Боман Анне Катрине

Агата

Подпишись на  http://t.me/bookler - Самые лучшие книги в нашем Telegram-канале

Анне Катрине Боман

Агата

Эта книга представляет собой творческий вымысел.

Персонажи и их имена – плод фантазии автора, и какое-либо сходство с ныне живущими или ранее жившими реальными людьми случайно.

Издание осуществлено при поддержке Danish Arts Danish Arts Foundation Foundation

Художественное оформление и макет Андрея Бондаренко

© Anne Cathrine Bomann 2017 by Agreement with Grand Agency

© А. Ливанова, перевод на русский язык, 2021

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2021

© ООО “Издательство АСТ”, 2021

Издательство CORPUS ® Matema

Если выйти на пенсию, когда мне исполнится 72 года, то тогда мне остается работать пять месяцев. Это равняется 22 неделям, и если все пациенты в назначенное время явятся, значит, мне предстоит провести ровно 800 сеансов. Разумеется, если кто-нибудь отменит визит или заболеет, то меньше. Хоть какое-то утешение. Квадраты

Это случилось, когда я выглянул в окно своей гостиной. На ковер четырьмя вытянутыми четырехугольниками легло весеннее солнце и медленно, но неуклонно поползло по полу к моим ногам. Возле меня на столе лежало нераскрытым первое издание La nausée[1], за которое я годами пытался заставить себя приняться. У девочки были худые и бледные ноги, и меня удивило, что ей так рано по весне разрешают гулять в одном платье. Она начертила на тротуаре классики и прыгала, глубоко сосредоточившись, сначала на одной ножке, потом на обеих, потом снова на одной. Волосы собраны в два крысиных хвостика; на вид ей было лет семь, она жила с матерью и старшей сестрой в доме четыре дальше по улице.

Возможно, людям я кажусь самобытным философом, проводящим дни напролет у окна в наблюдениях над значительно более важными вещами, чем бита для игры в классики или движение солнца по ковру. Но нет. На самом деле я глазел в окно, потому что не нашел себе лучшего занятия, ну и к тому же нечто жизнеутверждающее звучало в триумфальных возгласах, временами доносившихся до меня, когда девочке удавалось выполнить особенно сложную комбинацию прыжков.

Посидев так некоторое время, я встал налить себе чашку чаю, а когда вернулся на свой пост, девочки уже не было. Наверное, она затеяла более увлекательную игру в другом месте, подумал я; мелок с битой валялись посреди дороги.

Вот тогда-то это и произошло. Я как раз поставил чашку на подоконник, чтобы чай немного остыл, прикрыл колени пледом – и тут краем глаза заметил, как что-то упало. Мне удалось вновь вернуть свое негнущееся тело в вертикальное положение и приблизиться вплотную к окну ровно в тот момент, когда раздался пронзительный крик. Она лежала у подножия дерева справа от дороги, там, где от нее ответвляется тропинка к озеру. В ветвях дерева я разглядел кошку, бившую хвостом. Девочка сумела сесть, прислонившись спиной к стволу, и рыдала, обхватив руками лодыжку.

Я отпрянул за косяк окна. Может, надо подойти к ней? Последний раз я разговаривал с детьми, когда сам был ребенком, так что это не считается. Не расстроится ли она еще больше, если перед ней вдруг возникнет и станет ее утешать незнакомый дядька? Я снова украдкой выглянул в окно; она все так же сидела в траве, подняв заплаканное лицо кверху и глядя на что-то вдалеке за моим домом.

Только бы меня никто не увидел. Какой же он врач, сказали бы люди, стоит себе пялится и ничего не предпринимает? Поэтому я взял свою чашку, ушел на кухню и сел там за стол. Хотя я повторял себе, что девочка и сама встанет и потихоньку доскачет до дома на одной ноге и что все с ней хорошо, но часы шли, а я так и прятался на собственной кухне. К тому времени, когда я наконец пробрался назад в гостиную и, таясь за занавеской, выглянул наружу, мой чай остыл и подернулся мутной пленкой. Девочки, разумеется, на дороге уже не оказалось. Следы

Мадам Сюррюг, сколько работала на меня, приветствовала меня каждое утро одинаково. Когда я ступал в дверь, она покидала свое место за массивным письменным столом красного дерева, где восседала, как королева на троне, и выходила принять от меня трость и пальто, а я клал шляпу на полку выше ряда крючков. Попутно мадам Сюррюг перечисляла, что ожидает меня в этот день согласно рабочему календарю, а под конец протягивала стопку медицинских карточек, которые обычно хранились в строгом порядке на стеллажах, занимавших всю стену позади стола. Мы обменивались еще парой слов, после чего я, как правило, не видел ее до 12 часов 45 минут, когда я покидал кабинет и выходил пообедать в посредственный ресторан неподалеку.

Когда я возвращался, то всегда заставал ее ровно в той же позе, в какой она сидела, когда я уходил; иногда я задумывался, ест ли она вообще. Запахов еды не чувствовалось, и я никогда не видел ни крошки под ее столом. Требуется ли вообще мадам Сюррюг питание, чтобы жить?

Тем утром она сообщила мне, что звонила одна женщина, немка; она хотела зайти к нам попозже, записаться на прием.

– Я поговорила о ней с доктором Дюраном. Он сообщил, что несколько лет назад ее госпитализировали в Сен-Стефан в выраженном маниакальном состоянии после попытки самоубийства.

– Нет, – сказал я решительно, – придется ей отказать. Ее лечение займет годы.

– Доктор Дюран тоже считает, что было бы лучше снова ее госпитализировать, но она, очевидно, настаивает на том, чтобы лечиться у вас. Я вполне могу найти для нее время в вашем расписании.

___

Мадам Сюррюг вопросительно посмотрела на меня, но я покачал головой.

– Нет, так не пойдет. Будьте добры, попросите ее обратиться за помощью к другому специалисту.

К тому времени, когда я собирался отойти от дел, стаж моей деятельности в качестве практикующего врача составил бы полстолетия, этого более чем достаточно. Новая пациентка была мне совершенно ни к чему.

Мадам Сюррюг задержала на мне взгляд еще на мгновение, но затем, не став развивать тему, продолжила перечисление предстоящих на день дел.

– Хорошо, спасибо, – сказал я, принял из ее рук стопку карточек и прошел к себе в кабинет.

Вход в него располагался в противоположном конце просторной приемной, где царствовала мадам Сюррюг и сидели пациенты в ожидании своей очереди. Таким образом, когда я работал, меня не беспокоили ни стук пишущей машинки моей секретарши, ни ее разговоры с пациентами.

Первая пациентка, сухонькая женщина по имени мадам Гэнсбур, уже прибыла, она сидела в приемной и листала один из журналов, которые иногда приносила с собой мадам Сюррюг. Я вздохнул чуть излишне глубоко и напомнил себе, что когда пациентка уйдет, мне останется всего 753 беседы.

___

Ничего достойного внимания не происходило, пока я не вернулся в лечебницу после обеда. Я едва не сбил с ног мертвенно-бледную хрупкую женщину, стоявшую прямо за дверью, и извинился за свою неуклюжесть. Глаза женщины казались огромными на тонком лице, обрамленном темными волосами.

– Ну что вы, это же я встала где не надо, – сказала она, проходя вглубь приемной. – Я пришла записаться на прием.

Она говорила с выраженным акцентом, и я догадался, что это, должно быть, та самая немка. К груди она прижимала папку с эмблемой клиники Сен-Стефан.

– Боюсь, это невозможно, – ответил я, но женщина торопливо шагнула мне навстречу и проникновенно заговорила:

– Для меня очень важно попасть на прием. Я не хотела бы доставлять вам беспокойство, но больше мне некуда идти. Помогите мне, пожалуйста.

Я непроизвольно сделал шаг назад. Ее карие глаза блестели как в лихорадке, их взгляд был столь пронзительным, что казалось, будто она вцепилась в меня руками. Было совершенно ясно, что потом от нее не отделаться без борьбы, а у меня уже не было на это ни времени, ни сил. Я двинулся к мадам Сюррюг, выдавливая из себя натужную приветливую улыбку.

– Прошу, пройдемте со мной, – сказал я, обходя женщину сбоку и направляясь к письменному столу, – и мой секретарь всё подробно вам разъяснит.

В том, что эта женщина вообще у нас появилась, была виновата мадам Сюррюг, так что пусть теперь сама ее и отваживает.

Женщина, к счастью, послушно двинулась за мной. Я пропустил ее вперед и припарковал перед мадам Сюррюг, одарив последнюю многозначительным взглядом.

Левая бровь моей секретарши приподнялась на несколько миллиметров.

– Будьте любезны, займитесь дамой, мадам Сюррюг, – попросил я, чопорно кивнул на прощанье и поспешил укрыться в кабинете.

Но образ бледной женщины не отпускал меня, и весь остаток дня каждый раз, когда я открывал дверь, мне мерещилось, будто оставшиеся в воздухе следы ее духов пылинками взмывают вверх.

Шум

Время протекало сквозь меня как вода сквозь ржавый фильтр, который не удосужатся сменить. Как-то свинцово-серым дождливым днем я без тени заинтересованности провел семь сеансов; оставался только один пациент, потом можно было отправляться домой.

Заходя вслед за мадам Алмейдой в кабинет, я взглянул на свою секретаршу. Она сидела за аккуратно убранным столом совсем тихо, не поднимая глаз от столешницы. Чертежная лампа отбрасывала ее окаменевшую тень на стену позади, и мадам Сюррюг выглядела такой несчастной, что меня потянуло заговорить с ней. Но что я ей скажу? Вместо этого я затворил дверь у себя за спиной и повернулся к своей пациентке.

Мадам Алмейда была чуть ли не на голову выше меня и потому всегда выглядела весьма внушительно; резкими движениями она освободилась от зонта и плаща и устроилась на кушетке. Расправив юбку цвета блевотины, она с укоризной взглянула на меня через маленькие очки, балансировавшие на самом кончике ее крючковатого носа.

– Эта неделя прошла ужасно, доктор, – заявила она, укладываясь поудобнее. – Я стала такой вспыльчивой. Я уверена, это всё от нервов, я так и сказала Бернару – Бернар, сказала я, ты меня нервируешь, целыми днями сидишь, кресло просиживаешь, тебя с места не сдвинешь!

Мадам Алмейда всегда была нервной, светлых периодов в ее существовании не наблюдалось. Не похоже было, чтобы терапия ей хоть сколько-нибудь помогала, и все же она дважды в неделю неизменно решительным шагом заявлялась сюда и распекала меня. Казалось, сама мысль о возможности лучшего существования выводила ее из себя, и, честно говоря, трудно было понять, зачем она вообще ко мне ходит. В обычном случае я просто давал ей выговориться, но время от времени вставлял замечание или пытался истолковать ее поведение, однако все это она полностью игнорировала.

– …и тут она заявила, что я задолжала ей три франка с прошлой недели, можете вы себе представить такую наглость! Меня это потрясло до глубины души, я чуть в обморок не упала прямо в магазине, но уж я ей ответила.

Многолетний опыт помогал мне бормотать что-нибудь в нужных местах, даже не слушая, и если удача была на моей стороне, за сеанс я не воспринимал ни слова из сказанного ею.

Я опустил глаза на блокнот и увидел, что в чистой фрустрации проткнул бумагу кончиком карандаша. И я принялся рисовать одну из своих карикатурных птиц.

– Потому что хоть мои нервы и расшатаны, но я такой дерзости не потерплю, вот что я вам скажу! – почти кричала мадам Алмейда.

Дождь за окном припустил теперь так, что разглядеть можно было только расплывчатые очертания, и, к несчастью, стук капель по стеклу лишь побуждал мою пациентку говорить еще громче обычного. Я, очевидно, обязан терпеть пустословие, подумал я с тоской и сосредоточил взгляд на участке кожи у нее на макушке, где волосы подозрительно поредели. Я позлорадствовал, представив себе, что она лысеет и что в таком случае я узнаю об этом намного раньше, чем она сама, и тут же дополнил свой рисунок. Я вообразил, как она однажды случайно увидит свое отражение сзади, оказавшись между зеркалом и окном, и как она будет толстыми пальцами лихорадочно щупать голову, раздвинет волосы, обнаружит голую кожу и завопит: – Бернар! Почему ты мне ничего не говорил, Бернар?

И так, ни шатко ни валко, прошел час человеческой жизни. Мадам Алмейда поблагодарила за беседу, я, предусмотрительно перевернув блокнот, чтобы она не заметила лысого страуса, придержал перед ней дверь.

Осталось 688 сеансов. У меня было чувство, что 688 из них явно лишние, я и одного не вынесу. Фиксация наблюдений

Как-то утром, спустя несколько дней, мне пришлось перебить мадам Сюррюг, зачитывавшую мне мое расписание:

– Постойте, что вы такое говорите?

Вы что, записали-таки немку на прием?

Она склонила голову в решительном однократном кивке.

– Да, она была очень настойчива, должна я сказать. Она твердо решила пройти терапию и, по всей видимости, слышала о вас хорошие отзывы.

Я фыркнул: с каких пор это служит достаточным основанием для игнорирования моих указаний?

– Я ей объяснила, что вы будете вести прием еще полгода. Ее это полностью устраивает, и мне показалось, что вообще-то глупо было бы ей отказать.

Она была права. Если немка на самом деле довольствуется одним полугодием, то нет ничего неэтичного в том, чтобы принять ее на лечение, к тому же мне совсем не помешали бы лишние деньги. И все же я никак не мог справиться с раздражением. Как посмела мадам Сюррюг ровно наперекор высказанным мной пожеланиям втиснуть еще одного человека в ту жизнь, которую я пытался избавить от присутствия других людей?

Но женщина, которую, как выяснилось, звали Агатой Циммерманн, была уже записана на 15 часов следующего дня, и я не видел возможности что-то с этим поделать.

___

Когда приемную покинул последний пациент, я вышел к мадам Сюррюг, которая как раз собирала свои вещи. Она взглянула на меня словно в поисках чего-то и спросила, трудный ли у меня выдался день. Я пожал плечами и сказал, что он был таким же, как и многие другие до него. Вообще-то я был все еще сердит на нее, но все-таки подождал, пока она соберет вещи и наденет жакет, чтобы придержать перед ней дверь.

– Спасибо, – сказала она и вышла под едва моросящий дождь.

Я кивнул, запирая за нами дверь.

– Спасибо вам. До свидания.

– До свидания, месье. До завтра.

Когда я поплелся к себе, ноги не хотели меня слушаться. Одна, представлялось мне, хотела поскорее доставить меня домой, где я съел бы пару бутербродов, уселся в любимое кресло, пристроив ступни на скамеечку, и в ожидании ночи слушал бы Баха. Вторая вела себя беспокойно, напоминая мне о детстве, когда я быстро рос и меня мучили боли в суставах. Коленки так сильно болели, что я расплакался, но отец сказал, едва оторвав глаза от картины, над которой в то время работал: – Ты просто растешь. Это пройдет.

Возможно, ногу тянуло в далекие края. Она никогда не бывала дальше Парижа, никогда не пересекала границ страны. А теперь я стал таким старым, что этому уже не бывать, а боль мучает меня постоянно.

Как бы то ни было, направление пути выбирал я, и я ковылял по вечерней прохладе, пока не добрался до калитки, ведущей в сад дома девять по Рю-де-Розетт. Всю дорогу я непрерывно вдыхал запах свежевскопанной земли: многие из моих соседей разбили клумбы и часами высаживали семена и выпалывали сорняки. Сам же я культивировал непокорные островки мха, образовавшие круги в море травы.

___

Когда я поел и пространство вокруг меня заполнили словно ватой нежные движения скрипок, в голову мне пришли мысли, которые посещали меня все чаще и чаще. И хотя я знал уже и то, что одна такая мысль влечет за собой другую, и то, какое дурное настроение эти мысли на меня навевают, я не пресек эту мысль. Очевидно, я сам желал сидеть в полном одиночестве и жалеть себя. Почему – так это всегда начиналось – никто не рассказывает о том, что происходит с телом, когда человек стареет? Не рассказывает о ноющих суставах, растянутой коже; о том, что тебя никто не замечает? О том, что когда стареешь, думал я, ощущая накатившую горечь, дело состоит главным образом в том, что собственное я и собственное тело все сильнее отдаляются друг от друга, пока не наступает день, когда человек оказывается совершенно чуждым самому себе. Что в этом прекрасного или естественного?

И как раз когда пластинка закончилась и тишина погрузила меня в полное одиночество, меня осенила сокрушительная догадка: выхода нет. Я буду жить в этой предательской серой тюрьме, пока это не прикончит меня.

Сен-Стефан, Монпелье, 21 июня 1935 г.

Касательно Агаты Циммерманн

Контакт с пациенткой с момента ее поступления сегодняшним утром удавалось установить лишь спорадически, по этой причине часть нижеприведенных сведений перенесена из прежних медицинских карт пациентки.

