Неожиданные люди

Книга посвящается писателю С. П. Антонову

ПОВЕСТИ

БОЛЕВОЙ ПОРОГ

I

Впервые на этом старом цементном заводишке Шугаев побывал лет пять назад, принимая дела по санитарному надзору. То, что он увидел тогда, никак не поразило его воображения, — запыленность казалась мелочью в сравнении с той кучей забот, которая свалилась на него вместе с новой должностью. Лишь этим летом, наведя наконец кое-какой санитарный порядок на крупных предприятиях, Шугаев вспомнил о цементном…

Выйдя на окраине города из трамвая, он увидел гигантское пыльное облако; словно в тумане, проступали сквозь него контуры силосных башен, пристроек, наклонных галерой, грязно-серым панцирем лежала на всем затвердевшая цементная пыль. Подойдя поближе, Шугаев различил в пристройках настежь распахнутые двери и окна, из них валили клубы пыли, распространяя сухой, раздражающий запах. Он шагнул в дверной проем и окунулся в плотную пыльную мглу. Свет электрических фонарей застыл под фермами расплывчато-бледными пятнами. Как через мутную воду, угадывалась тесная сеть каких-то железных строений, громады сушильных барабанов и дробно грохотавших стальными шарами мельниц. Плохо различимыми тенями сновали по цеху рабочие. К одному из них Шугаев подошел спросить мастера. Лицо, и брови, и марлевый, респиратор, перехвативший рот и нос рабочего, — все было залеплено пылью. Предчувствие беды вдруг сжало сердце Шугаева. То, что вслед за тем открылось на цементном, так поразило его, что Шугаев растерялся, как человек, который шел-шел по ровной дороге и вдруг увидел рухнувший мост, миновать который невозможно.

Троих силикозников с тяжелой формой Шугаев немедленно отправил в больницу, двум другим добился перевода в столярные мастерские, а на цементном по его требованию приступили к срочному ремонту вентиляции. Завод строили как времянку во время войны, и он был слишком стар, изношен трехсменной работой, и сочленения его разбитых механизмов не в состоянии были удержать цемент, рвущийся из всех щелей наружу. Не нужно было обладать ни специальными знаниями, ни опытом, чтобы понять: обезвредить пыль можно лишь единственным способом — закрыть завод. Шугаев конечно представлял себе, что значит потребность остановки предприятия, продукция которого назначена для ударной стройки…

И последующие дни, о чем бы он ни думал, мысль его возвращалась к тому, что случилось. Подумает о предстоящем отпуске на Волге — и тотчас вспомнит сухой, раздражающий запах цемента. Встретит на улице бодрого, цветущего здоровьем человека — и в памяти встают седые от пыли фигуры и воспаленно-красные глаза рабочих. Смотрел вчера, как жена примеряла новое платье, но видел не платье, а легкое силикозника, которое им демонстрировали на семинаре: губчатый цементный сухарь вместо легкого. Мысль о заболевших и сознание собственной вины мучили его до тех пор, пока он не решился действовать. Конечно, было бы неплохо заручиться предварительной поддержкой главврача, но Шугаев, хорошо зная Готлиба, особенно на него не рассчитывал. Все же он зашел к нему и сказал, что долг врача — настаивать и добиваться закрытия цементного завода.

Готлиб, облачаясь у дверей кабинета в белый халат, слушал его с тем внимательным и вместе флегматичным выражением, которое почти никогда не сходило с его усталого лица.

— Ну уж вы ска-ажете… заво-од закрыть, — сказал он благодушно, с растяжкой, как говорил всегда, находясь в хорошем настроении.

Сказал и побрел к столу, узкие плечи при этом покачивались, руки плетями висели вдоль длинного, сутулого тела.

— Помнится, трест собирался там реконструкцию делать…

— Все это одни разговоры, Вениамин Владимирович, — не без досады сказал Шугаев. — Они ведутся уже много лет.

— А вот и надо поторопить, — усаживаясь в кресло, сказал главврач.

