Докашева Екатерина Станиславовна

Ахматова, Блок, Цветаева: Серебряный век. Жизнь и любовь русских поэтов и писателей

Цветаева М., Ахматова А., Гумилев Н., Маяковский В. и др.

Серебряный век: жизнь и любовь русских поэтов и писателей

© Ахматова А.А., наследники, 2021

© Гумилев Н.С., наследники, 2021

© Докашева Е.С., 2021Предисловие

Перед Вами книга литературных портретов известных пар Серебряного века. Марина Цветаева и Сергей Эфрон, Александр Блок и Любовь Менделеева, Анна Ахматова и Николай Гумилев, Андрей Белый и Ася Тургенева, Максимилиан Волошин и Маргарита Сабашникова, Вячеслав Иванов и Лидия Зиновьева-Аннибал, Зинаида Гиппиус и Дмитрий Мережковский, Сергей Есенин и Айседора Дункан.

Они не только вписали свои имена в историю русской культуры, но и показали – как любовь раскрывает творчество и ведет к новым свершениям и открытиям. Трагизм жизни обусловлен конкретными обстоятельствами, но творчество и любовь позволяют выйти за пределы земного существования и воплотиться в вечности.

Каждая любовь неповторима. Мы вглядываемся в судьбы знакомых нам поэтов и художников, пытаясь разгадать магию творческого дара и его непосредственную связь с небесными координатами.

Герои этой книги – люди разные, но всех их объединяет служение Слову и культуре и понимание, что по-настоящему творцы ответственны только перед своим даром, который дан им свыше.

Так, по одной из версий, причина самоубийства Цветаевой в том, что она поняла: родник иссяк и стихам больше не течь. В этом есть некий символ и безусловная правда.

И еще – мы можем удивляться – насколько тесно тогда были переплетены знакомства, влюбленности, судьбы. Они перетекали свободно, без границ, и любовь порой как облако накрывала тех, кто был рядом. Андрей Белый и Любовь Менделеева, Маргарита Сабашникова и Вячеслав Иванов… Отношения напоминали античную трагедию, потому что все было серьезно, на грани жизни и смерти. Ведь в ту эпоху еще и стрелялись и были дуэли… Вспомним хотя бы Волошина и Гумилева.

В пору влюбленности в творчестве поэтов мы видим поразительный взлет, да и страдания обогащали лирику шедеврами. Эпоха Серебряного века была полна поисков новой религиозности и выхода за пределы косного существования. Этим объясняется ренессанс русской религиозной философии. А также популярность в России идей теософии и антропософии, которую разрабатывал Рудольф Штейнер… Две дамы Серебряного века – прекрасные Ася Тургенева и Маргарита Сабашникова – связали свою жизнь с учением Штейнера и внесли свой вклад в строительство Гётенаума.

Некоторые герои после двух революций – Февральской и Октябрьской – оказались разлученными – по ту сторону границы. Кто-то остался в России, кто-то связал свою жизнь с зарубежьем. Но память… память сохранялась. Часто велась переписка… Очерк Цветаевой «Живое о живом», посвященный Волошину, и воспоминания Маргариты Сабашниковой «Зеленая змея», да и великолепная трилогия Андрея Белого – зримое свидетельство ушедшей эпохи… Каждый из них хранил память о другом.

В книге цитируются письма, воспоминания, дневники, стихотворения героев этого сборника – лучшие свидетельства о их жизни и творчестве.«Да, в Вечности – жена, не на бумаге»

Марина Цветаева и Сергей Эфрон

«Мы никогда не расстаемся. Наша встреча – чудо. Пишу Вам все это, чтобы Вы не думали о нем, как о чужом. Он – мой самый родной на всю жизнь. Я никогда бы не могла любить кого-нибудь другого, у меня слишком много тоски и протеста. Только при нем я могу жить так, как живу – совершенно свободная.

Никто – почти никто! – из моих друзей не понимает моего выбора. Выбора! Господи, точно я выбирала!» – так о своем муже С. Эфроне писала М.Цветаева В.В. Розанову.

В своем послании Марине (будучи разлучен с ней), написанном после нескольких лет неизвестности, когда родные не знали – жив он или умер, Сергей Эфрон удивительным образом вторит жене, умножая ее слова своей любовью и преклонением:

«Я живу верой в нашу встречу. Без Вас для меня не будет жизни, живите! Я ничего не буду от Вас требовать – мне ничего и не нужно, кроме того, чтобы Вы были живы. Остальное – я это твердо знаю – будет. Об этом и говорить не нужно, п<отому> ч<то> я знаю – всё, что чувствую я не можете не чувствовать Вы.

Наша встреча с Вами была величайшим чудом, и еще большим чудом будет наша встреча грядущая. Когда я о ней думаю – сердце замирает страшно – ведь большей радости и быть не может, чем та, что нас ждет. Но я суеверен – не буду говорить об этом. Все годы нашей разлуки – каждый день, каждый час – Вы были со мной, во мне. Но и это Вы, конечно, должны знать».

Так они отзывались друг о друге и на таких высоких струнах души основывался их союз, начавшийся в годы далекой юности в Коктебеле.

Размышляя о жизни Марины и Сергея, понимаешь, что сходство судеб предопределило их встречу. Мать Марины умерла от туберкулеза, когда ей было 13 лет, Сергей остался без матери в 16 (Елизавета Дурново повесилась из-за самоубийства любимого сына Константина). Они ощущали внутреннее сиротство и неприкаянность, что тоже притягивало их друг к другу.

Ранние стихи Марины проникнуты жаждой любви как чуда – чуда, где высокие отношения и рыцарские чувства.

Ты – принцесса из царства не светского,

Он – твой рыцарь, готовый на все…

О, как много в вас милого, детского,

Как понятно мне счастье твое!

В этом стихотворении, посвященном сестре Асе, очень явно желание Марины самой встретить рыцаря, «готового на все»…

Слово «рыцарь» еще долго будет в ее поэтическом арсенале, тревожа далекой мечтой.

В пору взросления Марине хочется любви, она предчувствует ее, ждет, испытывает потребность в другом человеке, в его сочувствии и участии, ласке и нежности. Но все же книжный мир еще сильнее, чем реальный, или по крайней мере его полноправный соперник. Марина как будто бы находится в странном заколдованном круге, из которого пока выйти – не может. Нужно, чтобы явился тот, кто расколдует…

Вот, что она пишет в письме к Петру Юркевичу, другу ее 15-ти лет (как назовет его в дарственной надписи на книге «Волшебный фонарь»). Брат гимназической подруги Сони Юркевич, он был на три года старше Марины.

М.И. Цветаева – П. Юркевичу

<Не ранее второй половины сентября 1908 г., Москва>

Знаете, Понтик, я никак не могу решить, Вас ли я любила или свое желание полюбить? «Жить скверно и холодно, согревает и светит любовь». Так говорят люди. Я хотела попробовать, способна ли я любить или нет. Но все встречные были такие противные, мелочные, дрянные, что, увидев Вас, мне показалось: «Да, такого можно любить!» И мало того – я почувствовала, что люблю Вас.

Все дни, когда от Вас не было писем, и эти последние, московские дни мне было отчаянно-грустно. А теперь я несколько дней совершенно о Вас не вспоминала. А герцога Рейхштадтского, к<оторо>го я люблю больше всех и всего на свете, я не только не забываю ни на минуту, но даже часто чувствую желание умереть, чтобы встретиться с ним. Его ранняя смерть, фатальный ореол, к<отор>ым окружена его судьба, наконец то, что он никогда не вернется, всё это заставляет меня преклоняться перед ним, любить его без меры так, как я не способна любить никого из живых. Да, это всё странно.

К Вам я чувствую нежность, желание к Вам приласкаться, погладить Вас по шерстке, глядеть в Ваше славное лицо. Это любовь? Я сама не знаю. Я бы теперь сказала – это жажда ласки, участия, жажда самой приласкать. Но сравниваю я свое чувство к Наполеону II с своей любовью к Вам и удивляюсь огромной их разнице.

М<ожет> б<ыть> так любить, как люблю я Наполеона II, нельзя живых. Не знаю.

Чувствую только, что умерла бы за встречу с ним с восторгом, а за встречу с Вами – нет. <…>

Так рождается представление, что возвышенные чувства – это мечта, далекая и неисполнимая. Марине не хочется ошибиться и принять дружеское участие за большое чувство. Уже тогда она не соглашается на компромисс. Ей нужно все или ничего.

Оставь полет снежинкам с мотыльками

И не губи медузу на песках!

Нельзя мечту свою хватать руками,

Нельзя мечту свою держать в руках!

Нельзя тому, что было грустью зыбкой,

Сказать: «Будь страсть! Горя безумствуй, рдей!»

Твоя любовь была такой ошибкой, —

Но без любви мы гибнем, Чародей!

А эти стихи обращены к Чародею, Эллису, Льву Кобылинскому – другу, в котором тоже страшно «ошибиться»…

Марина расшибается о людей, о саму себя, ее первые стихи наивны и полны очарования еще детского мира – с его волшебством, смехом и грустью. Но вскоре она вступает в область чудесного, чего так долго ждала. И первым предвестником новых чудес стал Максимилиан Волошин, который пришел в восторг от Марининых стихов «Вечернего альбома» и явился лично к автору выразить свое почтение. Так завязалась дружба, вобравшая в себя затем: революции, крах старого мира, отчаяние, разлуку, голод и неприкаянность, но также и Коктебель, щедрые знакомства и встречи, море, веселье, поэтические споры, влюбленности, вдохновение места, дарившее стихи…

Волошин приглашает Цветаеву в Коктебель, приглашение – принимается. Марина еще не знает, что ждет ее там!

М.И. Цветаева – М.А. Волошину

Гурзуф, 6-е апреля 1911 г.

Многоуважаемый Максимилиан Александрович,

Я смотрю на море, – издалека и вблизи, опускаю в него руки, но все оно не мое, я не его. Раствориться и слиться нельзя. Сделаться волной? Но буду ли я любить его тогда?

Оставаться человеком (или «получеловеком», все равно!) – вечно тосковать, вечно стоять на рубеже.

Должно, должно же существовать более тесное ineinander[1]. Но я его не знаю! <…>

«Сделаться волной»… «Я – бренная пена морская»… Есть ли более глубокий символизм – что та, чье имя «пена морская» встретит своего суженого на море, эта стихия подарит главную любовь ее жизни. Буквально накануне встречи с Сергеем Эфроном Марина исповедуется Волошину, еще не зная, что завтра книжный мир рухнет, уступив место другому, более яркому и живому, о котором она до сих пор не ведала…

М.И. Цветаева – М.А. Волошину

Гурзуф, 18-го апреля 1911 г.

<…> «Я мысленно всё пережила, всё взяла. Мое воображение всегда бежит вперед. Я раскрываю еще нераспустившиеся цветы, я грубо касаюсь самого нежного и делаю это невольно, не могу не делать! Значит я не могу быть счастливой? Искусственно «забываться» я не хочу. У меня отвращение к таким экспериментам. Естественно – не могу из-за слишком острого взгляда вперед или назад.

Остается ощущение полного одиночества, к<оторо>му нет лечения. Тело другого человека – стена, она мешает видеть его душу. О, к<а>к я ненавижу эту стену!

И рая я не хочу, где всё блаженно и воздушно, – я т<а>к люблю лица, жесты, быт! И жизни я не хочу, где всё так ясно, просто и грубо-грубо! Мои глаза и руки к<а>к бы невольно срывают покровы – такие блестящие! – со всего.

<…> Должно быть что-то иное, какая-то воплощенная мечта или жизнь, сделавшаяся мечтою. Но если это и существует, то не здесь, не на земле!..

И вот – роковая встреча в Коктебеле. Роковая – от слова – Рок, Судьба. 5 мая 1911 года Марина познакомилась с 17-летним Сергеем Эфроном. Она сказала себе, что выйдет замуж за того, кто угадает, какой её любимый камень. В первый же день знакомства Сергей Эфрон нашел на пляже сердоликовую бусину и подарил Марине. Это и был ее любимый камень.

Позже Марина Цветаева признается матери Волошина Елене Оттобальдовне: «Коктебель 1911 г. – счастливейший год моей жизни, никаким российским заревам не затмить этого сияния».

Марина начинает выдумывать себе романтического героя на свой лад. Общеизвестно ее мифотворчество, ее всматривание, вчувствование в других людей, стремление видеть в них что-то свое… «Бабушкин внучек» благодаря Марининому воображению превращается в цыгана…

По душе ему курган,

Воля, поле, даль без меры…

Он рожден в лучах Венеры,

Голубой звезды цыган.

Дальше – больше. Теперь Сергей Эфрон – авантюрист, контрабандист, готовый к самым рискованным приключениям.

Он после книги весь усталый,

Его пугает темнота…

Но это вздор! Его мечта —

Контрабандисты и кинжалы.

На наши ровные места

Глядит в окно глазами серны.

Контрабандисты и таверны

Его любимая мечта.

С момента встречи Марина и Сергей уже не расстаются. Они становятся одним целым, семьей… Вместе они покидают Коктебель, с тем чтобы уже навсегда соединить свои жизни…

М.И. Цветаева – Е.Я. и В.Я. Эфрон

9/VII <19>11 г.

Вера и Лиля!

Сейчас мы в Мелитополе. Взяли кипятку и будем есть всё то, что вы нам приготовили. Привет.

Милая Лиля и милая Вера, здесь, т. е. в вагоне, пахнет а́мфорой, но мы не унываем. Всего лучшего.

МЦ

При этом даже письма начинают писать вместе. Первые три строки – написаны рукой Сергея Эфрона, две последние – Цветаевой.

М.И. Цветаева – Е.Я. и В.Я. Эфрон

Самара, 15 июля 1911 г.

Дорогая Лиленька,

Вот мы и в Самаре. Уезжая из Москвы, я забыла длинное письмо к Вам. Если Андрей перешлет, Вы его получите. Сережа здоров и ужасно хорош. Привет всем. Целую Вас и Веру.

МЦ

Милая Лилюк и Вера! Как у вас сейчас в Кокте<беле>. Я страшно счастлив. Целую.

М.И. Цветаева – М.А. Волошину

Самара, 15-го июля 1911 г.

Милый Макс,

Эта открытка напоминает мне тебя и Theophile Gautier. Желаю тебе чувствовать себя т<а>к же хорошо, к<а>к я.

МЦ

<Рукой С. Эфрона:>

Милый Макс! Мы с Мариной часто вспоминаем твой Коктебель.

Целую, Сережа.

Кланяйся от нас Елене Оттобальдовне. Мы ей скоро напишем.

Марина постепенно начинает понимать, что ее любимый Сережа – это ребенок, о котором надо заботиться ввиду его слабого здоровья, опекать и оберегать…

М.И. Цветаева – Е.Я. Эфрон

<Июль 1911 г. Усень-Ивановский завод>

Дорогая Лиленька,

За неимением шоколада посылаю Вам картинку.

Сереженька здоров, пьет две бутылки кумыса в день, ест яйца во всех видах, много сидит, но пока еще не потолстел. У нас настоящая русская осень. Здесь много берез и сосен, небольшое озеро, мельница, речка. Утром Сережа занимается геометрией, потом мы читаем с ним франц<узскую> книгу Daudet для гимназии, в 12 завтрак, после завтрака гуляем, читаем…

Не забывает Марина написать и Волошину с благодарностью за судьбоносную встречу.

М.И. Цветаева – М.А. Волошину

Усень-Ивановский завод

26-го июля 1911 г.

Дорогой Макс,

Если бы ты знал, к<а>к я хорошо к тебе отношусь!

Ты такой удивительно-милый, ласковый, осторожный, внимательный. Я так любовалась тобой на вечере в Старом Крыму, – твоим участием к Олимпиаде Никитичне – твоей вечной готовностью помогать людям.

Не принимай всё это за комплименты, – я вовсе не считаю тебя какой-н<и>б<удь> ходячей добродетелью из общества взаимопомощи, – ты просто Макс, чудный, сказочный Медведюшка. Я тебе страшно благодарна за Коктебель, – pays de rе́demption[2], к<а>к называет его Аделаида Казимировна, и вообще за всё, что ты мне дал <…>

Один из главных вопросов, который встал перед юными влюбленными: где жить. Раз они решили не разлучаться… В письме к Волошину Цветаева жалуется на сестер Сергея, которые привыкли опекать брата и понятное дело – с настороженностью относятся к ней, так стремительно вторгнувшейся в сложившийся семейный уклад Эфронов.

М.И.Цветаева – М.А. Волошину

22-го сент. / 5-го окт. 1911 г. Москва

<…> Лиля серьезно больна, долгое время ей запрещали даже сидеть. Теперь ей немного лучше, но нужно еще очень беречься. Из-за этого наш план с Сережей жить вдвоем расстроился. Придется жить втроем, с Лилей, м<ожет> б<ыть> даже вчетвером, с Верой, к<отор>ая, кстати, приезжает сегодня с Людвигом. Не знаю, что выйдет из этого совместного житья, ведь Лиля всё еще считает Сережу за маленького. Я сама очень смотрю за его здоровьем, но когда будут следить еще Лиля с Верой, согласись – дело становится сложнее. Я бы очень хотела, чтобы Лиля уехала в Париж. Только не пиши ей об этом.

Сережа пока живет у нас. Папа приезжает наверное дней через 5. Ждем все (С<ережа>, Б<орис>, Ася и я) грандиозной истории из-за не совсем осторожного поведения. Наша квартира в 6-ом этаже, на Сивцевом-Вражке, в только что отстроенном доме. Прекрасные большие комнаты с итальянскими окнами. Все четыре отдельные.

И это пишет Марина, для которой еще совсем недавно книги – были всем… Характерно для ее настроения того времени стихотворение, где она поет настоящий гимн своему суженому и любви, которая теперь одна – на двоих. И название у стихотворения очень многозначительное – «На радость». Стоит отметить, что всю жизнь они были на «Вы». Такой высокий строй души…

Ждут нас пыльные дороги,

Шалаши на час

И звериные берлоги

И старинные чертоги…

Милый, милый, мы, как боги:

Целый мир для нас!

Всюду дома мы на свете,

Всe зовя своим.

В шалаше, где чинят сети,

На сияющем паркете…

Милый, милый, мы, как дети:

Целый мир двоим!

Солнце жжет, – на север с юга,

Или на луну!

Им очаг и бремя плуга,

Нам простор и зелень луга…

Милый, милый, друг у друга

Мы навек в плену!

Очень точно подметила Марина это сочетание – боги и дети. Здесь просится явная аллюзия – «Будьте как дети». Но ведь перед ними и вправду открыт рай. Все дороги мира!

В своем рассказе «Волшебница» Сергей Эфрон о Марине-Маре, о том впечатлении, которое она произвела на детей, появившись перед ними. Это, конечно, образ Марины его глазами.

«– Мара, – сказал я тихо, – я знаю, кто ты.

– Кто?

Ее блестящие глаза пристально взглянули в мои.

– Ты – волшебница. Правда, Женя?

– Правда!

– Догадались? Как я рада! Я сразу увидела, что вы меня поймете. Как же вы это узнали?

– Ты знакома с мальчиком-месяцем?

– Ты так легко ходишь!

– У тебя такие глаза, такое сердечко!

– И такие волосы.

– Ты по ночам не спишь, ты ничего не ешь, у тебя…

– Ты такая чудная!

– Мальчики мои! Ты, Кира, – золото, ты, Женя, – бриллиант! вы оба – аметистовые сердечки, как у меня на шее!

– А другие знают, что ты волшебница?

– Никто не знает.

– Даже Лена?

– И она не знает, – только вы, мои золотые, серебряные мальчики. Недаром у вас аквамариновые глаза. Это такой драгоценный камень цвета морской воды.

– Ты любишь море?

– Вы любите стихи, да? Ну, слушайте:

Пока огнями смеется бал,

Душа не уснет в покое.

Но имя Бог мне иное дал:

Морское оно, морское!

В круженье вальса, под нежный вздох

Забыть не могу тоски я.

Мечты иные мне подал Бог:

Морские они, морские!

Поет огнями манящий зал,

Поет и зовет, сверкая.

Но душу Бог мне иную дал

Морская она, морская!

Мара кончила. Имя морское, душа морская, – может быть, она русалка?

– Ты русалка, Мара?

– Я все – и волшебница, и русалка, и маленькая девочка, и старуха, и барабанщик, и амазонка, – все! Я всем могу быть, все люблю, всего хочу! Понимаете?

– Конечно, ты волшебница!»

Каждодневная жизнь требовала определенных усилий по ее обустройству. Нужно было налаживать совместный быт и бытие. И снова она пишет своему Максу, делясь планами и перспективами – тем, что уже сделано и что еще только предстоит.

«…завтра мы переезжаем на новую кв<артиру> – Сережа, Лиля, Вера и я.

У нас с Сережей комнаты vis á vis[3], – Сережина темно-зеленая, моя малиновая. У меня в комнате будут: большой книжный шкаф с львиными мордами из папиного кабинета, диван, письменный стол, полка с книгами и… и лиловый граммофон с деревянной (в чем моя гордость!) трубою. У Сережи – мягкая серая мебель и еще разные вещи. Лиля и Вера устроятся, к<а>к хотят. Вид из наших окон чудный – вся Москва. Особенно вечером, когда вместо домов одни огни».

Конец октября 1911 года – хлопоты по обустройству нового жилья. Марина постепенно приходит к мысли, которая определит все ее мироощущение в последующие годы. Эта мысль о том, что отныне – семья на ней. И многое придется делать самой, не обращаясь к Сереже, с его хрупким здоровьем и беспомощностью.

М.И. Цветаева – М.А. Волошину

Москва, 28-го октября 1911 г.

Дорогой Макс,

У меня большое окно с видом на Кремль. Вечером я ложусь на подоконник и смотрю на огни домов и темные силуэты башен. Наша квартира начала жить. Моя комната темная, тяжелая, нелепая и милая. Большой книжный шкаф, большой письменный стол, большой диван – все увесистое и громоздкое. На полу глобус и никогда не покидающие меня сундук и саквояжи. Я не очень верю в свое долгое пребывание здесь, очень хочется путешествовать! Со многим, что мне раньше казалось слишком трудным, невозможным для меня, я справилась и со многим еще буду справляться! Мне надо быть очень сильной и верить в себя, иначе совсем невозможно жить!

Странно, Макс, почувствовать себя внезапно совсем самостоятельной. Для меня это сюрприз, – мне всегда казалось, что кто-то другой будет устраивать мою жизнь. Теперь же я во всем буду поступать, к<а>к в печатании сборника. Пойду и сделаю. Ты меня одобряешь?

Потом я еще думала, что глупо быть счастливой, даже неприлично! Глупо и неприлично т<а>к думать, – вот мое сегодня <…>

Марина собирается венчаться с Сергеем. Ее отец отнесся к предстоящему венчанию как к сумасбродству подросшей дочери. Ни у него, ни у других родственников не мог вызвать восторга тот факт, что жених и невеста слишком юны и к тому же не окончили гимназии. В письме к своему неизменному адресату Волошину (которого она приглашала на свадьбу и видела в качестве шафера) Цветаева жаловалась:

«На свадьбе будут все папины родственники, самые странные. Необходим целый полк наших личных друзей, чтобы не чувствовать себя нелепо от пожеланий всех этих почтенных старших, к<отор>ые, потихоньку и вслух негодуя на нас за неоконченные нами гимназии и сумму наших лет – 37, непременно отравят нам и январь, и 1912 год.

Макс, ты должен приехать!».

Беседа же с отцом, которого она боялась, закончилась, по словам Цветаевой, «Разговором в духе всех веков!».

«Разговор с папой кончился мирно, несмотря на очень бурное начало. Бурное – с его стороны, я вела себя очень хорошо и спокойно. – «Я знаю, что (Вам) в наше время принято никого не слушаться»… (В наше время! Бедный папа!)… «Ты даже со мной не посоветовалась. Пришла и – „выхожу замуж“!»

– «Но, папа, к<а>к же я могла с тобой советоваться? Ты бы непременно стал мне отсоветовать».

Он сначала: «На свадьбе твоей я, конечно, не буду. Нет, нет, нет».

А после: «Ну, а когда же вы думаете венчаться?»

В связи с предстоящим замужеством Цветаева в конце 1911 года покинула свой дом в Трехпрудном переулке. На одном из стихотворений Цветаевой, написанном в ту пору и посвященном мужу, стоит остановиться. В нем она как бы задает образ будущей семейной жизни и просит мужа не требовать от нее разумности.

Все твое: тоска по чуду,

Вся тоска апрельских дней,

Все, что так тянулось к небу,

Но разумности не требуй.

Я до смерти буду

Девочкой, хотя твоей.

Милый, в этот вечер зимний

Будь, как маленький, со мной.

Удивляться не мешай мне,

Будь, как мальчик, в страшной тайне

И остаться помоги мне

Девочкой, хотя женой.

С момента семейной жизни начинается один из самых счастливых и благополучных периодов в судьбе Марины Цветаевой. Она молода, красива, у нее любимый муж, и ее охватывает желание поехать за границу… Скучной обывательской жизни она предпочитает во всем – романтику и высокий лад души.

М.И. Цветаева – М.А. Волошину

Петербург, 10-го января 1912 г.

Милый Макс,

Сейчас я у Сережиных родственников в П<етер>бурге. Я не могу любить чужого, вернее, чуждого. Я ужасно нетерпима.

Нютя – очень добрая, но ужасно много говорит о культуре и наслаждении быть студентом для Сережи.

Наслаждаться – университетом, когда есть Италия, Испания, море, весна, золотые поля…

Ее интересует общество адвокатов, людей одной профессии. Я не понимаю этого очарования! И не принимаю!

Мир очень велик, жизнь безумно коротка, зачем приучаться к чуждому, к чему попытки полюбить его?

О, я знаю, что никогда не научусь любить что бы то ни было, просто потому, что слишком многое люблю непосредственно!

Уютная квартира, муж-адвокат, жена – жена адвоката, интересующаяся «новинками литературы»…

О, к<а>к это скучно, скучно!

Дело с венчанием затягивается, – Нютя с мужем выдумывают все новые и новые комбинации экзаменов для Сережи. Они совсем его замучили. Я крепко держусь за наше заграничное путешествие.

– «Это решено».

Волшебная фраза!

За к<отор>ой обыкновенно следуют многозначительные замечания, вроде: «Да, м<ожет> б<ыть> на это у Вас есть какие-н<и>б<удь> особенные причины?»

Я, право, считаю себя слишком достойной всей красоты мира, чтобы терпеливо и терпимо выносить каждую участь!

P.S. Венчание наше будет за границей.

Здесь вполне обозначена Маринина жажда жить – «Я жажду сразу – всех дорог!». И понимание быстротечности и мимолетности бытия. Ей не терпится насладиться всеми красотами мира и немедленно отправиться в заграничное путешествие. И конечно – Париж, где Марина уже была в юности («к стволу каштана прильнуть так сладко голове!»). Потом их ждали Италия, Германия…

М.И. Цветаева – Е.Я. Эфрон

Париж, 5/18 марта 1912 г.

Милая Лиля, вчера утром мы приехали в Париж. Сережа лучше меня знает названия улиц и зданий. Я, желая показать ему Notre Dame, повела его вчера в совершенно обратную сторону. Аси мы еще не разыскали. Наше отчаяние – все эти автобусы и омнибусы, загадочные своим направлением. Пока до свидания.

МЭ.

М.И. Цветаева – А.M. Кожебаткину

Палермо, 4-го апр<еля> 1912 г.

Христос Воскресе, милый Александр Мелетьевич! Мы встречаем Пасху в Palermo, где колокола и в постные дни пугают силой звона. Самое лучшее в мире, пожалуй – огромная крыша, с к<отор>ой виден весь мир. Мы это имеем. Кроме того, на всех улицах запах апельсиновых цветов. Здесь много старинных зданий. Во дворе нашего отеля старинный фонтан с амуром. С нашей крыши виден двор монастырской школы. Сегодня мы наблюдали, как ученики приносили аббату подарки на Пасху и целовали ему руки. Пишите о Москве. Всего лучшего.

Марина Эфрон

Мой адр<ес>: Italie, Palermo, Via Allora, Hôtel Patria, № 48. M-me Marina Efron.

М.И.Цветаева – Ж.Г. и К.Ф. Богаевским

Катания. 11/24-го апреля 1912 г.

Милые Жозефина Густавовна и Константин Федорович!

Из Палермо мы приехали в Катанию. Завтра едем в Сиракузы.

Ах, Константин Федорович, сколько картин Вас ждут в Сицилии! Мне кажется, это Ваша настоящая родина. (Не обижайтесь за Феодосию и Коктебель.) В Палермо мы много бродили по окрестностям, были в Montreale, где чудный, старинный бенедиктинский монастырь с двориком, напоминающим цветную корзинку, и мозаичными колоннадами. После Сиракуз едем в Рим, оттуда в Базель. Если захочется написать, то адр<ес> Schweiz, Basel, poste restante. Всего лучшего. Сережа шлет привет.

МЭ.

М.И.Цветаева, С.Я.Эфрон – Е.Я. Эфрон

7 мая (24 апреля) 1912 г. Кирхгартен

Милая Лиленька, Сережа страшно обрадовался Вашему письму Скоро увидимся. Мы решили лето провести в России. Так у нас будет 3 лета: в Сицилии, в Шварцвальде, в России. Приходите встречать нас на вокзал, о дне и часе нашего приезда сообщим заранее. У нас цветут яблони, вишни и сирень, – к сожалению, все в чужих садах. Овес уже высокий, – шелковистый, светло-зеленый, везде шумят ручьи и ели. Радуйтесь: осенью мы достанем себе чудного, толстого, ленивого кота. Я очень о нем мечтаю. Каждый день при наших обедах присутствует такой кот, жадно смотрит в глаза и тарелки и, не вытерпев, прыгает на колени то Сереже, то мне. Наш кот будет такой же.

<Приписка:> Радуюсь отъезду Макса и Пра и скорому свиданию с Вами и Верой. Всего лучшего.

МЭ.

Милый Лилюк,

Ты отгадала: нам скоро суждено увидеться. Марина решила присутствовать на торжествах открытия Музея, и к Троицыну дню (13 мая) мы будем в Москве…

Сейчас внизу гостиницы (деревенской) празднуют чье-то венчание, и оттуда несется веселая громкая музыка. Но в каждой музыке есть что-то грустное (по крайней мере, для профана), и мне грустно. Хотя грустно еще по другой причине: жалко уезжать и вместе с тем тянет обратно. Одним словом, вишу в воздухе и не хватает твердости духа, чтобы заставить себя окончательно решить ехать в Россию.

А тоска растет и растет!.. У меня сейчас такая грандиозная жажда, а чего – я сам не знаю!..

В Москве их ждали хлопоты по поиску жилья. Удалось снять особняк в 4 комнаты на Собачьей площадке и обставить его старинной мебелью. Марина с Сережей также присутствовали на знаменательном событии – открытии Музея изящных искусств, который создал ее отец Иван Владимирович Цветаев. Затем молодые уехали в любимую Тарусу. К Сусанне Давыдовне Мейн. К Тьо.

М.И. Цветаева – В.Я. Эфрон

Таруса, 11-го июня 1912 г.

Милая Вера,

Вот уже неделя, к<ак> мы у Tьo. Она делит свою нежность между граченком, к<оторо>го выходила, четырьмя котами, голубями, воробьями, курами, нищими и нами, – но на нашу долю все-таки остается много.

<…> От Сережи она в восторге, советуется с ним во всех важных случаях. Т<а>к напр<имер>, она спрашивала его недавно, нужно ли ремонтировать флигель, к<отор>ый сгорел несколько времени тому назад от лампадки. Сережа сказал «да», и завтра начинается перестройка. С 15-го июля мы переселяемся туда, пока мы живем в гостиной главного дома, у нас свой ход на улицу и свой ключ. <…>

Мы встаем к 9-ти часам, пьем кофе и сидим за столом часа по два: Tьo то вспоминает старое время, свою молодость и мамину. <…>

Дом – волшебный, поражает чистотой. Всё в чехлах. Я в диком раже. Т<а>к хочется рассмотреть все эти стенные и стоячие лампы, канделябры, статуи, картины, диваны, кресла, тумбочки, столы! Но нет: всё крепко зашито! В ее комнате всегда полутемно. Над диваном огромный портрет дедушки углем, по бокам фотографии: мамины детские и наши всех возрастов, на туалетном столике граненые флаконы – увы, пустые! Она не выносит духов – какие-то полированные ящички с цветами, ручные зеркальца, – всякая чудесная мелочь. Часы с вальсами Штрауса и Ланнера больше не ходят, она говорит, что это после нашего последнего приезда.

Скоро зацветут липы. Они окружают весь сад, круглые, темные, страшно густые. Перед террасой площадка, посыпанная красным песком. Раньше на клумбах росли дивные цветы, теперь же ничего нет, всё сожрали и вытоптали мои враги, предмет моего глубочайшего отвращения – куры.

Не помню, писал ли Вам Сережа о нашем особняке на Собачьей площадке? В нем 4 комнаты, потолок в парадном расписной, в Сережиной комнате камин, в моей и столовой освещение сверху (у меня, кроме того, нормальное окно) и вделанные в стену шкафы. Кухня и комната для прислуги в подвале. Если не будет собственного, хотелось бы прожить в этом доме подольше, такой не скоро найдешь! <…>

Да, я забыла: мы уже обставили всю нашу квартиру, купили старинный рояль с милым, слегка разбитым звуком, прекрасную ковровую мебель для Сережиной комнаты, зеркало из красного дерева, к<а>к и рояль, гардероб и т. д.

Будет очень волшебный домик, осенью увидите. Ну, окончательно до свидания.

МЭ

Осенью у супругов Эфрон родилась дочь Ариадна. В жизни семьи Эфронов наступает новый этап. Марина теперь не только жена, но и мать. Она расцветает на глазах, что не могут не отметить люди, которые сталкиваются с ней. В ее жизни царит гармония – личное счастье и творчество, которое постепенно все больше и больше становится популярным в разных кругах читательской России. Марина как поэт обретает свой собственный неповторимый голос. Летом они в Коктебеле, где пишутся замечательные строки – признание в любви собственному мужу.

…Летели солнечные стрелы

И волны – бешеные львы.

Так Вы лежали, слишком белый

От нестерпимой синевы…

А за спиной была пустыня

И где-то станция Джанкой…

И тихо золотилась дыня

Под Вашей длинною рукой.

Так, драгоценный и спокойный,

Лежите, взглядом не даря,

Но взглянете – и вспыхнут войны,

И горы двинутся в моря.

И новые зажгутся лу́ны,

И лягут яростные львы —

По наклоненью Вашей юной,

Великолепной головы.

Замужество раскрепостило Цветаеву – ей хочется нравиться, и она стала уделять больше внимания внешнему ввиду, чего раньше не было… В письме одному из своих адресатов она пишет: «Завтра будет готово мое новое платье – страшно праздничное: «ослепительно-синий атлас с ослепительно-красными маленькими розами. Не ужасайтесь! Оно совсем старинное и волшебное. Господи, к чему эти унылые английские кофточки, когда так мало жить! Я сейчас под очарованием костюмов. Прекрасно – прекрасно одеваться вообще, а особенно – где-нибудь на необитаемом острове, – только для себя!»

ПРИМЕЧАНИЕ.

А вот отрывок из воспоминаний Валентины Перегудовой, с которой Марина Цветаева когда-то училась вместе в гимназии. Этот текст относится к более позднему периоду жизни Цветаевой, но он хорошо демонстрирует те перемены, которые произошли в Марине.

<…> Однажды (было это, по-моему, в конце 1916 года, может быть – 1915-го) шла я по Борисоглебскому переулку и увидела немного впереди себя небольшую веселую компанию, среди которой была женщина, оживленно что-то рассказывавшая своим спутникам. Я шла быстрее этой компании и вскоре приблизилась к ней. И вдруг… знакомый-знакомый голос с таким, когда-то милым мне, небольшим дефектом в произношении (не сумею его охарактеризовать)… Да ведь это Марина! – подсказало мне екнувшее сердце. Вторгнуться в незнакомую компанию мне не позволило мое пансионское воспитание, и я быстро обогнала ее и оглянулась, чтобы увидеть лицо женщины. Это действительно была Марина, но какая Марина! Я увидела знакомое мне лицо, но без очков (она мне всегда очень нравилась, когда снимала очки), очень похорошевшее, веселое и, я сказала бы, какое-то озорное. Она, жестикулируя, что-то весело рассказывала, и кругом дружно смеялись. Полная какого-то смятенья и волнения, я пошла своей дорогой, стараясь воспроизвести в памяти только что поразившую меня картину. Марина, но совсем, совсем другая: в красном пальто с пелериной, отделанной по краям мехом, в такой же шапочке, в модных туфлях на высоких каблуках, с свободной и легкой походкой. Все это я разглядела, еще когда шла позади нее. Да неужели это та самая Марина, так мало раньше занимавшаяся своей внешностью, всегда скромно и даже немного небрежно одевавшаяся и издевавшаяся в пансионе над девочками, рассказывавшими, захлебываясь от восхищения, о виденных ими на ком-то «туалетах»? Настолько резок был контраст между прежней Мариной и вновь увиденной, что эта встреча навсегда запечатлелась в моей памяти со всеми подробностями. Сразу мелькнула мысль: Марина полюбила кого-то, в ней проснулась женщина, желающая нравиться. <…>

Но вместе с тем, с этой жаждой всех дорог, как и в юности – неотступно и неотвязно были мысли о смерти. О том, что та – всегда рядом… И был протест против этого непреложного порядка вещей. Протест, который переливался в стихи… Жажда любви – как источника творчества и жизни вообще – постепенно привела Марину к увлечениям и влюбленностям на стороне. Как-то она писала: «Любишь свое. В чужих влюбляешься…» Одно из первых увлечений вне брака было чувство к брату мужа – Пете Эфрону. Марина как бы пробовала расширять круг близких…

Уж сколько их упало в эту бездну,

Разверстую вдали!

Настанет день, когда и я исчезну

С поверхности земли.

Застынет все, что пело и боролось,

Сияло и рвалось:

И зелень глаз моих, и нежный голос,

И золото волос.

И будет жизнь с ее насущным хлебом,

С забывчивостью дня,

И будет все – как будто бы под небом

И не было меня!

Изменчивой, как дети, в каждой мине

И так недолго злой,

Любившей час, когда дрова в камине

Становятся золой,

Виолончель и кавалькады в чаще,

И колокол в селе…

– Меня, такой живой и настоящей

На ласковой земле!

– К вам всем – что мне, ни в чем не знавшей меры,

Чужие и свои?!

Я обращаюсь с требованьем веры

И с просьбой о любви…

В 1914 году Сергей по состоянию здоровья заканчивал гимназию в Феодосии. Праздник волшебства продолжался. И любимый Коктебель, и Феодосия. Рядом – только самые близкие. Сережа и Ася…

М.И. Цветаева – Е.Я. и В.Я. Эфрон

Феодосия, 9-го февраля 1914 г., понедельник

Милая Лиля и Вера,

У нас весна, – вчера ходили без пальто. Чудный теплый ветер, ослепительное море, ослепительные стены домов.

С<ережа> недавно начал заниматься с гимназическим французом, к<отор>ый живет за городом. Целый ряд довольно безобразных и громадных вилл почти на самом берегу, отделенном от улицы узкой полоской железной дороги. Мы с Асей почти каждый раз ходим провожать С<ережу> и каждый раз не знаем, что делать с этой непередаваемой красотой вечернего моря и вечернего неба над ним. <…>

Что есть любовь? И чем любовь является для Марины? Она пытается ответить на этот вопрос хотя бы себе… В письме к Василию Розанову от 7 марта 1914 года пишет:

«Долго, долго, – с самого моего детства, с тех пор, как я себя помню – мне казалось, что я хочу, чтобы меня любили.

Теперь я знаю и говорю каждому: мне не нужно любви, мне нужно понимание. Для меня это – любовь. А то, что Вы называете любовью (жертвы, верность, ревность), берегите для других, для другой, – мне этого не нужно. Я могу любить только человека, который в весенний день предпочтет мне березу. – Это моя формула».

Дальше она пишет о муже следующее:

«Да, о себе: я замужем, у меня дочка 1 ½ года – Ариадна (Аля), моему мужу 20 лет. Он необычайно и благородно красив, он прекрасен внешне и внутренно. Прадед его с отцовской стороны был раввином, дед с материнской – великолепным гвардейцем Николая I.

В Сереже соединены – блестяще соединены – две крови: еврейская и русская. Он блестяще одарен, умен, благороден. Душой, манерами, лицом – весь в мать. А мать его была красавицей и героиней.

Мать его урожденная Дурново.

Сережу я люблю бесконечно и навеки. Дочку свою обожаю.

Слушайте, я хочу сказать Вам одну вещь, для Вас, наверное, ужасную: я совсем не верю в существование Бога и загробной жизни.

Отсюда – безнадежность, ужас старости и смерти. Полная неспособность природы – молиться и покоряться. Безумная любовь к жизни, судорожная, лихорадочная жадность жить.

Все, что я сказала – правда.

Может быть, Вы меня из-за этого оттолкнете. Но ведь я не виновата. Если Бог есть – Он ведь создал меня такой! И если есть загробная жизнь, я в ней, конечно, буду счастливой. <…>

Хочется сказать Вам еще несколько слов о Сереже. Он очень болезненный, 16-ти лет у него начался туберкулез. Теперь процесс у него остановился, но общее состояние здоровья намного ниже среднего. Если бы Вы знали, какой это пламенный, великодушный, глубокий юноша! Я постоянно дрожу над ним. От малейшего волнения у него повышается t°, он весь – лихорадочная жажда всего. Встретились мы с ним, когда ему было 17, мне 18 лет. За три – или почти три – года совместной жизни – ни одной тени сомнения друг в друге. Наш брак до того не похож на обычный брак, что я совсем не чувствую себя замужем и совсем не переменилась, – люблю все то же и живу все так же, как в 17 лет. <…>

В начале июня 1914 года Марина написала стихотворение, посвященное мужу.

С.Э.

Я с вызовом ношу его кольцо!

– Да, в Вечности – жена, не на бумаге. —

Его чрезмерно узкое лицо

Подобно шпаге.

Безмолвен рот его, углами вниз,

Мучительно-великолепны брови.

В его лице трагически слились

Две древних крови.

Он тонок первой тонкостью ветвей.

Его глаза – прекрасно-бесполезны! —

Под крыльями раскинутых бровей —

Две бездны.

В его лице я рыцарству верна.

– Всем вам, кто жил и умирал без страху. —

Такие – в роковые времена —

Слагают стансы – и идут на плаху.

Очень скоро любовь к мужу будет проходить серьезное испытание. Ухудшается здоровье Сережиного брата – Пети Эфрона. Он в больнице и шансов на выздоровление практически нет. У Марины рождается сильное чувство к брату мужа. Что это? Любовь? Жалость? Желание скрасить последние дни больному. Марина часто ходит в больницу, дежурит у постели. В письме к Петру от 14 июля 1914 года пишет:

Мальчик мой ненаглядный!

Сережа мечется на постели, кусает губы, стонет.

Я смотрю на его длинное, нежное, страдальческое лицо и все понимаю: любовь к нему и любовь к Вам.

Мальчики! Вот в чем моя любовь.

Чистые сердцем! Жестоко оскорбленные жизнью! Мальчики без матери!

Хочется соединить в одном бесконечном объятии Ваши милые темные головы, сказать Вам без слов: «Люблю обоих, любите оба – навек!»…

О, моя деточка! Ничего не могу для Вас сделать, хочу только, чтобы Вы в меня поверили. Тогда моя любовь к Вам даст Вам силы <…>

Если бы не Сережа и Аля, за которых я перед Богом отвечаю, я с радостью умерла бы за Вас, за то, чтобы Вы сразу выздоровели <…>

В конце июля Петр Эфрон умирает. И – взрыв творчества – растет цикл стихов, посвященных Петру Эфрону, в одном из писем к которому она призналась: «Вы первый, кого я поцеловала после Сережи».

Что было дальше? Временная передышка. Но разбуженный вулкан творчества требовал все новых и новых увлечений, ведь после них рождались такие прекрасные стихи… Следующий роман был еще более возмутителен и шокировал современников. Ведь Марина влюбилась в женщину, поэтессу Софью Парнок.

Можно себе представить, что испытывал при этом ее муж, Сергей Эфрон. Он страдал молча, не унижая Марину скандалами или выяснениями отношений. Марина ему была дана судьбой – раз и навсегда… И он, как рыцарь, оставался верен ей всю жизнь.

В марте 1915 года он поступает на службу санитаром в Отдел санитарных поездов Всероссийского земского союза. 187-й поезд, куда его определили, курсировал по маршруту Москва – Белосток – Москва. В письме к своей сестре Лиле он просит ее быть поосторожней с Мариной, так как «она совсем больна сейчас». Он мучительно беспокоится за Алю, «громадное место занимает сейчас она в Марининой жизни. Для Марины, я это знаю очень хорошо, Аля единственная настоящая радость, и сейчас без Али ей будет несносно». Далее идут слова, которые многое объясняют: «Мне вообще страшно за Коктебель». Он боится этого места, зная, как легко там зарождаются романы и к каким иногда судьбоносным последствиям они приводят.

Но и Марина тревожится за Сергея. Лиле Эфон она сообщает в письме:

«Сережу я люблю на всю жизнь, он мне родной, никогда и никуда от него не уйду. Пишу ему то каждый, то – через день, он знает всю мою жизнь, он мне родной, только о самом грустном я стараюсь писать реже. На сердце – вечная тяжесть. С ней засыпаю и просыпаюсь. <…> Разорванность от дней, к<отор>ые надо делить, сердце все совмещает…»

Маринино сердце вмещало все: и ад, и рай, и грех, и святое чувство к мужу и дочери…

А Сергей Эфрон рвется на фронт, но его останавливает – страх за Марину.

В ноябре 1915 года он поступает актером в Камерный театр. Продолжает учебу в университете. Супруги не собираются разводиться, они – вместе, несмотря ни на что. Что было в его душе – можно только догадываться.

Марина знакомится и увлекается Осипом Мандельштамом, после – объектом ее страсти станет Тихон Чурилин. Любовь для Марины не то, что вкладывают в это понятие большинство людей. Во всяком случае это не физическая страсть в ее воплощении. И уж точно – не только она. Для Марины физическое – уступка божественному и вечному. В письме к молодому критику А. Бахраху спустя годы она признается, что значит для нее физическая близость с мужчиной: «…самые лучшие, самые тонкие, самые нежные так теряют в близкой любви, так упрощаются, так грубеют, так уподобляются один другому и другой третьему, что – руки опускаются, не узнаешь: Вы ли?».

Для Марины Цветаевой любовь – это душа, Психея.

Не самозванка – я пришла домой,

И не служанка – мне не надо хлеба.

Я – страсть твоя, воскресный отдых твой,

Твой день седьмой, твое седьмое небо.

Там, на земле, мне подавали грош

И жерновов навешали на шею.

– Возлюбленный! Ужель не узнаешь?

Я ласточка твоя – Психея!

«Есть, очевидно, иной бог любви, кроме Эроса, – Ему служу» – такую формулу вывела она (из «Записных книжек»).

Марина не считала себя обычной женщиной, понимая и осознавая, что она – иная.

И уже на закате жизни она признается: «… все дело в том, чтобы мы любили, чтобы у нас билось сердце – хотя бы разбивалось вдребезги! Я всегда разбивалась вдребезги, и все мои стихи – те самые серебряные сердечные дребезги».

Какая печальная и точная фраза!

Но возвращаясь к тому времени… Сергей Эфрон собирается идти добровольцем и подает прошение на имя ректора Московского университета об увольнении, что приводит Марину в ужас. Страх и беспокойство за мужа охватывают ее с новой силой:

«Это – безумное дело, нельзя терять ни минуты. Я не спала четыре ночи и не знаю, как буду жить <…>

P.S. Сережа страшно тверд, и – это страшнее всего. Люблю его по-прежнему».

Сергей Эфрон забрал прошение, но данный факт показывает, насколько он был измучен сложившейся ситуацией и как хотел самоустраниться (что он и делал всегда в таких случаях.) И предоставить Марине свободу.

Но несмотря на все увлечения – расстаться с мужем немыслимо… Ведь он – ее верный рыцарь и последняя надежда в самые сложные и трудные моменты жизни.

Я пришла к тебе черной полночью,

За последней помощью.

Я – бродяга, родства не помнящий,

Корабль тонущий.

12 мая 1916 года Сергей Эфрон зачислен на строевую службу. В промежутке между зачислением и началом службы супруги поехали в Коктебель. К Максу.

В письме к Лиле Эфрон Марина пишет:

«Сережа тощ и слаб, безумно радуется Коктебелю, целый день на море, сегодня на Максиной вышке принимал солнечную ванну. <…> Все это так грустно! Чувствую себя в первый раз в жизни – бессильной. С людьми умею, с законами нет. О будущем стараюсь не думать, – даже о завтрашнем дне…»

…Проволочка с документами дает еще одну передышку. Но напряжение, возникшее между супругами, все-таки дает о себе знать. Марина с Алей находятся в Александрове и в Москве, Сергей сбегает в Коктебель, видимо, желая отдохнуть ото всех.

24 января 1917 года Сергея Эфрона зачислили в 1-й Подготовительный учебный батальон и направили в Нижегородскую распределительную школу прапорщиков. В феврале он прибыл в Петергоф и его зачислили во 2-ю роту юнкером.

Февральскую революцию и Марина и Сергей восприняли без восторга, очевидно смутно понимая – к чему она ведет. Приближалась дата выпуска, и Сергей Эфрон был намерен отправиться на фронт, однако понимая, как это известие будет воспринято его женой. «Ничто так не связывает, как любовь, и прав был Христос, который требовал сначала оставить отца и матерь свою, а потом только следовать за ним…»

13 апреля 1917 года Марина родила вторую дочку. Ирину. Здоровье у нее с самого начало было слабым, роды у Цветаевой проходили трудно, температура держалась несколько недель. Что касается Сергея, то на фронт он не попал, а в августе его направили в запасный полк, который нес службу в Кремле. В конце сентября Цветаева уезжает в Крым. Одна. Ее сестра Анастасия, жившая в то время в Феодосии, недавно потеряла двух самых близких людей – второго мужа Маврикия Минца и младшего сына. Марина хочет поддержать ее. Но только ли в том была причина? Литературовед Ирма Кудрова, выдвигает собственную гипотезу – из-за сильного увлечения Никодимом Плуцер-Сарна – для того чтобы в разлуке остудить чувства… В октябре Цветаева возвращается домой; в поезде ее застает весть об Октябрьской революции.

В последний день октября она выезжает домой и в поезде узнает об Октябрьском перевороте и о боях в Москве.

«Я боюсь писать Вам, как мне хочется, потому что расплачусь. Все это страшный сон. Стараюсь спать. Я не знаю, как Вам писать. Когда я Вам пишу, Вы – есть, раз я Вам пишу! <…> А главное, главное, главное – Вы, Вы сам, Вы с Вашим инстинктом самоистребления. Разве Вы можете сидеть дома? Если бы все остались, Вы бы один пошли. Потому что Вы безупречны. Потому что Вы не можете, чтобы убивали других. Потому что Вы лев, отдающий львиную долю: жизнь – всем другим, зайцам и лисам. Потому что Вы беззаветны и самоохраной брезгуете, потому что «я» для Вас неважно, потому что я все это с первого часа знала!

Если Бог сделает это чудо – оставит Вас в живых, я буду ходить за Вами, как собака. <…>

Я сейчас не даю себе воли писать, но тысячу раз видела, как я вхожу в дом. Можно ли будет проникнуть в город? <…>

А если я войду в дом – и никого нет, ни души? Где мне искать Вас? Может быть, и дома уже нет? У меня все время чувство, что это страшный сон. Я все жду, что вот-вот что-то случится, и не было ни газет, ничего. Что это мне снится, что я проснусь.

Горло сжато, точно пальцами. Все время оттягиваю, растягиваю ворот, Сереженька.

Я написала Ваше имя и не могу писать дальше».

Сергей воюет с большевиками в Москве, чудом остается жив, и Марина увозит его в Коктебель. Она возвращается в Москву, так как в Коктебеле она была одна, без детей (привезти дочерей Вера Эфрон, которую Марина просила об этом, не смогла).

А уже в декабре Сергей Эфрон окажется в Новочеркасске, в рядах Добровольческой армии. Он командируется в Москву – для формирования Московского полка, и там, в Москве, происходит его последнее перед долгой разлукой свидание с женой. По следам этого свидания Марина пишет пронзительнейшее стихотворение:

На кортике своем: Марина —

Ты начертал, встав за Отчизну.

Была я первой и единой

В твоей великолепной жизни.

Я помню ночь и лик пресветлый

В аду солдатского вагона.

Я волосы гоню по ветру,

Я в ларчике храню погоны.

С.Я. Эфрон – М.И.Цветаевой

26 октября 1918 г.

Коктебель

Дорогая, родная моя Мариночка,

Как я не хотел этого, какие меры против этого не принимал – мне все же приходится уезжать в Добровольческую Армию.

– Я Вас ожидал в Коктебеле пять месяцев, послал за это время Вам не менее пятнадцати писем, в которых умолял Вас как можно скорее приехать сюда с Алей. Очевидно, мои письма не дошли либо Ваши обстоятельства сложились так, что Вы не смогли выехать. Все, о чем Вы меня просили в письме – я исполнил. Я ожидал Вас здесь до тех пор, пока это было для меня возможно. У меня не было денег – я, против своего обыкновения, занимал у кого только можно, чтобы только дотянуть до Вашего приезда. Занимать больше не у кого. Денег у меня не осталось ни копейки. Кроме этого, и ждать-то Вас у меня теперь нет причин – Троцкий окончательно закрыл границы и никого из Москвы под страхом смертной казни не выпускают. <…>

– Вернее всего, что Добровольческая Армия начнет движение на Великороссию. Я постараюсь принять в этом движении непосредственное участие – это даст мне возможность увидеть Вас.

– Но может случиться, что я попаду против своего желания в отряд, двигающийся в другом направлении. Тогда не приходите в ужас, ежели среди войск, вступивших в Москву, меня не будет. Это значит, что я нахожусь в данный момент в другом месте.

– Макс Вам все расскажет о моей жизни в Коктебеле. Он мне очень помог во время моего пребывания здесь. <…>

– Теперь о главном. Мариночка, – знайте, что Ваше имя я крепко ношу в сердце, что бы ни было – я Ваш вечный и верный друг. Так обо мне всегда и думайте.

Моя последняя и самая большая просьба к Вам – живите.

Не отравляйте свои дни излишними волнениями и ненужной болью.

Все образуется и все будет хорошо.

При всяком удобном случае – буду Вам писать.

Целую Вас, Алю и Ириночку.

Ваш преданный

<Вместо подписи – рисунок льва>

Началась длительная разлука с мужем, когда Марина ничего о нем не знала: жив ли, умер ли… В те годы она создает стихотворный цикл «Лебединый стан», посвященный Белому движению.

Жизнь Цветаевой в послереволюционной Москве: сложная, трудная, как у многих в то время. Голод, разруха, безденежье… Смерть младшей дочери Ирины (при этом у нее мысль – как она оправдается перед мужем?). Отчаяние и жизнь на краю – не могли перебить ее чувств к мужу, к тому, что «над», поверх все барьеров, привязанностей и дружб. То единственное и высокое, что вечно и неоспоримо. И это несмотря на любовные романы, дружбу с актерами Второй и Третьей студий Художественного театра, среди которых был и Юрий Завадский – Маринино увлечение.

Писала я на аспидной доске,

И на листочках вееров поблёклых,

И на речном, и на морском песке,

Коньками по` льду, и кольцом на стеклах, —

И на стволах, которым сотни зим,

И, наконец – чтоб всем было известно! —

Что ты любим! любим! любим! – любим! —

Расписывалась – радугой небесной.

Как я хотела, чтобы каждый цвел

В века́х со мной! под пальцами моими!

И как потом, склонивши лоб на стол,

Крест-накрест перечеркивала – имя…

Но ты, в руке продажного писца

Зажатое! ты, что мне сердце жалишь!

Непроданное мной! внутри кольца!

Ты – уцелеешь на скрижалях.

Она гнала мысли о его смерти. Хотя иногда все же проскальзывало сомнение, что им удастся увидеться здесь – на земле:

Твои…… черты,

Запечатленные Кануном.

Я буду стариться, а ты

Останешься таким же юным.

Твои…… черты,

Обточенные ветром знойным.

Я буду горбиться, а ты

Останешься таким же стройным.

Волос полуденная тень,

Склоненная к моим сединам…

Ровесник мой год в год, день в день,

Мне постепенно станешь сыном…

Нам вместе было тридцать шесть,

Прелестная мы были пара…

И – радугой – благая весть:

……… – не буду старой!

(цикл «Разлука», 9)

Сергей Эфрон был в это время в турецком городе Галлиполи в страшных условиях, в которых находились оставшиеся в живых солдаты и офицеры Белой гвардии.

В марте 1921 года за границу уезжал Илья Эренбург, и Цветаева умоляла его найти мужа. Эренбург обещал выполнить просьбу, увозя с собой письмо Цветаевой к мужу.

Мой Сереженька!

…Мне страшно Вам писать, я так давно живу в тупом задеревенелом ужасе, не смея надеяться, что живы – и лбом – руками – грудью отталкиваю то, другое. Не смею. – Вот все мои мысли о Вас. <…> Быт, – все это такие пустяки! Мне надо знать одно – что Вы живы.

А если Вы живы, я ни о чем не могу говорить: лбом в снег!

