насколько это важно. Из-за его поздних возвращений? Что еще? А что, если Ирка… Что тогда? Но я знаю, потому что я забираю у них часть его. Слыхано ли, чтобы такой молодой парень так серьезно увяз? Я понимаю, и я не злюсь на них за это, но мне немного жаль, да и нет. Возможно, это что-то очень важное или совсем не важное.

Я люблю Зигуша больше всего в мире. Он мой самый дорогой, и он самый мой. Я не хочу его беспокоить своими проблемами, но я знаю, что никто в мире не понимает меня так, как он. Это всегда так, когда у тебя болит сердце, боль ощущается во всех членах. Вот почему мои заботы тогда причиняют мне больше боли.

Когда З. добр ко мне, все хорошо и светло, и полно солнечного света. Это май, 23 мая, – как жаль, месяц почти прошел. Ночи полны звезд. Они так дурманят, и я столько мечтаю, мечтаю, мечтаю.

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

24 мая 1942 г., воскресенье

Такое утро, как сегодня, может случиться, когда ты молода, влюблена и когда любят тебя. О Господи, это было так удивительно! Мы были так близки и… нет, ничего нельзя изменить. Мир так жесток! Я это всегда знала. Но приятно, что у З. бывают разные приключения и что он мне о них рассказывает… Во всяком случае, я хочу знать. Я что-нибудь придумаю. Но что мне за дело до того, что они злые, неискренние, ревнивые, если З. самый лучший и милейший? В конце концов, у меня любовь не с ними, а с ним. И я знаю, что моя мечта сбудется, как все мои мечты, потому что это судьба. И так будет, если упорно добиваться, – мы выживем и будем счастливой парой. И я больше не буду глупой, буду просто улыбаться, глядя на глупости. Ох, мама, мама моя! Ты и Зигуш, пожалуйста, любите меня!

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

25 мая 1942 г., понедельник

Он встретил меня у фабрики в полдень. И это было (ох, Дидо такой надоедливый!) прекрасно. Все молодость, все май – этого тебе должно хватить, и во всяком случае:

Незабвенные слова его,

Нежноголосые —

Будто камни драгоценные,

Будто на солнце – росы,

В каждом из них – тысячи слов слышны.

Только если захочу рассказать об этом,

Все слова мои станут нелепым лепетом,

Все слова мои станут смешны.

Сейчас прекрасная майская ночь! С улыбающейся луной. О, если бы только З. был со мной. Я прикладываю свои невидимые руки маме к вискам и к Тицу. Боже милостивый, позаботься о них и о нас.

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

26 мая 1942 г., вторник

Пишу при свете луны – буквально. Разворачивается история. Я знаю, вернее, чувствую, что это все из-за Зоськи. И я знаю, зачем она это делает, – это не касается другой девушки, а изменения, разлучения меня с ним и… Не завтра, в четверг. Не могу даже сказать, кого я ненавижу больше – ее или их. Так было с самого начала, г-р-р-р.

Вы мне поможете, Булуш и Господь!

28 мая 1942 г., четверг

Я очень люблю З. Он такой спортивный, и я под таким впечатлением. Я могу у него укрыться, просто прижаться к нему – это так здорово, так уютно и…

Но начнем с начала. В конце концов, сегодняшний день не был хорошим.

Первым делом утром – встреча; покраснела, как свекла, потом обсуждали работу, потом разговор с Зигушем. Потом был Мацек и, наконец, эта ужасная интрига, которая разрослась до страшных размеров и ничего из нее не получилось. Потому что все это приключение с З. было довольно приятным. Но и странным, ох, таким странным! Я не представляла, что так может быть.

З. говорит, что я вялая и упрямая, и то и сё, и он постоянно выясняет, почему я не люблю танцевать. А я не люблю танцевать, потому что не умею. И когда я чувствую, как сегодня, когда я себя чувствую так странно, вроде дрожи, как я не знаю что, и мне это не нравится. Черт, я самая большая свинья на планете Земля? О, как хорошо выбросить это из груди, я чувствую облегчение. Я рада, что ему удобно так открыто говорить обо мне, но в то же время это обижает, я чувствую, как будто застряла на низком уровне и не могу подняться. Но потом я забыла обо всем на свете. Когда я обнимала его, когда прижалась к нему всем телом…

Всегда самое трудное – прощаться. Я люблю его как-то всем телом и когда он рядом, это как будто рядом со мной олицетворение весны. А весна может одурманить! Это правда, что женщины весной опасны? Да, безумные женщины. Но не я, мне только нравятся самые невинные ласки, которые потом вводят меня в странное состояние, как будто не 9 часов вечера. Я бы, вероятно, тоже безумствовала, совсем как они, но… Ну, девушка, не сходи с ума – ах, я одержима, и это так.

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

2 июня 1942 г., вторник

Вероятно, – но об этом трудно писать. Знаешь, теперь я знаю, что означает слово «экстаз». Я его почти понимаю. Это неописуемо, это лучшее, чего могут достигнуть влюбленные. В первый раз я ощутила это стремление стать одним, одним телом и… ну… чувствовать больше, я бы сказала. Кусать, и целовать, и сжимать, пока не покажется кровь. (И потом есть еще другой симптом.) А Зигуш говорил о доме и машине, о том, что будет для меня лучше всех.

Господи Боже, я Тебе так благодарна за это влечение и любовь и счастье! Пишу эти слова по-другому, шепча их про себя, чтобы не спугнуть их или не сдуть. Писать стихотворение, но не кровожадное, а весеннее. Мама одна, даже Г. там нет. Не хочу ни о чем думать, я просто хочу желать так сильно, так страстно, как… ты знаешь.

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

6 июня 1942 г., суббота

Дни и настроения переливаются. Не так много дней прошло, но у меня через мозг протекло столько мыслей. Однажды утром я проснулась и подумала, что что-то случилось. Из крыши напротив торчали две антенны, пронзая голубое небо. Мне были видны только эти антенны и кусочек неба между ними, и больше ничего. Зачем я об этом пишу? Потому что хочу тебе показать, что не было какого-то символа, который принес эту мысль. Я просто пробудилась ото сна, который мне сказал, чтобы я не верила в свою грандиозную, заветную фантазию. Почему? Не знаю. Я просто почувствовала себя взрослой и поняла, что это детская, глупая и несбыточная фантазия. Так вот как бывает, когда смотришь на мир бесстрастно, – две антенны и небо. И я, такая мудрая, могла бы насмешливо улыбнуться, но для этого нет ни сил, ни храбрости… Так что моя вера теперь уменьшилась, но она вернулась и понемногу растет. Я по-прежнему молюсь с тем же рвением, как прежде. Не сейчас. Чего я хочу больше всего – мечты. Хочу желания, да, потому что я испытываю желание каждой частичкой своего тела, мыслей, воображения. Даже самая невинная книга меня возбуждает так же, как близость между другими людьми и между нами. Ах, я борюсь с такими ужасными мечтами, отвратительными мечтами. А я… и ты. Раскачивающийся корабль, я бегу, прибавляя скорость… и… и… надо прыгать?! Я прыгну, если… я прыгну тысячу раз, если он будет жить вечно.

Сегодня Зигуша не видела, он много работал, устал и ослаб. И это хорошо, очень кстати, потому что как раз сейчас меня переполняет энергия. Моя жажда жизни вселяет в меня ярость. Я хотела бы использовать эту силу в благородной битве. Вы мне поможете, Булуш и Господь.

7 июня 1942 г., воскресенье

Я спокойна. Мы с Норой долго гуляли далеко по кварталу и разговаривали. Она была первым человеком, которому я рассказала. Я поняла, что мучила меня эта ноша. Мы пролистали прекрасный альбом, и мне стало хорошо, а главное – я успокоилась.

Зигмунт там тоже был, он там был и потом ушел. Не надо было это записывать.

Мы поговорили и про Вальдека. Странно. Иногда мне интересно, не вл…на ли я в него. Задохнуться можно от этого слова. А только полчаса назад у меня сердце колотилось от страха.

Куда ни взгляни, везде льется кровь. Такие ужасные погромы. Убийства, убийства. Всемогущий Боже, в сотый раз смиренно прошу Тебя, помоги нам, спаси нас! Господи Боже, позволь нам жить, умоляю Тебя, я хочу жить! Я так мало испытала в жизни, ничего. Я не хочу умирать. Я боюсь смерти. Все это так глупо, так ничтожно, так незначительно, так мелко. Сегодня я беспокоюсь, что я некрасива, завтра вообще могу перестать думать. Да, да, война ужасная, жестокая, кровавая. Чувствую, я стала такой из-за нее.

Быть может, завтра нас не станет:

Жестокий нож холодной сталью

Меж нами ляжет.

Но сегодня – давай дышать,

Давай рассвета ждать.

Нам, может, не видать июля —

И полетят слепые пули,

И кровь польется по дорогам.

Не знаю, мало или много

Осталось, но пока живешь —

Живи.

И поклянемся на крови,

Что будем петь мы песню их,

И пусть она летит свободно —

Та песня мертвецов живых.

Ты посмотри, как я дрожу

От нашей близости.

Мне кажется, для поцелуев нам

Не хватит вечности.

Меня прервали. Но эта мысль поглощает меня. Стоит ли делать усилие? Говорю тебе, что-то произойдет. Что? Не знаю. Но произойдет. Или, может быть, уже произошло. Не могу выбросить это из головы. Сейчас надо думать о другом. Господи Боже, прости меня, спаси меня и защити меня. Всемогущий, прекрати эту войну сейчас. Вы мне поможете, Булуш и Господь. Я верю в вас!

9 июня 1942 г., вторник

Я болею и немного брюзжу. Так боюсь за Ярошку. Она кашляет, ее необходимо показать врачу (у нее такие слабые легкие). Бабушка отказывается. Я ей говорю, что она должна это сделать, но бабушка считает, что «должна» – вещь относительная. И что теперь? Она ведь ребенок. Ах, бабушка сама никогда не ходит к врачу, у нее такое правило, но следует ли его применять к ребенку, у которого вся жизнь впереди? Может быть, ей надо помочь, спасти? Может быть, она действительно больна?

Это обычные и глупые слова, но скажи мне, ты ощущаешь, какое в них отчаяние? Этот ребенок действительно нездоров. Бимба ужасно на нее ворчит, никогда не сдерживается. Это не ее вина, в конце концов, это сделали другие, почему Бимба так несправедлива?

Сегодня я действительно была готова расплакаться. Бабушка думает, что я должна вернуться к своей цели стать поэтом. Я закричала: «Бабушка, ты не понимаешь!» Мама хотела превратить меня в писателя, но разве можно кого-нибудь «превратить» в писателя? Ох, эти люди ничего не понимают. И говорят мне об этом сейчас, когда я стараюсь прекратить писать стихи. Потому что я не хочу писать, когда есть о чем писать, и я хочу писать – но когда я могу, когда мне приходится. Они не знают, как это больно. А убийство продолжается, убиение. Зигуш, он один – дыхание весны и солнечный свет.

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

14 июня 1942 г., воскресенье

Темно, не могу писать. В городе паника. Мы боимся погрома, мы боимся депортаций. О Господь Всемогущий! Помоги нам! Позаботься о нас, дай нам свое благословение. Мы выстоим, Зигуш и я, пожалуйста, позволь нам, позволь нам пережить войну. Позаботься обо всех, о матерях и детях. Аминь. Вы мне поможете, Булуш и Господь.

15 июня 1942 г., понедельник

Я беспокойна и пьяна. Целый день провела в жутком страхе. Я устала, измотана, в отчаянии. И я так тосковала… я тоскую. Только подумай, два дня и две ночи. Темные ночи, плотная тьма, только подумай, я так горела, я так тосковала.

Днем я задыхалась от тяжелой, угрожающей атмосферы мертвого города. О, днем так тяжело. Нервы напряжены, они вздрагивают от напряжения, чувства тоже напряжены, умираю от тоски.

Был Зигуш милым? Не знаю, был ли он особенно милым, но он был каким-то восхитительно мужественным. И под конец я ощутила, что он прежде всего мужчина. Я это почувствовала второй раз. Сравнила это с книгой. Удивляюсь на себя, что смогла. Хочу громко хохотать, ха-ха-ха, смеяться до изнеможения. Это чувство достойно богов и людей в состоянии экстаза. Надо отпустить. Нет! Нет! Мы выстоим. Правда? Да. Моя замечательная весенняя голова, мы выстоим!

Он был восхитителен, и когда я с ним, чувствую себя такой маленькой, как ребенок, чувствую себя в безопасности. Сейчас совсем темно. Пишу в темноте, но все же знаю, что пишу.

Разговор о губах не был приятным, но ничего не испортил. Это никто и ничто не может испортить.

Всемогущий Боже, пожалуйста, пусть это продолжается, не оставляй нас. Только Ты можешь нас защитить, а моя вера настолько сильна. Вы мне поможете, Булуш и Господь.

Этот трепет желания —

Красно-кровавый созревший плод —

Останется в мыслях.

Тело мое изнывает,

Вздымается грудь,

Вены пульсируют,

Ослабевает воля

В этом священнодействе,

В этой священной боли.

Обхвачу тебя, зажму тебя между ног —

Красный сок

Потечет по дрожащим моим коленям,

Буду счастлива я – забирай меня, выпивай,

Я от этого только живее, только сильнее.

Свяжет нас – на вечность – красная нить.

Поцелуев моих не унять,

Свет мой – не погасить.

Верх неприличия! За это ударю сама себя по лицу, но все равно буду это писать. Вечером! Я не записала молитву. Я написала о глупости и думала о ней. Прости меня, Господи. К кому я буду протягивать руки, если Ты оставишь меня? Кому я буду доверять? Святой Боже, прошу, защити меня, положи руку на головы тех, кто верит, кто нуждается в Твоей защите.

Дорогая мама, сегодня, в этот жуткий, страшный миг, ты с чужими людьми, а, может быть, так лучше, может быть, ты в большей безопасности… но если бы ты была (не дай Бог)… если бы мы были… не хочу этого говорить. И опять-таки, в сотый раз, когда дети прижимаются к своим матерям, ты так далеко. Все важные, опасные, решающие моменты в жизни разделяют нас. И ты, моя дорогая мама, молись о нас, молись о нас, где бы ты ни была. Бог один. Он услышит тебя, молись о своих осиротевших детях. Наш Господь единственный, люди умирали с этими словами, веря, а я еще жива, жива и верую.

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

18 июня 1942 г., четверг

Сегодня у меня большой день, мне исполнилось восемнадцать 18-го. Теперь я взрослая, но многого не знаю. В моей жизни было уже много печали и беспокойства, много радости и любви тоже. Но я многого не знаю, я даже не знаю, что мне надо знать. Прямо сейчас я чувствую себя хорошо, не так плохо, слава Богу.

Нора милое, доброе существо. И она страдает, потому что многого не знает. Странно, как мы все притягиваем друг друга, мы – такие «самокритичные». Ей нравится Мацек. Это было бы здорово, правда? Я ломала голову. Потом все собрались, и было славно. Норка мне подарила альбом, полный, красиво переплетенный, замечательно! О, есть что-то такое приятное, такое милое, такое хорошее, что нас поднимает, делает нас лучше. Сбылась еще одна мечта. Нора, я думаю, ты знаешь, что она не последняя…

Зигуш мне подарил шоколад и два имбирных сердца, Ирка – цветы и духи, а Мацек прислал мне розы и открытку с пожеланием, чтобы исполнились все мои мечты.

А я? Что я могу сказать, иногда я мечтаю быть знаменитой, достичь высот, летать по всему миру и не только в мыслях. И все же иногда я хочу просто быть обычным человеком – горожанкой, матерью. Я хочу, страшно хочу, иметь детей, счастливых и хороших, добродетельных, благородных и честных детей. Кто знает, какая из этих задач благороднее, какая труднее?

О, мне так хорошо, мама, и я знаю, что ты посылаешь мне много прекрасных слов по воздуху. Ты знаешь, что мне уже 18? Да, и я верю, и люблю тех, кого любила.

Я решила, начиная с сегодняшнего дня, работать над собой. Время еще есть, можно еще кем-то стать. Тот, у кого есть духовная жизнь, кто может вести такую жизнь, должен иметь, на чем ее строить. Не все жизни стоят на красивых ногах. И да, да, да… Надо это говорить? Ну да, я скажу, потому что это как песчинка, застрявшая в ракушке, которая становится жемчужиной. Страдание – жемчужина любви. Я рассердилась на Ирку и Зигу. Не могу даже представить хорошие моменты, чем-нибудь не отравленные. Но он был такой милый, это правда, такой очаровательный. Он придет завтра. Если это не сон, мы воспарим высоко…

Это прощание меня разозлило.

Завтра я пойду к Норе за Кисеком.

Доброй ночи. Мама, шлю тебе поцелуй, обнимаю тебя как всегда. Ты любишь меня больше всех в мире. Твои пожелания – путь, по которому мне надо идти, и благословение моей жизни.

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

19 июня 1942 г., пятница

И Бог спас Зигу. О, я вне себя. Они забирали людей всю ночь. Собрали 1260 парней. Много жертв, отцы, матери, браться. Красное море нашей крови, прости нам наши грехи, услышь нас, Господи Боже! Это была жуткая ночь, слишком жуткая, чтобы ее описывать. Но Зигуш был здесь, мой милый, милый и любящий. Было так хорошо, мы ласкались и целовались бесконечно. Я почти забыла о вчерашнем дне, хотя это был мой день рождения, так что он мог этот день посвятить мне. Но он такой. Такой у него характер, такая натура. Он любит «женщин». Зоська, эта «рыжая хмарь», тоже здесь была. Я так сглупила, показала ей стихотворение. Даже З. это сказал. Ну, именно это и имеет значение. Бывают моменты, когда человек может говорить и писать, но не действовать. И это действительно было так прекрасно, что стоило пострадать. Но иногда, думаю, оно того не стоит, чтобы любящая женщина платила слишком высокую цену.

Июньская ночь

Во чреве

Несет темноту.

И разливается мрак

Над моей головой.

Ночь одиночества.

Кто-то неукротимый

Стоит у кровати

С лицом изможденным,

Острые когти

В голову запустив —

Жуткий сон…

Мысли мои,

Обнаженные,

В молчании

Замерли.

Как безжалостно долго

Длится ночь.

Тело будто бы

В черном тяжелом

Саване —

Не выбраться из него.

Дрожу.

Цветок раскрывается

В тишине,

Губы – разомкнуты,

Шепчут слова;

Ароматы жасмина

И листьев.

Стон.

Напряжение утихает,

Вздох облегчения,

Чувство сладостное —

Рассвет…

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

23 июня 1942 г., вторник

Снова слова ничего не значат, снова слова смехотворны. Вчера мы пережили одну из прекрасных симфоний юности.

В нашем квартале было нечто вроде погрома. Булуш написала мне, чтобы я уехала из города в Тлусте[93] с Зигушем. Она написала «вместе». «Вместе»! Это было бы так замечательно, так приятно. Хотя на данный момент невероятно. Но в наше время даже самая большая нелепость может сбыться.

О, мой дорогой Зигуш, мы уедем вместе, тра-ля-ля-ля-ля … ааах! Бимба передает привет, а я посылаю тебе поцелуй и Зигуш тоже. Рена.