Шугаев прислонился к подоконнику и, сунув руки в карманы пиджака, посмотрел на него грустным, укоризненным взглядом.

— Да поймите: поздно уже говорить о реконструкции. Поздно! На заводе силикоз, и пока мы разговоры говорим, могут заболеть другие. Мы с вами в ответе за этих людей и должны закрыть завод немедля. На слом ли, на реконструкцию — теперь уже не имеет значения.

Готлиб слушал Шугаева с тем преувеличенным вниманием, за которым удобно скрывать замешательство.

— М-да, возможно, здесь и в самом деле крайние меры нужны, — проговорил он в задумчивости, перестав вдруг растягивать слова и глядя мимо Шугаева. — Только вряд ли мы чего добьемся… Завод не первый год в таком состоянии. А мы все это время молчали. Вернее, не ставили вопрос ребром… Может быть, тут и моя вина. — Главврач смущенно, но с достоинством кашлянул. — Да, по правде говоря, самому все и охватить невозможно… Но, как бы там ни было, мы молчали. А теперь попробуй опечатай… Цемент ведь идет на строительство большой химии… — Он перевел обеспокоенные глаза на крышку стола и, постучав по ней пальцами, отвалился на спинку кресла. — Вы Гребенщикова знаете?

— Управляющего? Видел его как-то в исполкоме…

— Человек он авторитетный, крутой. Только заикнись ему о закрытии… Он такой скандал закатит…

— На нашей стороне закон!

— Это-то все верно… Только ему строить надо, а без цемента не построишь. — Лицо главврача на мгновение оживилось. — Вот ежели припугнуть его… — Он опять заговорил врастяжку, скрывая в полуприкрытых веками глазах хитроватую усмешку. — Построже предписание направить. Штрафануть кой-кого. — И, заметив гримасу несогласия у Шугаева, благодушно протянул: — Ничего-о, попугаешь, пошумишь, глядишь, они и с реконструкцией поторопятся. — И, облегченно улыбнувшись, прибавил: — И общественность. К ней бы не худо воззвать. Партком, профсоюз — тоже сила…

Шугаев попытался еще и еще убедить главврача в необходимости крайней меры, но доводы его разбивались о невозмутимость Готлиба, как снежки о каменную стену. Нет, Готлиб не запрещал действовать самостоятельно, но и согласия своего на закрытие цементного не дал. Он вообще не приказывал, не запрещал, но ухитрялся так направить работу сослуживцев, чтобы обеспечить себе покой, не тот покой начальника, за которого лямку тянут подчиненные, а покой как стиль работы — без шума и эксцессов. Но осуждать его Шугаев не решался…

Главврач был обрусевшим немцем и как-то признался Шугаеву, что относит себя к категории людей, однажды и навсегда выбитых из колеи. Такой «колеей» была для него довоенная Москва, профессорская семья, где он вырос, аспирантура, которую он кончил в сороковом, невеста, так и не успевшая стать его женой… Из этой жизни выбила Готлиба война. Он очутился в трудармии на севере Урала, служил там санитарным врачом, и хотя особенных трудностей ему изведать не пришлось, душевные страдания были для него невыносимы. Случившееся ему казалось противоестественным еще и потому, что в то время как сам он на долгие годы стал чем-то вроде изгоя, его младший брат, комсомольский и партийный активист, был призван в армию и, отслужив майором инженерных войск на Дальнем Востоке, в сорок пятом вернулся домой, и для него, преуспевающего кандидата технических наук и счастливо женатого человека, продолжалась прежняя полнокровная жизнь. Теперь он был уже доктором, профессором, а старший удовольствовался положением знающего и толкового врача-администратора. И когда Шугаев подбивал его засесть за кандидатскую — условия такие были, — главврач, улыбаясь, отвечал:

— Проживем и так, без степеней. Да и когда писать? На службе текучка заедает, дома газеты надо почитать, телевизор посмотреть. Ну а летом… летом отдыхать надо…