Мне трудно Вам писать, но буду, п.ч. 1/1000000 доля надежды: а вдруг? Бывают же чудеса! <…>

– Сереженька, умру ли я завтра или до 70 л<ет> проживу – все равно – я знаю, как знала уже тогда, в первую минуту: – Навек. – Никого другого.

– Я столько людей перевидала, во стольких судьбах перегостила, – нет на Земле второго Вас, это для меня роковое. <…>

Илье Эренбургу удалось узнать, что Сергей Эфрон жив и находится в Константинополе. Он написал об этом Марине. И полетело письмо Сергея Яковлевича – в Москву.

– Мой милый друг – Мариночка,

– Сегодня я получил письмо от Ильи Г<ригорьевича>, что Вы живы и здоровы. Прочитав письмо, я пробродил весь день по городу, обезумев от радости. – До этого я имел об Вас кое-какие вести от К<онстантина>Д<митриевича>, [но вести эти относились к осени, а минувшая зима была такой трудной].

Что мне писать Вам? С чего начать? Нужно сказать много, а я разучился не только писать, но и говорить. <…>

Радость моя, за все это время ничего более страшного (а мне много страшного пришлось видеть), чем постоянная тревога за Вас, я не испытал. Теперь будет гораздо легче – в марте Вы были живы.

– О себе писать трудно. Все годы, что мы не с Вами – прожил, как во сне. Жизнь моя делится на две части – на «до» и «после». «До» – явь, «после» – жуткий сон, хочешь проснуться и нельзя. Но я знаю – явь вернется <…>.

И письмо Марины:

Мой Сереженька! Если от счастья не умирают, то – во всяком случае – каменеют. Только что получила Ваше письмо. Закаменела. – Последние вести о Вас, после Э<ренбурга>, от Аси: Ваше письмо к Максу. Потом пустота. Не знаю, с чего начать. – Знаю, с чего начать: то, чем и кончу: моя любовь к Вам…

Известие о том, что Сергей жив, вызвало у Марины восторг, который отразился – как всегда – в стихах. Грусть сменяется ликованием:

Жив и здоров!

Громче громов —

Как топором —

Радость! <…>

Стало быть, жив?

Веки смежив,

Дышишь, зовут —

Слышишь? <…>

Мертв – и воскрес?!

Вздоху в обрез,

Камнем с небес,

Ломом

По голове, —

Нет, по эфес

Шпагою в грудь —

Радость!

Марина собирается к мужу… В мае 1922 года они с Алей покинули Россию, еще не зная, что им предстоит через много лет вернуться на родину. Супруги встретились в Берлине. Это была очень счастливая встреча. Вскоре они все вместе соединились в Праге, где Сергей уже учился в Карловом университете. И казалось бы, что жизнь снова налаживается, но тут новая «катастрофа» – неожиданно вспыхнувшая любовь Марины. Сергей был сдержанным человеком и не привык откровенно делиться наболевшим. Но в этот раз душевный надлом был так силен, что он все-таки выплеснул его. И приступал к этому письму-исповеди долго, потому что в предыдущем письме о своих проблемах сказал Волошину глухо, не раскрываясь. Только обмолвился, что «твое письмо пришло в очень черную для меня минуту (м. б. чернее у меня в жизни не было). Сейчас моя жизнь сплошная растрава и я собираю все силы свои, чтобы выпрямиться».

Что же послужило причиной «катарсиса», как называет этот назревший конфликт в семье Сергей Яковлевич? И почему все сплелось в такой сложный противоречивый узел, который было невозможно разрубить одним махом?

Речь шла о сильном чувстве, которое Марина испытывала к его другу – Константину Родзевичу. Может быть, это было самой сильной земной любовью Цветаевой. К мужу она испытывала совсем другие чувства. Более возвышенные и очищенные от земных «примесей».

Благодаря этому роману появились две прекрасные поэмы: «Поэма Горы» и «Поэма Конца». Марина рвалась, страдала и металась от любовника к мужу. И об этом честно и прямо Эфрон написал Волошину.

С.Я. Эфрон – М.А. Волошину

<Декабрь 1923 г.> <В Коктебель>

Дорогой мой Макс,

Твое прекрасное, ласковое письмо получил уже давно и вот все это время никак не мог тебе ответить. Единственный человек, к<отор>ому я мог бы сказать все – конечно Ты, но и тебе говорить трудно. Трудно, ибо в этой области для меня сказанное становится свершившимся и, хотя надежды у меня нет никакой, простая человеческая слабость меня сдерживала. Сказанное требует от меня определенных действий и поступков и здесь я теряюсь. И моя слабость и полная беспомощность и слепость М<арины>, жалость к ней, чувство безнадежного тупика, в к<отор>ый она себя загнала, моя неспособность ей помочь решительно и резко, невозможность найти хороший исход – все ведет к стоянию на мертвой точке. Получилось так, что каждый выход из распутья может привести к гибели.

М<арина> – человек страстей. Гораздо в большей мере чем раньше – до моего отъезда. Отдаваться с головой своему урагану для нее стало необходимостью, воздухом ее жизни. Кто является возбудителем этого урагана сейчас – неважно. Почти всегда (теперь так же как и раньше), вернее всегда все строится на самообмане. Человек выдумывается и ураган начался. Если ничтожество и ограниченность возбудителя урагана обнаруживаются скоро, М<арина> предается ураганному же отчаянию. Состояние, при к<отор>ом появление нового возбудителя облегчается. Что – не важно, важно как. Не сущность, не источник, а ритм, бешеный ритм. Сегодня отчаяние, завтра восторг, любовь, отдавание себя с головой, и через день снова отчаяние. И это все при зорком, холодном (пожалуй вольтеровски-циничном) уме. Вчерашние возбудители сегодня остроумно и зло высмеиваются (почти всегда справедливо). Все заносится в книгу. Все спокойно, математически отливается в формулу. Громадная печь, для разогревания которой необходимы дрова, дрова и дрова. Ненужная зола выбрасывается, а качество дров не столь важно. Тяга пока хорошая – все обращается в пламя. Дрова похуже – скорее сгорают, получше дольше.

Нечего и говорить, что я на растопку не гожусь уже давно. Когда я приехал встретить М<арину> в Берлин, уже тогда почувствовал сразу, что М<арине> я дать ничего не могу. Несколько дней до моего прибытия печь была растоплена не мной. На недолгое время. И потом все закрутилось снова и снова. Последний этап – для меня и для нее самый тяжкий – встреча с моим другом по К<онстантино>полю и Праге, с человеком ей совершенно далеким, к<отор>ый долго ею был встречаем с насмешкой. Мой недельный отъезд послужил внешней причиной для начала нового урагана. Узнал я случайно. Хотя об этом были осведомлены ею в письмах ее друзья. Нужно было каким-либо образом покончить с совместной нелепой жизнью, напитанной ложью, неумелой конспирацией и пр., и пр. ядами.

Я так и порешил. Сделал бы это раньше, но все боялся, что факты мною преувеличиваются, что М<арина> мне лгать не может и т. д.

Последнее сделало явным и всю предыдущую вереницу встреч. О моем решении разъехаться я и сообщил М<арине>. Две недели она была в безумии. Рвалась от одного к другому. (На это время она переехала к знакомым). Не спала ночей, похудела, впервые я видел ее в таком отчаянии. И наконец объявила мне, что уйти от меня не может, ибо сознание, что я где-то нахожусь в одиночестве не даст ей ни минуты не только счастья, но просто покоя. (Увы, – я знал, что это так и будет). Быть твердым здесь – я мог бы, если бы М<арина> попадала к человеку к<отор>ому я верил. Я же знал, что другой (маленький Казанова) через неделю М<арину> бросит, а при Маринином состоянии это было бы равносильно смерти.

М<арина> рвется к смерти. Земля давно ушла из-под ее ног. Она об этом говорит непрерывно. Да если бы и не говорила, для меня это было бы очевидным. Она вернулась. Все ее мысли с другим. Отсутствие другого подогревает ее чувство. Я знаю – она уверена, что лишилась своего счастья. Конечно, до очередной скорой встречи. Сейчас живет стихами к нему. По отношению ко мне слепость абсолютная. Невозможность подойти, очень часто раздражение, почти злоба. Я одновременно и спасательный круг и жернов на шее. Освободить ее от жернова нельзя не вырвав последней соломинки, за которую она держится.

Жизнь моя сплошная пытка. Я в тумане. Не знаю на что решиться. Каждый последующий день хуже предыдущего. Тягостное «одиночество вдвоем». Непосредственное чувство жизни убивается жалостью и чувством ответственности. Каждый час я меняю свои решения. М. б. это просто слабость моя? Не знаю. Я слишком стар, чтобы быть жестоким и слишком молод, чтобы присутствуя отсутствовать. Но мое сегодня – сплошное гниение. Я разбит до такой степени, что от всего в жизни отвращаюсь, как тифозный. Какое-то медленное самоубийство. <…>

Чувство свалившейся тяжести не оставляет меня ни на секунду. Все вокруг меня отравлено. Ни одного сильного желания – сплошная боль. Свалившаяся на мою голову потеря тем страшнее, что последние годы мои, к<отор>ые прошли на твоих глазах, я жил м<ожет> б<ыть> более всего М<арин>ой. Я так сильно и прямолинейно, и незыблемо любил ее, что боялся лишь ее смерти.

М<арина> сделалась такой неотъемлемой частью меня, что сейчас стараясь над разъединением наших путей, я испытываю чувство такой опустошенности, такой внутренней изодранности, что пытаюсь жить с зажмуренными глазами. Не чувствовать себя – м. б. единственное мое желание. Сложность положения усугубляется еще моей основной чертой. У меня всегда, с детства – чувство «не могу иначе», было сильнее чувства – «хочу так». Преобладание «статики» над динамикой. Сейчас вся статика моя полетела к черту. А в ней была вся моя сила. Отсюда полная беспомощность. <…>

22 янв<аря> 1924 г.

Это письмо я проносил с месяц. Все не решался послать его. Сегодня – решаюсь.

Мы продолжаем с М<ариной> жить вместе. Она успокоилась. И я отложил коренное решение нашего вопроса. Когда нет выхода – время лучший учитель. Верно?

К счастью приходится много работать и это сильно помогает.

– Просьба к тебе. Когда прочтешь письмо – уничтожь его. Я не хочу, чтобы когда-нибудь чьи-либо посторонние глаза могли прочесть его. <…>

<Конец февраля 1924 г.> Чехия

Дорогой мой Макс,

– Уже давно – верно с месяц, как отправил тебе письмо. М. б. оно пропало, я даже рад бы был, если бы оно пропало. Если ты его получил, то поймешь почему.

– Сейчас не живу – жду. Жду, когда подгнившая ветка сама отвалится. Не могу быть мудрым садовником, подрезающим ветки заранее. Слабость ли это? Думаю – не одна слабость. Во всяком случае мне кажется, что самое для меня страшное уже позади. Теперь происшедшее – должно найти свою форму. И конечно найдет. Я с детства (и не даром) боялся (и чуял) внешней катастрофичности под знаком к<отор>ой родился и живу. Это чувство меня никогда не покидает. Потому, с детства же, всякая небольшая разлука переживалась мною, как маленькая смерть. Моя мать, за все время пока мы жили вместе, ни разу не была в театре, ибо знала, что до ее возвращения я не засну. Так остро мною ощущалось грядущее. И когда первая катастрофа разразилась – она не была неожиданностью. Это ожидание ударов не оставляет меня и теперь. Когда я ехал к М<арине> в Берлин, чувство радости было отравлено этим ожиданием. Даже на войне я не участвовал ни в одном победном наступлении. Но зато ни одна катастрофа не обошлась без меня. И сейчас вот эта боязнь катастрофы связывает мне руки. Поэтому не могу сам подрезать ветку, поэтому жду, когда упадет сама.

В последнем случае боюсь не за себя. М<арина> слепа совсем именно в той области, в к<отор>ой я м. б. даже преувеличенно зряч. Потому хочу, чтобы узел распутался в тишине, сам собою (это так и будет), а не разорвался под ударами урагана.

Но это ожидание очень мучительно. Каждый шаг нужно направлять не прямо, а вкось. А так хочется выпрямиться!

То что ты писал о вреде отгораживания и о спасительности любви ко всем и принимания всех через любовь – мне очень близко. И не так близко по строю мыслей моих, как по непосредственному подходу к людям. Особенно после войны. Весь характер моих отношений с людьми в последние годы – именно таков.

В последнее время мне почему-то чудится скорое возвращение в Россию. М. б. потому, что «раненый зверь заползает в свою берлогу» (по Ф. Степуну). <…>

Можно только поразиться проницательности Сергея Эфрона, который словно предвидел, что ему придется «заползать в нору».

Пережив Маринину любовь к Родзевичу, ее метание, скорбь и страдания, Сергей Яковлевич остался верным жене, оправдав «звание» рыцаря, данное еще в годы далекой юности. В 1925 году на свет появился сын, которого назвали Георгий. Через некоторое время супруги переезжают в Париж в поисках лучшей эмигрантской доли. Позже в Париже Сергей найдет себя в движении евразийства и в редакторской работе в журнале «Версты». Начал ли Сергей уже тогда сотрудничать с ОГПУ или это произошло позднее? Насколько Марина была осведомлена о тайной жизни мужа? Эти вопросы неизбежно встают перед исследователями и однозначного ответа на них нет до сих пор. Как не понятен и мотив работы Сергея Эфрона на «органы». Желание самоутвердиться? Отсутствие заработков? Окончательное разочарование в Белом движении? Ведь ни от Марины, ни от друзей и знакомых Сергей Эфрон не скрывал того, что ему довелось увидеть: зверской расправы над красными и мирным населением, распущенности… Несмотря на свою романтическую внешность он был реалистом и смотрел на жизнь без розовых очков. Или все вместе взятое и стало убедительным доводом для работы на советских чекистов.

Французский период жизни Эфронов – летопись тихого ада, и прежде всего, бытового. Испытания, выпавшие на долю Марины: скука провинциального пригорода Парижа, где они жили, вечное безденежье, обслуживание домашних, готовка. Драма разразилась, когда состоялось похищение и убийство генерала Миллера, видного деятеля белоэмигрантского движения, председателя Русского общевоинского союза (РОВС). Следы вели к Эфрону, и ему пришлось скрываться. Марину вызвали во французскую полицию и провели допрос. Ее назвали полоумной русской, настолько ее туманные и сбивчивые речи произвели странное впечатление на полицейских.

Убийство в сентябре 1937 года советского разведчика-невозвращенца Игнатия Рейсса и предполагаемое участие в нем Эфрона провели роковую черту между семьей Цветаевой и остальной эмиграцией. Теперь путь оставался один – в Россию. Еще в марте уехала Аля, теперь за ней – Сергей.

Та же верность «собаки по следу», как писала Марина Ивановна когда-то в письме к мужу, и привела ее вслед за Алей и Сергеем в Советский Союз, хотя ехать Марина не хотела, словно предчувствуя будущую трагедию.

Вместе с сыном Георгием Марина покинула Францию в июне 1939 года.

Дальнейшие события можно описать в одном абзаце. Вначале была арестована Аля, через месяц – Сергей. Дальше началось Маринино неустройство, стена, выросшая между ней и советскими литераторами, чувство отщепенства, безденежье, тупик, из которого казалось не было выхода. Сын требовал внимания, Марина с ужасом осознавала, что она ему ничего дать не может. Начавшаяся война и эвакуация писателей в Елабугу и Чистополь, поиски работы, Марина была согласна на судомойку… Все привело к роковому поступку – самоубийству… Так была поставлена точка в ее жизни…

Сергей пережил Марину на полтора месяца. Символично, что их могилы неизвестны, они разметались во времени и пространстве, чтобы Марина и Сергей могли соединиться – в вечности. И уже навсегда.

«Гимназист с гимназисткой, как Дафнис и Хлоя»

Анна Ахматова и Николай Гумилев

Анна Ахматова и Николай Гумилев – легендарная пара русской поэзии – оставили нам историю отношений, в которых были измены, соперничество, слава, расставание… Но при первом приближении разобраться в этой истории не так-то просто. Оба поэта были большими мифотворцами и поэтому приходится распутывать легенды и отделять истину от вымысла.

Начало их знакомства было осенено аллеями царскосельского парка, где они любили гулять в ту пору, когда еще были юными гимназистами. Об этом Гумилев писал позже так:

Я печален от книги, томлюсь от луны,

Может быть, мне совсем и не надо героя,

Вот идут по аллее, так странно нежны,

Гимназист с гимназисткой, как Дафнис и Хлоя.

Анна Ахматова, словно вторит ему, вспоминая незабвенную царскосельскую идиллию.

В ремешках пенал и книги были,

Возвращалась я домой из школы.

Эти липы, верно, не забыли

Нашей встречи, мальчик мой веселый?

Только, ставши лебедем надменным,

Изменился серый лебеденок.

А на жизнь мою лучом нетленным

Грусть легла, и голос мой незвонок.

Царское Село – хороший романтический фон для первого чувства…

Анна Андреевна Ахматова родилась у самого синего моря – под Одессой, но, когда ей был год, семья переехала сначала в Павловск, потом – в Царское Село. «Мои первые воспоминания, – писала Ахматова в автобиографии, – царскосельские: зеленое, сырое великолепие парков, выгон, куда меня водила няня, ипподром, где скакали маленькие пестрые лошадки, старый вокзал и нечто другое, что вошло впоследствии в «Царскосельскую оду».

Стихи Ахматова начала писать, по ее словам, в одиннадцать лет при полном недоумении окружающих, которые не понимали – зачем ей это было нужно.

Будущая поэтесса училась в Царскосельской Мариинской женской гимназии. Но учеба не особенно увлекала ее, и поэтому училась она «сначала плохо, потом гораздо лучше, но всегда неохотно».

Николай Гумилев родился в Кронштадте. В Царскосельской гимназии он учится недолго; семья переезжает в Петербург, затем из-за туберкулеза старшего сына – в Тифлис, но в 1903 году Гумилевы возвратились в Царское Село, и Николай поступает в 7-й класс гимназии.

История сохранила момент знакомства Анны Горенко и Николая Гумилева. Оно случилось в Царскосельской гимназии накануне Нового года. В сочельник. Вот как об этом пишет близкая подруга Ахматовой, с которой та дружила всю жизнь – Валерия Срезневская, в ту пору – Тюльпанова.

«С Колей Гумилевым, тогда еще гимназистом седьмого класса, Аня познакомилась в 1904 году, в сочельник. Мы вышли из дому, Аня и я с моим младшим братом Сережей, прикупить какие-то украшения для елки, которая у нас всегда бывала в первый день Рождества. Был чудесный солнечный день. Около Гостиного двора мы встретились с «мальчиками Гумилевыми»: Митей, старшим, – он учился в Морском кадетском корпусе, – и с братом его Колей – гимназистом императорской Николаевской гимназии.

Я с ними была раньше знакома, у нас была общая учительница музыки – Елизавета Михайловна Баженова. Она-то и привела к нам в дом своего любимца Митю и уже немного позже познакомила меня с Колей. Встретив их на улице, мы дальше пошли уже вместе, я с Митей, Аня с Колей, за покупками, и они проводили нас до дому. Аня ничуть не была заинтересована этой встречей»…

Далее Срезневская-Тюльпанова отмечает, что Коля увлекся всерьез ее подругой.

«Часто, возвращаясь из гимназии, я видела, как он шагает вдали в ожидании появления Ани. Он специально познакомился с Аниным старшим братом Андреем, чтобы проникнуть в их довольно замкнутый дом. Ане он не нравился; вероятно, в этом возрасте девушкам нравятся разочарованные молодые люди, старше двадцати пяти лет, познавшие уже много запретных плодов и пресытившиеся их пряным вкусом. Но уже тогда Коля не любил отступать перед неудачами»…

Можно отметить здесь сразу несколько важных моментом, которые сумела понять Валерия Тюльпанова. То, что Ане Горенко нравились разочарованные молодые люди, много «познавшие». То, что Гумилев не привык отступать перед неудачами. Единственное, в чем ошиблась Тюльпанова, это в дате знакомства, которое состоялось в 1903 году.

«Две мои фотографии в царскосельск<ом> парке (зимняя и летняя) в 20-х годах сняты на той скамейке, где Н<иколай> С<тепанович> впервые сказал мне, что любит меня (февраль…)», – писала Ахматова в воспоминаниях.

Видимо, пройти мимо друг друга они не могли: слишком много внутреннего сходства. Оба «гадкие утята», еще не ставшие лебедями, не понятые ни близкими, ни окружающими, немного не от мира сего, отщепенцы, робко мечтавшие о творчестве и славе. Гумилев рос болезненным мальчиком. Аня Горенко неуклюжа, заносчива, – словом, дикарка, не считавшаяся с правилами приличия. Но в глазах Гумилева она была прелестна – темные волосы, белая кожа (когда сходил южный загар) и светлые русалочьи глаза. Сам Гумилев пытался подражать модному в то время Оскару Уйальду – носил цилиндр, завивал волосы и слегка подкрашивал губы и глаза. Эдакий разочарованный в жизни денди. Юный гимназист влюбился в Аню Горенко с первого взгляда. У нее чувство было сложнее и неопределеннее: просто как к новому интересному знакомому, с которым можно гулять и беседовать… Все же он добился своего, и они стали встречаться…

История симпатии двух поэтов отражена в их творчестве. Но достаточно сравнить их взгляды из той далекой поры юности, чтобы понять, насколько они все-таки были разными и насколько различны были их чувства. Романтический взгляд Гумилева и более трезвый Ахматовой.

Ты помнишь дворец великанов,

В бассейне серебряных рыб,

Аллеи высоких платанов

И башни из каменных глыб?

Как конь золотистый у башен,

Играя, вставал на дыбы,

И белый чепрак был украшен

Узорами тонкой резьбы?

Ты помнишь, у облачных впадин

С тобою нашли мы карниз,

Где звезды, как горсть виноградин,

Стремительно падали вниз?..

(Н. Гумилев)

Анна Ахматова вспоминала об этом так: «Уже в поэмах “Пути конквистадоров” мелькают еще очень неуверенной рукой набросанные очертания царскосельских пейзажей и парковая архитектура (павильоны в виде античных храмов). Но все это не названо и как бы увидено автором во сне: не легче узнать во “дворце великанов” – просто башню-руину у Орловских ворот. Оттуда мы действительно как-то раз смотрели, как конь золотистый (кирасирский) “вставал на дыбы”.

Любви впечатлительного юноши Аня Горенко не поняла, и это стало причиной его отчаяния на долгий период: то были первые удары судьбы и первое взросление.

Осенью 1904 г. сестра Инна вышла замуж за Сергея Штейна. В ее доме стали устраиваться вечера поэзии, которые посещала и Анна. Сюда приходил Голенищев-Кутузов, студент Петербургского университета, приятель Штейна и Гумилева. Он стал первой сильной любовью Анны Горенко, что не могло не сказаться на ее отношении к Николаю Гумилеву.

На Пасху Гумилев, в отчаянии от нежелания Анны всерьез отнестись к его чувству, пытался покончить с собою. Анна рассорилась с ним, и они перестали встречаться.

В 1905 году семья Горенко переезжает в Евпаторию. По словам Ахматовой: «В 1905 году мои родители расстались, и мама с детьми уехала на юг. Мы целый год прожили в Евпатории, где я дома проходила курс предпоследнего класса гимназии, тосковала по Царскому Селу и писала великое множество беспомощных стихов». Гумилев готовит книгу стихов «Путь конквистадора», которую он издаст на средства родителей в октябре 1905 года. Нет достоверных данных о том, что Ахматова и Гумилев встречались в Евпатории, но все же такая вероятность существует… Об этом говорят стихи…

На русалке горит ожерелье

И рубины греховно-красны,

Это странно-печальные сны

Мирового, больного похмелья.

На русалке горит ожерелье

И рубины греховно-красны.

У русалки мерцающий взгляд,

Умирающий взгляд полуночи,

Он блестит, то длинней, то короче,

Когда ветры морские кричат.

У русалки чарующий взгляд,

У русалки печальные очи.

Я люблю ее, деву-ундину,

Озаренную тайной ночной,

Я люблю ее взгляд заревой

И горящие негой рубины…

Потому что я сам из пучины,

Из бездонной пучины морской.

В своих стихах, навеянных образом Анны Горенко, Гумилев видит ее печальной девой, что, видимо, соответствовало действительности.

…Кто объяснит нам, почему

У той жены всегда печальной

Глаза являют полутьму,

Хотя и кроют отблеск дальний?

Зачем высокое чело

Дрожит морщинами сомненья,

И меж бровями залегло

Веков тяжелое томленье?

И улыбаются уста

Зачем загадочно и зыбко?

И страстно требует мечта,

Чтоб этой не было улыбки?

Зачем в ней столько тихих чар?

Зачем в очах огонь пожара?

Она для нас больной кошмар,

Иль правда, горестней кошмара….

* * *

…Там, на высях сознанья – безумье и снег…

Но восторг мой прожег голубой небосклон,

Я на выси сознанья направил свой бег

И увидел там деву, больную, как сон.

Ее голос был тихим дрожаньем струны,

В ее взорах сплетались ответ и вопрос,

И я отдал кольцо этой деве Луны

За неверный оттенок разбросанных кос…

А в 1906 г. Николай закончил царскосельскую Николаевскую гимназию. Анна же весной поехала в Киев, где жила семья сестры ее матери Анны Эразмовны Вакар (фамилия по мужу), для сдачи экзаменов в последний класс Фундуклеевской гимназии. После Киева Анна некоторое время живет в Одессе у родственников по отцовской линии. Она вовсю флиртует и кокетничает с друзьями дома и знакомыми, а в конце июня она возвратилась в Евпаторию.

Я умею любить.

Умею покорной и нежною быть.

Умею заглядывать в очи с улыбкой

Манящей, призывной и зыбкой.

И гибкий мой стан так воздушен и строен,

И нежит кудрей аромат.

О, тот, кто со мной, тот душой неспокоен

И негой объят…

Гумилев собирается после окончания гимназии поехать за границу. В Париж. Перед отъездом он побывал в Евпатории, куда Горенко вернулась в конце июня, и встречался с ней. Далее их пути расходятся. С осени 1906 года Анна живет в Киеве у родственников, учится в гимназии. Гумилев – занимается в Париже в Сорбонне.

Хотел ли он добиться от нее обещания ждать и вообще какой-то определенности? Думается, что – да. Ведь она была его мечтой и путеводной звездой…

И где-то светит мне образ бледный,

Всегда печальный, всегда безмолвный…

Аня Горенко для него путеводительница – как для Данте – Беатриче. Но если Беатриче Данте вела его в рай, то возлюбленная поэта – рай покинула.

Прочь, козлоногие фавны,

Музыки нет в вашем кличе!

Знаете ль вы, что недавно

Бросила рай Беатриче,

Странная белая роза

В тихой вечерней прохладе…

Что это? Снова угроза

Или мольба о пощаде?

Жил беспокойный художник.

В мире лукавых обличий —

Грешник, развратник, безбожник,

Но он любил Беатриче.

Стоит заметить, что существуют два варианта стихотворения, которые датируются 1906 и 1909 годом. Значит, Гумилев думал об этом образе – Беатриче – и возвращался к нему…

Семья Горенко окончательно распалась и уехала из Евпатории. Аня отправилась в Киев, братья Андрей и Виктор – в Петербург. Инна Эразмовна с Ией – в Севастополь. Сестра Инна, жена Штейна, вскоре умрет от чахотки. А Сергей Штейн останется по-прежнему тайным конфидициентом Анны, которому она будет поверять сердечные тайны. Именно письма к нему и проливают свет на некоторые спорные стороны ее биографии.

В Киеве Ахматова сначала жила у семьи Вакар на Университетской улице, а потом перебралась к кузине Марии Александровне Змунчилле, к которой испытывала нежную и трогательную привязанность и которую ласково называла Наничка. И адрес ее стал Меринговая улица, дом 1. Эта улица была весьма примечательна тем, что вокруг нее сложился район, называемый Киевским Парижем. Дом, где жила Анна Ахматова, сохранился до сих пор, правда, обстановка внутри не уцелела, неизменным остался лишь фасад. Что касается забот сердечных, то влюбленность юной Ани в Голенищева-Кутузова не проходила. Но и Гумилева она помнит, как и его предложение руки и сердца. Поддавшись порыву, она пишет ему письмо, и он приезжает из Парижа в Киев, куда потом будет наведываться неоднократно в неопределенную пору своего жениховства. Между ними объяснение, и Анна дает согласие. Почему? Желание найти какой-то якорь в бурных волнах жизни? Ведь ее мысли и сердце заняты другим.

А. Ахматова – С. фон Штейну

2 февраля 1907 г., Киев

Милый Сергей Владимирович… я решила сообщить Вам о событии, которое должно коренным образом изменить мою жизнь… Я выхожу замуж за друга моей юности Николая Степановича Гумилева. Он любит меня уже 3 года, и я верю, что моя судьба быть его женой. Люблю ли его, я не знаю, но кажется мне, что люблю. Помните у В. Брюсова:

Сораспятая на муку,

Враг мой давний и сестра,

Дай мне руку! дай мне руку!

Меч взнесен. Спеши. Пора.

И я дала ему руку, а что было в моей душе, знает Бог…

Не говорите никому о нашем браке. Мы еще не решили, ни где, ни когда он произойдет. Это – тайна, я даже Вале ничего не написала.

Ваша Аня.

P.S. …Не издает ли А. Блок новые стихотворения – моя кузина его большая поклонница.

Нет ли у Вас чего-нибудь нового Н.С. Гумилева? Я совсем не знаю, что и как он теперь пишет, а спрашивать не хочу.

А. Ахматова – С. фон Штейну

<февраль 1907>, Киев

Мой дорогой Сергей Владимирович, я еще не получила ответа на мое письмо и уже снова пишу. Мой Коля собирается, кажется, приехать ко мне – я так безумно счастлива. Он пишет мне непонятные слова, и я хожу с письмом к знакомым и спрашиваю объяснение. Всякий раз, как приходит письмо из Парижа, его прячут от меня и передают с великими предосторожностями. Затем бывает нервный припадок, холодные компрессы и общее недомогание. Это от страстности моего характера, не иначе. Он так любит меня, что даже страшно. Как Вы думаете, что скажет папа, когда узнает о моем решении? Если он будет против моего брака, я убегу и тайно обвенчаюсь с Nicolas…

Скорее бы кончить гимназию и поехать к маме. Здесь душно!..

Целую Вас, мой дорогой друг.

Аня.

В журнал «Сириус», который издает Гумилев, Анна отдает свое стихотворение.

На руке его много блестящих колец —

Покоренных им девичьих нежных сердец.

Там ликует алмаз, и мечтает опал,

И красивый рубин так причудливо ал.

Но на бледной руке нет кольца моего,

Никому, никогда не отдам я его.

Мне сковал его месяца луч золотой

И, во сне надевая, шепнул мне с мольбой:

«Сохрани этот дар, будь мечтою горда!»

Я кольца не отдам никому, никогда.

Так в иносказательной форме Анна говорит о своей неприступности, что ни кольца, ни сердца она никому не отдаст… Это стихотворение – ее первая официальная публикация.

Весной 1907-го Гумилев ненадолго, проездом из Парижа в Царское Село, заезжал в Киев. Несмотря на то, что Анна ждала Николая, твердого обещания она ему не дала. Для того чтобы окончательно выяснить отношения, Гумилев приезжает осенью в Крым, но получает отказ.

Царица иль, может быть, только печальный ребенок, —

Она наклонилась над сонно-вздыхающим морем,

И стан ее стройный и гибкий казался так тонок,

Он тайно стремился навстречу серебряным зорям.

Сбегающий сумрак. Какая-то крикнула птица,

И вот перед ней замелькали во влаге дельфины,

Чтоб плыть к бирюзовым владеньям влюбленного принца,

Они предлагали свои глянцевитые спины.

Но голос хрустальный казался особенно звонок,

Когда он упрямо сказал роковое «не надо»…

Царица иль, может быть, только капризный ребенок,

Усталый ребенок с бессильною мукою взгляда.

Этого уже Гумилев перенести не мог. Cуществует версия (впрочем, подкрепленная словами Ахматовой), что в одну из ссор она призналась Гумилеву в том, что у нее был другой мужчина. Несмотря на откровения поэта, можно все-таки усомниться в данном факте. Но в его поэзии действительно появляется мотив поруганной девы, коварной соблазнительницы, холодной и бесчувственной к чужим страданиям.

Гумилев лечил любовные раны старым и испытанным способом. Он уехал от предмета своих воздыханий как можно дальше. На этот раз он рванул не в Париж, а в Египет, и это было его первым африканским путешествием (всего у него их будет пять). Отзвук тех страданий и страстей отчетливо слышен в стихотворении «Эзбекие».

Я женщиною был тогда измучен,

И ни соленый, свежий ветер моря,

Ни грохот экзотических базаров,

Ничто меня утешить не могло.

О смерти я тогда молился Богу

И сам ее приблизить был готов.

Лидии Чуковской, своей близкой подруге, Ахматова, вспоминая молодость, говорила: «Был такой период творчества и жизни Гумилева, когда все его стихи – обо мне, когда всё в его жизни имело истоком – меня. Путешественником он стал, чтобы излечиться от любви ко мне, и Дон Жуаном – тоже. Брак наш был концом отношений, а не началом их и не разгаром. Этого никто не знал. Нас надо было смотреть в девятьсот пятом – девятьсот девятом годах. Тогда Николай Степаныч закладывал вещи под большие проценты, чтобы приехать и увидеть мой надменный профиль какие-нибудь пятнадцать минут».

И когда друг друга проклинали

В страсти, раскаленной добела,

Оба мы еще не понимали,

Как земля для двух людей мала,

И, что память яростная мучит,

Пытка сильных – огненный недуг! —

И в ночи бездонной сердце учит

Спрашивать: о, где ушедший друг?

А когда, сквозь волны фимиама,

Хор гремит, ликуя и грозя,

Смотрят в душу строго и упрямо

Те же неизбежные глаза.

Когда Гумилев вернулся в Париж, то возобновил переписку с Анной. Она же находилась в сильном душевном смятении. Ее влюбленность во Владимира Голенищева-Кутузова не проходила, но очевидно, что и влюбленность Гумилева ей льстила и терять его не хотелось. Со стороны она производит впечатление человека, ушедшего в себя. Ее подруга гимназистка Валя Беер писала в своих воспоминаниях об одном моменте киевской весны, когда она оказалась около храма Св. Софии.

«Запах распускающихся листьев, золотые звезды, загорающиеся на высоком чистом небе, и эти медные торжественные звуки – все это создает такое настроение, что хочется отойти от обыденного.

В церкви полумрак. Народу мало. Усердно кладут земные поклоны старушки-богомолки, истово крестятся и шепчут молитвы. Налево, в темном приделе вырисовывается знакомый своеобразный профиль. Это Аня Горенко. Она стоит неподвижно, тонкая, стройная, напряженная. Взгляд сосредоточенно устремлен вперед. Она никого не видит, не слышит. Кажется, что она не дышит».

А жизнь между тем текла своим чередом… Петербург 1909 года запомнился одной легендарной мистификацией, когда Волошин из Елизаветы Дмитриевой сделал таинственную поэтессу Черубину де Габриак, которая свела с ума всю читающую Россию. Елизавета Дмитриева была знакома с Гумилевым еще раньше, но вот они снова встретились, и между ними возникло сильное притяжение.

До Ахматовой не могли не дойти слухи об увлечении Гумилева. И вот он приехал в Киев для решительного объяснения. Анна ответила согласием, была назначена свадьба. Правда, накануне полетело письмо Валерии Срезневской-Тюльпановой: «Птица моя, – сейчас еду в Киев. Молитесь обо мне. Хуже не бывает. Смерти хочу. Вы все знаете, единственная, ненаглядная, любимая, нежная. Воля моя, если бы я умела плакать. Аня».

Наверное, и сам Гумилев чувствовал зыбкость своих позиций… Для нее это было спасением от рутинности жизни, а для него? Возвращение к старым клятвам и подтверждение тезиса, что старая любовь не ржавеет? Он ведь всегда был немного рыцарем. А рыцари осаждают крепости до тех пор, пока они не падут…

Гумилев признавал чары Киева как колдовского города, раз его жена – оттуда. По преданию, Лысая гора была в Киеве, да и сам город был овеян легендами о ведьмах и колдунах.

Из логова змиева,

Из города Киева,

Я взял не жену, а колдунью.

А думал забавницу,

Гадал – своенравницу,

Веселую птицу-певунью.

Покликаешь – морщится,

Обнимешь – топорщится,

А выйдет луна – затомится,

И смотрит, и стонет,

Как будто хоронит

Кого-то, – и хочет топиться.

Твержу ей: крещеному,

С тобой по-мудреному

Возиться теперь мне не в пору;

Снеси-ка истому ты

В Днепровские омуты,

На грешную Лысую гору.

Молчит – только ежится,

И все ей неможется,

Мне жалко ее, виноватую,

Как птицу подбитую,

Березу подрытую

Над пропастью, Богом заклятою.

Мужская жалость – чувство более крепкое, чем женское сострадание. Так, обеты данные однажды, превращаются в нерушимые клятвы.

Он считал ее колдуньей, раз не в силах был освободиться от чар своей любви, несмотря на других женщин. И вся последующая жизнь только подтвердит это…

Позже Ахматова скажет о Гумилеве, что кружил вокруг нее коршуном. Почему коршуном? Разве она жертва? И похож ли робкий (в то время) Гумилев на стервятника? Откуда такой не очень-то симпатичный образ? Или это разыгралось поэтическое воображение?

25 апреля 1910 года Н.С. Гумилев и А.А. Горенко обвенчались в Николаевской церкви села Никольская слободка в Черниговской губернии Николай Марликийский считался святым покровителем Николая Степановича.

Тебе, подруга, эту песнь отдам,

Я веровал всегда твоим стопам,

Когда вела ты, нежа и карая,

Ты знала все, ты знала, что и нам

Блеснет сиянье розового рая.

В качестве свадебного подарка Гумилев подарил Анне путешествие в Париж. Возможно, Гумилеву хотелось показать жене Париж, каким он его уже знал… ведь для нее – это первое заграничное путешествие.

Как после вспоминала Ахматова: «Прокладка новых бульваров по живому телу Парижа (которую описал Золя) была еще не совсем закончена (бульвар Raspail). Вернер, друг Эдисона, показал мне в Taverne de Pantheon два стола и сказал: «А это ваши социал-демократы, тут – большевики, а там – меньшевики». Женщины с переменным успехом пытались носить то штаны (jupes-culottes), то почти пеленали ноги (jupes-entravees). Стихи были в полном запустении, и их покупали только из-за виньеток более или менее известных художников. Я уже тогда понимала, что парижская живопись съела французскую поэзию».

В первый же приезд Гумилева в Париж состоялась встреча Ахматовой и художника Амадео Модильяни, с которым позже у нее будет роман.

В июне они вернулись в Царское Село, а затем переехали в Петербург.

В этот период Ахматовой написан небольшой цикл стихотворений со странным и говорящим названием «Обман». Цикл посвящался не Гумилеву, что было бы понятно и объяснимо, а киевской кузине Змунчилле, наверняка бывшей в курсе любовных страданий Ахматовой.

Синий вечер. Ветры кротко стихли,

Яркий свет зовет меня домой.

Я гадаю: кто там? – не жених ли,

Не жених ли это мой?..

На террасе силуэт знакомый,

Еле слышен тихий разговор.

О, такой пленительной истомы

Я не знала до сих пор.

Анна – уже жена, но в стихах возникает образ «жениха». Кого она называла так? Не того ли, кого была не в силах до сих пор забыть… Владимира Голенищева-Кутузова?

У Гумилева есть чувство, что жена ведет с ним вечный поединок, и эта его «колдунья из логова змиева» похищает его душевный покой и вводит в расстройство.

«Но теперь я слаб, как во власти сна,

И больна душа, тягостно больна;

«Я узнал, узнал, что такое страх,

Погребенный здесь в четырех стенах;

«Даже блеск ружья, даже плеск волны

Эту цепь порвать ныне не вольны…»

И, тая в глазах злое торжество,

Женщина в углу слушала его.

Стихотворение Ахматовой – как зеркальный ответ – холодное и спокойное, показывает все различие их характера и темперамента.

Он любил три вещи на свете:

За вечерней пенье, белых павлинов

И стертые карты Америки.

Не любил, когда плачут дети,

Не любил чая с малиной

И женской истерики.

…А я была его женой.

Любопытно, что в феврале, будучи уже женой Гумилева, Ахматова возвращается к моменту самых первых встреч с ним, гимназистом. Все-таки гимназическое прошлое и Царское Село – было той нитью, что их всегда связывала, даже когда они расстались. Она пишет этот стих как бы от лица Гумилева. А себя она видит в образе «тихой и больной» и той – «которая не любима». О чем она хочет сказать? Только ли воспоминание это стихотворение или продолжение старой любви к Голенищеву-Кутузову?

Шелестит о прошлом старый дуб.

Лунный луч лениво протянулся.

Я твоих благословенных губ

Никогда мечтою не коснулся.

Бледный лоб чадрой лиловой сжат.

Ты со мною. Тихая, больная.

Пальцы холодеют и дрожат,

Тонкость рук твоих припоминая.

Я молчал так много тяжких лет.

Пытка встреч еще неотвратима.

Как давно я знаю твой ответ:

Я люблю и не была любима.

А в марте, после возвращения Гумилева из Африки и после очередной ссоры, как бы желая «стать любимой», Ахматова уедет в Париж. Как она скажет позже – к Модильяни… Но думается, что ей просто хотелось отвлечься. Художник рисовал Ахматову, они гуляли по Парижу, ходили в Лувр… Вряд ли это было сильной страстью, скорее увлечением двух творческих людей.

Ревновал ли ее Гумилев? Догадывался ли об этом романе? Ведь это была эпоха вседозволенной любви. А ревность объявлялась пережитком прошлого… Он был уязвлен и обескуражен ее всегдашним равнодушием к нему и его творчеству. Через год после брака он напишет стихотворение, где прямо скажет о своих терзаниях.

И вот мне приснилось, что сердце мое не болит,

Оно – колокольчик фарфоровый в желтом Китае

На пагоде пестрой… висит и приветно звенит,

В эмалевом небе дразня журавлиные стаи.

А тихая девушка в платье из красных шелков,

Где золотом вышиты осы, цветы и драконы,

С поджатыми ножками смотрит без мыслей и снов,

Внимательно слушая легкие, легкие звоны.

Иногда в литературе возникают домыслы и версии, что Гумилев негативно относился к творчеству жены и не хотел, чтобы она печаталась. Такую мысль опровергают слова самой Ахматовой: «Что Н<иколай> С<тепанович> не любил мои ранние стихи – это правда. Да и за что их можно было любить! – Но, когда 25 марта 1911 г. он вернулся из Аддис-Абебы и я прочла ему то, что впоследствии стало называться “Вечер”, он сразу сказал: “Ты – поэт, надо делать книгу”. И если бы он хоть чуть-чуть в этом сомневался, неужели бы он пустил меня в акмеизм? Надо попросту ничего не понимать в Гумилеве, чтобы на минуту допустить это».

Сохранилось письмо Гумилева к Брюсову, написанное в мае 1911 года, где он просит его высказать мнение по поводу стихов жены. «Как Вам показались стихи Анны Ахматовой (моей жены)? Если не поленитесь, напишите, хотя бы кратко, но откровенно. И положительное, и отрицательное Ваше мненье заставит ее задуматься, а это всегда полезно». К слову сказать, Брюсов ответил уклончиво, но и резко отрицательного мнения не высказал. «Стихи Вашей жены, г-жи Ахматовой, – которой, не будучи пока ей представлен, позволю себе послать мое приветствие, – сколько помню, мне понравились. Они написаны хорошо. Но во-первых, я читал их уже давно, осенью, во-вторых, двух стихотворений, которые мне были присланы, слишком мало, чтобы составить определенное суждение».

В 1911 году был создан «Цех поэтов» (поэтическое объединение), и Ахматова стала его секретарем.

Гумилев по-прежнему очень любит свою жену, порой ему кажется, что он отравлен этой любовью. Что она уносит его силы и жизнь…

Ты совсем, ты совсем снеговая,

Как ты странно и страшно бледна!

Почему ты дрожишь, подавая

Мне стакан золотого вина?»

Отвернулась печальной и гибкой…

Что я знаю, то знаю давно,

Но я выпью и выпью с улыбкой

Все налитое ею вино.

А потом, когда свечи потушат,

И кошмары придут на постель,

Те кошмары, что медленно душат,

Я смертельный почувствую хмель…

И приду к ней, скажу: «дорогая,

Видел я удивительный сон,

Ах, мне снилась равнина без края

И совсем золотой небосклон.

«Знай, я больше не буду жестоким,

Будь счастливой, с кем хочешь, хоть с ним,

Я уеду, далеким, далеким,

Я не буду печальным и злым.

«Мне из рая, прохладного рая,

Видны белые отсветы дня…

И мне сладко – не плачь, дорогая, —

Знать, что ты отравила меня».

В начале апреля 1912 года супруги предприняли совместное путешествие в Италию, которое продолжалось полтора месяца. Поезд, на который они сели, следовал по маршруту Петербург – Берлин – Лозанна – Уши. В Италии они осели в городе Оспедалетти, где родственники Гумилева Кузьмины-Караваевы снимали небольшую виллу. В Италии лечилась от туберкулеза Мария Кузьмина-Караваева, Машенька, которая одно время была предметом платонического увлечения Гумилева и которой он посвящал стихи. Пробыв у родственников неделю, Гумилевы выехали в Геную. А оттуда – в Пизу и во Флоренцию. В своей автобиографии Ахматова писала: «В 1912 году проехала по Северной Италии (Генуя, Пиза, Флоренция, Болонья, Падуя, Венеция). Впечатление от итальянской живописи и архитектуры было огромно: оно похоже на сновидение, которое помнишь всю жизнь». Анна Андреевна была беременной, чувствовала себя неважно и поэтому составить мужу компанию по изучению окрестностей и достопримечательностей не могла. Во Флоренции 12 мая она написала стихотворение, посвященное Гумилеву:

Помолись о нищей, о потерянной,

О моей живой душе,

Ты в своих путях всегда уверенный,

Свет узревший в шалаше.

И тебе, печально-благодарная,

Я за это расскажу потом,

Как меня томила ночь угарная,

Как дышало утро льдом.

В этой жизни я немного видела,

Только пела и ждала.

Знаю: брата я не ненавидела

И сестры не предала.

Отчего же Бог меня наказывал

Каждый день и каждый час?

Или это ангел мне указывал

Свет, невидимый для нас?

И там же, в Италии, было написало стихотворение, которое возможно подводило некую черту в жизни Ахматовой. Это выглядит весьма символичным – освобождение от прошлого перед новой жизнью – рождением ребенка. Да и сама Италия, видимо, раскрывала иной мир, иные дали… раз именно здесь случилось расставание со старыми чувствами, так мучившими ее когда-то…

Слаб голос мой, но воля не слабеет,

Мне даже легче стало без любви.

Высоко небо, горный ветер веет,

И непорочны помыслы мои.

Ушла к другим бессонница-сиделка,

Я не томлюсь над серою золой,

И башенных часов кривая стрелка

Смертельной мне не кажется стрелой.

Как прошлое над сердцем власть теряет!

Освобожденье близко. Все прощу,

Следя, как луч взбегает и сбегает

По влажному весеннему плющу.

Италия явилась местом своеобразной переклички двух поэтов. Гумилев позже пишет стихотворение, где сравнивает себя с человеком, умирающим перед дверью, за которой живет возлюбленная. Образ двери, которую не дано открыть… наверное, совместное путешествие показало, насколько они все-таки разные люди… И, наверное, Гумилев понял, что его великая любовь всегда будет для него недоступна.

Застонал от сна дурного

И проснулся тяжко скорбя:

Снилось мне – ты любишь другого

И что он обидел тебя.

Я бежал от моей постели,

Как убийца от плахи своей,

И смотрел, как тускло блестели

Фонари глазами зверей.

Ах, наверно, таким бездомным

Не блуждал ни один человек

В эту ночь по улицам темным,

Как по руслам высохших рек.

Вот, стою перед дверью твоею,

Не дано мне иного пути,

Хоть и знаю, что не посмею

Никогда в эту дверь войти.

Он обидел тебя, я знаю,

Хоть и было это лишь сном,

Но я все-таки умираю

Пред твоим закрытым окном.

Из Италии Гумилевы отправились в Киев. Там Анна Андреевна осталась у матери, а ее муж уехал в Слепнёво. В деревне Слепнево Бежицкого уезда Тверской губернии находилась усадьба Гумилевых, где впоследствии Ахматова проводила каждое лето. Гумилев пишет из Слепнева жене нежное письмо:

Н.С. Гумилев – А.А. Ахматовой

июнь 1912 года. Слепнево

Милая Аничка,

как ты живешь, ты ничего не пишешь. Как твое здоровье, ты знаешь, это не пустая фраза. Мама нашила кучу маленьких рубашечек, пеленок и т. д. Она просит очень тебя целовать. Я написал одно стихотворение вопреки твоему предупреждению не писать о снах, о том моем итальянском сне во Флоренции, помнишь? Посылаю его тебе, кажется, очень нескладное. Напиши, пожалуйста, что ты о нем думаешь. Живу я здесь тихо, скромно, почти без книг, вечно с грамматикой, то английской, то итальянской. Данте уже читаю à livre ouvert[4], хотя, конечно, схватываю только общий смысл и лишь некоторые выражения. С Байроном (английским) дело обстоит хуже, хотя я не унываю. Я увлекся также верховой ездой, собственно, вольтижировкой, или подобием ее. Уже могу на рыси вскакивать в седло и соскакивать с него без помощи стремян. Добиваюсь делать то же на галопе, но пока неудачно. Мы с Олей устраиваем теннис и завтра выписываем мячи и ракеты. Таким образом хоть похудею. Молли наша дохаживает последние дни, и для нее уже поставлена в моей комнате корзина с сеном. Она так мила, что всех умиляет. Даже Александра Алексеевна сказала, что она самая симпатичная из наших зверей.

Каждый вечер я хожу один по Акинихской дороге испытывать то, что ты называешь Божьей тоской. Как перед ней разлетаются все акмеистические хитросплетения. Мне кажется тогда, что во всей вселенной нет ни одного атома, который бы не был полон глубокой и вечной скорби.

Я описал круг и возвращаюсь к эпохе «Романтических цветов» (вспомни Волчицу и Каракаллу), но занимательно то, что когда я думаю о моем ближайшем творчестве, оно по инерции представляется мне в просветленных тонах «Чужого неба». Кажется, земные наши роли переменятся, ты будешь акмеисткой, я мрачным символистом. Все же я надеюсь обойтись без надрыва.

Аничка милая, я тебя очень, очень и всегда люблю. Кланяйся всем, пиши. Целую.

Твой Коля.

В Москву Ахматова приехала в июле. Она вспоминала, как они ходили по книжным лавкам, а она открывала последние номера журналов и находила «весьма сочувственные отзывы» о своем дебютном сборнике стихов «Вечер», который вышел в марте. 18 сентября у Анны Андреевны родился сын Лев. По воспоминаниям Срезневской, близкой подруги Ахматовой:

«Знаю, как он <Н.С. Гумилев> звонил в клинику, где лежала Аня (самую лучшую тогда клинику профессора Отта, очень дорогую и очень хорошо обставленную) <…>. Затем, по окончании всей этой эпопеи, заехал за матерью своего сына и привез их обоих в Царское Село к счастливой бабушке, где мы с мужем в те же дни обедали и пили шампанское за счастливое событие».

Но рождение сына не сблизило супругов. Как утверждала Ахматова: «Скоро после рождения Левы мы <с Н.С. Гумилевым> молча дали друг другу полную свободу и перестали интересоваться интимной стороной жизни друг друга».

Так ли это было? И мог ли Гумилев не ревновать ту, которую когда-то так сильно и долго добивался? Или он сделал вид, что ему все безразлично, чтобы сохранить свое самолюбие?

В конце этого знаменательного для семьи года он пишет стихотворение.

Я из дому вышел, когда все спали,

Мой спутник скрывался у рва в кустах,

Наверно на утро меня искали,

Но было поздно, мы шли в полях.

Мой спутник был желтый, худой, раскосый.

О, как я безумно его любил!

Под пестрой хламидой он прятал косу,

Глазами гадюки смотрел и ныл.

О старом, о странном, о безбольном,

О вечном слагалось его нытье,

Звучало мне звоном колокольным,

Ввергало в истому, в забытье.

Мы видели горы, лес и воды,

Мы спали в кибитках чужих равнин,

Порою казалось – идем мы годы,

Казалось порою – лишь день один…

Здесь по-прежнему признание в любви той, которая ввергает в истому и забытье. Но их жизненные пути расходятся все дальше и дальше. У него были стихи, «Цех поэтов». Поездки в Африку. У нее – собственное творчество и собственная личная жизнь. Сын Лев воспитывался у свекрови и видел мать урывками. Но все же они пока еще были семьей. И Гумилев думал о жене и беспокоился о ней.

Н.С. Гумилев – А.А. Ахматовой

9 апреля 1913 года. Одесса

Милая Аника,

я уже в Одессе и в кафе почти заграничном. Напишу тебе, потом попробую писать стихи. Я совершенно выздоровел, даже горло прошло, но еще несколько устал, должно быть, с дороги. Зато уже нет прежних кошмаров; снился раз Вячеслав Иванов, желавший мне сделать какую-то гадость, но и во сне я счастливо вывернулся. В книжном магазине просмотрел Жатву. Твои стихи очень хорошо выглядят, и забавна по тому, как сильно сбавлен тон, заметка Бориса Садовского.

Здесь я видел афишу, что Вера Инбер в пятницу прочтет лекцию о новом женском одеянии или что-то в этом роде; тут и Бакст, и Дункан, и вся тяжелая артиллерия.

Я весь день вспоминаю твои строки о «приморской девчонке», они мало того что нравятся мне, они меня пьянят. Так просто сказано так много, и я совершенно убежден, что из всей послесимволической поэзии ты да, пожалуй (по-своему), Нарбут окажетесь самыми значительными.

Милая Аня, я знаю, ты не любишь и не хочешь понять это, но мне не только радостно, а и прямо необходимо по мере того, как ты углубляешься для меня как женщина, укреплять и выдвигать в себе мужчину; я никогда бы не смог догадаться, что от счастья и славы безнадежно дряхлеют сердца, но ведь и ты никогда бы не смогла заняться исследованием страны Галла и понять, увидя луну, что она алмазный щит богини воинов Паллады.

Любопытно, что я сейчас опять такой же, как тогда, когда писались «Жемчуга», и они мне ближе «Чужого неба».

Маленький до сих пор был прекрасным спутником; верю, что так будет и дальше.

Целуй от меня Львеца (забавно, я первый раз пишу его имя) и учи его говорить «папа». Пиши мне до 1 июня в Дире-Дауа (Dire-Daoua, 30 Abyssinie. Afrique), до 15 июня в Джибути, до 15 июля в Порт-Саид, потом в Одессу.

Н.С. Гумилев – А.А. Ахматовой

25 апреля / 8 мая 1913 г.

Дорогая моя Аника,

я уже в Джибути, доехали и высадился прекрасно. Магический открытый лист уже сэкономил мне рублей пятьдесят и вообще оказывает ряд услуг. Мое нездоровье прошло совершенно, силы растут с каждым днем. Вчера я написал стихотворение, посылаю его тебе. Напиши в Дире-Дауа, что ты о нем думаешь. На пароходе попробовал однажды писать в стиле Гилеи, но не смог. Это подняло мое уважение к ней. Мой дневник идет успешно, и я пишу его так, чтобы прямо можно было печатать. В Джедде с парохода мы поймали акулу; это было действительно зрелище. Оно заняло две страницы дневника.

Что ты поделываешь? Право, уже в июне поезжай к Инне Эразмовне. Если не хватит денег, займи, по возвращении в Петербург у меня они будут. Присылай мне сюда твои новые стихи, непременно. Я хочу знать, какой ты стала. Леве скажи, что у него будет свой негритенок. Пусть радуется. С нами едет турецкий консул, назначенный в Харрар. Я с ним очень подружился. Он будет собирать для меня абиссинские песни, и мы у него остановимся в Харраре. Со здешним вице-консулом Галебом, с которым, помнишь, я ссорился, я окончательно примирился, и он оказал мне ряд важных услуг.

Целую тебя и Левина.

Твой Коля.

Но вместе с тем у Гумилева было чувство, что где-то он упустил «Анику». Или просто так сложился узор судьбы? Даже в Африке он не переставал думать о ней. И «Жираф», написанный в 1907 году, и другие стихи несли в себе отблеск сильного чувства и горечи несбывшегося.

Ты, для кого искал я на Леванте

Нетленный пурпур королевских мантий,

Я проиграл тебя, как Дамаянти

Когда-то проиграл безумный Наль.

Взлетели кости, звонкие, как сталь,

Упали кости – и была печаль.

Сказала ты, задумчивая, строго:

«Я верила, любила слишком много,

А ухожу, не веря, не любя,

И пред лицом Всевидящего Бога,

Быть может, самое себя губя,

Навек я отрекаюсь от тебя».

Твоих волос не смел поцеловать я,

Ни даже сжать холодных, тонких рук,

Я сам себе был гадок, как паук,

Меня пугал и мучил каждый звук,

И ты ушла, в простом и темном платье,

Похожая на древнее Распятье.

Но все же они обменивались новостями, стихами и заботились о сыне, который жил у Анны Ивановны Гумилевой.