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

25 июня 1942 г., четверг

С чего начать… Ладно. Скажу просто, как это было. Прикатила волна хорошего и плохого. Сейчас все хорошо, потому что хорошо мечтать, хорошо целоваться. Но сегодня я не «горю», я не похожа на пса, который пытается освободиться от цепи, даже при том, что я все еще изнываю от тоски. Это потому, что З. сказал сегодня ужасную вещь. Он сказал, что хочет почитать мой дневник, потому что это его возбуждает, стимулирует. Послушай, мой дорогой Дневник, я тебя люблю, я тебя люблю, ты – моя душа, ты живешь в тысяче моих радостных воспоминаний, ты плачешь слезами моих старых неприятностей, но я никогда не писала тебя ради стимуляции любви! Я что, должна постоянно разрывать глубочайшие уголки своей души, должна заставить свое сердце кровоточить, чтобы он мог мне поверить и чтобы он находил в этом удовольствие? А как же я, почему я люблю без всякой стимуляции? (Я нахожу стимуляцию в мечтах.) Я не думаю, что жизнь – такая идиллия. Жизнь полна горечи, даже нет необходимости ее искать. И вот поэтому Зигмунт такой, именно такой. Потому что было слишком много приятного.

Когда печаль уснет в твоей груди,

Ее ты не буди.

И так нам в жизни выпало

Немало горя.

И если вдруг печаль уснет,

Оставь ее в покое.

Будь счастлив!

Смейся в упоеньи,

Для радости у нас – мгновенье,

Когда печаль уснет в твоей груди,

Ее ты не буди.

Я думаю, что даже хотя З. хороший, нежный и милый (сегодня он был действительно милый), в нем есть какое-то странное спокойствие. Я не впервые об этом думаю. Я пишу, и думаю, и сержусь, как сегодня, но как только я свернусь калачиком рядом с ним, как только обниму его, снова бреду по воздуху. Что мне делать? Фантазии тоже самые приятные. Они сбудутся, должны сбыться! Разве можно любить кого-то и одновременно испытывать неприязнь?

Вы мне поможете, Булуш и Господь!

Следующий день

Скорее всего, можно. Нет, сегодня я об этом писать не могу, потому что я сердита. З., тот, кто может быть таким дорогим, теплым, как мое собственное сердце, может быть и таким далеким. Да, вчера он был далеким. Мне было тяжело и страшно мрачно. Я так рада! У меня есть моя поэзия! Мои стихи. Я их так люблю.

Это не правда, З. совсем не добр ко мне! Он говорит такие вещи, например, что у меня меняется вкус. Он говорит это специально, он это говорит, чтобы сделать мне больно, а когда человек кого-то любит, он не хочет причинять им боль. Жизнь мрачная, но наш крохотный кусочек неба был голубым. Теперь ничего не осталось. В такие дни, как сегодня, мне кажется, мы вместе будем несчастливы. Но эта мысль так сильно ранит. О Господи, почему это так больно? Это ужасно, это очень тяжело, хочу, чтобы уже была суббота.

Вы мне поможете, Булуш и Господь!

27 июня 1942 г., суббота вечером

Хороший, спокойный, тихий, благословенный субботний вечер. Моя душа успокоилась. Почему? Потому что я снова прижалась к нему, он меня ласкал, и я чувствовала себя его крошечной дочуркой. Забыла обо всем плохом. Жалко, что Зигуш уже ушел. Я бы могла так лежать возле него долго, долго.

Вы мне поможете, Булуш и Господь!

28 июня 1942 г., воскресенье

Сейчас тихо и спокойно, я хорошо себя чувствую. Хочется снова свернуться калачиком и спать. Было что-то, что не выразить словами. Был он. Не знаю, что я пишу. Потому что темно. О, какая ароматная ночь. Это был замечательный полет, дьявольский и божественный одновременно. Мы сделали большой шаг вперед. К тому З., которого все обожают! Почему, о, почему только через пять лет? Ведь сегодня, уже, уже сегодня. Ноги не справлялись. Было так приятно то, что З. сказал – я взрослая. И с Марысей тоже было очень мило, я и правда люблю такую папину-мамину нежность. Может быть, даже предпочитаю. Все это дивно. Божественно и очень по-человечески. О, как бы я хотела снова прижаться к нему и сказать: «О, папочка дорогой!» Сейчас пойду мечтать сладко и спокойно.

Вы мне поможете, Булуш и Господь!!!

29 июня 1942 г., понедельник

Так скажи мне, Зигуш, как мне пережить эти два дня, эти две ночи? Каждый час длится в десять раз дольше. О, они тянутся так медленно, они такие ужасные, такие мучительные, такие тягостные. Как это произошло? Как все выплеснулось – то, что копилось, росло и росло? И будет ли теперь так всегда? Захотим ли мы когда-нибудь большего, и если да, то когда, о когда? Потому что сегодня мне этого не нужно, но этого хочет мое тело, оно просит, оно требует этого. Будет так теперь каждый день? Странно, что мне кажется, я не смогу вернуться к тому, как было раньше. Я созрела. Я перезрела. Хорошо думать, хотеть и получить – но как? Все это меня пугает. Потому что это трезвая мысль. Слишком трезвая. Как я могу думать об этом как о достигнутом или достигаемом, а не о том, как это сделать? Нет! Нет! Я просто не могу собраться с мыслями. И поэтому это письмо как молотом меня ударило. Моя милая Булуш. Моя хорошая, дорогая, я теперь знаю, что у тебя были лучшие намерения. Знаю, потому что сама тоже этого хочу, потому что это моя судьба. Но знаешь ли ты, что это полный абсурд, величайшая иллюзия на земле. Теперь, только теперь, когда я прочла твое письмо, я поняла, что для этого нет реальных, серьезных причин. Ты – женщина, которая многое пережила. Ты много знаешь. И ты говоришь, что я должна быть практичной. Ты такой ребенок. Ты знаешь, что то, как ты мне это представила, показалось мне, ну (во избежание греха), просто плохим вкусом. Подумай, двое молодых людей и…

Зигуш говорит мне неприятные вещи, он мне говорит и приятные… Он считает, что мы должны расстаться, он говорит, что через пять лет я буду на 10 сантиметров выше и я буду красивее. Но со мной не будет ни того, ни другого. Я всегда красивее после – с сияющими глазами, горящими губами и раскрасневшимися щеками. Зигуш тогда тоже будет в расцвете. Я предпочитаю убрать все препятствия и мечтаю, что это уже, что это…

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

5 июля 1942 г., воскресенье

Мы этого боялись, это нам грозило и потом, в конце концов, произошло. То, чего мы так боялись, в конце концов, пришло. Гетто. Сегодня вышли уведомления. Может быть, мы останемся здесь, может быть, нет. О Господи, Ты дал мне такую большую надежду, такое успокоение – благодарю Тебя за это.

Это так ужасно. Ты не знаешь, как ужасно, ты ничего не знаешь. Ты пойдешь со мной, потому что я, конечно, возьму с собой свою душу, свое маленькое увеличительное стекло. Только подумай, что осталось в старых, пожелтевших книгах, в пергаментных свитках, то, что жило в легендах, что узнаёшь с изумлением в школе, – это теперь сбылось. Самая правдивая правда из всех. И это так ужасно.

Мы боимся депортации, вероятно, они планируют депортировать половину народа. О, Дидо, о, Бимба. Господь Всемогущий, смилуйся. У меня такие темные мысли, их даже думать грешно.

Сегодня я видела счастливую пару. Они выходили в свет, теперь возвращались веселые и радостные. Зигуш, мой дорогой, моя любовь самая искренняя, когда мы пойдем так, как они? Я люблю тебя так же, как она любит его. Я буду так же смотреть на тебя. Но она настолько счастливее, это единственное, что я знаю. Или, возможно, – о, Святой Боже, Ты полон милосердия, – наши дети однажды скажут: «Наши мама и папа жили в гетто». О, я твердо в это верю. Ты нас спасешь, Бог Всемогущий. Моя мама так усердно молится за нас.

Вы нам поможете, Булуш и Господь.

6-е не знаю чего, понедельник

Столько беспокойства и тревоги, столько горечи, что мне стыдно писать о нашем маленьком гнездышке. Но наше прелестное, очаровательное, чудесное. Так приятно говорить о гнезде. Вы мне поможете, Булуш и Господь.

10 июля 1942 г., пятница

До свидания, мой Дневничок! Я буду скучать по этому обиталищу. Будем надеяться, Боже милостивый позволит мне снова встретиться с тобой. Мама, благослови меня издалека и Ты, Господи Боже. Верни меня домой вскоре (не в гетто). Наш дом… Я здесь прожила столько прекрасных мгновений, меня всегда будут радовать воспоминания об этой квартире, где расцвела и созрела моя любовь.

Я на пути к отъезду, ужасная неразбериха, надо собираться в дорогу.

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

15 июля 1942 г., среда

Запомни этот день, запомни его хорошенько. Расскажешь будущим поколениям. С 8 часов утра сегодня мы заперты в гетто. Теперь я здесь живу. Мир отделился от меня, а меня отделили от мира. Дни ужасны, и ночи не лучше. С каждым днем все больше потерь, и я продолжаю молиться Тебе, Господь Всемогущий, позволь мне поцеловать мою дорогую маму.

О, Великий, дай нам здоровья и сил. Позволь нам жить. Чувствую себя ужасно, Бимба больна. Надежда так быстро увядает. Перед домом благоухающие цветы, но кому нужны цветы? А Зигмунт, ты знаешь, я его еще не видела. То есть, сегодня я его видела издалека, но он еще не подходил. Господи, пожалуйста, защити его. Ну почему я не могу прижаться к нему? Жаль… Может быть, он… Господи, позволь мне обнять моего дорогого. Мама. Вы мне поможете, Булуш и Господь.

16 июля 1942 г., четверг

Тебе, наверное, интересно, как выглядит закрытое гетто. Совсем обычно. Вокруг колючая проволока, охранники следят за воротами (немецкий полицейский и еврейская полиция[94]). Выход из гетто без пропуска карается смертной казнью. Внутри только наши люди, близкие, дорогие. Снаружи посторонние. На душе у меня очень грустно. Сердце охвачено ужасом. Такова жизнь.

Сегодня я так скучала по Зигушу. Все время думала о нем. Не видела его неделю. Я так скучала по нему и до сих пор скучаю, потому что его посещение сегодня, в сущности, не было посещением. Я так скучала по ласке, никто не знает как. Ведь мы оказались в ужасной ситуации. Мне нужна ласка. Но закончилось это отчужденностью и холодностью, возможно, потому, что в квартире были другие люди и там была такая неразбериха. Может быть, суббота получится лучше… Да, должна. Нам нужны ласки за неделю. Теперь буду мечтать, как раньше.

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

18 июля 1942 г., суббота

Дни проходят. Они все одинаковые, как капли дождя. Самое приятное – вечера. Мы сидим во дворе перед домом, разговариваем, шутим и вдыхаем благоухание сада, мне удается забыться. Забываю то, что хочу забыть. Что я живу в гетто, что у меня столько переживаний, что чувствую себя одинокой и несчастной, что З. мне посторонний, что, несмотря на страстное желание, я не могу приблизиться к нему. Наконец, это не такие отношения, как у других пар.

Здесь во дворе воркуют голуби. Полумесяц медленно плывет в небе, цветы источают сладкий аромат, и, когда я на все это смотрю, спрашиваю себя – почему? Сегодня три раза была на грани слёз. Я считала, что виной всему жилищные условия, но это не правда! Любовь может расцветать везде, дорогая любовь, полная тепла… И все-таки тени прошлого всегда мелькают у меня на пути. Что это? Откуда приходят эти тени? Это тени проплывающих мимо облаков? Нет, к сожалению, нет, это тени скрытого тучами лица или, ну, не стоит об этом говорить. У меня так болит душа.

Я не хочу просить Бога больше ни о чем, только чтобы мы выжили. Но мечтать можно, почему нет? Я мечтаю положить голову маме на грудь и так сладко поплакать, хорошо, совсем как сейчас… Мамы здесь нет, есть Норка, так что я пойду к ней и выплачусь. Она дорогая душа, она поймет. Пойду. Не хочу видеть больше никого из подруг. Ирка сказала, что она не зайдет. Для чего? Не выношу ее. Не хочу возобновлять наши отношения. Это все глупость, расчет, хитрости. Иногда мне просто хочется сказать, что мне все равно, но говорю только, что я хочу, чтобы кончилась война!

Пока, дорогой Дневник, на сердце тяжело, как будто оно сделано из свинца. Вы мне поможете, Булуш и Господь.

Сильней всего меня пугают тени:

Они с рассветом, без предупреждений

Приходят в город мой

И нависают – над головой.

И сердце замирает.

Оглядываюсь я

Растерянно.

Не посмотреть им в страшные глаза,

Не взять за локоть,

Не задать вопроса,

Кто управляет ими?

Кто ведет их к нам – без ведома, без спроса,

Без сомнений?

Сильней всего меня пугают тени.

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

19 июля 1942 г.

Завтра у Норки день рождения. Ирка собирается прийти, значит, будет не так, как могло бы быть. Но все равно будет приятно, потому что Зигуш, мой любимый Зигуш – снова мое бьющееся сердце, он так очаровательно мил. Мир добр к нам, даже в гетто. Просто я всегда немножко глуповата, стесняюсь туда идти. Но З. действительно самый красивый, и самое лучшее – прижаться к нему, ища у него защиты. Поэтому сегодня я гораздо спокойнее. В этой квартире «это» тоже великолепно. Теперь у меня будут приятные мысли обо всем!

Завтра Норке исполнится 18. Мне хотелось бы подарить ей какую-нибудь нашу мечту, что-нибудь большее, чем альбом и цветы, что больше никто ей не подарит. Я обещала ей подарить замечательный фотоаппарат, когда мы отсюда выйдем, и пойти в поход в горы, чтобы порадовать мою подругу. Это обрадует и меня.

В маленьком доме

С зелеными ставнями

Будем с тобою жить,

Будем цветы растить.

Зигуш, мой любимый, самый лучший. Шлю поцелуи всем и благодарю за это Всемогущего Бога и мою дорогую мамочку за то, что молится за меня. Вы мне поможете, Булуш и Господь!

20 июля 1942 г.

Норин день рождения. Ну? Я знала, что так будет. Но теперь я поговорила с соседями, и мне немного лучше. Святой Боже, защити нас и спаси. Вы мне поможете, Булуш и Господь.

22 июля 1942 г.

Надо писать, чтобы заставить замолчать боль, вскрыть раны и выпустить тревоги. Какое ужасное, мрачное время. Мы не знаем, что принесет завтрашний день. Ожидаем, когда будут забирать семьи. Бимба больна и обессилена, Ярошка ужасная, ни слова от мамы или папы. С Зигмунтом тоже ничего хорошего. Я не хотела, правда не хотела, признать, что клокотала от злости. Но остановиться не могла. Еще и потому, что я права. У меня слезы в глазах от горя, и кончики пальцев покалывает от негодования.

Не хочу описывать подробности, а то напишу что-нибудь грубое, а для чего? Всегда будет то же самое. Это он виноват. Он прав. Я всегда обидчива и беспомощна в любви. Хотя одно надо изменить, только одно – выражение, ведь «рожа» никому ничего не скажет и… нет! Когда я об этом думаю, я так разъяряюсь, что вообще видеть его не хочу. С меня достаточно. Затыкаю уши и закрываю глаза. Хочется использовать свои страдания для создания страдания, заболеть. И он прав, он из них из всех самый умный…

Но в моей мечте все совсем по-другому. Мои мечты сладкие… Вы мне поможете, Булуш и Господь.

23 июля 1942 г., четверг

Ну, Норушка моя дорогая, дорогое дитя. Я восхищаюсь этим твоим миром, я его тоже люблю, но, ты меня знаешь, одно слово разрушает все. Норуш, я тоже хочу учиться и совершенствоваться, но все сводится к одному слову. Я уже знаю, кто чего стоит, я знаю любовь, и я тебе сказала правду (хотя подумала так впервые) – он не стоит того. Но вопрос не в том, стоит он или не стоит, надо любить, надо продолжать любить, нельзя говорить «нет»!

Я знаю, моя дорогая, что ты все понимаешь, но ты не понимаешь, какая я слабая и какая безнадежная, когда сталкиваюсь с… с этим словом. То, что я тебе сказала, – правда, даже при том, что он не сказал «нет», я знаю. Я знаю, он сожалеет, и он растерян. И (это забавно) я раздражена. Если бы только можно было вылечить сердца от любви! Но я даже сама не знаю, хочу ли этого. Чего я хочу, Норуш, так это вернуться к жизни и пойти с тобой в горы.

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

24 июля 1942 г., пятница

Дорогой Боже, помоги нам. Нам надо заплатить наш взнос до 12 часов завтра. Город в опасности. Но я все еще верую. Моя вера глубока, и молю Тебя. Вы мне поможете, Булуш и Господь.

25 июля 1942 г., суббота

На следующий день утром! Прошлой ночью приходили орднеры[95]. Дидо еще не все выплатил. Не хватает денег. О! Почему деньги не падают с неба? В конце концов, это же жизни людей. Ужасные времена настали. Мама, ты не представляешь, как ужасно. Но Господь Бог заботится о нас, и, хотя я жутко боюсь, я верю в Него.

Верю, потому что сегодня утром через всю эту тьму пробился яркий луч солнца. Его прислала мама в письме, в виде своей замечательной фотографии. И когда она мне с нее улыбнулась, я подумала, что Господь Бог оберегает нас! Даже в самых темных мгновениях есть что-то, что заставляет нас улыбнуться. Мама, молись за нас. Посылаю тебе множество поцелуев.

Вы мне поможете, Булуш и Господь.

Вечером!

Мой дорогой Дневник, мой хороший, любимый друг! Мы вместе прошли через такие ужасные времена, и теперь для нас настал самый тяжелый миг. Сейчас я могла бы почувствовать страх. Но Тот, кто не оставил нас тогда, поможет нам и сегодня. Он нас спасет, О Исраэль, спаси нас, помоги нам! Ты спасал меня от пуль и бомб, от гранат. Помоги мне выжить, помоги нам! И ты, моя дорогая мама, сегодня молись за нас, молись усердно. Думай о нас, и пусть будут благословенны твои мысли. Мама! Моя дорогая, одна-единственная, наступают такие ужасные времена. Я люблю тебя всем сердцем. Я люблю тебя, мы снова будем вместе. Господи, защити нас всех, и Зигмунта, и бабушку, и дедушку, и Ярошку. Господи, отдаю себя в руки Твои. Вы мне поможете, Булуш и Господь.

Записи Зигмунта

27 июля 1942 г., понедельник

Получилось! Прежде всего, дорогой Дневник, пожалуйста, прости меня за то, что я бродил по твоим страницам, пытаясь продолжить дело человека, которого я не достоин. Позволь тебе рассказать, что Ренушка не получила штамп о разрешении на работу, а оно ей было необходимо, чтобы избежать депортации, так что ей пришлось прятаться. Моим дорогим родителям тоже было отказано в разрешении на работу. Клянусь Богу и истории, что я спасу этих троих, этих самых дорогих для меня людей, даже ценой собственной жизни. Ты мне поможешь, Господи!

28 июля 1942 г., вторник

Моим родителям повезло добраться до города. Они скрываются на кладбище. Рене пришлось покинуть фабрику. Я должен был найти для нее укрытие любой ценой. Я был в городе до 8 часов. Наконец мне удалось.