Случившееся на цементном вряд ли было чем-то исключительным в практике главврача. Вероятно, ему не раз приходилось встречаться с такими ситуациями, но было это, когда он только начинал как санитарный врач. В те годы стоило какому-нибудь смельчаку, исчерпавшему все доступные возможности очистить вредный воздух в цехе, решиться на его закрытие, как раздавался звонок, и лица, более всего обеспокоенные цифрами планов, заставляли смельчака ретироваться. К тем же из «горячих голов», кто продолжал упорствовать, применялись крутые меры. В подобных обстоятельствах и Готлиб тоже вынужден был пасовать. Он рассказывал Шугаеву, как однажды, обнаружив опасную загазованность в одном из дряхлых цехов, вместо того чтобы просто-напросто опечатать его, он предписал на опасном участке противогазы. Сознание того, что в резиновых масках работать трудно, что пользоваться ими наверняка не будут, долго еще угнетало его, пока после трехлетнего хождения по всем высоким инстанциям не добились строительства нового цеха… Но те времена прошли. Явились иные люди, знающие, что дело, за которое стоит санитарный врач, есть дело всех и каждого, и дело это не менее важно, чем план, — так, во всяком случае, казалось Шугаеву. И было горько оттого, что эти перемены никак не изменили Готлиба, как будто он, однажды нацепив на свой душевный покой панцирь осторожности, так и прирос к нему. Жаль, конечно, что так получается, думал Шугаев, но, как видно, ему придется рассчитывать лишь на собственные силы. Что ж, тем лучше — реальная возможность проверить, на что ты способен… Завтра же он пойдет к Гребенщикову. И все ему выложит. А если тот не поймет, тогда… Тогда он опечатает завод. Конечно, поднимется скандал, и, может быть, ему не поздоровится, но все равно: из двух зол он выберет меньшее. Он поставит перед фактом трест и Готлиба, и все городское начальство — другого выхода не было.

II

Шугаев миновал старика вахтера с ярко-зелеными петлицами на гимнастерке, пересек прохладный вестибюль и поднялся на второй этаж. В просторном, светлом коридоре шагов не было слышно, ни своих, ни тех, кто маячил впереди, открывая и закрывая бесшумные двери. Навстречу тянуло приятным ветерком, пахло дерматином и душистым табачным дымком.

В приемной с пальмами под потолок у широкого окна сидела молодая женщина.

— Вы по личному или по служебному? — спросила она.

Шугаев улыбнулся:

— Да как вам сказать… По служебному и в то же время по личному.

— Если по служебному, тогда пройдите. Пал Палыч у себя.

— Спасибо, — сказал Шугаев. Взявшись за ручку обитой дерматином двери, он весь подобрался от неприятного волнения, которое всегда ощущал, входя к большому начальству. Чувство это было ненавистно Шугаеву, и он постоянно боролся с ним, но избавиться от него не мог. Однако, переступив порог кабинета, он забыл о своем волнении.

Толстая бордовая дорожка от дверей к массивному столу полностью глушила шаги. Шугаев подошел и, глядя на сидевшего за столом человека, сказал:

— Здравствуйте. Шугаев из санэпидстанции…

Гребенщиков кивнул на кресло у стола, Шугаев присел, держа на коленях папку.

— Вам, вероятно, известно, — с какой-то непроизвольно искательной полуулыбкой начал Шугаев, — что на вашем цемзаводе у троих рабочих обнаружен силикоз и еще двое на подозрении…

У Гребенщикова было крупное, иссеченное морщинами лицо с резким подбородком и большие выпуклые глаза. Внимательно-невозмутимый взгляд этих глаз почему-то мешал Шугаеву свободно говорить.