А.А. Ахматова – Н.С. Гумилеву

Слепнёво. 13 июля 1914

Милый Коля,

10-го я приехала в Слепнёво. Нашла Левушку здоровым, веселым и очень ласковым. О погоде и делах тебе верно напишет мама. В июльской книге «Нового слова» меня очень мило похвалил Ясинский. Соседей стараюсь не видеть, очень они пресные. Я написала несколько стихотворений, которых не слышал еще ни один человек, но меня это, слава Богу, пока мало огорчает.

Теперь ты au courant[5] всех петербургских и литературных дел. Напиши, что слышно? Сюда пришел Жамм. Только получу, с почты же отошлю тебе. Прости, что я распечатала письмо Зноски, чтобы большой конверт весил меньше. Я получила от Чулкова несколько слов, написанных карандашом. Ему очень плохо, и мне кажется, что мы его больше не увидим.

Вернешься ли ты в Слепнево? или с начала августа будешь в Петербурге. Напиши мне обо всем поскорее. Посылаю тебе черновики моих новых стихов и очень жду вестей. Целую.

Твоя Аня.

А.А.Ахматова – Н.С.Гумилеву

Слепнёво. 17 июля 1914

Милый Коля,

мама переслала мне сюда твое письмо. Сегодня уже неделя, как я в Слепневе.

Становится скучно, погода испортилась, и я предчувствую раннюю осень. Целые дни лежу у себя на диване, изредка читаю, но чаще пишу стихи. Посылаю тебе одно сегодня, оно, кажется, имеет право существовать. Думаю, что нам будет очень трудно с деньгами осенью. У меня ничего нет, у тебя, наверно, тоже. С «Аполлона» получишь пустяки. А нам уже в августе будут нужны несколько сот рублей. Хорошо, если с «Четок» что-нибудь получим. Меня это все очень тревожит. Пожалуйста, не забудь, что заложены вещи. Если возможно, выкупи их и дай кому-нибудь спрятать.

Будет ли Чуковский читать свою статью об акмеизме как лекцию? Ведь он и это может. С добрым чувством жду июльскую «Русскую мысль». Вероятнее всего там свершит надо мною страшную казнь Valère. Но думаю о горчайшем, уже перенесенном, и смиряюсь.

Пиши, Коля, и стихи присылай. Будь здоров, милый!

Целую!

Твоя Анна.

Левушка здоров и все умеет говорить.

1 августа 1914 года началась Первая мировая война. Гумилев, несмотря на проблемы со зрением, записался добровольцем в армию. Он был зачислен в лейб-гвардии Уланский Ее Величества полк, стоявший в Россиенах Ковенской губернии. Сентябрь и октябрь прошел в подготовке и учениях.

Н.С. Гумилев – А.А. Ахматовой

7 октября 1914 года, действующая армия. Россиены

Дорогая моя Аничка,

я уже в настоящей армии, но мы пока не сражаемся и когда начнем, неизвестно. Все-то приходится ждать, теперь, однако, уже с винтовкой в руках и отпущенной шашкой. И я начинаю чувствовать, что я подходящий муж для женщины, которая «собирала французские пули, как мы собирали грибы и чернику». Эта цитата заставляет меня напомнить тебе о твоем обещании быстро дописать твою поэму и придать ее мне. Право, я по ней скучаю. Я написал стишок, посылаю его тебе, хочешь продай, хочешь читай кому-нибудь. Я здесь утерял критические способности и не знаю, хорош он или плох.

Пиши мне в 1-ю действ. армию, в мой полк, эскадрон Ее Величества. Письма, оказывается, доходят очень и очень аккуратно.

Я все здоровею и здоровею: все время на свежем воздухе (а погода прекрасная, тепло), скачу верхом, а по ночам сплю, как убитый.

Раненых привозят не мало, и раны все какие-то странные: ранят не в грудь, не в голову, как описывают в романах, а в лицо, в руки, в ноги. Под одним нашим уланом пуля пробила седло как раз в тот миг, когда он приподнимался на рыси; секунда до или после, и его бы ранило.

Сейчас случайно мы стоим в таком месте, откуда легко писать. Но скоро, должно быть, начнем переходить, и тогда писать будет труднее. Но вам совершенно не надо беспокоиться, если обо мне не будет известий. Трое вольноопределяющихся знают твой адрес и, если со мной что-нибудь случится, напишут тебе немедленно. Так что отсутствие писем будет обозначать только то, что я в походе, здоров, но негде и некогда писать. Конечно, когда будет возможно, я писать буду.

Целую тебя, моя дорогая Аничка, а также маму, Леву и всех. Напишите Коле маленькому, что после первого боя я ему напишу.

Твой Коля.

В ноябре полк был переброшен в Южную Польшу. Начались первые сражения. За ночную разведку перед боем Гумилев был награжден первым Георгиевским крестом. В январе 1915 года он был произведен в унтер-офицеры. Во время боевых действий поэт простудился, лечился в Петрограде и после выздоровления снова отправился на фронт.

В 1915 году Николай Степанович воевал на Волыни, где велись тяжелые битвы, получил второй Георгиевский крест. Он был храбрым воином и поэтом, в стихах которого зазвучали мотивы войны.

Н.С. Гумилев – А.А. Ахматовой

6 июля 1915 года, действующая армия. Заболотце

Дорогая моя Аничка,

наконец-то и от тебя письмо, но, очевидно, второе (с сологубовским), первого пока нет. А я уж послал тебе несколько упреков, прости меня за них. Я тебе писал, что мы на новом фронте. Мы были в резерве, но дня четыре тому назад перед нами потеснили армейскую дивизию и мы пошли поправлять дело. Вчера с этим покончили, кое-где выбили неприятеля и теперь опять отошли валяться на сене и есть вишни. С австрийцами много легче воевать, чем с немцами. Они отвратительно стреляют. Вчера мы хохотали от души, видя, как они обстреливали наш аэроплан. Снаряды рвались по крайней мере верст за пять от него. Сейчас война приятная, огорчают только пыль во время переходов и дожди, когда лежишь в цепи. Но то и другое бывает редко. Здоровье мое отлично. <…>

Что же ты мне не прислала новых стихов? У меня кроме Гомера ни одной стихотворной книги, и твои новые стихи для меня была бы такая радость. Я целые дни повторяю «где она, где свет веселый серых звезд ее очей» и думаю при этом о тебе, честное слово.

Сам я ничего не пишу – лето, война и негде, хаты маленькие и полны мух.

Целуй Львенка, я о нем часто вспоминаю и очень люблю.

В конце сентября постараюсь опять приехать, может быть, буду издавать «Колчан». Только будет ли бумага, вот вопрос.

Целую тебя, моя дорогая, целуй маму и всех.

Да, пожалуйста, напишите мне, куда писать Мите и Коле маленькому. Я забыл номер Березинского полка.

Твой всегда Коля.

Н.С. Гумилев – А.А. Ахматовой

16 июля 1915 года, действующая армия. Лушков

Дорогая Аничка,

пишу тебе и не знаю, в Слепневе ли ты или уже уехала. Когда поедешь, пиши мне с дороги, мне очень интересно, где ты и что делаешь.

Мы все воюем, хотя теперь и не так ожесточенно. За 6-е и 7-е наша дивизия потеряла до 300 человек при 8 офицерах, и нас перевели верст за пятнадцать в сторону. Здесь тоже беспрерывные бои, но много пехоты и мы то в резерве у нее, то занимаем полевые караулы и т. д.

Здесь каждый день берут по нескольку сот пленных германцев, а уж убивают без счету, здесь отличная артиллерия и много снарядов. Солдаты озверели и дерутся прекрасно.

По временам к нам попадают газеты, все больше «Киевская Мысль», и не очень поздняя, сегодня, например, от 14-го.

Погода у нас неприятная: дни жаркие, ночи холодные, по временам проливные дожди. Да и работы много – вот уж 16 дней ни одной ночи не спали полностью, все урывками. Но, конечно, несравнимо с зимой.

Я все читаю «Илиаду»: удивительно подходящее чтенье. У ахеян тоже были и окопы и загражденья и разведка. А некоторые описанья, сравненья и замечанья сделали бы честь любому модернисту. Нет, не прав был Анненский, говоря, что Гомер как поэт умер.

Помнишь, Аничка, ты была у жены полковника Маслова, его только что сделали флигель-адъютантом.

Целую тебя, моя Аня, целуй маму, Леву и всех; погладь Молли.

Твой всегда Коля.

Н.С. Гумилев – А.А. Ахматовой

25 июля 1915. Столенские Столяры

Дорогая Аничка,

сейчас получил твое и мамино письмо от 16-го, спасибо, что вы мне так часто пишете. Письма идут, оказывается, десять дней. На твоем письме есть штемпель «просм. военной цензурой».

У нас уже несколько дней все тихо, никаких боев нет. Правда, мы отошли, но немец мнется на месте и боится идти за нами.

Ты знаешь, я не шовинист. И однако, я считаю, что сейчас, несмотря на все отходы, наше положенье ничем не хуже, чем в любой из прежних моментов войны. Мне кажется, я начинаю понимать, в чем дело, и больше чем когда-либо верю в победу.

У нас не жарко, изредка легкие дожди, в общем, приятно. Живем мы сейчас на сеновале и в саду, в хаты не хочется заходить, душно и грязно. Молока много, живности тоже, беженцы продают очень дешево. Я каждый день ем то курицу, то гуся, то поросенка, понятно, все вареное. Папирос, увы, нет и купить негде. Ближайший город верст за восемь – десять. Нам прислали махорки, но нет бумаги. Это грустно.

Стихи твои, Аничка, очень хороши, особенно первое, хотя в нем есть неверно взятые ноты, напр. стр[ока] 5-я и вся вторая строфа; зато последняя строфа великолепна; только [это не] описка? «Голос Музы еле слышный…» Конечно, «ясно или внятно слышный» надо было сказать. А еще лучше «так далеко слышный».

Второе стихотворенье или милый пустячок (размер его чет. хорей говорит за это), или неясно. Вряд ли героине поручалось беречь душу от Архангела. И тогда 9-я и 10-я строчки возбуждают недоуменье.

В первом стихотворении очень хороша (что ново для тебя) композиция. Это мне доказывает, что ты не только лучшая русская поэтесса, но и просто крупный поэт.

Пожалуйста, не уезжай, не оставив твоего точного адреса в Слепневе, потому что я могу приехать неожиданно и хочу знать, где тебя найти. Тогда я с дороги запрошу телеграммой «где Аня?», и тогда ответьте мне телеграммой же в Петербург, Николаевский вокзал, до востребованья, твой адрес.

Целую тебя, маму, Леву.

Пожалуйста, скучай как можно меньше и уж вовсе не хворай.

Маме я писал 10-го.

Получила ли она?

Они не разводились. Почему? Для Ахматовой пока так было удобнее. Да и не было мужчины, с кем она хотела бы связать свою судьбу. И он и она понимали странность этого брака, его трагизм. Позднее Ахматова вспоминала:

«Всё (и хорошее, и дурное) вышло из этого чувства – и путешествия и дон-жуанство. В 1916 г., когда я жалела, что все так странно сложилось, он сказал: “Нет, ты научила меня верить в Бога и любить Россию”».

Она по-своему была еще верна ему. Не давая другому мужчине ни сердца, ни кольца. Но с годами приходило женское взросление… Может быть, первое серьезное чувство, выходившее за рамки флирта, было к Борису Анрепу, которому она подарила кольцо. А ведь обещала – никому и никогда не дарить… Эта тема подаренного кольца слишком значимая, чтобы не обратить на нее внимания:

Словно ангел, возмутивший воду,

Ты взглянул тогда в мое лицо,

Возвратил и силу, и свободу,

И на память чуда взял кольцо.

Мой румянец жаркий и недужный

Стерла богомольная печаль.

Памятным мне будет месяц вьюжный,

Северный встревоженный февраль.

Это был февраль 16 года. За год до необратимых политических потрясений…

В мае 1917 года Николай Гумилев покинул Петроград с командировкой на Салоникский фронт. Он был отправлен туда с неофициальной миссией в качестве уполномоченного высшего российского военного командования. Поехал под видом корреспондента «Русской воли». Уезжал он с Финляндского вокзала. Анна Ахматова провожала его, и, по ее словам, Гумилев был оживлен и весел. Намекнул, что, возможно, он посетит Африку. Путь его лежал через Финляндию, Швецию и Норвегию в Лондон. Откуда он написал жене, упомянув в числе прочих встреченных там людей и Бориса Анрепа (по всей вероятности, он догадывался об отношениях, которые их связывали).

Н.С. Гумилев – А.А. Ахматовой

<После 4/17 июня 1917 г.>

Дорогая Аничка,

привет из Лондона, мой, Анрепа, Вадима Гарднера и Бехгофера. Не правда ли, букет имен.

Расскажу о всех по порядку. Я живу отлично, каждый день вижу кого-нибудь интересного, веселюсь, пишу стихи [устраиваю], устанавливаю литературные связи. Кстати, Курнос просто безызвестный графоман, но есть другие хорошие переводчики, которые займутся русской поэзией. Анреп занимает видное место в комитете и очень много возится со мной. Устраивает мне знакомства, возит по обедам, вечерам. О тебе вспоминает, но не со мной. Так, леди Моррель, дама-патронесса, у которой я провел день под Оксфордом, спрашивала, не моя ли жена та интересная, очаровательная и талантливая поэтесса, о которой ей так много говорил Анреп. Семья его в деревне, а он или на службе, или в кафе. Вадим Гарднер, который тоже в India House, проводит время исключительно в обществе третьеразрядных кокоток и презирает Лондон и все английское – этакий Верлен.

Бехгофер (англичанин из Собаки) пригласил меня остановиться у него. Он тоже в India, недурно говорит по-русски и знакомит меня с поэтами. Но все в один голос говорят, что хороших сейчас нет и у большинства обостренные отношения. Сегодня я буду на вечере у Йейтса, английского Вячеслава. Мне обещали также устроить встречу с Честертоном, которому, оказывается, за сорок и у которого около двадцати книг. Его здесь или очень любят, или очень ненавидят – но все считаются. Он пишет также и стихи, совсем хорошие.

Думаю устроить, чтобы гиперборейские издания печатались после войны в Лондоне, это будет много лучше и даже дешевле. Здесь книга прозы, 300 стр. 1000 экз. на плотной бумаге и в переплете, стоила еще совсем недавно 500 р.

Ну, целую тебя и посылаю кучу стихов, если хочешь, дай их Маме, пусть печатает.

Твой всегда Коля.

Следующий пункт назначения после Лондона был Париж. Там он пишет стихотворение-воспоминание «Эзбекие». И предлагает в своем письме к жене приехать к нему в Париж. Наверное, у него возникла мечта начать совместную жизнь заново. Но воссоединение с мужем не входит в планы Ахматовой. У нее свой, отдельный от него путь…

Н.С. Гумилев – А.А. Ахматовой

<После 13/25 октября 1917 г.>

Дорогая Аничка,

ты, конечно, сердишься, что я так долго не писал тебе, но я нарочно ждал, чтобы решилась моя судьба. Сейчас она решена. Я остаюсь в Париже в распоряжении здешнего наместника от Временного Правительства, т. е. вроде Анрепа, только на более интересной и живой работе. Меня, наверно, будут употреблять для разбора разных солдатских дел и недоразумений. Через месяц, наверно, выяснится, насколько мое положение здесь прочно. Тогда можно будет подумать и о твоем приезде сюда, конечно, если ты сама его захочешь. А пока я еще не знаю, как велико будет здесь мое жалованье. Но положение во всяком случае исключительное и открывающее при удаче большие горизонты.

Я по-прежнему постоянно с Гончаровой и Ларионовым, люблю их очень. Теперь дело: они хотят ехать в Россию, уже послали свои опросные листы, но все это очень медленно. Если у тебя есть кто-нибудь под рукой из Мин. иностр. дел, устрой, чтобы он нашел их бумаги и телеграфировал сюда в Консульство, чтобы им выдали поскорее [новые] паспорта [взамен просроченных на право приезда в Россию]. Их дело совершенно в порядке, надо только его ускорить.

Я здоров и доволен своей судьбой. Дня через два завожу постоянную комнату и тогда напишу адрес. Писать много не приходилось, все бегал по разным делам.

Здесь сейчас Аничков, Минский, Мещерский (помнишь, бывал у Судейкиных). Приезжал из Рима Трубников.

Целуй, пожалуйста, маму, Леву и всех. Целую тебя.

Всегда твой Коля.

Когда Ларионов поедет в Россию, пришлю с ним тебе всяком всячины из Galerie Lafayette.

<Приписка А.А. Ахматовой, адресованная Анне Ивановне Гумилевой>.

Из Петрограда в Бежецк. Ноябрь 1917 г:

Милая Мама, только что получила твою открытку от 3 ноября. Посылаю тебе Колино последнее письмо. Не сердись на меня за молчание, мне очень тяжело теперь. Получила ли ты мое письмо?

Целую тебя и Леву.

Твоя Аня.

Когда Гумилев вернулся в Петербург, его Аничка объявила, что просит развода, так как выходит замуж…

Срезневская вспоминает день объявленного Ахматовой решения о разводе. Приезжая в Петербург из Царского Села, Ахматова обычно жила у нее. В их квартиру (улица Боткина, дом 91) летом 1918 года пришел Гумилев. Срезневская пишет:

«Сидя у меня в небольшой темно-красной комнате, на большом диване, Аня сказала, что хочет навеки расстаться с ним. Коля страшно побледнел, помолчал и сказал: “Я всегда говорил, что ты совершенно свободна делать всё, что ты хочешь”. Встал и ушел».

Как истинный рыцарь развод он дал. И поспешно, слишком поспешно женился – на Анне Энгельгард.

Жить ему оставалось не так уж много – три года. Но за это время было сделано немало: работа для издательства «Всемирная литература», основанного Максимом Горьким, руководство студией для молодых поэтов «Звучащая раковина», выпуск сборников стихов «Шатер» и «Колчан». И какие это были стихи! «Память», «Шестое чувство», «Заблудившийся трамвай»… Были, конечно, и увлечения… Без женского внимания он никогда не оставался… Его дон-жуанский список вполне внушителен. И даже не числом, а талантливостью влюбленных в него дам. Татьяна Адамович, Ольга Высотская, Ольга Арбенина, Лариса Рейснер, Ирина Одоевцева (хотя она уверяла, что всего лишь ученица)…

У Анны – тоже череда романов. И в прошлом и в настоящем… Поэт и литературовед Николай Недоброво, талантливый композитор Артур Лурье, друг Гумилева, выдающийся ассириолог и поэт Владимир Шилейко. Уже упоминавшийся Борис Анреп…

Жизнь Гумилева стремительно шла к финалу. В большевистской России он не скрывал своих монархических убеждений, и в 1921 году его арестовали по так называемому «делу Таганцева». Обвиняли в принадлежности к террористической организации, которая ставила своей целью свержение существующего строя. Друзья Гумилева делали попытки освободить его, но все было бесполезным… В августе поэта расстреляли. Место его могилы до сих пор неизвестно…

Его гибель Анна предчувствовала, предвидела… За несколько дней до его смерти она написала стихотворение-прощание:

Не бывать тебе в живых,

Со снегу не встать.

Двадцать восемь штыковых,

Огнестрельных пять.

Горькую обновушку

Другу шила я.

Любит, любит кровушку

Русская земля.

В конце года, который унес у нее друга юности, она написала стихотворение – от лица Гумилева, где все-таки признала, что была к нему несправедлива, отравив изменой, приворожив, но мало дав взамен. И уже предвидя, что таких крепких и сильных клятв в любви ей никто в жизни больше не даст…

В тот давний год, когда зажглась любовь

Как крест престольный в сердце обреченном,

Ты кроткою голубкой не прильнула

К моей груди, но коршуном когтила.

Изменой первою, вином проклятья

Ты напоила друга своего.

Но час настал в зеленые глаза

Тебе глядеться, у жестоких губ

Молить напрасно сладостного дара

И клятв таких, каких ты не слыхала,

Каких еще никто не произнес…

…Если Ахматова и недолюбила Гумилева в земной жизни, то впоследствии старалась сохранить память о нем, как о поэте… Вспоминала ли она его перед смертью? Думается, что да. Не только вспоминала, но и написала Царскосельскую оду, похожую на быстрый шепот-заклинание. Такой интонацией заговаривают…

Настоящую оду

Нашептало… Постой,

Царскосельскую одурь

Прячу в ящик пустой,

В роковую шкатулку,

В кипарисный ларец,

А тому переулку

Наступает конец.

Здесь и мотивы пустоты, и перекличка с «Кипарисовым ларцом» Анненского, благословившего Гумилева на поэзию и чувство земного конца… Она не могла не вспоминать Гумилева, начальную пору знакомства, романтические отношения. Ее любимое Царское Село, аллеи… пруды… строгость и печаль, все, что она любила. Были головокружительные мечты и звезды, падавшие вниз. И еще привкус вечности, от которого избавиться невозможно.

«Но страшно мне – изменишь облик Ты…»

Александр Блок и Любовь Менделеева

В конце своей жизни Александр Блок понял одну истину: в его жизни была – «Люба и все остальные». Люба – это его жена, Любовь Дмитриевна Менделеева, дочь великого русского химика Дмитрия Менделеева.

Осознание этой истины придет слишком поздно. Но что могло измениться, если бы прозрение пришло раньше? И была ли трагедия их взаимоотношений предопределена с самого начала?

Люба и Саша были знакомы с детства, так как их отцы дружили. Но по-настоящему они «увидели» друг друга, когда Александру Блоку было семнадцать лет, а Любови Менделеевой – шестнадцать. И состоялось это новое-старое знакомство в связи с постановкой спектакля в имении Менделеевых Боблово, которое находится недалеко от Клина. Молодежь с энтузиазмом взялась за «Гамлета» Шекспира и к участию в спектакле привлекли соседа – Александра Блока. Офелию должна была играть. Люба. Так под стихи Шекспира зародилось чувство двух людей, любовь которых неотделима от культуры Серебряного века.

Впоследствии Любовь Менделеева в своих воспоминаниях так писала об этом дне:

«О день, роковой для Блока и для меня! Как был он прост и ясен! Жаркий, солнечный, июньский день, расцвет московской флоры. До Петрова дня еще далеко, травы стоят еще не кошенные, благоухают. Благоухает душица, легкими, серыми от цвета колесиками обильно порошащая траву вдоль всей “липовой дорожки”, где Блок увидел впервые ту, которая так неотделима для него от жизни родных им обоим холмов и лугов, которая так умела сливаться со своим цветущим окружением. <…> После обеда, который в деревне кончался у нас около двух часов, поднялась я в свою комнату на втором этаже и только что собралась сесть за письмо, слышу: рысь верховой лошади, кто-то остановился у ворот, открыл калитку, заводит лошадь и спрашивает у кухни, дома ли Анна Ивановна? Из моего окна ворот и этой части дома не видно; прямо под окном пологая, зеленая железная крыша нижней террасы, справа – разросшийся куст сирени загораживает и ворота, и двор. Меж листьев и ветвей только мелькает. Уже зная, подсознательно, что это “Саша Бекетов”, как говорила мама, рассказывая о своих визитах в Шахматове, я подхожу к окну. Меж листьев сирени мелькает белый конь, которого уводят на конюшню, да невидимо внизу звенят по каменному полу террасы быстрые, твердые, решительные шаги. Сердце бьется тяжело и глухо. Предчувствие? Или что? Но эти удары сердца я слышу и сейчас и слышу звонкий шаг входившего в мою жизнь».

Итак, было предчувствие судьбы, встречи, которая несет в себе целый мир…

«Что было мне нужно? Почему мне захотелось внимания человека, который мне вовсе не нравился и был мне далек, которого я в то время считала пустым фатом, стоящего по развитию ниже нас, умных и начитанных девушек? Чувственность моя еще совсем не проснулась: поцелуи, объятья – это было где-то далеко-далеко и нереально. Что меня не столько тянуло, сколько толкало к Блоку… “Но то звезды веленье”, – сказала бы Леонор у Кальдерона».

В момент самого представления (спектакля) уже летали искры между главными героями. Была завязка романа, о котором его участники, может быть, даже и не подозревали…

«Первый и единственный за эти годы мой более смелый шаг навстречу Блоку был в вечер представления “Гамлета”. Мы были уже в костюмах Гамлета и Офелии, в гриме. Я чувствовала себя смелее. Венок, сноп полевых цветов, распущенный напоказ всем плащ золотых волос, падающих ниже колен… Блок в черном берете, колете, со шпагой. Мы сидели за кулисами в полутайне, пока готовили сцену. Помост обрывался. Блок сидел на нем, как на скамье, у моих ног, потому что табурет мой стоял выше, на самом помосте.

Мы говорили о чем-то более личном, чем всегда, а главное, жуткое – я не бежала, я смотрела в глаза, мы были вместе, мы были ближе, чем слова разговора».

Спектакль состоялся. А потом была беседа… И прогулка… двух молодых людей, почувствовавших внезапную тягу друг к другу.

«Был этот разговор и возвращение после него домой. От “театра” – сенного сарая – до дома вниз под горку сквозь совсем молодой березничек, еле в рост человека. Августовская ночь черна в Московской губернии и “звезды были крупными необычно”. Как-то так вышло, что еще в костюмах (переодевались дома) мы ушли с Блоком вдвоем в кутерьме после спектакля и очутились вдвоем Офелией и Гамлетом в этой звездной ночи. Мы были еще в мире того разговора и было не страшно, когда прямо перед нами в широком небосводе медленно прочертил путь большой, сияющий голубизной метеор. “И вдруг звезда полночная упала”.

Перед природой, перед ее жизнью и участием в судьбах мы с Блоком, как оказалось потом, дышали одним дыханием. Эта голубая “звезда полночная” сказала все, что не было сказано. Пускай “ответ немел”, – “дитя Офелия” и не умела сказать ничего о том, что просияло мгновенно и перед взором и в сердцах.

Даже руки наши не встретились и смотрели мы прямо перед собой. И было нам шестнадцать и семнадцать лет».

Этот спектакль и встреча с юной Любой произвели сильное впечатление на Блока. Нельзя сказать, что это была его первая любовь. К тому времени он уже познал чары зрелой женщины, которая была старше его на двадцать лет. Ксении Михайловны Садовской. Но юная Люба была как вестница иных миров. Блок написал цикл стихов, связанных с этим летом и спектаклем. Первое стихотворение из этого цикла было написано уже 2 августа.

Я шел во тьме к заботам и веселью

Вверху сверкал незримый мир духов.

За думой вслед лилися трель за трелью

Напевы звонкие пернатых соловьев.

И вдруг звезда полночная упала,

И ум опять ужалила змея…

Я шел во тьме, и эхо повторяло:

«Зачем дитя Офелия моя».

Люба кажется ему «дитем». Как странно и как характерна эта деталь. Возможно, из этого взгляда потом родится восприятие Любови Менделеевой как Музы и символа Вечной Женственности. Существа не реального, а возвышенного, парящего над миром.

Образ Офелии «в цветах, в причудливом уборе из майских роз и влажных нимф речных» не оставлял поэта. Он пишет еще одно стихотворение и еще… Зимой он вспоминает летнее блаженство… Строгая неприступная Люба казалась ему недосягаемой…

Мне снилась снова ты, в цветах, на шумной сцене,

Безумная, как страсть, спокойная, как сон,

А я, повергнутый, склонял свои колени

И думал: «Счастье там, я снова покорен!»

Но ты, Офелия, смотрела на Гамлета

Без счастья, без любви, богиня красоты,

А розы сыпались на бедного поэта,

И с розами лились, лились его мечты…

Ты умерла, вся в розовом сияньи,

С цветами на груди, с цветами на кудрях,

А я стоял в твоем благоуханьи,

С цветами на груди, на голове, в руках…

Люба манит его, но есть некая грань, которую он преступить не может или не хочет. И его стихи говорят о том чувстве, которое питается не любовными страстями и лихорадкой, а чем-то иным…

Странно: мы шли одинокой тропою,

В зелени леса терялись следы,

Шли, освещенные полной луною,

В час, порождающий страсти мечты.

Стана ее не коснулся рукою,

Губок ее поцелуем не сжег…

Всё в ней сияло такой чистотою,

Взор же был темен и дивно глубок…

На некоторое время они расстаются… Каждый из них живет своей жизнью, но у судьбы иной расклад на происходящее. В 1900 году Любовь Менделеева поступает на Высшие женские курсы, погружается в студенческую жизнь. А Блок, увлеченный учением Владимира Соловьева, со стихами которого его познакомила мать, ощущает мистические токи и Вечную Женственность. Постепенно он приходит к пониманию, что Люба – его судьба. И видит он ее не иначе, как в образе Прекрасной дамы. И потому даже зимой для него звучит Весна…

Ветер принес издалека

Песни весенней намек,

Где-то светло и глубоко

Неба открылся клочок.

В этой бездонной лазури,

В сумерках близкой весны

Плакали зимние бури,

Реяли звездные сны.

Робко, темно и глубоко

Плакали струны мои.

Ветер принес издалека

Звучные песни твои.

Вместе с тем Блок понимает: он видит то, что не могут видеть и знать – другие. Он – избранник других миров…

Небесное умом не измеримо,

Лазурное сокрыто от умов.

Лишь изредка приносят серафимы

Священный сон избранникам миров.

В Любе же постепенно просыпалась женщина, которой хотелось ответной любви и чувств.

«Я ощущала свое проснувшееся молодое тело. Теперь я была уже влюблена в себя, не то что в гимназические годы. Я проводила часы перед зеркалом. Иногда, поздно вечером, когда уже все спали, а я все еще засиделась у туалета, на все лады причесывая или рассыпая волосы, я брала свое бальное платье, надевала его прямо на голое тело и шла в гостиную к большим зеркалам. Закрывала все двери, зажигала большую люстру, позировала перед зеркалами и досадовала, зачем нельзя так показаться на балу. Потом сбрасывала и платье и долго, долго любовалась собой. Я не была ни спортсменкой, ни деловой женщиной; я была нежной, холеной старинной девушкой. Белизна кожи, не спаленная никаким загаром, сохраняла бархатистость и матовость <…>».

Лето 1901 года было для них знаменательным и способствовало еще большему сближению, еще большему тесному знакомству.

«И вот пришло “мистическое лето”. Встречи наши с Блоком сложились так. Он бывал у нас раза два в неделю. Я всегда угадывала день, когда он приедет: это теперь – верхом на белом коне и в белом студенческом кителе. После обеда в два часа я садилась с книгой на нижней тенистой террасе, всегда с цветком красной вербены в руках, тонкий запах которой особенно любила в то лето. Одевалась я теперь уже не в блузы с юбкой, а в легкие батистовые платья, часто розовые. Одно было любимое – желтовато-розовое с легким белым узором. Вскоре звякала рысь подков по камням. Блок отдавал своего “Мальчика” около ворот и быстро вбегал на террасу. Так как мы встречались “случайно”, я не обязана была никуда уходить, и мы подолгу, часами разговаривали, пока кто-нибудь не придет».

Постепенно Александр Блок дал понять, что Люба занимает особое место в его жизни, хотя все было возвышенно, невинно и отношения по-прежнему не выходили за рамки дружеских чувств. В это лето было написано одно из самых известных блоковских стихотворений, посвященных прекрасной Даме, образу, который зародился в сердце поэта и стал центральной темой его творчества в тот период… Характерно, что эпиграфом к стихотворению стали слова Владимира Соловьева, чье учение о Вечной Женственности сыграли свою роль в формировании отношения поэта к будущей жене.

И тяжкий сон житейского сознанья

Ты отряхнешь, тоскуя и любя.

Вл. Соловьев

Предчувствую Тебя. Года проходят мимо —

Всё в облике одном предчувствую Тебя.

Весь горизонт в огне – и ясен нестерпимо,

И молча жду, – тоскуя и любя.

Весь горизонт в огне, и близко появленье,

Но страшно мне: изменишь облик Ты,

И дерзкое возбудишь подозренье,

Сменив в конце привычные черты.

О, как паду – и горестно, и низко,

Не одолев смертельные мечты!

Как ясен горизонт! И лучезарность близко.

Но страшно мне: изменишь облик Ты.

Со временем Любовь Менделеева начала понимать, что отношение молодого Саши Блока к ней – особое, не похожее ни на что другое…

«Понемногу я вошла в этот мир, где не то я, не то не я, но где все певуче, все недосказано, где эти прекрасные стихи так или иначе все же идут от меня. Это обиняками, недосказанностями, окольными путями Блок дал мне понять. Я отдалась странной прелести наших отношений. Как будто и любовь, но, в сущности, одни литературные разговоры, стихи, уход от жизни в другую жизнь, в трепет идей, в запевающие образы. Часто, что было в разговорах, в словах, сказанных мне, я находила потом в стихах. И все же порою с горькой усмешкой бросала я мою красную вербену, увядшую, пролившую свой тонкий аромат так же напрасно, как и этот благоуханный летний день. Никогда не попросил он у меня мою вербену, и никогда не заблудились мы в цветущих кустах…»

Осенью и зимой они как бы случайно встречались. Очевидно, судьба неумолимо вела их друг к другу, пусть и длинными окольными путями. Они говорили обо всем, в том числе и о стихах Блока. Менделеева сравнила его с Фетом, что не могло не взволновать молодого поэта.

Если внимательно вчитаться, прочувствовать строчки, которые писал в то время Блок, то можно увидеть те узлы и катастрофы их отношений, которые разразятся в дальнейшем. Себя Блок видел в роли служения Прекрасной Даме, но никак не реальной женщине.

Безмолвный призрак в терему,

Я – черный раб проклятой крови.

Я соблюдаю полутьму

В Ее нетронутом алькове.

Я стерегу Ее ключи

И с Ней присутствую, незримый.

Когда скрещаются мечи

За красоту Недостижимой.

Мой голос глух, мой волос сед.

Черты до ужаса недвижны.

Со мной всю жизнь – один Завет:

Завет служенья Непостижной.

Такое отношение, где Любовь Менделеева предстает не реальным человеком, а исключительно как Прекрасная Дама, не могло быть всецело понятным и принятым ею. У нее возникает решение – порвать с Блоком и больше не встречаться с ним. Она приготовила для него письмо, которое все же не решилась отдать. Тем не менее при очередном свидании в лицо Блоку было брошено «Прощайте!» Письмо же было следующего содержания:

«Не осуждайте меня слишком строго за это письмо… Поверьте, все, что я пишу, сущая правда, а вынудил меня написать его страх стать хоть на минуту в неискренние отношения с Вами, чего я вообще не выношу и что с Вами мне было бы особенно тяжело. Мне очень трудно и грустно объяснить Вам все это, не осуждайте же и мой неуклюжий слог.

Я не могу больше оставаться с Вами в тех же дружеских отношениях. До сих пор я была в них совершенно искренна, даю Вам слово. Теперь, чтобы их поддерживать, я должна была бы начать притворяться. Мне вдруг совершенно неожиданно и безо всякого повода ни с Вашей, ни с моей стороны, стало ново: до чего мы чужды друг другу, до чего Вы меня не понимаете. Ведь Вы смотрите на меня как на какую-то отвлеченную идею.

Вы навоображали обо мне всяких хороших вещей и за этой фантастической фикцией, которая жила только в Вашем воображении, Вы меня, живого человека, с живой душой, и не заметили, проглядели…

Вы, кажется, даже любили – свою фантазию, свой философский идеал, а я все ждала, когда же Вы увидите меня, когда поймете, что мне нужно, чем я готова отвечать от всей души… Но Вы продолжали фантазировать и философствовать… Ведь я даже намекала Вам: “надо осуществлять”… Вы отвечали фразой, которая отлично характеризует ваше отношение ко мне: “мысль изреченная есть ложь”. Да, все было только мысль, фантазия, а не чувство хотя бы только дружбы. Я долго, искренне ждала хоть немного чувства от Вас, но, наконец, после нашего последнего разговора, возвратясь домой, я почувствовала, что в моей душе что-то вдруг оборвалось, умерло; почувствовала, что Ваше отношение ко мне теперь только возмущает все мое существо. Я живой человек и хочу им быть, хотя бы со всеми недостатками; когда же на меня смотрят как на какую-то отвлеченность, хотя бы и идеальнейшую, мне это невыносимо, оскорбительно, чуждо… Да, я вижу теперь, насколько мы с Вами чужды друг другу, что я Вам никогда не прощу то, что Вы со мной делали все это время – ведь Вы от жизни тянули меня на какие-то высоты, где мне холодно, страшно и… скучно!

Простите мне, если я пишу слишком резко и чем-нибудь обижу Вас; но ведь лучше все покончить разом, не обманывать и не притворяться. Что Вы не будете слишком жалеть о прекращении нашей “дружбы” что ли, я уверена; у Вас всегда найдется утешение в ссылке на судьбу, и в поэзии, и в науке… А у меня на душе еще невольная грусть, как после разочарования, но надеюсь и я сумею все поскорей забыть, так забыть, чтобы не осталось ни обиды, ни сожаления…»

В ответ на разрыв Блок подготовил три варианта письма, которые тоже не рискнул передать адресату.

«Могу просто и безболезненно выразить это так: “Моя жизнь, то есть способность жить, немыслима без Исхоящего от Вас ко мне некоторого непознанного, но только еще смутно ощущаемого мной Духа. Если разделяемся мы в мысли или разлучаемся в жизни (а последнее было, казалось, сегодня) – моя сила слабеет, остается только страстное всеобъемлющее стремление и тоска”».

«Главное, что Вас может смутить и удивить, что я разумею и разумел всегда, говоря с Вами, это то, что “что-то определено нам с Вами судьбой”, – в это верю больше, чем во все другое, и так же, как в то, что Вы, что бы ни было с Вашей стороны, останетесь для меня окончательной целью в жизни или в смерти».

«Я же должен передать Вам ту тайну, которой владею, пленительную, но ужасную, совсем непонятную людям, потому что об этой тайне я понял давно уже главное, – что понять ее можете только Вы одна…»

Письма отправлены не были. Но и объяснения никакого тоже не произошло. Жизнь продолжалась… Любовь Менделеева училась театральному искусству, выступала в спектаклях… Для Блока она оставалась по-прежнему прекрасной Дамой, чье приближение можно угадать, почувствовать. Место ее обитания – храмы, где мерцают красные лампады и свечи.

Вхожу я в темные храмы,

Совершаю бедный обряд.

Там жду я Прекрасной Дамы

В мерцаньи красных лампад.

В тени у высокой колонны

Дрожу от скрипа дверей.

А в лицо мне глядит, озаренный,

Только образ, лишь сон о Ней.

О, я привык к этим ризам

Величавой Вечной Жены!

Высоко бегут по карнизам

Улыбки, сказки и сны.

О, Святая, как ласковы свечи,

Как отрадны Твои черты!

Мне не слышны ни вздохи, ни речи,

Но я верю: Милая – Ты.

Они ссорились и мирились. Это был роман притяжения-отталкивания. Но было нечто сильней их, что и тянуло молодых людей с неумолимой силой друг к другу. Не случайно у Блока вырвется признание: «Мне страшно с Тобой встречаться. Страшнее Тебя не встречать».

Все изменилось в ноябре. Благотворительный бал, который проходил в зале Дворянского собрания в ночь с 7 на 8 ноября стал знаменательным для двух молодых людей. Появившись в зале, Блок решительно направился к месту, где сидела Люба. Этот вечер был особенным; после бала поэт сделал девушке предложение, которое она приняла.

10 ноября 1902 года Александр Блок пишет в письме к Любе Менделеевой:

«Ты – мое солнце, мое небо, мое Блаженство. Я не могу без Тебя жить ни здесь, ни там. Ты Первая Моя Тайна и Последняя Моя Надежда. Моя жизнь вся без изъятий принадлежит Тебе с начала и до конца. Играй ей, если это может быть Тебе забавой. Если мне когда-нибудь удастся что-нибудь совершить и на чем-нибудь запечатлеться, оставить мимолетный след кометы, все будет Твое, от Тебя и к Тебе».

В ответ летит весточка – открытка: «Мой милый, бесценный Сашура, я люблю тебя! Твоя».

Люба упоена новой ролью – возлюбленной, невесты… Ей хочется видеть любимого каждый день, встречаться. Общаться…

Л.Д. Менделеева – А.А. Блоку

12 ноября 1902. Петербург

Мой дорогой, отчего ты не написал мне сегодня? Ведь это же ужасно – не видеть тебя, знать, что ты болен, не получать от тебя ничего! Нет, милый, пиши мне каждый день, а то я измучаюсь, я места не могу найти сегодня от тоски, так трудно отгонять всякие ужасы, которые приходят в голову… Но ведь ничего ужасного нет? Тебе не хуже? Что с тобой? Долго мы еще не увидимся? Боже мой, как это тяжело, грустно! Я не в состоянии что-нибудь делать, все думаю, думаю без конца, о тебе, все перечитываю твое письмо, твои стихи, я вся окружена ими, они мне поют про твою любовь, про тебя – и мне так хорошо, я так счастлива, так верю в тебя… только бы не эта неизвестность. Ради Бога, пиши мне про себя, про свою любовь, не давай мне и возможности сомнения, опасения!

Выздоравливай скорей, мой дорогой! Когда-то мы увидимся?

Люблю тебя!

А.А. Блок – Л.Д. Менделеевой

<…> У меня нет холодных слов в сердце. Если они на бумаге, это ужаснее всего. У меня громадное, раздуваемое пламя в душе, я дышу и живу Тобой, Солнце моего Мира. Мне невозможно сказать всего, но Ты поймешь. Ты поняла и понимаешь, чем я живу, для чего я живу, откуда моя жизнь. Если бы теперь этого не было, – меня бы не было. Если этого не будет – меня не будет. <…> Вся жизнь в одних твоих глазах, в одном движении <…>

В этом же письме Блок глухо говорит невесте о своей болезни – пунктиром-намеками, не имея возможности и не решаясь сказать об этом – прямо:

Еще несколько дней я не могу, говорят, Тебя видеть, т. е. выходить. Это ужасно. <…> Пока я знаю, что дело идет о нескольких днях (сколько – несколько?) и что от этого зависит будущее, я терплю еще. Но если бы это были недели или месяцы и болезнь была бы непрерывна и мучительна, я бежал бы ночью, как вор, по первому Твоему слову, по первому намеку.

ПРИМЕЧАНИЕ.

Речь идет о болезни Блока, связанной с посещением «жриц любви». В то время, как известно, сифилис практически был неизлечим или лечился не до конца и плохо. Впоследствии Люба так вспоминала о своих интуитивных догадках о болезни жениха: «Каким-то подсознанием я понимала, что это то, о чем не говорят девушкам, но как-то в своей душе устраивалась, что не только не стремилась это подсознание осознать, а просто и вопросительного знака не ставила. <…> Я вижу тут объяснение многого. Физическая близость с женщиной для Блока с гимназических лет – это платная любовь и неизбежные результаты – болезнь. Слава Богу, что еще все эти случаи в молодости – болезнь не роковая».

Л.Д. Менделеева – А.А. Блоку

20 ноября 1902. Петербург

Твои письма кружат мне голову, все мои чувства спутались, выросли; рвут душу на части, я не могу писать, я только жду, жду, жду нашей встречи, мой дорогой, мое счастье, мой бесконечно любимый!

Но надо, надо быть благоразумным, надо довести благоразумие до нелепости, надо ждать, пока ты не будешь совсем здоров, хотя бы недели! Я не могу себе этого и представить, но я умоляю тебя «быть благоразумным»!

Пиши мне каждый раз о своем здоровье, чтобы я знала – приближается ли день нашей встречи. <…>

6 декабря 1902. Петербург

Мой дорогой, любимый, единственный, я не могу оставаться одна со всеми этими сомнениями, помоги мне, объясни мне все, скажи, что делать!.. Если бы я могла холодно, спокойно рассуждать, поступать теоретично, я бы знала, что делать, на что решиться: я вижу, что мы с каждым днем все больше и больше губим нашу прежнюю, чистую, бесконечно прекрасную любовь. Я вижу это и знаю, что надо остановиться, чтобы сохранить ее навек, потому что лучше этой любви ничего нет на свете; победил бы свет, Христос, Соловьев… Но нет у меня силы, нет воли, все эти рассуждения тают перед моей любовью, я знаю только, что люблю тебя, что ты для меня весь мир, что вся душа моя – одна любовь к тебе. Я могу только любить, я ничего не понимаю, я ничего не хочу, я люблю тебя… Понимать, рассуждать, хотеть – должен ты. <…> Ты сам указал мне, что мы стоим на этой границе между безднами, но я не знаю, какая бездна тянет тебя. Прежде я не сомневалась бы в этом, а теперь… нет, и теперь, несмотря ни на что, я верю в тебя, и потому прошу твоей поддержки, отдаю любовь мою в твои руки без всякого страха и сомнения.

Блок отвечал своей невесте уклончиво: «Ты теперь должна быть свободна от сомнений и МОЖЕШЬ твердо ВЕРИТЬ мне в том, о чем Ты думаешь. Все это я не могу довольно ясно выразить в эту минуту».

Молодые начали встречаться в меблированных комнатах на Серпуховской улице. Встречи проходили до конца января 1903 года. Блок уговаривает Любовь Менделееву не приходить туда без него в то время, когда он болеет. Она соглашается с ним.

А.А. Блок – Л.Д. Менделеевой

14 декабря. 1902. Петербуг

<…> Настоящее все вокруг Тебя, живой и прекрасной русской девушки. В Тебе то, что мне необходимо нужно, не дополнение, а вся полнота моя. Если Тебя не будет, я совершенно исчезну с лица земли, «исчерпаюсь» в творении и творчестве. Без Тебя я так немыслим, что, я думаю, некоторые просто видят, наконец, что действую не я сам, а что-то внутреннее вдохновляет. И уж конечно, эти не знают, кто это внутреннее, это Ты, и, уж конечно я знаю, что это – Ты, что весь сложный механизм движется от Одного Двигателя – Тебя и Тобой. Тут вся моя цель и вся загадка и разгадка, «узел бытия», корни и цветы. Опять отвлеченно».

Л.Д. Менделеева – А.А. Блоку

15 декабря. 1902. Петербург

Нет, мой дорогой, я не буду больше ходить в нашу комнату без тебя, верю, так лучше, если ты этого хочешь.

Пиши мне на Курсы. За меня не бойся совсем; нехорошо это, я знаю, но я теперь отношусь тупо и равнодушно ко всему чуждому, а тем более враждебному нашей любви; все как-то проходит мимо, совершенно не затрагивая меня, точно его и нет совсем. Чтобы разговаривать с кем-нибудь, мне нужно все время держать себя в руках, напрягать внимание, а то я начинаю не понимать слова, кот<орые> слышу, не знаю, что я должна говорить. В голове все время вертятся твои слова, стихи, фразы из твоих писем… Ну, да я не могу все это рассказать, ты сам понимаешь, чем я живу теперь и что для меня все остальное. Твое письмо искренно и такое, кот<орое> я больше всего люблю – ты пишешь, что пишется, что приходит в голову; только зачем ты говоришь: «опять отвлеченно»? Разве ты думаешь, что мне «отвлеченное» менее интересно? Да нет, ты не думай этого. <…>

Любовь Дмитриевна по-настоящему влюблена, и любовь для нее затмевает все, весь мир…

Л.Д. Менделеева – А.А. Блоку

25 декабря. 1902. Петербург

<…> Настроение теперь у меня всегда одинаковое, когда я одна без тебя; полная нечувствительность ко всему, что не касается тебя, не напоминает о тебе; читать я могу теперь только то, что говорит мне о тебе, что интересует тебя, потому я и люблю теперь и «Мир искусства» и «Новый путь», и всех «их», люблю за то, что ты любишь их, и они любят тебя. Странно это! Ведь после 7 ноября, когда я увидала, поняла, почувствовала твою любовь, все для меня изменилось до самой глубины; весь мир умер для меня, и я умерла для мира; я всем существом почувствовала, что я могу, я должна и хочу жить только для тебя, что вне моей любви к тебе – нет ничего, что в ней мое единственное, возможное счастье и цель моего существования <…>

Я повторяю, кажется, что писала прежде, но мне хочется говорить об этом, я так ясно сознаю, ощущаю это сегодня. Как бы ты ни любил меня, моя любовь к тебе всегда одна, потому что она вся глубина души моей, то, что в ней постоянно и вечно и не может измениться.

Раньше я не знала, не понимала, что у меня в этой глубине души, я все старалась найти себя (это ты мне сказал, и это правда), теперь я нашла себя. В душе, в глубине – светло и ясно. Ну, теперь о житейском. Я опять так глупо написала первое письмо, что ты, пожалуй, не поймешь. Приходи к нам 26-го, я буду дома, а мама и тетя, кажется, уедут.

Блок пишет стихи, но пока не собирается их посылать ей, о чем прямо и пишет в своем письме. «Написал хорошие стихи, но теперь не пошлю их Тебе. Они совсем другого типа – из Достоевского, и такие христианские, какие я только мог написать под Твоим влиянием».

Все кричали у круглых столов,

Беспокойно меняя место.

Было тускло от винных паров.

Вдруг кто-то вошел – и сквозь гул голосов

Сказал: «Вот моя невеста».

Никто не слыхал ничего.

Все визжали неистово, как звери.

А один, сам не зная отчего, —

Качался и хохотал, указывая на него

И на девушку, вошедшую в двери.

Она уронила платок,

И все они, в злобном усильи,

Как будто поняв зловещий намек,

Разорвали с визгом каждый клочок

И окрасили кровью и пылью.

Когда все опять подошли к столу,

Притихли и сели на место,

Он указал им на девушку в углу

И звонко сказал, пронизывая мглу:

«Господа! Вот моя невеста».

И вдруг тот, кто качался и хохотал,

Бессмысленно протягивая руки,

Прижался к столу, задрожал, —

И те, кто прежде безумно кричал,

Услышали плачущие звуки.

Л.Д. Менделеева – А.А. Блоку

27 декабря 1902. Петербург

Ты, вероятно, знаешь это чувство: уверенность, что ты не можешь прийти, и в то же время безумная надежда и ожидание, и чем больше невозможность, тем сильней и настойчивей ожидание. Так и сегодня, к вечеру, я вдруг стала тебя ждать; знала, что у тебя жар, что ты лежишь, и все-таки ждала до 9-ти часов; а потом стало грустно без тебя и захотелось говорить о тебе. И мы долго с Мусей разговаривали и о тебе, и о всем, что ты мне говорил <…>

ПРИМЕЧАНИЕ.

Блок старается cоблюдать рыцарский ритуал даже в мелочах и предлагает Любови Дмитриевне для конспирации использовать литеры АМД вместо привычных Л.Д.М. Здесь можно прочитать совершенно прозрачную аллюзию/отсылку к знаменитому стихотворению Пушкина «Жил на свете рыцарь бедный…», где используется латинская аббревиатура «АМД» (Alma Mater Dei). Еще раньше в письме Блок сознательно изменил АМД на инициалы своей невесты. «L.D.M. своею кровью начертал он на щите».

Тем самым обожествление Любови Менделеевой возносится еще на большую высоту; она уже сравнивается с самой Божьей матерью. Сам же Блок отводит для себя роль «рыцаря бедного». Написанное совсем недавно «христианское» стихотворение «другого типа – из Достоевского» не может не вызвать ассоциации с романом Достоевского «Идиот», в котором эти же строчки пушкинского стихотворения подвергаются изменению литеры АМД на НФБ (Настасья Филипповна Барашкова). Известно, чем кончились эти «высокие отношения» для «рыцаря бедного» – князя Мышкина и самой Настасьи Филипповны. Князь сошел с ума, она же была убита.

Блок рассказывает о Любе своей матери, которая обожает сына. Тем самым делает определенный шаг в сторону «официальности».

А.А. Блок – Л.Д. Менделеевой

28 декабря 1902. Петербург

<…> я прежде всего ужасно жалею, что Ты не знаешь мою маму. Во всяком случае, если можешь, поверь мне пока на слово, что большего сочувствия всему до подробностей и более положительного отношения встретить нам никогда не придется. Кроме того, все, что возможно, она понимает, зная и любя меня больше всех на свете (без исключений) <…>. При этом имей в виду, что мама относится к Тебе более, чем хорошо, что ее образ мыслей направлен вполне в мистическую сторону, что она совершенно верит в предопределение по отн<ошению> ко мне».

Л.Д. Менделеева – А.А. Блоку

30 декабря 1902. Петербург

Мой дорогой, я рада, что мама знает все, я давно этого хотела в глубине души, п<отому> ч<то> хотела, чтобы она знала, что тебе хорошо теперь, что ты счастлив и что, если я и сделала тебе что-нибудь злое в прошлом году, то теперь и ты, и мама можете мне все простить за мою любовь. Кроме того, я твою маму люблю теперь больше всех на свете, после тебя, и мне хотелось всегда, чтобы и она хоть немного знала меня и любила. <…>

Л.Д. Менделеева – А.А. Блоку

7 апреля 1903. Петербург

Милый, дорогой, не знаю, как и начать рассказывать. Папа, папа согласен на свадьбу летом! Он откладывал только, чтобы убедиться, прочно ли «все это», «не поссоримся ли мы». И хоть он еще не успел в этом убедиться, но раз мы свадьбы хотим так определенно, он позволяет! Началось это очень плохо: мы с мамой стали ссориться из-за этого же, конечно. Вдруг входит папа. Мама (очень зло, по правде сказать) предлагает мне сказать все сначала папе, а потом уже строить планы. Я и рассказала. А папа, совсем по-прежнему, спокойно и просто все выслушал, спросил, на что ты думаешь жить; я сказала, и папа нашел, что этого вполне довольно, п<отому> ч<то> он может мне давать в год 600 р<ублей>. Теперь он хочет только поговорить с твоей мамой о подробностях, узнать, что она думает. Я прямо и поверить не могу еще, до чего это неожиданно! Мы-то думали ведь, что папу будет труднее всех уговорить, а он смотрит так просто и видит меньше всех препятствий. У него вышло все так хорошо, что и мама сдалась <…>

Блоку предстояли государственные экзамены, которые проходили с 15 апреля по 20 мая (с 1901 г. Блок учился на филологическом факультете С.-Петербургского университета, который окончил в 1906 г. по славяно-русскому отделению). Но никакие студенческие дела и хлопоты не могли затмить ему радость от этого известия.

А.А. Блок – Л.Д. Менделеевой

7 апреля 1903. Петербург

Моя Милая, моя Дорогая, сейчас я получил письмо. Счастлив без конца. Весь день были ужасные разговоры. Все измучились. Я уж написал Тебе растерянное письмо. В эту минуту получил Твое. Думаю, что будем венчаться осенью, потому что за границу ехать надо. Что Ты думаешь об этом? Потом останемся в Шахматове. Обо всем нужно говорить. Завтра приедет мама. Нужно скорее написать отцу. Твой папа, как всегда, решил совершенно необыкновенно, по-своему, своеобычно и гениально. О пятнице думаю, как об обетованном дне. Моим думам о Тебе нет и не будет конца. Твой.

На некоторое время молодые расстаются. Блок едет в Германию, сопровождая мать, которая собирается на водах подлечить слабое сердце. В город Бад-Наухайме, где он уже был и где испытал страстное влечение к Ксении Садовской. Люба – отправляется в родовое имение Боблово. Странные предчувствия терзают ее при расставании с петербургской квартирой. Странные и непонятные. Есть чувство, что она прощается со своим девичеством. Отсюда – смятение и грусть…

В это лето перед свадьбой, перед расставанием с прежними «веснами» и жизнью Любовь Дмитриевна – вся порыв и взволнованность. Ее жених – более спокоен и рассудителен.

А.А. Блок – Л.Д. Менделеевой

13 июня 1903. Бад-Наугейм

Моя Любовь, моя единственная. Я получил сегодня два твоих письма. Даже сказать Тебе о них ничего не могу. И вообще трудно говорить с Тобой, опять трудно на таком расстоянии, в такой непривычной обстановке. Здесь совсем животная жизнь, разленивающая и скучная. Мы встаем в 7 часов утра, ждем ванны, после ванны лежим 1 час. Так проходит время почти до Mittag’a (12 ч). После него – шатанье по городу и парку, потом в 7 часов вечера – ужин, потом можно идти на террасу слушать музыку, а в 11 часов вечера всё запирают. Все уже устроилось, наши комнаты внизу, в довольно тихом месте, все расстояния маленькие <…>. Теперь день длинный, длиннее русского. По вечерам бывает странное и скверное чувство отчужденности и отдаленности от всего <…>

И все-таки, если бы мы были здесь с Тобой вдвоем, просто так, не обращая внимания на леченья и лечащихся, было бы хорошо. Можно бы было почти никого не видеть и уходить в парк и за парк, на озеро и в поле. Несмотря на однообразие, было бы то преимущество, что мы бы были совсем вдвоем. <…>

Этот город, образ невесты и музыка отразились в стихотворении Блока.

Скрипка стонет под горой.

В сонном парке вечер длинный,

Вечер длинный – Лик Невинный,

Образ девушки со мной.

Скрипки стон неутомимый

Напевает мне: «Живи…»

Образ девушки любимой —

Повесть ласковой любви.