Анамнез:

Женщина, немка, возраст 25 лет, замужем, приехала во Францию в 1929 г. с целью учебы. В связи со склонностью к самоповреждению, а также с попыткой самоубийства в пятнадцатилетнем возрасте с детства состояла под наблюдением д-ра Вайнриха, терапевта по месту жительства.

Пациентка происходит из зажиточной семьи, состоящей из матери, отца и двух младших сестер. Психических заболеваний среди родственников не зарегистрировано, за исключением тетки со стороны отца, большую часть взрослой жизни проведшей в заведении для душевнобольных в Вене. Отец слеп, однако имеет собственное дело, мать домохозяйка.

На момент поступления:

Пациентка поступает на лечение в клинику с настоящего момента после обращения к постоянному врачу с жалобами на резко подавленное настроение и мысли о самоубийстве. Тем не менее стационарному лечению противится. Поведение истерическое и аффективное, в связи с чем пришлось прибегнуть к насильственной фиксации. Кожные покровы бледные, пациентка истощена, на лице глубокие борозды, местами отсутствует волосяной покров на голове. Пациентка охотно вступает в контакт, но кричит и плачет, оставаясь одна.

Аллергические реакции: не отмечены.

План лечения: в течение суток обсервация, т. к. нельзя исключать психоз (раннее слабоумие). Медикация: на ночь 20 мг хлоргидрата, при необходимости эфир.

Зав. отделением М. Дюран.

Агата I

– Вот мы и снова встретились. Входите, мадам Циммерманн, – приветствовал я немку, пожимая ее слишком холодную руку. На ней были надеты коричневая юбка и бесформенная черная блузка с воротником “поло”, по крайней мере на два размера великоватая для ее исхудалого тела. Ни намека на давешний пронзительный взгляд; сейчас трудно было понять, как она сумела переубедить доктора Дюрана с мадам Сюррюг.

Может, мне удастся от нее отделаться?

– Устраивайтесь, пожалуйста, на кушетке, как вам будет удобно.

Я показал рукой на зеленую софу, а сам сел в глубокое кожаное кресло, коричневое сиденье которого истерлось местами до лоснящейся черноты.

– Спасибо, но прежде всего обещайте, что прекратите называть меня мадам Циммерманн. Зовите меня Агатой, пожалуйста.

Не принято звать замужних пациенток по имени, но вряд ли ей повредит, если я пойду ей навстречу.

– Как пожелаете.

Она коротко улыбнулась и окинула взглядом помещение, в котором, кроме кресла и кушетки, стояли письменный стол с конторским стулом и два высоких стеллажа, полные книг, которые я когда-то коллекционировал и жадно читал. Затем она осторожно села на кушетку, повернулась и, наконец, улеглась на спину.

– Хорошо. Давайте я снова начну с того, что предложу вам обратиться за помощью к другому специалисту, – заговорил я. – Как вам известно, не пройдет и полугода, как я оставлю практику, и, честно говоря, вряд ли я смогу излечить вас за столь короткий срок. Для вашего блага было бы целесообразнее найти врача, который мог бы наблюдать вас необходимое время, может быть, специалиста из Парижа.

Агата резко вернулась в сидячее положение и воскликнула: – Об этом не может быть и речи! Я не лягу в клинику и лекарств принимать не стану; мне нужен человек, с которым я могла бы разговаривать, и я решила, что этим человеком должны быть вы.

Она выпятила подбородок и устремила мне в глаза взгляд, говоривший, что вытащить ее из кабинета я смогу только за волосы. Вздохнув, я кивнул.

– Ну, если вы так хотите…

– Именно!

– Прекрасно. Когда наши встречи подойдут к концу, я могу направить вас к кому-либо из своих коллег, если в этом будет необходимость.

Она пожала плечами, будто показывая, что это ей совершенно безразлично, и снова легла. Быстрым движением вытерла под носом. И больше не шевелилась.

– Тогда, – продолжал я, – я предлагаю следующее: мы будем встречаться для часовых сеансов два раза в неделю, в 15 часов по вторникам и в 16 по пятницам. Далее. Мой гонорар составляет 30 франков в час. В случае, если вы не сможете явиться на сеанс, я вас прошу известить меня об этом, но вам придется оплатить все сеансы, выпадающие на соответствующие часы, пока вы не уведомите меня, что отказываетесь от моих услуг.

Она кивнула. Я снова ощутил аромат ее духов, который пряным облачком коснулся моего носа. Что он мне напоминает?

– Хорошо. Вам следует знать, что вы можете без опаски рассказывать мне обо всем, что вас тревожит. Ни слова из того, что вы мне расскажете, не покинет пределов этой комнаты, а вот ложь и замалчивания лишь замедляют процесс.

Как всегда, я завершил свой короткий монолог фразой, вовлекающей пациента в беседу:

– А теперь мне хотелось бы услышать, что вас беспокоит.

Агата замешкалась, плотно зажмурив глаза.

– Я пришла, – проговорила она со своим отчетливым акцентом, возможно, именно благодаря ему так тщательно выговаривая слова, что ясно слышался каждый слог, – потому что я снова потеряла желание жить. Я не питаю никаких иллюзий относительно того, что могу почувствовать себя хорошо, но мне хотелось бы научиться справляться с повседневностью.

По всей видимости, тут я имел дело со столь редким явлением, как человек, не требующий от меня чудес. Огромное большинство моих пациентов желали помощи в том, чтобы зажить счастливой беззаботной жизнью, но таким товаром я не торгую.

– И что же мешает вам жить нормально? – спросил я.

Агата принялась рассказывать мне о своих симптомах. Она страдала головной болью и экземой, часто плакала, внезапно ее охватывали бурные приступы ярости. Она то спала слишком много, то не спала вовсе и в последнее время не справлялась с работой счетовода у городского аудитора. Получив несколько недель тому назад больничный лист, она проводила дни главным образом за тем, что плакала, кричала на своего мужа Юлиана или лежала на постели, свернувшись калачиком. Я рассеянно выслушивал ее жалобы, пытаясь сообразить, чем от нее пахнет.

– Бывает, – мечтательно произнесла она, – что я фантазирую о том, как расцарапаю себя до крови или обезображу до неузнаваемости.

Контраст между ее жестокими словами и полным отсутствием мимики был разительный.

– Да?

– Мне так страшно хочется уничтожить свое лицо, я его не заслуживаю.

– Вы бы желали для себя какое-то другое? – спросил я, но она покачала головой.

– Нет. Меня надо просто уничтожить.

Я сделал в блокноте короткую запись и снова вздохнул. Все было так, как я и предвидел: она серьезно больна, и я никак не смогу помочь ей за те несколько месяцев, что нам остаются. Я проклинал свою самоуправную секретаршу; ее стараниями мне теперь навязана упрямая, ментально неуравновешенная женщина, которая, судя по всему, вбила себе в голову, что я смогу спасти ее от нее самой.

– Понимаю, – сказал я все же, – и я приложу максимум усилий, чтобы помочь вам. Давайте закончим на сегодня и увидимся снова в 16 часов в пятницу.

– Спасибо, доктор, – серьезно сказала Агата, подав мне на прощанье руку, – для меня это очень важно.

Сен-Стефан, Монпелье, 20 августа 1935 г.

Касательно Агаты Циммерманн

На данный момент, 08.12, пациентка остановлена в процессе попытки самоубийства при помощи бритвенного лезвия.

Откуда оно у нее, не выяснено. Прежде чем мадам Лине обнаружила пациентку, та успела нанести себе порезы на правое запястье; наложено 8 швов шелковой нитью, которые предстоит удалить через 10–14 дней.

В настоящее время пациентка зафиксирована. Отмена фиксации предусмотрена при стабилизации психического состояния.

С момента поступления в клинику 21 июня пациентка получала лечение вначале эфиром, затем электрошоком. Плакать стала меньше, но ведет себя более апатично, на контакт идет неохотно; отмечаются отдельные приступы истерии. Явных симптомов психоза не выявлено, наблюдения свидетельствуют скорее о маниакально-депрессивном расстройстве.

План лечения:

Продолжение электрошоковой терапии, а также эфир на ночь и в случае припадков. Запрет покидать клинику или принимать посетителей; сохранение режима фиксации, за исключением часов принятия пищи под наблюдением медперсонала. В случае если пациентка будет упорствовать в продолжении анорексического поведения, прибегнуть к процедуре насильственного кормления.

Зав. отделением М. Дюран

Соседские танцы

Мой сосед играл на фортепиано. Не часто, но неумело, и всегда одну и ту же пьесу, как если бы он на самом деле не умел играть, а только разучил наизусть одну мелодию. Я не знал ее названия, но со временем полюбил ее и не раз ловил себя на том, что напеваю ее, убирая за собой после еды или разогревая воду, чтобы заварить чаю.

Вернувшись из лечебницы после особенно долгого и пустого дня, я рано засыпал в своем кресле, убаюканный мешкотным бренчанием из-за стены того рода, которая разделяет, разумеется, но и создает известную близость. Ведь мы изучили друг друга, сосед и я. Мы прожили бок о бок так много лет, что все едва слышные звуки превратились в рутину, которую мы, не задумываясь, отслеживали – вот настало время обязательного последнего посещения туалета перед сном, вот он проснулся и готовится идти в церковь. Сначала он был в приподнятом настроении, потом погрустнел и не находил себе занятия; все это, воображал я, явствовало из того, как его пальцы двигались по клавишам и как временами воцарялась тишина. Однажды выходные прошли, а я не услышал с той стороны ни звука и сильно обеспокоился. Больше всего меня пугало, естественно, то, что вскоре мне придется пойти и постучаться к нему, и какое же огромное облегчение я испытал, услышав наконец оттуда звук открываемой двери и поняв, что он все еще жив.

Я сомневался в том, что узнал бы его на улице. Обычно я шел, погрузившись в собственные мысли, но даже если бы я постарался следить за окружающим, я все равно не знал бы, на что обратить внимание. Высокий он или низенький? Остались ли у него волосы на голове? Я понятия не имел. Но ритм его жизни, его существования я знал и опознавал. Я ощущал тесную связь с ним и, хотя не мог этого знать, был уверен, что так же обстоит дело и с его стороны. Когда мне случалось уронить чашку на кухонный пол, выложенный плиткой, или когда я изредка вдруг принимался петь, то вспоминал о нем. Может быть, он стоит с той стороны и слушает, наклонив голову. Может быть, он однажды постучится ко мне и расскажет, что он обо мне думает.

Да, именно так я и рассуждал. И наверняка это покажется странным, потому что я прекрасно осознаю, что выказываю себя отшельником, но мне никогда не приходило в голову познакомиться со своим невидимым другом. Да и с чего бы нам иметь нечто общее в реальном мире? Мы играли те роли, которые нам были отведены: два человека, случайно очутившиеся в одном и том же месте в городе, где живет еще двадцать тысяч человек, по большей части не знакомых между собой.

Я никогда не принадлежал к тем, кто нарушает заведенный порядок, и хотя от моей калитки до его было всего двенадцать метров, я совсем не желал их преодолевать. Агата II

– Такое ощущение, будто я повсюду ношу с собой такой чемоданчик, ну, знаете, баульчик, в каких девочки держат свои игрушки?

Я утвердительно помычал.

– Он закрыт, и я крепко прижимаю его к себе и слежу, чтобы он не открылся. Окружающие видят его и думают, что он набит всякой всячиной – знаниями, положительными качествами, умениями и тому подобными вещами, и пока он закрыт, никто не знает правды. Но вдруг я спотыкаюсь и роняю чемоданчик, он открывается – и в это мгновение всем становится до боли очевидно, что чемодан пуст; в нем абсолютно ничего нет!..

Агата лежала на спине, сложив руки под грудью; глаза ее, пока она говорила, были широко распахнуты. С того места, где я сидел (позади нее и слегка наискосок), я мог наблюдать за малейшим ее движением, в то время как сам я оставался надежно скрытым от ее взгляда. Ее черные ресницы слегка подрагивали, грудь ритмично вздымалась и опускалась, в остальном Агата лежала, не шевелясь.

Речь текла звучно и непринужденно.

– Мгм, – снова бормотнул я. Этого робкого звука, не требовавшего никаких усилий, чаще всего оказывалось более чем достаточно, чтобы пациент заговорил.

– Это ужасно! – Ее голос набрал силу. – Я чувствую себя предателем, которого могут разоблачить в любую минуту, вопрос только в том, кто и когда это сделает. И тогда я остаюсь дома, в постели, и вдруг оказывается, что прошла неделя.

Я прикинул свои возможности. Позволить ей говорить дальше, задать вопрос или вмешаться в ее рассказ. Не найдя ничего разумного сказать, я спросил: – А нет никого, кто бы знал о содержимом вашего чемодана? Ваш муж, например?

– У нас с Юлианом отношения сложные.

– Вот как. – Я попытался зайти с другой стороны: – А что случилось бы, если бы вы сами открыли чемодан, или просто оставили бы его дома и вышли на улицу без него?

Она засмеялась, но исходивший из ее сжатых губ плоский звук не имел ничего общего с радостью.

– С тем же успехом я могла бы просто исчезнуть с лица земли, доктор. Этот чемодан – всё, что у меня есть!

Все эти разговоры о чемоданах были утомительны, колени ныли, в висках давило. Осторожно, чтобы не потревожить Агату, я несколько раз вытянул и согнул ноги. Помогло. Еще семнадцать минут, и я смогу закрыть за ней дверь и порадоваться числу остававшихся мне сеансов, которое с успокаивающей непреклонностью стремилось к нулю.

– Расскажите мне подробнее о том, что, по мнению людей, вы прячете в чемодане, Агата, – попросил я ее с рассеянным видом, пририсовывая встрепанному воробью в блокноте контуры сломанного крыла. Кувшинки

Одну из абсолютно худших сторон моей работы составляли беседы с людьми, потерявшими близких. В любой данный момент я предпочел бы иметь дело с тяжелым паническим состоянием или последствиями трудного детства; со смертью же ничего не поделаешь, и я никогда не знал, как мне вести себя со скорбящим пациентом.

Но если практикуешь половину столетия, неизбежно наступит день, когда месье Ансель-Анри впервые на моей памяти опоздает на прием. Анселя-Анри мучили навязчивые идеи, и обычно его поведение не вызывало ни малейшего нарекания – он приходил и уходил вовремя, отвечал на вопросы, которые ему задавали, а сшитая по фигуре пиджачная пара сидела на нем безупречно, будто логическое продолжение его не-гнущегося тела. Но только не сегодня.

– Простите, доктор, – пробормотал он, появившись в кабинете чуть ли не на 20 минут позже назначенного часа; волоча ноги, подошел к кушетке и рухнул на нее.

– Добро пожаловать, месье, я уж было отчаялся увидеть вас сегодня, – сказал я, подумывая, не заболел ли Ансель-Анри. Выглядел он так, будто только что проснулся и пришел сюда в той же одежде, в которой спал; бросалось в глаза, что он не причесался и не побрился.

И тут он зарыдал.

– Что-то случилось? – спросил я, но он только потряс головой и зарылся лицом в ладони. Его тело содрогалось от несдерживаемых рыданий. Я посмотрел на него, затем на закрытую дверь, страстно желая позвать мадам Сюррюг. Она сообразит, что предпринять; здесь мы, по всей видимости, имели дело с чем-то, требующим скорее женской заботы, нежели клинического анализа.

Чтобы сделать хоть что-нибудь, я поднялся и взял со стеллажа салфетку из деревянной шкатулки.

Потом кашлянул и сказал: – Я вижу, что вам плохо, но чтобы я сумел вам помочь, вам придется рассказать мне, что именно случилось.

Сначала я думал, что он не ответит, но тут он чуть приподнял голову.

– Марина умерла, – прозвучали прерываемые вздохами рыданий слова, – она вчера умерла.

Марина была женой Анселя-Анри и единственным в мире человеком, которого он любил. По отношению ко всем остальным он всегда держался сверхкорректно и сдержанно, она же каким-то образом сумела пробиться сквозь его броню.

Мой пациент выпрямился, взял у меня салфетку, отер глаза и под конец громко высморкался. Затем он немного растерянно поморгал и в первый раз взглянул прямо на меня. Я ответил на его взгляд, но не мог найти, что сказать. Чего он хочет от меня? Мои руки вертелись у меня на коленях, как беспокойные животные, и я крепко обхватил левую правой и сжал ее посильнее.

– Мне очень жаль, – сказал я.

Он кивнул, не сводя с меня взгляда. Видит ли он, как нелегко мне приходится? Неужели так заметно, что я понятия не имею, что делать, как помочь?

– Общеизвестно, что когда человек переживает такое тяжелое горе, как то, что настигло вас теперь, он может регрессировать к более ранним фазам развития, – начал я и заметил, что говорю все быстрее и быстрее. – Возможно, вы заметите, что сердитесь сильнее обычного, или вы на какое-то время утратите интерес к своим обычным занятиям. Это совершенно естественно, и вам не следует волноваться по этому поводу. Это пройдет. – Я одарил его улыбкой, которая, как я надеялся, выглядела подбадривающей. – Всё проходит.