— Мы тщательно обследовали завод и установили, что концентрация пыли на рабочих местах в сотни раз превышает норму… Сквозь дыры и щели кожухов вовсю свистит пыль… ну и, естественно, отсосать ее нет никакой возможности. Да вы, наверное, и сами знаете, какая там система отсоса… Крутится на стенах с десяток осевых вентиляторов, но толку от них ни малейшего… Рабочие открывают окна и двери, да разве это поможет? Фабричные респираторы почти никто не надевает, говорят, дышать через них тяжело — и это действительно так, — пользуются марлевыми… Одним словом, положение угрожающее.

— Ну так что? — буркнул управляющий, и было неясно, то ли это пренебрежение к словам Шугаева, то ли желание уточнить, чего же от него хотят.

Ответить Шугаев не успел, потому что взгляд Гребенщикова вдруг перенесся к дверям. Шугаев оглянулся и увидел секретаршу, впорхнувшую в кабинет с выражением тайной радости в глазах. Пахнув на Шугаева волной душистого запаха, она обогнула стол и, наклонившись к уху Гребенщикова, что-то шепнула, отчего управляющий издал невнятный горловой звук и в улыбке шевельнул губами. Его подобревшие глаза, проводив секретаршу, задержались на двойных дверях. Оттуда вслед за долговязой девушкой в очках, очевидно вожатой, проскальзывали в кабинет пионеры в бело-синих наутюженных костюмчиках. Алея галстуками, пионеры выстроились вдоль стены, косясь из-под ресниц на управляющего. Гребенщиков, как будто даже свойски, усмехнулся Шугаеву с видом, говорившим: «Такое уж тут дело, брат. Придется подождать…»

Вожатая, вся бледная от волнения, шагнула к столу и, держа перед собой солидную красную папку, проскандировала:

— Дорогой Павел Павлович! От имени подшефной школы и пионерской организации разрешите поздравить вас с пятидесятилетием вашего рождения! Примите, Павел Павлович, наш пионерский…

Вскинулись прямые, тонкие кисти над головами детей, и разноголосо прозвенело:

— Салют!

Шугаев с недоумением и чувством неловкости смотрел на управляющего. Лицо Гребенщикова смущенно дрогнуло. Он грузно поднялся, пожал просиявшей вожатой руку и, приняв папку-адрес, отложил ее на угол стола. Потом повернулся с добродушной улыбкой к пионерам, кивнул им и тяжело опустился в кресло.

Цепочка пионеров, замыкаемая вожатой, облегченным шагом потрусила к дверям.

Шугаев медлил: продолжать разговор в прежнем, доверительном, тоне стало отчего-то неловко.

— Так что вы от меня хотите? — спросил Гребенщиков теперь уже с благодушной ворчливостью.

— Я, конечно, понимаю всю сложность обстоятельств, — проговорил Шугаев, чувствуя, что во рту у него пересохло от волнения. — Но долг обязывает меня… нас потребовать остановки завода.

— Остановим, остановим, — проворчал Гребенщиков, пошевелившись в кресле. — Всему свое время. Вот построим химический комбинат и возьмемся за реконструкцию завода…

— Вы не совсем меня поняли, — мягко возразил Шугаев. — Завод необходимо закрыть немедленно…

Лицо Гребенщикова вдруг начало багроветь.

— Ты что, дорогой товарищ?.. Ты вот сядь сюда, — он пристукнул крутым кулаком по столешнице, — и тогда валяй закрывай!.. Какие вы все мастера пальцем тыкать!.. Цемента на стройке в обрез. На голодном пайке перебиваемся. К весне — дух вон! — сдать должны вторую очередь: правительство следит за сроками! А ты — цементный закрывать!..

Он замолчал, гневно сопя и упираясь взглядом в растерянно моргавшего Шугаева.

— Но разве нельзя, — неуверенно заговорил Шугаев, — сославшись на необходимость остановки завода, попросить цемент с другого предприятия?..

— С какого другого?! Кто даст цемент без фондов? Фонды спускают под план. Нет лишнего цемента в министерство. Я три года пробиваю дополнительные фонды, а мне показывают кукиш!