Л.Д. Менделеева – А.А. Блок

17 июня 1903. Боблово

Мне иногда интересно очень, как мы встретимся; ведь мы успеем совершенно отвыкнуть друг от друга. Уж и весной, когда мы не виделись дня четыре, и то было очень заметно, нужно было привыкать опять, мне по крайней мере. А теперь-то, после шести недель! Да я уж и по письмам чувствую, что ты меняешься, будешь другой, а вот какой? Да и я буду не такая, как была, это я тоже знаю; только тебе, я думаю, это еще не заметно по письмам, п<отому> ч<то> мне всегда трудно их писать, мало они передают. Пожалуй, я скоро воспользуюсь твоим позволением написать одно слово вместо письма, а то, право, досадно даже, до чего пишется не так и не то, что хочется. Когда-то все это кончится! Дни стали идти так медленно, не дождаться вечера, когда можно вычеркнуть еще день в календаре (я, как ты, тоже вычеркиваю дни). Теперь, пожалуй, прошло только около половины всего времени? Ужасно ты любишь клеветать на себя: и груб-то ты, и Бог знает еще что! А мне смешно даже защищать тебя перед тобой самим; ты только и можешь говорить такие глупости про себя и не знать, что мягче, нежней, тоньше моего ненаглядного никого нет на свете. Да и все это знают; вот я покажу потом тебе, что написала M-me Ленц маме про тебя, по поводу нашей свадьбы, я ее очень полюбила за это.

А ты все-таки, милый, не брани себя в письмах, ведь ты же мой милый: мой ненаглядный, мое солнышко ясное!

Твоя

А.А. Блок – Л.Д. Менделеевой

24 июня 1903. Бад-Наугейм

Около нас есть маленький городок Фридберг. Я там сегодня провел уже второй день. Там две замечательных вещи: собор и дворец нашей нынешней императрицы (когда она была просто Алисой Гессенской). Собор строго готический, весь упирается в небо своими острыми верхушками. Под крышей выглядывают безобразные существа полузвери (как на Notre Dame). Окна узкие, длинные, точно растянулись в постоянном бегстве к небу и так застыли, испещренные тончайшей и сложной канвой узоров. Между двумя богинями приютилась маленькая Богородица с Младенцем, протестантски-некрасивая статуя <…> Сквозь маленькую дверку можно пройти в королевский (или герцогский) сад. Там-то я и застрял. Сад небольшой и разбит совсем особенно – вверху и внизу. Кругом – верхняя дорожка на высоты стенных зубцов, а в середине – глубокая лощина с дорожками и старыми деревьями, увитыми плющом. Сначала идешь, будто крадешься, по узкой дорожке вдоль стены, там темно и холодно понурым розам и георгинам. Потом – поворот – и внезапный вид на огромную Гессенскую равнину, на обилие земных соков и культурных ухищрений немцев. Под стеной (весь сад на стенах) бежит железная дорога. Дальше – все оттенки дали – от ярко-зеленого до туманно-синего, на горизонтах – горы. <…> А главное, я представил себе, как Ты идешь со мной рядом и как мы могли бы прожить на стене в саду целое лето, отделившись от всех. Потому я и заметил все это, что представил Тебя Одну со мной. Там хорошо, наверное, в горячую ночь после знойного дня. Мы бы вышли оттуда одичалые и сильные – после такого лета. Но это так потому, что я был там, а не в другом месте. Думаю, что мы и при других условиях можем одичать. Хочешь одичать? Я страстно хочу, хочу, чтобы было поменьше мыслей и ума – и никого, кроме нас.

Я писал Тебе на этих днях всё отвратительные письма. Ты сердишься, негодуешь, досадуешь – не знаю. Но знаю, что я готов похищать Тебя, чтобы быть с Тобой вдвоем. Это преследует меня и кружится, кружится, до головокружения, до полета. Теперь – одни, одни, одни, почаще, побольше, подольше, потом – все будет видно. Дивная Ты, красавица, Ты у меня стащила рассудок, бросила его со стены, вот и останься со мной вдвоем. <…>

Но как Блок видел это «похищение» и жизнь вдвоем? Как понимал он реалии и будни супружеской жизни? И осознавал ли – чем это обернется в дальнейшем?

В августе состоялась свадьба Любови Менделеевой и Александра Блока. Благословенный месяц август, когда ароматы – уже чуть горьки и терпки, а плоды – тяжелы и сладки. Странные отношения, которые были до свадьбы, не изменились и после. Девушка не понимала, что те намеки и признания ее жениха в почитании и поклонении, которые были – есть твердое убеждение «Сашуры», что супружеская жизнь не должна быть запятнана «грязными» физическими отношениями. В своих воспоминаниях Любовь Дмитриевна сказала об этой непростой и трагичной ситуации в своей жизни – просто и беспощадно (кстати, за эту откровенность многие осудили вдову Блока. В частности, Ахматова).

«Короткая вспышка чувственного его увлечения мной в первые же два месяца погасла, не успев вырвать меня из моего девического неведения, так как инстинктивная самозащита принималась Сашей всерьез.

Я до идиотизма ничего не понимала в любовных делах. Тем более не могла я разобраться в сложной и не вполне простой любовной психологии такого не обыденного мужа, как Саша.

Он сейчас же принялся теоретизировать о том, что нам и не надо физической близости, что это “астартизм”, “темное” и Бог знает еще что. Когда я ему говорила о том, что я-то люблю весь этот еще неведомый мне мир, что я хочу его – опять теории: такие отношения не могут быть длительны, все равно он неизбежно уйдет от меня к другим. А я? “И ты так же”. Это приводило меня в отчаяние! Отвергнута, не будучи еще женой, на корню убита основная вера всякой полюбившей впервые девушки в незыблемость, единственность. Я рыдала в эти вечера с таким бурным отчаянием, как уже не могла рыдать, когда все в самом деле произошло “как по-писаному”.

Молодость все же бросала иногда друг к другу живших рядом. В один из таких вечеров, неожиданно для Саши и со “злым умыслом” моим произошло то, что должно было произойти – это уже осенью 1904 года. С тех пор установились редкие, краткие, по-мужски эгоистические встречи. Неведение мое было прежнее, загадка не разгадана, и бороться я не умела, считая свою пассивность неизбежной. К весне 1906 года и это немногое прекратилось».

Но эта рефлексия, этот вывод был сделан намного позже описываемых событий и уже после смерти Блока. В то время Любовь Менделеева-Блок бродила как в потемках, не до конца понимая – что ей ждать от этого брака и будут ли какие-то перемены в семейной жизни. И что думает по этому поводу ее муж.

Через год после свадьбы написано стихотворение, возлюбленные нарекаются невестой и женихом, хотя невеста уже – жена. Так в иносказательной форме Александр Блок описал их отношения.

Мой любимый, мой князь, мой жених,

Ты печален в цветистом лугу.

Повиликой средь нив золотых

Завилась я на том берегу.

Я ловлю твои сны на лету

Бледно-белым прозрачным цветком.

Ты сомнешь меня в полном цвету

Белогрудым усталым конем.

Ах, бессмертье мое растопчи, –

Я огонь для тебя сберегу.

Робко пламя церковной свечи

У заутрени бледной зажгу.

В церкви станешь ты, бледен лицом,

И к царице небесной придешь, –

Колыхнусь восковым огоньком,

Дам почуять знакомую дрожь…

Над тобой – как свеча – я тиха.

Пред тобой – как цветок – я нежна.

Жду тебя, моего жениха.

Всё невеста – и вечно жена.

Небесное возносится над земным… Но в реальности жизнь была намного трагичней и безысходней. Любовь Дмитриевна не могла и не хотела смириться с таким положением дел. Ей была нужна нормальная супружеская жизнь, но не экстатичное обожествление, которое давал ей Блок. Люба увлекается другом мужа, человеком, который был вхож в их дом, поэтом и писателем – Андреем Белым. Чувство было сильным и глубоким, которое чуть не привело к разрыву отношений с Блоком. Поэт переживал измену жены тяжело.

Я помню длительные муки:

Ночь догорала за окном;

Ее заломленные руки

Чуть брезжили в луче дневном.

Вся жизнь, ненужно изжитая,

Пытала, унижала, жгла;

А там, как призрак возрастая,

День обозначил купола;

И под окошком участились

Прохожих быстрые шаги;

И в серых лужах расходились

Под каплями дождя круги;

И утро длилось, длилось, длилось…

И праздный тяготил вопрос;

И ничего не разрешилось

Весенним ливнем бурных слез.

* * *

О доблестях, о подвигах, о славе

Я забывал на горестной земле,

Когда твое лицо в простой оправе

Перед мной сияло на столе.

Но час настал, и ты ушла из дому.

Я бросил в ночь заветное кольцо.

Ты отдала свою судьбу другому,

И я забыл прекрасное лицо.

Летели дни, крутясь проклятым роем…

Вино и страсть терзали жизнь мою…

И вспомнил я тебя пред аналоем,

И звал тебя, как молодость свою…

Я звал тебя, но ты не оглянулась,

Я слезы лил, но ты не снизошла.

Ты в синий плащ печально завернулась,

В сырую ночь ты из дому ушла.

Не знаю, где приют твоей гордыне

Ты, милая, ты, нежная, нашла…

Я крепко сплю, мне снится плащ твой синий,

В котором ты в сырую ночь ушла…

Уж не мечтать о нежности, о славе,

Все миновалось, молодость прошла!

Твое лицо в его простой оправе

Своей рукой убрал я со стола.

Хотя в стихотворении сказано «твое лицо в его простой оправе» своей рукой убрал я со стола», в действительности и Любовь Дмитриевна и Александр Блок продолжали жить вместе под одной крышей… У них были увлечения на стороне… Одно из них привело к рождению у Любови Дмитриевны ребенка, которого Блок был готов назвать своим… Но мальчик умер, и поэт остро переживал эту потерю…

С годами Любовь Дмитриевна осознала высокое предназначение – быть женой такого гения, каким являлся ее муж. Во время любовных отношений Блока с актрисой Натальей Волоховой, которой посвящен цикл «Снежная маска», Любовь Дмитриевна явилась к ней со словами, что та не сможет быть женой поэта, нести эту миссию.

Но и образ жены, «девушки невинной» – тоже всегда жил в душе Блока. И даже в разгар его сильнейшего увлечения певицей Любовью Дельмас, вызвавшей к жизни цикл «Кармен» родилось стихотворение, о котором исследователи спорят до сих пор: кому оно посвящено. Жене поэта или Дельмас? Правда, очевидно где-то посередине… Речь идет о стихотворении «Перед судом». «Вот и ты потупилась в смущеньи, погляди как прежде на меня»… Очевидно, что строчки «Я и сам ведь не такой – не прежний, Недоступный, гордый, чистый, злой» не могут быть соотнесены с периодом, когда поэт общался с певицей. Скорее, «прежде» – это молодость поэта.

Ты всегда мечтала, что, сгорая,

Догорим мы вместе – ты и я,

Что дано, в объятьях умирая,

Увидать блаженные края…

И конечно, эти слова тоже вероятнее относятся к молодости, когда он и Любовь Менделеева говорили и спорили обо всем, в том числе – и о смерти. Интересно, что Любовь Дмитриевна отказывалась от того, что это стихотворение посвящено ей… Возможно, ее коробили строчки

Эта прядь – такая золотая

Разве не от старого огня?

Страстная, безбожная, пустая,

Незабвенная, прости меня!

Это очень характерно, что Блок просит прощения у своей жены, ведь он прекрасно знает: в чем он виноват перед ней… перед Дельмас такой вины у него нет! Также как и пронзительное вопрошание:

Все-таки, когда-нибудь счастливой

Разве ты со мною не была?

Вот этот вопрос, может быть, отнесен только к Любови Дмитриевне – Блок знал, как он погубил ее и свою жизнь…

После Февральской и Октябрьской революции супруги испытали многое, как почти все в то бурное и грозное время. Блок вначале приветствовал Октябрьскую революцию как стихию обновления, но потом испытал разочарование в ней. Он умер в 1921 году от болезни сердца, словно оно уже измучилось от неподъемной тяжести быта и бытия.

Любовь Дмитриевна пережила мужа на восемнадцать лет: она занималась изучением балетного искусства, написала книгу «Классический танец: История и современность», ставшую классикой балетоведения. А также воспоминания «И быль, и небылицы о Блоке и о себе».

В своих мемуарах – честных и откровенных – она пыталась дать ответ на вопросы, что связывало ее с мужем и что было все-таки главным в их отношениях. И писала она об этом – так:

«Трепетная нежность наших отношений никак не укладывалась в обыденные, человеческие: брат – сестра, отец – дочь… Нет!.. Больнее, нежнее, невозможней… И у нас сразу же, с первого года нашей общей жизни, началась какая-то игра, мы для наших чувств нашли «маски», окружили себя выдуманными, но совсем живыми для нас существами, наш язык стал совсем условный. Так что «конкретно» сказать совсем невозможно, это совершенно воспринимаемое для третьего человека; как отдаленное отражение этого мира в стихах – и все твари лесные, и все детское, и крабы, и осел в «Соловьином саду». И потому, что бы ни случилось с нами, как бы ни теряла жизнь, – у нас всегда был выход в этот мир, где мы были незыблемо неразлучны, верны и чисты. В нем нам всегда было легко и надежно, если мы даже и плакали порой о земных наших бедах».

Так на склоне лет, когда уже все бури и грозы остались позади и была близка «лучезарность» иных сфер – Любовь Дмитриевна Менделеева-Блок сказала правду о том мире, в котором им с мужем дано было побывать при жизни – мире идеальной верности и чистоты, куда третьим лицам вход был заповедан. Этот мир был создан только для них – Прекрасной Дамы и ее Рыцаря.

«Приди же, моя королевна, – моя королевна, ко мне!»

Андрей Белый и Ася Тургенева

При проводах Аси Тургеневой, отъезжающей вместе со своим женихом Андреем Белым в Европу, Марина Цветаева написала пророческое стихотворение:

Хоть в вагоне темном и неловко,

Хорошо под шум колес уснуть!

Добрый путь, Жемчужная Головка,

Добрый путь!

Никому – с участьем или гневно —

Не позволь в былое заглянуть.

Добрый путь, погибшая царевна,

Добрый путь!

Жемчужная головка – намек на сказку Сергея Соловьева, в которой Ася была прототипом главной героини, названной именно так. А что касается «погибшей царевны», то здесь, скорее, метафора наоборот. Это он, Андрей Белый – в какой-то степени – стал «погибшим», не выдержав ни жизни с Асей, ни их расставания.

Роман двух людей – талантливых, одаренных – мог быть поддержкой и вдохновением друг для друга. Но, к сожалению, он обернулся слишком мучительным и трагичным. По крайней мере для одного из участников этого союза – Андрея Белого.

Ася Тургенева была его музой и одновременно болью и страданием. Помнил он ее долго. Делил жизнь на «с Асей» и «без Аси». После расставания писал письма и, наверное, в глубине души надеялся на возвращение любимой.

Знаменитый поэт Серебряного века Андрей Белый (настоящее имя Борис Николаевич Бугаев) до встречи с Асей Тургеневой, свой будущей женой, уже побывал в сложных и болезненных отношениях и с поэтессой Ниной Петровской, женщиной экзальтированного типа (дело дошло даже до выстрела в Белого) и Любовью Менделеевой, женой его лучшего друга Александра Блока. Но еще раньше он испытал влюбленность в Маргариту Кирилловну Морозову, которую встретил на симфоническом концерте в 1901 г. Он пережил мистическое чувство, писал ей письма, подписываясь «Ваш рыцарь».

После всех этих перипетий Белому хотелось той тишины и чистоты, которая могла бы вылечить его нервы и привнести душевный покой.

И знакомство с Асей случилось в тот момент очень кстати.

Их самая первая встреча состоялась, по словам Белого, в ноябре 1905 года. Но она была слишком мимолетной и оттого незапоминающейся.

Потом они потеряли друг друга из виду. И вот – судьбы пересеклись снова.

«В первые дни по приезде в Москву из Бобровки я встретился с Асей Тургеневой, приехавшей к тетке из Брюсселя, где она училась у мастера гравюры Данса; вид – девочки, обвисающей пепельными кудрями; было же ей восемнадцать лет; глаза умели заглядывать в душу; морщинка взрезала ей спрятанный в волосах большой, мужской лоб; делалось тогда неповадно; и вдруг улыбнется, бывало, дымнув папироской; улыбка ребенка.

Она стала явно со мною дружить; этой девушке стал неожиданно для себя я выкладывать многое; с нею делалось легко, точно в сказке.

Она заслонила мне дикий бред Минцловой; она мне предстала живою весною; когда оставались мы с нею вдвоем, то охватывало впечатление, будто встретились после долгой разлуки; и будто мы в юном детстве дружили.

А этого не было.

Под впечатлением встреч я написал первое стихотворение цикла “Королевна и рыцари”, вышедшего отдельною книжкой позднее:

В зеленые, сладкие чащи

Несутся зеленые воды.

И песня знакомого гнома

Несется вечерним приветом:

“Вернулись ко мне мои дети

Под розовый куст розмарина”.

Розовый куст – распространяемая от нее атмосфера».

Для символиста, каким был Андрей Белый, роза – знак сакральный и очень важный.

И дальше в его воспоминаниях – слова- пророчества.

ПРИМЕЧАНИЕ.

Все поэты – немного пророки. У кого-то этот дар выражен сильнее, у кого-то слабее. У Белого – этот дар был. Как и напророчил он когда-то, точнее предугадал свою смерть: «Золотому блеску верил. А умер от солнечных стрел». И правда, отдыхая в июле 1933 г. в Коктебеле, Белый заболел, перегревшись на солнце. Результат – инсульт и смерть.

Так и при встрече с Асей он сразу, мгновенно понял, что она станет ему нужной и необходимой, что отношения будут развиваться дальше…

«Меж двумя эпохами моей лирики, определившими года, – всего четыре недели: отдых в Бобровке; и – встреча с Асей, явившейся на моем горизонте как первое обетованье о том, что какой-то мучительный, долгий период развития – кончен; я чувствовал, что вижу опять нечто вроде весенней зари.

Восприятие мое тогдашней Аси – тотчас же отразилось в романе, к которому вернулся по ее отъезде (Катя); и уже поднималась уверенность в первых свиданиях наших, что эта девушка в последующем семилетии станет самой необходимой душой».

И невозможно читать без светлого умиления его описание весны, внезапно и неотвратимо ставшей и вправду тем состоянием, что несло обновление и радость.

«Как нарочно, весна была ранняя, ясная, нежная; в марте уже тротуары подсохли; напучились зеленью красные жерди кустов; я ходил, улыбаясь, по улицам; птичьими перьями шляпок в моем восприятии барышни в синие выси над серою мостовою неслись; в набухающих почках стоял воробьиный чирик; рвались красные шарики, газом надутые, в ветер из ручек младенцев; вычирикивали, как зеленою песенкой чижика, глазки летящей навстречу смешной гимназистки; так все восприятия омоложенно предстали; весна охватила: внезапно; по логике, мною поволенной, ведь надлежало на смертном одре возлежать; а я, вопреки ей, отдался вдруг радостно всем впечатлениям жизни».

Кем же была эта девушка, вызвавшая такой нежный отсвет в душе молодого Андрея Белого.

Ася Тургенева приходилась родственницей Николаю Бакунину и Ивану Тургеневу и свое имя из Анны в Асю переделала под влиянием тургеневской героини. О своем детстве она вспоминала так.

«Мое детство протекало вначале на севере России, где быстрые реки окаймляются сосновыми лесами, а затем – среди приветливого среднерусского ландшафта. В одиночестве на природе в ребенке зрела убежденность в том, что существование человеческой души начинается не с рождения и не может закончиться со смертью: душа осуществляет свою земную судьбу, проходя через многочисленные жизни».

Такой высокий строй был в Асе, что это не могло не найти отклик во впечатлительном поэте, чуждом всякой выспренности и фальши.

Несомненной Асиной чертой было обаяние. Об этом хорошо пишет Марина Цветаева, которая была втайне в Асю влюблена и пересекалась с ней в издательстве «Мусагет». К тому времени вокруг сестер Тургеневых уже сложился некий легендарный ореол.

«О сестрах Тургеневых шла своя отдельная легенда. Двоюродные внучки Тургенева, в одну влюблен поэт Сережа Соловьев, племянник Владимира, в другую – Андрей Белый, в третью пока никто, потому что двенадцать лет, но скоро влюбятся все. Первая Наташа, вторая Ася, третья Таня. Говорю – легенда, ибо при знакомстве оказалось, что Наташа – уже замужем, что Таня пока что самая обыкновенная гимназистка, а что в Асю – и Андрей Белый, и Сережа Соловьев.

Асю Тургеневу я впервые увидела в “Мусагете”, куда привел меня Макс. Пряменькая, с от природы занесенной головкой в обрамлении гравюрных ламартиновских “anglaises”, с вечно дымящей из точеных пальцев папироской, в вечном сизом облаке своего и мусагетского дыма, из которого только еще точнее и точеней выступала ее прямизна. Красивее из рук не видала. Кудри и шейка и руки, – вся она была с английской гравюры, и сама была гравер, и уже сделала обложку для книги стихов Эллиса “Stigmata”, с каким-то храмом. С английской гравюры – брюссельской школы гравер, а главное, Ася Тургенева – тургеневская Ася, любовь того Сергея Соловьева с глазами Владимира, “Жемчужная головка” его сказок, невеста Андрея Белого и Катя его “Серебряного голубя”»

Интересно отметить, что еще за год до встречи с Асей Белый пишет стихотворение-предчувствие (помните о его пророческом даре?)

Травы одеты

Перлами.

Где-то приветы

Грустные

Слышу, – приветы

Милые…

Милая, где ты, —

Милая?

Вечера светы

Ясные, —

Вечера светы

Красные…

Руки воздеты:

Жду тебя…

Милая, где ты, —

Милая?…

Роман развивался стремительно. И вот уже Ася просит Белого быть моделью для ее рисунка, который она впоследствии собирается переделать в гравюру. Для этого ему приходится бывать у д’Альгеймов каждый день. И он с радостью соглашается.

«И вот я – пленник д’Альгеймов; верней, – их племянницы; я усажен в огромное сине-серое кресло: под самым окном; в таком же кресле – Ася; с добрым уютом она забралася с ногами в него; потряхивает волосами, и мрачная морщина чернит ее лоб; она вцеливается в меня, стараясь карандашом передать на картон линию лба; и это – не удается ей; бросив работу, она закуривает; и какая-то особенно милая, добрая улыбка, как лучик, сгоняет морщины; начинается часовой разговор: вдвоем; забыты: и линия лба, и гравюра; вся суть в разговоре; гравюра давно уже стала предлогом для этих привычных посидов; из двух-трех сеансов вполне алогически вырос прекраснейший солнечный месяц необрываемой беседы вдвоем».

«Серебряный голубь»

«Синие нынче у нее под глазами круги; а поглядите вы на нее, и скажете, что только ленивую грацию да девичье только кокетство и показало ее движенье, с которым склонилась она на рояль; восковая рука разжалась, как воск, и томик Расина беззвучно скользнул на ковер.

Такая была Катя всегда: если глядит, то, как будто, и не глядит, а слышит – не слышит; а уж если она что знает, то вовсе как будто не знает она ничего: ровная – и всегда тихая, и с улыбкой: тихо с улыбкой по комнатам крадется, и точно свернется с улыбкой в кресле; бывала она за границей, много видела она людей: казалось, ей есть и о чем рассказать, и над чем пораздумать; но говорила ли Катя?» (И сравнение с примечанием Марины Цветаевой: «Не говорила она в “Мусагете” никогда, разве что – “да”, впрочем, как раз не “да”, а “нет”, и это “нет” звучало так же веско, как первая капля дождя перед грозой. Только глядела и дымила, и потом внезапно вставала и исчезала, развевая за собой пепел локонов и дымок папиросы».)

И трудно было решить, она думала ли когда-нибудь; подойдите же к ней, поговорите же с ней, и вы увидите, что у нее – тонкое в природу проникновенье, и что всякое искусство она и понимает, и любит; но попробуйте ей развивать свои мысли, или блистать дарованьем, или блистать знаньем и умом: уму не удивится – ум скользнет мимо нее, а дарованье она примет, как должное, как подразумеваемое само собой, как то, без чего и жить невозможно; но на знанье ваше она только плечами пожмет, только над вами посмеется»…

В мае Андрей Белый, Ася, Наташа и их друзья Поццо, Петровский решили выехать за пределы Москвы. Они попали в Саввинский монастырь близ Звенигорода; остановились в гостинице.

«Пять прекраснейших, солнечных дней нас сблизили с Асей; она была великолепнейшая лазунья: увидит забор или дерево и – закарабкается; она лазила по вершинам деревьев; первые разговоры о том, что, быть может, пути наши соединятся, происходили на дереве (почти на самой вершине); на ней мы качались, охваченные порывами, гнущими дерево; свежие листья плескали в лицо.

Мне запомнился наш разговор – на дереве, свисающем над голубым, чистым прудом, испрысканным солнцем; запомнились и отражения: вниз головой; из зеленого облачка листьев, в мгновенных отвеинах ветра, – я видел то локоны Аси, то два ее глаза, расширенных, внятно внимающих мне; и запомнился розовый шелк ее кофточки; вдруг ветви прихлынут к лицу: ничего; под ногами – двоился, троился отточенный ствол, расщепляемый легкой рябью; запомнились спины склоненных под нами Наташи и Поццо, сидящих глубоко внизу: на зелененьком бережку (они тоже задумывались о путях своей жизни: Наташа впоследствии стала женой А.М. Поццо).

Вспоминается и другая картина: и ночь и луна; средь бушующих черных кружев листвы чья-то тень, мне не ясная: Ася; схватившись рукою за сук, она свесила голову; черное кружево, нас овеивая, закипая серебряной искрою лунного отблеска, точно всплеснет; и вот листья отвеяны; стали темно-оливковыми – под луной, освещающей их; а над нами – глубокое и темно-синее небо; далеко за полночь; смотрим на небо; луна закатилась; но вызрели звезды.

Так под небом и месяцем вставал предо мною отрезок из лет, освещенных мне жизнью весьма необычной».

Асе нужно было ехать в Брюссель, чтобы заканчивать школу гравюры у Данса. Перед прощанием они решили проверить свои чувства, договорившись, что если испытание будет пройдено и отношения перерастут дружеское знакомство, то по окончании класса гравюры соединят свои жизни.

Разговор с П. д’Альгеймом, в семействе которого Ася фактически воспитывалась, был положительным в том смысле (Белый как истинный символист не удержался от изысканного определения, назвав его ответ «душистым по тону»), что он обещал не препятствовать дальнейшему развитию отношений между племянницей и поэтом.

Летом, когда Ася приехала из Брюсселя в Россию, Андрей Белый получил приглашение ее матери посетить владения лесничего Кампиони, куда собиралась приехать и Ася. Белый приглашением воспользовался. Поэту сняли комнату в деревне за лесом, в двух километрах от лесничества. Перед глазами поэта встал поистине заповедный волшебный лес с деревьями, ветви которых напоминали оленей, леших, козлов; снизу вились заросли густых, непроходимых кустарников. В лесу обитали дикие звери. Сам домик лесничего был тесным, но народу в нем помещалось немало. Асю поместили на чердаке, и чтобы до нее добраться, нужно было карабкаться по крутой лестнице, потом – пробираться во мраке, где можно было разбить себе лоб – о бревно. Ася сидела на чердаке за завесом из шкур, но стоило его отодвинуть, как поэт оказывался, по его словам, в «совершеннейшей сказке: около слухового окошечка; к нему тянутся ветви угрюмого, могучего леса; из зеленых каскадов торчат стволистые рожи; нигде не видал я таких могучих коряг!»

Важнейшие разговоры между ними проходили на суку могучего дуба. Выявилось, что жизненное положение их – сходно. Она не могла простить матери уход от отца, который умер от разрыва сердца. Обида была столь сильна, что девочки предпочли жить при д’Альгеймах; но не с матерю. У Аси не было дома, и она ощущала будущее как пропасть, разверстую у ног. Белый тоже был по сути лишен дома. После смерти отца они с матерью покинули особняк на Арбате, где Белый прожил двадцать шесть лет – с момента рождения. Он тоже, как и Ася, ощущал свое скитальчество и бесприютность. Это их сближало, обнаруживая сходство и родство.

«И выяснилось: мы с Асей как брат и сестра, соединенные участью жить бездомно и сиро; у обоих за плечами – трагедия; а впереди – неизвестность; шепот наш о том, что надо предпринять решительный шаг, чтобы выкинуться из нашего обитания, приводил к уговору: соединить наши руки и опрометью бежать из опостылевших мест.

И по мере того, как вынашивались планы побега, охватывала: бодрость, радость и чувство удали; мы не решали даже вопроса о том, кем будем мы: товарищами, мужем и женой? Это покажет будущее: жизнь в “там”, по ту сторону вырыва из всех обстановок! Только Ася, насупив брови, мне заявила: она дала клятву не соглашаться на церковный брак (условности она ненавидела».

Тогда же они приняли решение – бежать за границу! Но требовалось уладить еще несколько дел: снять квартиру для Аси и матери в Москве, уладить финансовые дела с издательством «Мусагет», прежде всего Белый планировал уговорить выдать ему на руки сразу большую сумму денег, которая была необходима молодым для житья за границей. Трудности, с которыми столкнулся поэт, его не испугали. Но все же денежный вопрос решился не так, как планировался. Искомую сумму Белому не выдали, а решили высылать ежемесячно двести-триста рублей, что в дальнейшем стало источником многих трудностей, так как нужно было ждать перевода неопределенное время. Белый был прав, назвав эту помощь «жестокой». Но и при таких условиях «Мусагет» не собирался расставаться легко со своим сотрудником. По словам поэта, они провели с Асей три месяца – сентябрь, октябрь и ноябрь – в «сплошном томлении». Наконец, все осталось позади и молодые поехали на вокзал из Штатного переулка, где жили Тургеневы с родственниками и ближайшими друзьями. Вокруг отъезда Белого с Тургеневой ходили разнообразные слухи, которые к тому же подогревались тем, что молодые были не повенчаны и обошлись без церковного брака. На перрон неожиданно явились и мусагетовцы. При этом Кожебаткин вручил Белому список работ, которые он должен был выполнить за границей. Нужно ли говорить, что этот список был отброшен, а потом еще и – утрачен.

На третий день бегства из Москвы рухнули для меня картины московского «рабства»; и больше не возвращались; это было в высоковерхих штирийских горах, с оснеженными венцами, мимо которых, виясь меж ущелий, проносил нас экспресс; на какой-то станцийке я, выскочив из вагона, закинул голову кверху, впиваясь глазами в гребнистый зигзаг; в душе вспыхнуло:

– «Горы, горы, я вас не знал; но я вас – узнаю!» И вот стемнело; горы упали; вдруг в уши – прибой итальянской речи вместе с теплом и кислыми апельсинами; мы встали к окну; вот туман стал серебряным; вот разорвался он; и – все голубое; внизу, наверху; вверху – небо, освещенное месяцем; внизу – море; поезд несся по дамбе, имея справа и слева бесконечные водяные пространства, а впереди точно из неба на море выстроилась и опустилась симфония золотых, белых, пунцовых и синих огней, озаряющих легкие и туманные очерки палаццо и башен, –

– Венеция».

Мелькали Рим, Флоренция. Потом было Палермо, но дороговизна гонит их из этого города. Они перебираются в Монреаль, городок, «обрывавшийся утесами к апельсинникам долины Оретто, где некогда бились слоны Ганнибала с когортами римлян».

Ася для Белого – не просто спутница тех дней, но водительница. Человек, с которого началась переоценка прошлого, окончательное расставание с ним и новый этап в жизни. Значение Аси для творчества Белого переоценить трудно. Он и сам это признавал.

«Восьмилетие 1910–1918 стало мне поворотным, отрезав от современного Запада так, как Запад некогда отрезал от русского быта; восьмилетие это в значительной мере окрашено вкусами Аси: ее ненавистью к мещанству и нежеланием видеть действительность, которую она окрашивает в пестрые мороки субъективнейших парадоксов; поздней открывается мне: таким мороком некогда промаячили нам: и Венеция, и Сицилия, и Тунисия, и Египет, и Палестина; Ася переживала ярко средневековье и талантливо открывала глаза мне на готику, отворачиваясь от всяческого барокко; ей был чужд ренессанс, до которого я с усилием доработался уже без нее. <…>

Палермо – пятна пути; и кроме того: выработка ритма отношений с Асей; здесь начало выясняться: стиль отношений с ней есть взволнованность уговора схватиться за руки, чтобы бежать из Москвы, странствуя по истории и культурам <…>материал пережитого давно подавлял, взывая к переоценке всех ценностей; Ася стала мне символом этой переоценки; неспроста сближение с ней начиналось рассказом ей о предшествующих годах; и рассказ стал отчетом; происходил же он в фантастической обстановке; и именно: на дереве: на него мы взлезали: сперва – в Звенигороде, под Москвой, потом – в Боголюбах, под Луцком.

Сицилия стала нам продолженьем рассказа; и рассказ этот длился беспеременно; смена же путевых впечатлений соответствовала все время этапам наших переживаний; когда исчерпались впечатления, то кончились дни наших странствий; мы осели в Швейцарии и попытались здесь вытворить быт по образу и подобию нашему».

В Сицилии, по словам Белого, началось его сближение с Асей. Интенсивная интеллектуальная жизнь – разговоры о Пифагоре и Эмпедокле, арабах и Калиостро, взаимоотношениях Запада и Востока. При этом Ася раскрывала спутнику глаза на живопись, а Белый – на смысл взаимоотношения Запада и Востока. Обозначается новый круг чтения – книги по Средним векам и Ренессансу.

Потом были Тунис и жизнь в арабской деревушке – Радесе. Белый писал Блоку:

«Живу в арабской деревушке, ослепительно белой, ослепительно чистой, с плоскокрышими, высокими, похожими на башню трехэтажными домиками, с рядом снежно-белых, каменных куполов, прекрасным минаретом, рядом гробниц (Марабу), осененных пальмами, оливками и фиговыми деревьями. Мы живем с Асей в настоящем, арабском доме, одни, занимаем 3 этажа с крохотными, затейливыми, очаровательными комнатушками. <…> У нас с Асей великолепная плоская крыша, и мы по вечерам подолгу сидим там на ковре, поджав ноги калачиком; а недалеко (20 минут ходьбы) сверкает бирюзовое Средиземное море. Я превратился в глупого, довольного эпикурейца: собираю ракушки, читаю арабские сказки и говорю глупости Асе. <…> Но я доволен, счастлив, чувствую, как с каждым днем приливают силы: наконец-то, после 6 безумных лет, состоящих из сплошных страданий, я успокоился. Я беспокоюсь только, что счастье, мне посланное, вдруг… оборвется».

Как поэтично, торжественно и возвышенно описывает Белый самые простые вещи.

«Как великолепен Радес, когда солнце склоняется. Он – под ногами; блещут чуть розоватые на заре, а днем белоснежные кубы домов и башенок; через белые стены заборов бьет пурпур цветов в пустую кривую уличку; вон справа – шелест серебряной чащи оливок; вдали – розоватый пух расцветающих миндалей, за которыми – распростерший объятия с востока на запад Тунисский залив, выбегающий Карфагенским мысом».

Белый и его спутница с увлечением посещают местные достопримечательности, даже самые экзотические. Они побывали в Кайруане, первой цитадели арабов-завоевателей, появившихся здесь в VIII веке, сделали оттуда вылазку в пустыню Сахару, ее орошаемый участок, утопавший в персиковых и миндальных цветах, упросили сопровождавшего их гида-араба показать им дервиша. Тот в свою очередь продемонстрировал им фокусы с коброй…

И счастье все-таки – было! Была молодость, любовь и слияние с Мирозданием. Блаженные дни. Страстно и ликующе звучит стихотворение «Сицилия», посвященное этим незабвенным дням.

В безгневном сне, в гнетуще-грустной неге

Растворена так странно страсть моя…

Пробьет прибой на белопенном бреге,

Плеснет в утес соленая струя.

Вот небеса, наполнясь, как слезами,

Благоуханным блеском вечеров,

Блаженными блистают бирюзами

И – маревом моргающих миров.

И снова в ночь чернеют мне чинары.

Я прошлым сном страданье утолю:

Сицилия… И – страстные гитары…

Палермо, Монреаль… Радес… Люблю!..

Мальта, Порт-Саид, Каир… Они могли отбыть на Цейлон или в Японию, их уговаривал капитан грузового судна, на котором они ехали пассажирами. Ася его рисовала, и он преисполнился к русской паре симпатией. Но проклятый финансовый вопрос, тиски «Мусагета», который выплачивал деньги порционно, частями, не позволили им совершить это путешествие. Очередной денежный перевод ждал их в Каире. В Египте Белый испытал восторг от Сфинкса. В письме к матери он писал: «Пишу тебе, потрясенный Сфинксом. Такого живого, исполненного значением взгляда я еще не видал нигде, никогда <…> и он – не то ангел, не то зверь, не то прекрасная женщина…»

Из Каира через Яффу они выехали в Иерусалим. Стояла предпасхальная неделя, в городе было много паломников. Из Яффы они сели на пароход до Одессы. Останавливались в Стамбуле, но после недавних поездок город не произвел на Белого никакого впечатления.

В России их пути временно разошлись. Ася поехала в Боголюбы, к своей семье. Андрей Белый – в Киев, затем в Москву, где его ждали литературные дела…

А. Белый – А.А. Тургеневой

7 мая 1911 г. Киев

Родная деточка. Сегодня утром над Киевом я сквозь сон встревожился о Твоем кашле: просыпаюсь: кашляется глупый толстяк. Милая, милая, как грустно без тебя. Но мы – вместе. Слышишь ли Ты меня… Когда думаю о Тебе, все поет, все цветет. Милая. Сижу в Киеве с парижским студентом. Бедный растерялся… Христос с Тобой. Целую, целую – Боря.

А. Белый – А.А. Тургеневой

8 мая 1911 г. Москва

Милая деточка! Как скучно, скучно без Тебя. Все время с Тобой. Пишу из Москвы. Сейчас приехал. Напишу сегодня же еще. День светлый. Чудесный. Что-то будет. Христос с Тобой. Целую, целую, целую. Боря.

А. Белый – А.А. Тургеневой

9 мая 1911 г. Москва

Милая деточка,

Тоскую, тоскую без Тебя; люблю, стремлюсь, буду наверно к 20-му. Москва встретила приветно. Вчера улыбнулись наши отношения с мамой; потом все было хорошо с Алешей и Сизовым; потом хорошо с Львом и Кожебаткиным; до поздней ночи то с тем, то с другим говорили. Лев просится летом дней на 5 в Боголюбы. Я сказал ему, что не могу его лично пригласить, ибо это зависит от С[офии] Н[иколаевны Тургеневой] и Вл[адимира] Константиновича Кампиони]. Но он все же просится. Он – тих, кроток, мил. Все пока идет на лад. <…> С четверга прилечу. Помни. Милая, люблю, люблю; целую глазки, ручки, ножки; целую ножки и ручки Асиковны и все 22 куколки: милые…

Ася, без тебя жить не могу, любовь моя, радость, свет, веселие вечное… Скорей пиши, как кашель. Если только застану Тебя ниточкой, держись!

Милая, милая: будет солнце. Не поникай в Боголюбах: цвети – будь эгоисткой…

Предстоят многие тяжести, но вера в Тебя, в наше, в счастье бодрит и держит меня…

Как же Тебя не хватает!…

Родная детка!…

Христос с Тобой.

Боря.

P.S. Всем привет. Пишу от Алеши. От Алеши привет.

А. Белый – А.А. Тургеневой

Май 1911 г. Москва

Асик милый, Асик нежный, Асик дорогой – завтра еду. Но вчера было такое положение вещей, что казалось, будто ехать невозможно; все это не имело никаких отношений с «Мусагетом».

Все мусагетские недоразумения разрешены; но надо было нам достать денег на осень, и вот тут-то и было тьма хлопот. И вот завтра едем с Наташей. Асик, Асик – Боже до чего я устал; видишь по подчерку [sic] он стал какой-то прыгающий. Вчера с утра до вечера носился по городу; ни минуты отдыха. Оттого и не написал.

Асик, что Ты пишешь о поповиче? Я волнуюсь… Ты увлекаешься? Детик милый, не верю, не хочу верить… А если так только, – ничего: попович – красивый…

Милая, милая, милая, за <…> дней пребывания в Москве превратился в какую-то бесчувственную, измученную куклу; так трудно, так трудно. Сейчас еду по делам (Асику духи, бриться, к Кистяковскому, Мусагет, Эллис, Кожебаткин, Морозова, книги, Гершензон и т. д.).

Приеду домой усталый до бесчувственности.

Родной, не обижайся на письмо, бестолковое, усталое: радуюсь, завтра все кончится. Едем по Брестской в и часов вечера; значит, в Боголюбах будем в пятницу? Так? При выезде телеграфирую.

Милая, вчера утешила письмом… Варюшке спасибо, спасибо.

Целую, Христос с Тобой, детик.

Боря.

P.S. Привет всем.

Асе нужно было закончить учебу у своего старого учителя Августа Данзе, и они выехали за границу в Брюссель. Там у них возник «некий насущный вопрос», на который мог ответить только популярный в то время философ Рудольф Штейнер, и узнав, что он будет читать лекции в Кёльне, отправились туда. Так состоялось знаменательное знакомство Аси и Белого со Штейнером, которое полностью переменило их судьбу.

ПРИМЕЧАНИЕ.

C мистическими учениями и оккультизмом Андрей Белый уже был хорошо знаком. В том числе и через популярную в то время Анну Рудольфовну Минцлову, которая была знакома со многими деятелями Серебряного века. Несмотря на то, что сам Белый дал слегка карикатурно-ироническую характеристику Минцловой, тем не менее он, как и многие другие писатели, философы и художники, попал под влияние этой необычной и яркой женщины. Почва для восприятия новых духовных учений была подготовлена.

Для Аси Тургеневой опыт восприятия мистического учения был внове, хотя ее художественная одаренность и чуткость ко всякого рода явлениям, выходящим за пределы привычного, способствовали его усвоению. Белый, описывая Асю, часто упоминал ее погруженность в себя, словно вчувствование в нечто, слышимое только ей одной. Ася Тургенева оставила воспоминания, в которых запечатлела свой опыт и жизнь рядом с Рудольфом Штейнером. Она начинает свои мемуары фактически с момента знакомства с ним.

Интересно отметить, что «вопрос, требующий разрешения» был связан с именем Анны Минцловой, с ее таинственным исчезновением. Как известно – Анна Рудольфовна внезапно исчезла и больше не давала о себе знать. Но накануне она передала Андрею Белому свое кольцо и несколько евангельских изречений – в качестве «опознавательных знаков» на случай вероятной встречи в 1912 году. Тургенева и Белый имели ряд таинственных встреч с двумя странными господами и решили, что это «знак» от Минцловой. Для полного уяснения случившегося им и нужен был Штейнер.

Выслушав несколько сбивчивые разъяснения русской четы, Штейнер посоветовал им посетить его лекции. Что и было с радостью принято.

Дата первого знакомства с Рудольфом Штейнером – 6 мая 1912 года. Его лекция произвела неизгладимое впечатление на Асю и Белого.

«После кёльнских впечатлений как разочаровывал мир с его блестящими достижениями! Пустым и неподлинным показалось нам большое празднество, устроенное в Брюссельском театре в честь Метерлинка. Всемирно известный эстет казался тучным мясником в сравнении с простым, но благородно-элегантным обликом доктора Штейнера: его стройная, подвижная фигура в черном сюртуке словно была окружена атмосферой XVIII века. Сквозь его черты просвечивали величие и трагизм ушедших эпох. Старец, ученый, художник, борец, юноша – его обличье постоянно менялось. На его лице всегда присутствовал некий отпечаток, который встречается только в величайших произведениях искусства. Он влиял на окружающих подобно портретам Рембрандта, показывающим скрытую сущность так же отчетливо, как и чувственно воспринимаемое. Его легкая, ритмичная походка производила такое впечатление, что Земля присоединяется к этому ритму».

Нетрудно заметить, что Ася находится под сильнейшим впечатлением от самого облика Штейнера, она буквально поклоняется ему.

«Тихое человечное тепло, все, что исходило от него, было переживанием того, что он знает тебя, знает твою глубочайшую сущность – во времени и в вечности, знает твою судьбу с ее добром и злом. Об этом свидетельствовало то, как тепло он относился к твоему существу, протягивая руку, помогая тебе прийти к самому себе; все это потрясало до глубины души».

Нужно ли говорить, что в лице Аси Тургеневой Штейнер сразу нашел свою преданную поклонницу.

Тургенева и Белый едут во Францию и посещают в Фонтенбло Д’ Альгеймов. Дядя Тургеневой, в доме которого воспитывались она и ее сестры, поддерживает ее в стремлении к учению Штейнера, что является еще одним добрым знаком для Аси в правильности выбранного пути. Некоторое время рядом с ними был старый знакомый Белого – Эллис (Лев Кобылинский), яркий, незаурядный человек – поэт, философ, литературный критик.

Белый и его спутница переезжают в Мюнхен, где в то время обитал Штейнер со своей женой Марией Сиверс и кругом приближенных людей. И постепенно Тургенева и Белый втягиваются в жизнь антропософской общины, размышления и рассуждения о духовной жизни, постановку драм-мистерий. Изучают эвритмию – искусство художественного движения. Из Мюнхена они переезжают в Берлин… Потом снова – Кёльн, где во время Рождества 1912 года было основано Антропософское общество. До этого Штейнер и его круг входили в Теософское общество, руководимое Анни Безант, ученицей Елены Блаватской. Параллельно с этим читался цикл «Бхагавад Гита и Послания апостола Павла». Андрей Белый реферировал эти лекции для группы русских, которые недостаточно знали немецкий язык.

Они приезжают в Россию и проводят некоторое время там. В Петербурге навещают Блока. По Асиным словам, в его облике «чувствовалась застылость». Сообщение о лекциях Штейнера было воспринято Блоком положительно: «Он трогательно радовался за нас, – за то, что в Штейнере мы нашли нечто великое и приносящее счастье, – однако это, дескать, не для него. Он слишком много перестрадал, чтобы сохранить надежды на новую жизнь».

Сильнейшее впечатление, которое Штейнер произвел на Асю Тургеневу и Андрея Белого, все дальше и дальше уводило их от привычного мира старых знакомств и связей, тех интересов, которые были раньше. Но если Ася воспринимала этот разрыв более легко, как нечто новое, распахивающее иные манящие горизонты, то с ее спутником, Андреем Белым – это было не так. Разрыв с прошлым давался ему тяжело. Все-таки он слишком прочно был связан со всем своим литературным кругом и людьми, с которыми состоял в дружеских или приятельских отношениях. Слишком много литературных копий было сломано, пережито жарких споров, прочувствованы культурные и философские веяния. Это стало частью его самого. И отречься от себя прошлого было мучительно.

Ася же прощалась со своей старой жизнью сознательно, понимая, что, возможно, в Россию она уже больше и не вернется. У нее было такое предчувствие, которое потом полностью оправдалось.

«На обратном пути мы проехали через Москву без остановки, с одного вокзала на другой. Как хороши были золотые купола ее церквей, ее домики, дремлющие в садах, ее старые дворцы! Я навсегда прощалась с этой Москвой. Моя мать устроила для нас временное пристанище в новом, еще только строящемся большом доме, – уже не в том деревянном домишке, где два года тому назад нас мучил стихийный дух. Вид был прямо на лесок, где росли древние липы, принявшие самые удивительные формы благодаря причудливой игре природы. Было чувство, как будто ты в сказочном мире, в окружении разнообразных стихийных существ, материализовавшихся в деревьях; тревожно-жуткое сквозило в приветливости зелени и очаровании цветов. Бугаев не находил себе покоя в этом месте. Его нервозность росла также из-за постоянно осложняющихся отношений с друзьями по литературному миру».

Они окончательно поселяются в Германии, в Мюнхене, где встретили старых и новых друзей. Продолжалась постановка драм-мистерий, чтение Штейнером лекций, обсуждение их… Зарождалось новое течение – эвритмия.

Все дальше и дальше уходила Ася от Андрея Белого, погружаясь в свой мистический мир, пронизанный токами предчувствий и отсветами иной реальности.

В отношениях Белого и Аси Тургеневой наступил новый этап.

В апреле 1913 года Ася сказала своему спутнику, что решила прекратить физические отношения, и это было воспринято Андреем Белым весьма болезненно.

«Этот месяц запомнился мне в одном отношении: Ася объявила мне, что в антропософии она окончательно осознала свой путь как аскетизм, что ей трудно быть мне женой, что мы отныне будем лишь братом и сестрой. С грустью я подчиняюсь решению Аси. Ася с утра уезжала в Дорнах, а я оставался дома; я тоскливо бродил по улицам, заходил в зоологический сад и обедал в убогом ресторанчике. В эти дни я написал стихотворение «Самосознание»; в нем отразилась грусть этих дней».

Всё то же… Докучно

Внимаю,

Как плачется бездна:

Старинная бездна лазури;

И – огненный, солнечный

Круг.

Мои многолетние боли —

Доколе?..

Проснулся – и те же: и горы,

И море…

И долгие, долгие взоры

Бросаю вокруг.

Всё то же… Докучно

Внимаю,

Как плачется бездна:

Старинная бездна лазури;

И – огненный, солнечный

Круг.

Мои многолетние боли —

Доколе?..

Чрез жизни, миры, мирозданья

За мной пробегаете вы?

(В 1914 году для того чтобы Белый и Тургенева могли спокойно проживать в швейцарской деревне, им пришлось вступить в гражданский брак. В этом без сомнения была горькая ирония судьбы: когда брак фактически распался и они перестали именоваться супругами – был выправлен юридический документ.)

Впереди их ждала поездка в Христианию в Осло, где читался цикл лекций о Пятом Евангелии. Сам Белый отмечал, что в эти октябрьские дни внутри него произошел некий духовный поворот, который имел важнейшее значение. Ася описывала действие, которое происходило на сцене во время чтения лекций.

«В ходе лекции постепенно исчезал банально обставленный зал с нарисованными на потолке голубями. Голуби упархивали прочь, а на нас сверху опускалось что-то вроде небесного свода, населенного существами из света. А внизу под нами выстраивались в ряды те, кого мы не видели, но чье присутствие можно было почувствовать.

В центре – Рудольф Штейнер, такой нежный и хрупкий в своем черном сюртуке; взгляд его широко открытых глаз был устремлен в одну цель. Так он извлекал наружу те сокровища, которые скрывались в мировой истории на протяжении двух тысячелетий. Из-за того, что он сам был глубоко потрясен, ему иногда отказывал голос, слова произносились с трудом и звучали неуверенно.

В конце цикла мы стояли в своем углу как оглушенные. Он издали поспешил к нам, чтобы вновь пожать нам руки и поинтересоваться нашим впечатлением. Но что здесь могли бы выразить слова!».

Отчаянно Андрей Белый пытается найти свое место и свой путь в антропософии. Как Ася. После поездки в Христианию в нем стали интенсивно развиваться мистические видения, возникать сильные впечатления и переживания. Он нуждался в Асиной поддержке и помощи. Но она устранялась от него…

«Все мои усилия протянуться к Асе и поведать ей мой внутренний мир разбиваются о какую-то кору ледяной холодности, равнодушия; при попытках разбить на ней эту видимость отдаления от меня, доходящего до безучастия, я наталкиваюсь на почти испуг; Ася съеживается.

И не то чтобы у нас не было умных интересных разговоров, и не то чтобы Ася не заботилась обо мне; она мне оказывает много внимания, – но не там именно, где я таю свои наиболее огненные вопросы, связанные с путем, с ощущением себя в антропософии, ощущением в тайне моего пути с доктором; тут обнаруживается удивительная, я бы сказал, холодность, переходящая в жестокость; и потом: я невольно замечаю, что я во всем завишу от Аси; я не мыслю себе недели, проведенной без нее, а она – как будто вовсе не нуждается во мне; это создает в наших отношениях мою полную зависимость от нее; все наши передвижения, весь стиль нашей жизни, обусловлен ею».

Андрей Белый сполна начинает ощущать весь трагизм своего положения: он порвал с прошлым, но приобрел ли будущее? И что могло ждать его впереди?.. Беспощадный анализ прошлого еще острее подчеркивал зыбкое настоящее и уж совсем неопределенное мрачное будущее.

«В первые месяцы моего вхождения в антропософию (май-декабрь 1912 года и январь- октябрь 1913 года) я проделал нечто очень трудное для себя: усумнился во всех прежних путях, смирился до… подчас самоуничижения, разорвал из-за доктора с рядом друзей (с Метнером, с Эллисом, с С.М. Соловьевым, с Рачинским, с Морозовой и рядом других лиц), бросил Россию, в которой я мог все время действовать в своей сфере, ушел из издательства («Мусагета»), бытие которого считал очень важным культурным делом, вышел фактически из литературы; кроме того: под влиянием работы у доктора Ася перестала быть моей женой, что при моей исключительной жизненности и потребности иметь физические отношения с женщиной – означало: или иметь «роман» с другой (это при моей любви к Асе было для меня невозможно, или – прибегать к проституткам, что при моих антропософских воззрениях и при интенсивной духовной работе было тоже невозможным; итак: кроме потери родины, родной среды, литературной деятельности, друзей я должен был лишиться и жизни, т. е. должен был вопреки моему убеждению стать на путь аскетизма; и я стал на этот путь; но этот путь стал мне «терновым»; я не ощущал чувственности, пока был мужем Аси; но когда я стал “аскетом” вопреки убеждению, то со всех сторон стали вставать “искушения Св. Антония”; образ женщины как таковой стал преследовать мое воображение…»

Искушения Св. Антония, как назвал плотские желания Андрей Белый, пришли к нему с неожиданной стороны. Он вдруг стал ощущать явные эротические эманации со стороны Асиной сестры Наташи Поццо, что складывалось в необычно-пикантную ситуацию. То ли здесь разыгралось воображение поэта, то ли его измученное сознание стало видеть нечто, что выходило за рамки реальности. По сути – он оставался с собой один на один…

«Чувствовал я себя все время очень странно: физическая работа, утомительная и непривычная, шла вразрез c моими медитациями; полоса внутренней сосредоточенности кончилась; в душе осталась – боль. Я стал замечать, что Ася все более и более замыкалась в себя, все более и более уходила в свою работу, и между нами стало образовываться нечто вроде средостения, пока еще почти незаметного; в годах это средостение углубилось; считаю, что причины этого средостения в нежелании Аси войти в чрезвычайно бурные и интенсивные переживания, которые развились во мне с Бергена. Наоборот: с Наташей у меня стали нащупываться очень странные отношения; они начались с декабря 1913 года, прозвучали в Лейпциге; и теперь в Дорнахе вновь обнаружились, но как-то нелепо для меня; мне казалось, что между нами вспыхивать стала искорка эротизма, и что Наташа, в себе осознав эту искорку, стала видимо от меня сторониться; порой в ней мелькало даже что-то враждебное ко мне…»

Зима 1913–1914 гг. прошла, по выражению Аси Тургеневой, под знаком Пятого Евангелия. В разных местах Штейнер читал лекции на эту тему, также им были даны указания «относительно внутренней работы». Андрей Белый пытается фиксировать в рисунках возникающие внутри него оригинальные образы, вначале Ася помогает ему в этом, но впоследствии он справляется с этим самостоятельно.

До колонии антропософов доносятся слухи о строительстве здания в Дорнахе, и они понимают: еще немного – и им тоже придется присоединиться к этим работам.

ПРИМЕЧАНИЕ.

Первый Гётеанум начал строиться в 1913 году из дерева и бетона. В здании планировалось проводить театрализованные представления антропософского общества. В строительстве здания, кроме Анны Тургеневой и Андрея Белого, участвовали Маргарита Сабашникова и Максимилиан Волошин.

Несмотря на все попытки Белого полностью разделить учение антропософии и стать подлинным «штейнерианцем», сделать до конца ему это не удалось… Роковую роль в этом сыграло отстранение Аси. Кроме того, и сам Штейнер, как это можно видеть из его записей, а также воспоминаний Тургеневой – не собирался уделять особое внимание русскому поэту, как и приближать его к себе.

Но Ася специально подчеркивает в своих воспоминаниях верность Андрея Белого антропософии и лично Штейнеру. Ей хочется думать и верить, что ее спутник в те годы всецело разделял антропософское учение, не испытывая в нем и тени сомнения.

«Так, Андрей Белый описывает поездку в Мюнхен в 1906 году, состоявшуюся вскоре после тяжелого жизненного испытания. В мюнхенском “трактире августинцев” он переживает нашествие двойников, на него обрушиваются голоса как воспоминания о прошлых жизнях. <…> А дальше он описывает, как идет домой по тихим улицам, мимо кафе Zuitpold. “Там есть зал для лекций. В этом зале через шесть лет я получил ответ на мучающие меня тогда жизненные вопросы”. <…> А вот другое место, где содержится намек на совместную работу с Рудольфом Штейнером: “Только серьезная встреча с естествознанием Гёте в 1915 году привела меня к пониманию моих юношеских ошибок”.

Также и другие места, содержащие осторожные, но при этом определенные формулировки, показывают тому, кто знал его жизнь за границей, что Белый пытался между строк сообщить друзьям о своей верности антропософии Рудольфа Штейнера».

По словам Аси, когда она увидела на собрании общества, как и другие присутствующие, проект будущего здания, то испытала воодушевление и желание немедленно приступить к работе. Несмотря на то что в воздухе витала атмосфера надвигавшейся войны, антропософцы верили, что новое учение и духовные прозрения помогут им преодолеть кризис цивилизации и найти пути выхода из него.

В Дорнахе Маргарита занималась росписью цветных оконных стекол в здании. А Андрей Белый был «понижен» – он выполнял чисто техническую работу, связанную с расчетами жалования рабочим. Надо думать, что подобная «деятельность» вызывала досаду и раздражение, что, несомненно, не улучшало общего самочувствия и душевного состояния. Но и эта работа длилась недолго.