Ансель-Анри нахмурился. Я не смог выдержать его взгляда и опустил глаза на блокнот, записав в него случайно пришедшие в голову слова.

– Через три дня мою жену похоронят. Единственный человек, которого я за свою жизнь любил, умер… – его голос, невнятный от плача, сорвался. – А вы мне говорите, что это пройдет?

Во рту у меня разом пересохло, и я еле сумел оторвать язык от нёба.

– Я не это имел в виду, – выдавил я из себя. – Я искренне соболезную вашей утрате, месье. – Больше мне нечего было сказать. Я развел руками. – Позвольте предложить вам отложить наши беседы на более поздний срок, когда вы будете готовы их продолжить?

Скомканная салфетка, которую он швырнул на стол, уходя, понемногу расправлялась. Я следил глазами за ее движениями, минуты шли, а я почему-то не мог оторваться от этого зрелища. Даже когда она уже лежала на блестящей поверхности красного дерева, не шевелясь, как одинокая кувшинка, я всё сидел и смотрел на нее.

Агата III

Несколько раз глубоко втянув воздух в легкие, я поводил головой из стороны в сторону и повращал плечами, чтобы разогнать кровь. Часто у меня особенно сильно затекал левый бок, обращенный к окну.

Затем я открыл дверь.

– Добрый день, Агата, входите.

Она казалась слегка запыхавшейся; она часто приходила в самый последний момент и не успевала даже устроиться в приемной, как я уже вызывал ее. – Благодарю, доктор.

Повесив жакет на вешалку и размотав большую вязаную шаль, она улеглась на кушетку. Сегодня она пришла в сиреневом платье и черных туфельках-балетках; темные волосы распущены по плечам. Благодаря коротко остриженной челке она выглядела моложе своего возраста и, лежа на кушетке вот так, со сложенными на животе руками, напомнила мне маленькую девочку из сказки, которую я когда-то читал.

Несколько недель тому назад я попросил ее записывать все свои сны, и она без каких-либо понуканий принялась пересказывать мне последний: – Не знакомый мне мужчина хотел, чтобы я посмотрела в принесенный им бинокль. Сначала изображение было нечетким, но я покрутила бинокль, и все стало ясно видно. Там были кишки, легкие, сердце, все другие органы. Бинокль был внутри меня, понимаете.

За те часы, что мы провели с ней в кабинете, она почти не упоминала своих родных, но мое ощущение, что мы добрались до этой темы, немедленно подтвердилось.

– О чем вы думаете, когда я произношу слово “бинокль”? – спросил я.

– О своем отце.

– Почему же?

– Мой отец был слеп. У него были такие умелые руки, он ремонтировал часы, чинил разные вещи, хотя никогда не видел, как они выглядят. У него была маленькая мастерская, и люди приносили ему сломанные приборы и рассказывали ему, какие они на вид и для чего они. И вот он усаживался там со всеми своими миниатюрными весами и коробочками со всякими деталями, и, в зависимости от того, насколько сложным было устройство, за несколько дней или недель он с ним справлялся. И все потом отлично работало.

Она улыбнулась какой-то обращенной книзу улыбкой.

– Однажды ему принесла часы женщина, приехавшая из Швейцарии. Очень элегантные золотые карманные часы. Они шли 20 лет, а теперь остановились, и на их починку у него ушло пять недель. Детальки были такими крошечными, что я с трудом могла ухватить их пальцами, но у него были такие маленькие, похожие на пинцет… – Ее голос затих.

– А бинокль в этом сне – это напоминание о том, что он был незрячим? – спросил я.

– Не вполне так, нет. Мои родители долго выжидали, прежде чем произвести меня на свет. Они опасались, что недуг передастся по наследству и я тоже буду слепой, но в конце концов нашелся врач, который разубедил их. И моя мать забеременела. Для них стало таким облегчением, когда врачи подтвердили, что у меня прекрасное зрение, и на крестины отец подарил мне бинокль с дарственной надписью.

– Гласившей?

– Für Агата, der Apfel meines Auges[2].

Эти своеобычные звуки ничего не говорили мне, но тщательное выговаривание каждой буковки, даже всех s на конце слов, удивительно шло Агате. По-немецки ее имя звучало иначе, и я подумал, а не надоело ли ей слышать, как его постоянно произносят неправильно. Агате; мне хотелось произнести это слово вслух, как она только что сделала, но я сдержался.

– Это значит примерно “мое глазное яблоко”, – пояснила она.

– Или, можно сказать, зеница ока, – предположил я и констатировал: – И теперь, здесь у меня, вы должны обратить бинокль на самое себя.

И в ту же секунду я понял, чем же она пахнет. Запеченными в духовке яблоками с корицей, как их готовила моя мать. Между нами

Сегодняшний день начинался с цифры 529; я проснулся в 06.25 с колотящимся сердцем и сильным покалыванием в левой ноге. Сначала я подумал, что просто неловко лежал во сне, но когда я прошелся по комнате, лучше мне не стало. К тому же тут так тесно, с раздражением подумал я, наткнувшись бедром на обеденный стол, и что будет, если я упаду и потеряю сознание? Сколько времени пройдет, пока меня найдут? Меня страшно тянуло посчитать себе пульс, но я знал, что от этого мне станет только хуже, и успокаивал себя мыслью, что если я прямо сейчас умру от сердечного приступа, то по крайней мере со всем этим будет покончено. И совершенно всё равно, найдут меня или нет.

Это помогло, и через полчаса я захлопнул за собой дверь. С папкой в одной руке и тростью в другой я свернул за угол, пересек Рю-Мартен и продолжил спускаться по дороге. Спуск казался более крутым, чем всего пять лет тому назад. Вот так некоторые вещи и обнаруживаешь, только когда стареешь: тротуары неровные, брусчатка уложена вкривь и вкось, и следовало уделять больше внимания ногам, пока они работали как следует.

В этот день я сделал небольшой круг, чтобы пройти мимо одного кафе, которое годами служило фоном некоей моей фантазии. Все началось, когда я случайно увидел пожилую пару, сидевшую там за одним из маленьких столиков. Почему-то я застыл на улице как вкопанный, глядя на них; а женщина подняла руку и погладила мужчину по щеке.

Он приник лицом к ее ладони, и у меня возникло полное ощущение, будто это я сам сижу там, и тепло перетекает между ладонью и щекой, и двух людей не разделить.

С тех пор у меня вошло в привычку заглядывать в окна этого кафе и представлять себе, как однажды там буду сидеть я. Сегодня же там было совсем немного посетителей, листавших газеты за утренним кофе, и, кинув в окошко испытующий взгляд, я повернул в сторону лечебницы.

Когда я добрался до места, мадам Сюррюг вышла из-за стола мне навстречу. Но наши движения оказались плохо согласованы: я протянул ей пальто, она же потянулась за тростью, и когда я разжал пальцы, наши ладони соприкоснулись. Это было странно, поскольку всякое движение за многие годы было сведено до абсолютно необходимого минимума и в нормальном случае все шло как по маслу – ни один из нас не задумывался о том, что делает. Я старался не смотреть на нее: все вышло так неловко, и я мечтал поскорее убраться в свой кабинет подобру-поздорову. Я принял от нее стопку медицинских карт, произнес звук, который можно было истолковать как спасибо, и скрылся у себя.

Едва опустившись на стул, я, к счастью, полностью забыл о мадам Сюррюг. Полистал немного свои записи, но вскоре меня отвлекли другие мысли. А вдруг окажется, что жизнь за пределами этих стен так же бессмысленна, как и в их пределах; такое вполне могло случиться. Я так часто выслушивал жалобы пациентов и радовался тому, что их жизнь не моя. Я так часто морщил нос, дивясь их привычкам, или высмеивал украдкой их пустяковые огорчения. Я осознал, что упорно лелею мысль, будто настоящая жизнь, вознаграждение за все эти безрадостные труды, ждет меня по выходе на пенсию. Но сидя тогда в своем кабинете, я, убей бог, не мог себе представить, чем таким должна быть наполнена жизнь на пенсии, чтобы ее имело смысл радостно предвкушать. Неужели единственное, в чем я мог быть абсолютно уверен, это страх и одиночество? Какое убожество. Я ничем от них не отличаюсь, подумал я и, со стреляющей болью в бедре и сжимающимся в тоске подреберьем, вышел встретить первого в этот день посетителя.

Агата IV

За прошедшие годы мне довелось лечить немало пациентов, страдавших различными маниями, и они бывали неуравновешенными, беспокойными или даже слегка психотическими – однажды я беседовал с мужчиной, проигравшим все свое состояние за трое маниакальных суток из-за того, что ему представилось, будто он обладает богоданной способностью угадывать, какая лошадь выиграет.

Но Агата была не такая. Хотя ей, очевидно, приходилось нелегко, она не пропускала ни единого часа терапии, и мне она представлялась главным образом печальной. Поэтому я начал раздумывать над тем, правильный ли вообще диагноз был поставлен в Сен-Стефане, и однажды решил спросить ее саму.

– Агата, когда вы обратились ко мне, вы принесли с собой свою медицинскую карту, и одна вещь меня удивила.

– Вот как? Меня удивляет не одна вещь, – едко возразила она. – Я не понимаю, например, как несчастному человеку может помочь, что его привязали к кровати и пропускают через его мозг электрический ток.

– Нда, – признал я, ведь я и сам никогда не был сторонником применения ни электрошоковой терапии, ни инсулинового шока, – но вообще-то считается, что в тяжелых случаях это оказывает положительный эффект.

Она пожала плечами.

– Мне это во всяком случае не принесло никакого облегчения.

– Что меня удивляет, – объяснил я, – так это ваш диагноз. На данный момент мы с вами беседуем уже два месяца с лишком, и я нахожу у вас главным образом склонность к депрессии. С вами все еще происходят маниакальные эпизоды?

Агата задумалась.

– Я не уверена в том, что считать маниакальным. Но иногда меня охватывает бешеная ярость, и время от времени какая-то странная сила толкает меня навредить себе. Вот что я натворила на днях. – Приподняв рукой челку, она обнажила маленькую, но глубокую ранку на виске.

– Шкаф, – сказала она.

– Глупо, – лаконично ответствовал я и подумал, что диагноз, возможно, все же поставлен вполне правильно.

– Отлично, доктор, я плачу вам кучу денег, зато вы проникаете в самые потаенные уголки моей души.

– Тушё, – сказал я, не удержавшись от улыбки.

Когда она ушла, я задумался, не заболеваю ли я постепенно биполярным расстройством и сам. Потому что хотя я и говорил себе постоянно: только Агаты мне и не хватало, зачем она вообще явилась, но, по правде говоря, я начал получать удовольствие от наших бесед. И разве, если уж быть до конца честным, я не оттягивал проветривание кабинета именно в те дни, когда она бывала у меня, чтобы подольше вдыхать аромат яблок?

28 апреля 1948 г.

Доброе утро, месье.

К сожалению, по личным обстоятельствам я вынуждена пару недель, а возможно, и дольше, оставаться дома и не смогу выходить на работу.

Медкарты сегодняшних пациентов оформлены, а остальные, как Вам известно, расставлены на стеллаже за письменным столом по алфавиту в соответствии с годом поступления пациентов к нам.

Мне очень жаль!

А. Сюррюг Письмо

За те 35 лет, что мадам Сюррюг у меня проработала, она отпрашивалась два раза. Один раз, когда умерла ее мать, и второй, когда она на несколько недель слегла с сильнейшим воспалением легких, и потому я прочел ее письмо с определенным беспокойством. Что могло с ней случиться?

Настойчиво светило весеннее солнце, и в приемной было душно, воздух спертый. Я широко распахнул окно и сгреб в охапку медкарты на сегодняшний прием. Просторное помещение казалось странно пустым без моей секретарши, потому что, хотя за эти годы мы и не познакомились сколь-либо близко, не говоря уж о том, что не подружились, она являлась столь же важной составляющей моей рабочей обстановки, как кушетка или мое кресло.

В этот день сеансы тянулись без того, чтобы кому-либо из моих пациентов удалось меня удивить или заинтересовать. Первой была невротич-ка мадам Олив, начищавшая по утрам, до того, как вставали остальные члены семьи, всю посуду в доме. После нее мадам Моремо, с которой так плохо обращался ее муж, что ей давно следовало уйти от него, но которая, сама того не замечая, обращала свое возмущение в стыд. И, наконец, месье Бертран, которому явно больше всего на свете не хватало собеседника. В свое время он обратился ко мне по поводу болей в груди, и хотя я до сих пор время от времени выслушивал его сердце, теперь наши разговоры крутились главным образом вокруг того, как трудно ему бывает убедить в чем-нибудь своих детей.

Я сидел в своем кресле в состоянии, напоминающем транс, и пытался уловить суть излагаемого месье Бертраном, как вдруг из приемной послышался громкий стук. Я извинился перед пациентом и поспешил в приемную посмотреть, что произошло. На просторном письменном столе мадам Сюррюг опрокинулась ваза с желтыми цветами, по всему полу разлетелись бумаги – я не сразу сообразил, что случилось. Я, разумеется, совершенно забыл, что окно открыто, и теперь ветер наказал меня за это. К тому же ожидающим пациентам пришлось сидеть на сквозняке, и я снова поймал себя на том, что расстраиваюсь из-за отсутствия своей секретарши. Я закрыл окно и на скорую руку навел в приемной порядок, потом вернулся к своему пациенту, и вскоре беседа завершилась.

– Увидимся через неделю, доктор.

Каждый божий раз, когда заканчивалось его время, месье Бертран произносил именно эти слова, да и вообще, наверное, всё уже оказывается повтором, когда доживаешь до моего возраста. 448, подумал я в попытке приободриться. Мне необходимо побеседовать с этими людьми, которых я уже даже и не пытался понять, всего только 448 раз.

Завершив утренний прием, я двинулся прямиком в “Мон Гу”. Владелец, имени которого я не знал, но чье изрытое оспинами лицо видел со времени открытия ресторана пять дней в неделю, молча показал подбородком на мой столик. Вскоре после этого он появился с большой тарелкой тушеного картофеля и глазированной ветчины.

“Мон Гу” не славился высоким уровнем обслуживания, но блюдо дня обычно бывало отменным, а мой столик всегда свободен. Я наворачивал картофель, посыпая его пармезаном, и развлекался тем, что вспоминал, какие блюда прячутся за разными номерами в меню. Как выяснилось по окончании трапезы, которую я завершил как обычно двумя стаканами воды, я угадал 23 позиции из 24.

Агата V

Наконец она пришла, запыхавшаяся и с лихорадочно розовеющими щеками, и я выпрямился в кресле. Незачем выглядеть откровенно старше своих лет.

– Добрый день, Агата, входите.

– Добрый день, доктор, – переведя дыхание, ответила она. – Извините за опоздание.

Она повесила на вешалку бежевое пальто, которого я прежде не видел, и спросила: – А где же, скажите, пожалуйста, ваша секретарша?

– К сожалению, некоторое время она не сможет выходить на работу.

– Вот как. Значит, и вы теперь тоже один.

Она заговорщицки улыбнулась, и я уцепился за наживку:

– Так вы одна, Агата?

Она пожала плечами, села на кушетке поглубже, а затем улеглась, поворачивая тело так аккуратно, как если бы она старалась вписаться в очертания некоей фигуры, видимой только ей.

– Во всяком случае, в каком-то смысле. Есть что-то одинокое в том, чтобы не жить. Все равно что смотреть, как другие играют, когда у тебя сломана нога.

Увы, это чувство было мне даже слишком знакомо, но я, к счастью, сидел в своем кресле, а она лежала на кушетке.

– Агата, вы часто говорите так, будто ваша жизнь уже окончена и вы ее сами себе испортили. Но ведь вы имеете возможность в любой момент сделать что-нибудь, чем вы сможете гордиться.

Собственное притворство было мне отвратительно. А сам я что сделал такого, чтобы этим гордиться? Какие великие планы подготовил я для своего грядущего пенсионерского существования?

Агата покачала головой.

– Теперь слишком поздно поступать в хорошее учебное заведение, и даже если бы я знала, чего хочу, у меня нет на это средств. Если бы я на самом деле всерьез стремилась заняться игрой на фортепиано или пением, мне следовало предпринять что-нибудь раньше. Теперь я слишком стара для этого, доктор.

Мне показалось, что я даже вижу, как безнадежность густым туманом повисла между нами, и я качнулся в своем кресле вперед, чтобы не потерять Агату из виду: – Неправильно считать, будто все кончено, Агата. Я думаю, жизнь раз за разом предоставляет нам возможность выбора. И только если мы отказываемся воспользоваться этой возможностью, все становится безразличным.