— Я понимаю вас, — сказал Шугаев, — но и вы поймите меня: мы не можем рисковать здоровьем рабочих. Люди ведь буквально задыхаются в пыли…

— Слушайте! Что значит «задыхаются»? Что у них, респираторов не хватает? Экая невидаль — пыль! Я сам начинал с рабочего. Я Магнитку строил. Разве нам так доставалось? Не то что пыль — голод! холод! Работа чуть ли не сутками напролет! Да какая работа! И ничего — выдюжили вот…

Ироническая улыбка вдруг сорвалась с шугаевских губ:

— Извините, Пал Палыч, но… вы, вероятно, не очень представляете себе, что значит силикоз…

— Да что ты меня силикозом пугаешь? Силикоз, силикоз… В респираторах надо работать, и никакого силикоза не будет… Ну ничего, я их заставлю надеть респираторы! — Гребенщиков выхватил из мраморного стакана граненый красный карандаш и, крупно начертав на листке календаря «Респираторы», припечатал карандаш к столу. — А еще я вот что скажу, дорогой товарищ… Строительство — наше ударное строительство — та же битва, только мирная. И в этой мирной битве победы без жертв не даются! Так-то вот, мой дорогой…

«Действительно не понимает или понять не хочет? — спросил себя Шугаев, растерянно охватывая взглядом резкие черты лица Гребенщикова и глыбисто-тяжелый очерк всей его фигуры, навалившейся на стол. — Вот взять бы да сказать ему: давай рискнем, закроем завод, и пусть срываются сроки — уж тогда наверняка найдется цемент, завалят стройку цементом»… Но что-то, что стояло между ними, мешало ему высказать вслух свои мысли, и тогда он сказал:

— Ну а что, собственно, случится, если вы закроете завод?

— Вы вообще соображаете, что вы говорите? — переходя почему-то на «вы», сказал управляющий.

Скверное, тяжелое чувство вдруг охватило Шугаева. Он посмотрел на папку, которую сжимал в руках: минута, к которой он готовился, наступила. Он расстегнул «молнию», вытащил из папки нужный документ и, положив его на стол, неуверенным движением придвинул к управляющему:

— Вот, ознакомьтесь, пожалуйста…

— Что это? — Гребенщиков дернул бровями.

— Предписание санитарного надзора. Я сожалею, но… если через две недели вы не закроете завод, я вынужден буду опечатать его. — Язык у него был совершенно сухой, и он с большим трудом выговорил эти слова.

— Это… это что?! Ультиматум?! — вскрикнул Гребенщиков придушенным голосом.

Шугаев криво улыбнулся:

— Это просто напоминание… Я предупредил вас, это мой долг…

Гребенщиков развернулся к тумбочке, ткнул пальцем в черную кнопку звонка и взглянул на Шугаева так, словно впервые его увидел.

— У вас все? Ну, будьте здоровы! — и он кивнул не то Шугаеву, не то на дверь.

Шугаев нервно вскочил и пошел. В дверях столкнулся с обеспокоенной секретаршей.

— Соедини меня с Коркиным! — бросил ей Гребенщиков.

«Коркин… Кто же это Коркин? — тупо соображал Шугаев, выходя в коридор и спускаясь по лестнице. — Кажется, кто-то в горкоме… А, да, заведующий промышленным отделом. Ну, пусть…»

Он вышел на улицу, сел в полупустой душный трамвай и поохал на работу. Чувствовал он себя разбитым. Трамвай громыхал и дергался. Чугунно перекатываясь, стучали под решетчатым полом колеса.

— Кор-кин, Кор-кин, Кор-кин, — навязчиво стучало в висках.

«Ничего, — успокаивал себя Шугаев. — Коркин так Коркин… Я все равно не отступлюсь…»

Он зашел к главврачу и, устало опустившись в кресло, стал рассказывать о разговоре с управляющим.