Асю все приводило в волнение и казалось путешествием в прошлые миры, с необычайным восторгом она пишет о театрализованном представлении в Белом зале – помещении в южном боковом крыле Гётенаума.

«Тот день, когда нас, ничего не подозревающих прочих эвритмисток, позвали в Белый зал, относится к лучшим дням нашей жизни в Дорнахе. – Двенадцать из нас были поставлены в круг, а семеро образовали подвижный радиус: двенадцать знаков Зодиака и семь планет. Госпожа Штейнер прочитала нам «Двенадцать настроений» Рудольфа Штейнера. Эта космическая и одновременно столь теплая, человечная лирика действовала потрясающе. Не является ли звездный мир нашей истинной родиной, с которой мы ощущаем связь в глубине души?.. Здание спустилось к нам оттуда. Казалось, что окружающие нас формы здания движутся под звучание слов… Каждый знак Зодиака и каждая планета должны были показывать конкретный звук в присущем ему цвете».

Андрей Белый испытывал прямо противоположные чувства. Он сбежал в горы и там занялся работой над книгой «Котик Летаев», в которой пытался воскресить свои детские воспоминания. А также написал концовку романа «Петербург», что явилось важной вехой в его творчестве.

Но его внутренние переживания и противоречия все возрастали.

С началом войны нагрузка легла на всех членов антропософского общества, которые должны были принимать участие в строительстве здания.

В письме к своему другу Иванову-Разумнику Андрей Белый писал:

«Наступила горячка в строительных работах в “Johannesbau”, и представьте: мы теперь все (я, моя жена, некоторые из москвичей) завзятые скульпторы по дереву; на нас смотрят, как на рабочую единицу, мы распределены по группам, вырезываем архитравы, окна и т. д. И вот: надо было все архитравы к определенному числу поднять на верх, т. е. черновым образом закончить работу; и, состоя в группе, было почти невозможно оторваться».

Внутренние переживания и противоречия Андрея Белого все возрастали. Ася во всем винила излишнее образное воображение поэта, которое и привело его к надлому.

«Сюда относился богатый мир образов, порожденный его медитациями, – это не говоря о том, что разыгрывалось в его личной судьбе. Доктор Штейнер считал подобные образы субъективными имагинациями. В годы военного хаоса этот образный мир привел его к надрыву; теперь он стал источником страхов: перемена погоды, уличные встречи, случайно услышанное слово делались грозными опасностями, враждебными кознями с целью убрать его из Дорнаха… Как в мифе об Оресте, преследуемом фуриями, призрачный мир, который он сам создал, исказил для него окружающую действительность. – Некоторые из этих болезненных переживаний Андрей Белый объективно показывает в “Записках чудака”. Он освободился от этого мира только напоследок, чтобы вновь почувствовать себя хорошо в любимом Дорнахе. Доктор Штейнер с теплым участием пытался ему помочь…»

Белый ощущал непонимание со стороны антропософов и, прежде всего, со стороны жены, которая все больше и больше отдалялась от него. Когда же он попытался поговорить со Штейнером о своих проблемах, тот отделался всего лишь общими советами. Но сам Белый слишком хорошо знал – что явилось причиной всех его проблем и тревог. Его жена – Ася, которая, уйдя в антропософию, проповедовавшую «чистые» отношения между мужчинами и женщинами, фактически перестала быть для него женой.

«В антропософии я стал терять Асю, самое дорогое мне в мире существо; а вместо Аси стала на всех путях мне подвертываться Наташа; мои чувства к Наташе я переживал злым наваждением; но почему-то закралась мысль, что это “наваждение” подстроено доктором <…> И вот в душе отлагалось: “Нет, это – слишком: я весь ограблен антропософией: у меня отнята родина, поэзия, друзья, жизнь, слава, жена, отнято положение в жизни”. Вместо всего я болтаюсь здесь, в Дорнахе, на побегушках у Аси, никем не знаемый, большинством считаемый каким-то “naive Herr Bugaeff” (наивный господин Бугаев. – нем.); мне стало казаться, что при моем литературном имени, при моем возрасте, при всех моих работах могли бы больше мной интересоваться. <…>».

В письме к тому же Иванову-Разумнику Белый жалуется не невыносимые условия жизни:

«И потом: я ухватился за “фельетоны” еще с другой точки зрения: как за средство привязаться к литературе, как за спасение, если хотите, чтобы не сойти с ума в ужасных условиях жизни нашей; верите ли: фельетоны – мое единственное развлечение и возможность “отдохновенно-забыться”; а потребность себя развлечь – огромна; подумайте: 2 1/2 года я живу в глухой, злой деревне среди враждебного населения и измученной кучки людей, дотерзывающих свое здоровье непосильным физическим трудом среди… “сумасшедшего дома” старух, старых дев и “психо-патологических” дам, съезжающихся из всех стран Европы не работать, а сплетничать, завидовать работающим и опозоривать их репутации»…

Понимая, что ему, возможно, скоро придется уехать, Белый испытывает боль и страх за Асю, ее здоровье и непонятное тревожное будущее.

А. Белый – Т.Н. Тургеневой-Кампиони

Lettre du 13 avril 1915. 13 апреля 1915

<…> Как хочется вас всех видеть; хочется России; как грустно и тяжело бывает, при Ваu: да и при Ваu! Вспоминаю прошлогоднюю Пасху: помните, мы именно в эти дни переезжали из Вены в Прагу: Вы были с нами, мы приехали в Дорнах, цвели вишни, мы приступали к работам с радостною уверенностью, что к осени или к Рождеству Ваu будет готов. И вот – прошел год: год работы, войны, тяжелых, тяжелых раздумий и всяческих испытаний. Какая грустная Пасха! <…> Строгие-строгие были на Пасхе лекции Доктора; Ваu стоит недостроенный; работают с надломленными силами, истощенные, бледные, переутомленные, злые: и все те же: основное ядро то же; да и то из него лучшие силы взяты на войну; правда увеличился штат приживальщиков при Ваu (ведь и я вот уже с Рождества перешел из работников в приживальщики); но от этого не легче. Все занимает война; она вкралась в душу: висит, гнетет, какое-то кошмарное состояние, без просвета, без далей.

И так измучился за эти 8 месяцев, как никогда; тысячу раз бы уехал, если бы не Ася: она твердо сказала что остается при Ваu, а куда же мне ехать без нее; да сейчас разлучаться как-то боязно; и так видно придется скоро, потому что вероятно-таки, нас 2-ое ополчение возьмут скоро; я уж не живу в Ваu, а доживаю. Вероятно Наташа с Асей останутся тут. <…> Асенька теперь ничего: все еще слаба и не бережет себя; сегодня с работы вернулась мокрая, она работает у Рихтера на стекле (и обливается водой); три месяца (январь, февраль, март) была она у нас на положении выздоравливающей; и все-таки не хочет не работать.

Сейчас у меня опять повторяются мои странные припадки полуудушья – полусердечные: говорят я здоров: но от этого не легче; переживаешь все-таки физически состояние крайне неприятное: почти умирания <…>

В связи с войной Белый призывается на военную службу, и ему нужно вернуться в Россию. Он уговаривает Асю уехать вместе с ним. Но Тургенева отказывается. Белому еще кажется, что разлука с Асей – временная. Ненадолго…

Нужно сказать, что Ася колебалась – ехать или не ехать. И высказывала свои сомнения вслух. Но Штейнер отговорил Тургеневу, считая, что ее здоровье не выдержит этой поездки.

Андрей Белый выехал из Дорнаха в Россию в середине августа 1916 года. Он ехал кружным путем через Францию, Англию, Норвегию и Швецию. В момент расставания с любимой женщиной он испытал всю гамму чувств – от всепоглощающей любви к такому же всепоглощающему сожалению и горечи.

АСЕ (ПРИ ПРОЩАНИИ С НЕЙ)

Лазурь бледна: глядятся в тень

Громадин каменные лики:

Из темной ночи в белый день

Сверкнут стремительные пики.

За часом час, за днями дни

Соединяют нас навеки:

Блестят очей твоих огни

В полуопущенные веки.

Последний, верный, вечный друг, —

Не осуди моё молчанье;

В нём – грусть: стыдливый в нём испуг,

Любви невыразимой знанье.

(Август. 1916. Дорнах)

Вернувшись в Москву, Белый по-прежнему тоскует по Асе, оставленной им в Швейцарии. Она представляется ему той невыразимой мечтой, которая когда-то так пленила его.

Те же – приречные мрежи,

Серые сосны и пни;

Те же песчаники; те же

– Сирые, тихие дни;

Те же немеют с отвеса

Крыши поникнувших хат;

Синие линии леса

Немо темнеют в закат.

А над немым перелеском,

Где разредились кусты,

Там проясняешься блеском

Неугасимым – Ты!

Струями ярких рубинов

Жарко бежишь по крови:

Кроет крыло серафимов

Пламенно очи мои.

Бегом развернутых крылий

Стала крылатая кровь.

Давние, давние были

Приоткрываются вновь.

В давнем грядущие встречи;

В будущем – давность мечты;

Неизреченные речи,

Неизъяснимая – Ты!

* * *

Опять – золотеющий волос,

Ласкающий взор голубой;

Опять – уплывающий голос;

Опять я: и – Твой, и – с Тобой.

Опять бирюзеешь напевно

В безгневно зареющем сне;

Приди же, моя королевна, —

Моя королевна, ко мне!

Плывут бирюзовые волны

На веющем ветре весны:

Я – этими волнами полный,

Одетая светами – Ты!

Сентябрь 1916, Москва

Потом была революция, попытки найти свое место в изменившемся мире. Писатель вел занятия по теории поэзии и прозы в Пролеткульте. Но он все время помнил об Асе и планировал вернуться к ней.

А. Белый – А.А. Тургеневой

Письмо без даты. Приблизительно 1919 г.

Ася, милая, милая, милая крошка моя. С мая не имею от Тебя писем. Только на днях через Линденберга (из Берлина) получил сведения.

Деточка, при первом удобном случае перешлю тебе от 500 до 1000 рублей.

Завтра едет Швейцарский поезд; и только завтра получаю 1000 рублей (такая досада: придется ждать еще недели три).

Деточка, безгранично по тебе тоскую. Трудная у нас жизнь; приходится работать до переутомления в этом полугодии – до 20 лекций; до 15 печатных листов прозы.

Сейчас пишу Тебе со стесненным сердцем: хотелось бы написать целую книгу Тебе, а не письмо; я же должен быть краток и лапидарен.

Все у нас благополучно. Друзья много работают в о-ве; собираемся раза 4 в неделю. Сейчас болен (простуда).

Голубка моя, скоро ли настанет день, когда мы увидимся?

Неужели нельзя сноситься письмами?

На 6 отправленных писем ни одного ответа. <…>

Lettre du 21 février 1920

Моя милая, милая, милая, милая деточка!

Боже мой, до чего я соскучился по Тебе, как ты нужна мне, как Ты нужна «Нам», потому что жизнь в нашем замкнутой антропософской работе все интенсивней и интенсивней, так что просто нужны работники и работницы. <…>

Милая детка моя. Ты мне доставила несказанную радость, что прислала фотографию с твоих работ: у меня мало слов, чтобы Тебе высказать, как глубоко врезалось в душу мою лицо Спасителя. Эти глаза, лоб, линия носа и главное «зубы» – создают нечто воистину потрясающее. И сначала хочется сказать «как странно». И даже в душе отдается. Не парадокс ли это? Но по мере того, как вглядываешься, «все это» огромно заживает в душе, становится ее частью; и не дает покою.

Дитенок мой, но мне страшно за Тебя: сколько нужно внутренней боли по «неправде мира сего», чтобы создать такое лицо. У меня на столе стоит Доктор, твой портрет (который я получил) и Христов (фотография); и вот: глядя на Тебя, мою чистую, грустную, серьезно-строгую, худенькую, у меня сжимается сердце: Ты – натянутая тетива: не оборви себе здоровье. Твой «Христос» и «Ты» (твой портрет) – Вы оба перекликаетесь в душе моей, и я Вас люблю, люблю и издали протягиваю к Вам руки. И вторая концепция «Добрый Пастырь» чудесна, незабываема; эта линия всей фигуры, эта вытянутость почти до чрезмерности. Я показываю в кружке твои фотографии. Всем очень […] особенно Клавдии Ник. Васильевой, которая все понимает и которая большой, большой мой друг. Милая детуся, работай, ради Бога: у тебя в работах есть что-то единственное, непередаваемое, ценное для всех. <…>

При первой же возможности в 1921 году он выехал за границу в попытке вернуть Асю. Но совместная семейная жизнь Асе была уже не нужна. Они объяснились, и Белый понял, что все осталось – в прошлом.

Белый живет в Берлине и увлекается танцами. Но слово «увлечение» здесь не подходит. Это настоящий надрыв, и Марина Цветаева называет эти пляски – «христоплясками». Его душевная боль была просто чудовищной. И это отмечали все, кто с ним тогда сталкивался. Его состояние усугубилось ревностью: ходили слухи, что у Аси был вполне себе земной роман с поэтом имажинистом Александром Кусиковым.

О Белом другой эмигрант Владисав Ходасевич писал так:

«То был не просто танец пьяного человека: то было, конечно, символическое попрание лучшего в самом себе, кощунство над собой, дьявольская гримаса себе самому – чтобы через себя показать ее Дорнаху. Дорнах не выходил у него из головы. По всякому поводу он мысленно возвращался к Штейнеру. <…> Он словно старался падать все ниже. Как знать, может быть, и надеялся: услышат, окликнут… Но Дорнах не снисходил со своих высот, а Белый жил как на угольях. Свои страдания он «выкрикивал в форточку» – то в виде плохих стихов с редкими проблесками гениальности, то в виде бесчисленных исповедей. Он исповедовался, выворачивая душу, кому попало, порой полунезнакомым и вовсе незнакомым людям. <…>

Он вернулся в Россию в 1923 году, женился на Клавдии Васильевой, «большом друге», тоже антропософке, написал свои мемуары, которые стали классикой жанра и которые так восхитительно рисуют Москву и Санкт-Петербург на рубеже веков и начала 1900-х гг., работал над путевыми очерками…

Но все это было как скольжение мимо той жизни, которая была когда-то…

Ее изнанка и тень.

Молодость, трепет любви и творческие искания – остались в прошлом».

Андрей Белый умер в 1934 году, его Ася, Анна Алексеевна Тургенева пережила Белого на тридцать два года, она умерла в 1966 году в Швейцарии.

В давнем грядущие встречи;

В будущем – давность мечты;

Неизреченные речи,

Неизъяснимая – Ты!

«И мы, как боги, мы, как дети, должны пройти по всей земле…»

Максимилиан Волошин и Маргарита Сабашникова

Со стороны они, несомненно, выглядели странной парой: хрупкая, утонченная Маргарита и лохматый, похожий на взъерошенного медведя, Максимилиан Волошин. Трудно себе представить более непохожих людей, и тем не менее какую-то часть жизненного пути они прошли вместе…

Непохожесть начиналась уже с детских лет. Разными они были по социальному статусу и по воспитанию.

Ее лицо напоминало лицо боттичеллиевых мадонн или мадонн Беллини. Прозрачная кожа и общий силуэт – тающий, нежный, как знаменитое сфумато Леонардо. Она была представительницей купеческого рода Сабашниковых – чаеторговцев и издателей.

Детство Маргариты Сабашниковой было безмятежным, уютным и чисто московским.

Ее детство – это любимая мама, отец, брат Алеша, племянницы отца, воспитывавшиеся вместе с ними, слуги, бабушка, большой дом, который она описывает как живое существо. Жизнь состояла из неспешных действий, похожих на ритуалы, выполняемые с неукоснительной обязательностью. Прогулки, домашние учителя, балы, собственная конюшня, выездной экипаж. Лето проводили на даче в Подмосковье.

Когда ей было десять лет, она вместе с матерью и братом уехала на три года в заграничное путешествие: Лозанна, Париж, Брюссель, Рим, Милан.

Каждый город для ребенка обладал своим неповторимым очарованием, она выхватывает характерные детали и расцвечивает их своим воображением. Сильное впечатление на девочку произвел Рафаэль. «Я часами могла созерцать его картины, следить за жестами его фигур, как бы отсвечивающих золотом в лучах заходящего солнца. Солнце души, явленное этими картинами, проникло в мою кровь, как жизненный ток…»

Спустя три года семья вернулась в Москву. Отныне их адрес Пречистенка – улица, бесконечно разнообразная, причудливая, где есть место и жилым особнякам, передовым университетским клиникам, бесчисленным церквушкам с голубыми, серебряными и золотыми луковками и старинными колокольнями. Дома утопали в садах и парках и напоминали помещичьи усадьбы. Продолжались занятия, но самым большим потрясением для подрастающей Маргариты явилась ее первая Пасха, которая слилась с торжеством весны.

«Впервые я пережила осознанно весну в России… Как дышала влажная земля, как пробивалась повсюду между камнями мостовой и во дворах свежая трава, как пахла молодая листва берез, словно зеленые ангелы кадили ладаном в ее ветвях. И этот аромат смешивался с запахом ладана, идущим из дверей всех церквей и церквушек, так как это были дни Великого поста. <…> В весенних сумерках газовые фонари в Москве кажутся золотыми, силуэты домов чернеют на фоне бледно-зеленого неба. Небеса пугают и в то же время обещают многое. Что-то дрожит в воздухе, наполненном молодыми жизненными силами. Прохлада струится из влажных от умиления глаз, и совсем близко невидимое и бесконечно дорогое. Про себя я повторяла слова священника: “Святой дух творит природу. По творению можно узнать творца”. И еще одно потрясение, когда задаешь вопросы своему образу: кто ты и слышишь ответ, что в тебе самом все возможности и вся неотвратимость». Так приходит понимание, что твоя судьба в тебе. Можно выбирать, но можно и упустить возможности, пойти ошибочным путем.

На другом полюсе – Максимилиан Волошин, который рос в обстановке, разительно отличавшейся от идиллическо-пасторального мира Маргариты Сабашниковой. В его детстве не было ни балов, ни выездных экипажей, ни приходящих учителей. Он родился 16 мая 1877 года в Киеве, на Тарасовской улице, в семье Александра Максимовича Кириенко-Волошина и его жены Елены Оттобальдовны, в девичестве Глазер. Отец поэта был коллежским советником, состоял членом Киевской палаты уголовного и гражданского права. Александр Максимович умер, когда Максу было четыре года. Судя по немногим сохранившимся свидетельствам, был он человеком добрым, общительным, писал стихи. Единственное смутное воспоминание Макса об отце связано с его декламацией стихов… Мать – суровая женщина, привыкшая бороться со сложными житейскими обстоятельствами, лишенная той мягкости и женственности, которой так не хватало маленькому Максу. Завершая образ волевой амазонки, можно упомянуть, что она любила носить мужскую удобную одежду, что отражало и ее характер.

Лучший портрет матери поэта, Елены Оттобальдовны, дан Мариной Цветаевой, которая познакомилась с ней в Коктебеле в 1911 году: «…отброшенные назад волосы, орлиный профиль с голубым глазом… Внешность явно германского происхождения… лицо старого Гёте… Первое впечатление – осанка. Двинется – рублем подарит… Второе, естественно вытекающее из первого: опаска. Такая не спустит… Величественность при маленьком росте… Всё: самокрутка в серебряном мундштуке, спичечница из цельного сердолика, серебряный обшлаг кафтана, нога в сказочном казанском сапожке, серебряная прядь отброшенных ветром волос – единство. Это было тело именно её души».

Со смертью отца начинаются скитания матери и сына в поисках собственного места – родового гнезда, где можно было бы не существовать, но жить. Таким местом станет небольшой поселок Коктебель, позже обретший славу русского Парнаса. (Кто только не побывал в Доме у Макса. Из перечисленных лиц можно было смело составлять энциклопедию – кто есть кто в культуре России).

Но до того, как семья Кириенко-Волошиных осядет в Коктебеле, у Макса будет Москва и учеба: сначала в Поливановской гимназии, потом в 1-й Московской казенной… 17 марта 1893 года. Волошин записал в дневнике: «Сегодня великий день. Сегодня решилось, что мы едем в Крым, в Феодосию, и будем там жить. Едем навсегда!.. Прощай, Москва! Теперь на юг, на юг!»

Вместе с матерью он отбывает в Коктебель, еще не зная – чем станет для него этот клочок земли, расположенный недалеко от моря, напоенный особым светом и красками – приглушенными и суровыми. Сердцем его поэзии и средоточением жизни.

Постепенно коктебельская долина заполнится дачниками, среди которых будет немало творческой интеллигенции: дочь известного историка и сестра философа, поэтесса П.С. Соловьёва (Allegro), детская писательница Н.И. Манасеина, оперный певец В.И. Касторский; позднее, уже в 1912 году, здесь снимет дачу К.А. Тренев. Художественная колония распространится и за пределы Коктебеля: в Феодосии будут жить художник К.Ф. Богаевский, в Судаке – сестры Аделаида и Евгения Герцык, композитор А.А. Спендиаров.

Макс учится в Феодосийской гимназии и все больше и больше влюбляется в край, где ему предстоит провести часть жизни. Он начинает проявлять себя как поэт, переводчик и даже постановщик пьес в гимназии. Все указывало на то, что он выберет филологическую стезю, но Макс поступает на юридический факультет Московского университета. Правда, любовь к поэзии и литературе все равно берет верх, и он начинает посещать лекции историко-филологического факультета. Он ходит в театры, и, по одной из легенд, Макс присутствовал на представлении чеховской «Чайки» в Художественном театре 17 декабря 1898 года, на котором была и Маргарита Сабашникова.

Макс принимает участие в студенческих волнениях, и его отчисляют из университета. Он решает уехать за границу и какое-то время побыть там, набраться новых впечатлений. Своей учебой в университете он был не совсем доволен, считая, что она мало что дает ему в плане культурного развития. Так начались поездки Максимилиана Волошина за границу, которые напоили его дыханием иных культур, традиций и знаний.

Париж на него произвел такое впечатление, что он вывел для себя программу: «Работать в Коктебеле, учиться в Париже».

Постепенно Волошин входит в литературные и художественные круги, знакомится со многими поэтами, художниками, писателями, литературными критиками. Так он подружился с поэтом Константином Бальмонтом и его женой, чьей родственницей и являлась Маргарита Сабашникова.

Непосредственная встреча с Маргаритой произошло вечером 11 февраля 1903 года. Волошин посещает картинную галерею известного коллекционера Сергея Ивановича Щукина. Здесь же находится Константин Бальмонт с женой Екатериной Алексеевной и ее племянницей Маргаритой.

К тому времени Маргарита Сабашникова занимается живописью, она – ученица Ильи Репина. Накануне в Историческом музее была открыта выставка картин Московского товарищества художников; наряду с картинами В.Э. Борисова-Мусатова, А.А. Киселева, П.П. Кончаловского были выставлены и ее произведения. Интересно заметить, что на этой выставке экспонировался и портрет Волошина. И при знакомстве она об этом вспомнила.

«Портрет Волошина. А ведь я помню… На выставке он был рядом с моей картиной… Характерный типаж Латинского квартала – плотная фигура, львиная грива волос, плащ и широченные поля остроконечной шляпы… В жизни он, пожалуй, не таков… Хотя, конечно, всё та же косматая шевелюра, неуместные в приличном обществе укороченные брюки, пуловер… Но глаза глядят так по-доброму, по-детски; такой искренней энергической восторженностью лучатся зрачки, что невольно перестаешь обращать внимание на эпатирующую экстравагантность обличья…»

– Знакомьтесь! Моя племянница, Маргарита Васильевна Сабашникова.

Макс, опережая Екатерину Алексеевну:

– Очень приятно. Максимилиан Кириенко-Волошин. Впрочем, – широко улыбаясь, – это слишком длинно. Для близких друзей я просто Макс.

– Вы уверены, что мы станем близкими друзьями?

Улыбаясь еще шире:

– Непременно станем!..

«Мы возвращались вместе, и он раскрывал мне мир французских художников, тогда это был его мир…» – вспоминает М.В. Сабашникова в книге «Зеленая змея».

Но и познакомившись с поэтом, Маргарита продолжает смотреть на него как бы со стороны. Ее по-прежнему смущают его внешний вид и парадоксальное поведение.

Волошин уезжает в Коктебель, покупает там участок земли, на котором будет построен его собственный дом, в ноябре он снова в Москве и начинает встречаться с Маргаритой. Они читают стихи, посещают выставки…

Макс влюблен и пишет стихотворение, навеянное образом Маргариты, ее утонченной красотой. Стихотворение так и называется – «Портрет».

Я вся – тона жемчужной акварели,

Я бледный стебель ландыша лесного,

Я легкость стройная обвисшей мягкой ели,

Я изморозь зари, мерцанье дна морского.

Там, где фиалки и бледное золото

Скованы в зори ударами молота,

В старых церквах, где полет тишины

Полон сухим ароматом сосны, —

Я жидкий блеск икон в дрожащих струйках дыма,

Я шелест старины, скользящей мимо,

Я струйки белые угаснувшей метели,

Я бледные тона жемчужной акварели.

В другом стихотворении, которое он посвятил Сабашниковой, говорится о боли, которую несет с собой любовь, о ее тихом синем свете.

Я ждал страданья столько лет

Всей цельностью несознанного счастья.

И боль пришла, как тихий синий свет,

И обвилась вкруг сердца, как запястье.

Желанный луч с собой принес

Такие жгучие, мучительные ласки.

Сквозь влажную лучистость слез

По миру разлились невиданные краски.

И сердце стало из стекла,

И в нем так тонко пела рана:

«О, боль, когда бы ни пришла,

Всегда приходит слишком рано».

Волошин встречается с Маргаритой, он влюблен. К тому же полон разных творческих планов. В издательстве «Скорпион» собираются печатать ежемесячный литературный журнал «Весы», вокруг которого концентрируются самые значительные поэты и писатели того времени: В. Брюсов, Андрей Белый, А. Блок, Н. Гумилев, В. Иванов, К. Бальмонт, З. Гиппиус. Отношения Маргариты и Макса чисто платонические. Никакой пошлости и свободы в духе декаданса. Маргарита для Волошина – «бледный стебель ландыша лесного» – тонкое, воздушное, неземное создание. Всё – весьма и весьма целомудренно… Тем не менее девушка получает выговор от родителей (Макс проводил ее домой в половине двенадцатого ночи) за нескромное поведение.

Вместе с тем поэт живет не только личным. Он с энтузиазмом встречает известие о скором открытии в Москве ежемесячного журнала «Весы», посвященного вопросам искусства и философии, наблюдает за драматургией литературной борьбы, хотя в ней и не участвует.

Волошина ждет Париж, он согласился стать парижским корреспондентом нового журнала «Весы», но предстоящее прощание с Маргаритой приводит его в печаль. Он передает ей написанные стихи через Екатерину Бальмонт.

Пройдемте по миру, как дети,

Полюбим шуршанье осок,

И терпкость прошедших столетий,

И едкого знания сок.

Таинственный рой сновидений

Овеял расцвет наших дней.

Ребенок – непризнанный гений

Средь буднично-серых людей.

Однако и эти вполне невинные стихи приводят Маргариту в смущение. «Мне очень стыдно, но я не буду Вам писать». Одному своему адресату Макс признается: «Сев в вагон, ревел всю ночь, что со мной с шестилетнего возраста не бывало».

И вот снова Париж. Но сердце Макса – в Москве. В своем письме к Маргарите он пишет: «В первый раз испытываю тоску по России». Они начинают переписываться, и у Волошина поднимается настроение. Но Маргарите трудно определиться со своим чувством. Макс притягивает ее и вместе с тем чем-то пугает.

«От него приходили письма – странно выписанные буквы, прямой наклон строк, парижские впечатления. Я воспринимала все это как нечто вычурное, парадоксальное».

Но Маргарите хочется увидеть Париж, посмотреть мир. «Мне хотелось ещё более расширить свой мир, серьезно учиться живописи, работать». На семейном совете было решено, что сопровождать Маргариту – Маргори (так называют ее близкие) в Париж будет тетя, Татьяна Алексеевна Бергенгрин; так спокойнее и для родных, и для самой Маргариты.

Маргарита Сабашникова с братом Алешей и тетей Таней приезжают в Париж 6 марта 1904 года. Они живут в старом отеле, окна которого выходят на Люксембургский сад. «Утро начинается с прихода Макса, а дальше – круговорот музеев, церквей, мастерских художников, и – набегами – парижские окрестности: Версаль, Сен-Клу, Севр, Сен-Дени… Мне так радостно! Я все время чего-то жду…» Весна. «В утренней серебристости Парижа странно перемешиваются ароматы фиалок, мимоз и угольная копоть… С жадностью дышу… Сколько столетий складывалась эта атмосфера, как она пленяет душу и уносит, влечет… На глазах у тебя словно бы созидается история во всем единстве и колебании своих противоположностей…» Маргарита создает в своих воспоминаниях очень ощутимый живописно-звуковой образ Парижа: «Грандиозный размах города не подавляет, все здесь пронизано какой-то интимностью… Переплетаются традиционное и наступающая новизна. Мчатся экипажи – щелканье кнутов, колокольчики, стук копыт по мостовой. Странная гармоничность пронзительных завываний рыночных торговок. Возбужденно кричат продавцы газет. Врезаются мелодичные гудки редких еще автомобилей… Улицы Парижа… Изобилие цветов на сером фоне… Наряды женщин… Дамские шляпы были в то время фантастически красивы и разнообразны. Тетя купила мне большую шляпу – голубая бархатная лента, живописные букетики искусственных васильков… Макс воспел ее в одном из своих стихотворений…»

Всю цепь промчавшихся мгновений

Я мог бы снова воссоздать:

И робость медленных движений,

И жест, чтоб ножик иль тетрадь

Сдержать неловкими руками,

И Вашу шляпку с васильками,

Покатость Ваших детских плеч,

И Вашу медленную речь,

И платье цвета эвкалипта,

И ту же линию в губах,

Что у статуи Таиах,

Царицы древнего Египта,

И в глубине печальных глаз —

Осенний цвет листвы – топаз.

Макс вспоминает как они были в Лувре.

«Может, я все это и выдумал. Мы утром поехали в музей Гимэ. Я сказал на конке: “Мне кажется, что эти три стиха, которые я написал на книге, очень определяют ее содержание. “О, если б нам пройти чрез жизнь одной дорогой”. Из многих выбрать одну. Вечная иллюзия человечества, что не может быть двух истин, и т. д.”.

Мне показалось, что она сделала радостное движение. В музее. Мумии. “Мне кажется, что это должно быть в церквах. Это неприлично в музее”.

– Королева Таиах. Она похожа на Вас.

Я подходил близко. И когда лицо мое приблизилось, мне показалось, что губы ее шевелились. Я ощутил губами холодный мрамор и глубокое потрясение. Сходство громадно <…>».

Волошин хранил рисунок головы царицы, сделанный рукой его подруги. Таиах (Тайа), была женой Аменхотепа III, матерью Эхнатона и свекровью прекрасной Нефертити. Через год Волошин купил в Берлине слепок этого бюста, и с тех пор он сопровождал его в путешествиях. А впоследствии находился в коктебельском доме поэта.

Маргарита испытывает потрясение от прогулок с Максом.

«Из Египта в Грецию – изумление, шок!.. Но рядом со мной Макс, его меткие афоризмы быстро – пожалуй, даже слишком быстро – развеивают мое настроение. Для него это уже привычная гимнастика ума: подбирать, встраивать точные легкие формулы слов, и я льну к его почти ребяческой манере; она защищает меня от разверзшихся бездн минувшего и нынешнего… Он чудесный товарищ, он щедро оделяет меня богатством своих знаний – мемуары, хроники, исторические сочинения…»

В своей любви к Маргори Макс признается в трех стихотворениях. Он говорит, что в них есть «вопросы». Прекрасное окружает Макса и Маргариту. Прекрасное расцветает в их душах. Она просит его написать что-нибудь на ее экземпляре «Евгения Онегина». А у Волошина уже готовы три стихотворения, три признания в любви, те самые: «Сквозь сеть алмазную зазеленел восток…», «Пройдемте по миру как дети…», «Я ждал страданья столько лет…». Но до полного взаимопонимания еще далеко. А Макс нуждается в ясности:

– В тех трех стихах есть вопрос.

– Какой вопрос?

Волошин молчит. Оба рисуют. Потом, уже во дворе Лувра, Маргоря переспрашивает: «Какой вопрос? Вы раньше не задавали вопросов». Макс не находит сил, чтобы выговорить самое главное.

В стихах Волошина в связи с появлением в его жизни Маргариты появляется мотив дороги, которую он хочет пройти вместе с ней…

Сквозь сеть алмазную зазеленел восток.

Вдаль по земле, таинственной и строгой,

Лучатся тысячи тропинок и дорог.

О, если б Нам пройти чрез мир одной дорогой!

Всё видеть, всё понять, всё знать, всё пережить,

Все формы, все цвета вобрать в себя глазами.

Пройти по всей земле горящими ступнями,

Всё воспринять и снова воплотить.

(Из дневника Максимилиана Волошина – 1904–1905 гг.)

10 июня

В музее Трокадеро. «Счастливый, что Вы остаетесь и можете все это рисовать! Мне завидно (сделать номер для “Весов” – текст и рисунки).

Мне бы хотелось вместе с Вами побывать в Италии, во Флоренции, в Сиене, в Орвието».

«Мы будем писать друг другу».

«Я не хочу, чтобы близость между нами оборвалась».

«Нет, мы будем писать не словами, а только рисунками и стихами?»

– Хорошо.

11 июня

<…> Рэдон. В. Гюго. Мы смотрели близко, почти соприкасались головами, В American Art. «Париж без меня больше не будет такой… Здесь-то холодно, а там горячо. Потом все будет одинаково».

Вечером в Булонском лесу «Я его никогда не видала таким… игривым. Это мне нравится.

И я у Вас никогда не слыхала такого тона».

«Как, если представишь себе, что это рассвет, все сразу меняется».

Чувствуя близость плеча, я чувствую все обаяние ласки. На днях я видел во сне, что она держала мою голову в руках и гладила. Лет 7–8 я вечером плакал от отсутствия ласки. Потом привык.

13 июня

Этот день я унесу в груди как большой драгоценный камень. День «грустного счастья». Надрывающего счастья. <…>

Мы сидим в густой влажной траве на перекрестке. Слова сжимаются в горле.

– Я была мертвой, но вокруг меня происходила жизнь. Только поэтому я догадывалась, что я живу. «Я произвожу впечатление – следовательно, я существую». Может быть, кто-нибудь меня выдумал. Меня кто-нибудь соврал. Во всяком случае, про меня соврал художник.

Зачем говорить последнее слово, когда все ясно.

«Пройдемте по миру, как дети».

Я буду помнить этот день так же, как день отъезда из Москвы.

«Вы знаете, что Вы имели на меня громадное влияние. Мне становилось веселее, когда я думала об Вас. Алеша то же самое говорил, когда Вы уезжали. Тот день был очень тяжел для меня. И я почти его не заметила, благодаря Вам.

– Пройдемте вместе по миру.

– Нельзя. Я мертвая – Вы живой. <…>»

И мы, как боги, мы, как дети,

Должны пройти по всей земле,

Должны запутаться во мгле,

Должны ослепнуть в ярком свете,

Терять друг друга на пути,

Страдать, искать и вновь найти…

На следующий день у Волошина был разговор с тетей Маргори – Екатериной Алексеевной.

Разговор с Катериной Алексеевной. М.В. спит. «Мне хотелось снова поговорить с Вами об М.В. Только я не знаю, как с Вами говорить. Вы не должны подумать, что она Вас может полюбить. Она странная. То расположение, которым Вы пользуетесь, это высшее, что Вы можете получить. Она говорила, что ей легко только с двумя людьми: со мною и с Вами. Она как-то нас сравнивала и находила громадное сходство. Только Вам, я боюсь, много придется страдать». – Я все это знаю. Я так же думаю. Но, может, так надо. И я не знаю, любовь ли это… У меня нет желания (это я подумал).

– Ну, а если б она вышла замуж, полюбила другого?

– Я не знаю… Я не представляю себе. Я не могу представить. (На самом деле я представляю и чувствую острую боль. Но я думаю, что она скоро бы прошла.)

– Если Вам придется видеться так, урывками. Раз в несколько лет… Я думаю, что это только первая стадия, первый период настоящей любви.

– Но я не знаю, можно ли это назвать «любовью». Впрочем, верно, в «первом периоде» это всегда так бывает.

– Да. Это так бывает всегда (с грустной улыбкой). Мне жаль, что Вы утратите Вашу жизнерадостность.

– Я не думаю. Я со слишком большой радостью принимаю все, что ни посылает мне жизнь. Может, разница в словах: я называю счастием то, что другие называют страданием, болью».

Макс тоже мучается от неопределенности своего чувства: он не знает – что это. Возвышенная любовь, в которой нет места чувственному и земному в его привычном понимании. Или он все же ошибается? Их разговоры напоминают странные диалоги, когда они пытаются понять, что они чувствуют и почему. И оба боятся ошибиться… А время идет…

(Из дневника Волошина)

Что-то все тянется, что-то не может кончиться.

Я каждый раз прихожу к Маргарите Васильевне с чувством обязанности. Мы вчера долго сидели. Все не говорилось. «Вы совершенно мертвый… Зачем Вы приходите? Вы не слушаете, когда я говорю. Я не понимаю…

Потом мы перешли в другую комнату.

«Я ни о чем не могу говорить, кроме того, что было. Кто из нас умер, а кто жив? Или мы по очереди умирали? Мне кажется, что со мной повторяется “Случай с господином Вальдемаром”. Может быть, этой весной я была только загипнотизированный труп. Впрочем, я не знаю. У меня столько гипотез поднялось. И каждая была так вероятна. Мне кажется, что мы оба во власти какой-то большой силы, которая закружила нас в медленном водовороте и то сталкивает нас, то разделяет снова. <…>

– Скажите, как вы чувствовали прошлой весной? Самый острый момент для меня был тогда, перед отъездом в Париж.

– Перед Вашим отъездом в Париж я была тогда страшно одинока в Москве. Вы были единственным светлым лучом. Прошлой весной я была совершенно равнодушна. Мне было приятно и весело, что Вы здесь, но я была мертва. А теперь, когда я жива, я чувствовала, что Вы ушли… Я все время… Вы мне ужасно не нравились, и я чувствовала в то же время и боль, и привязанность, и грусть, что Вы ушли…

– Эти 2 года я совершенно не был самим собой. Я приехал тогда в первый раз в Москву после самого глубокого кризиса. Я тогда мечтал по Парижу… И вдруг решил ехать на восток, надеть ту маску и сразу успокоился. Теперь я возвратился впервые после двух лет к старой бездумной радости,

Молчание. Я – мгновенным, как проблеск, чувством, что нет человека на свете дороже. Потом опять равнодушие.

– Кажется, поздно…

– Нет. Посидите еще… Можно…

Я бы хотела жить в очень привычной обстановке, чтобы не пугаться, когда просыпаюсь. Мне снятся страшные сны.

Мне бы хотелось, чтобы пришел гигант, взял бы меня на руки и унес. Я бы только глядела в его глаза и только в них видела бы отражение мира… Все доходило бы ко мне только через него. Я бы ему рассказывала сказки, а он бы для меня творил бы новые миры – так, шутя, играя. Неужели этот гигант никогда не придет…

Я думал, что я всегда ведь тоже ждал великого учителя, но он никогда не приходил, и я видел, что я должен творить сам и что другие приходят и спрашивают меня.

Но я не сказал этого».

В прошлый вторник – 22-го – я посвящен в масоны. Завещание. Удар шпагой.

Они оба словно ждут чего-то, не в силах ни разобраться в своих чувствах, ни расстаться друг с другом… И здесь на авансцене появляется Анна Рудольфовна Минцлова, которая сыграла решающую роль в окончательном сближении Маргариты Сабашниковой и Максимилиана Волошина.

ПРИМЕЧАНИЕ.

Об Анне Минцловой нужно сказать особо. Она уже возникала на страницах этой книги в связи с рассказом об Андрее Белом. Но она сама по себе была весьма примечательной фигурой, которая находилась в самом сплетении судеб и событий Серебряного века. О ее жизни до начала двадцатого века известно немногое. Она получила популярность после того, как связала свою жизнь с теософией и стала проводницей в России этих идей. Вскоре она примкнула к доктору Штейнеру и стала поклонницей его учения. Одним из загадочных моментов ее жизни – бесследное исчезновение в начале осени 1910 года. Были разные версии – от вступления в закрытый мистический орден до самоубийства. Больше ее никто не видел.

Анна Минцлова состояла в близких конфиденциальных отношениях как с Волошиным, так и с Маргаритой. Если прочитать письма Анны Минцловой Маргарите Сабашниковой достаточно внимательно, то можно видеть, как она настойчиво подводит ее к Волошину. Об этом пишет и сама Маргарита в своих воспоминаниях.

«В то время в Париже она явилась мне как некая фея, могущая ответить на вопросы, которые меня мучили. С полным доверием я отдавалась ее руководству. Ее расположение ко мне было моим счастьем, рядом с ней все, что во мне только тлело, как будто вспыхивало ярким пламенем. Она посмотрела мою руку и открыла множество великих вещей. В Париж она приехала ради одного теософского собрания, на которое ждали из Индии Анни Безант. Проездом в Берлине она посетила Германскую ветвь Теософского общества и говорила о ее руководителе таинственными намеками, не называя, однако, его имени.

Я познакомила ее с Чуйко и у нее же снова встретилась с Максом. Оба они сразу подпали ее чарам. Рассматривая их руки, она тоже вычитала в них великие судьбы; от этого мы все чувствовали себя высоко вознесенными в своих собственных глазах.

Снова бродили мы по Парижу, но как преобразился Париж в ее присутствии! Она описывала картины прошлого, встававшие перед ее глазами. Однажды в Пале Рояль она описывала нам группы людей из времен, предшествующих революции, так красочно, что я спросила ее, откуда она все это знает. Она назвала несколько писателей, в том числе Гонкуров; я прочитала эти книги, но ничего подобного в них не нашла».

Но в это время Маргарита получает письмо что ей надо уехать из Парижа в Цюрих. «Как не хотелось мне покидать Париж и друзей! Тяжеловесной и скучной показалась мне Швейцария, и я сначала чувствовала себя там очень несчастной».

Как отзвук всех их парижских скитаний, мечтаний, бдений и снов… стихотворение Волошина «В Мастерской».

Ясный вечер, зимний и холодный,

За высоким матовым стеклом.

Там, в окне, в зеленой мгле подводной

Бьются зори огненным крылом.

Смутный час… Все линии нерезки.

Все предметы стали далеки.

Бледный луч от алой занавески

Оттеняет линию щеки.

Мир теней погасших и поблеклых,

Хризантемы в голубой пыли;

Стебли трав, как кружево, на стеклах…

Мы – глаза таинственной земли…

Вглубь растут непрожитые годы.

Чуток сон дрожащего стебля.

В нас молчат всезнающие воды,

Видит сны незрячая земля.

Девочка милая, долгой разлукою

Время не сможет наш сон победить:

Есть между нами незримая нить.

Дай я тихонько тебя убаюкаю;

Близко касаются головы наши,

Нет разделений, преграды и дна.

День, опрозраченный тайнами сна,

Станет подобным сапфировой чаше.

Мир, увлекаемый плавным движеньем,

Звездные звенья влача, как змея,

Станет зеркальным, живым отраженьем

Нашего вечного, слитного Я.

Ночь придет. За бархатною мглою

Станут бледны полыньи зеркал.

Я тебя согрею и укрою,

Чтоб никто не видел, чтоб никто не знал.

Свет зажгу. И ровный круг от лампы

Озарит растенья по углам,

На стенах японские эстампы,

На шкафу химеры с Notre Dame.

Барельефы, ветви эвкалипта,

Полки книг, бумаги на столах,

И над ними тайну тайн Египта —

Бледный лик царевны Таиах…

(Из дневника Волошина)

Анна Рудольфовна Минцлова.

«В Вашей руке необычное разделение линий ума и сердца. Я никогда не видала такого. Вы можете жить исключительно головой. Вы совсем не можете любить. Самое страшное несчастие для Вас будет, если Вас кто-нибудь полюбит и Вы почувствуете, что Вам нечем ответить» (это сказано было при Маргарите Васильевне).

Линия путешествий развита поразительно. Она может обозначать и другое. Вы могли бы быть гениальным медиком, если бы пошли по этой дороге. Линии успеха и таланта очень хороши. Линия успеха – особенно в конце жизни. Болезнь, очень тяжелая и опасная. Но жизнь очень длинная». <…>

Cлова Минцловой вызывают сомнения и боль у Волошина. Он пытается истолковать их на свой лад. «Но если у меня так разделены чувство и разум, значит, я слепорожденный. Значит, я совсем не понимаю других людей. Это прирожденное и неисправимое уродство».

Но само присутствие Анны Минцловой воздействует на Волошина, по его мнению, благотворно, и он признается в этом Маргарите:

«Я теперь чувствую такое примирение с самим собой. Я все время чувствовал на душе непримиримый грех, который давил меня: и вот, он вдруг сегодня вечером искуплен. Я не знаю как, почему, но кто-то снял его с моей души.

Нам надо всегда старшего и взрослого. В прошлом году – Екатерина Алексеевна, теперь – Анна Рудольфовна».

Волошину Минцлова раскрывает какие-то важные вещи о самом себе. Она указывает еще на одну черту Максимилиана Волошина:

«У Вас нет чувственности по отношению к женщинам. Вам совершенно все равно, с кем Вы говорите. Вы забываете о женщине. Это страшно оскорбительно. Тем более что в первый момент, когда Вы подходите, у Вас есть чувственность – и это остается в памяти. Вы, может быть, мои слова через полчаса и забудете, но я знаю наверно, что, когда будет нужно, Вы их вспомните, и потому говорю Вам».

Так, она подводит поэта и художника к тому, что Маргоря не только отвлеченный идеал, но и земное создание, которое жаждет земных чувств…

(Из дневника Волошина)

4 июня

Только что проводил Анну Рудольфовну в Лондон и Маргариту Васильевну в Цюрих.

Сердце мое исполнено невыразимым светом и нежностью. Радостные слезы наворачиваются на глазах. Как в тот день, когда уезжал из Москвы. Я чувствую, что совершилось какое-то искупление, что отсюда, из этой точки идет новая линия жизни.<…>

Мы едем назад к Чуйко и оттуда с вещами на вокзал. Чтобы решить, кому с кем ехать, мы дергаем за узелки. Мне с Маргаритой Васильевной. Я вижу детское лицо и грустные глаза и смотрю в них мучительно долго, и у меня навертываются слезы.

Мне хочется сказать: «Вы видите, какой я… Простите же меня. Не любите меня». Я говорю: «Я рад, что Анна Рудольфовна все это сказала при Вас. Знала ли она, когда говорила, про кого она говорит.

Когда я подхожу к Вам, я испытываю невыразимый трепет, как приближаясь к тайному и тонкому пламени.

Я хочу у Вас спросить… Мне вот Анна Рудольфовна сказала, что мое увлечение женщинами всегда лишено чувственности. И это правда. Когда я произношу, т. е. произнес, те слова, которые мне запрещено произносить, то я сразу почувствовал, что все сорвалось и перемешалось и исчезло. Когда Вы мне писали, что Вам чуждо и непонятно это чувство… Вы испытывали то же самое? Вы больны тем же, чем и я?»

– Не-ет… не ко всем… по отношению к Вам… Это было чувство острой дружбы, раздраженное и увеличенное. Тем, что Вы ушли… <…>

Проводив Анну Рудольфовну, мы едем втроем – М.В., Чуйко и я. Я смотрю на ее руку – бледную, маленькую, с красными пятнышками, и мне мучительно хочется ее поцеловать. Она что-то говорит о своей руке – я беру ее, и она остается в моей. Она кладет букет роз на них, чтобы их скрыть, и мы крепко жмем руку друг другу до вокзала. Молчаливое прощание. <…>

И я весь полон того же старого драгоценного чувства, которое преисполняло меня и выступало слезами тогда в вагоне и после, в St. Cloud.

Мы долго и несколько раз жмем руку молча – сперва в дверях, потом в окно, когда поезд уже тронулся.

Я долго еще вижу точку ее головы в окне.

Маргарите тоже не хочется покидать Францию. «Как не хотелось мне покидать Париж и друзей! Тяжеловесной и скучной показалась мне Швейцария, и я сначала чувствовала себя там очень несчастной».

Любовь, которая как тихий свет и умиление рождает у Волошина одно из самых пронзительных его стихотворений.

В зеленых сумерках, дрожа и вырастая,

Восторг таинственный припал к родной земле,

И прежние слова уносятся во мгле,

Как черных ласточек испуганная стая.

И арки черные, и бледные огни

Уходят по реке в лучистую безбрежность.

В душе моей растет такая нежность!..

Как медленно текут расплавленные дни…

И в первый раз к земле я припадаю,

И сердце мертвое, мне данное судьбой,

Из рук твоих смиренно принимаю,

Как птичку серую, согретую тобой.

Его чувство к Маргарите восходит на новую ступень…

«Я теперь знаю, что это не любовь, а что-то более чистое, более драгоценное, и никогда больше не переступлю запретной черты, не “спутаю круги”.

Эту радость, эту грусть я теперь боюсь “расплескать”, как я делал это много раз зимой. Больше всего я теперь боюсь тумана забвения, который снова может охватить меня. Я запираюсь дома, читаю теософские и масонские книги, пишу стихи. “Начинаю новую жизнь”. Я чувствую полное обновление и радостное возрождение…»

28 июня

Просыпаюсь. Меня охватывает волна чувственных образов. Ищу на дне воспоминания умиления и чувства к М.В. – полная пустота. Сила забвения уже вступает в свои права. Теперь это будут только зарницы, до следующего пароксизма, мгновенного и молниеносного.

9 июня

Вчера письмо от Маргариты Васильевны.

«Мы мало понимаем. Мы совсем не понимаем, но разве мы забудем? Разве мы можем забыть?»

…«Вы видите, какой я… простите меня… не любите меня»… Я вижу, я благословляю, я люблю в тысячу раз больше. Если б я могла Вам что-нибудь дать, если бы своими слабыми руками я могла согреть эту мертвую птичку, прижать ее к сердцу. Но мне этого не дано и нужно ждать зари. Нужно сохранять ее бережно, не помяв ей крылышки, до зари… Молча ждать зари… Да? Что отражается сейчас в моем чистом, в моем ясном зеркале? Я не могу никогда этого знать; смыли ли другие волны след на нежном песке… Прошло три дня… и как прозвучат мои слова… Кто их подымет и сохранит…»

И мне захотелось лечь ничком на землю, и я лег и целовал это письмо и розу – одну из тех, которыми Маргарита Васильевна покрыла наши руки. <…>

Целый день я писал стихи – написал и послал. Все, что я писал за последние два года, – все было только обращение к Маргарите Васильевне и часто – только ее словами.

Но Маргарита боится слишком глубоких чувств. Пока она еще сомневается в себе… «Значит, наша дружба – нечто большее, чем мне казалось. Я приняла это просто, как свой долг, не отдавая себе отчета – достаточно ли того, что я могу ему дать, для соединения нас на всю жизнь?»

В это время в жизни Маргариты Сабашниковой происходит судьбоносная встреча – с Рудольфом Штейнером.

«Я увидела – это было в конце лета – объявление о лекции в Теософском обществе. Тема говорила о пути познания духовного мира. Имя лектора – Рудольф Штейнер – было мне незнакомо. Мы решили послушать его, хотя в то время я свысока отвергала теософию, считая ее дилетантской попыткой компромисса между восточной мудростью и западным материализмом. В тот же день я получила сумбурное письмо от Минцловой. Она сообщала, что доктор Штейнер, председатель Германской секции Теософского общества, будет выступать в Цюрихе. Она не хочет влиять на мое решение послушать его и не дает мне никаких советов, но если меня это интересует…»

Это было еще первое движение Маргариты Сабашниковой навстречу антропософии, которая станет делом ее жизни.

18 июля приехала Анна Рудольфовна, и возобновились речи-кружения, вкрадчивые и волнующие. Она, как умелый лоцман, ведет Волошина к сближению с Маргорей… что ею руководило – странный расчет? Желание счастья для Макса и Маргариты, которые, как ей казалось, подходят друг другу, но не умеют объясниться, сказать нужные и важные слова вовремя, или она просто захотела подчинить себе двух людей – умных и талантливых или здесь была какая-то тайна, которую разгадать нам не дано…

«Мы опять говорим о М.В.

“Она… Ее ужасно оскорбляло… т. е. она не могла понять, как Вы, после того, как говорили ей что-нибудь, какие-нибудь слова, которые были только для нее, потом могли повторять их другим. Это оскорбительно…”

Тут стучат и прерывают.

Я вернулся домой и был в каком-то странном экстазе. Я перечитывал последнее письмо М. В. Становился на колени, прижимался лбом к полу. Я писал ей письмо и клялся, что я перерождусь, что я стану иным. Ее слова: “Ведь я для Вас была только ухом. Вы никогда не интересовались, как я переношу жизнь, как проходит день и ночь” – меня жгли и болели во мне. Я клялся, подняв руку, не причинить ей ни капли страдания».

Но терзания Волошина продолжаются. Он то чувствует душевную близость и любовь к Маргоре, то терзается от того, что на сердце – пустота. Здесь же просыпается влечение к старой знакомой Вайолетт… Но Анна Рудольфовна вся внимание и не оставляет Волошина наедине со своими сомнениями и терзаниями. В начале августа он приезжает в Страсбург к Маргарите…

(Из дневника Волошина)

2 августа. 3 августа

Страсбург. Вечер. М.В. и Любимов встречают меня на вокзале.

Голос дрожит. Я едва могу произносить слова.

«Пойдемте к собору».

Мы вдвоем. Идем по темным улицам. Но между нами непрерывная стена <…>.

Рано утром иду в собор – молиться. Но душа мертва и беспокойна.

В 11 часов уезжает Любимов. Мы едем снова вдвоем в собор. Мне хочется сказать:

«Милая, милая Маргарита Васильевна» – и мне кажется, что, если я это скажу, – чары распадутся… Но язык прилип. Мы долго ходим по собору. Сторож гонит нас. Наконец, мы садимся. Я беру ее руку. Она мертвая, бесчувственная.

«Но почему, почему же становится между нами эта стена?.. Ведь я не лгал в моих письмах. То было правдой, а не это».

Так мы говорим, но безнадежные слова не воскрешают нас.

«Не будем больше никогда говорить об этом». И мы идем на башню. Стоим перед часами. Смеемся нервным смехом. И что-то спадает с нас. На башне вдруг все спадает. Мы можем говорить. Сперва шутя, потом серьезно…

Мы одни. Мы говорим о том чувстве, которому нет выхода в земных условиях, о той связи, которая легла между нами.

«Почему я Вас узнала тогда? Помните тот обед у нас, когда Н.В. Евреинова приехала. Я тогда взглянула на Вас и почувствовала, что бездна разверзается… Почему это?»

Я прижимаюсь лбом к ее рукам и чувствую, как она целует мои волосы…

– Благословляете ли Вы меня на этот путь?

«Да, да…»

И наши лица близко и губы прикасаются. Я невольно склоняюсь на колени, и она кладет мне руку на голову…

Вечером Кольмар и Вагнер.

Чувства идут по нарастающей. Крещендо. Кажетcя, что сомнения уходят прочь и остается только его горячая любовь. К Маргоре. Аморе.

4 августа

Кольмар. Опять мы на башне.

Я держу ее руки, и мне хочется передать ей все мое счастье, все мое спокойствие. И я чувствую, как моя сила успокаивает ее. Она закрывает глаза и на несколько минут теряет сознание.

Мое сердце разрывается от порыва к ней. Я целую ее в лоб, и она открывает глаза.

Каждые 10 минут мимо нас проходит сторож с каким-то инструментом в руках и вертит часы. Тогда мы отодвигаемся, но держимся за руки, Я чувствую ее локоть, который прижимается ко мне…

7 августа. Воскресенье

Утром смута и вопросы:

«Имею ли я право идти своей дорогой, когда меня любят. Ведь один шаг – и мужское чувство захватит меня и унесет. Эта физическая близость прикосновений может прорваться ежесекундно – одним резким движением.

Может быть, здесь я должен гореть? Может – это эгоизм теперь – для себя идти дорогой отречения?»

Мне хотелось еще написать письмо Анне Рудольфовне с этими сомнениями, но я удержался. Отправил только то, что было написано вчера.

В 10 часов прихожу к М.В. Жду, сидя на лестнице. Читаю «La Voix de Silence»[6]. Суровые требования крепят душу…

Но вот мы опять одни, и моя дорога отречений становится далекой. Ненужной…

Я читаю вслух, и ее рука в моей груди. И невыразимое чувство охватывает меня. Мой голос дрожит и прерывается. Огненная дрожь пробегает… Теперь она сильнее, и я люблю ее страстно, по-человечески…

«Мы не расстанемся никогда… Мы будем вместе…»

– Нет. Это не может быть. И опять чувство отречения охватывает меня. Я кладу ей руку на голову. Чувствую ее волосы и всю силу, трепещущую во мне, вкладываю в одно желание:

– Будьте свободной, будьте сильной и не думайте обо мне.

«Разве Вы хотите, чтобы я Вас забыла?»

– О, нет…

И опять минуты трепета, смеха, детских ласк. Я беру ее голову обеими руками и целую ее волосы <…>

Их роман похож на некое безумие, они сами не знают: чего хотят друг от друга… Они играют с огнем, не подозревая об этом. И все время пытаются понять: что дальше… как быть?