29 июля 1942 г.

«Актион» был предотвращен во второй раз из-за разногласий между армией и гестапо[96]. Не могу описать все, что произошло за последние три дня. На это нет сил после того, как я 12 часов бегал по всему городу. Эти события потрясли меня до глубины души, но они меня не сломили. У меня страшно трудная задача. Я должен спасти столько человек, не имея защиты для себя или помощи от других. Этот груз только на моих плечах. Я долго не выдержу и разделю судьбу троих обреченных. Я перевел Арианку на другую сторону.

30 июля 1942 г.

Сегодня все будет решено. Я соберу все свои умственные и физические силы и достигну цели. Или я умру, пытаясь это сделать.

5 часов

Скжипчиньский даст мне окончательный ответ в 5 часов. В полдень они забрали наши удостоверения, чтобы проставить штампы (вместе с удостоверениями жен). Я решил рискнуть своим документом, потому что это был для меня последний шанс спасти Ренушку. Не повезло! Они угрожали отправить меня в гестапо. После долгих уговоров они, наконец, сняли эту угрозу. Но этот подлог стоил мне работы в HUV[97]. В 8 часов я узнаю, оставят меня или нет. Я ухожу.

Ночью

О, боги! Какой кошмар! Все было напрасно! Драма длилась один час. Я не получил свое удостоверение. Я себя просто зарезал! Зося ушла. Теперь я совсем один. Что со мной будет? Это большой вопрос. Хотел спасти родителей и Рену, а вместо этого сам попал в беду. Похоже, это конец света. Я все еще надеюсь.

31 июля 1942 г.

Три выстрела! Три жизни потеряны! Это случилось прошлой ночью в 22:30. Судьба решила отнять у меня самых дорогих мне людей. Моя жизнь кончена. Все, что я слышу, – это выстрелы, выстрелы… выстрелы. Дорогая моя Ренушка, последняя глава твоего дневника завершена.

Эпилог

Я провела всего около двух недель в гетто, находившемся в бедном, запущенном квартале Гарбарзе, на северо-востоке от квартиры наших бабушки и дедушки. Нацисты дали каждому еврею на переезд двадцать четыре часа и позволили каждой семье взять не больше двадцати пяти килограммов вещей. Бабушка, дедушка, Рения и я собрали самую практичную летнюю и зимнюю одежду, самую крепкую обувь и взяли пальто на случай, если нам никогда не вернут меха. Дедушка набил сколько смог золотых долларовых монет в угол своего чемодана, надеясь, что охрана их не найдет. Серебро благополучно закопали в подвале, бабушка и дедушка должны были вернуться туда за ним после войны.

Двадцать седьмого июля внутри Пшемысленского гетто начался «Актион». Если вы не могли доказать, что заняты на физической работе или работаете служащим, если в гестапо вам не проставили штамп о разрешении на работу, из гетто вас принудительно отправляли в лагеря или на смерть. Штамп получили только пять тысяч евреев, и среди них, к счастью, были Зигмунт и Мацек. Увы, моя сестра, бабушка, дедушка и я в их число не вошли.

Днем позже гестапо окружило Пшемысленское гетто и начало сгонять тех, кто там жил. Шесть с половиной тысяч евреев были погружены на телеги и отправлены в лагерь смерти в Белжец, примерно в ста километрах к северо-западу от города. Еще две с половиной тысячи – тех, кто был признан слишком старым или немощным, – отправили на грузовиках в окружавший Пшемысль лес Гроховце. Там их расстреляли в затылок и захоронили в общей могиле.

Мы с сестрой не вошли ни в одну из этих групп. Каким-то образом – каким не знаю, и он мне никогда об этом не говорил – Зигмунт сумел тайно вывести Рению и своих родителей на чердак трехэтажного многоквартирного дома по адресу улица Монюшко, 10, где жил его дядя Самуил Голигер, член юденрата. Меня с ними не было. Ранее мы с Зигмунтом прокрались к пропускному пункту, чтобы попытаться добраться до дома моей лучшей подруги Дзидки.

Скорее всего, я ушла из гетто рано утром, но говорю это только опираясь на то место в моем мозгу, где я прокручивала каждое воспоминание по тысяче раз. Это то же самое место, где я искала последние воспоминания о сестре, но там оказалось пусто. Я забыла, как с ней прощалась. Какое у нее было выражение лица? Что она мне сказала? Я бы что угодно отдала, чтобы вспомнить последние слова, которые мы сказали друг другу. Что угодно отдала бы, чтобы знать, что я ей сказала, как я ее люблю.

Но я помню, как в последний раз видела бабушку и дедушку. Они храбрились, когда Зигмунт объяснил, что мне пора уходить, что мне надо выбираться, что время не ждет. Бабушка, которую я очень любила, отвернулась, закрыв лицо руками. Дедушка встал на колени, положил руки мне на плечи и заглянул в глаза. Потом протянул мне маленькую, яркую коробку с ручкой в виде цепочки. Она была как сундучок для завтрака, как будто я – маленькая девочка, собравшаяся впервые пойти в школу сама, а не ребенок, уходящий на всю жизнь.

«Я набил туда двадцать золотых монет, – сказал он. – Это все, что у меня есть. Куда бы ты ни пошла, всегда сможешь их продать и получить деньги».

Бабушка подошла ко мне, держа в руках тонкое голубое пальто, которое я надевала только летними вечерами. Она просунула в него мои руки – осторожно, чтобы не помять розовое платье, что было на мне, – и застегнула пуговицы. Бабушка и дедушка торопливо меня обняли и проводили из дверей в сад, где ждал Зигмунт.

Не знаю, что с ними случилось, но уверена – они оказались в той общей могиле в лесу Гроховце. Просто они были слишком старые, чтобы нацисты повезли их в лагерь.

Я не помню точно, как Зигмунт вывел меня из гетто, но каким-то образом он сумел отвести меня прямо в дом Лещинских. У них была квартира в доме без лифта, дом стоял рядом с фабрикой, выпускавшей кофе в банках, а фабрика эта принадлежала г-ну Лещинскому. Их дом был в другой части города, не там, где магазин бабушки с дедушкой, моя школа и каток на пруду. Дзидка, моя самая близкая подруга в целом мире, встречала меня вместе с родителями и двумя сестрами.

Я не знала, сколько пробуду там. Мне кажется, я даже не понимала, почему я там оказалась. Помню одно: даже при том, что я была с Дзидкой и ее семьей, с людьми, которых я любила и которым доверяла, – я была в ужасе. По нескольку раз в день стучали в дверь с требованием провести обыск в квартире. Г-н и г-жа Лещинские делали мне знак спрятаться под кроватью, шепча: «Ни слова не говори. Не дыши. Мы за тобой придем». Потом они закрывали дверь.

Я сворачивалась под кроватью в комочек, грудь колыхалась, когда я пыталась сдержать слезы.

«Минутку!» – обращается г-н Лещинский к тому, кто с другой стороны у двери.

Потом он открывает дверь и говорит несколько слов, потом тишина. Дверь закрывается. В последующие два часа или полдня я в безопасности.

Я доверяла семье Дзидки, и, более того, я доверяла Зигмунту. Я знала, он сделает все, что в его силах, чтобы спасти Рению, была ли она все еще на чердаке у его дяди или он куда-то ее перевел, как меня. Он любил Рению и обещал нашей мамочке защитить ее.

Вы уже знаете историю Рении. Как Зигмунт ни старался, он не смог ее спасти. Мою красавицу сестру убили 30 июля 1942 года, вместе с родителями Зигмунта.

Прошло несколько недель, пока я узнала, что с ней случилось. Свернувшись под кроватью в квартире моей лучшей подруги, я понятия не имела, что кто-то рассказал немцам о том, что на чердаке дома г-на Голигера скрываются трое евреев, и когда туда ворвалось гестапо, Рению и родителей Зигмунта вывели наружу и расстреляли.

Лещинские, возможно, узнали об этом сразу, но я не уверена. Все, что я помню, это как пряталась в их квартире, отчаянно боясь, что придет гестапо, схватит меня и увезет далеко от моей семьи, от моих защитников, от лучшей подруги. Жизнь становилась все мрачнее, и я безумно скучала по маме. Это была острая боль, как та, что испытывала Рения каждый божий день с 1938 года.

Через неделю пребывания в квартире Лещинских г-н Лещинский сказал, что мне пора уходить.

«Мы пойдем на вокзал», – сказал он.

Я не спрашивала, почему. Я просто надела то самое розовое платье, в котором была, когда уходила от бабушки с дедушкой, завернулась в голубое пальто и взяла коробочку для завтрака, куда дедуля засунул монеты. Я помнила его последние слова, его усы, добрую искорку в глазах и думала, что же он чувствовал, когда отдавал ее мне . Он, должно быть, знал, что его жизнь кончена и что жизни двух его внучек тоже могут скоро закончиться.

Не помню, как мы шли на вокзал, не могу вспомнить, где я сидела в поезде – и даже сидела ли я там. Почти восемьдесят лет прошло с тех пор, как я покинула Пшемысль, через мой мозг прошло столько запахов, картин, встреч и разговоров, что иногда их трудно различить. К тому же я никогда не возвращалась в город моих бабушки с дедушкой. Я не могу. Просто это для меня связано с чрезмерным волнением.

Нам надо было сделать пересадку в Кракове, и мы с г-ном Лещинским осторожно вышли из поезда. Он крепко держал меня за руку, и мы пошли в направлении нескольких офицеров гестапо в обычном обмундировании со знаками различия на плечах. По бокам у них были немецкие овчарки. В том, чтобы увидеть гестаповцев, не было ничего необычного, особенно в таком месте, как вокзал, но на этот раз все было иначе. У меня не было документов, поэтому было невозможно доказать, что я не еврейка. Если бы г-на Лещинского поймали на том, что он тайно вывозит еврейку, его бы приговорили к смертной казни.

Мы продолжали идти, у меня колотилось сердце. Когда мы подошли ближе, один из немцев взглянул на г-на Лещинского, как будто меня вовсе не заметив, отвернулся к другим офицерам и продолжил разговор. Я выдохнула, когда мы их миновали; а потом ждали, как мне показалось, несколько часов поезда на Варшаву.

Сейчас поезд от Кракова до Варшавы идет около двух с половиной часов. В Польше во время войны это, наверное, занимало вдвое больше времени. Я не помню поездку – что было за окном, спала я или нет, что мне сказал Дзидкин папа. Может быть, я даже не знала, куда еду. Но когда мы прибыли в Варшаву и поезд остановился, я разволновалась больше, чем за всю жизнь. Я была в знакомом городе, где выходила на сцену и читала стихи, когда мне было всего восемь, и все-таки ощущалось, что моя мамочка, с которой я чувствовала себя в безопасности и которую любила больше всех в мире, была далеко, за тысячу миль.

Когда двери поезда открылись, я взяла свою коробочку и огляделась. На платформе не было ни гестаповцев, ни собак. Вместо этого толпы людей неслись от одного поезда к другому, и, казалось, никто не видит маленькую девочку в тонком пальто с крошечной коробочкой для завтрака. Но кто-то видел. Когда мы с г-ном Лещинским шли по платформе, молодой человек в повседневной одежде выступил вперед и, подняв руку, остановил нас.

«Ты сюда приехал с еврейским ребенком? – завопил он. – Я тебя сдаю!»

Г-н Лещинский обнял меня, притянул к себе, двигаясь к этому человеку, возвышаясь над ним.

«Пошел к черту, а если не уйдешь, я тебя убью здесь на месте», – сказал он.

Последовало, как показалось, минут пять в молчании, но г-н Лещинский не двигался. Он просто стоял, один раз взглянув вниз, чтобы убедиться, что я в порядке. Человек смотрел на него еще немного, потом повернулся и убежал. Я не знаю, кто это был. Не знаю, как и почему он решил, что я еврейка. Я только помню, что мы с г-ном Лещинским сошли с платформы и вышли из вокзала на оживленные улицы Варшавы, моего прежнего дома, который так сильно изменился.

Г-н Лещинский отвел меня прямо к маминым друзьям по фамилии Береда. Они жили в симпатичном здании на улице Оссолинского, рядом с городским парком Саксонский сад. Я раньше никогда не видела ни г-на, ни г-жу Береда, так что их улыбающиеся лица со следами слез были пугающими и незнакомыми. Я не доверяла никому. Но вдруг я увидела лицо, которое постоянно появлялось в моих мыслях и мечтах, и я почувствовала, как у меня внутри взорвалась тоска, которую я испытывала много месяцев. Я бросила свою коробочку и, рыдая, упала на руки к мамочке. У меня разрывалось сердце, потому что я знала, что переживаю то, чего не испытает моя сестра.

Мама, возможно, узнала от Лещинского о том, что Рения погибла, но мне не говорила, пока не удостоверилась неделями позже. При помощи и в сопровождении мужа племянницы г-жи Береда – венгерского аристократа фон Андерле – она выправила себе документы и отправилась в долгое путешествие в Пшемысль. Эта поездка на поезде была, должно быть, самой тяжелой в жизни моей бедной мамочки, вопреки всему надеявшейся, что ее старшая дочь, может быть, жива, но в глубине души знавшей страшную правду.

Она не пошла в заброшенную квартиру, где жили ее родители, так что она не увидела, что там уже нет пианино и что в буфете в гостиной нет посуды и серебра. Она не увидела пустого стола, за которым ее отец обычно подписывал все контракты. Но когда она была в Пшемысле, кто-то дал ей маленький амулет – тот самый, что обычно носила Рения. Думаю, после этого мама приняла то, что моей сестры действительно больше нет на свете.

Мама вернулась в Варшаву и забрала меня из монастыря, где я временно жила. Мы вместе поехали на троллейбусе туда, где она снимала комнату, в Золыбуш – очень симпатичный пригород Варшавы. За следующие несколько недель, благодаря связям г-жи Береда, мне выправили документы с новыми данными, и меня крестил тот же священник, который крестил маму. Вот так я стала католичкой с новым днем рождения и новым именем – Эльзбета Лещинска. Так исчезла польская Ширли Темпл.

Хотя мы с мамой жили за пределами гетто под видом польских католичек, мы все равно каждый день видели и ощущали войну. Поскольку мама работала, я в течение недели жила и училась в монастырской школе, а на выходные она забирала меня домой. По воскресеньям мы ходили в церковь, осваивая религию, которая спасла нам жизнь. В церковь и обратно мы ездили на троллейбусе, совсем так же, как мама в рабочие дни. Во время войны салоны троллейбусов были в середине разделены на две части, впереди сидели немцы. Поляки сзади.

Однажды после церкви мы собирались на обед в дом начальника мамы по фамилии Косиньский. Мама работала в гостинице «Европейская» заместителем директора. Мы ехали в троллейбусе, удобно сидели сзади. Он затормозил, потом остановился, как раз у высоких стен варшавского гетто. Там стоял немецкий военный грузовик с не заглушенным двигателем. Вдруг пассажирская дверь грузовика открылась, вышел нацистский солдат и подошел к троллейбусу. Он был вооружен.

«Всем выйти! – закричал он по-немецки. – Немцы в эту сторону, поляки – в эту. Выйти!»

Мама схватила меня за руку. В это время происходило то, что мы называли «лапанка», что означает «облава». Облавы устраивали с тех пор, как немцы впервые оккупировали Польшу в 1939 году. Людей высаживали, например, из троллейбуса, как нас, делили на группы, заталкивали одну группу в кузов грузовика и отправляли в трудовой лагерь. Попавшиеся должны были помогать военным действиям Германии – копать, расчищать, мостить дороги, работать на заводе, терпеть избиения, голодать, и для многих это заканчивалось смертью. Я это видела в Пшемысле, а мама – в Варшаве. В этом не было ничего нового. Но моя мама не собиралась терять еще одного ребенка.

Благодаря образованию, полученному в университетах Берлина и Вены, и работе в гостинице «Европейская» мамочка свободно говорила по-немецки. Она опустила голову, взяла меня за руку и начала что0то рассказывать мне по-немецки, на языке, который я не понимала. Но я подыгрывала, кивая на каждое ее слово. Держа ружье, солдат подошел к нам, услышал, что мама говорит, и жестом показал нам встать на сторону немцев. Когда мы повернулись, я была уверена, что он мне выстрелит в спину.

Но нас не загнали в грузовик и не убили – нам позволили уйти. Косиньские жили при гостинице. Казалось, мы шли целый день, прячась в подъездах, когда чувствовали опасность. В грузовиках было полно людей – мне не приходилось видеть больше, чем в тот день, до самого конца войны. Мы опоздали на обед, но успели до комендантского часа в 20:00. После того как мы поели, я рухнула на одну из кроватей Косиньских. Я там пролежала всю ночь, потея от высокой температуры, а на следующий день мама вызвала врача. Осмотрев меня, он сказал ей, что у меня тропическая лихорадка, и он считает, что она вызвана страхом.

После этой ночи г-н Косиньский позволил нам с мамой пожить в гостинице. Неделями я там выздоравливала. Когда мне стало лучше, мы с ними обедали.

Мы с мамой ходили в церковь. Праздновали Рождество и Пасху. Мама подружилась с девушкой хозяина ресторана через дорогу, которую звали Зютка, и она иногда кормила нас бесплатно. Она полюбила маму. Я пошла в «комплеты», что означает, что училась я частным образом, тайно. И день за днем мы с мамой видели, как евреев и поляков топчут немецкие сапоги. Вот так мы жили.

Я уехала в Америку не сразу после войны. Иногда между летом 1942 года и летом 1944-го какой-нибудь живший в гостинице немецкий офицер влюблялся в маму. Один из них даже хотел на ней жениться. Не думаю, что она отвечала взаимностью, просто это было полезно для женщины, которая напрягала каждую клеточку своего тела, чтобы выжить. Когда началось наступление советских войск, продвигавшихся к Варшаве в начале 1944 года, было организовало восстание против германской оккупации. Варшавское восстание началось в августе 1944 года, и Германия ответила со всей силой. За шестьдесят три дня было убито 250 тысяч поляков, полгорода было разрушено бомбами.

Немецкий офицер умолял маму уехать из Варшавы, когда бои достигли апогея. «Здесь слишком опасно, – говорил он. – Я тебя люблю и могу помочь тебе выбраться».

Мама согласилась, и офицер подготовил нам документы.

Летом 1944 года мы с мамой упаковали небольшие чемоданы. До того как Варшава была сдана, мы уехали из Варшавы в Германию. Поездка через Германию была очень опасной, мы проехали Берлин и Дрезден, прежде чем наконец попали в Австрию. Потом мы отправились к знаменитому курорту в Австрии – где, как сказал офицер, поправлялись раненые немецкие офицеры и солдаты, – в санитарной машине Красного Креста.

Когда мы ехали через Австрийские Альпы, кругом продолжались бои. В курортном городе Бад-Гаштайн были тысячи раненых немецких солдат, на всех гостиницах висели флаги с красными крестами, которые указывали на то, что они превращены в реабилитационные госпитали. Мама скоро получила работу администратора в одной из гостиниц, которая называлась «Штраубингер», и мы там жили с сентября 1944 года по май 1945-го, когда пришла американская армия. Союзники победили Германию, Европа была освобождена.

Никогда не забуду, как я в первый раз увидела американских солдат. Они стояли в шеренге, красивые мужчины с улыбками на лицах. Они мне сразу понравились, но что-то в них мне показалось странным.