Я произносил вариации на эту тему сотни, может быть, даже тысячи раз, но поскольку я не обладал реальным положительным жизненным опытом, который мог бы наполнить эти слова содержанием, они оставались чистой абстракцией. И все-таки я надеялся, что мои слова подтолкнут Агату к действию. Вот она лежит со шрамами на запястьях, прозрачных и хрупких, как стекло. Я хоть и чувствовал себя лицемером, но мои намерения были добрыми. Мне на самом деле хотелось ей помочь, и каким-то образом это все усложняло.

– Я прекрасно понимаю, что вы хотите сказать, доктор. Неужели вы думаете, что я не старалась убедить себя в том же самом?

– Иногда требуется услышать эти слова от другого человека, – попытался возразить я.

– Может быть. И мне кажется, что я пытаюсь, но жизнь все время ускользает от меня. Она прямо тут, так близко, что я ощущаю ее аромат. – Она задумчиво смотрела перед собой. – Но я просто-напросто не могу разобраться в том, как в нее вступить.

Когда она ушла, едва слышно ступая и волоча за собой полосатый зонтик, я задумался о том, какой смысл она вкладывает в слово “жить”. Ведь на посторонний взгляд она как раз живет. Ее сердце бьется, она получила образование и завела семью, и если уж Агата не живет, то кто же тогда?

Я погасил лампу над столом и прошелся по кабинету; в ушах у меня шумело ощущение бренности сущего. Было трудно представить, что вскоре я закрою за собой двери в последний раз, и я попробовал вообразить того врача, к которому лечебница перейдет после меня. По всей вероятности, пышущий здоровьем напористый молодчик, у которого на все найдутся скорые решения. И ему выпадет продолжить терапию Агаты и в конце концов излечить ее? Если так, то пусть я выставлю себя эгоистом, но я бы вообще-то предпочел, чтобы она оставалась больной.

Убирая медицинские карты на стеллаж, я тянул время, потому что это занятие успокаивало меня; потом сел за письменный стол на место, покинутое мадам Сюррюг. На улице темнело. Зеркало

Хотя я прилагал все усилия, чтобы не обращать на это внимания, трудно было не заметить: мой страх усиливается. Все чаще я просыпался с колотящимся сердцем и ощущением, что смерть совсем близко, и, разумеется, это сказывалось на моей работе. Я начал в себе сомневаться, и мои толкования раз за разом застревали у меня на языке и сбивались в такие бессвязные фразы, что отсутствие протестов со стороны пациентов казалось чудом. Но они были слишком хорошо воспитаны, слишком заняты собой, и когда последний на неделе посетитель закрыл, наконец, за собой дверь, я был сыт этим цирком по горло. Даже цифра остававшихся до пенсии сеансов не могла меня утешить. Хоть бы один из пациентов стукнул по столу и спросил, какого черта мы тут делаем, подумал я и захлопнул крышку архивного ящика с такой силой, что ключ вывалился на пол. Хорошо, что мадам Сюррюг здесь не было и она не видела, как я обращаюсь с ее любимой мебелью.

Я втянул воздух в легкие, задержал дыхание, затем тяжело выдохнул. Руки слегка дрожали, в голове жужжали голоса пациентов, сливаясь у висков в жалобную какофонию. Возможно ли на самом деле, чтобы всем людям жилось так плохо, или просто я встречаю одних лишь несчастных? Неужели не найдется такого уголка, где люди ложились бы спать без уныния, зная, зачем им вставать на следующий день?

Я сообразил, что забыл пообедать. Я и не заметил, как пролетело время, и мне на минутку стало совестно перед рябым ресторатором, что я заставил его ждать зря. В этот момент я почувствовал тошноту, и пришлось приказать ногам донести меня до тесного ватерклозета, где я выпил несколько глотков холодной воды прямо из-под крана. Спину липкой пеленой облепил пот, сердце билось с удвоенной скоростью.

Я убрал ладонь из-под струи и выпрямился. Тело накрыла хорошо знакомая волна облегчения, и я крепко ухватился руками за раковину, чтобы не потерять равновесие.

Когда я посмотрел на свое лицо в зеркало, там было пусто. Там никого не было! И хотя я прекрасно знал, что и зеркала у нас там нет, ощущение продлилось ровно столько, чтобы за несколько коротких секунд во мне вызрела и сложилась в слова мысль: Так оно и есть!

Я стоял и стоял, опершись о холодный фаянс, пока не уверился в том, что смогу отойти от раковины, не рухнув на пол. Потом дернул шнур бачка, открыл дверь и покинул каморку, напоследок бросив через плечо взгляд на пустую белую стену.

Чайковский

После испытанного в ватерклозете мне хотелось поскорее убраться домой, поэтому я оставил последние карточки на столе и, схватив в охапку шляпу и пальто, вышел. Путь вверх по извилистым улочкам занимал в хорошие дни, когда колени не слишком сильно болели, девять с половиной минут, а сегодня, когда я почти бежал, и того меньше. По дороге я пытался убедить себя, что я не пустое место. Конечно, это звучит странно, но, бывает, человек действительно начинает сомневаться в том, что он собой представляет. У меня не осталось ни родных, ни друзей – ведь за порогом лечебницы я ни с кем не общаюсь, – и если не считать любительского интереса к классической музыке, меня занимали только две вещи: хороший чай и работа на совесть. Но было ясно, что даже и с этим дела обстоят все хуже.

В гостиной большого и ухоженного дома с увитыми плющом стенами неподвижно сидела необъятных размеров женщина; взгляд ее глаз на восковом лице был пуст. Неужели я проведу остаток своих дней за тем, чтобы подглядывать за жизнью незнакомых мне людей, окучивать цветочные клумбы в саду, а кроме того только есть и спать, и мое тело будет рассыпаться в прах? В довершение ко всему мне вспомнилась прочитанная недавно статья. В ней говорилось, что на удивление много мужчин умирают, как только выходят на пенсию, когда они собирались насладиться свободным временем, наконец-то у них появившимся. По крайней мере, мне тогда не придется ломать голову над тем, чем заняться, мрачно подумал я, толкая калитку. Оказавшись дома, я сразу же заглянул в холодильник, но это зрелище нагоняло тоску: два яйца на подложке, банка варенья, немножко масла и засохший кусочек сыра. Я решил, что это один из тех дней, когда у меня нет сил готовить яйца, так что я заварил чай и намазал пару бутербродов, которые и съел за кухонным столом под звуки тяжелого тиканья часов. Хлеб зачерствел, но если бы я ел ради наслаждения, должно быть, все меню выглядело бы иначе.

Потом я сел в свое любимое кресло, закрыл колени пледом и, не обращая внимания на ход времени, слушал музыку, машинально переставляя иглу проигрывателя на начало. Моя рука двигалась абсолютно сама по себе, так что перестановка иглы превратилась в часть произведения, в перенесение назад времени, которое тем же самым движением подталкивалось вперед.

Позже мне захотелось пи́сать, и за этим занятием я вдруг понял, что даже больше не онанирую. Как давно я не делал этого? Я посмотрел вниз и в утешение пожал остававшийся без внимания член, застегнул ширинку и спустил за собой. В спальне я переоделся в поношенную синюю пижаму и лег спать. Агата VI

В субботу днем по пути домой с купленными на неделю продуктами я свернул на улицу Рю-де-Павийон. На том углу, где она пересекает Бульвар-де-Рен, я по обыкновению прошел мимо упомянутого маленького кафе и, когда я заглянул в окно, то увидел ее: Агату.

Но это была не та Агата, которую я знал. На ней была бордовая блузка, на фоне которой светлая кожа Агаты сияла, и хотя сама она сидела, все ее тело находилось в движении. Руки очерчивали в воздухе широкие круги, темные глаза поблескивали из-под челки; она рассказывала о чем-то трем сидевшим с ней за столиком женщинам. Красивее всего выглядел ее рот, когда она закинула голову назад, неудержимо расхохотавшись.

Не раздумывая, я спрятался за деревом в садике, расположенном наискосок от кафе; оттуда мне красным пятном была видна Агата. Я попробовал вообразить, как она выглядела бы, если бы это мы с ней сидели за столиком друг напротив друга. Более серьезной, чем я только что наблюдал, но с таким же податливым нежным ртом, думал я, представляя себе, как она убрала бы с лица прядь волос и склонилась ко мне поближе, положив ладонь на мою руку.

Так я и стоял там, как какой-нибудь тепленький вуайерист, пока Агата, попрощавшись с подругами, не вышла из кафе. Вообще-то из-за того, что я долго стоял на месте, у меня страшно разболелись колени, но я едва замечал это, и когда она пустилась в путь по городу, пошел следом. И брел со своими продуктовыми пакетами, одновременно опьяненный растущим ощущением желания и отягощенный слишком уже знакомым мне стыдом, пока она не скрылась за дверью побеленного известью двухэтажного дома на Рю-де-Л’Ансьен-Мезон. В гостиной зажегся свет. Знание, что она спит в этом здании, ходит там в ванную и одевается, что она ступает ровно по этому же тротуару каждый раз, когда идет встретиться со мной, казалось интимнейшим откровением.

Я постоял немного, делая вид, будто ищу что-то в одном из пакетов. Начал вытаскивать сверток с нарезанной ломтиками ветчиной, переложил упаковку яиц. Пульс колотился в моих горящих щеках, и мне приходилось напрягать все силы, чтобы дышать спокойно. Потом я взял себя в руки и скорым шагом прошел мимо ее дома, повернув голову ровно настолько, чтобы заглянуть внутрь. Не знаю, на что я надеялся, но она сидела на краешке стула боком ко мне, в каких-нибудь четырех метрах, и смотрела прямо перед собой. Ее лицо застыло безжизненной маской, и только прищурившись я разглядел слезы, которые она чернильными каплями роняла на красную ткань блузки.

Когда я дома запер за собой дверь, возбуждение все еще отдавалось во мне дразнящей дрожью. Ощущение было такое, словно я раскрыл какую-то тайну и жаждал поделиться ею с кем-нибудь; словно я получил изумительный, но запретный дар. Все тело колотило, я вновь и вновь представлял себе приоткрытый рот Агаты, блузку, плотно охватывающую хрупкое тело. На какое-то мгновение я отдался наслаждению.

Потом я снова открыл глаза. Так нельзя. Агата моя пациентка, я ее врач, и моя работа состоит в том, чтобы помогать ей! Я схватил пальто и решительно поспешил назад, в сгущающиеся сумерки.

Напитанный влагой прибрежный воздух подействовал, как необходимый мне холодный душ, и когда я прошелся туда-сюда, возбуждение спало. Меня охватила усталость, я едва доковылял до дома, а перед моим внутренним взором все стоял образ плачущей Агаты.

Глухой, немой и слепой

Когда я несколькими днями позже вышел из лечебницы, день постепенно превращался в вечер, а число предстоявших приемов сократилось с 275 до 266.

Солнце висело над самыми крышами, и кроме равномерного постукивания трости о землю слышалось одно только пение птиц. Время от времени мой взгляд задерживался на фамилиях, написанных на почтовых ящиках, мимо которых я проходил, но знакомы мне были не многие из них. С учетом того, с каким количеством местных жителей я побеседовал за все это время, казалось просто поразительным, что за пределами лечебницы я встречаю лишь некоторых. Иногда мне приходила в голову мысль, что я их всех придумал; даже мадам Сюррюг превратилась для меня в реально существующего человека, лишь отпросившись из лечебницы по болезни.

Подъем давался тяжелее всего на последнем участке пути, и я был рад, когда добрался до девятого дома. Рука автоматически нащупала в кармане пальто ключ, и тут я краем глаза уловил какое-то движение. Это был мой сосед, и меня охватило дьявольское желание вытащить из тени на свет и его тоже. И вот в попытке превратить его в живого человека, из плоти и крови, я приподнял шляпу и воскликнул: – Добрый вечер, сосед!

Он стоял ко мне боком и не отреагировал на мое приветствие. Открыл почтовый ящик, достал оттуда письмо и снова запер ящик. Только собравшись уже вернуться в свой сад, он поднял глаза и заметил меня. Он вежливо кивнул, и я предпринял еще одну попытку: – Добрый вечер, сосед.

Он улыбнулся и снова кивнул, и, поддавшись внезапному порыву, я шагнул к нему навстречу и сказал: – Не кажется ли вам странным, что два человека могут жить бок о бок, как мы, через стену друг от друга, и оставаться незнакомцами?

Мужчина виновато пожал плечами, показав вначале на свои уши, а потом на свой рот, и покачал головой. Внутри у меня все опустилось. Живот свело, ноги стали как ватные. Он глух. Он понятия не имел о том, что я существую.

Резким движением я развернулся и поспешил по садовой дорожке к своей двери. Я с силой захлопнул ее за собой и тяжело опустился на кухонный стул. В глазах была давящая боль. Только гораздо позже до меня дошло, что в руке я все еще держу трость и что я не снял уличной одежды. Визит

Я сгребал в кучу медицинские карты и листки со своими рисунками и бессвязно начерканными словами, а уголки моих губ тянулись вниз, к полу, силой земного притяжения; потом я проковылял в приемную. Мне представилось, как моя кожа растягивается все сильнее и сильнее, пока щеки не плюхнутся на ковер, издав два утомленных шлепка, и только вплотную приблизившись к письменному столу, я увидел ее. Она сидела под окном неудачной копией той женщины, которая когда-то заправляла тут всем, сидя на том же самом стуле. Я нерешительно остановился перед ней, все еще держа в охапке кучу карточек и не зная, что делать дальше.

В конце концов я протянул руку к ее плечу и прокашлялся.

– Что вы здесь делаете?

Мой голос прозвучал слишком грубо, слишком громко, но по всей видимости она не замечала моего присутствия, и, когда она, не поднимая глаз, сказала: – Он уже 33 дня дома, и ему так плохо. Он вот-вот умрет у меня на глазах, – казалось, что она разговаривает сама с собой.

Так, значит, не я один веду подобные подсчеты.

– Месье Сюррюг болен? – осторожно спросил я.

Тогда она взглянула на меня наконец с никогда ранее не виданным мною выражением на лице и воскликнула: – Я больше не могу выносить этого! А хуже всего, что мы не можем даже поговорить об этом. – Ее голос задрожал: – Тома ужасно страшно, это-то я вижу, но он ничего не говорит. Раньше мы могли разговаривать обо всем!

– Мне очень жаль, мадам, – сказал я, ненавидя себя за неспособность найти нужные слова. – Обязательно обращайтесь ко мне, если я могу что-то для вас сделать.

Этой пустой фразы ей только и недоставало, очевидно, в качестве импульса для дальнейшего.

– А вы не могли бы с ним поговорить? – жалобно попросила она. Я растерянно покачал головой.

– Но, мадам, как это может помочь?

– Мне кажется, ему требуется с кем-нибудь поговорить, но мы не религиозны, а лечащий врач ему малосимпатичен.

– Понимаю, но…

Она перебила меня: – Я не сплю ночами – страшно боюсь, что когда проснусь, его уже не будет. Невыносимо представлять, что он умер бы в одиночестве. Я перенесла свой матрас в его спальню и ночи напролет лежу и прислушиваюсь к его дыханию.

– Но мадам. – попытался я снова. Сказать я, собственно, собирался, что не имею ни малейшего представления, как разговаривать с человеком за пределами четырех стен кабинета. Страшно подумать, сколько времени незаметно пролетело с тех пор, как я вел с кем-нибудь обычный разговор. Иными словами, я чувствовал себя совершенно беспомощным, и мне казалось просто смехотворным, что она обращается в подобной ситуации ко мне. Было, однако, совершенно ясно, чего от меня ожидают.

– Разумеется, я поговорю с вашим Тома, – сказал я. – Я загляну к вам на днях.

– О, огромное вам спасибо, месье!

Напряженные мышцы ее лица расслабились, и она на мгновение схватила мою руку в обе свои.

Когдя мадам Сюррюг удалилась, я ощутил сильнейшее недомогание. Я долго стоял в туалете, прижавшись лбом к холодной стене и сунув руки под холодную воду. Медленно втянул в легкие воздух и сосредоточился на том, чтобы отогнать от себя мысли и уговорить свое тело успокоиться.

Больше всего на свете я бы хотел повернуться спиной ко всему этому, вползти на свою наезженную колею, напрочь забыть об умирающем и только считать: 291, 290, 289. Но даже я понимал, что это невозможно. Человек, к которому я на свой несуразный манер был привязан, попросил меня о помощи. И если я по крайней мере не попытаюсь, то чего я стою?

Блуждания

В ту ночь я долго лежал в спальне без сна; в темноте проступали лишь угловатые очертания шкафа и чуть более светлый прямоугольник окна. Сначала я думал о мадам Сюррюг, которая с трепетом прислушивается к дыханию мужа, и о том, что же, по ее мнению, я могу для него сделать. Потом, под усиливающийся гомон птиц, доносившийся из сада, я задумался о том, стану ли сам я сопротивляться смерти, когда она придет за мной.

Когда зазвонил будильник, я был способен лишь неуклюже проделать привычные процедуры.