Маргоря предлагает путешествовать… Она уже строит маршрут:

<…> Поедемте путешествовать… Составимте маршрут <…> Сперва в Коктебель, в Грецию… Потом, разумеется, в Египет… Это так близко… В Индию…

– Только как мы поедем… Человеческие отношения так сложны…

– Люди создали их, чтобы упростить жизнь…

– Поехать с Анной Рудольфовной.

– Она не вынесет Греции… Ведь она даже не могла ни разу спуститься до юга Италии… Это слишком много для нее. Она всегда повторяет: я никогда ни к чему не привыкаю…»

И даже здесь в их мысли и планы вторгается Минцлова. Она настойчиво подталкивала их друг к другу, и похоже, они смутно чувствуют, что без нее в их отношениях будет прореха или определенно чего-то станет не хватать…

Все сомнения постепенно проходят; в Максе просыпаются желания, физическая любовь. Но он не знает, как совместить легкий неземной порыв любви к Амори, как он называет Маргариту, и мужскую чувственность. Как вырваться из этого заколдованного круга?

В одну из прогулок Макс обращается к своей Аморе:

«Теперь мы должны решить… Я не могу решить сам… Потому что я решаю нашу, нашу судьбу – или дорога человеческая, с человеческим счастьем – острым и палящим, которое продлится год, два, три, – или вечное мученье, безысходное, любовь, не ограниченная пределами жизни…»

Постепенно Маргоря приходит к мысли о том, что они с Максом предназначены друг другу.

«Зима 1905 года, когда мы с Нюшей жили в Париже, проходила под знаком революционных событий в России. <…> Я все еще грезила. Духовную науку я не могла еще связать с жизнью. Величественные перспективы мировой эволюции и мрачное настоящее оставались в моем сознании разрозненными.

Удручала меня также необходимость сообщить теперь родителям мое решение выйти замуж за Макса. Я боялась гнева моей матери. Я чувствовала свою внутреннюю зависимость от нее и, может быть, именно поэтому во многих случаях поступала ей наперекор, стремясь утвердить свою самостоятельность. Я находилась под влиянием Минцловой, которая внушала мне, что Макс и я предназначены друг другу. Было странно только, что я не чувствовала себя счастливой. Тем не менее мое сообщение, посланное родителям, было так решительно, что мама не протестовала. Этому способствовало участие Екатерины Алексеевны Бальмонт; она всегда чрезвычайно любила и высоко ценила Макса. Письмо отца дышало любовью и доверием. Только наши три девушки – Маша, Поля и Акулина, узнав о моей помолвке, сели все вместе за стол и в голос «запричитали». Они мечтали для меня о другом женихе. Он должен был быть по меньшей мере принцем. Макс не отвечал их идеалу».

В апреле Маргарита уехала в Москву, Макс вскоре присоединился к ней. 12 апреля 1906 года состоялось венчание Маргариты Сабашниковой и Максимилиана Волошина в Москве в церкви Св. Власия. Свое состояние Маргоря описывает «странным», она все воспринимала как сон, события которого не затрагивали ее.

После свадебного торжества молодые уехали в Париж, туда же в ближайшее время должен был прибыть Рудольф Штейнер. Интересный факт, что в одном купе с новобрачными ехала Минцлова, которая, видимо, странным образом скрепляла этот союз и не собиралась выпускать молодых людей из-под своего крыла.

В Париже они недолгое время прожили в мастерской Макса, потом переехали в маленькую квартиру в Пасси, где было несколько диванов, покрытых коврами, и множество полок для библиотеки Волошина. Там же находилась копия в натуральную величину гигантской головы египетской царевны Таиах, с которой Макс не расставался.

Учение Штейнера все больше и больше овладевает Маргаритой. Для того, чтобы быть поближе к учителю, они решаются переехать в Мюнхен. Но перед этим – заглянуть в Коктебель, навестить мать Макса. По пути они посещают Румынию и Константинополь. Наконец прибывают в Коктебель…

После Крыма – Москва, затем долгожданный Мюнхен. Но этим планам не суждено было сбыться. Вмешивается Его Величество Случай, полностью перекроивший жизнь четы Волошиных. Максу понадобилось поехать в Петербург для переговоров со своим издателем. Там состоялось его знакомство с поэтами, философами и художниками, которые произвели на него сильное впечатление. Здесь царил Вячеслав Иванов, обитавший вмесе с женой Лидией Зиновьевой-Аннибал на последнем этаже дома в угловой полукруглой мансарде, напоминающей башню. У него собирались самые знаменитые люди своего времени. Волошин написал жене, что этажом ниже есть две свободные комнаты, которые они могут занять и провести зиму в Петербурге. Так он сможет писать статьи по вопросам искусства по договоренности с издателем.

Маргарита была в восторге от стихов Вячеслава Иванова, от его книги «Религия страдающего бога» и перспектива жить рядом с человеком, который нравился ей как поэт и мыслитель – захватывала. Когда же она увидела его в первый раз, то была разочарована. Это случилось в театре-студии Веры Комиссаржевской, где давали представление отрывков из драмы Иванова «Тантал».

«В перерыве я в первый раз увидела Вячеслава Иванова. Он благодарил артистов и Комиссаржевскую и был, казалось, очень тронут. Но я испугалась: не похож ли он на злого «жреца» из одного моего сна: согнувшись, он входил ко мне через маленькую дверцу в низенькую сводчатую комнату; я с тех пор не могла его забыть. Я не хотела верить, что человек, стоявший передо мной, – тот самый поэт, в мире поэзии которого я жила, как в своем собственном».

После, когда Маргарита придет в гости к мэтру и его супруге, она весьма точно передаст свои ощущения:

«Придя к ним, я почувствовала себя зайчонком, попавшим в пещеру пары львов <…> При этом первом посещении я почувствовала только исключительно интенсивную, для меня еще загадочную жизнь их обоих. Из своего сообщества они вынесли что-то новое, своей жизнью хотели явить людям нечто новое – со страстью постигнутую идею. “Что же это?” – задавала я себе вопрос».

По словам Евгении Герцык, приятельницы Иванова и Волошина, «оба сразу поддались его обаянию, оба вовлечены в заверть духа, оба – ранены этой встречей…»

В «башне» бывали Мейерхольд и Комиссаржевская, выступал Бердяев, М. Кузмин и С. Городецкий, А. Блок и Ф. Сологуб, В. Розанов и Г. Чулков…

Между Максом и Амори встал Вячеслав Иванов, который захотел иметь над Маргаритой безраздельную власть: духовную, душевную, физическую. Это было время разных экспериментов и раскрепощенности.

Макс страдал и переживал. С Амори все было сложнее. Доверчивая Маргарита, витающая в облаках и плохо знакомая с реальностью, попала под влияние Вячеслава Иванова, тем самым мучая себя и Макса. Лидия Зиновьева-Аннибал, чтобы не потерять супруга окончательно, вынуждена была подыгрывать ему.

Макс медленно сходил с ума…

«Я радовался тому, что Аморя любит Вячеслава, но не будет принадлежать ему. Я знаю теперь, что она должна быть его до конца. Или уйти. Но она не уйдет. Или… или… Я знаю, что должен сделать, и эта мысль жжет меня. Иной дороги нет. Я думал ночью о том, что я должен сам убедить, послать, заставить ее уступить тому, что я для себя не смел, не посмел желать; Вячеслав не должен приходить тем путем, средним, как я. То, что я не смел требовать для себя, я должен требовать для другого. Тоска этой жертвы – я знаю ее очень давно, с отрочества. Она приходила ко мне и повторялась, как предвестие, так же, как и тоска смертной казни. Одно наступило, другое тоже наступит. Это я знаю теперь,

Утром я проснулся и огляделся. Все пусто и ясно – мыслей не было».

Отношения страстные, болезненные захватили их. Страдали все четверо: и Вячеслав, и Лидия, и Аморя, и конечно – Макс!

Хотя он почти убедил себя, что должен отдать Аморю, тем не менее срывался. Плакал, тянулся к ней… и не знал, как найти выход. Страдала и Аморя, она то уверяла, что любит Макса по-прежнему, даже сильнее, то отталкивала его. Невыносимые душевные муки привели к тому, что Волошин все-таки принял решение – уехать.

«Я пошел на вернисаж выставки «Нового общества», где картины Богаевского. Я почувствовал, что века прошли с тех пор, как я видел людей. Я был рассеян. Никого не узнавал, говорил невпопад. Потом немного пришел в себя. Возвращаясь, я принял несколько важных жизненных решений. Я решил, что я не должен связывать планов своей жизни с Амориными планами. Что все лето я проведу в Коктебеле, а осенью отправлюсь в Париж. Она же поступит так, как ей заблагорассудится, – поедет со мной или останется в России».

Чудовищная напряженная атмосфера всех этих дней и безумия привела к тому, что участники этой любовной мистерии решили на время разъехаться. Маргоря – в Царское Село, в санаторий. Макс в родной Коктебель…

Пламя напряжения и страсти сходило постепенно на нет. Маргарита Сабашникова не может осознать, что ей уже нет места в жизни Вячеслава Иванова и что эти отношения закончились. Она приезжает в Коктебель и свою печаль изливает Максу. Но вместо сочувствия в нем поднимается раздражение. «Я чувствую, что она вся поглощена мыслью об Вячеславе, и я не могу сдержать своей враждебности, точно все то, против чего боролся я весной, все еще живо во мне. Она спрашивает, надменно и оскорбительно (так мне кажется): «Да ты ревнуешь меня, что ли, еще до сих пор?»

Аморя рвется в Петербург к Иванову, но Минцлова, которая тоже гостит в Коктебеле, останавливает женщину, утверждая, что сейчас ей ехать туда нельзя. Между тем приходят горестные вести. Умерла Лидия.

(Из дневника Волошина)

1907 г. 23 ноября. Пятница

Первые три дня в Москве. Я ехал, ничего не думая. Т[о] е[сть] не думая ни о смерти Лидии, ни о Вячеславе. Утром на Поварской разговор с Ан[ной] Руд[ольфовной].

«Над Вячесл[авом] страшная опасность. Над ним стоит смерть. Он может умереть теперь же. У него припадки отчаяния и гнева… недоверия. Ему нельзя видеться с Маргаритой. Теперь он хочет видеть ее из долга. Но земная страсть слишком сильна в нем. Он может переступить. И тогда он убьет себя.

Он обедает сегодня у Герцык. Поезжайте туда. Вам надо там встретиться с ним».

Я поехал к Герцык. Прислушивался к звонкам. Вдруг все всколыхнулось, когда услышал его голос, взволнованный, в передней: «Как, Макс здесь?»

Мы быстро подошли друг к другу и обнялись. Целовались долго. Он припал мне головой к плечу. Долго не говорили. Была только радость. И вдруг я понял, что смерть Лидии – радость. Он был глубоко потрясен моим приездом».

Со смертью Лидии была поставлена точка в отношениях Маргариты Сабашниковой и Вячеслава Иванова. Вскоре он женится на своей падчерице Вере Шварсалон. Но отношения с Максимилианом Волошиным еще будут продолжаться. Впереди – Дорнах и работа с антропософами под руководством Рудольфа Штейнера. Там Максимилиан Волошин встретится не только с Аморей, но и с другими русскими. Андреем Белым, Асей и Наташей Тургеневыми. Это 1914 год. Идет война, и тревожных вестей становится все больше. Аморя часто болеет. В нее влюблен Энглерт, строитель Здания. Но Волошин воспринимает это известие спокойно. Возможно, оно напускное, но внешне это выглядит именно так. Он радуется за Аморю. Может, и правда, все перегорело?

«Все, что было перед отъездом – мама, Майя, – лежит тяжелым камнем и всплывает иногда. Так было один вечер. Я пришел к Аморе. Хотелось поговорить об этом, но она стала говорить сама об Энглерте, и тяжесть сменилась острой радостью и счастьем за нее и за него. Она теперь всегда возвращается, когда я гляжу на него. Мне кажется, что это единственные моменты, когда я живу. Я молюсь о любви и точно все ключи и засовы ее внутри. Ничто не загорается»…

Из Дорнаха Волошин уехал в Париж, Маргарита осталась там.

После Февральской революции 1917 года вернулась в Россию, много работала как живописец. В 1922 году окончательно переехала в Германию. Там она продолжала занятия живописью.

Маргарита Васильевна Сабашникова умерла в возрасте 91 года в 1973 г. в Штутгарте. Согласно её воле, она была кремирована, а прах отправлен в Швейцарию, в Дорнах.

Волошин умер намного раньше своей Амори. В 1932 году. После революции он окончательно осел в Коктебеле, много рисовал. Он занял принципиальную позицию быть над «войной», не принимая сторону ни красных, ни белых. Он превратил свой дом в бесплатный Дом творчества. Женился второй раз на Марии Степановне Заболоцкой, разделявшей его интересы и бывшей ему опорой в самые тяжелые годы.

Но в его мастерской всегда стояла голова царевны Таиах как память о весне в Париже, молодости и незабвенной Аморе – Маргарите Сабашниковой.

«Мы – два в ночи летящих метеора»

Вячеслав Иванов и Лидия Зиновьева-Аннибал

Брак Вячеслава Иванова и Лидии Зиновьевой-Аннибал был плодотворным и знаковым для таких ярких незаурядных людей Серебряного века. Даже по меркам того времени, когда целое созвездие блистательных имен сверкало на небосклоне российской культуры, эти два человека приковывали к себе внимание. Им удалось создать вокруг себя поле мощного притяжения людей, которые творили на ниве литературы, живописи, литературной критики, философии, стремились к познанию высшей мудрости и запредельных знаний…

Благодаря Вячеславу Иванову и Лидии Зиновьевой-Аннибал было создано такое уникальное явление в культуре Серебряного века, как объединение «Башня» – место, где собирались известные писатели, художники, литературные критики, философы… Это был в высшей степени плодотворный и благословенный брак.

«Друг через друга нашли мы – каждый себя и более, чем только себя: я бы сказал, мы обрели Бога. Встреча с нею была подобна могучей весенней дионисийской грозе, после которой все во мне обновилось, расцвело и зазеленело».

Их встреча не была случайной, но состоялась она не в юности, а тогда, когда жизнь уже вступила в пору молодости и за плечами были первые восторги любви и первые разочарования…

Семья Лидии Зиновьевой-Аннибал была богатой и знатной (ее брат Александр стал петербургским гражданским губернатором), но юная Лида с детских лет страдала от одиночества, так как мать больше занималась старшими детьми, оставляя дочь на попечение гувернанток. Лида страдала припадками вспыльчивости и капризности, с целью воспитания было решено отправить ее в немецкую школу, где в течение двух с половиной лет она тосковала по дому, мечтая как можно скорее вернуться в Россию.

Вернувшись на родину, Лида стала рваться на работу, на курсы. Но мать же ее воспротивилась, но девушка настаивала на своем – ей хотелось самой зарабатывать себе на жизнь, читать книги по своему выбору и встречаться с новыми людьми из другого круга. Юная Лида хотела посвятить себя народу, проштудировав книги Чернышевского, Добролюбова, Писарева. Не зная, как вырваться из-под семейной опеки, Лида придумала, по ее мнению, удачный ход – вступить в фиктивный брак. Замужество за гувернером брата не осуществилось, но данный факт показывает характер Лидии – идти наперекор всему ради собственных убеждений…

2 ноября 1886 года Лидия Зиновьева вышла замуж за историка Константина Сергеевича Шварсалона. В этом браке родились трое детей – сыновья Сергей и Константин и дочь Вера. На седьмом году брака раскрылась измена, и Лидия Шварсалон стала хлопотать о раздельном проживании и отдельном паспорте. Муж с основными требованиями Лидии был согласен, но он хотел видеться с детьми, против чего Лидия Дмитриевна решительно возражала. Она стала скрывать от него местонахождение детей, и уже в конце лета или начале осени 1894 года перевезла их в Италию. Ей тяжело достался крах семейной жизни, что отразилось в ее письме детям, которое она составила на случай своей смерти. Нельзя исключать и того, что, вероятно, в то время у нее возникала мысль о самоубийстве.

Письмо Л.Д. Зиновьевой-Аннибал.

1894 г.

Моим детям Сергею, Вере и Константину

Дорогие дети, вы прочтете историю моей жизни, вероятно, только в случае моей смерти до вашего совершеннолетия, т. е. до тех пор, когда вы будете в состоянии хоть несколько понять мои чувства и поступки. Если я останусь жива, то, конечно, записки эти будут излишними, если умру рано, то прошу вас, дети мои милые, которых я люблю, как умею, верить истинности и правдивости каждого слова, написанного здесь. <…> Теперь мне 28 лет, молодость еще в силе, ум работает, сердце кипит порывами к работе и к любви. Но, дети мои, знайте, что мать ваша в условном смысле была и есть несчастным человеком, о, таким глубоко, бесконечно несчастным, что призывала со страстью и мольбою смерть, чтобы избавить ее от жизни – тяжелого долга, без милой любви, с насмешкой в прошлом, с грядущей старостью и могилою впереди. И тем не менее, когда порывы обостренной тоски проходят, я сознаю, что жизнь именно и есть прежде всего долг, а за личное счастие можно только благодарить судьбу, но не требовать его.

Интересно отметить, что в этом же году, когда было составлено столь трагическое письмо-исповедь состоялась встреча Лидии Дмитриевны с человеком, который перевернул всю ее жизнь и стал смыслом существования.

Вячеслав Иванов к моменту знакомства с Лидией Шварсалон был человеком, который разочаровался в научной стезе, что ему прочили, и все больше склонялся к занятиям поэзией и философией. В пору студенчества он женился на сестре своего товарища Алексея Дмитриевского – Дарье.

За его плечами было обучение в Берлинском университете, житие в Париже, где он познакомился с Гревсом, специалистом по истории Рима: тот и предложил Иванову перебраться в Рим, чтобы лучше изучить материал для диссертации о римских откупах.

Встреча с Лидией Дмитриевной, которая пока еще носила фамилию Шварсалон, состоялась тоже благодаря Гревсу, познакомившему их.

Об этой встрече Вячеслав Иванов написал в открытке своей жене.

А вскоре ей подробно рассказал о новой знакомой, о том впечатлении, которое она произвела на него, и о сложной семейной ситуации «m-me Шварсалон».

В.И. Иванов – Д.М. Ивановой

12 Июля <1894> Анцио

Сегодня чувствую себя очень дурно и тоскливо. Буду утешаться воспоминаниями о m-me Шварсалон. <…> Упомянутая дама, как я уже писал, интересна, хотя собственно и не красива. Ей, кажется, еще нет 30 лет. Она блондинка. У нее довольно высокий выпуклый лоб и вздернутый нос. Характеристична вертикальная морщина над переносицей между бровями, придающая ей решительный, энергический, иногда суровый вид. Минутами она кажется хорошенькой в своей светлой шляпке и белой вуали. Все обличает в ней порывистую волю и пылкий темперамент. У нее большая свобода и непринужденность в обращении, но она очень воспитанна и держит себя безупречно. Все, чтo она говорит, умно, хотя Гревс и утверждает, что она только неглупа. Она весьма культурна; ей очень нравится все в Италии, где она и прежде жила года 2, так что свободно говорит по-итальянски; то, чтo она говорит про свои впечатления и мнения, убедительно в смысле искренности. Мне она нравится. Она готовится к сцене; через год думает приехать в Милан – поучиться и дебютировать. Зимой она будет заниматься пением у некой Ферни-Джиральдони в Петербурге. Гревс о ней рассказывал мне вот что. Она из хорошей фамилии Зиновьевых; ее состояние заключается в ежегодной ренте в 6000 рублей, хотя в настоящее время у нее и мало денег. С мужем она живет врозь; он принужден был выдать ей паспорт и уступить детей, которых трое. <…>

Потом была встреча в Риме, прогулка по городу, осмотр Колизея. И уже было ясно, что эта встреча – не случайность, а нечто большее.

Л.Д. Зиновьева-Аннибал – В.И. Иванову

14/28 июля 1894 года. Женева

Мы так мало знакомы друг с другом, Вячеслав Иванович, а между тем я чувствую, точно приобрела в Вас друга. Быть может, я ошибаюсь, но решаюсь поддаться своему чувству, потому что оно мне дорого. Когда я отъехала от Рима, мне показалось, точно оборвалось что-то, что должно было бы продолжаться. Я говорила Вам, что люблю человечество и люблю каждого человека и поэтому мне особенно дорого, когда я встречаю людей, с которыми имею много общего. Если бы мы с Вами виделись дольше и успели или захотели бы высказать друг другу свой credo <так!>, то, быть может, с виду мы не вполне сошлись бы в нем, но в сущности, в глубине мне чуется, что мы молимся одному Богу. Отчего же иначе тянуло меня так сильно к Вам и я хотела говорить и слушать без конца. Меня всегда мучительно сильно волнуют разговоры о вере. <…> Моя душа просит веры, и все существо мое трепещет, когда я решаюсь открыто высказать другому и выслушать его верование, но никогда, никогда не подам я руку патентованным «христианам», никогда не помирюсь с пошлой и неблагородною церковью. Это все так ослепительно, так тонко, так неуловимо и прекрасно, что лучше даже в самом себе лишь чуять, а не сознавать. О да, несмотря на всё, несмотря на гадость, грязь, плесень жизни, несмотря на столь гнусные черты человеческого характера, тем не менее люди прекрасны, жизнь хороша. Я чувствую, я верю, что жизнь хороша, что идеал не узкий, не определенный, не приторно-сладкий, а свободный, великий и ослепительный витает над землею и порою касается нас, и тогда всё существо наше потрясается великою радостью, и тогда мы понимаем Божество, т. к. Божество в нас самих. Всё, что есть красивого в мире, всё, отражаясь в нашей душе, пробуждает в нас Божество, и в этом смысле говорила я о том, что считаю своим долгом отдать свой голос и талант, если он окажется, на служение красоте. Для меня музыка составляет чуть ли не высшее олицетворение красоты и высшее счастие, какое дала мне жизнь. Отчего же не может она будить таинственно дремлющие струны в душах других людей?

Ах, простите, что я так врываюсь в Вашу душу и так высказываюсь перед Вами, но мне кажется, что я чего-то недосказала Вам. Вы отнеслись ко мне так человечно, так тепло. Могу ли я вперед рассчитывать на Вашу дружбу и на Вашу нравственную поддержку, если в ней окажется нужда? Мне иногда становится так невыносимо страшно жить, именно страшно до ужаса, и тогда мне страстно хочется броситься к другому человеку и молить его: скажи мне слово, такое слово, которое удержало бы меня от отчаяния, которое вернуло бы мне мою светлую веру в жизнь и людей. Скажи слово. Но так малые знают это слово <так!>. Кто может спасти меня в такую минуту? Друзей у меня много, и все-таки того слова никто не знает. Так было и в это путешествие, когда я неожиданно пережила ужасно тяжелый кризис. Во мне два человека, и один спокойно и с любопытством приглядывается к другому, а другой, этот несносный другой, всегда поступает со мною совершенно неожиданно. Разум говорил мне, что эта поездка за границу должна была расшевелить мою усталую душу, принести ей новые силы и веру, и вдруг красота природы, величавая, подавляющая, холодная и надменная, чуть окончательно не задавила меня. Самоубийство обратилось в idee fixe в продолжение нескольких недель и томило меня до головокружения. О, эти чудные, чарующие синие воды итальянских озер, как манила меня их глубина. Когда я встретила Вас, я достигла апогея своего отчаяния и утомления жизнью. Покоя молило всё существо мое. И вдруг эта прогулка в Колизей. Вы, быть может, забыли о ней, но для меня она останется навек лучшим воспоминанием моей жизни. Вас удивляет это, и Вы, пожалуй, смеетесь и слегка презираете меня, но я всё-таки скажу, что это так. Во мне столько внутренней, субъективной жизни, что иногда малейшего предлога достаточно, чтобы всколыхнуть целую бурю в моей душе. Сначала Вы говорили о моей вере, и я почуяла, что у Вас есть «слово», затем Вы говорили о сцене, и мне казалось, что Вы говорите моими словами, то, что давно хотела и мечтала сказать я. И вот что-то внезапно сломилось во мне, и кризис прошел. Теперь я перешла от жажды к покою и уничтожению к самому энергическому стремлению к жизни и сильному подъему чувств и сил. Бывают такие неожиданные, странные и сильные минуты в жизни человека, которые решают без труда задачи, неразрешимые долгим старательным мышлением. Совершенно помимо Вашей воли, только по импульсу доброго сердца, Вам удалось спасти меня и вдунуть ту бодрость и веру, которая творит чудеса. Теперь остается одна опасность для меня, и опасность роковая. Я буду работать упорно, терпеливо и положу на работу каждый атом своего существа, но… вдруг окажется, что не над чем было работать? Могу сказать себе в утешение: умереть никогда не поздно, а теперь буду верить и трудиться.

Простите, ради Бога, что отрываю Ваше дорогое время и заставляю Вас заниматься собою, но Вы были так добры в Риме, что я под влиянием сильного порыва решилась эксплуатировать Ваше терпение. Знаю, что Вы поймете и не осудите меня, правда?

Дружески жму Вашу руку и остаюсь с истинным уважением благодарная Вам Лидия Шварсалон.

(В скобках можно заметить, что сам Вячеслав Иванов очень дорожил этим письмом и увез его с собой в Италию, когда покинул СССР, тогда как остальные письма остались в Москве.)

Л.Д. Зиновьева-Аннибал – В.И. Иванову

1/12 сентября 1894 года. Пезаро

Многоуважаемый Вячеслав Иванович!

Очень приятно мне было узнать, что Вы находитесь в таком близком соседстве со мною. Узнала я об этом совсем неожиданно, т. к. я почему-то воображала, что Вы уже перебрались в Германию. Мне надо было разменять русские деньги на итальянские, и я обратилась к Ив. Михайл. с просьбою, не знает ли он кого-либо в одном из больших городов Италии, к кому бы я могла обратиться за этою услугою. Он прислал мне Ваш флорентийский адрес и уверил меня за Вас, что Вы охотно исполните мое поручение. Со своей стороны, помня, как Вы и Дарья Михайловна были ласковы и добры со мною, я решаюсь просить Вас об этой хлопотливой услуге и, дождавшись Вашего ответа, пошлю деньги. Я меняла очень выгодно в маленькой меняльной лавке на via Calzaiuoli, по левой руке, идя к Signoria, неподалеко <так!> от Corso. Но Вы, вероятно, знаете лучше моего, где менять.

С какой скучной материи я начала письмо! Простите. Я хочу опять написать длинное письмо, т. к. я в таком же «одиноком» настроении, как и в Женеве. Я бы писала своим друзьям без конца, да беда в том, что большинство моих друзей такие же занятые, как и Вы, и мне стыдно занимать их долго своею особой. Во всяком случае скажу Вам, как я попала сюда. Приехав в Петербург, я обратилась к своей учительнице с просьбою рекомендовать мне, куда направиться за границею. Она сказала, что в Париже никого не знает, но что выше всех известных ей преподавателей пения ставит signora Boccabadati, состоящую профессором пения в консерватории, основанной на завещанные Россини средства на месте его родины в Pesaro у Ancona. Моя учительница дала мне рекомендательное письмо к этой артистке. Я много думала о том, как мне поступить. Сердце мое сильно влекло меня в Париж, о котором я мечтала уже годами и который теперь меня особенно тянул благодаря присутствию Гревсов, которых я сильно люблю. Кроме того, я плохо переношу одиночество. Но, не имея никаких верных указаний для Парижа и понимая, насколько важно не менять методы преподавания в пении, не желая в будущем терять расположение своей учительницы, я решила, что в музыкальном отношении Pesaro перетягивает. <…> я победила свое влечение к Парижу и отправилась в свою Итальянскую ссылку. Местечко крошечное, у самого моря; конечно, нет никаких развлечений и, что плохо, нет порядочной оперы. Одиночество полное, так что самое чувство, что в 6, 7 часов езды <так!> существуют близкие люди, как вы оба позволили мне называть вас, уже доставляет большое облегчение.

В выборе своем я, кажется, не ошиблась. Boccabadati, оказывается, была звездою первой величины (спросите у кого-нибудь компетентного во Флоренции). Уроки ее мне очень нравятся. Она обрабатывает голос художественно, и я замечаю успехи неожиданно быстрые, т<ак> что надеюсь к концу зимы разучить оперы две и летом уже попытать счастие на сцене. Беру уроки ежедневно, и вообще вся жизнь приспосабливается к пению и наполняется им. Это, действительно, последняя энергичная попытка урвать у жизни несколько годов если не счастия, то хотя бы самоудовлетворения в сильном и цельном ощущении своего существования.

Что касается здоровья, климат здесь отличный, и Вы уже теперь нашли бы меня очень изменившейся. <…>

А не осуществится ли другая смелая моя мечта, возникшая при известии о столь близком Вашем пребывании. В сущности, 6, 7 часов езды так мало, что не один «дачный муж» проделывает это путешествие по крайней мере раз в неделю! Если Вы всей семьей или кто-либо из Вас в отдельности решились бы прокатиться к морю и обрадовать изгнанницу? Недурно было бы Саше провести здесь несколько дней. На ночь здесь можно найти очень дешевый приют, а днем Вы были бы моими гостями, т. к. помещение у меня хорошее и весь вопрос составил бы кровати, которых невозможно добыть в Pesaro <…>.

Лидия Дмитриевна подписывается как «преданный друг». Но похоже, что она сама понимает, что этот шаткий статус в любой момент может нарушиться…

Вячеслав Иванов по просьбе своей новой знакомой подыскивает ей комнаты во Флоренции. Куда она намеревается приехать. Она дает ему решительный карт-бланш в этом вопросе, полностью полагаясь на него. «За все буду вам глубоко благодарна. Я очень покладистый человек, а к тому еще на ваш вкус вполне полагаюсь по Римскому опыту». Между ними происходит обмен письмами по поводу жилья и скрупулезно изучив вопрос, Иванов отправляет Лидии Дмитриевне подобный отчет-анализ по данному вопросу.

В.И. Иванов – Л.Д. Зиновьевой-Аннибал

15/27 сентября 1894 года. Флоренция

Многоуважаемая Лидия Дмитриевна!

Вчера и сегодня я осмотрел ряд комнат, из которых некоторые мне кажутся подходящими. Есть, напр<имер>, одна светлая и спокойная комната близ piazza Indipendenza во II эт<аже> – ценою в 6 лир в неделю. Еще удобнее, как мне кажется, pensione Norchi – via Nazionale 36 (совсем близко от № 42); там можно иметь большую комнату за 1 фр<анк> в день, маленькую за 1/2 фр<анка> в день, полный пансион (со включением платы за комнату, но без вина и свечи) за 4 фр<анка> в день. В № 110 на via Guelfa, также вблизи от указанного Вам места, есть во II эт<аже> [piano terreno] комната ценой в 20 л<ир> в месяц, – но она отдается только помесячно; на той же улице в № 120 p. II terz одна чистая комната стоит 7 лир в неделю, 25 в месяц. Есть еще не особенно привлекательный пансион почти рядом с № 42 via Naz, где можно найти комнату за 1 фр<анк> в день. Итак, комнат много. Окончательный выбор Вы должны сделать сами. Я встречу Вас в воскр<есенье> на станции и покажу комнаты.

Моя семья вернулась. Жена очень обрадована предстоящим свиданием с Вами и просит передать Вам ее сердечный привет.

Преданный Вам

Вячеслав Иванов

Во Флоренции у Лидии Дмитриевны просыпается жажда любви. Если еще недавно, находясь в душевном смятении, ею овладевали мысли о самоубийстве, то теперь все – наоборот. В ней вспыхивает неуемная жажда жизни и любви, требующая немедленного выхода. В своем дневнике, в котором она тщательно фиксирует события дня и переживания, она довольно подробно описывает собственную тоску по счастью. В некоторых местах она выбрала форму обращения к детям. Полагая, что когда-то они прочтут это дневник и лучше поймут и узнают мать.

(Из дневника Л.Д. Зиновьевой-Аннибал)

Флоренция. Сентябрь 1894

<…> Мое здоровье было страшно подорвано. Я лежала неделями без сил. Весною я решила к зиме уехать за границу, чтобы без новых преследований и в лучшем климате продолжать свои занятия пением. И вот теперь вы в Pesaro, с Анютою и Дунею, а я на месяц во Флоренции, куда я поехала вслед за своей учительницей, чтобы и во время ее отдыха не терять даром времени. В Pesaro я провела вместе с вами 4 недели и за это время отдохнула душою. Там было так тихо, так уютно. Занятия шли отлично, и я рассчитывала, что, проучившись хорошо зиму, весною я уже могу дебютировать в Италии. Мой голос развился, вечно сдерживаемое, подавленное пламя души моей теперь может красиво и побеждающе выливаться в чудных звуках. Впереди быстрое достижение блестящей цели. Цели, которая даст новые, сильные и красивые ощущения, которая удовлетворит самолюбие, даст развиться новым сторонам в моем существе <…>

Дети мои, я во Флоренции, в той Флоренции, в которой провела 4 года тому назад зиму. Всё здесь говорит о прошлом. Я живу в уютной маленькой комнатке. Рядом со мною неразлучный друг рояль, над ним другой друг: коллизей <так!> (о нем расскажу когда-нибудь). Красота, искусство, спокойствие души в настоящем; слава, быть может, жизнь и опять-таки красота и искусство в близком будущем. Чего мне надо еще? Я провела бессонную ночь. Теперь 6 часов утра, я села писать, потому что мне стало больно почти по-прежнему. Чего мне надо? Чего мне надо? Любви, ласки. Мне надо человека сильного, прекрасного душою, умного, доброго; мне надо, чтобы он любил меня, чтобы я могла быть ему первою и единственною, и тогда я желала бы только хоть изредка в тяжелую минуту прийти к нему и положить голову на его плечо, прижаться к нему и спрятаться от жизни и… отдохнуть тихо, молча и с любовью. Безумная, ненасытная душа человеческая. Не надо мне славы, не надо свободы. Любви хочу я, любви. Что делать мне с собою? В течение дня я работаю, воля моя крепка и разум силен. Но вечером, но ночью… Пусто, холодно на душе, и душит, и давит меня непрожитая весна моей жизни, весна, которая только чуть, чуть, в ранней молодости погрезилась мне и уже в своих неясных грезах так сильно говорила о солнце, о лесе, о счастии, о надеждах, о слезах восторга, о любви, о лете пламенном и чудном. Затем началась жизнь вся в труде, в вечных гражданских скорбях, освещенная не пламенном <так!> солнцем любви, а лишь мягким отблеском его: дружбою и уважением. На сердце было лишь тепло, а я знала, что может быть упоительно жарко. Я знала, но знание это притаилось, т. к. дружба, вера, благодарность и уважение заменяли так многое. К тому же сознание, что я любима, доставляло радость… и я считала себя счастливою!

Но вот всё рухнуло. Рухнуло уважение и вера, сознание его любви превратилось в насмешливый мираж, и вдруг опять в душе заговорила весна. Заговорила весна… но… теперь уже осень. Кто думает осенью о весне. Еще до весны зима. А зима человеческой жизни означает смерть. Зачем, зачем не была я молода весною, зачем не была счастлива летом. Зачем захотела я солнца в сентябре, солнца жаркого, сильного, воскрешающего. В душе моей притаилась непережитая жизнь. Я знаю, что она, эта жизнь, давит и гнетет меня. Слишком сильно живет во мне сознание счастия, т. е. возможности счастия на земле, ослепительного, прекрасного счастия. Откуда это сознание? Откуда эта жажда, если счастие миф? О, к чему тогда эта напрасная мечта? К чему это страдание. О нет, о нет, счастие есть. Я верю, я знаю. Я вижу это в блеске звезд, в сиянии луны ночью, в ослепительном свете солнца днем, в красоте природы, в упоительных звуках музыки, в великих творениях руки и ума человеческого. Есть красота, есть счастие, есть любовь. Иначе не пела бы мне вся природа и всё искусство одну и ту же назойливую, но прекрасную песнь. И в душе я сознаю столько бурных, не прожитых сил для счастия, потому что для счастия нужны силы и счастливым умеет быть лишь сильный. А я сильна! Да, дайте мне счастие, и я покажу, что достойна его. <…>

18/6 Окт<ября> <18>94

День моего рождения. Опять пишу. Хочу, чтобы стало яснее на душе, и ничего не понимаю. Флоренция принесла мне столько нового, и столько прекрасного, и столько странного. Я не знала, что в моей душе столько туго натянутых, тонких и чутких струн. Но эти струны отзываются страстью на всё, и в конце концов я не понимаю, кто я и что я?

Быть может, я не способна любить, быть может, я способна лишь властвовать. И ужас берет меня при более глубоком взгляде в свою душу. Какое странное сочетание холодного ума и горячего чувства. Я чувствую, что могу действовать как безнравственная эгоистка и как святая, отдающая с упоением всё из любви к ближнему. То я жажду себялюбивого счастия и для него согласна попрать ногами живые страдающие преграды, то я сознаю себя такой высокой, такой доброй, такой самоотверженной, что является жажда жертвы. В душе и ад и рай, и мрак и свет, и красота и грех, и святость и падение. Что это за загадка, человек. Прекрасная, никогда не разгаданная загадка? О жизнь, как ты прекрасна в своей сложности, в своих противоречиях, во всей необозримой широте своей.<…>

Я люблю его, положим, что я люблю его. Мы пара. Он понимает меня, я его. Говорить с ним наслаждение. Идти с ним под руку, вдвоем в тиши ночи по освещенной задумчивой луною лунгарно <так!>, – что может быть поэтичнее, теплее, лучше этого. Мы чувствуем мысли друг друга, и когда мы молчим, мы так же счастливы вне времени и пространства, как когда говорим, и я думаю: отдадимся каждый своим горячим мечтам, мечтам о славе, высшей славы, славы в творениях наших <так!>. Будем работать врозь свободно, без всякой ревности в разных углах мира, куда увлечет нас судьба на наших столь разных с виду и столь близких в сущности путях. Сколько сил душевных будет нами потрачено на работу, сколько наслаждений высших, тонких даст нам успех. Но когда усталые и одинокие среди друзей и успеха сердца наши повлечет друг к другу, мы, свободные и смелые, соединимся и разделим свой отдых вдвоем. О, какое наслаждение. Вокруг нас должна быть красота и уединение. У нас есть так много о чем переговорить и передумать. Ведь по бесконечной близости, полной, жгучей, прекрасной близости мы одни во всем мире. И мы отдаемся этой близости, и мы счастливы, как Боги, и в этом упоительном счастии мы черпаем новые силы для жизни, которая скоро вновь понесет нас дальше и выше, всё прекраснее и лучезарнее.

Труд, свобода и любовь.

Конечно же, во Флоренции Лидия Дмитриевна стала посещать дом Ивановых.

7 Окт<ября> <18>94 г. 7 час. утра

Какой странный день вчера. Я хочу его описать. Утром я бичевала себя и преклонялась перед собою. Днем я привела его к себе, и он читал предыдущие страницы. Потом я дала ему прочитать те страстные, красивые строки, которыми я весною описывала свою первую и последнюю любовь. Кто знает, впрочем, последняя ли, и кто знает, была ли это любовь? Но, во всяком случае, это было нечто такое цельное, полное, сильное, что я сама была поражена красотою этого чувства. Когда он прочел, я вырвала исписанный лист из альбома и просила его уничтожить его. Я не хотела более страдать от этой безответной страсти, и мне мистически казалось, что если он спас меня в Риме, он может заворожить и это чувство, кот<орое> так хорошо затихло в душе моей. Но он горд и он отказался. Тогда я при нем разорвала лист на мелкие клочки. Он ушел, а клочки бумаги остались стиснутыми в моих пальцах. Я взглянула на них. Ведь в этих клочках изорванной бумаги <так!> когда-то, и так еще недавно, билась и клокотала жизнь. <…>

Здесь я перейду к вечеру.

Мы читали роман. Сцены были хороши, я это чувствовала, и он тоже. Мы вышли под руки <так!> и пошли по via Cavour. В воздухе было сыро, тучи бродили по небу. Недавно лил дождь. Вечер был тихий и теплый. Природа отдыхала после грозы. Мы шли, и что-то грустное легло на наши души. Мы долго молчали. Потом он стал говорить обо мне. Он говорил, точно читал мои собственные мысли, мысли, которых я так боюсь. Он говорил, что я не любила, не люблю и, вероятно, никогда не сумею полюбить. Художники не любят, а <у> меня художественная натура.

О как я ненавижу и люблю это слово. Сколько мучений принесло оно мне. Неужели я не умею любить? Но тогда лучше камень на шею и в воду. Он говорил, что я жажду, чтобы меня любили, но сама любить сумею только из благодарности. О это скучное, мелкое, слабое, презренное чувство. Неправда, я хочу любить сильно, могуче, но я не хочу любить одна, точно так же, как не хочу любить из жалости или благодарности. Он говорил еще, что я костер, а она луна, и что он видит свет обеих. Но я не хочу быть костром, я хочу быть солнцем, чтобы потушить луну и затмить луну, и еще чтобы самой сиять и гореть жарким, живительным светом. <…>

Мы шли грустные, обошли piazza Indipendenza и подошли к дверям моего дома. Ключ плохо слушался его руки, и он вынул его, не открыв дверь, и сказал: пройдемтесь еще. Нам не хотелось расставаться так, нам было слишком грустно, и мы пошли, и мы говорили о своей дружбы <так!>. Он сказал: «У Греков был обычай при закладке здания прекрасного зарывать под фундамент что-нибудь драгоценное, иногда даже человеческую жертву. Заложим и мы под фундамент нашей дружбы нечто драгоценное <так!>. Я чувствую к Вам больше дружбы, я определю это слово нежностью, т. к. это не любовь!» Я сказала, что тоже могу дать больше дружбы, и мы снова грустно улыбнулись, взглянув в глаза друг друга. Месяц светил так тускло, листья с деревьев на площади мялись беспомощно под ногами на сырых камнях. Во всем воздухе, казалось, была разлита меланхолия, тихая, немножко нежная, но какая-то беспомощная и безнадежная.

Такая же меланхолия наполняла и нас. Мы вновь подошли к моей двери. Ключ вновь заупрямился, но мы не торопились, мы ничего не говорили, но оба знали, что обоим как-то невольно хотелось продлить еще одно и еще одно мгновение этой меланхолической ночной прогулки. Я пришла к себе и села. Я села на пол у своей кровати. Сердце во мне щемило, но не так, как бывало, со страстью и с болью почти невыносимой. Это тоже было тихое, меланхолическое страдание. Я не знаю, сколько времени я сидела так, и думала, и думала. Я думала о том, как грустно быть «художественной» натурой, как грустно встретиться с другой «художественной» натурой и засветиться для него костром, который не мешает ему видеть луну. <…>

Для Лидии новые чувства неразрывно связаны с размышлениями о жизни, красоте, борьбе духа с пошлым и низменным, которым переполнена окружающая действительность. Есть ли выход из этого противоречия?

«Зачем эта нелогичность в создании мира. Безобразие, жестокость, мелочность, плоскость вокруг, и ясное сознание и страстная жажда высокого, цельного, полного, прекрасного в душе? В этом самый мрачный трагизм жизни. Борьба духа и тела. Неестественная, изнурительная борьба. Дух видит всю уродливость, грязь, слабость, жалкую беспомощность тела, и страдает, и рвется, но куда ему уйти, когда он таинственно и неразрывно связан с этим телом, когда это тело – жизнь его и вместе с тем и смерть его. И в этом всё зло».

Вячеславу Иванову нравится новая знакомая, но он не хочет признаться в своем чувстве даже самому себе, таит его и предлагает Лидии дружбу. Он женат, у него дочь. И он пытается погасить разгорающееся пламя под благоразумными увещеваниями.

Л.Д.Зиновьева-Аннибал – В.И. Иванову

9 Окт<ября 1894>

Дорогой мой друг, простите, что вновь тревожу Вас. Но я честно обращаюсь к Вам как к другу, т. к. прошлое похоронено навсегда, и тем не менее Вы и одни Вы мне ближе всех. О, мне так тяжело. Отчего? разве я знаю. Отчего создала меня судьба такою, а не иною? Отчего мне надо счастия такого, какого нет? но которое мне грезится до галлюцинаций? Отчего жизнь плоска, пошла, вульгарна, жестока? Отчего всё не красота и гармония? Простите, простите, но отчего я рыдаю безутешно, безумно, отчего я падаю на пол от этих рыданий и корчусь, как раненная? Отчего весь мир тёмен и солнце померкло? <…>

…и представляется мне край, где всё прекрасно, где любовь, цельная и гармоничная, царит надо всем, где поступки людей величественны, где чувства и мысли сильны и цельны. Где человеческая душа не изнывает и не страдает в тоске и одиночестве. О красота, красота, как ты хороша и как ты опасна для человека, который тебя понимает и к тебе рвется. Простите. В общем всё отлично. Разучиваю дуэт из «Аиды», чувствую, что талант развивается вместе с голосом. Кроме того, принялась писать свой роман.

Остаюсь сердечно пред<анным> Вам другом

Л.Ш.

14 Окт<ября> <18>94

Что произошло за эти дни во внешнем мире, касающемся меня? Ничего, ровно ничего. Что во мне? О, так много, что я окончательно потеряла способность спать. Это и прекрасно и мучительно. Я опишу один день. В общем, рамка этого дня подходит и ко всем остальным дням этого месяца во Флоренции. Мой день начинается с той минуты, как я рано утром около 6 часов открою глаза. Я тотчас поворачиваю их к полосе света, падающей из полуоткрытого окна. Уловив свою полосу, я начинаю думать. О чем я думаю, разве я могу сказать? Разве я сама знаю? Во мне проснулась тысяча жизней и я горю в каком-то вечном огне, переходя от восторженного блаженства к беспросветному отчаянию, и всё это без всякого внешнего давления. Боже, что сталось с моею душою? Я впервые встретила человека, который или так же божественно здоров, или так же болен, как и я, и мы пьяны без вина. Пьяны жизнею <так!>, ее внутреннею глубиною и полнотою. <…> Я сознаю в себе океаны сил, бездны талантов. Но всё это глубоко во мне. Выйдет ли что-либо наружу? Выльется ли когда-либо с пера моего то, что бурлит и клокочет в душе моей, все тысячи, тысячи жизней, которыми я живу, которыми я задыхаюсь. Я проснулась. <…>

Я встаю и охлаждаю свои нервы холодною ванною. Затем черновая работа: разучиваю, повторяю. Приходит соседка и аккомпанирует <так!>. В 10 ч. я на уроке. Пою массу: две роли маленькие, хотя характерные, кончила. Пою Кармен, демоническую Кармен, голос воли Шопенгайора <так!>, свободной, властной воли любви к жизни, к природному счастию, любви к жизни, простирающейся выше страха смерти. И поет во мне вся тысяча жизней моих. Коллосальная <так!> и очень трудная партия, тем лучше: sempre avanti! Пою романсы, пою классические pezzi Gluck’а. Затем пою дуэт Амнерис и Аиды. Чудный дуэт, который бросает меня в озноб. <…> И я пою и вся дрожу. Прекрасна и сильна моя роль: роль Амнерис, конечно.

Дальше: иду обедать с И<вановы>ми, после чего дома опять ложусь на постель и думаю, и нет силы во мне, которая в состоянии поднять меня.

Я не могу писать: лишь только я двинусь, образы и фантазии исчезают. А я вся живу ими.

Около 31/2 ч. опять принимаюсь за черновую работу. Горло точно из стали: не устает. Звуки стали полнее и свободнее. Пою и пою, и вдруг увлекусь и начну поглощать русские романсы, и слезы льются, и рыдания прерывают голос. «Средь шумного бала случайно». Он говорит, что этот романс написан для меня. Он говорит, что у меня глаза сфинкса.

К 7-ми часам почти ежедневно отправляюсь к И<ванов>ым, и мы читаем Пушкина. Он хочет, чтобы я полюбила Пушкина. Раньше я не понимала его, теперь душа моя широко распахнула двери для свободных впечатлений красоты, красоты не условной, не тенденциозной, а величественной и свободной. <…>.

Дальше: около 10 иду домой, и меня провожает он, и мы говорим, говорим без конца. Никогда не говорила я так много и так хорошо. Он говорит, что у меня дар слова и что я очень поэтична и чутка ко всему красивому. Странно, я прежде этого не знала, но теперь со мною творится что-то небывалое. Я становлюсь артисткою во всем, и передо мною раскрываются новые горизонты, никогда не виданные: целое море новых, тонких ощущений, колебаний едва уловимых, и это новая жизнь, которая раскрывается передо мною, этот мир в мире до того полон, ослепителен, богат, что чувствую себя побежденною, опьяненною и счастливою, несмотря на всё, malgrê tout[7].

Вчера после обеда мы шли домой. Он хотел проводить меня, и у нас внезапно родилась мысль идти в Cascine. Мы взяли коляску и поехали прямо в центр сада. Там мы вышли и пошли. Небо слегка подернулось тучами, солнце сквозило, но как-то матово и ласково. Ничего яркого. Деревья большие, могучие, [как в лесу,] тишина вокруг. Впереди бесконечно длинная, широкая аллея, таинственно пропадающая в неизвестной дали. Под ногами сухие, опавшие листья заглушали шаги. Изредка светлый просвет, охваченный матовыми лучами солнца. Мы шли одни, под руку, и опять мы «слышали» мысли друг друга. Это так странно, так необычайно, что меня начинает охватывать чувство чего-то мистического. Что говорили мы? Всё, бесконечно много и… ничего. Он сказал: «Как подходит этот меланхоличный пэизаж и этот тихий, немного грустный и все-таки [мягкий] и прекрасный день к нашему настроению, когда мы вдвоем; и тем не менее каждый из нас порознь мечтает об ослепительном блеске солнца». Мы дошли до конца парка. Он кончается мысом: с одной стороны Арно и его долина. Вокруг синяя цепь гор, смягченная лиловатою дымкою, и опять ничего яркого, но что-то мягкое, нежное, ласкающее <…> Мы сели на каменную скамейку с мозаичным сидением, запрятанную в густой зелени «Божьего» дерева. Мы взглянули вокруг, взглянули в глаза друг другу. Душа моя была счастлива, сердце полно, нет, переполнено даже до [физической] боли. Оно болело от счастия!

Я ничего не могла бы ясно сказать о том, чем полно было оно. Но в те минуты я впервые поняла, вернее, почувствовала всем существом, что я не одна. О это одиночество. Теперь только поняла я, отчего я страдала. Страдала всегда, всю жизнь. Душа стремилась из одиночества, как из мрачного заточения, и во мне огнем горела жажда любви, т. к. в любви можно всего совершеннее слиться с другою душою. Теперь что <так!> я не могла покориться, не могла перестать жаждать и искать любви. Да, я не была безумна, когда, зажегши свой фонарь с вечно потухающей и вечно вновь возрождающейся надежды <так!> искала «человека», человека, созданного для меня, человека, самою судьбою предназначенного для моего освобождения, и которого предназначено и мне освободить. О сколько раз я ошибалась и горько разочаровывалась. Но глубокие, кровавые раны затягивались вновь, и всё еще молодая, надеющаяся, верующая и жаждущая, бессознательно, но фатально жаждущая, принималась я вновь искать. И что же, нашла ли я? Не знаю. Кажется, да. Никогда еще не понимала себя с такою ясностью, как теперь, и никогда не входила так глубоко в чужую душу. Никогда еще чужая душа не становилась настолько «моею», я чувствую эту душу и ей я отдаю свою. <…> О тонкое высшее блаженство не быть одиноким, сознавать, что есть еще человек, человек высшей породы, аристократ ума и чувства, что этот человек принимает тебя такою, какою до сей минуты ты не решилась бы предстать ни перед кем. Не прикрашенною, без героизма, со всею путаницей противоречивой и непонятной, со всем нестройным гулом сомнений и веры, эгоизма и отречения, инстинктами злобы и жестокости, порывами к добру и мягкости, со всею смесью «художника» и «христьянина», быть понятой такою, не только понятой – найти отклик, сожаление, похвалу, братский упрек. Я была счастлива <…>

Пожар чувств разгорался все сильнее. Иванов сделал попытку побороть себя и уехал в Рим для работы, но не выдержал и вызвал Лидию к себе.

Наш первый хмель, преступный хмель свободы

Могильный Колизей

Благословил: там хищной и мятежной

Рекой смесились бешеные воды

Двух рухнувших страстей.

Но, в ревности о подвиге прилежной,

Волною агнца снежной

Мы юную лозу от вертограда,

Где ты была, мэнада,

Обвив, надели новые венцы,

Как огненосцы Духа и жрецы.

Когда все вскрылось, жена Иванова Дарья Михайловна потребовала развода. Нельзя сказать, что Вячеславу Иванову легко дался выбор. Он изучает Ницше, и это в какой-то степени помогает ему…

«Властителем моих дум все полнее и могущественнее становился Ницше. Это ницшеанство помогло мне – жестоко и ответственно, но по совести правильно – решить представший мне в 1895 году выбор между глубокою и нежною привязанностью, в которую обратилось мое влюбленное чувство к жене, и новою, всецело захватившею меня любовью, которой суждено было с тех пор, в течение всей моей жизни, только расти и духовно углубляться».

Теперь, когда они соединились, казалось, ничто не мешает счастью.

Однако муж Лидии Константин Шварсалон не отказал супруге в разводе, но сам процесс затянулся надолго. И Лидия и Вячеслав вынуждены были прятаться ото всех, чтобы муж не смог отобрать детей. Все это порядком нервировало и омрачало совместную жизнь. У пары родилось две дочери. Одна из которых, Еленушка, умерла в младенчестве, не прожив и года. Вторая – Лидия выжила и впоследствии стала музыкантом. Лидия Зиновьева-Аннибал и Вячеслав Иванов надолго не задерживались на одном месте, чтобы их не могли разыскать. География их странствий – Берлин, Лондон, Париж… Весть о завершении бракоразводного процесса застала их в маленьком городке Аренцано близ Генуи.

В августе, нарушив гражданские и церковные законы, которые запрещали повторный брак венчаным супругам, Лидия и Вячеслав были обвенчаны в греческой православной церкви в Ливорно.

Вячеслав Иванов закончил работу над диссертацией, в начале века он вместе с женой переехал в Женеву. В 1903 году вышел его первый сборник стихотворений «Кормчие звезды», который имел определенный резонанс и был положительно отмечен критикой. Он продолжал свои исследования, связанные с античностью.

Летом 1904 года Вячеслав Иванов и Лидия Зиновьева-Аннибал гостили в кругу московских символистов, они познакомились с Андреем Белым, Константином Бальмонтом. Была написана трагедия «Тантал», в Москве вышел второй сборник стихов Иванова «Прозрачность», который вызвал отклик у символистов.

МОЛЧАНИЕ

Л. Д. Зиновьевой-Аннибал

В тайник богатой тишины

От этих кликов и бряцаний,

Подруга чистых созерцаний,

Сойдем – под своды тишины,

Где реют лики прорицаний,

Как радуги в луче луны.

Прильнув к божественным весам

В их час всемирного качанья,

Откроем души голосам

Неизреченного молчанья!

О, соизбранница венчанья,

Доверим крылья небесам!

Души глубоким небесам

Порыв доверим безглагольный!

Есть путь молитве к чудесам,

Сивилла со свечою смольной!

О, предадим порыв безвольный

Души безмолвным небесам!

В июле 1905 года Ивановы окончательно переехали в Россию. Они решили жить в Петербурге, сняв квартиру на Таврической улице, на последнем этаже в башне углового дома. По средам Вячеслав Иванов принимал у себя, и вскоре его салон стал одним из самых известных и популярных мест в городе. Здесь собирались не только философы и литераторы, но и художники, музыканты, артисты… Приезжали гости и из Москвы.

Зиновьева-Аннибал не просто соратница мужа, которая участвует во всех вечерах, но и, как отмечают некоторые люди, близко знавшие эту чету, вносит немалый вклад в развитие салона, ничуть не меньший, чем ее супруг. Она занимается собственным творчеством… В 1904 году выходит ее драма «Кольца». В 1906 году – «Тридцать три урода».

Супруги дружны, казалось, впереди у них немало новых свершений и творческих озарений. Но серьезный разлад в это спаянное единство внесло появление на «Башне» Маргариты Сабашниковой вместе со своим супругом Максимилианом Волошиным. Вызвавшая чувства у Вячеслава, она была втянута в любовный треугольник. Для того чтобы не потерять мужа, Лидия объявила, что они с Вячеславом единое целое и поэтому его любовь к Маргарите всецело разделяет и она. Так ли это было? Или здесь мы можем наблюдать старую уловку женщины, которая не хочет быть брошенной? Каждый может выбрать ответ сам.

Накал страстей измучил всех – и чету Ивановых, и чету Волошиных. На время они разъехались, но вскоре новый удар постиг Вячеслава Иванова. Умирает Лидия, заразившись скарлатиной.

Вот как описывает его состояние Волошин, который, узнав о трагическом известии, выехал в Петербург из Коктебеля, где он находился вместе с Маргаритой.

Он рассказал мне о смерти Лидии:

«Это было в 3 часа дня. Не ночью, когда она умерла. А в 3 часа. Я спросил у доктора: «Нет больше надежды?» Он ответил: «Это агония». Я тогда отошел и стал молиться Христу: «Да будет воля твоя».