«Что с ними происходит? – спросила у мамы. – У них двигаются рты, но они не разговаривают!»

Мама рассмеялась.

«Они жуют резинку».

Я была беженцем-подростком, едва пережившим Холокост, и я никогда не видела жевательной резинки, тем более никогда ее не жевала.

Мама получила работу при американской армии и пыталась получить документы, которые позволили бы нам поехать в США. Она знала кого-то в Нью-Йорке, и через Красный Крест одна женщина помогла маме найти двоюродного брата дедушки, тот написал поручительство о финансовой поддержке, которое позволяло нам уехать из Австрии в Соединенные Штаты. Но мы поехали туда не сразу, сначала, с помощь католической церкви, мы попали в лагерь для перемещенных лиц в Мюнхене. Потом нас отправили на север, в Бремен. Мама связалась со своим братом во Франции, и он написал ей, умоляя, чтобы мы поехали во Францию и жили рядом с ним. Она не откликнулась, тогда он прислал за нами машину. Машина подъехала к тому месту, где мы жили, остановилась, из нее вышел мужчина. Его звали майор Заремба, он служил в польской армии. У него были бумаги с разрешением нам поселиться во Франции.

Прямо тогда мама должна была принять решение.

«Я слишком много пережила в Европе, – сказала она. – Я потеряла всех. Я хочу начать новую жизнь, а это – жизнь в Америке».

В декабре 1946 года мы с мамой собрали свои чемоданы. Из денег у нас было 500 долларов, которые прислал мой дядя Морис; с этими деньгами мы сели на шаткое судно под названием «Марин Марлин» и под потоками дождя и ударами ветра, заставлявшего судно крениться из стороны в сторону, плыли пять или шесть дней через Атлантический океан. Наконец мы пристали к пирсу в Манхэттене, где нас встретил сын дедушкиного двоюродного брата д-р Уильям Дабильер. Он отвез нас к северу от города, в Нью-Рошелл, округ Уэстчестер. Там мы пробыли всего несколько недель, потому что мама нашла работу в Гринвиче, Коннектикут. Она там проработала около года, а потом мы переехали в крошечную комнатку на Западной 90-й улице в Манхэттене.

Помимо консерватории, которую я посещала в Австрии одно время в 1944-м или 1945 году, я не ходила в настоящую школу около трех лет. Для мамы образование было превыше всего, и она нашла для меня католический пансион, который назывался «Академия Назарет», в Торресдейле, Пенсильвания, и я переехала туда. Я почти не говорила по-английски. Я чувствовала себя грязной нищенкой рядом с другими девочками, но не могла им сказать почему. Не хотела говорить даже моей новой лучшей подруге – польской девочке по имени Ева. Правду мне самой – не говоря уже о другой девочке – было слишком трудно переварить. Я сказала себе: «Это моя новая жизнь. Я в Америке, я католичка, и я Эльсбета, Элизабет».

Я окончила школу и поступила в колледж, сначала училась в Манхэттене, потом в Миссури и, наконец, снова в Манхэттене, в Колумбийском университете.

Однажды в начале 1950-х годов, когда я навещала маму в ее крошечной квартире, пришел Зигмунт Шварцер. Этот красивый зеленоглазый мужчина, любивший мою сестру больше всего на свете, не просто пережил Холокост – он стал врачом, кем всегда хотел быть.

«У меня для вас кое-что есть», – сказал он и протянул маме толстую тетрадь в синей обложке.

Это был дневник Рении, все семьсот страниц. Мы с мамой расплакались.

Зигмунт побыл еще немного и рассказал нам с мамой, как он выжил после того, как оставил меня в доме Дзидки. Он сумел избежать отправки в лагерь смерти Белжец благодаря тому, что в конце концов получил штамп от гестапо, подтверждавший трудоустройство. По ноябрь 1942 года он был занят на принудительных работах на немецкой военной базе на правом берегу реки Сан. Когда работы на базе прибавилось в связи с возвращением солдат с фронта, Зигмунт стал плотником и был направлен на строительство бараков для дезинфекции вновь прибывших перед отправкой домой в Германию.

В ноябре 1942 года проводился новый «Актион» по переселению обитателей Пшемысленского гетто. К тому времени Зигмунт лишился разрешения на работу и скрывался с еще несколькими людьми на чердаке одного из зданий гетто. Как-то им удалось выжить до конца «Актиона». Я никогда не выясняла это у Зигмунта, но, кажется, именно тогда он оставил дневник Рении другу, который находился за пределами гетто.

После окончательной ликвидации гетто в сентябре 1943 года Зигмунта отправили в трудовой лагерь в Шебне около Ясло, а оттуда – двумя месяцами позже – в Аушвиц. В октябре 1944 года он был переведен в лагерь Заксенхаузен и работал на авиационном заводе по выпуску бомбардировщиков «Хайнкель» в Ораниенбурге. В декабре 1944 года его отправили в лагерь Ландсберг в Баварии. В январе 1945 года он заболел тифом и сумел выжить только благодаря помощи доктора и литовской девушки, работавшей на кухне. Если вы можете в это поверить, этим доктором был Йозеф Менгеле, тот самый врач концлагеря, который известен тем, что проводил жуткие эксперименты над еврейскими узниками.

Тридцатого апреля 1945 года лагерь был освобожден, и Зигмунт, наконец, получил свободу. Он встретил свою жену Женю – в Америке ее звали Джин – в лагере для перемещенных лиц и той же осенью начал изучать медицину в Гейдельбергском университете. Окончив его в 1949 году, он уехал в Соединенные Штаты, где в начале 1950-х отыскал следы мамы и решил ее навестить.

Учеба в колледже была для меня связана с большими трудностями. У нас не было денег, мы жили на пятом этаже дома без лифта на Третьей авеню, где плата за квартиру была всего пятьдесят пять долларов в месяц, а поезд надземной железной дороги ходил под окнами каждый божий день. В свободное от учебы время я работала официанткой и очень уставала. Мама тоже уставала. Это на нее было не похоже, но однажды она мне даже сказала: «Зачем тебе учиться? Тебе замуж выходить».

«Нет, – ответила я. – Мне нужен диплом».

Я его получила в 1955 году, по специализации «немецкий язык», второй язык – русский. Я была так счастлива. Наконец-то я это сделала.

Однажды, перед самым выпуском, меня вызвал в администрацию университета какой-то человек, которого я раньше никогда не видела. Когда я села напротив него, он предложил мне работу.

«Какого рода работа?» – спросила я.

«Ну, – сказал он, – это работа, где вы не сможете никому говорить, чем занимаетесь».

Это было ЦРУ. Я им была нужна, потому что могла свободно говорить и писать по-русски и по-немецки. Правда, мне не надо было и секундного размышления.

«Спасибо, – сказала я ему, – но я не могу согласиться. Всю свою жизнь я прожила тайно. Больше не хочу».

Знаете, отказаться от тайной жизни трудно, если она так долго тебя защищала. Мы с мамой до сих пор никому не говорили, кто мы. Даже выйдя второй раз замуж в начале 1960-х годов, мама никогда не рассказывала Клайду, своему второму мужу, о своем прошлом. Я не говорила, откуда мы приехали, друзьям в Колумбийском университете, где я осталась, чтобы получить степень магистра по детской психологии. Я заставила себя забыть фильмы, в которых снималась, и не видела их до 2014 года, когда Томаш Магерский, польский режиссер, исследовавший нашу с Ренией историю, нашел их в каких-то архивах и показал мне. В начальной школе, где я с 1963 года преподавала немецкий и русский, я никому не говорила, что когда-то была польской Ширли Темпл. Я смеялась, когда мои ученики звали меня «мисс Ниска», потому что не могли выговорить Лещинска.

Однажды в 1964 году, после того как я оставила преподавательскую работу в гимназии Ньютаун в Квинсе и устроилась учителем шестых классов в Стейтон-Айленде, меня пригласили на вечеринку Объединенной федерации учителей – учительского профсоюза. Вечеринка проходила в большом доме моей подруги в Квинсе, а у нее в гостиной было пианино. Я лет тридцать не выступала на публике, но я все еще была артистичной, так что решила сесть за пианино и начала играть и петь песни из своего польского и русского репертуара. Когда я закончила одну из них, ко мне подошел красивый мужчина на несколько лет младше меня. Это был Джордж Беллак, учитель из Ньютауна, который мне всегда очень нравился. Он родился в Вене, так что мы разговаривали по-немецки. Я всегда считала его просто приятелем.

«Ты очень хорошо играешь, – сказал он, потом улыбнулся. – Ты как отсюда поедешь домой?»

Мы проговорили всю ночь и попали в метро в два часа ночи. Когда вышли, Джордж проводил меня до дома. Так начался наш роман.

Потом все произошло так быстро. Мы поженились в июне 1965 года в будний день, когда оба были выходные, – расписались в муниципалитете. Помню, рассмеялись, когда сотрудник, заикаясь, пытался произнести мою фамилию: «Л… Л… Л… ш-ш… ка», а отпраздновали событие в русской чайной. Через несколько месяцев я была беременна нашим сыном Эндрю.

Я долго не рассказывала мужу, кто я. Даже несмотря на то, что у Джорджа было со мной много общего – он еврей, хотя его семья бежала из Австрии в 1939 году, – я не была уверена, что смогу вынести всю боль рассказа о своем прошлом. И я не была уверена, что он воспримет мой рассказ. Война кончилась, и я не хотела о ней думать. Я годы потратила, стараясь забыть, что я маленькая девочка, которой удалось живой выбраться из Польши, а моей сестре – нет.

Поэтому, когда мама умерла от рака 23 ноября 1969 года – всего за несколько месяцев до рождения моей дочки Александры Ренаты, – я поместила дневник Рении в сейфовую ячейку банка «Чейз» в Манхэттене. «Прошлое – это прошлое», – всегда говорил мой дядя Морис, и я так и относилась к прошлому.

Только когда дети начали задавать вопросы, я рассказала Эндрю и Александре правду.

Я им сказала: «Я еврейка, и пора рассказать вам мою историю. Думаю, вы к этому готовы».

Прошлое до сих пор заставляет биться мое сердце и чувствовать боль внутри, а чтение дневника Рении вызывает приступы паники. Джордж, Эндрю, Александра и я побывали в Польше в начале 2000-х, я была там впервые после побега – и не смогла добраться до Пшемысля, как и до старого поместья нашей семьи на Днестре. Я видела Мацека, когда вернулась, рассказала ему о поездке и упомянула, что все еще волнуюсь и мне трудно дышать. Он внимательно посмотрел на меня, потом покачал головой. «Если бы я знал, что ты собираешься ехать, я бы тебя остановил».

Не могу представить, какую боль испытала моя сестра в последние минуты перед нашим расставанием: Рения понимала, что я, если повезет, начну новую жизнь, а она остается со своей судьбой. Я не могла для себя объяснить, почему мне позволено жить, и поэтому так долго пыталась не думать об этом.

Зигмунт, а он умер 1 апреля 1992 года, научился разбираться с прошлым иначе. Оставив успешную педиатрическую практику на Лонг-Айленде, он обустроил в подвале своего дома место для дневника Рении. Сделал фотокопии всех семисот страниц и аккуратно сложил их, для него это было самой большой ценностью. Каждые несколько дней или ночей он спускался в подвал и читал дневник около висевшей на стене фотографии Рении. Его сын Митчелл говорил, что время, проведенное там, было для Зигмунта сродни духовному опыту, как если бы Рения была его музой.

В одну из наших очень редких встреч Зигмунт открыл страницы дневника и написал:

«Приближается еще один месяц май, месяц любви… Сегодня 23 апреля 1989 года. Я с сестрой Рении Ярусей. Эта кровная связь – все, что у меня осталось. Прошел 41 год с тех пор, как я потерял Ренусю. Когда я думаю о ней, ощущаю себя таким мелким и незначительным. Я стольким ей обязан. Благодаря Рении я впервые в жизни полюбил, глубоко и искренне. И она отвечала мне любовью – необыкновенной, неземной, невероятно страстной. Это было удивительное, тонкое чувство. Наша любовь росла и развивалась благодаря ей. Не могу выразить, как сильно я ее любил. И это навсегда, до конца… Зигмунт».

Думаю, всем нам – и в особенности мне – можно учиться на примере Зигмунта. Прошлое – это не давно прошедшее, оно живет в наших сердцах, действиях и уроках, которые мы преподаем своим детям. Я буду благодарна Зигмунту до самой смерти, не только за то, что он спас мне жизнь, но и за то, что он вновь открыл тяжелую главу моей жизни. Столкнуться лицом к лицу с тем, что ты думала вычеркнуть из памяти, – больно, но поучительно, и вырастая из этого я теперь могу жить.

Надеюсь, что дневник моей сестры вас тоже этому научит.

Комментарии Элизабет

2 февраля 1939 г.

Рении было всего четырнадцать, когда она начала вести этот дневник. Она была задумчивой, мыслящей, сентиментальной и вообще такой, какой должна быть «хорошая девочка» в средней школе. Она была наивной. Думаю, все мы были. Это было возможно в начале 1939 года, до вторжения в Польшу немцев и Советов.

В те дни я не жила в Пшемысле с бабушкой, дедушкой и Ренией. Я с мамой путешествовала по Польше, снимаясь в кино и выступая на сцене. Я участвовала в фильме «Геенна» и в «Границе», у меня была постоянная работа в Cyrulik, известном театре в Варшаве, я пела, танцевала и читала стихи знаменитых польских поэтов, таких как Ян Бжехва и Юлиан Тувим.

Рения жила с бабушкой и дедушкой с 1938 года. Наш папа Бернард, которого мы звали Тицио, оставался в нашем семейном поместье в Ставках. Наша деревня была крошечной, но она была рядом с городом Залещики, который находился в излучине Днестра, примерно в трехстах километрах к юго-западу от Пшемысля. В том, чтобы жить отдельно от отца, в то время не было ничего необычного. Тицио надо было смотреть за работниками, которые занимались выращиванием пшеницы и сахарной свеклы, управлять многими акрами земли. Он нас обеспечивал, как положено любому хорошему отцу, но у него на нас не было времени, когда мама уезжала. Кроме того, в то время отцы были больше отдалены от детей, их растили матери.

Мы с сестрой любили читать стихи на публике, и когда мне было пять лет, мама взяла нас на пробы для радио-шоу во Львов, большой город примерно в двухстах километрах к северо-востоку от Залещиков. Продюсеры решили, что мы очень талантливые, и нам дали номер с чтением стихов. Рения вскоре решила полностью посвятить себя сочинительству, а меня мама взяла в Варшаву для дальнейших прослушиваний. В течение двух лет я была маленькой звездочкой на сцене и на экране. Мама стала моим директором, а я стала ее тенью.

В отличие от Рении, я всегда была с мамой, и когда мы не были в пути, мы снимали комнату на красивой улице в Варшаве. Для меня это был большой и величественный город, со старинными соборами, синагогами, концертными залами – почти все они были разрушены во время войны. Поскольку я так много выступала на сцене, я не ходила в обычную школу с понедельника по пятницу. Вместо этого у меня была учительница г-жа Артишевская, она учила меня читать стихи. Еще я занималась в хореографической школе и каждую неделю ходила к даме, которая учила меня играть на пианино. Сейчас я думаю, мне так повезло, ведь я была маленькой знаменитостью. Я была в журналах и на киноафишах. Меня узнавали на улице. Мама заказывала мне симпатичные платья, и на одном из них спереди был ряд из шести пуговиц, которые читались А-Р-И-А-Н-А.

Наша мамочка была высокой и стройной, с темными волосами и ярко-синими глазами, как у меня. У нее еще были красивые, ровные зубы. Люди на улице смотрели на нее и спрашивали: «Кто вам делал зубы?», а она смеялась и отвечала: «Это мои!» Она потрясающе выглядела, носила модельные туфли, в которых ее длинные ноги казались еще длиннее. Даже хотя бóльшую часть моего детства мы жили в деревне, я никогда не видела ее в брюках. Она носила платья, костюмы или пиджаки, под одеждой всегда был корсет, который мы с Ренией любили затягивать на ее спине.

Она не была аристократкой, но друзья ее звали «баронесса». В Варшаве был особый магазин «Телимена», где работала бригада портных, и мама однажды заказала зеленый шерстяной костюм с кожаными пуговицами. Она его носила с шелковой блузкой. Даже когда она выбегала по делам, она выглядела как дама. Она мне всегда говорила: «Одевайся для себя!» Я до сих пор говорю это своим детям.

У Рении тоже были мамины яркие глаза, но она была меньше похожа на Булуш (как мы называли маму), чем я. Рения одно время немного растолстела, мама – никогда. Рения была умной и вдумчивой, но она не была сильной личностью, как мама и я. Хотя различия не имели значения. Рения просто обожала маму.

Хотя я бы не назвала Рению красивой в классическом смысле, она была очаровательной, она была великолепной и внутри и снаружи. У нее была прекрасная улыбка, которая располагала всех, и людям всегда хотелось быть рядом с ней. Волосы она заплетала в косы и закалывала на затылке, на многих ее фотографиях, которые у меня есть, она в высоких, выше щиколотки, ботинках на застежке. Она иногда жаловалась, что другие девочки одеты лучше ее, но и я тоже так говорила. Ведь к тому времени, когда я застряла в Пшемысле, нашей мамы там не было, чтобы покупать нам красивые платья и пальто.

Хотя я уверена, что никому из девочек не было дела или даже никто не замечал, во что одета Рения. Думаю, они завидовали ее достижениям. Она преуспевала во всем, на что направляла свои способности в школе: в математике, географии, русском языке, латыни, французском, польском и немецком. Она занималась польским и на дому профессора Ержины, и под ее руководством научилась красиво писать. Дома и в школе она читала всех известных польских писателей и поэтов, и, думаю, они вдохновляли ее собственные стихи.

Ее школа – гимназия – находилась через улицу от дома бабушки с дедушкой, на углу; это было огромное здание с большим двором за высокой металлической оградой. В те дни жизнь подростка вне дома вращалась вокруг школы. Сегодня дети по выходным дням идут в кино или торговый центр, или остаются дома и играют на телефоне. В 1939 году все было иначе. Если ты оставался вечером дома, то писал в дневник, рисовал, играл на инструменте, читал или занимался чем-нибудь еще в одиночестве. Если выходил, то в школу, где всегда проводились какие-то мероприятия или вечера. Когда Рении хотелось общаться, она шла в школу, и казалось, что она постоянно ходит туда.

У Рении было множество друзей, и все по-настоящему ее любили и уважали. Я знаю, она пишет о проблемах, но мне кажется, это были просто глупости, типичные для подростка. У нас у всех это было, ведь правда? Ее лучшую подругу звали Норка, и иногда Рения брала меня с собой к ней домой. Мне там нравилось, и Норка нравилась. Наши дедушки работали в одном бизнесе – покраска домов и строительство, – так что у нас было много общего.

Где-то в 1942 году, после смерти сестры, Норка написала письмо на двух страницах и послала его маме. Она писала, что моя сестра была самым замечательным, глубоким, изысканным человеком из всех, кого она знала, и что они были преданы друг другу. Я знаю, что Рения иногда с ней ссорилась, но Норка была ее лучшей подругой и не обращала на это внимания. Это письмо разрывает сердце, читая его, я плакала.