Я встал, согрел воды для чая и достал из холодильника молоко, все как обычно, но какое-то неприятное чувство не желало отпускать меня. Я все-таки заставил себя съесть немного хлеба и потом, прежде чем надеть чистую рубашку из стопки рубах одного фасона от Ле Тайёр, непривычно долго мылся. Затем я в изнеможении направился в свою лечебницу, становившуюся все более неопрятной.

Сеансы давались мне с трудом. От рассказа мадам Брие о плохо скрываемом безразличии ее матери у меня наворачивались на глаза слезы, я едва их сдерживал и столько раз шмыгал носом и покашливал, что пациентка в конце концов спросила, не подхватил ли я простуду. В груди у меня теснились беспокойство и чувство, похожее на горе, и я начал сомневаться в том, что меня хватит на целый день концентрированного человеческого страдания. Уходя, мадам Брие подала мне руку и проговорила: – Если о человеке никто не беспокоится, он может превратиться в совершенно ничтожное существо. Мне иногда думается, а можно ли такое существо вообще считать человеком.

Моя следующая пациентка, восемнадцатилетняя Сильвия, не явилась на прием. Редко случалось, чтобы пациенты пропускали прием, не предупредив, но, строго говоря, теперь, когда у меня не было секретаря, который отвечал бы на звонки, я не мог знать, пыталась она известить меня о том, что не придет, или нет. После испытаний первых двух часов работы я должен был бы ощутить облегчение, я же вместо этого едва не впал в панику, потому что отсутствие пациента заставило меня вернуться к собственным переживаниям, в то время как я больше всего на свете желал отвлечься от них. За место в моей голове боролось множество сбивчивых мыслей. Что скажет мадам Сюррюг, если я попробую поговорить с ее мужем и выяснится, что это не помогает? Как можно облегчить смерть незнакомому человеку, когда я не в силах разобраться даже в том, как прожить собственную жизнь?

Чтобы избавиться от этих мыслей, я поднялся и промаршировал в просторную приемную. Бесцельно побродил по ней, поправил пару журналов, поглазел в одно из окошек на квадратные газоны, добрел до входной двери и оглядел улицу, чтобы удостовериться, не идет ли все же моя пациентка. Но никакой Сильвии там не было, и покоя мне не было, и становилось мне все хуже и хуже. Кожа сдавливала меня словно сетью. Я открыл и закрыл рот, повращал плечами и выпрямил спину, но в моем теле места мне просто-напросто не хватало. В неистовстве я схватил трость и бросился вон, на солнечный свет. Я не знал, куда направиться, знал только, что не могу оставаться на месте, так что я свернул влево и быстро двинулся по дороге. Я стремился вперед, не разбирая пути, жадно глотая воздух. Передо мной возникали и сразу пропадали обрывки образов: нежная кожа Агаты на фоне зеленой обивки кушетки, я сам один дома у окна, мадам Сюррюг в обнимку с ее Томасом. Иногда навстречу мне попадались люди, которым приходилось отскакивать с тротуара, чтобы не столкнуться со мной, но я едва замечал их. Я был слишком озабочен тем, как бы удержаться на ногах, и когда они в конце концов подкосились подо мной и я осел, то не понимал, куда забрел.

Постепенно мое дыхание выровнялось, и я заметил, что, должно быть, потерял свою трость. Я растерянно огляделся. Я сидел на кромке одной из выступающих из земли каменных плит, ограждавших ухоженный палисадник. Окончательно придя в себя через несколько минут, я оперся рукой о холодный камень и осторожно поднялся. Тело все еще слушалось меня, хотя ноги подо мной тряслись и я ощущал ужасную слабость. Пока я с трудом ковылял по дороге, зрение постепенно стало ко мне возвращаться, вбирая окружающий мир. Ты совсем спятил, укорял я себя; из-за чего ты так завелся? В то же время я знал, что ровно то же самое может произойти и назавтра, и я не в силах ничего сделать, чтобы предотвратить подобное.

Вернувшись по дороге назад, я нашел свою трость, а вскоре узнал наконец и улицу. Отсюда я мог дотащиться до лечебницы. Еще более отрешенно, чем обычно, я провел три последние на этот день сеанса. С бурчанием в животе, в смертельном изнеможении сидел на стуле старой жабой, а рубашка застывала на моем теле как папье-маше. Произносил я единственно слова “добрый день” и “всего хорошего”.

Когда перепуганная мадам Моремо по обыкновению открыла и снова закрыла за собой дверь три раза и тем самым ознаменовала окончание рабочего дня, я впервые за долгие часы выдохнул по-настоящему. Но тут меня настигла тошнота, булькающая и кисловатая, и к моей великой досаде мне пришлось непослушными ногами поспешить в туалет, где меня вырвало. Агата VII

– Я, наверное, взбунтовалась. Нет, я это точно знаю. Просто я тогда не смела иметь подобных чувств. Но петь я перестала, к пианино я тоже больше почти не притрагивалась и тогда-то я начала резать себе руки.

Со своего места позади нее я едва улавливал нежную округлость одной ее щеки, видел сеточку тонких морщинок, когда она сжимала веки.

– Не знаю, почему я именно так выстраиваю рассказ. Как вы считаете, доктор, могут порезы, нанесенные ножом для резки овощей, служить заменой игре на пианино?

В ее голосе таился смех.

– Ннуу, почему бы и нет, – отвечал я, – вспомните только обо всех тех произведениях искусства, которые появились на свет в результате страданий и сублимации.

Она была в бутылочно-зеленом платье, на которое сверху было накинуто нечто вроде серой блузы. Длинные ноги Агаты, обутые в темные туфельки на невысоком каблуке, не умещались на кушетке. Ступни свесились вниз, сначала одна, потом другая.

– Как бы то ни было, началось это так. С тех пор я и резала себя, и вырывала волосы на голове, била себя разными вещами и колотилась головой о стенку, пока не начинала идти кровь. И я вас заверяю, что это действует лучше и эфира, и снотворного!

– Может быть и так, но эти действия служат тому, чтобы заглушить боль, а не тому, чтобы избавить от нее. Вы не убедите меня, что колотясь головой о стену, вы решаете свои проблемы, Агата; вы только наказываете себя за что-то, чего вы не совершали.

Мне стало досадно, что мои слова звучат так по-стариковски; а она улыбнулась шире, и я был уверен в том, что веселится она на мой счет.

– Конечно, доктор, – сказала она, – вы правы. Так, может, вы мне предложите прекратить? Как оригинально.

– Скажите прямо, вас это развлекает? – вырвалось у меня.

– Уверяю вас, ни в малейшей степени, – резко парировала она. – Я похоронена живьем в собственном существовании! А я-то ожидала, что вы сумеете распознать висельный юмор в словах приговоренного к смерти.

Я склонился поближе к ней: – Но что же такого дурного вы совершили, Агата? За что вы так сердитесь на саму себя?

Она поцокала языком: – Вы вообще-то слушали, что я говорю, доктор?

– Да, полагаю, что так. Но будьте великодушны, объясните мне таким образом, чтобы я понял.

Шумно дунув на челку, она взъерошила волосы, и те взметнулись кверху. Ответила она своим обычным тоном: – Я сержусь, потому что не совершила ничего. Мне следовало стать кем-нибудь, а из меня ничего не вышло.

Впервые за время наших встреч влага в ее глазах образовала слезу, скатившуюся вниз по виску и дальше по белой шее. Мне пришлось приложить немалое усилие, чтобы сосредоточиться на сути беседы и чтобы разные образы Агаты не смешивались в моем сознании.

– Извините, если это покажется вам банальностью, вы наверняка слышали подобное и раньше. Но я вообще-то думала, что во мне есть нечто особенное, – сказала она.

– А вы отчасти и сейчас так думаете, – ответил я, – иначе вы не сердились бы. Но в то же время?..

– Что вы имеете в виду? – всхлипнула она и поспешила отереть слезу тыльной стороной ладони. – Я имею в виду, что вы чувствуете себя совершенно неповторимой, но в то же самое время абсолютно ничтожной.

Она задумчиво кивнула: – Пожалуй, вы правы. Мне то кажется, что я не достойна жить, то что нет никого превыше меня. Глупо, правда?

Где находится смерть

Настал момент, когда нельзя было больше откладывать это дело. Неприятное состояние духа предшествующих дней по мере приближения к их дому сменилось чувством нереальности происходящего. Во что я впутался?

Мадам Сюррюг долго не открывала.

– Добрый вечер, месье. Как мило с вашей стороны навестить нас, входите же, – сказала она, настежь отворив дверь и отступив в сторону. Черты своего лица, утратившего какую-либо цельность, она усилием воли собрала воедино, и при виде этого мне захотелось тут же развернуться и броситься по садовой дорожке назад, в пропахший потом автобус, на котором я приехал. Вместо этого я шагнул через порог и с трудом устоял на ногах, споткнувшись о какие-то тряпки. Я едва сдержал изумленное восклицание. Все пространство было заставлено вещами!

– Позвольте, я возьму.

Мадам Сюррюг поставила трость в вазу, где было не меньше 10 зонтов разных цветов, и повесила пальто над стопкой газет, пока я в замешательстве пытался найти место своей шляпе. Никогда раньше я не видел ни в одном доме такого количества обуви, цветочных горшков, удочек и, если уж на то пошло, леек.

– Сюда, пожалуйста, – сказала мадам Сюррюг и двинулась вперед по узкому коридору.

– Мне кажется, он не спит, но если и так, будите его, не стесняйтесь. – Она остановилась перед дверью, которая, видимо, вела в комнату больного.

Я кивнул.

– Если вам что-нибудь понадобится, я буду вон там, – сказала мадам Сюррюг, удаляясь по коридору.

– Подождите, – крикнул я ей вслед, – а что с ним такое?

Она обернулась, посмотрела мне прямо в глаза и сказала: – У него рак.

Затем она скрылась на кухне, оставив меня перед дверью, за которой была заперта смерть.

Я осторожно постучал и вошел. Он лежал на стоящей посреди комнаты двуспальной кровати, из-под одеяла высовывалось одно лицо. Между его кустистыми бровями пролегла глубокая морщина, но когда я приблизился, измученное выражение лица сменилось дружелюбной улыбкой.

– Добрый вечер, доктор, проходите.

В дальнем углу стояло кресло, которое я с трудом подтащил к изголовью кровати. Сиденье располагалось низко, так что в конце концов я расслабил мышцы и просто шлепнулся на него. Наступит день, подумал я, и я останусь сидеть в том месте, где очутился, и никогда больше оттуда не поднимусь. Может, это случится дома, в моем кресле возле окна, может, на скамейке у озера, а вокруг меня лебеди будут укладываться спать.

– Как вы себя сегодня чувствуете, месье Сюррюг? – спросил я.

– Спасибо, бывало и лучше, – ответил он, – но с вашей стороны было очень любезно прийти. Мне кажется, моя дорогая жена уже теряет терпение возиться со мной.

Осунувшаяся голова на белой подушке, запах болезни, проступавший сквозь аромат чистого постельного белья. Я молчал, потому что не знал, что сказать.

Он прочистил горло и продолжил: – Зовите меня просто Тома, доктор. Я позволю себе выложить все начистоту, хоть мы и не слишком хорошо друг друга знаем. Я стал обузой для жены, и мне не хочется обременять ее еще и своим страхом. Но правда состоит в том, что мне безумно страшно.

Он выталкивал фразы толчками, набирал полный рот воздуха и выдавал предложение, опять втягивал в себя воздух и выдавал следующее.

– Я уверен в том, что вы не обуза, – попробовал я начать. Но Тома не отвечал, и пребывать в этой тишине было невыносимо. Так и знал, подумал я; не гожусь я для этого! И тут с подушки раздались слова: – Вы знакомы со смертью?

Я нахмурился.

– Мы, наверное, все с ней знакомы? – начал было я, но и сам услышал, какие это пустые слова.

– На протяжении многих лет мне, конечно, приходилось беседовать со многими пациентами, которые или сами были тяжело больны, или потеряли кого-то из близких… – попытался я снова, но получилось чуть ли не хуже прежнего. В конце концов я покачал головой. – Нет, – сказал я. – Я со смертью не знаком.

Тома улыбнулся и кивнул пару раз.

– Вот видите, с ней не познакомишься, пока она не придет. По-настоящему.

Челюсти под седой щетиной и серой кожей шевелились, будто он жевал. Я на минуту задумался, как быстро я сам приобрел бы такой же вид. В седине моих волос еще сохранялись темные пряди, но если заболеть всерьез, долго они, конечно, не продержатся. Десять кило мышц и жира можно потерять быстро.

– Каждую ночь я лежу здесь, прислушиваюсь к дыханию жены и думаю о том, как же я смогу ее покинуть.

На полу по правую руку от него лежал матрас с одеялом, простыней и подушкой. На тумбочке слева от того места, где я сидел, стояли лампа, стакан с водой, тазик и жестяная банка мятных леденцов. Вот, значит, каковы атрибуты смерти.

– Честно говоря, не знаю, чем я могу вам помочь, %ма, – сказал я. – Я никогда никого не любил.

Эти слова вылетели у меня неожиданно, но %ма ответил только: – Да, не всем так везет. Наверное, вам будет легче умирать.

– Наверное, – согласился я, – но жить мне труднее.

Его смех прозвучал камнями, падающими на камни.

– Тут вы, наверное, правы, – сумел он выговорить под смех, перешедший в кашель, – жизнь без любви немногого стоит.

Я улыбнулся ему в ответ, мы немного помолчали, потом я спросил: – Вы говорили, что вам страшно?

– Безумно страшно! – Он снова улыбнулся, на этот раз глазами. – Так хорошо произнести это вслух.

– Я вообще-то тоже боюсь, – признался я, – только я еще не совсем разобрался, почему.

– Мне кажется, самое худшее – не увидеть больше лица жены. Оказаться в месте, где ее нет.

Каким-то образом я прекрасно понял, что он имеет в виду.

– Может быть, вам вовсе не от нее придется отказаться, – предположил я. – Может быть, только от всего остального?

Я не был уверен, что в этом есть какой-то смысл, но Гома взял мою руку в свою, как сделала его жена несколькими днями раньше.

– Верно, – я почувствовал, что он чуть сильнее сжал пальцы, – от нее я никогда не смогу отказаться. А от остального придется, наверное.

Он выпустил мою руку и снова скорчился в приступе сухого кашля; я протянул ему воду, и он отпил несколько глотков.

– Надеюсь, вам удастся разобраться в том, что вас страшит, – проговорил он хриплым голосом и откинулся на подушки, – а то окажется, что все было зря.

Я пожал плечами – разве и теперь по большей части не все совершается зря? – но все же спросил: – А как узнать, чего боишься?

– Мой опыт подсказывает, – ответил Тома, прикрыв глаза, – что надо начать с самого главного своего желания.

Агата VIII

– Все говорили, что я похожа на отца, и ему. И это страшно нравилось. Я думаю, он гордился тем, что, несмотря на свой физический недостаток, произвел на свет ребенка; я представляла собой своего рода трофей. Играй, Агата, играй!

Эти слова она выговорила, кривляясь.

– А у вас были способности? – спросил я. Разумеется, у нее были способности. Агата кивнула.

– Они мне никогда не говорили о моем таланте, я слышала только, как они говорят это другим, когда думают, что я не слышу. Но и правда, у меня действительно очень хорошо получалось.

– А это вас не радовало? – Я смотрел на ее тонкие пальцы, представляя себе, как они бегают по клавишам, попадая не на те: Агата ошибается нарочно. Мне вдруг вспомнился день, когда я понял, что играю на скрипке лишь ради отца: даже когда пьеса мне удавалась, я чувствовал не радость, а облегчение.

Агата покачала головой.

– Нет, я все это ненавидела. Ненавидела пианино, и ненавидела, когда они рассказывали обо мне. Они хотели только показать, какие они прекрасные родители. Ко мне это не имело отношения.

Наше время, собственно, истекло, но мне жалко было ее прерывать, больше всего на свете мне хотелось оставаться здесь с Агатой, а следующий пациент пусть бы подождал. Хотелось смотреть на ее белую кожу и представлять себе, что бы я почувствовал, прикоснись я к ней ладонью; задать ей вопрос, зная, что смогу излечить ее, если найду нужные слова.

Должно быть, она все же ощутила некую перемену, потому что, хотя я не шевелился и ничего не говорил, она решительно села. Волосы у нее растрепались и стали влажными, как у ребенка, только что проснувшегося после глубокого сна.

– На сегодня, пожалуй, все, доктор. Увидимся во вторник.

Она одарила меня улыбкой, больше всего напоминавшей заученную гримасу; я кивнул.

– Хорошо, Агата. До встречи.