Пред этим она сказала в бреду: «Возвещаю Вам великую радость: Христос родился». И я почувствовал великую радость. И вдруг наступило улучшение и снова пришла надежда. Температура понизилась. Мы послали еще телеграмму новому доктору в город. И снова началось ухудшение. Если бы не было тех минут, его нельзя было бы вынести. И я лег с ней на постель и обнял ее. И так пошли долгие часы. Не знаю, сколько. И Вера была тут. Тут я простился с ней. Взял ее волосы. Дал ей в руки свои. Снял с ее пальца кольцо – вот это, с виноградными листьями, дионисическое, и надел его на свою руку. Она не могла говорить. Горло было сдавлено, распухло. Сказала только слово: благословляю. Смотрела на меня. Но глаза не видели. Верно, был паралич. Ослепла. Сказала: «Это хорошо». Потом надо [было] уйти. Приехали еще доктора. Стали делать последние попытки. Я попросил Над[ежду] Григ[орьевну] Чулкову дать мне знак в дверях, когда наступят последние минуты, и ждал в соседней комнате. И когда мне она дала знак, я пошел не к ней, а к Христу. В соседней комнате лежало Евангелие, которое она читала, и мне раскрылись те же слова, что она сказала: «Возвещаю Вам великую радость…» Тогда я пошел к ней и лег с ней. И вот тут я и слышал: острый холод и боль по всему позвоночному хребту, с каждым ударом ее сердца. И с каждым ударом знал, что оно может остановиться, и ждал.

Так я с ней обручился. И потом я надел себе на лоб тот венчик, что ей прислали: принял схиму…»

Друзья и близкие опасались за душевное состояние Вячеслава Иванова после смерти любимой жены, с которой его так многое связывало. Маргарита Сабашникова рвалась к нему, не зная, как дальше сложатся их отношения, которые были оборваны внезапно. Ей хотелось увидеть Вячеслава и объясниться с ним. От этого поступка ее удерживала Анна Минцлова. В судьбе Иванова она сыграла такую же роль, как и раньше в судьбе Сабашниковой и Волошина. Она взяла на себя миссию подтолкнуть Вячеслава к его падчерице, дочери Зиновьевой-Аннибал Вере Шварсалон. Минцлова выступает мистическим посредником между покойной Лидией и Вячеславом, которого стали посещать видения умершей жены. В письмах к Минцловой Вячеслав раскрывается и пишет об этом.

«В пору полночной, нашей с Вами молитвы вижу Вас, молящуюся, и Ее; обе Вы у края отвесного обрыва. Снизу вьется к Вам белая тропа, из огромной глубины, и по тропе восхожу я, охраняемый Ангелом, который помогает мне одолевать отвесные круги, преграждающие путь. И вот обе вы восклицаете: “Свободен”. И то же говорит, если не ошибаюсь, Тот, чье лицо покрыто, здесь же, на высоте присутствующий. И я уже, коленопреклоненный, молюсь у самого края обрыва, и чтобы голова у меня не закружилась при виде глубины, на лицо мое наброшен покров. Во время молитвы нашей втроем и курений она встретила меня нежно и радостно, но с глазами, полными слез. На голове было у нее белое покрывало. Она сказала, что не долго быть нам разлученными, что Она возьмет меня за руку. Трижды она приложила пальцы к моим ушам, чтобы я слышал далекое пение».

Вячеслав Иванов обвенчается с Верой Шварсалон, которая родит ему сына Дмитрия. Он обвенчается с ней в той же самой греческой церкви в Ливорно. В которой когда-то обвенчался с Лидией.

Он напишет «Венок сонетов» памяти Лидии Зиновьевой-Аннибал, в котором обыгрывается стихотворение «Любовь» – «Мы – два грозой зажженные ствола»…

Как жизнь и смерть. Мой свет и пламень твой

Кромешная не погребла чащоба.

Я был твой свет, ты – пламень мой. Утроба

Сырой земли дохнула: огневой

Росток угас: Я жадною листвой,

Змеясь, горю; ты светишь мной из гроба.

Ты ныне – свет; я твой пожар простер.

Пусть пали в прах зеленые первины

И в пепл истлел страстных дерев костер —

Впервые мы крылаты и едины,

Как огнь – глагол синайского куста;

Мы – две руки единого креста.

Вера Шварсалон умерла в 1920 году от тяжелой болезни, а в 1924 году Вячеслав Иванов покинет СССР и уедет в любимый Рим. Он будет продолжать научную деятельность, примет католичество. Пережив Вторую мировую войну, умрет в 1949 году в возрасте 83 лет. О чем вспоминал он перед смертью? О Петербурге и блистательных «средах» на Башне, поэтических опытах, о «первом хмеле свободы» и своей «мэнаде»? Кто знает…

«Люби меня не для себя одной»

Зинаида Гиппиус и Дмитрий Мережковский

Известная супружеская пара Серебряного века отличалась редким единодушием. Говорили «Зинаида Гиппиус», подразумевали «Дмитрий Мережковский». И наоборот. Они прожили вместе пятьдесят два года и почти никогда не разлучались.

После смерти мужа Зинаида Гиппиус принялась писать о нем книгу. В предисловии она пояснила: «Все жены людей, более или менее замечательных, писали свои о них воспоминания, печатали письма. Последнего я бы не сделала, если б имела фактическую возможность. Я ее не имею – почему – скажу потом. Трудно мне и писать воспоминания, делаю это из чувства долга. Трудно по двум причинам: во-первых – со дня смерти Дмитрия С. Мережковского прошло лишь около двух лет, а это для меня срок слишком короткий, тем более, что мне кажется, что это произошло вчера или даже сегодня утром. Вторая причина: мы прожили с Д.С. Мережковским 52 года, не разлучаясь, со дня нашей свадьбы в Тифлисе, ни разу, ни на один день. Поэтому, говоря о нем, мне нужно будет говорить и о себе, – о нас…»

Этот союз называли странным, невозможным, провокационным и даже сатанинским. На эпитеты не скупились. И вправду – странного в жизни пары было немало. Как же началось это творческое и жизненное сотрудничество, удивлявшее многих? Где были его истоки.

Зинаида Гиппиус – обладательница «иностранной» фамилии – имела в своем роду предков из обрусевшего немецкого рода. Она родилась 8 (20) ноября 1869 года в городе Белёве.

Не март девический сиял моей заре:

Ее огни зажглись в суровом ноябре.

Не бледный халкидон – заветный камень мой,

Но гиацинт-огонь мне дан в удел земной.

Ноябрь, твое чело венчает яркий снег…

Две тайны двух цветов заплетены в мой век,

Два верных спутника мне жизнью суждены:

Холодный снег, сиянье белизны, —

И алый гиацинт, – его огонь и кровь.

Приемлю жребий мой: победность и любовь.

Отец, Николай Романович Гиппиус, юрист, служил некоторое время обер-прокурором в Сенате: «Семья моего отца была московская, т. е. семья немецкая – кажется, из Мекленбурга (не знаю точно), переселившаяся в Москву в шестнадцатом веке (1534 г.), где родоначальник открыл, в Немецкой слободе, первый книжный магазин», – писала Зинаида Гиппиус. Мать, Анастасия Васильевна, была дочерью обер-полицмейстера в Екатеринбурге. Из-за службы отца семья часто меняла место жительства, по этой причине Зинаида не имела возможности учиться без перерыва в одном учебном заведении, и ее образование не было систематическим.

Писать стихи она начала рано, чуть ли не с семи лет. Став постарше – увлеклась чтением, вела подробные дневники. Муза, которая посещала ее, была весьма мрачна и сурова, что давало ей позже утверждать, что с детства «была ранена смертью и любовью.

У отца обнаружился туберкулез, он скоропостижно скончался в Нежине в 1881 году, оставив жену и четырех дочерей. Семья переезжает в Москву. Здесь у Зинаиды обнаруживают туберкулез, и, опасаясь за детей, и особенно за Зинаиду, мать уезжает в Крым. В Ялту. Отсюда маршрут лежал в Тифлис, где жил брат матери. Он снимает для Зинаиды дачу в Боржоми, где она живет с подругой, приходя в себя после смерти отца. Смерти преследовали семью Гиппиус, потому что вскоре умирает брат матери, и перед ней встает вопрос – что делать дальше. Она даже подумывала переселиться к родственникам в Швейцарию, и в таком случае, как резонно замечает Гиппиус – «Если бы это случилось – не думаю, чтобы мы встретились когда-нибудь с Д.С. Мережковским. Но случилось другое».

После смерти дяди семья Гиппиус переезжает в более маленькую квартиру в Тифлисе.

«Зиму провели тихо, – смерть, как всегда, перевернула во мне, в душе, что-то очень серьезно. Я много читала, – увы, без всякого руководства, а что придется, что можно было достать. Пристрастилась, конечно, к стихам. А тут как раз началась «надсониада», если можно так выразиться. Только что умерший Надсон проник со своей «славой» и в провинцию. <…> Но я отмечу странный случай. Мне попался петербургский журнал, старый, прошлогодний, – “Живописное обозрение”. Там, среди дифирамбов Надсону, упоминалось о другом молодом поэте и друге Надсона – Мережковском. Приводилось даже какое-то его стихотворение, которое мне не понравилось. Но неизвестно почему – имя запомнилось…»

Были сняты две маленькие дачки на горе, и в конце июня семья очутилась в Боржоми, куда вскоре приехал Дмитрий Мережковский. За его плечами была защищенная кандидатская диссертация и первая книга стихов. Отец, Сергей Иванович Мережковский, на момент рождения сына служил в Дворцовой конторе при Александре II в должности столоначальника с чином действительного статского советника; в отставку он вышел в чине тайного советника. Кроме Дмитрия, в семье Мережковских было еще три дочери и пять сыновей. Особую близость Дмитрий питал к матери, которую боготворил и почитал всю жизнь до самой ее смерти.

В Боржоми он попал случайно, не зная, что встретит ту, которая станет спутницей на долгие годы. Незадолго до этого в одном из стихотворений Мережковский так охарактеризовал свою будущую любовь:

Ищи во мне не радости мгновенной.

Люби меня не для себя одной;

Как Беатриче, образ вдохновенный,

Ты к небесам мне светлый путь открой.

Склонясь ко мне с пленительной заботой,

Ты повторяй: «Будь добрым для меня,

Иди в борьбу, и мысли, и работай,

Вперед, за мной, – я поведу тебя!»

Познакомились же Гиппиус и Мережковский весьма банальным образом – на танцах!

Этот момент Зинаида запомнила прекрасно и потом, спустя годы, все подробно описала:

«К залу боржомской ротонды примыкала длинная галерея, увитая диким виноградом, с источником вод посередине. По этой галерее гуляют во время танцевальных вечеров или сидят в ней не танцующие, да и танцующие – в антрактах. Там, проходя мимо с кем-то из моих кавалеров, я увидела мою мать и рядом с ней – худенького молодого человека, небольшого роста, с каштановой бородкой. Он что-то живо говорил маме, она улыбалась. Я поняла, что это Мережковский. Глокке уже приносил мне его книгу и уже говорил о нем с восторгом (которого я почему-то не разделяла и не хотела, главное, разделять). Я была уверена (это так и оказалось), что и Глокке, и Якобсон уже говорили обо мне Мережковскому (о нашей «поэтессе», как тогда меня называли), и, может быть, тоже с восторгом <…> когда в зале ротонды, после какой-то кадрили, меня Глокке с М. познакомил, я встретила его довольно сухо, и мы с первого же раза стали… ну, не ссориться, а что-то вроде. Мне стихи его казались гораздо хуже надсоновских, что я ему не преминула высказать. Маме, напротив, Мережковский понравился, и сам он, и его говор (он слегка грассировал)».

Они ежедневно встречаются в парке, гуляют, спорят… Но сильным чувством или влюбленностью Зинаида свое отношение к новому знакомому не называла.

«Я, впрочем, и не была или не считала себя увлеченной. Мы с Мережковским продолжали полуссориться, хотя встречались теперь постоянно, несколько раз в день. Все мое молодое окружение было от Мережковского в восторге, – и, может быть, это меня немножко раздражало».

Возможно, уже тогда молодая Зинаида не хотела разделять своей власти с кем-либо, отсюда – и раздражение на молодого человека, который завладел вниманием круга, где она вращалась… Пока же у нее интерес к своему собеседнику, с которым было хорошо гулять и разговаривать на разные темы…

Судьбоносное объяснение наступило на танцах (как здесь не вспомнить «решительное объяснение» Блока с Любовью Менделеевой, которое тоже произошло на танцевальном вечере. Точнее, на балу). Это случилось 11 июля, в Ольгин день.

«…ночь была удивительная, светлая, прохладная, деревья в арке стояли серебряные от луны. И мы с Д.С. как-то незаметно оказались вдвоем, на дорожке парка, что вьется по берегу шумливого ручья-речки Боржомки, далеко по узкому ущелью. И незаметно шли мы все дальше, так что и музыка уже была едва слышна. Я не могу припомнить как начался наш странный разговор. Самое странное, что он мне тогда не показался странным. Мне уже не раз делали, как говорится, «предложение». Еще того чаще слышала я «объяснение в любви». Но тут не было ни «предложения», ни «объяснения»: мы, и главное, оба – вдруг стали разговаривать так, как будто давно уже было решено, что мы женимся, и что это будет хорошо. Начал, дал тон этот, очень простой, он, конечно, а я так для себя незаметно и естественно в этот тон вошла, как будто ничего неожиданного и не случилось».

Родные Зинаиды всерьез ее сообщение о предложении Мережковского не восприняли, но она, рассердившись, в долгие разговоры вступать не стала.

На другой день все продолжалось, как и раньше – прогулки в парке, разговоры… Мережковский рассказывал о своей семье, приходил к Гиппиусам в гости. Но «никакого “объявления” о нашей будущей свадьбе не было, но как-то это, должно быть, зналось…»

Лето подходило к концу, было условлено, что Дмитрий поедет в Петербург, чтобы переговорить с отцом, снять квартиру, а венчаться решили в январе.

Самое трудное было уговорить отца выделить деньги на содержание молодой семьи. Мать Мережковского взяла на себя эту миссию, утешая сына тем, что «дело выйдет».

Дмитрий Сергеевич приехал за невестой в Тифлис раньше времени. Стоит упомянуть, что вкусы и пристрастия будущих супругов были очень разными. Зинаида любила музыку, которую Мережковский не ценил и не понимал. «В этот период мы с Д.С. ссорились, хотя не так, как в дни первого знакомства и в первый год после свадьбы, но все же часто. У обоих был характер по-молодому неуступчивый, у меня в особенности».

Венчание решили провести без пышноты – «без всяких белых платьев и вуалей». Оно состоялось 8 января (1889 г.). Одним шафером был кузен Вася, который только что перешел в восьмой класс. Вторым шафером – его товарищ.

«Утро было солнечное и холодное. Мы отправились с мамой в Михайловскую церковь, близкую, как на прогулку: на мне был костюм темно-стального цвета, такая же маленькая шляпа на розовой подкладке. Дорогой мама говорила мне взволнованно: “Ты родилась восьмого, в день Михаила Архангела, с первым ударом соборного колокола в Михайловском соборе. Вот теперь и венчаться идешь 8-го, и в церковь Михаила Архангела”.

Но я была не то в спокойствии, не то в отупении: мне казалось, что это не очень серьезно. В церкви (холодной) мы нашли наших шаферов, свидетелей и двух теток – жену (и ее сестру) покойного дяди. Свидетели были их знакомые, какие-то адвокаты. Нашли мы и жениха. Он был в сюртуке и в так называемой “николаевской” шинели, – их тогда много носили – с пелериной и бобровым воротником. Она была петербургская – пригодилась и для суровой тифлисской зимы. В шинели венчаться было, однако, нельзя, и он ее снял. Говорил потом, что не почувствовал холода, ведь все это продолжалось так недолго. Еще бы, ведь не было ни певчих, ни даже, кажется, диакона, и знаменитое “жена да боится своего мужа” прошло совершенно незаметно. Постороннего народа почти не было, зато были яркие и длинные солнечные лучи верхних окон – на всю церковь. На розовую подстилку мы вступили вместе и – осторожно: ведь не в белых туфельках, – с улицы, а это все идет после священнику. Как не похоже было это венчанье на толстовское, которое он описал в “Анне Карениной” – свадьба Китти!»

Дальше все было как-то буднично и обыкновенно, по словам Гиппиус. Пешком отправились домой, позавтракали «обыкновенным завтраком», молодые читали в комнате Зинаиды книгу, затем – обедали. Дальше следует ситуация, почти анекдотическая.

«Вечером, к чаю, зашла случайно бывшая моя гувернантка-француженка. Можно себе представить, что она чуть со стула не упала от неожиданности, когда мама, разливая чай, заметила мельком: “А Зина сегодня замуж вышла”.

Д.С. ушел к себе в гостиницу довольно рано, а я легла спать и забыла, что замужем. Да так забыла, что на другое утро едва вспомнила, когда мама, через дверь, мне крикнула: “Ты еще спишь, а уж муж пришел! Вставай!”

Муж? Какое удивленье!».

Молодых ждал Петербург, и они отправились по Военно-Грузинской дороге до Владикавказа на санях. В город приехали поздно и, переночевав в гостинице, на другой день сели в «обыкновенный поезд» до Москвы.

Сделали необходимый визит родственникам, во время которого бабушка, узнав, что невеста «венчалась без белого платья, без флердоранжа и что после венчанья не было традиционного молебна», пришла почти в гнев.

Не задерживаясь в Москве, тем же вечером молодые уехали с почтовым поездом в Петербург.

Здесь молодой жене Мережковского только предстояло познакомиться с городом и его культурной, художественной и литературной жизнью.

У них была квартира на Верейской улице в доме, который Гиппиус охарактеризовала как «не дурной» и «не старый». Единственное, что было неудобным – его местоположение. Он был далеко от центра.

«Было тепло, уютно, потрескивали в каждой комнате печки. <…> Д.С. был очень горд своим устройством (воображаю, как бы он справился без матери) и доволен, что все это мне нравится. Ведь он даже добыл откуда-то рояль (он знал, что я привыкла играть) – должно быть, мать отдала свой. Он был не новый, но хороший, длинный», – отмечала Гиппиус.

Жизнь налаживалась…

«И началась наша новая жизнь в Петербурге, особенно новая для меня, все с новыми и новыми лицами, в новом кругу интересов. И все менялось с удивительной быстротой».

Дмитрий Сергеевич познакомил Зинаиду с редакцией «Северного Вестника», где печатался, бывали они на литературных вечерах.

«Куда только не возил меня Д.С., кого только не показывал! Очень было интересно, только очень уж много разнообразных кругов».

Одновременно Зинаида Гиппиус начинает понимать различие их характеров и пристрастий.

«Глядя на нас с Д.С., – более извне, конечно, – трудно было бы сказать, что у меня фон души (если можно так выразиться) – темнее, у него – светлее. А это было именно так. И с годами даже подчеркнулось, хотя другим он, с годами, казался, подчас, даже угрюмым, а я жизнерадостной. Но это кстати, вернемся к Дмитрию в 23 года.

Живой интерес ко всем религиям, к буддизму, пантеизму, к их истории, ко всем церквам, христианским и не христианским равно. Полное равнодушие ко всякой обрядности (отсутствие известных традиций в семье сказалось). Когда я в первую нашу Пасху захотела идти к заутрене, он удивился: «Зачем? Интереснее поездить по городу, в эту ночь он красив». <…> Замечу здесь еще одно, и коренное, различие наших натур. Говорю о своей – чтобы лучше оттенить его. У него – медленный и постоянный рост, в одном и том же направлении, но смена как бы фаз, изменение (без измены). У меня – остается раз данное, все равно какое, но то же. Бутон может распуститься, но это тот же самый цветок, к нему ничего нового не прибавляется. Росту предела или ограничения мы не можем видеть (кроме смерти, если дело идет о человеке). А распускающемуся цветку этот предел виден, знаем заранее. Раскрытие цветка может идти быстрее, чем сменяются фазы растущего стебля (или дерева). Но по существу все остается то же.

Однако оттого и случалось мне как бы опережать какую-нибудь идею Д.С. Я ее высказывала раньше, чем она же должна была ему встретиться на его пути. В большинстве случаев он ее тотчас же подхватывал (так как она, в сущности, была его же) <…> Потому что – это необходимо прибавить – разница наших натур была не такого рода, при каком они друг друга уничтожают, а, напротив, могут, и находят, между собою известную гармонию. Мы оба это знали, но не любили разбираться во взаимной психологии».

Весной супруги планировали поехать в Крым. Квартиру для будущей зимы они нашли в доме на углу Литейного и Пантелеймоновской, который носил название «дом Мурузи». Квартира была на пятом этаже и просторнее Верейской. В этом доме они потом жили много лет. В Подмосковье они сняли дачу на лето и двинулись – в Крым! В Алупку.

«Дмитрий, в этих любимых местах, немножко прояснился. Особые крымские запахи, лаврами и розами, обоим нам знакомые, особенно ему милые… Он показывал мне Алупкинский дворец, где мальчиком целовал руку современнице Пушкина. Тихие руины Ореанды, и там, на высоте, белая колоннада, и сохранившаяся надпись на одной из колонн (почему-то прелестная):

Здесь луной и морем любовалась

Герцогиня Белая Сирень…

Трудно было нам, среди всего этого, да и по молодости лет, думать о смерти. Но мы думали, только как-то светло, о светлой, а не темной смерти».

Из Крыма они уехали в Боржоми, потом на снятую под Москвой дачу.

Осенью возвратились в Санкт-Петербург. В новый дом. Постепенно начинают публиковать и Гиппиус. Ее первый рассказ был напечатан в «Вестнике Европы».

«Пишу я об этом вот почему: наш более чем скромный бюджет пополнялся все-таки отдельными работами Д.С. в разных местах: в “Северном вестнике”, в “Вестнике иностранной литературы”. Были, кроме того его поэмы… Когда же он принялся за “Юлиана” – все это кончилось, и наступила моя очередь. Тут-то я и принялась, как умела, за свои романы: главным образом – у Шеллера-Михайлова, в “Живописном обозрении”, и у Гайдебурова (“Наблюдатель”). Особенно мил был Шеллер, все мое принимавший и плативший недурной гонорар. Романов этих я не помню, – даже заглавий, кроме одного, называвшегося – “Мелкие волны”. Что это были за “волны” – не имею никакого понятия, и за них не отвечаю. Но мы оба радовались необходимому пополненью нашего “бюджета”, и необходимая Д.С. свобода для “Юлиана” этим достигалась».

Мешается, сливается

Действительность и сон,

Все ниже опускается

Зловещий небосклон —

И я иду и падаю,

Покорствуя судьбе,

С неведомой отрадою

И мыслью – о тебе.

Люблю недостижимое,

Чего, быть может, нет…

Дитя мое любимое,

Единственный мой свет!

Твое дыханье нежное

Я чувствую во сне,

И покрывало снежное

Легко и сладко мне.

Я знаю, близко вечное,

Я слышу, стынет кровь…

Молчанье бесконечное…

И сумрак… И любовь.

Снова были старые-новые знакомства. Литературная среда, где вращались Мережковские, сосредотачивалась не только вокруг «Северного вестника», в нее входили и более широкие круги молодых поэтов, профессуры, литераторы прошлого времени. Среди новых знакомств есть одно – очень показательное. Оно как предвестник того дела, которому будут преданы Зинаида Гиппиус и Дмитрий Мережковский. Построение отношений не на основе низменного Эроса, а Эроса преображающего…

Зинаида Николаевна познакомилась с поэтом Николаем Минским, который в нее влюбился. Это чувство нашло в ее душе отклик. Но границ оно не переходило: она доверяла ему как другу. Гиппиус хотела играть с огнем, не сгорая… Ведь говорила же когда-то: «Мне нужно то, чего на свете – нет». Минский ее пытался понять и принять, но игра или условия, предложенные Зинаидой Гиппиус, ему до конца не подходили…

Н. Минский – З. Гиппиус

9 марта 1891. Петербург

<…> Я страданий хочу, а не счастья. Я хочу перегореть, переродиться в очищающем огне неразделенной любви. Я хочу проводить бессонные ночи один, изнемогая от внутренней муки, чтобы искупить и смыть с души своей позор и грязь прошлого… <…> Отныне все мои слова и мысли, чувства и поступки посвящены Вам, и поэтому все они <?> должны быть чисты и прекрасны и достойны Вас. Что было бы со мною, если бы Вы когда-нибудь полюбили меня? Но Вы сказали, что это невозможно, и я верю Вам.

Она дает ему читать свои дневники, он же сравнивает ее с дорогим и светлым домом. И признается, что «а ведь Вы мне ближе, в миллиарды раз ближе и дороже меня самого». Его любовь требует выхода, человеческого участия. Она разгораетя тем сильнее, чем объект воздыхания пытается сразу обозначить в союзе свое первенство и власть.

Н. Минский – З. Гиппиус

5 марта 1891. Петербург

Удивительные дни! Вчерашняя ночь никогда не забудется мною. Великая сила любви увлекла, зажгла меня, как еще ни разу за все это чудное время. Я стоял один среди комнаты, ощущая в своей груди присутствие бесконечной живой силы и удивляясь контрасту между спокойной будничной обстановкой вокруг меня и тем, что совершается во мне.

Но с Зинаидой Гиппиус ничего похожего не происходило. Ничто земное ей было не нужно. Только игра теней и отблеск чувств. Позже она обозначит свое кредо так:

Мне мило отвлеченное:

Им жизнь я создаю…

Я все уединенное,

Неявное люблю.

Или:

Нет! Сердце к радости лишь вечно приближалось,

Ее порога не желая преступать,

Чтоб неизведанное в радости осталось,

Чтобы всегда равно могла она пленять.

Она не терпит, когда к ней пытаются подойти с привычными мерками. И сопротивляется этому. Своему собеседнику она читает мораль и объясняет почему судить ее никто не может.

З. Гиппиус – Н. Минскому

19 июля 1892. Шевино

<…> Не о том, кто прав или виноват, хочу я говорить теперь: надо устроить так, чтобы нам обоим было лучше, чем есть в данный момент. <…> Я стану заботиться о своем… не счастии, а как бы это сказать? ну о своей «возможности жить», что ли… Если я вам кажусь такой, какой вы говорили. То вопрос решается просто и ясно: вы любили во мне красоту, вы не могли уйти от красоты. Теперь вы увидели, что ее нет, разлюбите меня и уйдите. Это, впрочем, ваше дело, я для вас указываю этот путь, а для себя – вы знаете, чего я прошу… или требую, если хотите: не идти дальше известной черты, не забывать о личности человека. Судите меня и поступайте сообразно этому: но для меня самой – я единственный судья.< > Я такая, какая есть, – и я не хочу быть иной.

Позже она напишет стихотворение, которое, судя по всему, посвящено Минскому. Оно как отзвук их споров и ее убежденности в том, что любовь единственное спасение. Правда, здесь есть существенная оговорка. В том смысле, в каком ее понимает сама Гиппиус:

ПОСВЯЩЕНИЕ

Небеса унылы и низки,

Но я знаю – дух мой высок.

Мы с тобой так странно близки,

И каждый из нас одинок.

Беспощадна моя дорога,

Она меня к смерти ведет.

Но люблю я себя, как Бога, —

Любовь мою душу спасет.

Если я на пути устану,

Начну малодушно роптать,

Если я на себя восстану

И счастья осмелюсь желать, —

Не покинь меня без возврата

В туманные, трудные дни.

Умоляю, слабого брата

Утешь, пожалей, обмани.

Мы с тобою единственно близки,

Мы оба идем на восток.

Небеса злорадны и низки,

Но я верю – дух наш высок.

Так постепенно приходило понимание, что нужна другая любовь и другой брак, не тот, в каком пребывают большинство людей… Ставится вопрос о преображении пола в христианстве…

Единый раз вскипает пеной

И рассыпается волна.

Не может сердце жить изменой,

Измены нет: любовь – одна.

Мы негодуем иль играем,

Иль лжем – но в сердце тишина.

Мы никогда не изменяем:

Душа одна – любовь одна.

Отношения с известным критиком Акимом Волынским тоже говорят о попытке выйти за пределы обычной любви. В своем письме к нему от 4 марта 1895 года она пишет: «…я хочу соединить концы жизни, сделать полный круг, хочу любви не той, какой она бывает, а… какой она должна быть и какая одна достойна нас с вами. Это не удовольствие, не счастье – это большой труд, не всякий на него способен».

Еще раньше – в своем эссе, так и названном «Влюбленность», Зинаида Гиппиус пытается обосновать новое понимание Любви.

«Сама Любовь, принесенная Им, вмещенная людьми как “жалость и сострадание” – точно ли жалость? “Будьте одно, как Я и Отец одно”… И “кто не оставит отца и матери и жены и детей ради Меня”… Не похожа ли эта, загадочная для нас, Любовь – скорее на огненный полет, нежели на братское сострадание или даже на умиление и тихую святость? И где злобное гонение плоти аскета среди этих постоянно повторяющихся слов о “пирах брачных”, о “новом вине”, о Женихе – вечном Женихе, – грядущем в полночь? Иоанн, любимый ученик Его, глубже всех проник в тайну Любви, покрывающей мир; и Апокалипсис, эта самая последняя и самая таинственная книга, говорит опять о Женихе, о Невесте Его, Невесте Агнца… И дух и Невеста говорят: “Прииди…” “Се, гряду скоро…”

Какие-то лучи от этой неразгаданной, всепокрывающей Любви пронизали мир, человечество, коснулись всей сложности человеческого существа, – коснулись и той области, в которой человек жил до тех пор почти бессознательной и слишком человеческой жизнью. И тут родилось новое чувство, стремительное, как полет, неутолимое, как жажда Бога. Пусть оно еще слабо и редко, – но оно родилось, оно – теперь есть. После Христа есть то, чего до Него не было».

Погружению в христианство и формированию новых взглядов на него способствовали исторические романы Дмитрия Мережковского, когда он глубоко изучал темы и эпохи.

«Я думаю, однако, что уже с “Юлиана” у Д.С. был поворот к христианству, начало углубления в него, хотя в следующем романе, “Леонардо”, поворот еще не казался явен. Ведь именно там проскальзывала “двойственность”, – Армузд и Ариман, – с которой ему еще приходилось считаться. Но тут мне надо сказать несколько слов об общем облике Мережковского, писателя-человека.

Он был очень далек от типа русского писателя, наиболее часто встречающегося. Его отличие и от современников, и от писателей более старых, выражалось даже в мелочах: в его привычках, в регулярном укладе жизни и, главное, работы. Ко всякой задуманной работе он относился с серьезностью… я бы сказала – ученого. Он исследовал предмет, свою тему, со всей возможной широтой, и эрудиция его была довольно замечательна. Начиная с “Леонардо” – он стремился, кроме книжного собирания источников, еще непременно быть там, где происходило действие, видеть и ощущать тот воздух и ту природу».

Формирование взглядов – шло постепенно. Любовь – как тайна, как недосказанность… Гиппиус не хочет и не желает идти дальше тайны. Она останавливается перед ней.

Сегодня заря встает из-за туч.

Пологом туч от меня она спрятана.

Не свет и не мгла… И темен сургуч,

Которым «Любовь» моя запечатана.

И хочется мне печати сломать…

Но воля моя смирением связана.

Пусть вечно закрытой лежит тетрадь,

Пусть будет Любовь моя – недосказана.

Дмитрий Мережковский, обращаясь к жене, видит в ней сестру, жену, таинственного сообщника. Андрогина, у которого нет пола…

* * *

Кто ты, он или она,

Мой сообщник ли таинственный,

Мне сестра, или жена,

Враг ли мой, иль друг единственный, —

Я не знаю, но люблю

С вечной нежностью напрасною

Душу темную твою,

Душу темную и ясную.

Если в жалости к себе

Малодушно я упорствую, —

Всё же верен я тебе

И судьбе моей покорствую.

Там, в заре иного дня,

Где стезя светлеет мрачная,

Знаю, встретишь ты меня —

И свершится тайна брачная.

ПРИМЕЧАНИЕ.

Сама Гиппиус многие стихотворения писала от лица мужчины – лирического героя. Статьи часто подписывала мужскими псевдонимами, из которых запомнился – Антон Крайний. В одежде она порой придерживалась мужского стиля, что выглядело очень экстравагантно. Тому свидетельство – известный портрет Льва Бакста.

Жизнь шла своим чередом. Весной 1891 г. – состоялась первая поездка за границу – в Италию. С тех пор заграничные поездки приобрели более-менее регулярный характер. Через год они посетили Ниццу, и снова – Италию, вернувшись в Россию морским путем через Корфу, Грецию, Константинополь.

Об этом путешествии Гиппиус вспоминала так:

«В Афинах мы пробыли всего два дня. Жара была такая страшная, какой я не знавала в июльском Тифлисе. Но зато я еще не видела Д.С. таким счастливым, как в Парфеноне. Уцелевшие колонны не были в то время даже еще связаны проволокой, как позднее, – Парфенон был тогда воистину прекрасен. Никакой жары мой спутник не замечал. Не заметил бы ее, вероятно, если б она была втрое сильнее. Вообще это путешествие осталось для нас памятным навсегда. И не только Грецией, – не меньшее впечатление произвела на Д.С. и св. София в Константинополе – другое, но тоже на всю жизнь».

Это время было насыщено разными событиями, что-то неуловимо витало в воздухе – как знак грядущих перемен. Это же отмечала и Гиппиус.

«Но эти последние годы века были такими важными для жизни Д.С. (и моей), что, не остановившись на них, – нельзя понять и последующих 1901–1903, а потому я к ним возвращаюсь.

Наши путешествия, Италия, все работы Д.С., отчасти эстетическое возрождение культурного слоя России, новые люди, которые входили в наш круг, а с другой стороны – плоский материализм старой «интеллигенции» (невольно и меня толкавший к воспоминанию о детской религиозности), все это вместе взятое, да, конечно, с тем зерном, которое лежало в самой природе Д.С., – не могло не привести его к религии и к христианству. Даже, вернее, не к “христианству” прежде всего, – а ко Христу, к Иисусу из Назарета, образ которого мог и должен пленять, думаю, всякого, кто пожелал бы или сумел взглянуть на него пристальнее. Вот это “пленение”, а вовсе не убеждение в подлинности христианской морали, или что-нибудь в таком роде, оно одно и есть настоящая отправная точка по пути к христианству. Последние годы века мы жили в постоянных разговорах с Д.С. о Евангелии, о тех или других словах Иисуса, о том, как они были поняты, как понимаются сейчас и где, или совсем не понимаются или забыты».

Мережковские по логике событий, по своему внутреннему развитию должны были бы сойтись с Владимиром Соловьевым. Они еще застали его. Но несмотря на личные встречи, не сложилось должного интереса. По выражению Гиппиус – «у нас с ним – лично – что-то не вязалось». Но после – учение Соловьева о любви окажется близким идейным воззрениям супругов и станет им подспорьем в духовных поисках. Как человек чуткий ко всякого рода веяниям, Гиппиус отмечала, что «Время было, по-моему, интересное. Что-то в России ломалось, что-то оставалось позади, что-то, народившись или воскреснув, стремилось вперед… Куда? Это никому не было известно, но уже тогда, на рубеже веков, в воздухе чувствовалась трагедия. О, не всеми. Но очень многими, в очень многих. Во Влад. Соловьеве, умершем как раз накануне XX века, например. Но в нем, несомненно, имелась пророческая жилка».

Гиппиус и Мережковский сближаются с дягилевским кружком «Мир искусства», пытаясь найти там людей-единомышленников, близких по складу.

Там они познакомились и подружились с Дмитрием Философовым, который сыграл такую важную роль в их жизни. Постепенно в дягилевском объединении зрел разлад, споры становились беспощаднее, и у супругов возникает мысль об организации собственного кружка, который смог бы объединить тех, кто разделял их взгляды или стоял на сходных позициях.

«Итак, возвращаясь осенью 1901 г. с прогулки, я спросила Д.С.:

– Что ты думаешь делать эту зиму? Продолжать вот эти наши беседы?

Он не очень решительно посмотрел на меня и неуверенно сказал:

– Да… я думаю продолжать. Собрать их всех и предложить высказаться определенно, чего они хотят – и чего не хотят. Там и посмотрим…

В этот день я ничего больше не сказала, но на другой, за завтраком, решила продолжать разговор:

– Разве ты не видишь, – отлично видишь, – что все эти беседы ни к чему нас не ведут. Говорим о том же, с теми же людьми, у которых у каждого своя жизнь, и никакого общения у нас не происходит. То есть внутреннего, настоящего. Даже с Ф., который нам ближе других и больше понимает главную идею. Разве не стоял все время между нами страшный и нерешенный вопрос: а какая она, эта идея, и вообще все это имеет отношение к жизни? Нашей, и не только даже нашей, а просто к жизни?»

Гиппиус и Мережковский пришли к выводу, что нужно создать «открытое, по возможности официальное общество людей религии и философии для свободного обсуждения вопросов церкви и культуры». Так родилась идея Религиозно-философских собраний, которые довольно быстро приобрели популярность. Таким способом должна была произойти «встреча» между представителями церкви и «светского», «интеллигентского» общества.

Религиозно-философские собрания были открыты, но просуществовали они недолго, и уже в 1903 году были закрыты, якобы по доносу одного из сотрудников газеты Суворина. Но ходили слухи, что просто закончилось терпение Победоносцева, обер-прокурора Синода.

Создание такого совместно дела, как Религиозно-философские собрания, еще больше подчеркнуло духовную близость супругов, несмотря на разность их характеров. Это понимала и Гиппиус.

«Наша нерушимая взаимная привязанность (чтобы не сказать лишний раз слова “любовь”) – была слишком истинной, имела другие основы, чем какая-нибудь ослепляющая страсть или бездумное благоговение перед знаменитым супругом (у меня). Я хочу дать возможно полный образ человека со всеми его чертами, а там пусть другие разбирают, какие из них положительные, какие отрицательные.

Я за него, за этот образ, не боюсь: мне-то, действительно (и кажется, единственно) знавшей и видевшей человека со всем, что другим в нем было неприметно, – слишком ясно, что левая чаша даже человеческих весов никогда не перевесит в нем правой.

Я сказала раньше, что у него никогда не было «друга», – как это слово понимается вообще. Отчасти (я стараюсь быть точной) это шло и от него самого. Он был не то что «скрытен», но как-то естественно закрыт в себе, и даже для меня то, что лежало у него на большой глубине, приоткрывалось лишь в редкие моменты. Его всегда занимало что-нибудь большее, чем он сам, и я не могу представить себе его, говорящего с кем-нибудь “по душам”, интимно, – о себе самом. Или даже выслушивающим такие откровенности или жалобы от другого о себе. Это было ему совершенно несвойственно, и как-то чувствовалось, должно быть, и принималось за холодность, безучастие, невнимание или недоверие. Иногда за недоброту. Но я-то знала его к людям доверчивость, а что касается доброты, то она, уже совершенно никому неизвестная, кроме меня, да и со мной бессловная почти, – нередко возбуждала во мне, как и доверчивость, – то зависть, а то досаду, ибо я этими свойствами в такой мере совсем не обладала».

Дмитрий Философов, который был близок чете, постепенно становится с ней неразлучен. Так складывался этот тройственный союз, вызывавший нарекания в литературных кругах и не только в них, ибо этот союз-коммуна был непонятен многим.

«Скажу тут, кстати, о нем. Ведь он был спутником нашей жизни и наших дел в течение пятнадцати лет, вместе с нами бежал из России в Польшу в 20-м году, и если остался в Варшаве, когда мы, ввиду заключения Польшей мира с большевиками, уехали в Париж и наша “тройственность” была разрушена, то отчасти, косвенно, посодействовала тому я, а главная причина лежала, конечно, в его природе и склонности – к деятельности общественно-политической».

Зинаида Гиппиус давала ему следующую характеристику:

«Очень высокий, стройный, замечательно красивый, – он, казалось, весь – до кончика своих изящных пальцев, и рожден, чтобы быть и пребыть “эстетом” до конца дней. Его барские манеры не совсем походили на дягилевские: даже в них чувствовался его капризный, упрямый, малоактивный характер, а подчас какая-то презрительность. Но он был очень глубок, к несчастью, вечно в себе неуверенный и склонный приуменьшать свои силы в любой области. Очень культурный, широко образованный, он и на писанье свое смотрел, не доверяя себе, хотя умел писать свои статьи смело и резко <…> Но самый фон души у Дм. Вл-ча Ф. был мрачный, пессимистический (в общем) и в конце жизни в нем появилось даже какое-то ожесточение.

Он подошел к Д.С. ближе, чем кто-либо, и любил его, конечно, более, нежели меня. Ко мне он относился всегда с недоверием – к моим “выдумкам”, как он говорил, называя так разные мои внезапные “догадки”, которые, однако, нередко и Д.С. принимал, как свое.

Его привязанность к Д.С. была, однако, такого рода, что мне понятно теперь, почему впоследствии она, временами, как бы падала: он подходил к нему, человеку, со слишком большой требовательностью, не считаясь с ним, какой он был, не довольствуясь тем большим, что он имел, не прощая ему ни малейшей слабости или даже просто какого-нибудь личного свойства, которое, по его мнению, Мережковский не должен был иметь. Я напрасно старалась тогда объяснить нашему другу, что если принимаешь человека – то надо принимать его всего и видеть тоже его всего, как он есть, хотя бы он и не во всем был с тобою схож. Иногда он меня понимал, иногда нет…

Впрочем, я не сомневаюсь и теперь, что Д.С. любил он искренне, и даже нас обоих. Как и мы его. За пятнадцать лет совместной жизни можно было в этом убедиться».

Сердце исполнено счастьем желанья,

Счастьем возможности и ожиданья, —

Но и трепещет оно и боится,

Что ожидание – может свершиться…

Полностью жизни принять мы не смеем,

Тяжести счастья поднять не умеем,

Звуков хотим, – но созвучий боимся,

Праздным желаньем пределов томимся,

Вечно их любим, вечно страдая, —

И умираем, не достигая…

Весной 1904 года они все вместе втроем поехали в Крым и прожили там несколько недель, затем их дороги разошлись. Философов уехал в Петербург. А Гиппиус и Мережковский отправились из Севастополя в Константинополь. Мережковскому хотелось еще раз посмотреть на храм святой Софии. Путешествие было нелегким из-за урагана.

«Но мы были вознаграждены уже войдя в Золотой Рог – тишиной, теплом, солнцем и ослепительной прелестью этого входа в столицу Турции.

Можно сказать, что мы тогда видели ее в первый раз. Каждый день, конечно, в св. Софии, утром, когда, сквозь купол, из окна в окно пролетают в солнечных лучах белые голуби, видели мы и дервишей, и десятки поразительных мечетей».

Лето на даче в имении Кобрино прошло в спорах и разговорах как об общественно-политических делах, так и церковных. К ним приезжал Философов, который присоединялся к этим беседам. Мережковский возмущался, что «церковь находится в таком рабстве у данного русского режима, – то этот режим, сам по себе, как подавляющий свободу во всех других слоях народной жизни, сверху донизу, подавляющий и свободу личности (я говорю о самодержавии), – как-то ускользал от его внимания и критики.<…>

Что касается Ф., – у него все было проще: он отрицал самодержавие огулом, как режим, подавляющий общественную и политическую жизнь страны, и как виновника и войны, и таких событий и расправ, как 9 января».

Интересно, что идея тройственного союза родилась у Гиппиус в период неустойчивости и разброда мнений. Эта идея выкристализовалась и требовала одобрения у «своих».

«Что касается меня, то я, в это лето, вдруг погрузилась в одну мысль, которая сделалась чем-то у меня вроде idée fixe. Стихийное отношение Ф. к самодержавию (отрицательное) и такое же утверждение революции я признать не могла. Но не могла признать и отношение к самодержавию Д.С. и вообще к государству – которое, думалось мне, может быть, пока что, и лучше, и хуже. Но дело не в этом. Я перескочила в какую-то глубь, и моя idée fixe была – “тройственное устройство мира”. Я не понимала, как можно не понимать такую явную, в глаза бросающуюся, вещь, такую реальную притом, отраженную всегда и в нашем мышлении, во всех наших действиях, больших – до повседневных, в наших чувствах и – в нас самих. Мы тогда так и говорили: 1, 2, 3. Не символически, но конкретно, 1 – не есть ли единство нашей личности, нашего “я”? А наша любовь человеческая к другому “я”, так что они, эти “я”, – уже 2, а не один (причем единственность каждого не теряется). И далее – выход во «множественность» (3), где не теряются в долженствовании ни 1, ни 2».

Так и родилась знаменитая идея «тройственного союза», которую активно воплощали в жизнь Гиппиус, Мережковский и Философов. Идея, которая вызывала много споров и нареканий в литературных и не только литературных кругах. По словам Зинаиды Николаевны, придумавшей этот союз Мережковский живо откликнулся на нее, так как «преследовавшую меня идею об “один – два – три”, – он так понял подкожно, изнутри, что ясно: она, конечно, и была уже в нем, еще не доходя пока до сознания. Он дал ей всю полноту, преобразил ее в самой глубине сердца и ума, сделав из нее религиозную идею всей своей жизни и веры – идею Троицы, пришествия Духа и Третьего Царства, или Завета. Все его работы последних десятилетий имеют эту – и только эту – главную подоснову, главную ведущую идею».

В виду неспокойной обстановки в России был высказан план уехать на год или на два-три года за границу втроем и изучить общественную и духовную жизнь там на месте с тем, чтобы потом извлечь полезное и годное для России. Мережковского интересовало католичество, движение модернизма и революционеры, находящиеся в эмиграции.

Философов уехал раньше и обещал присоединиться к ним в Париже. Мережковские же выехали из Петербурга 14 марта… Философов встретил их, как и обещал, в Париже, уже сняв для них помещение. Период жизни в Париже длился около двух с половиной лет – до возвращения в Петербург в июле 1908 года.

В Париж Гиппиус и Мережковский приехали в приподнятом настроении, мечтая о более упорядоченной и разумной жизни, чем в России. Даже у сдержанной Гиппиус Париж вызвал восторг. «Помню темные, желтые ночи на балконе нашего отеля на Елисейских Полях. Вверху – ясное, бархатное небо в звездах. Внизу – вся Avenue сверкает огнями и полна нежным переливчатым звуком бубенчиков бесконечных фиакров. Как пахнет весенний воздух!».

Постепенно у Мережковского и Гиппиус образовалось нечто вроде салона, куда приходили самые разные люди.

«Была у нас и какая-то полудомашняя, смешанная среда. Для нее явились (сами собой образовались) наши “субботы”. Русские, – а французы на них не бывали, их мы приглашали отдельно, большею частью вечером. Субботы же днем – это старые наши друзья-писатели конечно, неудачные эмигранты, поэт Минский, поселившийся здесь после бегства с “порук” от страха за две свои “мэонические надстройки” в газете Ленина в 1905 году, и Бальмонт с одной из очередных своих жен (которой по счету не помню), пышной и красивой москвичкой Андреевой. Бальмонт тогда быстро уехал из России после своего стихотворения “Кинжал”, за которое, как его пугали, его могли арестовать. Бывали и просто русские интеллигенты, давно почему-нибудь в Париже застрявшие. А главное – приходили, часто незнакомые, люди новой эмиграции, какой не было ни прежде, ни потом. <…> Были и русские богатые, жившие, даже порой совсем прижившиеся, в Париже. Не старого типа “прожигатели жизни”, – если они еще водились – мы их не знали, – но другие, скептики, случайные европеисты, неудачники на родине, коллекционеры, меценаты… Одного из сыновей московского миллионера Щукина мы хорошо знали».

Но были ли так легки и беспристрастны эти новые учение и тройственный союз? В своем письме к Философову Мережковский признается: «Формулу твою: «я+ты+Зина, – всем сердцем принимаю. Я уже давно чувствовал, что это так. Знаю, как трудно, особенно, мне трудно, – но Господь поможет». И в другом письме: «…мне особенно больно и страшно, потому что хотя тебя меньше люблю, чем Зина (но все-таки люблю, видит Бог, и всегда буду любить!»

Но чтобы ни происходило в жизни, какие бы связи ни рвались и ни рушились, ничто не могло поколебать уверенности Гиппиус в правоте своего дела. И об этом она пишет в письме Философову в апреле 1913 года: «В минуты последней тяжести я могу осуждать только себя, свою слабость, половинчатость, свое легкоыслие при величайшей дерзости, – куда уж мне судить других? Но я не могу усомниться в самом деле, именно таком, именно том, в какое верю. Я погибну, сгорю или буду наказана, но Оно все равно останется, и такое, каким я его вижу».

Но таким ли слаженным и нерушимым был союз Мережковских, как это выглядело со стороны?

Были ведь и настоящие искусы. Душевного характера. Так переписка с Ольгой Флоренской, сестрой Павла Флоренского, – показывает нам и другого Мережковского – трепетного и смятенного.

Д.С. Мережковский – О.А. Флоренской

15 bis, Rue Théophile GAUTIER

Paris XVI

10.17. 1907

Вы не можете себе представить, как Ваше последнее письмо приблизило Вас ко мне! Я сразу точно увидел Вас, почувствовал, что Вы реально существуете, и захотелось узнать Вас ближе и ближе. Я знаю, что Вам было трудно писать и что мои вопросы могли показаться грубыми, но зато видите, какая польза из этого вышла. Один уже тот факт, что Вам 16 лет, объяснил мне очень многое. Ведь мне 42 года – между нами разница 26 лет – четверть века. Значит, Вы для меня будущее, а я люблю будущее, и люблю, и бесконечно им интересуюсь. Я ведь и сам себя чувствую тоже в будущем и вообще отнюдь себя стариком не чувствую. И думаю, что если бы мы с Вами когда-нибудь встретились и ближе познакомились, то Вы убедились бы, что и мне иногда бывает 16 лет. И Вы почувствовали бы себя со мною, как ровесница, если не во всем (о, конечно, не во всем!), то во многом и, может быть, именно в том, что нам обоим наиболее дорого. <…>

Пишите больше о себе – это самое нужное. Если спросите меня обо мне, то я Вам отвечу так же откровенно, как Вы мне. <…>

Д.С. Мережковский – О.А. Флоренской

15 bis, Rue Théophile GAUTIER

Paris XVI

19.17/Х.07

Благодарю за милое умное письмо. Что Вы пишете о «ненарушимой близости» нашей, принимаю с радостью, но с недоверием к себе: я гораздо хуже, слабее, серее (серый чорт – мой чорт, и я его неправильно объектрировал), чем Вы обо мне думаете.

Но боюсь отвлеченностей в письмах (т. е. слов, способов выражаться отвлеченно, потому что сущность-то реальнейшая). Лучше о простом и не менее важном? И вот самое важное: были Вы влюблены? Я знаю, что это трудно в 16 лет, но все-таки? Не думайте, что этот вопрос я задаю легкомысленно. Ведь тут опять-таки глубочайший узел всех наших новых религиозных переживаний. Тема о поле, о брачной любви есть одна из трех главных наших тем: 1) личность – дух и плоть, 2) пол, 3) общественность.

В категории пола человек сразу воплощается, реализуется, становится из отвлеченного конкретным.

Но если не хотите, не отвечайте. Я понимаю, что иногда не следует отвечать на такие вопросы даже самым близким людям. Только, повторяю, не думайте, что с моей стороны задал легкомысленно.

Ваш брат один из замечательнейших людей, каких я встречал в моей жизни. Если будете писать ему, напишите, что я его не забыл и никогда не забуду. <…>

Ну а Вы какая? Попробуйте-ка себя описать так же, как я себя описал. А знаете, Вы пишете письма, как истинная женщина, несмотря на Ваши 16 лет. Тонко и грациозно. Ну, а я не умею. Простите!

Нет, пока еще не молился за Вас. Но теперь помолюсь непременно и от всего сердца. Этому верьте! И Вы за меня помолитесь…»

В дальнейшем в одном из писем Мережковский признается:

«Милая, зачем у вас все “грусть и муть”? Пусть будет светло хоть на минуточку, когда это прочтете. Ведь я у вас есть, ведь я Вас люблю. Чем больше живу, тем больше чувствую, что люблю. И радуюсь, [все больше] что я Вас так ни за что полюбил».

Ольга Флоренская была не единственным «любовным» адресатом Мережковского. Сохранилась весьма романтическая, порой откровенно-фривольная переписка Мережковского и второй жены Минского Людмилы Вилькиной.

Так что не только у Зинаиды Николаевны были «огненные» полеты-влюбленности, но и ее супруг тоже мог испытывать сердечное волнение… Даже как-то проговаривается Зинаида Николаевна и о вполне плотском чувстве мужа к одной женщине, проговаривается с досадой…

Когда они вернулись в Россию, то окунулись в литературные и общественные дела…Мережковский становится редактором беллетристического отдела журнала «Русская мысль», где печатается Гиппиус.

Война, начавшаяся в 1914 году, воспринималась ими как страшное, губительное событие, потому что каждая война несет в себе «зародыш новой войны». Февральскую революцию супруги восприняли восторженно, мечтая о коренных изменениях в России. Октябрь был ими не принят…

Вместе с Философовым супруги покидают Россию, перейдя польскую границу. Они обосновываются в Варшаве, печатаются в газете «Свобода». После подписания Польшей мира с Советской Россией Гиппиус и Мережковский покидают страну. Философов там остается, и отныне их пути расходятся. Они перебираются во Францию и живут там. У них появляется постоянный секретарь Злобин, который в чем-то заменяет Философова. Жизнь и активность постепенно угасают, хотя Мережковские и принимают у себя людей, но круг русских эмигрантов – узок, и ведут они зачастую – плачевное состояние.

Большевиков они не простили, и, видимо, этим объясняется тот факт, что Дмитрий Мережковский приветствовал Гитлера, когда тот напал на Советский Союз. Хотя известный филолог и биограф Дмитрия Мережковского Юрий Зобнин отрицает это. «Легенда гласит, что после вторжения Германии в СССР Мережковский выступил по парижскому радио, приветствуя начало освобождения России из-под власти большевиков и “сравнивая Гитлера с Жанной д’Арк, призванной спасти мир от власти дьявола» (Ю.К. Терапиано), после чего оставшиеся в Париже русские эмигранты устроили старому писателю бойкот.

На самом деле все было с точностью до наоборот.

Мережковский действительно произнес речь, в которой упоминались Гитлер и Жанна д’Арк, но не по радио в Париже в июне 1941 года, а в отеле «Maison Basque» в Биаррице, вполне традиционным, «приватным» образом на его юбилейном чествовании 14 августа 1940 года. В эти месяцы как французы, так и русские эмигранты находились под впечатлением речи Шарля де Голля, произнесенной 18 июня 1940 года в Лондоне, куда улетел генерал, восставший против маршала Пэтена, заключившего перемирие с немцами, для организации французского Сопротивления. «Юбилейная» речь Мережковского, разделявшего тогда общее воодушевление, была вполне «голлистской».

«На огромной террасе нашего отеля, – вспоминала Н.А. Тэффи, – под председательством графини Г. собрали публику, среди которой мелькали и немецкие мундиры. Мережковский сказал длинную речь, немало смутившую русских клиентов отеля. Речь была направлена против большевиков и против немцев. Он уповал, что кончится кошмар, погибнут антихристы, терзающие Россию, и антихристы, которые сейчас душат Францию, и Россия Достоевского подаст руку Франции Паскаля и Жанны д’Арк».

Об истинном отношении к России Зинаида Гиппиус когда-то написала в своем стихотворении.

Она не погибнет, – знайте!

Она не погибнет, Россия.

Они всколосятся, – верьте!

Поля ее золотые.

И мы не погибнем, – верьте!

Но что нам наше спасенье:

Россия спасется, – знайте!

И близко ее воскресенье.

Дмитрий Сергеевич Мережковский скончался 7 декабря 1941 года. Гиппиус пережила супруга. Она умерла 9 сентября 1945-го. За два года до смерти она начала писать книгу о Мережковском, как бы выполняя его завет: «Люби меня не для себя одной»…

«О возраст осени! Он мне дороже юности и лета»

Сергей Есенин и Айседора Дункан

Эта яркая пара c момента своего возникновения приковывала к себе внимание. Она вызывала разные чувства – от восторга до скрытой ненависти. Многие гадали, что могло соединить Сергея Есенина – известного русского поэта со скандальной репутацией, и Айседору Дункан, великую танцовщицу, признанную во всем мире, к тому же старше его на восемнадцать лет?

Сама история знакомства и тот путь, который вел их друг к другу, с одной стороны, закономерен, с другой – уникален. Каждому из них в отдельности пришлось пройти через многое, прежде чем достичь славы и признания.

Но все же некая неумолимая звезда или рок соединил их, невзирая на всю разность судеб и непохожесть характеров.

Что есть правда в их отношениях, что ложь? Ведь этот роман не был романом двух молодых людей, которые только что вступили на свой жизненный путь. Это была любовь уже сложившихся людей. Любовь, которая с самого начала находилась под пристальным вниманием окружающих…

В своих мемуарах Айседора Дункан писала так:

«Как можем мы написать правду о самом себе? Да и знаем ли мы ее? Существует множество представлений о нас: наше собственное, мнение наших друзей, любовника и, наконец, врагов. У меня есть основательные причины это знать: вместе с кофе мне подавали по утрам газетные рецензии, из которых я узнавала, что я красива, как богиня, и гениальна; еще не перестав радостно улыбаться, я брала другой лист и узнавала, что я бесталанна, плохо сложена и настоящая ехидна. <…> Как же описать себя в книге, если посторонние с разных точек зрения видят в нас различных людей? Описать ли себя в виде целомудренной Мадонны, Мессалины, Магдалины или Синего Чулка? Где мне найти образ женщины, пережившей все мои приключения? <…> Женщина или мужчина, которые напишут правду о своей жизни, создадут величайшее произведение. Но истину о своей жизни никто не осмеливается написать. <…> Ни одна женщина никогда не сказала полной правды о своей жизни. Автобиографии знаменитых женщин являются чисто внешним отчетом, полным мелких деталей и анекдотов, которые не дают никакого понятия об истинной жизни. Они странно замалчивают великие минуты радости или страдания. Мое искусство – попытка выразить в жесте и движении правду о моем Существе…»

Далее Дункан резонно замечает:

«Но если сам человек сомневается в том, что он может написать правду о самом себе, то что же касается мнения и оценки других?»