Была еще Ирка Оберхард. Рения жаловалась на нее, и я знаю почему. Ирка очень важничала, ее папа был юристом, и он мне всегда казался очень неприятным маленьким человечком. Ее мама училась в одной гимназии с нашей мамой – думаю, в той же, куда ходила Рения, – и у них были не лучшие отношения. Иркина мама говорила очень язвительным тоном и, по-моему, всегда пыталась вмешиваться в жизнь Ирки и ее сестры Фелы. У них был симпатичный дом, но у Ирки не было таланта моей сестры. Рения была президентом литературного клуба. Она завоевывала все премии. Она писала красивые стихи, которые всегда хотелось читать всем ее друзьям и учителям.

26 февраля 1939 г.

До немецкой и советской оккупации мы с мамой навещали Рению в Пшемысле, когда не были в Варшаве или в поездке. Я не помню, сколько мы туда ездили, но знаю, что Рения любила, когда мы приезжали. Я тоже. Я постоянно скучала по сестре, и было чудесно бывать в родном городе мамы. Пшемысль – очаровательный старинный городок, основанный там, где встречаются Карпатские горы и равнина. По равнине медленно вьется река Сан, а над ней возвышается Пшемысленский собор – главная точка города; в самом центре шумел рынок. До войны население было около шестидесяти тысяч, немного, но в городе кипела жизнь.

Если бы я знала, как страдает Рения из-за того, мы с Булуш не всегда были с ней! – если бы знала, наверное, больше бы запомнила. Может быть, в то время я бы чаще показывала ей, как ее люблю. Но мне не было и десяти, а кто помнит каждый день своей жизни до 11-12 лет? У меня остались только отрывочные воспоминания, например, что комната, в которой мы жили в Варшаве, была на шикарной улице и полна мебели в стиле бидермейер. Мама в своих мехах и с неизменной широкой улыбкой чувствовала себя в Варшаве как дома. Помню, как она таскала меня по всему городу из одного места в другое, с одного прослушивания или выступления на другое. У меня были выступления по нескольку раз в неделю, и везде надо было успеть вовремя. Я помню, как ночью учила стихи с г-жой Артишевской. У нее была гладкая фарфоровая кожа, она жила, как мне казалось, в замке с роскошной кроватью и усыпанными драгоценными камнями стенами. У нее были лакей, кухарка и домработница. Еще большой пес по имени Рекс и маленькая собачка, которую звали Тоя, что значит «Это я». Вот некоторые из моих основных воспоминаний до войны, а у Рении их не было.

Не знаю точно, что потом случилось с моим папой. Уверена, он был занят тем же, чем занимался всегда, – выращиванием пшеницы, уходом за сахарной свеклой, надзором за работавшими на него крестьянами, многие из которых были украинцы и жили в маленьком городке Тлуст (Товств) в нескольких милях от нашего дома. У нас были лошади и коровы, и отец – высокий и красивый, с зелеными глазами и вьющимися рыжеватыми волосами – вставал рано, надевал штаны для верховой езды и кожаные сапоги и шел проверять рабочих и животных.

Я знаю, что папа был немного старше мамы, но понятия не имею, как они встретились. У меня есть только одна фотография, где они вместе, эта фотография в рамке стоит у меня на кухонной стойке рядом с фотографиями моих детей, мужа и внуков. Папу и маму снимали в день свадьбы, на обороте кто-то написал: 1923. За год до рождения Рении.

Но это все, что я знаю. Я не знаю, где папа родился, и не знаю, когда. Моя дочь Александра всякими путями пыталась выяснить что-нибудь о нем, но если не знаешь место и дату рождения, а почти все бумаги твоей семьи пропали во время войны, восстановить историю семьи практически невозможно.

28 марта 1939 г.

Мы были евреями, но ритуалы практически не соблюдали. В Ставках мы отмечали большие праздники, и когда меня поселили в Пшемысле в 1939 году, тоже. Я помню, что синагога бабушки с дедушкой находилась ниже по улице от их дома, во время службы женщины сидели наверху, а мужчины – внизу. Но я там бывала не часто – только по праздникам.

У бабушки был магазин канцтоваров на первом этаже дома, который принадлежал им с дедушкой. Они жили над ним. В этом магазине бабушка продавала книги, карандаши, тетради и открытки. Она собирала еду для бедных по пятницам, а наша служанка готовила курицу на Шаббат, когда мы зажигали свечи. По субботам бабушка закрывала магазин. И это все, что касается религиозности.

Вообще, я особенно не задумывалась о том, что я еврейка, пока не пришли немцы. Мы никогда не чувствовали себя другими. Работники у отца были поляки и украинцы, и у дедушки тоже. Эти люди могли быть антисемитами, но я никогда этого не наблюдала. В Пшемысле моими друзьями были не только евреи. Моя лучшая подруга Дзидка Лещинская была католичкой. А когда я выступала, о религии никто не говорил. Меня звали Ариана, и все. Никого не интересовало, что моя фамилия Шпигель.

Все это изменилось во время войны, разумеется.

2 апреля 1939 г.

У мамы был один брат – Морис, на несколько лет младше ее. Морис был такой интересный мужчина, очень стильный, с такими же синими глазами, как у мамы, и большими пышными усами. В 1920-х он уехал в школу в Кан – город на севере Франции. Он остался во Франции, стал архитектором и инженером, женился на француженке, светской даме. Она была католичкой. Не знаю, говорил ли он ей, что еврей, – наверное, должен был сказать, – но они венчались в церкви, видимо, дядя Морис сменил веру.

Гитлер аннексировал Австрию в марте 1938 года, а вскоре были захвачены Судеты, немецкоязычная часть Чехословакии. К марту 1939 года пала остальная страна. Хотя некоторые из этих захватов были мирными – аннексия Судет была оговорена в Мюнхенских соглашениях, – все знали, что Гитлер представляет угрозу для всей Европы. Соглашения были просто одним из способов попытаться его немного успокоить.

Дядя Морис, видимо, обеспокоился из-за Гитлера и нацистов еще до Мюнхенских соглашений, потому что году в 1938-м он приехал в Ставки и пытался убедить маму переехать в Париж. Помню, он привез ей в подарок красивые наручные часы. Но ничего не помогло. Жизнь и семья мамы были в Польше, и она не хотела уезжать.

А Рения явно хотела, хотя бы ради того, чтобы повидать мир. Она была такая любознательная, всем интересовалась, и она хотела учиться во Франции, как дядя. Но этого так и не случилось, война разрушила все ее мечты.

15 августа 1939 г.

Высшие лица из Германии и СССР тайно встречались на протяжении всего лета 1939 года, планируя политический союз для распределения сфер влияния каждой из стран по всей Европе. К 15 августа 1939 года было положено начало соглашению, а 23 августа был подписан Пакт Молотова – Риббентропа, известный как нацистско-советский пакт. Он предусматривал мир между двумя странами и закреплял сверхсекретную договоренность о разделе между ними Румынии, Польши, Литвы, Латвии, Эстонии и Финляндии. Польшу предполагалось разделить на две равные части по рекам Писса, Нарев, Висла и Сан. Германия получила всю территорию к западу, а Советы – к востоку. Первого сентября Германия вторглась в Польшу, а через шестнадцать дней – СССР, и началась оккупация.

После этого наша жизнь уже никогда не была прежней.

Мамочка оставила меня у своих родителей летом, когда зашла речь о войне. Потом она вернулась в Варшаву, скорее всего, чтобы заняться моим продвижением. Наша разлука должна была продлиться больше нескольких недель или даже месяцев. Я была ее маленькой девочкой и должна была сниматься в кино, брать уроки, выступать с чтением стихов. Я строила карьеру в Варшаве. Но за августом пришел сентябрь, и немецкие войска без предупреждения начали наступление на Варшаву, с неба сыпались бомбы, Варшава была захвачена немцами. Тогда в Польшу вторглись Советы и половина Пшемысля, которая располагалась на восточном берегу реки Сан отошла к ним. Другой берег стал нацистской территорией. Немцы разрушили автомобильный мост, соединявший две стороны, но для нас это не имело особого значения, без официальных документов пересекать реку было нельзя. У нас их не было, так что мы были отрезаны от мамы.

Мне потребовалось какое-то время, чтобы понять, что я маму скоро не увижу. Я была просто ребенком, и мысль о том, что со мной не будет человека, которого я любила больше всех в мире, была невозможна. Но Рения испытывала боль от отсутствия мамы больше года, и однажды она решила сказать мне всю правду.

«Теперь перестань плакать, – сказала она, крепко меня обняв. – Я знаю, ты скучаешь по мамочке, и я тоже скучаю. Но нам надо к этому привыкнуть. Теперь это так. Жизнь изменилась».

Думаю, бабушка с дедушкой не решались мне сказать. Они были хорошими, добрыми, работящими людьми, и они всегда хотели защитить нас, особенно когда с нами не было мамы и папы. Бабушку звали Анна, а дедушку Марек. Бабушка родилась и выросла в Ярославе, городе примерно в тридцати пяти километрах к северу от Пшемысля, на западном берегу реки Сан. Не знаю точно, где она встретила дедушку, но в начале их брака они поселились на втором этаже двухэтажного дома вблизи от главной улицы Пшемысля. Там они вырастили маму и дядю Мориса. В этой самой квартире по адресу Словацкого, 19, прямо напротив большой рыночной площади, я жила с 1939 года по 1942 год.

У них была не очень большая квартира. Мы с Ренией спали в углу гостиной, у большого деревянного письменного стола, где сестра делала домашние задания. За этим же столом Рения писала предложения по дедушкиной работе, выводила расчеты, которые он потом предлагал потенциальным заказчикам. Тогда не было стенных шкафов, как сегодня, поэтому в той же комнате стоял большой буфет с посудой для Седера, семейных обедов, проводимых в начале праздника Песах. Помню, однажды туда забралась кошка и родила там котят. Это было безумие! Я до сих пор не знаю, откуда эта кошка взялась.

Дом находился на углу вниз по улице от синагоги и рядом со школой Рении. Бабушкин магазин занимал половину первого этажа, а во второй половине была аптека. У жены ее брата был магазин сыра и молока, который находился рядом с аптекой. Я никогда не могла понять эти отношения. Брат бабушки и его семья жили наверху, в квартире рядом с нашей, но с нами они никогда не общались.

Другой брат бабушки, который был президентом банка, умер до 1939 года, и его семья бежала из Ярослава, когда пришли немцы. Его жена, два сына-юриста, дочка, которая была директором школы, и их семьи останавливались у нас, пока искали себе квартиру. У одного из сыновей был маленький ребенок – Марылька, около полугода, у нее были огненно-рыжие кудрявые волосы. Мы практически спали друг на друге, пока они не уехали, но это не имело значения. Мы были просто счастливы, что они спаслись.

Бабушка была выше дедушки, ей было за шестьдесят, тогда этот возраст воспринимался иначе, и выглядела она намного старше, чем сегодняшние шестидесятилетние. Как и я, в молодости она выступала на сцене, и иногда я думаю, что, может быть, поэтому она мне симпатизировала. Или, возможно, она просто знала, что я ребенок без матери, который нуждается в дополнительном внимании. Бывало, в выходные она надевала одну из своих красивых меховых шуб и брала меня на прогулку в Замок на холме сразу за городом. Она всю дорогу крепко держала меня за руку, и я до сих пор помню, насколько защищенной я себя чувствовала, обхватив пальчиками ее кожаные перчатки. Я очень, очень сильно любила бабулю.

Дедушка был маленького роста, с большими и пронзительными глазами, как у меня, Рении и нашей мамы. Он был лысый и носил маленькие, аккуратно постриженные усики, и у него было красивое пальто на меху, как у бабушки. Как и большинство мужчин в то время, выходя из дома, он надевал шляпу. Люди, которые работали под началом дедушки, его любили, и я знаю, почему: он не был хорошо образован, но он был добрый. Он относился к своим работникам так же, как к своей семье.

Он делал все, что было в его силах, чтобы защитить нас.

Седьмого сентября 1939 года на Пшемысль начали падать бомбы. Загорелся торговый центр «Пассаж Ганза», а с наступлением немцев тысячи людей бежали, особенно евреи, которым стали угрожать, арестовывали и убивали. Многие в поисках убежища переходили на советскую территорию.

Польская армия пыталась сопротивляться, но понадобился лишь месяц и пять дней, чтобы вся страна была завоевана. Немцы и Советы были хорошо вооружены, скоординированы и намного сильнее нашей пехоты, лошадей, подрывников и добровольцев. Мы были целью – под атакой и под угрозой в собственном доме, поэтому дедушка решил вывести нас с Ренией из Пшемысля, когда началась его осада. Без всякого плана, не имея ничего, кроме одежды и небольшого количества денег, мы вышли из квартиры и двинулись сторону Львова, до которого было около ста километров. Львов был тем местом, куда мы с мамой и Ренией ездили читать стихи на радио, и я знала, что это не близко – совсем не близко. Но я рта не раскрывала, потому что доверяла дедушке. Он, бабушка и Рения – все, что у меня было.

Бабушка осталась дома со служанкой, которую звали Пелагия Паливода. Бабуля не сказала, почему отказалась уходить, но я догадываюсь, что она была слишком старой и усталой, чтобы идти так далеко. Хотя Пелагия была бы хорошей спутницей. Они с бабушкой были очень разные: Пелагия – простая польская женщина, спала она на откидывающейся от стены кровати в кухне, – но они были близки. Всю жизнь Пелагия посвятила моим бабушке с дедушкой.

Как только мы вышли на одну из главных улиц, ведущих из Пшемысля, я увидела толпы людей; большинство, как и мы, взяли совсем мало вещей, а те, кто мог, бежали бегом. Там было много лошадей и повозок, и, возможно, в какой-то момент нас подвезли на двуколке, но я не могу вспомнить. Все, что я помню, это кромешная тьма, я голодна и перепугана, никто не знал, куда мы идем. Даже наивной маленькой девочке казалось, что мы шли наугад. Мы понимали одно, что немцы уже здесь, они бомбят наши дома, и оставаться опасно.

Когда мы бежали, мы слышали, как рядом кружат немецкие самолеты – постоянный гул ревущих моторов, и еще разрывы падающих на землю бомб. Но мы предполагали, что враг будет скорее бомбить город, чем что-то за его пределами. В городах люди жили в скученно, и если ваша цель убить как можно больше, то бомбить надо город. Мы думали, что в поле или в лесу будем в безопасности, туда и направлялись.

Сентябрь был временем сбора урожая пшеницы, а скошенная пшеница очень жесткая. Когда сестра шла по полю, она иногда падала и поцарапала руки и ноги, которые начали кровоточить. Но мы не могли из-за нее останавливаться, надо было уходить от стрельбы и бомбежки, от того, что творилось за нашей спиной.

Мы прошли пшеничное поле, прошли мимо леса… Я оглянулась и увидела ряды капусты, круглые созревающие кочаны, почти готовые к уборке.

«Они похожи на головы, – сказала Рения. – Я имею в виду человеческие головы».

Дедушка остановился, посмотрел на нас и прошептал:

«Бегите в лес, девочки. Бегом! Здесь нам нельзя, потому что немецкие самолеты увидят капусту и подумают, что это люди. Они начнут бомбить прямо здесь».

Тогда мы изменили направление и побежали, спасая свою жизнь, через лес и в сторону Львова.

6 ноября 1939 г.

Не помню эту открытку от папы. На самом деле я ничего не помню о нем во время войны. Но ясно, что он потерял имение. Та часть Польши, где я родилась, была оккупирована Советами, а они были коммунистами, так что наша земля стала государственной. Тицио переехал в Городенку, на запад от нашего старого дома, – искать работу.

Мы не были аристократами, и у нас не было огромных коллекций произведений искусства, поэтому Советам нечего было украсть, как у многих других польских землевладельцев. Мы жили в барском доме, но не во дворце. Нам было комфортно. У нас были няни и работники. У нас был курятник и место для хранения большого количества пшеницы. Мы выращивали сахарную свеклу, которую продавали на сахарные заводы. Но самое главное, мы жили на многих акрах плодородной земли, а Советам это и было нужно.

17 февраля 1940 г.

Не помню, как приезжал отец. Хотелось бы помнить. Я думаю, поразительно, как кто-то настолько близкий – твой кровный родственник, отец – может отдалиться за короткое время. Теперь, когда прошло столько лет, многое из того, что я понимаю о нем, строится на рассказах других.

Например, у Рении, когда она с родителями жила в поместье, была няня, и эту няню звали Клара. Вроде, эта Клара была тощая и не такая красивая, как мама, и все же я позже слышала, что мама считала, будто у отца с няней роман. Даже не помню, кто мне это сказал, это была семейная сплетня, которую передавали от одного другому, а сейчас она кажется такой же реальной, как любая правда, которую я знаю.

Мне также рассказывали, что мама потеряла ребенка между Ренией и мной, потому что заразилась от папы венерической болезнью. Все подозревали, что у него связь с женщиной, которая работала на ферме, и что она его заразила. Мой папа был бабник? Я этого никогда не узнаю, но все-таки я верю, что был, просто из-за этих двух историй.

Что бы там ни было, у моих родителей явно были проблемы, и в этом, должно быть, одна из причин, почему Булуш со мной переехала в Варшаву. Или, может быть, отец не проявлял особого интереса к нам, девочкам. Может быть, он хотел мальчика, чтобы тот помогал ему с поместьем, как поступали в те времена хорошие сыновья.

12 октября 1940 г.

Я представить не могла, что Зигмунт Шварцер, или Зиго, Зигу, как его иногда называла Рения, сыграет такую важную роль в моей жизни. Что он изменит мою жизнь, в самом деле. Но это правда, и, что важнее, он сделал последние два года жизни моей сестры лучше во многих отношениях. С Зигмунтом она познала сильнейшую, самую романтичную любовь.

Зигмунт родился в 1923 году в Ярославе, откуда была родом моя бабушка. Я не знала хорошо его семью, но, как я понимаю, моя мама училась в гимназии с его матерью, а его отец Вильгельм Шварцер был известным доктором в Ярославе. Когда немцы вторглись в Польшу, Шварцеры бежали в Пшемысль, так же как семья моей бабушки. В Пшемысле доктор Шварцер сразу возобновил свою практику, хотя у него был совсем новый дом, а страна была оккупирована. Этой твердостью обладал и Зигмунт, хотя я какое-то время этого не понимала.

Я всегда думала, что Зигмунт такой красивый и это сводило с ума мою сестру. Она мне кричала: «Ты такая кокетка!», а я отвечала: «Он твой парень, а не мой!» Уверяю тебя, я не влюблялась в него. Я была просто театральная девочка, которая любила ходить везде за своей сестрой и заводить дружбу с ее друзьями. А подружиться с Зигмунтом было так легко.

У Зигмунта были черные вьющиеся волосы, ярко-зеленые глаза и ямочки на щеках, которые углублялись, когда он смеялся, – это много. Зигмунт был старше Рении почти на два года, а меня – на восемь, но несмотря на такую разницу в возрасте, мне всегда было рядом с ним тепло и уютно. Как и Рении. Она его очень, очень любила.

Лучшего друга Зигмунта звали Мацек Тухман. Мацеку было примерно столько же лет, сколько Зигмунту, он был веселый и немного полноват. Он всегда был влюблен в мою сестру, но она, хотя и любила проводить с Мацеком время, обожала только Зигмунта. Я знаю, что между Зигмунтом и Мацеком было шутливое соревнование, но на самом деле они были одной командой. «Мы были привязаны друг к другу и жили жизнью друг друга», – так однажды в интервью сказал Мацек, которого стали звать Марсель, когда он после войны переехал в Америку.