Краткий миг ее рука оставалась в моей, потом она вышла из кабинета и закрыла за собой дверь. Я сел на кушетку, еще теплую после ее тела, и медленно, с наслаждением втянул в себя воздух. Потом я пригласил войти мадам Кармей, настраивая себя на то, что она ровно столь же важна для меня. Снег

Проснувшись как-то поутру, я увидел, что город окутан тонкой белесой пеленой. Я всегда любил зиму с ее приглушенными звуками, снег определенно любезнее моему сердцу, чем солнце. На этот раз снег выпал неожиданно, в тот момент, когда весну сменяет лето, и оттого был мне еще милее.

Снег сделал зримым тайный мир следов, оставленных собачьими лапами, сапогами и крохотными детскими ножками, свернувшими к школе или протопавшими мимо лечебницы к центру города.

Я отработал первые сеансы этого дня в кабинете, на подоконниках которого скапливались пыль и дохлые мухи. В глубине души я проклинал все те обстоятельства, что влияли на моих пациентов и с которыми я ничего не мог поделать. Бороться приходилось и с бесчувственными супругами, и со спрятанными за стеллажом бутылками; а чего можно, собственно говоря, ожидать от терапии, если у меня была лишь пара часов в неделю, чтобы ее выстроить, а у пациентов – все их существование, чтобы свести мои усилия на нет?

Тут пришла мадам Алмейда. Она заговорила в ту же секунду, как ее голова коснулась подушки, и мне подумалось, что она может и не заметить, если я тихо умру от скуки у нее за спиной. Как же так, мадам Сюррюг вот-вот потеряет своего мужа, а эту жуткую бабу занимает только одно: что ее надули на 10 сантимов при покупке перчаток!

От этой мысли в нос мне шибанула кислая отрыжка, выплеснувшаяся на пациентку: – Мадам, все, пора с этим кончать! – перебил я ее. Случается, что сам себя удивишь; именно это и произошло. – Приходя сюда, вы каждый раз тратите время на россказни о чужих упущениях, вы меня сводите этим с ума! Скоро уже три года, как вы жалуетесь на лень своего мужа и игнорируете абсолютно все, что говорю вам я. Дальше так продолжаться не может!

Мадам Алмейда неуклюже приподнялась на локтях и, не веря своим ушам, повернулась ко мне лицом. Болтающаяся у нее под подбородком кожа слегка подрагивала, глаза широко распахнулись.

– Мне кажется, нам стоит произвести эксперимент, мадам. Очевидно, от ваших визитов ко мне лучше вам не становится, так что я предлагаю попробовать нечто новое. До нашей встречи на следующей неделе вы должны сохранять полный покой. Вы должны сообщить мужу, что все дела по дому обязан выполнять он, потому что вы получили указание отдыхать; а вам нужно просто наслаждаться природой, читать книги… или что там вам еще захочется. Встретиться с хорошими друзьями.

Побагровев, мадам Алмейда возопила: – Но Бернар не умеет готовить! Он не умеет ни стирать, ни гладить, Бернар абсолютно ничего не умеет!

Я пожал плечами. Бернар не интересовал меня ни в малейшей степени.

– Этого мы не можем знать, пока он не попробует, – сказал я со всей доброжелательностью, на какую был способен. – Я предлагаю всего лишь эксперимент, и каким бы ни оказался результат, его нельзя будет счесть плохим. Постарайтесь делать все как надо, а в следующий раз мы оценим, что получилось.

Мадам Алмейда еще несколько секунд не сводила с меня глаз. Казалось, она пытается оформить какую-то фразу, но не находит нужных слов, потому что мысль ускользает от нее. Я встал, показывая, что беседа окончена, и она машинально пошла за мной к двери.

– Со мной никогда не обходились подобным образом, доктор, – процедила она наконец, и я с трудом подавил улыбку.

– Мне кажется, перемена пойдет вам на пользу, мадам. Вы так не думаете?

Крепко вцепившись в сумку, будто я пытался ее отнять, мадам Алмейда кинула на меня еще один недоверчивый взгляд и короткими семенящими шажками покинула кабинет, в своей обтягивающей юбке.

Она ушла, и я подумал было, что насовсем. Хотя вряд ли. Ей необходимы свидетели ее мученичества, иначе к чему оно? И если она не сможет приходить сюда, чтобы излить свою злобу, то куда ей идти?

День завершился, мне оставалось только запереть лечебницу. И тут меня охватила паника. Пульс завибрировал в теле так, будто я – камертон в руке разбушевавшегося композитора, и если бы со мной много раз не случалось подобного раньше, я бы твердо решил, что умираю. Переходя из кабинета в приемную, я был вынужден делать паузы, присаживаться на стулья для пациентов, набирать в легкие воздух и тут же снова подниматься, потому что я был не в состоянии находиться в покое.

Ноги подо мной гудели, но в конце концов я убрал карту мадам Алмейды с сегодняшним незаконченным рисунком на место и ступил в начинавшийся вечер. На крышах домов все еще лежали тонкие, как бумага, кляксы снега, на влажной земле разрастались черные и зеленые пятна, легкие рвал ветер.

Постепенно испарина на коже высохла. Крепко обхватив рукой трость, я двигался по городу не в сторону места, где жил, а прочь от него, и когда я позволил себе понять, что делаю, я был всего в нескольких метрах от ее дома. Только бы краешком глаза ее увидеть, и мне станет лучше, я был в этом уверен. Увидеть, что она есть на свете.

Но Агаты я не увидел. Зато увидел худого мужчину с высокими залысинами, он сидел за обеденным столом и читал газету. Юлиан. Я вздрогнул от отвращения: что она в нем нашла? Зачем она живет с человеком, если это, очевидно, не приносит ей радости?

В этот момент он поднял взгляд от газеты. Затянувшееся мгновение я смотрел прямо в его белесые рыбьи глаза – вернее, просто голубые, по правде говоря, – потом оторвался от этого зрелища и поспешно ретировался, обуреваемый смесью унижения и ярости.

Агата IX

– Чего вы так боитесь, Агата?

– Да я, пожалуй, уже и не знаю; чего все люди боятся? – Она безнадежно развела руками. – Я думаю, сама жизнь стала опасной. Я теперь боюсь играть музыку, боюсь не играть ее, боюсь сближаться с людьми, боюсь остаться одной. Мне нигде нет места!

– Но надо пытаться, Агата, – сказал я. – Жизнь состоит из того, что мы делаем, а вы не делаете ничего.

Застонав, она раздраженно дернулась: – Но если у меня снова ничего не получится, я этого не перенесу. До сих пор у меня не получалось ничего, за что бы я ни бралась, это невыносимо!

Неожиданно на меня накатила волна нежности, я едва удержался, чтобы не коснуться Агаты рукой.

– Но что же такое жизнь, как вы думаете, Агата? – спросил я ласково. – Что вы хотите сказать? Такое впечатление, будто вы полагаете, что существует формула хорошей жизни и пока вы ее не вывели, можно не жить вообще. Я прав?

Она резко села, повернувшись ко мне боком; руками она вцепилась в кушетку по обе стороны от колен.

– Мне кажется, что жизнь одновременно и слишком коротка, и слишком длинна. Слишком коротка, чтобы научиться жить. И слишком длинна, потому что с каждым новым днем собственная несостоятельность становится все очевиднее.

Голос ее звучал монотонно, ей явно было нехорошо, но я не мог позволить, чтобы моя слабость к ней помешала терапии.

– Откуда вы взяли, что ваша жизнь не состоялась? – не унимался я. Покачав головой, она пробормотала: – Поверьте, такое невозможно не заметить.

– И на кого же вы равняетесь?

– На ту, которой я должна была стать. – Она безжалостно потерла лицо обеими руками. – Я так устала, доктор. Давайте закончим на сегодня.

Мы смотрели друг другу в глаза и не могли отвести взгляда. Она выглядит несчастной, или я читаю в ней себя? Я представил себе, будто тянусь к ней рукой, чтобы погладить по волосам. Увидел, как она припадает ко мне, чтобы я мог обнять ее, и наши тела соприкасаются, и я могу прошептать ей, что понимаю ее. Что я боюсь нисколько не меньше ее.

Вместо этого мы простились, и она ушла, оставив меня сидеть в кресле. Я следил за ее шагами по кабинету – она сделала девять шагов, мне требовалось восемь; услышал, как входная дверь захлопнулась за ней с металлическим щелчком. Любовь

В тот день, когда мне оставалось 202 сеанса, я проснулся распаренный, весь в красных пятнах, а простыня и одеяло потным комком сбились к стене. В моих снах меня преследовал обратный отсчет, я бестолково суетился, пытаясь спасти всех своих пациентов, пока мы не умерли, и от этого ощущения спешки было не избавиться, сколько я ни стоял под душем. Вскоре все закончится, и что тогда? Сделал ли я действительно все, что в моих силах, чтобы всем им помочь?

Добравшись до лечебницы, я остановился в дверях, оглядывая помещение. Как-то странно тут пахнет. Немного похоже на загнившую в кладовке снедь, когда она завалилась к стенке и растекается лужей, или на не вынесенное мусорное ведро. Я редко вспоминал о подобных вещах, обычно мадам Сюррюг убирала здесь и меняла полотенца в ванной, часто она покупала цветы и расставляла их повсюду в вазах. Без нее лечебница медленно, но верно приходила в упадок у меня на глазах. Пациенты сменяли друг друга на кушетке словно в соответствии с какой-то сложной схемой, которую смог бы истолковать человек, нашедший к ней правильный подход. Я подумал о Тома. Во время нашей с ним встречи между нами возникла открытость, которую мне хотелось бы привнести и в терапию. Смерть будто заставила нас перескочить через массу промежуточных звеньев прямо к существенному, но неужели же это недостижимо без посредства смерти?

Под рассуждения мадам Олив о понятии “любовь” я размышлял дальше. Может быть, совершенно невозможно установить подлинно равноценные отношения здесь, в кабинете, где один человек платит другому за то, чтобы его выслушали, и где пациенты по определению больны, а я их лечу.

– Я вообще думаю, что мои чувства к мужу – это не любовь, – услышал я заявление мадам Олив, – и все же мы частенько говорим, что любим друг друга. Чего только не скажешь.

– Мгм, – пробормотал я.

– С другой стороны, уж лучше быть с ним, чем одной, думаю я. И это ведь тоже ценно.

Я снова пробормотал нечто, раздумывая, не означает ли это, что она просто боится остаться одна.

– Может быть, – вздохнула мадам Олив, – мне бы и не приходилось каждый день чистить все это серебро, если бы я только чуть больше любила своего мужа.

Тут уж я не смог удержаться от смеха: – Не говорите так, мадам. Мне кажется, вам бы лучше попробовать найти в себе чуть больше любви к себе самой.

Мадам Олив удивленно улыбнулась. – Такое мне никогда не приходило в голову, доктор.

Времени было шесть часов вечера; я побеседовал с четырьмя пациентами до обеда и четырьмя после, но совсем не устал. Напротив, мне хотелось танцевать, тряхнуть стариной и использовать еще один шанс в качестве молодого бравого мужчины. И пусть это звучит страшно банально, но мне хотелось быть человеком, который что-то значит.

В странном беспокойстве, никак не решаясь отправиться домой, я походил туда-сюда по лечебнице. Сначала обошел по периметру просторную приемную, остановился возле красивого письменного стола мадам Сюррюг и скользнул по нему пальцами, потом зашел в кабинет. Вообще-то я люблю это место. Именно здесь я нашел свое дело и неплохо с ним справляюсь. Почему оно превратилось в наскучившую рутину? Просто ли я ленив – или, хуже, настолько заносчив, что начал тяготиться бедами других людей?

Я подошел к окну и выглянул на пустынную улицу. Ощутил прохладное дерево подоконника под ладонями, немного покачался вперед-назад. Потом резко наклонился к самому окну, ударился об него лбом и ощутил, как стучит кровь в том месте, где кожа прижалась к переплету.

Решение

Времени было 07.35, небо висело надо мной голубым, как лед, куполом. Кучка детишек в отглаженной школьной форме, с зачесанными мокрой расческой волосами со смехом толкалась на тротуаре: ребята старались выпихнуть друг друга на дорогу. Они, конечно, направлялись на другой конец города, в школу Эколь-де-Сен-Поль, и кое-кто из матерей, только что чмокнувших их на прощанье, наверняка в свое время побывал на моей кушетке. Вдруг позади меня кто-то крикнул высоким детским голосом: – Доброе утро, месье!

Это была маленькая девочка из дома четыре. Она не прошла, а протанцевала мимо меня неровным галопом уличного мальчишки, и не успел я ответить, как она была уже далеко и за спиной у нее подпрыгивал школьный ранец.

___

Как только я увидел в конце улицы лечебницу, я сразу понял, что мадам Сюррюг все еще к нам не вернулась: кирпичные стены буквально излучали пустоту. Тотальное одиночество, подумал я, но не был уверен, только ли собственное имею в виду.

По окончании дня, когда я временно сложил восемь медицинских карт сегодняшних пациентов на угол письменного стола своей секретарши, во мне вызрело решение. Наверное, эта мысль родилась в течение прошлой ночи, и теперь она привела меня в цветочную лавку, где муж одной из моих клиенток любезно помог мне выбрать букет из цветов, названий которых я не знал, после чего та же мысль сопроводила меня по Рю-де-Па-вийон до переполненного и провонявшего автобуса № 31.

___

По пути я вспоминал нашу с мадам Сюррюг первую встречу. Она откликнулась на объявление о найме, поданное мной в местную газету, когда я понял, что не смогу и лечить, и вести административную кухню. Я отвел на интервью целый день, но встретившись с первыми тремя кандидатами, уже распрощался с мыслью найти человека, с которым я сумел бы сработаться.

И тут пришла она. Безупречно одетая в длинную юбку с хорошо подобранным к ней жакетом, с волосами, туго стянутыми сзади в узел, без которого я с тех пор никогда ее не видел. Почему-то мне отчетливо помнились еще и ее коричневые кожаные туфли на низком каблуке-кирпичике и с пряжкой спереди, она еще лет пять их потом носила.

Я пригласил ее напечатать на машинке надиктованный текст, что она исполнила споро и без ошибок, и спросил, где она работала раньше.

– С двенадцати лет я помогала отцу в его лавке, именно я вела счета и переписывала начисто письма, рассылавшиеся поставщикам и покупателям. Когда мне исполнилось девятнадцать, меня взял на работу адвокат, и с того времени я вела его рабочий календарь, отвечала за всю письменную документацию, архивирование дел и тому подобное.

Она протянула мне аккуратно сложенный листок с похвалами ее трудовым успехам. – Вот, пожалуйста; если захотите узнать о том, какой из меня работник, можете обратиться к месье Бонневи.

На следующий день я объявил мадам Сюррюг, которую звали тогда мадемуазель Бину, что должность досталась ей.

Красный дом с железной цифрой двенадцать на калитке я сначала увидел, когда проезжал мимо него в автобусе, и неожиданно для себя я крикнул шоферу, что мне нужно выходить. Выскользнуть из массы тесно прижатых друг к другу человеческих тел было облегчением; оказавшись на улице, я почти лихорадочно отер ладони о брюки.

Через несколько лет после того, как я принял мадам Сюррюг на работу, я связался с месье Бон-неви, тем самым адвокатом, которого она указала в качестве своего прежнего работодателя. Я хотел выяснить, могу ли я выкупить арендовавшийся мною в то время для практики кабинет, и каково же было мое изумление, когда я похвалил нашу общую секретаршу, а Бонневи ответил, что никогда в жизни о ней не слышал. Я не стал рассказывать об этом мадам Сюррюг. Свою работу она выполняла безукоризненно, к тому же я находил особую радость в том, что разоблачил ее. Эта тайна была одновременно и нашей общей, и только моей, а ее блеф только заставил меня еще больше уважать ее.

___

– Добрый вечер, мадам.

Я поклонился, приподняв шляпу; но я не продумал своего визита как следует и внезапно осознал, что не представляю, как себя вести. Мадам Сюррюг смотрела на меня так, словно забыла, кто я такой, и я, переминаясь с ноги на ногу, неуверенно откашлялся. Я был потрясен тем, насколько она изменилась. Она похудела, должно быть, на десяток килограммов, а из неряшливого пучка волос торчали полуседые пряди; раньше я не замечал у нее седины.

___

Тут я вспомнил о цветах, зажатых в моей взмокшей руке, и протянул их мадам Сюррюг, как прежде я протянул бы ей свою трость. Возможно, она тоже поддалась застарелой привычке, потому что приняла мой букет, и это, по всей видимости, помогло ей вспомнить, как у людей принято себя вести.

– Большое спасибо, месье, пойду сразу поставлю их в воду, – сказала она и шагнула в сторону, распахивая дверь. – Вы к нам зайдете? Кофе

Поверьте, я едва справляюсь без вас, – начал я фразой, которую придумал в автобусе. Я повествовал о том, что скоро все медицинские карточки перекочуют к ней на письменный стол и что многие из пациентов осведомлялись о ней и просили меня передать ей привет.

– Я тронута, – слабо улыбнулась она. – Но если серьезно, то я не могу понять, что такого сложного в том, чтобы убирать медицинские карты в шкаф, вы же знаете, как их там расставить!