Готлиб, сидя за столом и подперев щеку ладонью, флегматично слушал, ничем не выдавая своего отношения к рассказу Шугаева. Но вот он отвалился на спинку и дважды беспокойно шевельнулся в кресле.

— А вы что… гм-гм… в самом деле решили опечатать завод? — как будто даже безразлично спросил Готлиб.

— Конечно!

— Что ж, попытайтесь, — неохотно обронил Готлиб. — Только я не думаю, чтобы крайние меры привели к чему-нибудь хорошему. — И больше слова не сказал на эту тему.

Вот уже несколько дней, как только до него дошла неприятная весть, сложное, противоречивое чувство мучило главврача. Он был искренне обеспокоен судьбой заболевших рабочих, но мысль о том, что случай на цементном грозит ему самому последствиями, тревожила его сильнее. Он понимал, что серьезных неприятностей не избежать, если не принять мер, исключающих рецидивы силикоза. В этом смысле инициатива Шугаева ему нравилась. Но когда он пытался представить себе всю опасность конфликта, в который вольно или невольно втягивал его Шугаев, все эти вызовы к начальству, комиссии, объяснения с Гребенщиковым, у него заранее, как от зубной боли, кривилось лицо, и он страдальчески думал, что со своим сердцем, нервами не вынесет этого. Внезапно его осенило переложить все на Шугаева, а самому куда-нибудь уехать… Например, в отпуск, а молодой и энергичный Шугаев так или иначе тем временем уладит конфликт. Идея показалась ему замечательной. Как-то сразу отлегло от сердца, он повеселел и по своей домашней привычке принялся насвистывать.

Через неделю он достал путевку в южный санаторий и стал собираться в дорогу. Замещать себя он, разумеется, оставил Шугаева. Перед отъездом еще раз попросил его не обострять отношений с Гребенщиковым, но сказано это было с такой лукавой, поощрительной улыбкой, что Шугаев понял: ему предоставлена полная свобода действий, и был благодарен главврачу хотя бы за это.

…Две недели — срок, назначенный Шугаевым для остановки завода, — истекли, но ни звонков, ни вызовов пока еще не было. В душе Шугаева затеплилась надежда, что, может быть, Гребенщиков опомнится и выполнит предписание. Но когда в начале следующей подели он позвонил на комбинат, в ведении которого находился цемзавод, главный инженер сказал, что о закрытии завода и речи никто не ведет и что, напротив, суточное задание им увеличили на двадцать процентов… «Все! — сказал себе Шугаев. — Ждать больше нечего».

Все же он еще подождал до субботы и, приехав вечером, к концу третьей смены, в присутствии нервно суетившегося главного инженера комбината опечатал все рубильники и двери цементного.

III

В восемь утра, как обычно, стального цвета «Волга» ждала Гребенщикова у подъезда. Он распахнул тугую дверцу, коротко бросил шоферу: «Здравствуй, Федя» — и, неуклюже изогнувшись грузным телом, сел рядом, головой почти касаясь верха. Федя, надежный парень, погодил, покуда управляющий захлопнет дверцу, и аккуратно тронув, выкатил через бетонную арку двора на проспект.

Широкая лента асфальта, бегущая под машину, спускалась к невидимой Волге, далеко впереди, за пестрыми кварталами домов, теснящихся по сторонам зеленого проспекта, в голубоватой дымке угадывались возводимые корпуса химического комбината. Панорама города и стройки всегда радовала Гребенщикова, как радует человека сад, взращенный своими руками. Семь лет назад, когда он принял трест, не было ни проспекта, ни панельных домов, а на этом месте лепились старые, военных лет бараки. И проживало в городе в то время тысяч пятьдесят, а нынче — втрое больше, и добрая половина из них — строители…

Гребенщиков повернул наружу треугольное стекло и, поймав лицом ветерок, полузакрыл глаза, наслаждаясь покоем. Павел Павлович примерно с год уже стал чувствовать усталость. Внешне это было незаметно. Он все так же работал с утра и до позднего вечера, а уезжая домой, неизменно прихватывал с собой пачку документов, все так же энергично проводил оперативки, давая кому следует «разгон», с неутомимостью мотался по огромной, многосложной стройке, и когда осматривал объект, по-прежнему удивлял еле поспевавших за ним подчиненных. И все-таки он начал сдавать…