Я точно не знаю, как Зигмунт, Мацек, Ирка и Нора стали такими близкими друзьями. Видимо, это школа, поскольку сестра стала учиться в школе с мальчиками. Но все ее мысли были заняты Зигмунтом. Они иногда ссорились, но это было несерьезно, их небольшие размолвки были просто взлеты и падения в детской любви.

25 декабря 1940 г.

Между октябрем и ноябрем 1940 года правительство нацистской Германии создало Варшавское гетто в северной части города, прямо в центре еврейского квартала, на территории в 1,3 квадратной мили (около трех километров). Незамедлительно туда было согнано все оставшееся еврейское население города, причем многие были беженцами, а не уроженцами Варшавы. Примерно 400 тысяч евреев втиснули в дома, где на каждую комнату приходилось около девяти человек, а по периметру гетто было обнесено гигантской кирпичной стеной. Прямо у стен гетто проходили железнодорожные рельсы, чтобы забирать «пассажиров» и отправлять их в лагеря смерти.

Создание гетто не было ни для кого неожиданностью – евреев преследовали с самого начала вторжения нацистов в Польшу в 1939 году. Начиная с того ноября, еврейские предприятия заставляли размещать Звезду Давида, банковские счета евреев были заморожены, а в городе евреям приказали носить нарукавные повязки. Все это, плюс реальная боязнь депортации или казни, послужило причиной того, что так много евреев бежали с оккупированной Германией части Польши.

Мамочка была еврейкой, поэтому Рения, конечно, предположила, что она была в гетто. Но она не была, она избежала гетто, выправив фальшивые документы на польское, католическое имя. Некоторое время спустя после прихода немцев мама связалась со своей старой подругой, которую звали Галина Береда, та тоже была еврейкой, но вышла замуж за богатого польского католика и крестилась. Вообще, один из двоюродных дедушек мужа Галины был кардиналом в польской римско-католической епархии. Галина и ее муж знали людей, которые могли организовать получение польских документов, и они им заплатили за изготовление нужных бумаг для мамы. В феврале 1940 года моя мама стала Марией Лещинской, была крещена священником Файецким в римско-католическую веру, и именно таким образом она смешалась с местным населением.

Сначала мы с Ренией ничего об этом не знали. Иногда нам везло получить письма от Булуш, может быть, раза два в год, потому что отправлять почту из немецкой оккупационной зоны в советскую было почти невозможно. Вся исходящая почта читалась и проходила цензуру в гестапо. Правда, это не останавливало маму. Примерно в то время, когда было создано гетто, мама заплатила поляку из Варшавы, чтобы он пересек реку Сан с письмом для нас. Когда он оказался у нашей двери, мы были так взволнованы! Потом он вернулся в Варшаву, нашел маму и угрожал выдать ее гестапо, если она не заплатит еще. Чтобы скрыться от него, она оставила свою квартиру и переехала.

Мама была очаровательной, способной, умной – и свободно говорила по-немецки. Она училась в университете в Берлине, потом в Вене и за время учебы выучила язык. После 1939 года она стала заместителем директора гостиницы «Европейская», роскошного старинного отеля с великолепной лестницей, бальным залом и большой террасой, выходившей на площадь Пилсудского. Во время немецкой оккупации там жили триста офицеров вермахта, и немецкие власти переименовали гостиницу в Europäisches Hotel. Мама отдавала себя работе и ценилась настолько высоко, что прослужила там несколько лет во время войны.

Сейчас я знаю, что она снимала квартиру в Жолиборзе, районе к северу от центра города, на западном берегу Вислы. Она ее получила опять же благодаря г-же Береда. Но я не уверена, какие еще друзья у нее были, кроме г-жи Береда и ее мужа. Не знаю, как она проводила время, помимо работы. Когда я жила с ней в Варшаве, у нее был друг, как я теперь понимаю бойфренд, но я не знаю, были ли они вместе после 1939 года. Независимо от того, с кем она была, я знаю, что она испытывала одиночество, потому что в тех немногих письмах, которые до нас доходили, она говорила, что ужасно скучает по нам. Вы можете представить молодую мать, разлученную со своими детьми на два года из-за войны? У меня двое детей, и сердце болит только от одной мысли об этом.

31 декабря 1940 г.

Как я уже говорила, жизнь подростка в Пшемысле вращалась вокруг школы, там постоянно проводились вечера, танцы и встречи. Я ходила по крайней мере на одно мероприятие с Ренией – и я наслаждалась каждой его секундой, но в основном меня больше интересовало общение с моими собственными друзьями. Лучшая из них была маленькая блондинка Дзидка.

Дзидка Лещинская – ее настоящее имя Зося – была самой младшей из трех дочерей в католической семье, которая владела небольшой фабрикой по выпуску кофе в банках. Жили они в доме номер 41 на улице Мицкевича в Пшемысле. Ее папа Людомир был высокий, стройный, с аристократической внешностью, пышными усами, уверенной походкой и такой же уверенной манерой говорить. Тогда я не знала и узнала намного позже, что во время немецкой оккупации он состоял в Жеготе – Совете помощи евреям – и благодаря этому обладал некоторым влиянием. Г-н Лещинский был глубоко религиозным человеком, но не признавал барьеров между людьми. В его бизнесе и жизни евреи, русские, католики, украинцы, поляки и многие другие вместе трудились на благо общества и своих семей, так что не удивительно, что к подруге младшей дочери он относился как к своей собственной дочке. Или, по крайней мере, так я всегда чувствовала.

Дзидка была худая, белокожая и немного выше меня. Одна из ее старших сестер – либо Людомира, либо Янина, не помню кто, – училась в одной школе с Ренией, и они иногда проводили время вместе, сочиняя стихи и записывая их в свои маленькие, обтянутые кожей тетрадки. То есть чаще Рения писала, а ее подруга иллюстрировала. Мы с Дзидкой, наверное, ходили гулять, пока они этим занимались. Мы с ней после школы пели песни, играли в куклы и, держась за руки, гуляли по городу. Мы были неразлучны.

Папа Дзидки спас мне жизнь, я рассказала об этом в эпилоге после дневника Рении. Но при том даже, что я больше никогда не видела свою лучшую подругу после бегства из Пшемысля, дружба с ней – величайший подарок судьбы в моей жизни. Не знаю, как Дзидка пережила войну, но узнала, что, к счастью, пережила. Она переехала в Краков, вышла замуж, усыновила детей и умерла несколько лет назад от болезни Альцгеймера. Моя дорогая Дзидка, я скучала по тебе все эти годы.

9 марта 1941 г.

Я вела дневник! Я этого даже не помню! Но знала Мацека Тухмана больше восьмидесяти лет, и, если он и был влюблен в мою сестру, уверена, это было безобидно. Они с Зигмунтом были лучшими друзьями, и Мацек никогда бы не попытался отбить у него Рению. Он был тогда шутником, таким и оставался всю свою долгую жизнь

Мы с Мацеком дружили в Нью-Йорке до самой его смерти в 2018 году в возрасте девяноста семи лет. Еще он был моим терапевтом до конца своей долгой карьеры. Когда он приехал в Америку, его стали звать Марсель, и я тоже его так называла, потому что таким стало его официальное имя, так же как имя Элизабет стало моим. Но у меня в памяти он Мацек, и в мире Рении он всегда будет им.

Как и Зигмунт, Мацек получил разрешение на работу до отправки в пшемысленское гетто в 1942 году. Он там жил с родителями, пока не очистили гетто. Нацисты расстреляли в затылок тех, кто еще жил там. Среди них была его мать, ее вывели из гетто и убили на еврейском кладбище. Мацек и его отец скрывались на чердаке и всю ночь слышали звуки выстрелов.

В какой-то момент в 1942 году Мацека и его отца отправили в Аушвиц, там они работали на заводе «Сименс», который находился сразу за лагерем. Вместе с сотней других заключенных они пахали как рабы, пока эсэсовцы не отправили их в 1945 году на «марш смерти». Они его преодолели – живыми, – прошли от Бухенвальда до Берлина, где их освободили в конце войны. В лагере для перемещенных лиц в Берген-Бельзене Мацек познакомился со своей женой, чешкой Шошаной.

Как и Зигмунт, Мацек хотел быть врачом, но получить образование в Европе выжившему в войне было мало шансов. Мацек и Зигмунт подали заявление и были приняты на специальную программу в Гейдельбергском университете, и они, их жены и восемьсот других уцелевших жили и учились в окружении бывших нацистов. Мацек получил диплом с отличием в 1949 году, потом переехал в Нью-Йорк, где стал терапевтом в клинике Нью-Йоркского университета. Он проработал там пятьдесят лет.

В 1963 году я работала в медицинском училище при Нью-Йоркском университете и однажды днем зашла в кафетерий. Вдруг услышала окрик с таким же польским акцентом, как у меня:

«Арианка! Арианка!»

Это был Мацек! Улыбающийся, веселый, теплый, Мацек из Пшемысля, который прошел гетто и лагеря и потерял половину семьи так же, как я. Он был жив, и он был в нью-йоркском кафетерии, устремился ко мне с широко распахнутыми объятиями.

Мацек лечил меня много десятилетий, пока не ушел с работы после того, как у него диагностировали болезнь Альцгеймера. Я навещала его дома после того, как он ушел с работы. Мацек не помнил недавних событий, как, например, смерть его сына Джеффри от рака в 2017 году. Но он помнил то, что было во время войны. Держась за руки, мы спели несколько старых польских песен, и он прекрасно выговаривал каждое слово. Он даже декламировал Пушкина по-русски.

Мацек умер 10 ноября 2018 года, я была на его похоронах в свой день рождения 18 ноября. После похорон мы с моей семьей пошли в мой любимый итальянский ресторан, где выпили за девяносто семь лет Мацека и за мой день рождения. Какое чудо – столько перенести и так долго прожить.

21 июня 1941 г.

Прошло почти восемьдесят лет с тех пор, как я в последний раз видела мою сестру. Целая жизнь прошла с тех пор, как я слышала ее смех, звенящий на кухне, видела, как она поднимает голову, оторвавшись от своей тетради в кожаной обложке, как сияют ее яркие синие глаза, как я чувствовала прикосновение ее руки, держащей мою руку. Тем не менее ее присутствие – одно из важнейших в моей жизни. Фотография Рении висит при входе в мою квартиру, смотрит на мою гостиную – это постоянное напоминание о прошлом. Каждый день, видя улыбку сестры, я вспоминаю хорошие времена, но я помню и как мир внезапно перевернулся; он пощадил меня, но принес в жертву так много других, в том числе и ее.

Я не уверена, что до конца понимала, насколько травмирующим было мое детство, пока совсем не повзрослела. Война слишком велика и страшна, чтобы быть понятой большинством детей, и я не была исключением. Но в своей глубоко поэтичной манере, думаю, Рения осознавала, что вокруг нас происходит. Просто она видела мир по-другому. Ее фатализм, ее тщательность, ее тонкие, проницательные наблюдения о ходе и значении каждого момента показывают мне, как она продумывала ход времени. Она понимала, что наблюдает затишье перед бурей, она ощутила это. Она наслаждалась затишьем, зная, что оно уходит.

Зыбкое чувство безопасности, которое мы ощущали в оккупированной Советами Польше, ускользнуло 22 июня 1941 года, когда разразилась война между Германией и Советским Союзом. Нацистская Германия решила, что ей надо захватить всю Европу и что Советский Союз – самое большое препятствие на ее пути. Тем летом немецкие войска вторглись на территории, оккупированные СССР, по трем отдельным фронтам. Кодовым названием этого наступления было «Операция Барбаросса», и это было крупнейшее наступление Германии во Второй мировой войне.

О грядущем германском наступлении нас предупреждали секретные, запрещенные радиостанции, коммунистическая пропаганда, которая звучала на уроках русского языка. А Рению мучали кошмары. В конце июня 1941 года посыпались бомбы на основные города Польши под советской оккупацией, и Пшемысль, к сожалению, стал одним из первых.

1 июля 1941 г.

Вот так пришла немецкая армия, падали бомбы, гибли люди, а советская армия отступила. Потом немцы пошли на восток. На Львов. На Киев. И в конце концов, горькой морозной зимой, – на Санкт-Петербург.

Пшемысль был просто остановкой в пути для тех наци, которые два года находились на другом берегу реки Сан, ожидая приказа о нападении. Почти сразу после вторжения они начали притеснять евреев. Во-первых, заставили всех работающих евреев зарегистрироваться в местном бюро труда. Потом приказали всем евреям старше двенадцати лет носить нарукавные повязки со Звездой Давида. На улице, встретив немецкого солдата, вы должны были показать ему свою повязку. В случае сопротивления вас могли арестовать или убить на месте.

Мне было одиннадцать, и я не должна была ее носить, но когда я ее в первый раз увидела, у меня что-то умерло внутри. Мои близкие и друзья, соседи, которые их носили, перестали быть людьми. Они были «объектами».

11 июля 1941 г.

Когда пришли немцы, получить работу значило всё, если ты еврей. Пусть эта работа была грязной, неприятной или гораздо ниже твоего уровня образования, это не имело значения. Любое занятие, доказывавшее, что ты способен оказать поддержку военным действиям, могла спасти жизнь.

Сначала Зигмунт работал в клинике, о чем пишет Рения. Я уверена, что для него это была удачная работа, потому что он хотел стать врачом, но это была его последняя интеллигентная работа. Следующим летом, когда всех евреев поместили в гетто, они с Мацеком нашли работу на немецком складе под Пшемыслем в армейском трудовом лагере. Они сортировали и разбирали обмундирование.

В своей книге «Помнить: мои истории выживания и после него» Мацек пишет, что однажды работа на фабрике чуть не убила Зигмунта. Зная, что в гетто почти не было продовольствия и что он мог продать пару штанов за еду, Зигмунт решил рискнуть. Он огляделся и, убедившись, что охранники на него не смотрят, надел шесть или семь пар под свои рабочие штаны. Когда он пошел к двери, выглядел так, будто с утра поправился килограммов на пятнадцать. Понятное дело, его остановил охранник.

«Ты что это придумал?» – спросил охранник.

Зигмунт понял, что попался, что его или изобьют, или арестуют, или сразу казнят, поэтому он молчал. На его счастье, в администрации работала еврейка, которой нравился Зигмунт. Она знала, что немецкий солдат, который только что поймал Зигмунта, в нее влюблен. Она встала из-за стола и вмешалась.

«Пожалуйста, отпусти его. Я тебе кое-что дам».

Я надеюсь, жертва была не слишком велика, – но она спасла Зигмунта. Для верности Зигмунт тоже сунул немецкому солдату золотую монету.

Это был первый из многих случаев, когда Зигмунту удалось избежать гибели во время войны. От получения работы, налаживания связей и до проявления изобретательности, чтобы уцелеть, они с Мацеком пережили больше, чем почти все, с кем я росла.

25 августа 1941 г.

После того как немцы захватили всю Польшу, стали чаще приходить письма от мамы. Как пишет Рения, они приходили одно за другим. Наверное, потому, что почта не должна была больше перемещаться из одной оккупационной зоны в другую, а может быть, что-то еще, например, мама подружилась с кем-нибудь на почте. Тогда я не спрашивала – я просто была рада известиям от нее.

С новыми документами и именем мама могла приехать нас навестить. Это было трудно и опасно – надо было отпроситься на работе, проехать через зону военных действий и скорее всего солгать о том, кого она навещает. Поездка на поезде занимала больше десяти часов с одной пересадкой в Кракове.

Но за два года мама не провела со своими детьми много времени. Она ужасно скучала. А мы скучали по ней!

29 сентября 1941 г.

В 1939 году немцы разбомбили мост, соединявший Засанье – часть Пшемысля на левом берегу реки Сан, – так что переезжали по железнодорожному мосту. Но к сентябрю 1941 года евреям было запрещено пользоваться этим мостом. Тайна, о которой пишет Рения, умерла вместе с ней, так что я понятия не имею, как мы перебирались через Сан. Не знаю я и почему увиделась с мамой раньше, чем она. Дедушка или мама подкупили немецкого солдата? Мы прошли пешком с папой Дзидки, который соврал: «Это две мои дочки»? Хотела бы я помнить, но не помню. Все, что я знаю, это то, что виделась с мамой несколько раз во время войны в Пшемысле и что она вернулась в Варшаву без нас с Ренией.

Люди обычно задают единственный вопрос: «Почему вы не жили у нее? Вы могли бы бежать!» Все не так просто. Смерть таилась на каждом углу, и начинать новую жизнь было дорого и опасно. У нас не было для этого документов. А новые документы были единственной возможностью выбраться, как это сделала Булуш.

10 октября 1941 г.

Вскоре после лета 1941 года нацисты начали отбирать у евреев ценности и домашнюю утварь. Если им не открывали дверь на стук, они врывались, забирали и избивали людей или сажали в тюрьму.

Пианино бабушки и дедушки стояло рядом с балконом, на котором была Рения, когда Зигмунт послал ей воздушный поцелуй, перед тем как прибыли нацисты. Два года мы играли на этом пианино почти каждый день и никогда не воспринимали упражнения как обязанность. Нам нравилось играть, и бабуля любила нам помочь. Для бабушки с дедушкой, сестры и меня это пианино было символом чего-то прочного и вечного. Оно стояло на крепком основании, как и тогда, когда мама и дядя Морис были маленькими детьми.

Но нацисты забирали все, что хотели. Ваши деньги, посуду, одежду, столовое серебро, ваших детей или вашу жизнь. Первым, что украли у нас, было пианино. Несколько солдат, пришедших в квартиру однажды днем, когда меня не было дома, спустили его по лестнице и вынесли через дверь, оставив горстку пыли в том месте, где оно стояло. Когда я пришла домой, бабушка была другим человеком, как будто у нее вырвали сердце из груди.

Вскоре после того, как Германия вторглась в Пшемысль, они запретили еврейским детям ходить в школу. Эта политика была не новой для нацистов – только для нас в Пшемысле. В апреле 1933 года правительство Германии издало приказ о том, что в немецких университетах мог быть только один процент евреев. Проблема состояла в том, что пять процентов населения Германии были евреи. Потом, в 1938 году, в Германии еврейским детям запретили поступать в любые государственные школы. Хотя еврейским учителям – все они были уволены из государственных школ – позволили создавать свои еврейские школы, многие матери, бабушки, старшие братья и сестры или соседи вместо этого предпочли обучать своих детей дома.

Мы с Ренией всегда учились в государственных школах, и во время советской оккупации для нас не было никаких препятствий. Среди наших друзей и одноклассников были евреи, поляки и украинцы, и мы никогда не делали никаких различий между ними. Не делали этого и учителя. Но когда пришли немцы, меня заставили остаться дома. В эти долгие дни я мечтала или придумывала истории со своими куклами. Когда становилось так скучно, что я больше не могла терпеть, я надевала пальто и выходила гулять, считая минуты до того, как Дзидка придет из школы и я смогу побежать к ней домой.

Рения писала в дневнике, сочиняла стихи, посылала письма и часами смотрела в окно, не чувствуя ничего. Иногда она ускользала домой к Норке заниматься французским или древней историей, полагаясь больше на книги, чем на учителей. К счастью, Ержина продолжала приходить заниматься польским, и Рения всегда ее с нетерпением ждала.