Было так странно, что меня отчитывают, и щеки у мадам Сюррюг порозовели, пока она говорила.

– Я с вами работаю уже больше 30 лет почти без отпусков, но стоило мне отпроситься на несколько дней – и весь карточный домик вот-вот рассыплется!..

Она быстро провела ладонью по губам, и несколько секунд мы просидели в тишине. Потом она резко вскочила.

– Кофе?

Она хозяйничала, а я наблюдал за ней. Ее движения были более размеренными и как бы менее энергичными, чем в лечебнице, и это с одной стороны расстроило меня, а с другой я был польщен тем, что она позволяет мне видеть себя такой.

– Как это мило, что вы снова зашли, – сказала она, все еще стоя ко мне спиной. – Для Тома ваш визит очень много значил, и вроде бы он с тех пор немного успокоился.

– Я рад, – ответил я, покачав головой, – но, пожалуй, это скорее он мне помог, чем я ему. Как он себя чувствует сегодня?

– Он только заснул, – ответила она, поставив кофейник на поднос, – провел беспокойную ночь. Теперь с ним чаще всего так и бывает.

Она принесла поднос, отодвинула в сторону лежавшие на столе бумаги и выставила на стол блюдца, чашки, сахар, сливочник и кофе.

– И сколько же это все продолжается, собственно говоря? – спросил я. Аккуратными движениями мадам Сюррюг несколько раз разгладила скатерть перед собой, потом вздохнула.

– Это началось довольно давно, задолго до того, как я отпросилась. У Тома несколько месяцев побаливал живот, но он не хотел идти к врачу. А когда мы, наконец, собрались, нам сразу сказали, что сделать ничего нельзя и я могу забрать его домой. И я тогда решила остаться дома и быть с ним. – Она подняла на меня заблестевшие глаза. – Ведь он действительно может умереть в любой момент. – Я кивнул и посмотрел на ее руку на столе передо мной. Она походила на подбитую птицу.

– Тома хороший человек, – сказал я и снова почувствовал, насколько беспомощными бывают слова. Мадам Сюррюг была замужем за Тома уж точно более двадцати лет. И теперь он умирает прямо за стеной справа от меня, а единственное, что мне пришло в голову сказать, это что он хороший человек.

Но мадам Сюррюг только кивнула, налила в чашки кофе и пристроила ноги на ближайший стул.

– Подумать только, – сказала она с каким-то удивлением, изучая меня прищуренными глазами. Я беспокойно заерзал на стуле.

– Подумать только – что, мадам?

– Ну, что вы пришли, – сказала она, отведя от меня взгляд, подула на кофе и сделала небольшой глоток. – Взяли и пришли. Я и представить не могла, что так будет. Вот уж не думала.

Улыбнувшись ей в ответ, я протянул руку за своей чашкой. – Да как же иначе, сказал я.

Агата X

Свет неяркого весеннего солнца падал на ее волосы; она сидела у окна, похоже, унесясь мыслями очень далеко. И если не знать, что она больна, по ней и не скажешь. Я долго стоял, любуясь ею; потом взял себя в руки и обратился к ней со словами: – Добрый день, Агата, проходите.

– Спасибо, – ответила она, проследовав мимо меня в кабинет. – Вы сегодня какой-то печальный, но вы и всегда такой, конечно. Вам грустно, доктор?

Это был простой вопрос, но мне никто его раньше не задавал, и он поразил меня, словно удар под ложечку.

– Я… – начал было я, но в горле вдруг пересохло, и чтобы продолжить, пришлось сглотнуть: – Я об этом не задумывался.

– Не задумывались об этом? – Она села на краешек кушетки и вызывающе взглянула на меня. Ее большие глаза смотрели слишком пристально, мне пришлось напрячь все силы, чтобы не отвести взгляда.

– Нет, – сказал я.

Она нахмурилась: – Как же так, доктор, вы всю жизнь помогаете другим избавиться от страданий, но не можете разобраться в том, что мучает вас?

Проклятая жара, дышать нечем. Открыть бы окно, но ноги ослабли… и я не двинулся с места, а из груди по телу все распространялся обжигающий жар.

– Очевидно, я научился выбрасывать подобные вопросы из головы, покидая лечебницу, – сказал я тоном, который, как я надеялся, звучит непринужденно. – А вы-то как себя сегодня чувствуете, Агата?

– Не хотите отвечать? – не успокаивалась она. – Как вы можете утверждать, что понимаете других, если даже не знаете, в каком вы сами настроении?

Она смотрела мне прямо в глаза, а я сжимался и съеживался, карандаш, блокнот и все ученые книги мигом куда-то подевались, и вот я перед ней как облупленный: обуреваемый страхом человек, которому скоро исполнится 72 года, плохо выбритый, в очках с захватанными стеклами.

Казалось, прошло бесконечно много времени, прежде чем я ответил: – А я их и не понимаю, вы правы! – Я развел руками. – Я понятия не имею, как люди устраивают свою жизнь! Что вы теперь скажете? Все это просто цирк!

Агата выдохнула через нос, не то фыркнув, не то усмехнувшись: – Я все-таки думаю, что вы преувеличиваете, доктор! До вас я беседовала со многими врачами, и тех, кто и вправду слушает, что им говорят, бесконечно мало. Я высоко ценю вашу помощь.

Я ничего не понимал; разве не сошлись мы только что на том, что я мошенник?

– Даже просто приходить сюда и разговаривать с человеком, которому я в самом деле интересна, который не долдонит навязчиво, что мне нужно лечь в больницу, много значит для меня. Разве вы этого не знаете?

Я покачал головой.

– Но это так. А я все-таки никак не возьму в толк, как вы можете числить себя специалистом в области психических заболеваний, если даже не заметили, что сами чувствуете себя ужасно?

Голос наконец вернулся ко мне: – Да с чего вы взяли, что я чувствую себя ужасно?

– Откуда бы мне начать? С тех пор, как ваша секретарша заболела, у вас все идет кувырком. Здесь странно пахнет, в кабинете полнейший кавардак, и у меня впечатление, что вы ходите в одном и том же костюме со дня нашей первой встречи.

Она улыбнулась, выпятив острый подбородок, но продолжала серьезным тоном: – Плюс у вас руки дрожат, – я ошеломленно посмотрел на свои руки, покрытые печеночными пятнами, – но что вас действительно разоблачает, так это лицо. Даже когда вы улыбаетесь, вам тоскливо.

Мда, подумал я, тут она, пожалуй, права. Но что же я могу с этим поделать? Ведь я разочарован в существовании как таковом.

– А как вы думаете, почему я сажусь вот здесь, сзади, где меня не видно? – спросил я, чтобы не растерять остатки авторитета.

– Ага, – погрозила она мне пальцем, – теперь все начинает становиться на места!

Я то ли засмеялся не своим голосом, то ли не узнал свой смех. Но то, что Агата раскусила меня, разрядило атмосферу.

– Ну вот, оказывается, вы умеете смеяться, – сказала она, – какая досада. Значит, я проспорила Юлиану обед. Вплавь

Страх дожидался меня. Не успела Агата покинуть кабинет, как он набросился на мои ступни. До момента, когда я мог бы лечь спать, оставалось пугающе много часов, и меня утомляла сама мысль, что придется спасаться от страха так долго.

По пути домой я купил хлеба и ветчины к ужину. Продавец выглядел как-то странно, расплывчато; удержать в уме его черты казалось невозможным, а в ушах у меня громко стучал пульс.

– 90 сантимов, месье.

Я не глядя протянул ему деньги и повернулся, чтобы уйти.

– Месье, сдачу забыли! – услышал я сзади, но инерция движения увлекла меня к выходу.

В груди сипело, а ноги сами, к моему удивлению и без какой-либо команды с моей стороны, несли меня к озеру, а не прямо домой. Агата, Агата, пелось у меня в голове; неожиданно у моих ног оказалась вода, но я не остановился, когда туфли налились холодом.

Еще шаг. Дно было и твердым, и податливым одновременно, вода доходила мне до середины икр, и никогда раньше ничто не оказывало на меня такого умиротворяющего действия. Штанины пропускали холод, он пронизывал мою кожу, добираясь до раскаленного средоточия страха, и, погрузившись в воду по пояс, я скользнул по ней вперед, сделал несколько гребков руками – и она приняла мое напряженное, вспотевшее тело.

– Ааааах, – вздохнул я, перевернулся на спину и поплыл прочь от берега с раскрепощающей легкостью; я уж и забыл, что так бывает. Пустяки

День начался, представьте себе, с мадам Алмейды, и я взял себе на заметку, что с ее уходом мне останется провести ровно 100 сеансов. Эта крупная женщина не явилась на прием ни в один из назначенных ей дней с тех самых пор, как я огорошил ее, предложив поэкспериментировать, и я начинал уже думать, что ошибся в ее оценке.

Но вот вдруг она тут. Губы сжаты в тонкую горькую ниточку, каблуки осуждающе стучат по полу, но главное, она не произносит ни слова.

– Ну что, мадам, как прошли у вас эти несколько недель? – молвил я.

Она мрачно пожала плечами.

– В последний раз я дал вам сложное задание. Не будете ли вы столь любезны рассказать мне, как вы с ним справились?

Она бросила на меня быстрый взгляд. – Я не справилась.

– Вот как! Но и это тоже результат, – подбодрил я ее. – С чем именно вы не справились?

– Но это задание невозможно было выполнить. Оно совершенно идиотское!

Она снова посмотрела на меня, выпятив нижнюю губу как строптивый ребенок, и я с трудом подавил улыбку.

– Вы совсем не знаете Бернара, – продолжала она, – и я начинаю думать, что вы и меня совсем не знаете!

– Даже так?

– Так! Иначе вы никогда не предложили бы мне соблюдать покой. Единственное, в чем я могу находить успокоение, это безостановочная деятельность.

– Ага, – улыбнулся я.

– Что – ага? – передразнила она меня. – Бубните свои “гм” да “ага”, каким образом это может мне помочь?

Пожалуй, в этом она была права, но все же сегодня она так легко не отделается.

– А напомните-ка мне, мадам, в чем вам требуется помощь? – спросил я.

– Нет, это уже ни в какие ворота не лезет, – вскинулась она, – я к вам три года хожу, и вы меня об этом спрашиваете?!

– Я полагал, что вы ходите сюда, чтобы справляться со своими нервами. Мы с вами обсудили все, начиная с вашего детства и кончая вашим дыханием; безуспешно. Следующим шагом по логике вещей было бы перейти к настоящему, чтобы научиться менее трагически относиться к мелким обыденным проблемам. Но вы отказываетесь это делать. Так что позвольте спросить: какая вам, собственно, требуется от меня помощь?

Мадам Алмейда вся как-то опала, широкие плечи осели, тело складками нависло над многослойным животом, как бы оберегая его.

– Если вы желаете добиться улучшения, мадам, я вижу два пути. Возможно, они даже связаны между собой. Один состоит в том, что вы будете учиться придавать меньше значения пустякам и сократите число повседневных дел. Второй же путь – впустить в свое существование нечто осмысленное.

Она слушала меня, это было очевидно. Возможно, она пока не понимала, что именно я говорю, но она искренне старалась понять.

– Я имею в виду, что вы постараетесь находить время на то, что для вас действительно важно, на нечто большее, чем покупка продуктов и наведение порядка в доме. На что-нибудь, что будет приносить вам радость! Короче говоря, – поторопился я добавить, – на то, что вас интересует. И тогда все пустяки поблекнут.

– Все пустяки? – спросила она, опустив голову; нижняя губа дрожала.

– Да, – ответил я, – все пустяки, которыми вы старательно заполняете дни, хотя на самом деле это только злит вас. Должно найтись что-то другое!

Мадам Алмейда всхлипнула. Потом она неуверенно кивнула и подняла на меня глаза.

– Забавно, доктор, что вы так говорите, – сказала она. – Ведь и я всегда думала то же самое.

Наведение порядка

Вечером того дня я неожиданно почувствовал, что не могу мириться с тем, что дома у меня все выглядит так же, как всегда. Я осмотрелся, и хотя обстановка была мне прекрасно знакома, она показалась мне пошлой и неуместной. Я вдруг осознал, что за всю свою взрослую жизнь не приобрел для дома ни одной новой вещи, хотя бы вилки или нового матраса для постели.

Все досталось мне в наследство от родителей или было подарено ими, и я пользовался этими вещами, потому что они выполняли свои функции.

Я начал с отцовских картин. Одну за другой я снимал их с гвоздей и за этим занятием с изумлением обнаружил, как сильно выцвели стены. Всего картин было семь, и, если я закрывал глаза, мне было проще вспомнить, что изображено на них, нежели лицо отца. Многие из картин были написаны еще до моего рождения; они висели на своих местах испокон веку, и я не задумывался о том, нравятся они мне или нет. Потом я принялся за бюро. Я уже много лет не заглядывал в него, и теперь разбирал ящики с определенным любопытством. Мои родители не были сентиментальны; так, они никогда не рассказывали забавных историй о том, что я делал или говорил ребенком. Но в ящике я обнаружил шкатулку со своими молочными зубами, а на многих из полотен моего отца угадывались очертания, в которых я узнавал себя. Округлый отпечаток детской ступни на песке, между деревьев далекого леса – высокая фигура, а рядом с ней фигурка пониже.

В нижнем ящике я нашел скатерть и стал складывать на нее вещи, которые собирался выкинуть. Верхний ящик заело, но, дернув несколько раз посильнее, я его выдвинул. Оказалось, что в нем хранится часть отцовских принадлежностей для живописи: масляные краски и цветные мелки, тщательно упакованные пачками кисти и несколько заполненных набросками альбомов. Еще я нашел коробку с карандашами специально для меня; отец разрешал мне их брать, только когда мы вместе садились рисовать.

В маленьких ящичках на самом верху мои родители хранили свою переписку того времени, когда моя мать еще не переехала сюда из Англии, несколько фотографий, нож для вскрытия писем и белый бумажный конверт с марками, которые давным-давно уже вышли из оборота. Почти все отправлялось на выброс, но вот, к моей вящей радости, в среднем ящике обнаружилась одна из моих старых черных книг для заметок. Годы назад я доставал их ближе к вечеру, когда закрывалась дверь за последним пациентом, и, не найдя лучшего собеседника, наедине с собой обдумывал истории болезней. Учиться слушать, было написано в одном месте, и я испытал тихую горечь при мысли о себе молодом, сидевшем тут и раздумывавшем о том, как стать лучше в своей профессии. Указательным пальцем я поводил по оставленным на бумаге следам своего энтузиазма. Почерк остался прежним; человек стал другим, а я и не заметил, как.

Я долго, не двигаясь с места, листал эти книги и то радовался удачному наблюдению, то вспоминал особенно несговорчивых или приятных пациентов; но в конце концов я не выдержал. Все причиняло боль.

В изнеможении я присел на край кровати, пытаясь понять, хватит ли у меня сил почистить зубы. Не хватит; я осторожно откинулся назад и лег на спину, свесив ноги на пол. В таком положении я и проснулся среди ночи совершенно разбитый, едва справился с тем, чтобы снять обувь и накрыться одеялом, и снова заснул.

На следующий день я очнулся к жизни в ноющем, но на удивление расслабленном теле. Позавтракал в гостиной, которая в отсутствие картин выглядела ново и пусто, совсем как холст, который просит, чтобы его заполнили. Уходя из дому, я тащил полный мешок хлама; я выкинул его на свалку в нескольких улицах от дома.

Дата: 12/5-1928. Книга для записей № 4

Основное

Сидеть позади пациентов во время работы помогает; они говорят более свободно + их ассоциации более глубоки. Почитать побольше о толковании снов; каким образом следует понимать повторяющийся сон мадам Трамблэ о том, что у нее выпадают зубы?

Мой метод

Стараться задавать меньше вопросов, пусть паузы заполняет пациент. Разница между открытыми и закрытыми вопросами; спрашивать, чтобы понять, а не чтобы манипулировать. Лион рассказал, что его сестра утонула у него на глазах. Что во время терапии делать с собственным горем? Не хочу, чтобы ему пришлось бороться с контрпереносом, поэтому ничего не сказал. Где проходит граница между холодностью и профессионализмом?

Алэн: реконструкция травмы; потеря сестры, чувство вины и утраченная любовь матери. Продолжать.

М-м Трамблэ: Возможно ли выпадение зубов понимать как импотенцию? Бессилие в ситуации неудавшегося брака?

М-ль Софи: Прогресс недостаточный; она скользит по поверхности. Надо направлять ее более решительно.

М. Лоран: Склонность к навязчивым состояниям. Приносит с собой покрывало для кушетки и каждый раз после сеанса стирает его. Анальная фиксация?

М-м Минёр: Очень мила. Возможно, слишком мила; никогда не настаивает на собственных желаниях, позволяет мне руководить всем – характер ее поведения в реальном мире?