Айседора Дункан родилась 27 мая 1877 года в Сан-Франциско. С детства она занималась танцами и со временем стала признанной величиной в мире культуры. Ею восхищались и ей подражали. Она обрела славу как создатель новаторского метода в танце, и ее называли «гениальной босоножкой». Талант Дункан признавали люди, чей вес и статус в мировом искусстве был неоспорим. Божественная Айседора собирала полные залы и вызывала восторг у поклонников. Она гастролировала по всему миру и зимой 1904/1905 года приехала в Россию…

И здесь произошел случай, который в дальнейшем она назвала «предопределением».

«Поезд, шедший в Петербург, был задержан снежными заносами и, вместо того чтобы прийти по расписанию в четыре часа дня, пришел на двенадцать часов позже, в четыре утра. На вокзале никто меня не встретил. Мороз был в десять градусов, и мне не приходилось никогда испытывать такого холода. Русские извозчики в ватных армяках усиленно били сами себя кулаками, чтобы согреться.

Оставив горничную с вещами, я взяла одноконного извозчика и велела ему ехать в «Европейскую гостиницу». Таким образом, мрачным русским утром я ехала совершенно одна в гостиницу и вдруг увидела зрелище, настолько зловещее, что напоминало творчество Эдгара По. Я увидела издали длинное и печальное черное шествие. Вереницей шли люди, сгорбленные под тяжкой ношей гробов. Извозчик перевел лошадь на шаг, наклонил голову и перекрестился. В неясном свете утра я в ужасе смотрела на шествие и спросила извозчика, что это такое. Хотя я не знала русского языка, но все-таки поняла, что это были рабочие, убитые перед Зимним дворцом накануне, в роковой день 9 января 1905 года за то, что пришли безоружные просить царя помочь им в беде, накормить их жен и детей. Я приказала извозчику остановиться. Слезы катились у меня по лицу, замерзая на щеках, пока бесконечное печальное шествие проходило мимо. Но почему хоронят их на заре? Потому что похороны днем могли бы вызвать новую революцию. <…>

Если бы я этого не видела, вся моя жизнь пошла бы по другому пути. Тут, перед этой нескончаемой процессией, перед этой трагедией, я поклялась отдать себя и свои силы на служение народу и униженным вообще. Ах, как мелки и бесцельны казались мне теперь мои личные желания и страдания любви! Даже искусство казалось бессмысленным, если не будет в состоянии помочь этому».

Именно желание помочь угнетенным и приведет Айседору впоследствии в революционную Россию… Она захочет создать в новой стране новое искусство, и помочь детям приобщиться к своему танцевальному методу.

В cвой первый приезд в Россию она познакомилась с балеринами Анной Павловой и Матильдой Кшесинской, художниками Александром Бенуа и Львом Бакстом, театральным деятелем Сергеем Дягилевым. Это было первое знакомство Айседоры Дункан с Россией и первые выступления…

ПРИМЕЧАНИЕ.

Россия для Дункан позже действительно обернется страной «предопределения». Из воспоминаний Айседоры:

«За столом Бакст сделал с меня набросок, который теперь появился в его книге; на нем я изображена с очень серьезным выражением лица и с кудрями, сентиментально спускающимися с одной стороны. Удивительно, что Бакст, обладавший некоторым даром ясновидения, гадал мне в этот день по линиям руки и, указав на два креста, сказал: «Вы достигнете славы, но потеряете два существа, которых любите больше всего на свете». Это пророчество было для меня тогда загадкой».

Впоследствии это пророчество сбудется страшным образом – Айседора потеряет двух детей. Бакст, который как и многие в то время, увлекался мистицизмом, сумел «увидеть» эту страшную картину будущего в жизни танцовщицы.

Поклонница свободного танца и свободных движений, Айседора не любила балет, считая его враждебным природе с ее стихийностью и естественностью. Посетив императорское балетное училище, где занимались юные балерины, она еще раз убедилась в необходимости создать собственную школу танцев для детей.

Вернувшись в Берлин, Айседора, предприняла ряд шагов для основания танцевальной школы. Была куплена вилла, в которой все напоминало о танце и о детях – картины, барельефы, книги, вазы. «Я фанатично верила, что достичь красоты можно, только пробудив стремление к ней», – признавалась Айседора.

В Германии она испытывает трудности, и ее взор снова обратился к России.

«Тяжелый прусский режим мешал моим мечтам о работе в Германии, и я стала думать о России, где я до сих пор встречала восторженный отклик и заработала целое состояние. Предполагая основать школу в Петербурге, я снова отправилась туда в январе 1907 года в сопровождении Елизаветы и двадцати маленьких учениц. Опыт не имел успеха. Хотя публика сочувственно встречала мой призыв к возрождению настоящего танца, Императорский балет слишком прочно укоренился в России, чтобы можно было думать о переменах. Я повела своих маленьких учениц посмотреть на упражнения детей в балетном училище, и последние отнеслись к нам, как канарейка в клетке относится к ласточкам, летающим на свободе. Но в России не настал еще день для проповеди свободных движений человеческого тела. Балет, бывший истинным выражением сущности царизма, увы, все еще существует! Единственный, кто бы мог помочь моей школе в России, был Станиславский. Но у него не было возможности устроить нас в своем знаменитом Художественном театре, о чем я мечтала, хотя он и сделал все, чтобы нам помочь».

На Станиславского, с которым Айседора познакомилась, и ее танец, и она сама произвели неизгладимое впечатление.

Но за внешним успехом, аплодисментами и цветами стояла нелегкая личная судьба… Айседора была влюбчива и в жизни руководствовалась исключительно чувствами, невзирая на все условности, за что ее причислили к сонму жриц свободной любви. Наверное, по отношению к Айседоре это было все же несправедливо. Не свободная любовь, а чувства, которые являются источником не только жизненной энергии, но и творчества – вот что было главным для Айседоры… Незабываемо ее описание внезапно вспыхнувшей любви к Гордону Крэгу, знаменитому английскому актеру, режиссеру и художнику:

«Мы горели одним общим огнем, как два слившихся языка пламени. Наконец я нашла своего друга, свою любовь, себя самое. Нас было не двое, мы слились в одно целое, в то поразительное существо, о котором Платон говорит в “Федре”, в две половины одной души Это не было соединение мужчины с женщиной, а встреча двух душ-близнецов Тонкая плотская оболочка горела таким экстазом, что претворила земную страсть в райские пламенные объятия».

Это хорошо характеризует Айседору, которая искала в любви прежде всего единения двух близких по духу людей… И это же чувство она испытает к Есенину…

Мысли о школе не оставляют Айседору, она ищет финансирование для своей мечты. И однажды фортуна улыбается ей. Она знакомится с Парисом Зингером – наследником знаменитой династии Зингеров, между ними вспыхивает любовь. Он предлагает Айседоре не только совместную жизнь, но и становится спонсором для ее школы танцев. Наступает счастливая полоса в жизни Айседоры, она любит и любима. Ее планы и мечты сбываются…

Она становится во второй раз матерью (первый ребенок – дочь Дердре была от Гордона Крэга). Рождается сын – Патрик. Но однажды в ее жизни все рухнуло в один момент. Ее дети погибли, не сумев выбраться из машины, упавшей с моста в реку. Шофер спасся, а они – нет. Позже Айседора будет обвинять шофера в сговоре со своими недругами; слишком много вопросов вызывало у нее это трагическое происшествие. Айседора погрузилась в переживания, из которых никак не могла выбраться. От этой опустошенности не спасало ничего…

Начавшаяся мировая война перечеркнула дальнейшие планы Дункан. После гибели детей отношения с Парисом Зингером постепенно сошли на нет, и Айседоре приходилось добывать деньги на свои проекты самостоятельно, гастролируя и организовывая турне по разным странам. Но не это подтачивало ее силы… Она не могла по-настоящему оправиться после смерти Дердре и Патрика. Она родила еще одного ребенка, но он сразу умер, погрузив ее в еще большую тоску и отчаяние…

«Самый тяжелый период большого горя не тогда, когда наносится первый удар, вызывающий нервное напряжение, парализующее скорбь, но период, наступающий значительно позже, когда окружающие начинают говорить: “О, она все забыла!” Или: “Теперь она успокоилась, она пережила”. Когда во время веселого обеда ледяная тоска сжимает сердце или огненные когти страдания впиваются в горло, лед и пламя, ад и отчаяние затемняют ум, и человек с бокалом шампанского в руке пытается заглушить свое горе, лишь бы забыться. Я дошла теперь именно до этого состояния. Все друзья говорили: “Она забыла, она успокоилась”, а между тем вид ребенка, входящего в комнату и зовущего мать, раздирал мое сердце на части и вселял в мое существо такую тоску, что мозг мог только стремиться к забвению и мечтать о Лете. И из этих нечеловеческих мук я пыталась создать новую жизнь, создать искусство…»

Октябрьскую революцию Айседора, как и многие деятели искусств, восприняла восторженно.

«В начале 1917 года мне пришлось гастролировать в опере «Метрополитен». В то время я верила, как и многие другие, что осуществление надежд всего мира на свободу, возрождение и культуру зависело от победы союзников, и поэтому по окончании каждого спектакля я танцевала «Марсельезу», на которую публика смотрела стоя. <…> В день, когда стало известно о русской революции, все поклонники свободы были охвачены радостной надеждой, и в тот вечер я танцевала «Марсельезу» в том настоящем первоначальном революционном духе, в каком она была написана. Вслед за ней я исполнила «Славянский марш», в котором слышны звуки императорского гимна, и изобразила угнетенного раба, согнувшегося под ударом бича. Этот диссонанс, вернее, расхождение жеста с музыкой, вызвал бурю в публике. <…> В вечер русской революции я танцевала со страшной, яростной радостью. Сердце мое разрывалось от счастья при мысли об освобождении тех, которые страдали, которых мучили и которые умирали за человечество».

Айседора пережила еще одну несчастливую любовь к человеку, который женился на ее ученице, причинив тем самым ей тяжелые страдания. У нее возникло желание убежать ото всех, скрыться…

«Я не могла выносить вида дома, в котором была так счастлива, и меня тянуло бежать от него и скрыться от мира, так как в ту минуту я верила, что мир и любовь для меня больше не существуют. Как часто в жизни приходишь к этому заключению! Но если бы мы знали, что лежит за первым холмом жизни, нам стала бы видна цветущая долина полного счастья. Особенно возмущает меня вывод многих женщин, которые считают, что после сорокалетнего возраста любовь несовместима с достоинством человека. Ах, какая это ошибка».

Когда после очередного представления в Лондоне в апреле 1921 года к ней подошел Леонид Красин и предложил приехать в Россию, Айседора загорелась этой идеей. Вскоре она написала наркому просвещения Анатолию Луначарскому:

«Я устала от буржуазного, коммерческого искусства… Я устала от современного театра, который больше напоминает публичный дом, чем храм искусства, где артисты, которые должны занимать место священнослужителей, сведены вместо этого к роли лавочников, каждый вечер продающих за грош свои слезы и сами свои души. Я хочу танцевать для масс, для рабочих людей, которым нужно мое искусство и у которых никогда не было денег, чтобы посмотреть на меня».

Луначарский немедленно телеграфировал в ответ приглашение приехать в Москву и обещал всяческое содействие – школу и «тысячу учениц».

В июле 1921 года Айседора отправилась в Советскую Россию.

Маршрут пролегал из Лондона в Ревель. А оттуда – в Москву. Перед отъездом она зашла к гадалке, и та напророчила ей замужество, что для Айседоры, выступавшей против института брака, казалось невозможным. Но гадалка настаивала на своем…

Настроение, с которым Айседора покидала Европу, было ликующим и ярким.

«По дороге в Россию у меня было чувство, словно душа, отделившись после смерти, совершает свой путь в новый мир. Со всей энергией своего существа, разочаровавшегося в попытках достигнуть чего-либо в Европе, я была готова вступить в государство коммунизма. Я не везла с собою никаких платьев. Я представляла себе, что проведу остаток жизни в красной фланелевой блузе среди товарищей, одетых с такой же простотой и исполненных братской любви. Пока пароход уходил на север, я оглядывалась с презреньем и жалостью на все старые условности и обычаи буржуазной Европы, которые покидала. Отныне я буду лишь товарищем среди товарищей и выработаю обширный план работы для этого поколения человечества. Прощай, неравенство, несправедливость и животная грубость старого мира, сделавшие мою школу несбыточной! Когда пароход, наконец, прибыл, мое сердце затрепетало от великой радости. Вот он, новый мир, который уже создан!»

И этого настроения с чувством, что она участвует в сотворении нового мира, ничто не могло поколебать на первых порах…

Советское правительство предоставило Дункан для жительства особняк балерины Балашовой на Пречистенке. Когда она узнала об этом, то рассмеялась, потому что судьба сделала странный пируэт. В Париже именно балерина Балашова, уехавшая в эмиграцию, заняла дом, где когда-то жила Дункан. Обстановка особняка была роскошной, а в зимнем саду цвели пальмы и кактусы…

Айседоре не терпелось немедленно приступить к созданию школы… Но этот процесс затягивался… Нужно сказать, что сам приезд в Россию требовал от Айседоры определенного мужества. Ее пугали голодом и холодом, которые якобы царили в Советской России, неустроенностью и разрухой. Из всех учениц за ней последовала только одна – ее приемная дочь Ирма, ставшая преданной помощницей и опорой. Анатолий Луначарский впоследствии писал об Айседоре: «Она очень хорошо мирилась с запущенностью и бедностью нашей тогдашней жизни. Она сразу поняла источники этого и старалась быть как можно меньше требовательной по отношению к правительству. Я боялся, что она будет обескуражена, что у нее руки опустятся. Помощь, которую мы ей давали, была чрезвычайно незначительна. Личную свою жизнь она вела исключительно на привезенные доллары и никогда ни одной копейки от партии и правительства в этом отношении не получала. Это, конечно, не помешало нашей подлейшей, реакционной обывательщине называть ее «Дунька-коммунистка» и шипеть о том, что стареющая танцовщица продалась за сходную цену большевикам. Можно ответить только самым глубоким презрением по адресу подобных мелких негодяев.

Нет, Айседора внесла максимум своего пламенного идеализма в основанное ею дело и сама, наоборот, часто доказывала мне, что, конечно, пройдет несколько очень трудных лет, но что она все-таки сможет вывести свое дело на широкий простор».

Но Айседора еще не знала, что в России ее ждет не только создание школы танцев, но и великая любовь…

Поэт Сергей Есенин был знаменит и пользовался большой популярностью у своих поклонников. Он получил известность с момента выхода в свет в 1916 году своего первого поэтического сборника «Радуница», когда сразу стало ясно, что появился новый поэт – тонкий и лиричный.

Его личная жизнь была весьма запутанна. В прошлом – брак с Зинаидой Райх, театральной актрисой, которая родила ему двоих детей. Позже станет женой Мейерхольда и примой его театра, но ее отношения с Есениным не прервутся…

Поэт с легкостью завязывал романы; он привык к женскому вниманию, и в области чувств его, казалось, было уже трудно чем-либо удивить. Настолько много было прожито и пережито…

И вот с таким человеком 3 октября 1921 года познакомилась Айседора Дункан. О том, как это случилось, впоследствии вспоминал переводчик Айседоры Дункан – Илья Шнейдер, которого к ней прикрепило советское правительство.

«Однажды меня остановил прямо на улице известный московский театральный художник Георгий Богданович Якулов. Он был популярен, оформлял в те годы премьеры крупных московских театров.

Кто мог предугадать, что благодаря этой нашей встрече на московской улице в тот же вечер произойдет встреча двух знаменитых людей, о которых вот уже свыше пятидесяти лет пишут и, может, еще долго будут писать газеты и журналы всего мира, создаются поэмы, романы, пьесы, кинофильмы, музыка, картины, скульптуры…

– У меня в студии сегодня небольшой вечер, – сказал Якулов, – приезжайте обязательно. И, если возможно, привезите Дункан. Было бы любопытно ввести ее в круг московских художников и поэтов.

Я пообещал. Дункан согласилась сразу.

Студия Якулова помещалась на верхотуре высокого дома где-то около «Аквариума», на Садовой.

Появление Дункан вызвало мгновенную паузу, а потом начался невообразимый шум. Явственно слышались только возгласы: «Дункан!»

Якулов сиял. Он пригласил нас к столу, но Айседора ужинать не захотела, и мы проводили ее в соседнюю комнату, где она, сейчас же окруженная людьми, расположилась на кушетке.

Вдруг меня чуть не сшиб с ног какой-то человек в светло-сером костюме. Он промчался, крича: «Где Дункан? Где Дункан?»

– Кто это? – спросил я Якулова.

– Есенин… – засмеялся он.

Я несколько раз видал Есенина, но тут не сразу успел узнать его.

Немного позже мы с Якуловым подошли к Айседоре. Она полулежала на софе. Есенин стоял возле нее на коленях, она гладила его по волосам, скандируя по-русски:

– За-ла-тая га-ла-ва…

(Это единственный верно описанный Анатолием Мариенгофом эпизод из эпопеи Дункан – Есенин в его нашумевшем «Романе без вранья».) Трудно было поверить, что это первая их встреча, – казалось, они знают друг друга давным-давно, так непосредственно вели они себя в тот вечер».

Все это время Есенин и Айседора «проговорили» на разных языках: Есенин не владел ни одним из иностранных, а Дункан не говорила по-русски.

Далеко за полночь они покинули мастерскую Якулова и вышли на улицу. Взяли извозчика… Шнейдер вспоминал:

«Когда мы вышли на Садовую, было уже совсем светло. Такси в Москве тогда не было. Я оглянулся: ни одного извозчика. Вдруг вдали задребезжала пролетка, к счастью, свободная. Айседора опустилась на сиденье, будто в экипаж, запряженный цугом. Есенин сел с нею рядом.

– Очень мило, – сказал я. – А где же я сяду?

Айседора смущенно и виновато взглянула на меня и, улыбаясь, похлопала ладошками по коленям. Я отрицательно покачал головой. Есенин заерзал. Потом похлопал по своим коленкам. Он не знал ни меня, ни того, почему Айседора приехала на вечер со мной, ни того, почему мы уезжаем вместе. Может, в своем неведении даже… приревновал Айседору.

Я пристроился на облучке, почти спиной к извозчику. Есенин затих, не выпуская руки Айседоры. Пролетка тихо протарахтела по Садовым, уже освещенным первыми лучами солнца, потом, за Смоленским, свернула и выехала не к Староконюшенному и не к Мертвому переулку, выходящему на Пречистенку, а очутилась около большой церкви, окруженной булыжной мостовой. Ехали мы очень медленно, что моим спутникам, по-видимому, было совершенно безразлично. Они казались счастливыми и даже не теребили меня просьбами перевести что-то…

Но в то первое утро ни Айседора, ни Есенин не обращали никакого внимания на то, что мы уже в который раз объезжаем церковь. Дремлющий извозчик тоже не замечал этого.

– Эй, отец! – тронул я его за плечо. – Ты что, венчаешь нас, что ли? Вокруг церкви, как вокруг аналоя, третий раз едешь.

Есенин встрепенулся и, узнав, в чем дело, радостно рассмеялся.

– Повенчал! – раскачивался он в хохоте, ударяя себя по коленям и поглядывая смеющимися глазами на Айседору.

Она захотела узнать, что произошло, и, когда я объяснил, со счастливой улыбкой протянула:

– Свадьба…»

Так состоялась эта знаменательная встреча, которая перевернула жизнь обоих. Вскоре Сергей Есенин переехал в особняк на Пречистенку.

Нужно сказать. что друзья Есенина и «доброжелатели» встретили этот роман в штыки. Видимо, подспудно боялись, что «американка» уведет от них поэта… Возможно, этим объясняется тот факт, что в их воспоминаниях в адрес Айседоры было сказано немало неприятного и несправедливого.

С появлением Есенина в доме на Пречистенке там стали бывать его приятели – Анатолий Мариенгоф, Вадим Шершеневич, Рюрик Ивнев, Александр Кусиков, Иван Старцев.

Первое публичное выступление Дункан и ее юных учениц состоялось в Большом театре 7 ноября 1921 г. Вступительное слово сказал Анатолий Луначарский. После этого были исполнены Шестая (Патетическая) симфония и Славянский марш П.И. Чайковского, «Интернационал».

Между тем проходил отбор в школу Дункан, который был закончен 3 декабря 1921 года. Этот день и стал днем создания танцевальной школы, который отмечался каждый год. …

Сорок детей жили в школе, но сама школа еще не функционировала. Распорядок дня, выработанный Дункан, соблюдался плохо, а общее образование велось хаотично.

В начале февраля Айседора с Есениным приехали в Петроград, по странной иронии судьбы они остановились в гостинице «Англетер» в том номере, где спустя почти четыре года Есенина найдут мертвым. Правда, номер был холодным, и они вскоре его покинули, перейдя, благодаря хлопотам Шнейдера, в более теплую комнату.

Как писал Илья Шнейдер, чувство Есенина «вначале было еще каким-то неясным и тревожным отсветом ее сильной любви», но со временем запылало «с такой же яркостью и силой, как и любовь к нему Айседоры».

Один из современников Есенина, писатель Матвей Ройзман, встречавшийся с ним, так писал о нем и Дункан:

«Сергей рассказывал об Айседоре с любовью, с восторгом передавал ее заботу о нем. Думается, Есенин своим горячим молодым чувством пробудил в Айседоре вторую молодость. Конечно, не обошлось в этих отношениях и без возникшего у Дункан материнского чувства по отношению к Сергею, который был намного моложе ее. Кстати, когда в разговоре зашел вопрос об ее возрасте, он ответил, что она старше его лет на десять. Я с умыслом упоминаю об этом, потому что в тот год Айседоре (если взглянуть хотя бы на ее фотографию) можно было дать намного меньше лет, чем было на самом деле. Я уже писал о том, как Есенин любил детей. В этом сказывалась тоска по своим детям – Косте и Тане. Скорбела и Дункан по своим детям: сыну Патрику и дочери Дердри, погибшим в автомобильной катастрофе. Она работала с детьми, а ведь делать это без любви к ним нельзя. И эта обоюдная любовь к детям сближала Сергея и Айседору. Конечно, их взаимному чувству способствовало и то, что они по существу, как все великие люди, были одинокими да еще по натуре бунтарями».

Роман был ярким и шумным. Иногда Есенин поднимал на Изадору руку, но потом раскаивался. Признавался в том, что она имеет над ним власть…

Для того чтобы обеспечить функционирование школы и продемонстрировать успехи своих учениц, Айседора собиралась в заграничное турне. Она направила американскому импрессарио Солу Юроку телеграмму с предложением организовать гастроли по городам Америки. Она хотела выехать с Есениным и двадцатью ученицами. В скобках можно заметить, что это был тот самый знаменитый Сол Юрок, который активно способствовал в советские годы российско-американскому культурному обмену. Благодаря ему американцы познакомились с Давидом Ойстрахом, Святославом Рихтером, Эмилем Гилельсом, Майей Плисецкой, Мстиславом Ростроповичем, Галиной Вишневской, Людмилой Зыкиной.

Ходатайство о выезде поступило к наркому просвещения А.В. Луначарскому 17 марта, а 21 апреля уже выдали мандат. Перед гастролями – 2 мая 1922 года Сергей Есенин женился на Айседоре Дункан. Это было сделано из-за того, чтобы иммиграционные службы не могли к ним придраться, как это было в случае с Максимом Горьким и Марией Андреевой. Перед свадьбой случился очень трогательный момент. Слово Илье Шнейдеру:

«Накануне Айседора смущенно подошла ко мне, держа в руках свой французский “паспорт”.

– Не можете ли вы немножко тут исправить? – еще более смущаясь, попросила она.

Я не понял. Тогда она коснулась пальцем цифры с годом своего рождения. Я рассмеялся – передо мной стояла Айседора, такая красивая, стройная, похудевшая и помолодевшая, намного лучше той Айседоры Дункан, которую я впервые, около года назад, увидел в квартире Гельцер.

Но она стояла передо мной, смущенно улыбаясь и закрывая пальцем цифру с годом своего рождения, выписанную черной тушью…

– Ну, тушь у меня есть… – сказал я, делая вид, что не замечаю ее смущения. – Но, по-моему, это вам и не нужно.

– Это для Езенин, – ответила она. – Мы с ним не чувствуем этих пятнадцати лет разницы, но она тут написана… и мы завтра дадим наши паспорта в чужие руки. Ему, может быть, будет неприятно… Паспорт же мне вскоре не будет нужен. Я получу другой.

Я исправил цифру».

К сожалению, Америка не дала визы ученицам Дункан и они выехать на гастроли не могли.

И все же девочки из танцевальной школы провожали Айседору и Есенина вместе с Ильей Шнейдером. Ему удалось выпросить в Коминтерне большой красный автобус английской фирмы «Лейланд», на борту которого красовался лозунг: «Свободный дух может быть в освобожденном теле». Есенин волновался перед полетом… Айседора заботилась о нем, как могла, прихватила корзинку с лимонами, чтобы сосать их от укачивания. Правда, эту корзинку в последний момент чуть не забыли. Перед отлетом странные мысли охватили Дункан, она вдруг подумала, что на всякий случай нужно составить завещание. Она написала его наспех, на летном поле и провозгласила единственным наследником своего мужа – Сергея Есенина.

Они прибыли в Берлин и там поселились в одном из лучших отелей города – «Адлон». Есенин побывал в редакции сменовеховской газеты «Накануне», в которой был размещен репортаж о визите Есенина и Дункан в Германию.

Мнение и воспоминания современников об их пребывании в Берлине было разным. Так, Наталья Крандиевская-Толстая, жена Алексея Толстого, обитавшего в то время в Берлине, писала: «Порой казалось: пресыщенная, утомленная славой женщина не воспринимает ли и Россию, и революцию, и любовь Есенина как злой аперитив, как огненную приправу к последнему блюду на жизненном пиру».

Они остановились в знаменитом «Адлоне». Они жили широко, правда, Дункан заложила свой дом в окрестностях Лондона и уже вела переговоры о продаже дома в Париже.

Есенин выступает перед Максимом Горьким. Тот оставляет благожелательный отзыв о поэте: «Взволновал он меня до спазмы в горле, рыдать хотелось. Помнится, я не мог сказать ему никаких похвал, да он – я думаю – и не нуждался в них». Но находит весьма язвительные слова о Дункан, сделав собственный вывод: «Эта знаменитая женщина, прославленная тысячами эстетов Европы, тонких ценителей пластики, рядом с маленьким, как подросток, изумительным рязанским поэтом являлась совершеннейшим олицетворением всего, что ему было не нужно».

И в такой обстановке и с такими «мнениями» окружающих об их романе они жили…

А вот другие воспоминания историка и писателя Романа Гуля о чтении стихов Есениным.

«Он вошел в зал впереди Айседоры. Она – за ним. Есенин был в светлом костюме и белых туфлях. Айседора в красноватом платье с большим вырезом. Есенина встретили аплодисментами. Но далеко не все. Один из противников вдруг ни с того ни с сего заорал во все горло: «Vive L’Internationale!». Часть публики запела «Интернационал» (тогда официальный гимн РСФСР), а часть начала свистать и кричать: «Долой! К черту!» Есенин вскочил на стул, что-то кричал об Интернационале, о России, о том, что он русский поэт… И, заложив в рот три пальца… засвистал, как разбойник с большой дороги. Свист. Аплодисменты. Покрывая все, ведущий вечера прокричал:

– Сергей Александрович сейчас прочтет нам свои стихи!

Свист прекратился, аплодисменты усилились. Стихли. А Есенин, спрыгнув со стула, подошел к председательскому месту и встал, ожидая полного успокоения зала. Оно воцарилось не сразу. Айседора села в первом ряду, против Есенина. И Есенин зачитал… Голос у Есенина был, скорее, теноровый и не очень выразительный. Но стихи захватили зал».

С.А. Есенин – И.И. Шнейдеру

21 июня 1922 г. Висбаден

Милый Илья Ильич! Привет Вам и целование.

Простите, что так долго не писал Вам, берлинская атмосфера меня издергала вконец. Сейчас от расшатанности нервов еле волочу ногу. Лечусь в Висбадене. Пить перестал и начинаю работать.

Если бы Изадора не была сумасбродной и дала мне возможность где-нибудь присесть, я очень много бы заработал и денег. Пока получил только сто тысяч с лишним марок, между тем в перспективе около 400. У Изадоры дела ужасны. В Берлине адвокат дом ее продал и заплатил ей всего 90 тыс<яч> марок. Такая же история может получиться и в Париже. Имущество ее: библиотека и мебель расхищены, на деньги в банке наложен арест.

Сейчас туда она отправила спешно одного ей близкого человека. Знаменитый Поль Бонкур не только в чем-нибудь помог ей, но даже отказался дать подпись для визы в Париж. Таковы ее дела… Она же как ни в чем не бывало скачет на автомобиле то в Любек, то в Лейпциг, то во Франкфурт, то в Веймар. Я следую с молчаливой покорностью, потому что при каждом моем несогласии – истерика.

И все же не обошлось без неприятного инцидента. Однажды Есенин исчез, и Айседора трое суток искала его и, наконец, поздно ночью нашла в пансионе на Уландштрассе (Uhlandstrasse).

Есенин в пижаме сидел в столовой с бутылкой пива; он играл в шашки с поэтом Кусиковым. В гневе Айседора хлыстом переколотила все расставленные по полочкам кофейники, сервизы, вазочки и пивные кружки. Есенин пытался скрыться от нее, но она нашла поэта и сказала, чтобы он следовал за ней… Счет, который был прислан Айседоре в отель, где они остановились, был огромен.

Расплатившись, они сели в машины и двинулись дальше. Маршрут в Париж пролегал через Кельн и Страсбург, Айседора хотела познакомить любимого со знаменитыми готическими соборами.

С.А. Есенин – И.И. Шнейдеру

13 июль 1922. Брюссель

Милый Илья Ильич!

Я довольно пространно описывал Вам о всех наших происшествиях и поездках в 3-х больших письмах. Не знаю, дошли ли они до Вас?

Если бы Вы меня сейчас увидели, то Вы, вероятно, не поверили бы своим глазам. Скоро месяц, как я уже не пью. Дал зарок, что не буду пить до октября. Все далось мне через тяжелый неврит и неврастению, но теперь и это кончилось. Изадора в сильном беспокойстве о Вас. При всех возможностях послать Вам денег, как казалось из Москвы, – отсюда оказывается невозможно. В субботу 15 июля мы летим в Париж. – Откуда через «Ара» сделать это легче.

В одном пакете, который был послан аэропланн<ым> сообщ<ением> через бюро Красина, были вложены Вам два чека по 10 фунт<ов>. Один Ирме, другой моей сестре.

Получили ли Вы их?

Это мы сделали для того, чтобы узнать, можно ли Вам так пересылать вообще, что нужно.

Милый, милый Илья Ильич! Со школой, конечно, в Европе Вы произведете фурор. С нетерпением ждем Вашего приезда.

Особенно жду я, потому что Изадора ровно ни черта не понимает в практических делах, а мне оч<ень> больно смотреть на всю эту свору бандитов, которая ее окружает. Когда приедете, воздух немного проветрится.

В Париже Есенин вместе с Айседорой были в конце июля и со второй половины августа по сентябрь 1922 года. Интересны воспоминания Франца Элленса – бельгийского писателя, который вместе с женой занимался переводами стихов и поэм Есенина на французский язык. Произведения Есенина печатались в парижских журналах и газетах, в том числе в газете французских коммунистов – «Юманите». В этом же году вышел и сборник Есенина в переводе супругов.

«В 1922 году, во время пребывания Есенина в Париже, я познакомился с этим странным молодым человеком, угадать в котором поэта можно было лишь после длительного наблюдения. Тривиальное определение «молодой человек» не подходит к нему. Вы видели изящную внешность, стройную фигуру, жизнерадостное выражение лица, живой взгляд, и казалось, что все это изобличает породу в самом аристократическом значении этого слова. Но под этим обликом и манерой держать себя тотчас обнаруживалась подлинная натура этого человека, та, что выразилась в «Исповеди хулигана». <…> Есенина надо искать в самих его истоках, в корнях его родины… <…> Этот крестьянин был безукоризненным аристократом.

Впрочем, он сам с удовольствием подчеркивал этот контраст, или, лучше сказать, единство. Он говорил, что пришел в этот мир

…целовать коров,

Слушать сердцем овсяный хруст…

Это было в то время, когда я вместе со своей женой переводил его стихи. Я видел его каждый день то в небольшом особняке Айседоры на улице Помп, то в отеле «Крийон», где супружеская чета спасалась от сложностей домашнего быта. <…> Я думаю, что ни одна женщина на свете не понимала свою роль вдохновительницы более по-матерински, чем Айседора. Она увезла Есенина в Европу, она, дав ему возможность покинуть Россию, предложила ему жениться на ней. Это был поистине самоотверженный поступок, ибо он был чреват для нее жертвой и болью. У нее не было никаких иллюзий, она знала, что время тревожного счастья будет недолгим, что ей предстоит пережить драматические потрясения, что рано или поздно маленький дикарь, которого она хотела воспитать, снова станет самим собой и сбросит с себя, быть может, жестоко и грубо тот род любовной опеки, которой ей так хотелось его окружить. Айседора страстно любила юношу-поэта, и я понял, что эта любовь с самого начала была отчаянием».

Супруги в первой половине августа совершают путешествие в Италию. В Венеции Есенин во время катанья на гондоле громко распевает русские песни. Тоска по родине не оставляет его…

Далее – путь лежал в Америку. 13 сентября 1922 года Российское Генеральное Консульство в Париже выдало Есенину паспорт для поездки в Соединенные Штаты Северной Америки, 25 сентября на океанском пароходе «Париж» («Paris») они отправились в Америку. Неприятности начались сразу: им не дали сойти на берег без соответствующего разрешения властей и было предложено проследовать на Эллис-Айленд, где находился иммиграционный центр для проверки.

Для Айседоры, которая не ожидала такого приема от родной страны, это было полной неожиданностью. Такие же строгие меры касались и ее импрессарио Сола Юрока, который посетил Дункан на пароходе и впоследствии был обыскан. Стало ясно, что нити ведут на самый верх. Есенина и Дункан подозревали в большевистской пропаганде и в том, что они везут с собой какие-то «крамольные бумаги».

Брат Дункан и Сол Юрок дали телеграмму президенту Соединенных Штатов Уоррену Гардингу и после допроса, длившегося два часа, их освободили, взяв с Есенина подписку не петь «Интернационал». После того как они покинули Эллис-Айленд их окружила толпа репортеров, засыпав самыми разнообразными вопросами. Дункан и Есенин остановились в роскошном отеле на Пятой авеню, где их посетил поэт и художник Дэвид Бурлюк. 7 октября он разместил в нью-йоркской газете «Новое русское слово» свою статью о них: «Предполагаются устройством поэзо-концерты прибывшего поэта. Стихи Есенина переводятся на английский язык и скоро будут предложены американскому читателю.

Поэт предполагает пробыть в Америке три месяца. Своей внешностью, манерой говорить С.А. Есенин очень располагает к себе. Среднего роста, пушисто-белокур, на вид хрупок…».

Тем не менее к «пушисто-белокурому» Есенину власти относились с настороженностью. С большим успехом в концертном зале «Карнеги-холл» прошли представления Айседоры. В газетной заметке упоминается, что Есенин на ее первом представлении был в высоких сапогах и русской рубашке. Нужно отметить, что он вообще любил ходить на ее спектакли и гордился ею.

Есенин сопровождал Айседору в ее поездках по городам Америки. Танцовщица все-таки нарушила обещание властям – не вести «пропаганду»: рассказывала о жизни в Советской России и танцевала «Интернационал». Представляла она и своего мужа, называя его «великим поэтом», величайшим после Пушкина. И это еще раз доказывает – с каким уважением и любовью они относились к творчеству друг друга.

Вскоре из-за пламенных речей Айседоры турне было приостановлено. Есенин вел переговоры об издании сборника стихов с литератором и переводчиком Ярмолинским, но, к сожалению, эти попытки не привели к желаемому результату. Были литературные встречи, проходили переговоры о публикации произведений. Но поэт страшно затосковал по родине и в письме к Мариенгофу от 2 ноября 1922 года писал: «Лучше всего, что я видел в этом мире, это всё-таки Москва…<…> Раньше подогревало то, при всех российских лишениях, что вот, мол, «заграница», а теперь, как увидел, молю Бога не умереть душой и любовью к моему искусству».

Пресса писала о нем только как о муже «знаменитой Дункан», что не могло его не нервировать и не приводить в ярость. Ни он сам, ни его творчество Америке было не интересно. Но и американская цивилизация разочаровала его… Было ясно, что надо уезжать… Вдобавок Айседору лишили американского гражданства.

Есенин начал писать поэму «Черный человек», где были строки и о нем, об Айседоре…

Был он изящен,

К тому ж поэт,

Хоть с небольшой,

Но ухватистой силою,

И какую-то женщину,

Сорока с лишним лет,

Называл скверной девочкой

И своею милой.

Вместо планируемых трех месяцев Дункан-Есенины пробыли в Америке четыре.

Наконец, они уехали в Европу. Когда прибыли во Францию, в Париж, где Есенин устроил скандал в фешенебельном отеле, его арестовала полиция, но Айседоре удалось освободить поэта. Супруги выехали в Германию, из Германии – снова вернулись в Париж. Получив во Франции документы для проезда в Германию, отправились туда. Далее путь – лежал на родину. В Москву.

Объясняя состояние Есенина, Айседора написала письмо для публикации – как ответ на статьи в американских газетах.

«Я знаю, что в обычаях американской журналистики делать посмешище из чужих бед и несчастий, но, поистине, молодой поэт, который с восемнадцати лет знал только ужасы войны, революции и голода, заслуживает скорее слез, нежели насмешек… я вывезла Есенина из России, где условия его жизни были чудовищно трудными, чтобы сохранить его гений для мира. Он возвращается в Россию, чтобы сохранить свой рассудок, и я знаю, что многие сердца по всему миру будут молиться со мной, чтобы этот великий и наделенный воображением поэт был бы спасен для своих будущих творений, исполненных Красоты, в которой мир столь нуждается».

В августе 1923 года супруги вернулись в Россию. Вспоминает Илья Шнейдер:

«Когда белые фартуки носильщиков рассыпались вдоль перрона цепочкой белых пятнышек, встречающие, как по команде, двинулись по платформе: поезд подходил к перрону.

Мы сразу увидели их. Есенин и Дункан, веселые, улыбающиеся, стояли в тамбуре вагона. Спустившись со ступенек на платформу, Айседора, мягко взяв Есенина за запястье, привлекла к себе и, наклонившись ко мне, серьезно сказала по-немецки: “Вот я привезла этого ребенка на его Родину, но у меня нет более ничего общего с ним…”»

Но чувства оказались сильнее решений.

Дункан и Есенин решили поехать в деревню Литвиново, где в то время отдыхали ученицы. С ними также отправились Илья Шнейдер и Ирма (впоследствии Ирма станет женой Шнейдера).

Переводчик Дункан вспоминал:

«Все шло благополучно, пока мы мчались по шоссе вдоль железной дороги, но, свернув на Литвиново, машина то и дело стала останавливаться на проселке и наконец, въехав уже в сумерках в лес, села дифером на горб колеи, а затем и совсем отказалась двигаться дальше. Стемнело окончательно. До Литвинова оставалось около трех километров, и я предложил идти пешком. Так и сделали. Идти в темноте было трудно. Неожиданно далеко впереди забрезжили какие-то розовые отблески, резко обозначились черные стволы деревьев.

Это розовое сиянье быстро надвигалось на нас и вдруг прорезало лесную тьму языками пламени, перебегавшими и плясавшими в руках невидимых гномов, несомненно несших в хрустальном гробу Белоснежку… Факелы приближались и, внезапно ринувшись прямо на нас, образовали огненный круг, шумевший, и кричавший, и осветивший радостные лица и сияющие глаза «дунканят» в их красных туниках и со смоляными факелами в руках. Они направились навстречу нам, обеспокоенные долгим отсутствием машины, везшей к ним их Айседору.

А она, как завороженная, смотрела расширившимися, счастливыми глазами на этих загорелых эльфов, окруживших ее в ночном лесу Подмосковья.

Как было хорошо идти всем вместе до Литвинова, войти в просторный дом, убранный пахучими березовыми лозами, сесть за стол, украшенный гирляндами полевых цветов, сплетенными детьми. Как хорошо было утром, когда мы не дали долго спать Айседоре и Есенину: потащили их в парк.

Взволнованно смотрела Айседора на танцующих детей, по-детски радовался их успехам Есенин, хлопая руками по коленкам и заливаясь удивленным смехом.

В Литвинове мы прожили несколько дней. Есенин и Дункан рассказывали о своей поездке. Иногда, вспоминая что-то, взглянув друг на друга, начинали безудержно хохотать. <…> Каждый день Есенин с удовольствием присутствовал на уроке танца, который Ирма устраивала на зеленой лужайке возле дома. Иногда уходили далеко гулять, возвращались голодные как волки».

Вместе Айседора и Сергей вернулись на Пречистенку. Казалось, что между ними – воцарился мир и все ссоры и непонимание остались позади. Но это было не так… Произошла очередная размолвка, и Есенин ушел. Айседора же собралась ехать в Кисловодск, чтобы подлечить свое здоровье. Шнейдер дал поручение дворнику найти Есенина, и тот вскоре явился с сообщением, что поэт сейчас прибудет.

«Айседора метнулась в комнату Ирмы, и та тотчас же заперла за ней дверь. Но она забыла о двери из “гобеленового коридора”.

Я встретил Есенина в вестибюле. Он выглядел взволнованным.

– Айседора уезжает, – сказал я ему.

– Куда? – нервно встрепенулся он.

– Совсем… от вас.

– Куда она хочет ехать?

– В Кисловодск.

– Я хочу к ней.

– Идемте.

Я тихо нажал бронзовую ручку и так же тихо отворил дверь. Айседора сидела на полукруглом диване, спиной к нам.

Она не услыхала, как мы вошли в комнату.

Есенин тихо подошел сзади и, опершись о полочку на спинке дивана, наклонился к Дункан:

– Я тебя очень люблю, Изадора… очень люблю, – с хрипотцой прошептал он».

Есенин собрался присоединиться к Дункан в Кисловодске через три дня, но этим планам было не суждено сбыться. Есенину обещали деньги на издание журнала, и он остался в Москве. Так был сделан еще один шаг к окончательному разрыву.

Айседора ждала приезда Есенина, посылала телеграммы с уверениями в любви…

С.А. Есенин – А. Дункан

29 августа 1923 г. Москва

Дорогая Изадора! Я очень занят книжными делами, приехать не могу.

Часто вспоминаю тебя со всей моей благодарностью тебе. С Пречистенки я съехал сперва к Колобову, сейчас переезжаю на другую квартиру, которую покупаем вместе с Мариенгофом. Дела мои блестящи.

Очень многого не ожидал.

Был у Троцкого. Он отнесся ко мне изумительно. Благодаря его помощи мне дают сейчас большие средства на издательство. Желаю успеха и здоровья и поменьше пить.

Привет Ирме и Илье Ильичу. Любящий С. Есенин.

С. А. Есенин – А. Дункан

Сентябрь 1923 г.

Milaia Isadora! Ia ne mog priehat potomuchto ochen saniat. Priedu v Ialtu. Liubliu tebia beskonechno tvoi Sergei. Irme privet. Isadora!!!

По совету Галины Бениславской, которая любила поэта и была поверенной в его литературных делах, он исправил свою телеграмму Айседоре. В первоначальном варианте было: «Люблю тебя, но жить с тобой не буду».

С.А. Есенин – А. Дункан

До 9 (или 13) октября 1923 г. Москва

Я люблю другую женат и счастлив. ЕСЕНИН.

Вскоре после приезда в Москву Есенин познакомился с актрисой Августой Миклашевской, которой увлекся и под влиянием этого чувства, как считается, написал цикл стихов «Любовь хулигана». Однако некоторые исследователи справедливо полагают, что часть стихов все же посвящена Дункан. И тому есть весьма серьезные основания…

Пускай ты выпита другим,

Но мне осталось, мне осталось

Твоих волос стеклянный дым

И глаз осенняя усталость.

О возраст осени! Он мне

Дороже юности и лета.

Ты стала нравиться вдвойне

Воображению поэта…

Разве к молодой – тридцатидвухлетней Августе Миклашевской можно отнести слова «возраст осени»? Вряд ли… Также стихотворение:

Мне грустно на тебя смотреть,

Какая боль, какая жалость!

Знать, только ивовая медь

Нам в сентябре с тобой осталась.

Чужие губы разнесли

Твое тепло и трепет тела.

Как будто дождик моросит

С души, немного омертвелой.

Ну что ж! Я не боюсь его.

Иная радость мне открылась.

Ведь не осталось ничего,

Как только желтый тлен и сырость.

Ведь и себя я не сберег

Для тихой жизни, для улыбок.

Так мало пройдено дорог,

Так много сделано ошибок.

Смешная жизнь, смешной разлад.

Так было и так будет после.

Как кладбище, усеян сад

В берез изглоданные кости.

Вот так же отцветем и мы

И отшумим, как гости сада…

Коль нет цветов среди зимы,

Так и грустить о них не надо.

Если внимательно проанализировать это стихотворение, то кажется, что и оно обращено к Дункан. «Смешной разлад» вряд ли можно отнести к Миклашевской – скорее, к отношениям Есенина и Дункан, которые часто ссорились и мирились…

Чувства были глубже и сильнее, чем это казалось со стороны… Было нечто, не поддающееся рациональному анализу. Была страсть, была любовь… Из всех женщин Есенина Айседора единственная была равна ему по таланту и по величию.

Той же осенью, в момент создания цикла «Любовь хулигана», Есенин написал:

«Сегодня я вытащил из гардероба мое весеннее пальто. Залез в карман и нашел там женские перчатки…

Некоторые гадают по рукам, а я гадаю по перчаткам. Я всматриваюсь в линии сердца и говорю: теперь она любит другого.

Это ничего, любезные читатели, мне 27 лет – завтра или послезавтра мне будет 28. Я хочу сказать, что ей было около 45 лет.

Я хочу сказать, что за белые пряди, спадающие с ея лба, я не взял бы золота волос самой красивейшей девушки.

Фамилия моя древнерусская – Есенин. Если перевести ее на сегодняшний портовый язык и выискивать корень, то это будет – осень.

Осень! Осень! Я кровью люблю это слово. Это слово мое имя и моя любовь. Я люблю ее, ту, чьи перчатки сейчас держу в руках, – вся осень».

Слишком сильным были чувства Айседоры Дункан и Сергея Есенина, чувства наперекор всему – обстоятельствам, окружению, разности характеров…

Интереснейший случай приводит в своих воспоминаниях писатель Николай Никитин, которого ценил Есенин.

«На берега Невы приехал А.Я. Таиров с Камерным театром. Он позвонил мне из гостиницы «Англетер» и сказал, что ждет меня к обеду, на котором будет и Айседора Дункан. Мне очень захотелось пойти. Я никогда в жизни ее не видел. Но у меня сидел Есенин, и я сказал Таирову об этом.

– Хочешь прийти с ним? Ради бога, не надо. Не зови его, будет скандал. Изадора и он совсем порвали друг с другом.

Между прочим, все близкие Дункан, и Есенин тоже, всегда называли ее Изадорой… Это было ее настоящее имя.

Есенин, сидевший рядом с телефоном, очевидно, слышал весь мой разговор с Таировым и стал меня упрашивать взять его с собой. Я протестовал. Но в конце концов все вышло так, как он хотел.

В номере Таирова Есенин не подошел к Айседоре Дункан. Этому способствовало еще то, что кроме Таирова, А.Г. Коонен и Дункан за обеденным столом сидели некоторые актеры и актрисы Камерного театра. Среди них и затерялся Есенин.

Я смотрел на Дункан. Передо мной сидела пожилая женщина, как я понял впоследствии – образ осени. На Изадоре было темное, как будто вишневого цвета, тяжелое бархатное платье. Легкий длинный шарф окутывал ее шею. Никаких драгоценностей. И в то же время мне она представлялась похожей на королеву Гертруду из «Гамлета». Есенин рядом с ней выглядел мальчиком… Но вот что случилось. Не дождавшись конца обеда, Есенин таинственно и внезапно исчез. Словно привидение. Даже я вначале не заметил его отсутствия. Неужели он приезжал лишь затем, чтобы хоть полчаса подышать одним воздухом с Изадорой?…

Быть может, нам кое-что подскажет отрывок из его лирики тех лет:

Чужие губы разнесли

Твое тепло и трепет тела.

Как будто дождик моросит

С души, немного омертвелой.

Ну что ж! Я не боюсь его.

Иная радость мне открылась.

Так мало пройдено дорог.

Так много сделано ошибок.

<…> Во всяком случае, я верю в то, что эта глава из жизни Есенина совсем не так случайна и мелка, как многие об этом думали и еще думают».

Младшая сестра Есенина Александра вспоминает: «Однажды, обсуждая вопрос обо мне с матерью, он решил отдать меня в балетную школу Дункан, вероятно, потому, что там был интернат. <…>

Значит, Сергей Александрович по-прежнему считал, несмотря на расставание, Айседору близким и родным человеком, раз собирался «вручить» ей сестру.

А чем жила Дункан после того, как они с Есениным разошлись? Танцевальной школой, «дунканятами»… Они ездили с гастролями по России, побывали в Грузии, Армении, Крыму. В ноябре 1923 года выступала со своими ученицами на торжествах в Москве.

В начале 1924 года Айседора собралась с гастролями по городам Украины. Смерть Ленина отодвинула эти планы. Она выстояла много часов на морозе, чтобы проститься с ним. В честь Ленина она создала два похоронных марша…

Гастроли возобновились. Харьков, Киев, Ленинград, Витебск…

В 1924 году было предпринято турне по городам Средней Азии…

Денег на содержание школы по-прежнему не хватало (Айседора ничего не просила у Советского правительства – только помещение зимой и площадку – летом). Она собиралась в Европу, чтобы там заработать денег для своего детища и вернуться обратно в Россию.

Не получилось… В Россию Дункан больше не вернулась… она выехала в Европу в сентябре 1924 года.

ПРИМЕЧАНИЕ.

После отъезда Дункан из России школой управляла Ирма Дункан. С 1928-го по 1930-й, ученицы гастролировали по Америке, имея огромный успех у публики. Но в 1930 году советское правительство потребовало возвращения танцовщиц на родину. Больше за рубеж школа не выезжала… Ирма осталась в Америке, в Нью-Йорке она открыла собственную танцевальную школу, выпустила несколько книг по теории танца, в которых рассказывала о новаторском методе Айседоры Дункан и ее феномене. А в России школа Дункан продолжала существовать и постепенно превращалась в гастролирующую труппу, активно выезжая с концертами в разные города России. Окончательное закрытие студии произошло в 1949 году.

Есенин все больше разочаровывается в революции, в том, что она принесла России. Характерно название поэмы, написанной в 1922–1923 годах: «Страна негодяев».

Все вы носите овечьи шкуры,

И мясник пасет для вас ножи.

Все вы стадо!

Стадо! Стадо!

Неужели ты не видишь? Не поймешь,

Что такого равенства не надо?

Ваше равенство – обман и ложь.

Старая гнусавая шарманка

Этот мир идейных дел и слов.

Для глупцов – хорошая приманка,

Подлецам – порядочный улов…

Размышления о том, что стало со страной, не покидали Есенина. В поэме «Черный человек», которую он закончил в 1925 году, он называет Россию страной «самых отвратительных громил и шарлатанов».

В 1925 году Есенин женился на внучке Льва Толстого – Софье Толстой. Наверное, это была попытка внести в свою жизнь порядок и размеренность. Софья Толстая, которая очень любила поэта – могла помочь ему найти тихую пристань, в прямом и переносном смысле – ведь у Есенина в Москве не было даже собственного жилья. Но и вступая в брак с другой, поэт не переставал любить Айседору.

Я помню, любимая, помню

Сиянье твоих волос…

Не радостно и не легко мне

Покинуть тебя привелось.

Я помню осенние ночи,

Березовый шорох теней…

Пусть дни тогда были короче,

Луна нам светила длинней.

Я помню, ты мне говорила:

«Пройдут голубые года,

И ты позабудешь, мой милый,

С другою меня навсегда».

Сегодня цветущая липа

Напомнила чувствам опять,

Как нежно тогда я сыпал

Цветы на кудрявую прядь.

И сердце, остыть не готовясь

И грустно другую любя,

Как будто любимую повесть

С другой вспоминает тебя.

28 декабря 1925-го года Есенина нашли мертвым в гостинице «Англетер». И тогда, и сегодня смерть Есенина по-прежнему вызывает споры и дискуссии. И все больше исследователей и поклонников поэта склоняются к той версии, что его убили.

Получив весть о смерти своего любимого, Айседора была потрясена: «Смерть Сергея ужасно потрясла меня, и я плакала и рыдала о нём столько часов, что он, кажется, истощил у меня всякую человеческую способность страдать. Сама я переживаю период таких нескончаемых бед, что часто испытываю соблазн последовать его примеру, только я войду в море».

В 1927 году, спустя два года после смерти Есенина, Айседора умерла: ее задушил шарф, попавший в колесо автомобиля. На могилу Дункан в Париже принесли розы с надписью: «От сердца России, которая скорбит об Айседоре».

«Россия, Россия, только Россия… Мои три года в России со всеми ее страданиями стоили всех остальных лет моей жизни, вместе взятых… Нет ничего невозможного в этой великой фантастической стране…» – так вспоминала она о счастливом времени своей жизни.

Так Сергей Есенин и Айседора Дункан ушли почти друг за другом. «Девочка милая» и «хулиган», познавшие любовь…

Список использованной литературы

1. Ахматова А.А. От царскосельских лип: поэзия и проза. М., 2010.

2. Ахматова А.А. Серебряная ива: стихотворения. М., 1999.

3. Белый Андрей. Воспоминания: в 3 кн. М., 1989–1990.

4. Белый Андрей. Полное собрание поэзии и прозы: в 2 т. М., 2011.

5. Блок А.А. Стихотворения. М., 2020.

6. Блок А.А., Менделеева-Блок Л.Д. Переписка. 1901–1917. М.: Издательство ИМЛИ РАН, 2017.

7. Блок Л.Д. И быль и небылицы о Блоке и о себе. Воспоминания. М., 2019.

8. Волошин М.А. Средоточье всех путей. Избранные стихотворения и поэмы. Проза. Критика. Дневники. М., 1989.

9. Волошина-Сабашникова М.В. Зеленая змея. М., 1993.

10. Воспоминания о Марине Цветаевой. М.,1992.

11. Гиппиус З.Н. Собрание сочинений: в 15 т. М., 2001–2012.

12. Гиппиус З.Н. Собрание сочинений: в 15 т. Т. 16 (дополнительный). Он и мы. Дмитрий Мережковский. Его жизнь. М., 2019.

13. Гумилев Н.С. Избранное. М., 1989.

14. Дункан А. Моя жизнь. М., 1992.

15. Есенин С.А. Собрание сочинений: в 7 т. М., 1995.

16. Зобнин Ю.В. Дмитрий Мережковский: Жизнь и деяния. М., 2008.

17. Иванов В.И. Собрание сочинений: в 4 т. Брюссель: [Foyer Oriental Chretien], 1971–1987.

18. Иванов В.И., Зиновьева-Аннибал Л.Д. Переписка: 1894–1903: в 2 т. М., 2009.

19. Литературное наследство. Т.106: в 2 кн.: Эпистолярное наследие З.Н. Гиппиус. Кн.1 М.: ИМЛИ РАН, 2018.

20. Мережковский Д.С. Песня странника: стихи. М., 2018.

21. Нечаев С.Ю. Русская Италия. М., 2008.

22. Николай Гумилев. Жизнь поэта по материалам домашнего архива семьи Лукницких. Л., 1990.

23. Пинаев С.М. Максимилиан Волошин, или себя забывший бог. М., 2005.

24. Степанов Е. Поэт на войне: Николай Гумилев (1914–1918). М., 2014.

25. Тургенева А. Воспоминания о Рудольфе Штейнере и строительстве первого Гётеанума. М., 2002.

26. Цветаева М.И. Неизданное. Семья: история в письмах. М., 1999.

27. Цветаева М.И. Собрание сочинений: в 7 т. Т. 1, 2. М., 1994.

28. Шнейдер И. Встречи с Есениным. М., 1965.

29. Шубникова-Гусева Н.И. Сергей Есенин: неизвестные материалы // Человек. 1995. № 5. С. 183–188. Иллюстрации

Примечания

1

Здесь: слияние (нем.).

Вернуться

2

Страна искупления (фр.).

Вернуться

3

Напротив (фр.).

Вернуться

4

с листа (фр.).

Вернуться

5

в курсе (фр.).

Вернуться

6

Голос безмолвия (фр.). Речь идет о книге: Голос безмолвия. – Семь врат. – Два Пути. Из сокровенных индусских писаний. Обнародована Е.П. Блаватской. К., 1912.

Вернуться

7

Несмотря ни на что (фр.).

Вернуться

Content

Докашева Екатерина Станиславовна Ахматова, Блок, Цветаева: Серебряный век. Жизнь и любовь русских поэтов и писателей