В 1944 году я еще не вернулась в школу, но поступила в консерваторию в Зальцбурге, что было самое близкое к получению образования. Я все время думала о бабушке. Расставив пальцы на клавишах из слоновой кости, думала о том, как бабушка гордилась бы мной. Сейчас у меня в квартире пианино «Стейнвей» – у стены и рядом с большим окном, совсем как у бабушки с дедушкой. Когда я вспоминаю о прошлом, играю польские и русские народные песни, которым в юности меня учили мои учителя, когда патриотическая музыка означала надежду и непокорность. Нацисты пытались отнять у нас все – личность, чувства, образование, но они не могли выкрасть музыку из наших сердец.

7 ноября 1941 г.

Процесс создания Пшемысленского гетто шел медленно, тщательно и продуманно. В конце осени 1941 года городской квартал Гарбарзе, ограниченный рекой Сан с запада, севера и востока, а с юга железной дорогой, соединявшей Краков и Львов, был объявлен еврейским жилым районом. Район создавался до лета 1942 года, а до этого времени евреям разрешалось свободно ходить по улицам, но с нарукавными повязками.

Этот район не назывался гетто – пока. Это был жилой район для евреев, и когда в начале ноября 1941 года к нам постучал полицейский, он сказал, чтобы мы переезжали туда. Не знаю, кто его подкупил, хотя уверена, что дедушка. Может быть, ссылался на то, что он поляк, как и мы, и что немцы могут отобрать наше имущество и дома, но не могут забрать то, кто мы есть. Но уверена, дедушка много не говорил. Наверное, он пошарил в своем письменном столе, достал несколько золотых монет и прошептал: «Вот, возьмите. Только, пожалуйста, позвольте моей семье остаться. Пожалуйста, хотя бы на время».

Но я знаю, что дедушка понимал, что, когда солдат или полицейский постучит в дверь в следующий раз, может прозвучать приказ уходить немедленно, взяв только двадцать пять килограммов вещей, упакованных в чемодан. Дедушка мог бы попытался подкупить и этого человека, но делать так постоянно было невозможно. Мы должны были потерять наши вещи и наши дома, надо было готовиться.

В какой-то момент осенью 1941 года дедушка сложил в ящик все серебро, которое они держали вместе с седерским фарфором в большом буфете в столовой. Выстелив ящик бумагой и тканью, они с бабушкой положили в него ложки, ножи, вилки, сервировочные тарелки, подсвечники и все другое серебро из дома и туго связали. Потом накрыли ящик крышкой и забили гвоздями. Поздно ночью дедушка слазил в крошечный подпол и закопал его. Насколько я знаю, этот ящик и по сей день там.

24 ноября 1941 г.

Я не уверена, что имела в виду Рения под перевозом дома. Мама забрала вещи, которые, она знала, заберут немцы? Семейные фотографии, столовое серебро и одежду, которые напоминали ей о доме? Должно быть, так. Спрятать вещи было одним небольшим актом контроля и неповиновения, а если мама что-нибудь делала в своей жизни, она брала ситуацию под контроль.

Мама умерла в конце 1969 года от рака. Началось все с груди, но в то время маммограммы не делали, поэтому она о нем не знала, пока он не проявился в тазовой кости. Она болела с 1960 года и вышла замуж за Клайда, потому что знала, что он поможет ухаживать за ней. Он был добр к ней, но не любил иностранцев, хотя у него были друзья из иммигрантов, и один из них его познакомил с мамой.

Это был не единственный ее секрет. Когда я убиралась в ее квартире, нашла два маленьких чемоданчика, которые она прятала в кладовке. В одном из них были две крошечные серебряные ложечки, пачка выцветших семейных фотографий, пара жемчужных сережек, несколько золотых браслетов и нитка кораллов. Это были сокровища из детства, воспоминания, которые я хранила в уме, слишком боясь их достать, чтобы не плакать. В другом маленьком чемоданчике я нашла вышитые, украшенные бусами традиционные польские жилетки, которые были на нас с Ренией на празднике урожая в Залещиках. Они назывались «краковский строй», что означало традиционную одежду района Кракова. Прямо там, в этих чемоданчиках, было мое детство. Там была Польша. И я понятия не имею, как мама умудрялась возить все это из нашей усадьбы в Пшемысль, Варшаву, Австрию, в целую дюжину других мест, где мы жили после война, а я этого не знала.

8 декабря 1941 г.

Известие о том, что мой отец и Лила жили в гетто, – одно из немногих свидетельств о том, где папа находился в конце 1941 года. К сожалению, то, что написала Рения, ничего особо не раскрывает. Я не знаю, в каком гетто жили папа и Лила, хотя, вероятно, в Городенке, куда они бежали, когда были изгнаны из нашей усадьбы. Немцы создали гетто в Городенке где-то в апреле 1941 года, в той части города, которая была втрое меньше территории, где прежде жили большинство евреев.

Если папа и Лила были там, уверена, они не смогли выбраться. Потому что 5 декабря нацисты осуществили свою «первую акцию» в Городенке, собрав убойный отряд для ликвидации гетто. Они выманили 2500 евреев – половину населения гетто, сказав, что им будут делать прививку от тифа. Вместо этого все были убиты в соседнем лесу. Тех, кто остался в гетто, заперли в четырехблочном здании, где люди жили практически друг на друге до 2 сентября 1942 года, когда почти всех отправили в концентрационный лагерь в Майданек, что около четырехсот километров к северо-западу.

В лагерях нацисты все тщательно документировали, но мы не знаем дату рождения папы и не можем узнать, был ли он там. То же самое с Лилой.

28 декабря 1941 г.

26 декабря 1941 года нацисты объявили, что евреи должны сдать меха, потому что они необходимы немецким войскам на поле битвы. Немецкие и польские полицейские, вроде того, от которого мы откупились месяцами раньше, входили в дома и забирали меха, а на улице немецкий полицейский останавливал евреев – мужчин и женщин – отрывал мех с шапок или пальто и шел дальше. В некоторых случаях на улице женщинам приказывали снять обувь. Они снимали и шли домой по булыжникам в чулках.

Бабушка заказывала для нас пальто портному. У сестры пальто было все на меху и с меховым воротником, у дедушки – ниже колен и полностью подбито мехом, и точно такое же было у бабушки. У меня был уменьшенный вариант пальто Рении, и зимой мы их всегда носили с рейтузами и шапками. У нас были другие пальто, но эти, меховые, были лучшими – мы их надевали по особым случаям и когда было очень холодно зимой.

Когда дедушка услышал, что немцы издали указ о мехах, он не стал паниковать. Какая-то его оптимистичная часть решила, что война скоро кончится. Что он выживет. Он может потерять меха семьи, но получит их обратно, когда будет все сказано-сделано и немцы уйдут.

Поэтому он составил план и попросил одного друга сделать ему одолжение.

Дедушка иногда работал с одним украинцем, у которого была мастерская по изготовлению ключей. Они доверяли друг другу, так что дедушка собрал все наши меха, сложил в чемодан и пошел в магазин этого украинца, который находился рядом.

«Возьми эти шубы, – сказал он. – Пожалуйста, сохрани их для меня. Я за ними вернусь после войны».

Думаю, нет необходимости говорить, что мы их никогда обратно не получили. Никто, кроме меня и, может быть, этого мастера по замкам, не дожил до следующей зимы.

9 апреля 1942 г.

Когда вы заперты в своем квартале, это были не стены и не колючая проволока, как в гетто, где мы в скором времени оказались. Вы не могли покинуть свой район без особого разрешения немцев. Дом бабушки с дедушкой был на главной улице города. А Норка, как я знаю, жила в другом квартале, не помню каком. Я знаю, что она жила на маленькой улице, не одной из главных, но город маленький, так что Рения могла легко ходить туда пешком. В любом случае, шансы у сестры видеться с Норкой каждый день, как всегда, были слабыми, потому что у нее не было необходимых документов.

Правда, там, где главная дорога шла в пригород, примерно в это время случались вещи даже хуже. Еврейское кладбище Пшемысля расположено сразу у Словацкого и было создано около 1860 года, когда заполнилось старое кладбище. Я слышала, что там и сегодня красиво: холмы, деревья, оно заросло в середине, где находятся самые старые могилы, некоторые из которых покосились от времени. Новые могилы ближе к краям, и там обычно стоят цветы или фотографии.

Это было одно из тех мест, где гестаповские начальники решили казнить евреев, начиная с весны 1942 года, когда Рения поняла, что больше никогда не увидит Норку. Туда же забрали маму Мацека 5 сентября 1943 года, когда ее обнаружили с тридцатью другими евреями, прятавшимися в бункере гетто. На кладбище гестаповцы заставили ее раздеться донага и рыть себе могилу. Она посмотрела на одного из охранников и сказала: «Вы можете взять меня, подонки, но никогда вам не поймать ни моего сына, ни мужа».

12 мая 1942 г.

Я никогда не понимала отношений между моими родителями так, как Рения. В моих самых первых воспоминаниях родители жили раздельно, потому что мама занималась моей карьерой в Варшаве, а отец – поместьем. Что-нибудь было не так? Не то чтобы я об этом знала, но я была занятой маленькой девочкой, которая толком никогда с отцом не общалась. Что там было понимать? Рения была почти подростком к тому времени, когда мы с мамой переехали в Варшаву, так что она могла годы и годы до меня наблюдать то, чего я не видела, и ощутить то, чего я не ощущала. Думаю, поэтому мама рассказала ей, что собирается подавать на развод. Она знала, что Рения это поймет, даже если ей было тяжело это принять.

Рения мне ничего не сказала, но это на нее похоже. Даже хотя она жаловалась на то, что я кокетливая, надоедливая или дерзкая, я была ее младшей сестренкой, и она хотела меня защитить. Я никогда не спрашивала маму, почему она захотела развестись. Конечно, она годами не виделась с отцом, насколько я знаю, но развод – серьезное решение, которое должно было изменить ее жизнь. В то время женщины так не поступали.

Что касается папы… больно это говорить, но письмо, о котором упоминает Рения, было последним известием от него. Война убила большинство членов моей замечательной семьи. Упокой Господи твою душу, Бернард Шпигель, мой Тицио. Ты был немногословным, ты ухаживал за своими полями, твои блестящие кожаные сапоги и сверкающие зеленые глаза под летним солнцем… Я хотела бы знать тебя дольше и лучше.

7 июня 1942 г.

В Пшемысле есть квартал, который называется Засанье, и до войны там была одна синагога. Во время войны немцы превратили синагогу в электростанцию, и они заставили евреев – жителей этого квартала – жить в одном здании. Я читала, что от сорока пяти до шестидесяти человек жили там, как сельди в бочке.

Третьего июня 1942 года немцы убили сорок пять из них. Столько же до этого посадили на грузовики, отвезли в крепость в пригороде Пшемысля и расстреляли в затылок одного за другим. Перед смертью многих из них – как маму Мацека – заставили раздеться донага и рыть собственные могилы.

Я этого не помню, но других евреев – и в Засанье и по всему Пшемыслю – избивали на улице за попытку украсть кусок хлеба. Других загоняли собаками, а охранники – рядом с некоторыми были собственные дети – смеялись. Потом людей вешали – представление, которое наблюдали и дети тоже.

Пишу это и мне становится плохо. У Рении были богатые, открытые эмоции, чтобы описать то, через что она прошла, но я сейчас по большей части не могу. Когда меня спрашивают о войне, я просто не хочу об этом говорить.

19 июня 1942 г.

В начале лета 1942 года распространились известия о том, что в городах Тарнов и Жешов, расположенных вдоль дороги между Пшемыслем и Краковом, прошла серия антиеврейских погромов, в основном пострадали служащие юденрата. Связь между городами во время войны была ненадежной, поэтому юденрат Пшемысля решил, что надо провести расследование и выяснить, были ли эти слухи о погромах правдой. Были.

«С нами здесь этого не должно случиться, – обратился юденрат в гестапо. – Мы переживаем достаточно и без того, чтобы нас преследовало еще и местное сообщество».

Юденратом, органом местного управления, руководили нацистские власти, а он выполнял для них такие услуги, как регистрация евреев и предоставление сведений об их численности. Но помимо этого юденрат работал по обеспечению защиты еврейской общины, распределял продовольствие, помогали престарелым и пытался облегчить жизнь в гетто.

Когда пришло известие о погромах, юденрат обратился в гестапо в расчете на помощь. Гестаповское начальство выслушало, кивая и как бы выражая сочувствие.

«Если вы правильно себя поведете, мы вас защитим».

«А как это – правильно?»

«Если вы предоставите нам тысячу молодых людей для работы в Яновском лагере во Львове, они будут в безопасности. С ними ничего не случится».

Восемнадцатого июня 1942 года, кошмарной ночью, описанной Ренией, – это был ее день рождения, – 1260 евреев погрузили в вагоны для скота и отправили на принудительные работы в Яновской. Там надо было выполнять для нацистов столярные и слесарные работы. Что еще хуже, гестаповцы прямо на путях расстреляли многих из родственников, пришедших проводить своих. Семьи, которые не были расстреляны, заплатили за это тем, что их близких отправили в лагеря.

Слова гестаповцев, слова шефа гестапо Бентина были абсолютно лживыми, они обманули доверие юденрата, оказывавшего помощь в их грязной работе.

Выражение признательности

Я хочу посвятить эту книгу памяти дорогой моему сердцу сестры Рении. Во время войны она мне заменила мать. Благодаря этой книге память о ней не будет утрачена для истории.

Я благодарна известному исследователю Холокоста Деборе Липштадт за предисловие к дневнику моей сестры. Я высоко ценю ее глубокое понимание стихов, любви и человечности сестры.

Моей мамусе Булчик. Ты была самой красивой, образованной, элегантной и деловитой женщиной, которую я когда-либо встречала. Ты умела пробиваться в жизни. Ты умела выживать. Ты подарила мне жизнь. Ты подарила мне мужество. Ты подарила мне надежду. Ты подарила мне жизнь в Америке.

Есть люди, которым я обязана самим своим существованием. Сегодня я жива благодаря их храбрости:

Людомир Лещинский, правоверный поляк, который под страхом смерти спас мне жизнь и перевез меня из Пшемысля к маме в Варшаву;

семья Береда, встретившая меня в Варшаве; они воссоединили меня с мамой, которую я не видела два долгих года, помогли мне получить документы и в сущности спасли мне жизнь – снова;

Зигмунт Шварцер, который, рискуя собственной жизнью, вывел меня из гетто в Пшемысле. Он спас мне жизнь. Снова. Он привез то, что осталось от моей сестры в виде дневника, и чудом нашел маму в Соединенных Штатах. Я в вечном долгу перед ними за свою жизнь.

Моя глубочайшая признательность Томашу Магерскому. Томаш раздобыл вырезки из газет, кинокадры, фотографии и бесчисленные другие документы о Рении и обо мне. Его захватила история Рении, и без его неутомимых усилий эта история никогда бы не ожила. Dziękuję bardzo.

Я хотела бы выразить признательность за поддержку и любовь своей семье: сыну Эндрю Беллак и невестке Сьюзан. Моим красавцам-внукам – Тео, Николасу и Джулиану.

И моей любимой дочери Александре, чья неизменная самоотверженность и упорство в подготовке к выходу в свет этой истории сохранили наследие моей сестры.

Особая благодарность Марте Дзюрош и Анне Бласяк – они выполнили тяжелую и сложную работу по переводу более семисот страниц, в том числе шестидесяти стихотворений.

Спасибо Дженнифер Вайс из «Сент-Мартин Пресс» за проявленный интерес к этой истории и искреннюю веру в то, что она должна быть рассказана!

Моему мужу Джорджу Беллаку, ушедшему в пятьдесят три года. Я всем сердцем по тебе скучаю. Ты понимал меня без слов. Джордж был моим урожденным в Вене вундеркиндом, который проявлял неизменную поддержку, любовь и преданность мне и нашим детям.

Я хотела бы поблагодарить всех тех, чья помощь служила главной опорой в достижении моей конечной цели – рассказать миру, как это было.

Я хотела бы воздать должное моей большой семье, которой не посчастливилось, они погибли в Холокосте.

Но есть еще один человек, благодаря чьей неизменной самоотверженности и упорству слова моей сестры не будут утрачены для истории.

Это моя любимая дочь Александра Рената.

Дух Рении живет в ней, и ей будут обязаны будущие поколения читателей.

Элизабет Беллак

Иллюстрации

Свадебная фотография Бернарда и Розы Шпигель.

1923 год

Рения с двоюродной сестрой Лилой.

Приблизительно 1933 год

Рения и Арина (Элизабет) веселятся на реке Днестр.

Залещики

Рения катается на лодке по реке Днестр.

Залещицкий район.

Приблизительно 1935 год

Рения, Роза и Элизабет на прогулке в городе Пшемысль.

1935 год

Элизабет, Роза и Рения в виноградниках Залещицкого района.

Приблизительно 1935-1936 год

Элизабет с бабушкой Анной Финкель в Пшемысле в те же годы

Элизабет и дедушка

Маркус Финкель. 1936 год

Роза, Рения и Элизабет наслаждаются мороженым. Предположительно в Пшемысле. 1935

Рения, Роза и Элизабет на берегу Днестра. 1935

По порядку, слева направо стоят Элизабет, Рения и Роза. 1936

Роза и Элизабет в деревне. 1936

Элизабет (крайняя слева), Роза и Рения на виноградной ферме в Лисичниках Залещицкого района. 1937

Фотография Арианы в газетной статье под названием «Польская Ширли Темпл». Варшава.

Приблизительно 1938 год

Норка и Рения в возрасте шестнадцати лет. 1940

Роза и Рения в Пшемысле.

Незадолго до начала войны

Норка и Рения в Пшемысле.

Приблизительно 1940 год

Рения и Роза в варшавском отеле «Европейский», где тогда работала Роза. Приблизительно 1943 год

Дети Элизабет, Эндрю и Александра Беллак. Джонс Бич. 1976

Свадебная фотография Элизабет и Джорджа Беллак.

Нью-Йорк. 1965

Эндрю и Александра на праздновании дня рождения. 1995

Примечания

1

Визель, Эли (1928–2016) – еврейский писатель, журналист, общественный деятель. Лауреат Нобелевской премии мира 1986 г. «За приверженность тематике, посвященной страданиям еврейского народа, жертвам нацизма». – (Примеч. ред.)

2

Франсуа Мориак. Предисловие. Эли Визель, «Ночь». Цит. по: Ruth Franklin. A Thousand Darknesses (New York: Oxford University Press, 2011), p. 70.

3

David P. Boder. I Did Not Interview the Dead. – Urbana: University of Illinois Press, 1949.

4

Отсылка к одной из самых важных молитв в иудаизме – «Шма, Исраэль» («Слушай, Израиль: Господь – Бог наш, Господь один»).

5

Женская средняя школа им. Марии Конопницкой в Пшемысле, ул. Гродзка, 4.

6

Также Ариана, Ярошка, Ярка, Яра, Яруся, Ярося, Якуся – сестра Рении

7

Также Нора, Норушка, Норенька – подруга Рении.

8

Ольга Скорска

9

Один из семи смертных грехов.

10

Эти территории нацистская Германия аннексировала в 1938 и 1939 гг., до начала Второй мировой войны.