М. Рикетёр: Депрессия. Почти ничего не говорит. Что произошло?? Агата XI

Мне пришлось вытерпеть шесть сеансов, пока, наконец, не настал ее черед. В уме я несколько раз проиграл нашу с ней последнюю беседу и, честно говоря, совсем не знал, чего ожидать. Сможем ли мы невозмутимо продолжать как прежде – или она потеряла уважение ко мне из-за того, что я продемонстрировал свою слабость?

Когда я открыл дверь, чтобы пригласить ее войти, она стояла, прислонившись к стене, и смотрела в окно.

– Кажется, наступило лето, а я и не заметила, доктор, – сказала она, повернувшись ко мне. – Всего несколько недель назад шел снег, а теперь вокруг так много красок.

Я выглянул на улицу. И верно: кусты ожили морем зелени, на газонах густо разрослась сочная трава. Когда я выскочу на пенсию, лето будет в самом разгаре.

Я в ожидании сидел позади Агаты, но несколько минут она лежала молча. Когда же наконец заговорила, ее слова прозвучали так, будто она сформулировала их раньше и дожидалась момента, когда можно будет мне их выдать: – Вы помните, доктор, вы меня как-то спросили, чего я боюсь?

– Да?

– Может быть, вы уже догадались, но мой отец нас лапал. Меня больше, ведь я появилась первой, но и Веронику тоже. Иногда он хватал меня рукой, когда я проходила мимо его стула, и я не могла высвободиться. Потом он принимался ощупывать мои ляжки, совал руку между ног, обхватывал пальцами бедра и попу, добирался до груди и шеи. А заканчивал лицом.

Обрисовывая движения его рук, она мучительно сжалась, голос звучал глухо и невыразительно. От ее рассказа по моему телу распространилось неприятное ощущение. Она была права, возможно, я предчувствовал все это, и все же ее история привела меня в бешенство. Мне и раньше доводилось выслушивать рассказы о посягательствах, но тут все делалось более хитроумно, маскировалось лучше.

– Дольше всего он задерживался на моем лице, особенно на губах. Главное было не заплакать, потому что тогда он принимался утешать меня, и это было едва ли не еще противнее.

У меня свело скулы при мысли о наслаждении на лице ее отца, с его широко раскрытыми незрячими глазами, и о замершем детском тельце Агаты под его руками. Я заметил, что с такой силой сжимаю карандаш, что больно пальцам, и ослабил хватку.

– Это было так гадко, – продолжала Агата. – Я это ненавидела, но моя мать говорила, что это совершенно естественно, что это просто его способ видеть. Что он пытается понять, какая я.

– Когда это прекратилось? – спросил я.

– Да никогда, собственно, я просто уехала из дома. Но мне стало проще избегать этого, потому что когда я наконец начала навещать родителей, у них, как правило, гостили и другие люди. Он умер десять лет тому назад.

– А ваша мать?

– Она живет там же, – вздохнула Агата. – Я езжу к ней пару раз в год, но часто наше общение… – Она замешкалась в поисках подходящего слова. – Как бы это сказать? Заходит в тупик.

– Похоже, ваша мать была не менее слепа, чем ваш отец, – сказал я, надеясь, что ей не слышно дрожи в моем голосе. Если бы я мог, я бы избил обоих ее родителей до полусмерти.

– Я почти полностью уверена, что моя мать знала, чем он занимается, – ответила она. – Но я никак не могу понять, было ли ей все равно – или ей даже нравилось, что мне приходится так плохо.

Внезапно мне пришла в голову одна ассоциация.

– Агата, а вы помните бинокль из вашего сна? Да?

– Разве вы не видите, что он означает нечто еще, чего мы не смогли понять тогда? – Я возбужденно склонился к ней.

Она растерянно протянула: – Нееет. Вы о чем?

– Я считаю, что тот бинокль олицетворяет первооснову ваших конфликтов!

Теперь я почти кричал, но был так увлечен, что не сумел понизить голос: – Больше всего на свете вы хотите быть увиденной, иначе вас не существует! Своего отца с его руками вы в конце концов возненавидели. А ваша мать не вмешивалась, хотя вы страдали у нее на глазах. Как же вы не можете понять, что ваши родители превратили вас в невидимку для самой себя?!

В голове у меня шумела кровь, я снова видел перед собой сидящую на краешке стула в белом домике Агату с таким выражением лица, какого не заслуживает ни один человек.

Еле слышным голосом, будто затаив дыхание, она спросила: – Но что же это значит?

Такой простой вопрос. Отвечая, я вдруг с неудовольствием осознал, что до выхода на пенсию мне остается ровно 71 сеанс, но лишь 6 из них с Агатой. Числа, которые раньше всегда представлялись мне слишком большими, теперь показались пугающе маленькими.

– Это значит, что вы должны научиться видеть себя саму, Агата.

Фигура / фон

Похороны состоялись в воскресенье днем. Мадам Сюррюг прислала по почте официальное приглашение, и я не смог придумать убедительной причины, чтобы отказаться.

И вот я с повлажневшими ладонями стоял на солнцепеке в черном, пахнущем нафталином траурном костюме. Народ шел мимо меня в ту самую церковь, в которой были и обвенчаны, и отпеты мои родители. Большей частью это были пожилые люди с благоговейными лицами, в темных одеяниях; многие из них здоровались со мной, хотя знакомы мы были лишь поверхностно.

Ровно так же я в свое время воспринял церемонию прощания с родителями; я помнил все эти сочувственные рукопожатия, взгляды, ожидающие от меня чего-то, чего я не мог себя заставить сделать. Вы знакомы со смертью?

Потом прибыла мадам Сюррюг и ненадолго остановилась передо мной. Я протянул ей руку.

– Соболезную.

Она кивнула, пожимая ее. С нашей последней встречи мадам Сюррюг еще больше исхудала, но ее глаза, когда наши взгляды встретились, были спокойны.

– Спасибо, – сказала она.

Гравий на дорожке, которая вела к самой церкви, похрустывал под ее шагами, и на краткое мгновение перед моими глазами запечатлелась эта картина: женщина в черном на фоне белой церкви. Когда она ступила в двустворчатые двери, черное слилось с черным.

Я проследовал за своей секретаршей в церковь и сел на гладко отшлифованную костюмами прихожан деревянную скамью под хорами. Под сводами церкви было прохладно, и особый запах камня, дерева и стеариновых свечей казался сухим на фоне влажного тепла снаружи. Постепенно проявились и другие запахи: женских духов, мужского лосьона для волос и тошнотворно сладких лилий.

Не захочет ли мадам Сюррюг теперь вернуться в лечебницу, помочь мне с последними формальностями? Я не осмеливался завести с ней разговор об этом во время своих визитов к ним, но теперь до пенсии оставалось всего полторы недели, и нужно было в этот срок уложиться с делами. Следовало либо завершить курс лечения оставшихся пациентов, либо направить их к другим терапевтам, а еще привести в порядок медицинские карты, чтобы передать их с пациентами дальше или архивировать… и еще не был подписан контракт с новым владельцем лечебницы. Без помощи мадам Сюррюг мне со всем этим было не справиться.

Я снова попробовал сосредоточиться на церемонии. Впереди на возвышении стоял подбитый изнутри бархатом гроб. Как Тома выглядит там, внутри, принял ли он под конец неизбежное? Что-то подсказывало мне, что принял.

Я высидел всю службу, речь кюре и четыре псалма, хотя предательское першение в горле не позволило мне петь вместе со всеми, а отвратительный запах цветов тяготил все сильнее. Он ощущался давящей болью за глазами, впивался под кожу, и когда восемь мужчин в отглаженных костюмах понесли Тома прочь, я не выдержал.

Из горла вырвалось рыдание, и я почувствовал, как скривилось мое лицо. Инстинктивно я закрыл его руками, но плач усиливался, и мне пришлось сильно закусить зубами большой палец, чтобы приглушить рвущиеся наружу жалобные звуки.

___

Я вздрогнул, почувствовав, как на мою спину легла чья-то рука. Первым моим порывом было стряхнуть ее, но я не шевельнулся. Вместо этого я к собственному изумлению остался сидеть и плакать на жесткой церковной скамье, и рука чужого человека обнимала меня за плечи. Мир

На следующий день я отправился после работы в “Ле Гурман” купить продуктов, чтобы испечь пирог.

Только зайдя в магазин и взяв корзинку, я сообразил, что не имею представления о том, с чего начать. К счастью, за прилавком молодая женщина с волосами, повязанными косынкой в голубую крапинку, насыпала в банку леденцы; я подошел к ней и кашлянул.

– Извините за беспокойство, но не могли бы вы объяснить мне, как испечь пирог?

Женщина громко рассмеялась, продемонстрировав две идеальные ямочки на щеках.

– Да с удовольствием. А какого пирога вам бы хотелось?

– Хороший вопрос, – сказал я. – С яблоками, наверное?

– С яблочным пирогом мы справимся. Идемте со мной!

И она повела меня между полок. Взяла муки, сахару и пачку масла, предложила мне понюхать палочку корицы и положила в корзинку несколько больших коричневых яиц.

– Яблоки вон там, – она показала на большие корзины, в которых лежали разные фрукты и овощи, – а кардамон у вас дома найдется?

– Боюсь, все, что у меня найдется, это немного хлеба и засохший сыр.

Женщина снова рассмеялась: – Ну, тогда пора вам немного расширить ассортимент.

Помогая мне собрать остальные ингредиенты, она рассказала, что свежие яйца в магазин каждое утро привозит ее отец, а рецепт пирога, который я буду печь, достался ей от покойной бабушки, которая славилась своей стряпней.

– А для кого вы хотите его испечь?

– Это будет такой пирог мира, – пояснил я, и она кивнула, словно это было самым обычным делом.

Когда все покупки были упакованы в пакеты из коричневой бумаги, я многократно поблагодарил ее.

– Не за что, – улыбнулась она, – у вас есть листочек бумаги?

Она взяла карандаш и начала писать в блокноте, который всегда лежал у меня в сумке.

– А перед тем, как подавать пирог, нужно дать ему как следует остыть. И он будет готов служить делу мира.

___

Все вокруг было в муке. Венчика у меня не нашлось, поэтому, как я ни старался, расправиться со всеми комочками оказалось делом практически невыполнимым. Но потом, когда пирог уже благоухал в старой круглой форме для выпечки, доставшейся мне от матери, и по его поверхности расходился спиралью красивый узор из яблочных долек, мне едва удалось сдержать радость.

Когда я позвонил, сердце гулко забилось в моей груди. Дверь отворилась, и если он удивился при виде меня, то не показал этого.

– Добрый день, – произнес я, двигая губами с преувеличенной четкостью, – я испек пирог. – И я кивнул на блюдо и протянул ему его.

Наконец-то я как следует рассмотрел своего соседа. Навскидку ему было хорошо за 60, и он был несколько плотнее меня. Одет он был в застиранный домашний халат; на голове встрепанные седые волосы, на шнурке на шее – очки с линзами в палец толщиной. Наверное, я оторвал его от чтения газет.

Поскольку он так и стоял, недоуменно моргая, я крикнул: – Пирог! – по-прежнему артикулируя преувеличенно четко.

Он нерешительно принял из моих рук теплый сверток и поднес его к носу, будто собираясь понюхать. Его усталое лицо приняло изумленное выражение. Он медленно поднял руку к сердцу, сложив губы в отчетливое спасибо. И мне вдруг стало страшно жалко его – с этим выпирающим животом и кустиками волос, торчащими из ушей.

Ты существуешь, хотелось мне сказать; когда ты играешь, я слушаю, прямо тут, за этой стеной.

Но я ничего не сказал, кивнул и, прощаясь, неуклюже помахал ему рукой: – Ешьте на здоровье. До свидания!

Подойдя к собственной двери, я обернулся. Так я и думал. Мой сосед все еще стоял в дверях, прижимая пирог к груди одной рукой, а другую подняв на прощанье.

Пирог с яблоками

Растопите в кастрюльке большую часть масла – следите за тем, чтобы масло не подгорело.

Смешайте масло с двумя чашками сахару, постепенно вбейте в смесь 4 яйца. Смесь должна посветлеть.

Смешайте в миске 4 чашки муки, соль на кончике ножа и чайную ложку соды. Добавьте немного кардамона и палочку корицы. Вскройте стручок ванили и выскребите из него несколько зернышек, по вкусу. По желанию можно добавить немного молока.

Как следует смешайте все ингредиенты, и раз! – ваше тесто готово. Смажьте форму маслом, заполните ее тестом, уложите сверху очищенные от кожуры и семян дольки яблок и пальцами слегка вдавите их, чтобы они погрузились поглубже. Сверху присыпьте сахаром.

Выпекать пирог не менее трех четвертей часа при температуре 180 градусов. Перед подачей охладить около получаса.

Бон апети! У себя

Как-то утром я лежал, укутанный в теплое одеяло, разглядывал сеть тонких трещинок на потолке и продумывал грядущий день. Мне предстояло принять пять пациентов, и я вдруг понял, что потерял счет тому, сколько всего сеансов мне остается провести.

Выйдя на кухню, я согрел в чайнике воды. Достал из ящика пачку ревенного чая, понюхал его и засыпал черных листочков в ситечко. Мой сосед тоже проснулся; он тоже кипятил воду, потому что вскоре из-за стены послышалось характерное завывание его чайника. Я выкинул заварку, подлил в чашку молока и на скорую руку позавтракал за кухонным столом, раздумывая, зачем, собственно говоря, глухому человеку играть на пианино. Может быть, раньше он слышал, надо будет как-нибудь спросить его об этом, если хватит смелости.

___

– Доброе утро, месье.

Я был так рад ее видеть, что впервые в жизни обхватил плечи секретарши жестом, напоминающим объятие.

– Как замечательно, что вы вернулись, – воскликнул я, разомкнув руки. – Вы ведь работать?

Мадам Сюррюг смущенно улыбнулась, точь-в-точь юная девушка, получившая первый в жизни комплимент. – Совершенно верно, работать, – ответила она. – Дома мне теперь нечем больше заняться; пора вернуться.

С этими словами она приняла из моих рук трость – даже и для меня стало уже слишком жарко, чтобы ходить в пальто, – а я положил шляпу на полку.

– Я себе позволила записать в календарь нового пациента, – бросила она вскользь, проходя к своему месту.

– Какого еще нового пациента? – крикнул я растерянно ей вслед. – Но это же невозможно!

– Ерунда, – сказала она, обернувшись ко мне, – вы же больше не собираетесь на пенсию?

Она окинула меня пронизывающим взглядом, и я заколебался. Я так и не нашел убедительного ответа на вопрос, чем я займу свое время, когда уйду с работы. Обратный отсчет служил целью сам по себе, но что потом, когда она будет достигнута? Абсолютно пустые зеркала.

Тем не менее я хотя бы из принципа не собирался сразу признавать ее правоту. Я ответил ей взглядом, который, как я надеялся, казался строгим, и сказал: – Напоминаю: принимая подобного рода решения, мадам Сюррюг, вы должны предварительно обсудить их со мной; вам это прекрасно известно. А так дело не пойдет.

Вид у нее был нисколько не виноватый.

– Я обдумаю этот вопрос и сообщу о своем решении ближе к вечеру, – добавил я, и, к чести моей секретарши, следует добавить, что легкого подрагивания ее губ, когда она кивнула и вернулась на свой трон, легко можно было и не заметить.

На обширном столе был восстановлен минималистичный порядок, и мадам Сюррюг, обратив взор на лежащие перед ней бумаги, принялась с бешеной скоростью настукивать по клавишам. Агата XII

Она шла впереди меня метрах в пятнадцати. Вся в черном с головы до пят, хотя стояла нестерпимая жара, ни тенечка нигде; выделялся только узкий золотой ободок в ее волосах. Она казалась мне чарующей, но к тому моменту это давно перестало быть для меня откровением.

Она двигалась быстро и целеустремленно, и мне трудно было угнаться за ней на своих стариковских ногах, но внезапно она остановилась и повернулась ко мне. Я тоже остановился. Солнце через рубашку пекло мою насквозь промокшую спину, и я подумал: “Ну вот, ты разоблачен. Это конец. Все знают, что нельзя смешивать реальную жизнь и терапию; стоит только вспомнить о судьбе бедняги Юнга”.

Она стояла на бульваре де-Рен, перед самым кафе, вытянув одну руку вперед, будто чтобы толкнуть стеклянную дверь, а другой рукой прикрыв глаза от солнца. Ее слова я расслышал абсолютно ясно, хотя по тротуару между нами сновали люди; хотя в саду, где я прятался от нее в последний раз, вовсю клокотал фонтан. Словно мой слух был настроен именно на ее частоту.

– Ну что, доктор, – мотнула она головой в сторону кафе. – Вы со мной, или как?

Примечания

1

Тошнота (франц.).

Вернуться

2

Агате, свету моих очей (нем.).

Вернуться

Content

Боман Анне Катрине Агата