11

Станислав Ерщина – специалист по полонистике, преподаватель, основатель и директор педагогического колледжа в польском городе Кельце.

12

Оккупация Львова началась днем 22 сентября 1939 г.

13

«Еще Польска не згинела» («Еще Польша не погибла») – национальный гимн Польши.

14

Тицио, Тициу, Тусио – отец Рении.

15

Город в Станиславовском воеводстве, административный центр Городенковского района, в то время под советской оккупацией, позже – под немецкой.

16

Гимназия им. Юлиуша Словацкого в Пшемысле.

17

Название и первая строка народной песни.

18

Стихотворение Юлиана Тувима.

19

Перевод Алексея Николаевича Плещеева.

20

На тот момент Щепко (Казимеж Вайда) и Тонко (Генрик Фопельфангер), актеры в популярной довоенной радиопередаче «Веселая львовская волна», находились в Бухаресте и перешли французскую границу только 9 марта 1940 г.

21

В одном злотом 100 грошей.

22

Ярослав (Ярослау) – город около Пшемысля, в то время относился к центральному правительству.

23

Отсылка к фразе из романа Генрика Сенкевича «Огнем и мечом».

24

3 мая — День Конституции Польши. 1 мая – Международный день трудящихся.

25

Вилк – по-польски Вольф. Скорее всего, имеется в виду Голендер.

26

Скорее всего, отсылка к стихотворению Юлиана Тувима «Смерть»: «Тихо, как лезвие сквозь масло/Как брошенный в воду камень».

27

Дзидзю, также Дидо – дедушка Рении.

28

Хотя Соединенные Штаты не вступали во Вторую мировую войну до декабря 1941 г., президент Франклин Рузвельт начал мобилизацию военных сил, осудив Муссолини, увеличил производство военной продукции США и назначил двух военных министров – сторонников вступления в войну.

29

Город в Станиславовском воеводстве на реке Прут; в 1939–1941 гг. под советской оккупацией, потом под немецкой до 1944 г., потом снова оккупирован Советами и вошел в состав СССР.

30

Булчик, Булуш, Буня – мать Рении.

31

Скорее всего, отсылка к ЗССР – СССР по-польски, хотя Рения сократила его для обозначения «Зигмунт Шварцер Рения».

32

Зиго, Зигу, Зигус, Зигушка – варианты имени Зигмунт

33

Da capo – с самого начала (итал.).

34

“Glos Radziecki” («Советский голос») – советская газета на польском языке, издавалась в Киеве в 1931–1941 гг.

35

Ян Бжоза (1900–1971) – польский писатель, публицист, радиоведущий, активист Коммунистической партии, один из основоположников пролетарской литературы в Польше. Повесть «Дети», опубликованная в 1936 г., о жизни львовского мальчика, разносчика газет.

36

«Юность поэта» – советский фильм 1937 г. режиссера Абрама Народицкого с Валентином Литовским в роли Пушкина.

37

Скорее всего, Рения имеет в виду живописный портрет.

38

Скорее всего, газета.

39

Автор в нескольких местах путает даты и дни недели. 8 декабря 1940 г. – воскресенье.

40

Из Neue Gedichte («Новые стихотворения»), 1844 г.

41

28 декабря 1940 г. — суббота.

42

Видминна – отличная, великолепная (укр.).

43

17 января 1941 г. – пятница.

44

21 января 1941 г. – вторник.

45

Лига противовоздушной и противогазовой обороны существовала до 1939 г.

46

ОСОАВИАХИМ (Общество содействия обороне, авиационному и химическому строительству СССР) – общественно-политическая оборонная организация, созданная в 1927 г.; основная задача – укрепление обороноспособности страны, распространение авиационных и других военных знаний среди населения. В 1951 г. переименована в ДОСААФ (Добровольное общество содействия армии, авиации и флоту).

47

Баллада Адама Мицкевича.

48

10 февраля 1941 г. – понедельник.

49

11 февраля 1941 г. – вторник.

50

16 февраля 1941 г. было воскресенье, так что не ясно, писала это Рения в субботу 15 февраля или в воскресенье 16 февраля.

51

На самом деле это запись от 17 февраля.

52

Драма Юлиуша Словацкого.

53

Драма Юлиуша Словацкого

54

Кульпарков – район Львова, известный своей психиатрической лечебницей.

55

На самом деле это запись от 5 марта.

56

На самом деле это запись от 6 марта.

57

На самом деле это запись от 7 марта.

58

Должно быть:

Du hast Diamanten und Perlen,

Hast alles, was Menschenbegehr,

Und hast die schöensten Augen —

Mein Liebchen, was willst du mehr?

Ты вся в жемчугах и алмазах!

Богатство – венец красоты!

При этом – чудесные глазки…

Ужель недовольна всё ты?

(Из цикла стихотворений Генриха Гейне «Die Heimkehr» (1827 г.), пер. А. Майкова.)

59

Слова написаны задом наперед.

60

Мариана Лещинская – новое имя матери Рении и Арианы после того, как она получила в Варшаве поддельные документы. Она была крещена этим именем 20 января 1940 г.

61

Мирослав Мохнацкий (1904–1970) – специалист по математическому анализу, алгебре и вариационному анализу. Он преподавал математику в польской средней школе им. Юлиуша Словацкого в Пшемысле начиная с 1934 г.

62

4 апреля 1941 г. была пятница.

63

5 апреля 1941 г. была суббота.

64

Возможно, отсылка к словам вальса 1931 г. Mały pokoik («Маленькая комнатка», слова – Тадеуш Кончик, музыка – Виктор Крупинский).

65

18 апреля 1941 г. была пятница.

66

19 апреля 1941 г. была суббота

67

Переводчик Афанасий Афанасьевич Фет.

68

15 июля 1941 г. был вторник.

69

Учитывая, что день предыдущей записи указан неверно, на следующий день была среда.

70

28 июля 1941 г. был понедельник.

71

11 августа 1941 г. был понедельник.

72

12 августа 1941 г. был вторник.

73

Рения, возможно, имеет в виду Вернера Мэя, автора «Немецкого национального катехизиса» (Werner May, Deutscher National-Katechismus).

74

10 сентября была среда

75

В этот день начинался год 5702 по еврейскому календарю.

76

Бимба – бабушка Рении.

77

Торске – деревня вблизи города Залещики, в настоящее время на территории Украины.

78

В ноябре тридцать дней. В понедельник было 1 декабря 1941 г.

79

8 декабря 1941 г. был понедельник.

80

Перефразированы строки из «Пана Тадеуша» Адама Мицкевича.

81

23 декабря 1941 г. был вторник.

82

Вероятно, через полтора дня. Или же это писалось 31 декабря.

83

Должно быть 16 марта 1942 г.

84

Эта запись сделана подругой Рении Норой.

85

Возможно, это отсылка к Антеку из «Крестьян» Владислава Станислава Реймонта и заглавному герою из «Маргошкиных сказок» Йозефа Биркенмайера.

86

Слова Льва Троцкого

87

Это слово встречается в дневнике несколько раз, но его значение не ясно. Возможно, это какая-то своя шутка у Рении и Зигмунта, метафора их любви/отношений.

88

Цитата из популярного вальса Gwiżdżę na wszystko («На всё наплевать») на стихи Кшиштофа Липчинского и музыку Яна Марковского, который исполнял Мечислав Фогг.

89

Главный герой романа Максима Горького «Жизнь Клима Самгина». Его перевод на польский язык, сделанный Каролиной Бейлин, был опубликован в 1929–1930 гг.

90

Слова написаны задом наперед.

91

Это моя невеста (нем.).

92

Не ясно, кого здесь Рения имеет в виду.

93

Довоенный город в Польше (около Залещиков), район в период немецкой оккупации.

94

Внутри многих гетто были подразделения еврейской полиции, созданные по приказу немцев. Полицейские охраняли гетто, собирали деньги и налоги, набирали рабочую силу и так далее. Хотя официально служащие полиции входили в состав юденрата (формального органа местного самоуправления), там к ним зачастую относились с подозрением, так же как и все обитатели гетто.

95

Члены еврейской полиции гетто (Jüdischer Ordnungsdienst).

96

Скорее всего, имеется в виду попытка остановить ликвидацию гетто, предпринятая лейтенантом вермахта д-ром Альбертом Баттелем (1891–1952). За спасение около ста евреев из гетто Пшемысля Яд ва-Шем, мемориал Холокоста, присвоил ему звание «Праведник народов мира» в 1981 г.

97

Heeres-Unterkunft-Verwaltung – Армейское жилищное управление.

Content

Рения Шпигель
В тени Холокоста. Дневник Рении

Предисловие

Пролог

1939

31 января 1939 г.

2 февраля 1939 г.

5 февраля 1939 г.

8 февраля 1939 г.

11 февраля 1939 г.

13 февраля 1939 г.

14 февраля 1939 г.

15 февраля 1939 г.

26 февраля 1939 г.

28 марта 1939 г.

2 апреля 1939 г.

7 апреля 1939 г.

4 мая 1939 г.

7 мая 1939 г.

18 июня 1939 г.

15 августа 1939 г.

6 сентября 1939 г.

10 сентября 1939 г.

18 сентября 1939 г.

22 сентября 1939 г.

28 сентября 1939 г.

27 октября 1939 г.

28 октября 1939 г.

1 ноября 1939 г.

6 ноября 1939 г.

9 декабря 1939 г.

10 декабря 1939 г.

15 декабря 1939 г.

26 декабря 1939 г.

27 декабря 1939 г.

1940

9 января 1940 г.

12 января 1940 г.

19 января 1940 г.

26 января 1940 г.

4 февраля 1940 г.

17 февраля 1940 г.

1 марта 1940 г.

16 марта 1940 г.

31 марта 1940 г.

24 апреля 1940 г.

1 мая 1940 г.

3 мая 1940 г.

10 мая 1940 г.

23 мая 1940 г.

13 июня 1940 г.

17 июня 1940 г.

1 июля 1940 г.

2 июля 1940 г.

6 июля 1940 г.

8 августа 1940 г.

21 августа 1940 г.

22 августа 1940 г.

10 сентября 1940 г.

21 сентября 1940 г.

30 сентября 1940 г.

6 октября 1940 г.

12 октября 1940 г.

19 октября 1940 г.

23 октября 1940 г.

24 октября 1940 г.

6 ноября 1940 г.

7 ноября 1940 г.

9 ноября 1940 г.

12 ноября 1940 г.

18 ноября 1940 г.

18 ноября 1940 г.

20 ноября 1940 г.

24 ноября 1940 г.

28 ноября 1940 г., четверг

30 ноября 1940 г.

8 декабря 1940 г., среда

9 декабря 1940 г.

10 декабря 1940 г.

11 декабря 1940 г.

20 декабря 1940 г.

25 декабря 1940 г.

28 декабря 1940 г., воскресенье

29 декабря 1940 г.

31 декабря 1940 г.

1941

1 января 1941 г., среда

3 января 1941 г., пятница

5 января 1941 г., воскресенье

8 января 1941 г., среда

9 января 1941 г., четверг

10 января 1941 г., пятница

10 января 1941 г., воскресенье

14 января 1941 г., вторник

17 января 1941 г., суббота

21 января 1941 г., среда

21 января 1941 г., четверг

27 января 1941 г.

30 января 1941 г.

1 февраля 1941 г.

4 февраля 1941 г., вторник

5 февраля 1941 г., среда

7 февраля 1941 г., пятница

8 февраля 1941 г., суббота

10 февраля 1941 г.

11 февраля 1941 г., понедельник

12 февраля 1941 г., среда

13 февраля 1941 г., четверг

14 февраля 1941 г., пятница

16 февраля 1941 г., суббота

16 февраля 1941 г., воскресенье

18 февраля 1941 г.

19 февраля 1941 г., среда

20 февраля 1941 г., четверг

21 февраля 1941 г., пятница

22 февраля 1941 г., суббота

23 февраля 1941 г.

24 февраля 1941 г., понедельник (второй вечер!)

25 февраля 1941 г., вторник

26 февраля 1941 г., среда

27 февраля 1941 г., четверг

28 февраля 1941 г., пятница

1 марта 1941 г., суббота

2 марта 1941 г., воскресенье

3 марта 1941 г., понедельник

5 февраля 1941 г., среда

6 февраля 1941 г., четверг

7 февраля 1941 г., пятница

9 марта 1941 г.

11 марта 1941 г., вторник

12 марта 1941 г., среда

13 марта 1941 г., четверг

14 марта 1941 г.

15 марта 1941 г., суббота

16 марта 1941 г., воскресенье

18 марта 1941 г., вторник

19 марта 1941 г., среда

21 марта 1941 г., пятница

22 марта 1941 г., суббота

23 марта 1941 г.

24 марта 1941 г., понедельник (вечер № 3!)

28 марта 1941 г., пятница

29 марта 1941 г., суббота

4 апреля 1941 г., суббота

5 апреля 1941 г., воскресенье

6 апреля 1941 г.

12 апреля 1941 г., суббота

13 апреля 1941 г., воскресенье

17 апреля 1941 г., четверг

18 апреля 1941 г., суббота

19 апреля 1941 г., воскресенье

26 апреля 1941 г., суббота

27 апреля 1941 г., воскресенье

28 апреля 1941 г.

29 апреля 1941 г., вторник

30 апреля 1941 г., среда

11 часов вечера!

1 мая 1941 г., четверг

3 мая 1941 г., суббота

8 мая 1941 г., четверг

10 мая 1941 г., суббота

Вчера…

13 мая 1941 г.

18 мая 1941 г., воскресенье

4 часа дня

10 часов вечера

4 июня 1941 г., среда

10 июня 1941 г., вторник!

11 июня 1941 г., среда

17 июня 1941 г., вторник

18 июня 1941 г., среда

20 июня 1941 г., пятница

21 июня 1941 г., суббота

26 июня 1941 г.

1 июля 1941 г.

3 июля 1941 г., четверг

6 июля 1941 г., воскресенье

11 или 12 июля 1941 г., пятница

15 июля 1941 г., среда

Следующий день, четверг

18 июля 1941 г., пятница

Следующий день 19, суббота (19 июля 1941 г.)

21 июля 1941 г.

22 июля 1941 г., вторник

28 июля 1941 г., пятница

6 августа 1941 г.

11 августа 1941 г., воскресенье

12 августа 1941 г., понедельник

15 августа 1941 г., пятница

16 августа 1941 г.

9 часов вечера!

25 августа 1941 г., понедельник

27 августа 1941 г.

28 августа 1941 г., четверг

1 сентября 1941 г.

10 сентября 1941 г., воскресенье

11 сентября 1941 г., четверг

14 сентября 1941 г.

18 сентября 1941 г., четверг

22 сентября 1941 г., понедельник

29 сентября 1941 г., понедельник

5 октября 1941 г.

9 октября 1941 г., четверг

10 октября 1941 г., пятница

Пятница, 17 октября 1941 г., пятница

25 октября 1941 г., суббота

29 октября 1941 г., среда

3 ноября, 1941 г., понедельник

4 ноября 1941 г., вторник

6 ноября 1941 г., четверг

7 ноября 1941 г., пятница

8 ноября 1941 г., суббота

10 ноября 1941 г., понедельник

14 ноября 1941 г., пятница

16 ноября 1941 г., воскресенье

24 ноября 1941 г., понедельник

26 ноября 1941 г., среда

29 ноября 1941 г., суббота

31 ноября 1941 г., понедельник

8 декабря 1941 г., вторник

11 декабря 1941 г., четверг

15 декабря 1941 г., понедельник утром

16 декабря 1941 г., вторник

20 декабря 1941 г., суббота

23 декабря 1941 г., среда

24 декабря 1941 г.

28 декабря 1941 г., воскресенье

30 декабря 1941 г., вторник

1942

1 января 1942 г., четверг

5 января 1942 г., понедельник

19 января 1942 г., понедельник

24 января 1942 г., четверг

26 января 1942 г., понедельник

29 января 1942 г., четверг

30 января 1942 г., пятница

6 февраля 1942 г., пятница

8 февраля 1942 г., воскресенье

16 февраля 1942 г., понедельник

18 февраля 1942 г., среда

24 февраля 1942 г., вторник

28 февраля 1942 г., суббота

6 марта 1942 г., пятница

(В субботу)

11 марта 1942 г., вторник

12 марта 1942 г.

16 марта 1942 г.

Вторник, 17

19 марта 1941 г., четверг

21 марта 1942 г., суббота

23 марта 1942 г., понедельник

25 марта 1942 г., среда

28 марта 1942 г.

Следующий день

7 апреля 1942 г., вторник

9 апреля 1942 г., четверг

10 апреля 1942 г., пятница

7.30 утра

11 апреля 1942 г., суббота

13 апреля 1942 г., понедельник

16 апреля 1942 г.

20 апреля 1942 г., понедельник

После сегодняшнего дня. завтра

24 апреля 1942 г.

26 апреля 1942 г., понедельник

30 апреля 1942 г., четверг

2 мая 1942 г., суббота

6 мая 1942 г., вторник

8 мая 1942 г., четверг

9 мая 1942 г., суббота

9 мая 1942 г., суббота

11 мая 1942 г., понедельник

12 мая 1942 г., вторник

15 мая 1942 г., пятница

Суббота

18 мая 1942 г., понедельник

19 мая 1942 г., вторник

20 мая 1942 г., среда

21 мая 1942 г., четверг

23 мая 1942 г., суббота

24 мая 1942 г., воскресенье

25 мая 1942 г., понедельник

26 мая 1942 г., вторник

28 мая 1942 г., четверг

2 июня 1942 г., вторник

6 июня 1942 г., суббота

7 июня 1942 г., воскресенье

9 июня 1942 г., вторник

14 июня 1942 г., воскресенье

15 июня 1942 г., понедельник

18 июня 1942 г., четверг

19 июня 1942 г., пятница

23 июня 1942 г., вторник

25 июня 1942 г., четверг

Следующий день

27 июня 1942 г., суббота вечером

28 июня 1942 г., воскресенье

29 июня 1942 г., понедельник

5 июля 1942 г., воскресенье

6-е не знаю чего, понедельник

10 июля 1942 г., пятница

15 июля 1942 г., среда

16 июля 1942 г., четверг

18 июля 1942 г., суббота

19 июля 1942 г.

20 июля 1942 г.

22 июля 1942 г.

23 июля 1942 г., четверг

24 июля 1942 г., пятница

25 июля 1942 г., суббота

Вечером!

Записи Зигмунта

27 июля 1942 г., понедельник

28 июля 1942 г., вторник

29 июля 1942 г.

30 июля 1942 г.

5 часов

Ночью

31 июля 1942 г.

Эпилог

Комментарии Элизабет

2 февраля 1939 г.

26 февраля 1939 г.

28 марта 1939 г.

2 апреля 1939 г.

15 августа 1939 г.

6 ноября 1939 г.

17 февраля 1940 г.

12 октября 1940 г.

25 декабря 1940 г.

31 декабря 1940 г.

9 марта 1941 г.

21 июня 1941 г.

1 июля 1941 г.

11 июля 1941 г.

25 августа 1941 г.

29 сентября 1941 г.

10 октября 1941 г.

7 ноября 1941 г.

24 ноября 1941 г.

8 декабря 1941 г.

28 декабря 1941 г.

9 апреля 1942 г.

12 мая 1942 г.

7 июня 1942 г.

19 июня 1942 г.

Выражение признательности

Иллюстрации

Примечания