Первые признаки усталости он ощутил прошлой осенью, не на работе, как ни странно, а когда приехал в Ялту. До этого он не бывал на юге, отпуск вместо с семьей проводил в родной Иванихе, на пасеке у отца, старого уральского партизана. Часами, до жаркого пота, махал звенящей косой, по вечерам копнил свежее сено, и запах его напоминал о детстве, рыбачил с внуком на тихой, тенистой Ветлуге, бродил на заре по мокрым лугам, подстерегая дичь и радостно бахая из двустволки, пил с отцом золотистую медовуху — и отдыха другого не мыслил для себя. Но в позапрошлом году отец внезапно умер, и этой смертью погасило всю прелесть Иванихи. Тогда-то и надумал он поехать на юг, просто так, из любопытства, и поехал один, без семьи. Юг оказался совсем иным, чем представлялся по рассказам и фильмам, и роскошь приморской природы, неохватные просторы каждый раз меняющего краски моря, истинно южное богатство местного базара и весело-шумная пестрота многолюдной набережной ошеломили его. И когда, сойдясь с компанией такого же масштаба руководителей, как сам, он окунулся в эту вольную южную жизнь с ее купаньями, загоранием, игрой в преферанс в тени парусинового тента и застольными разговорами в гремевшем музыкой ресторане, то неожиданно понял, как устал от работы и как хорошо, оказывается, отключившись от своих ответственных забот, не думать и не вспоминать о них. Эту прелесть беззаботности он испытал впервые и понял, что усталость, от которой он уезжал в Иваниху, была лишь усталостью тела, потому что и там, на сенокосе или рыбалке, он думал непрестанно — не мог не думать — о своих строительных делах и планах, и что настоящая усталость дала себя знать только сейчас, словно рычажок, многие годы настраивавший все его помыслы на работу, вдруг отказал.

До поездки на юг Павел Павлович знал и понимал только одну жизнь, именно ту, которой жил все годы, — работу. Теперь же он узнал иную жизнь, которую мог принять разве лишь как краткий развлекательный антракт, но, вкусив этой жизни, нашел в ней столько молодящей радости, что постепенно стал склоняться к мысли, что, возможно, такие-то, как он, как раз и заслужили эту вольную, беспечную жизнь. В день отъезда из Ялты он стоял на прибрежной скале, возбужденный распитым с мимолетными друзьями коньяком, и, оглядывая ласково блещущую в солнечном свете равнину моря, мечтательно думал: «Черт! А хорошо бы, как выйду на пенсию, обосноваться в здешних краях, купить себе дачу, сад, моторку и обязательно гараж…»

Но, как только он вернулся домой и попал в круговерть привычной жизни-работы, он и думать забыл о своих мечтах. Дела держали его всю зиму, весну и лето, и вдруг сейчас, в самый неподходящий момент, южная жизнь вновь поманила его. Но теперь, в разгар работ на РК, как для краткости именовали цех ректификации, было не до отпуска… Собственно, план предусматривал пуск РК во втором квартале будущего года, но, с тех пор как Павел Павлович подписал соцобязательство на досрочную сдачу цеха к первому января, план в расчет уже не принимался, и нужно было лечь костьми, а к Новому году сдать РК. Москва держала под жестким контролем ход строительства, дважды в неделю звонили Гребенщикову то замминистра, то секретарь ЦК, и всякий раз Гребенщиков докладывал, что работы выполняются по графику. Знали бы они, какой ценой достается ему этот чертов РК!..

Федя сбросил скорость и мягко тормознул у трестовского вестибюля. Выбравшись из кабины, Гребенщиков пошел к дверям, тяжело шагая по бетонным ступенькам. Старик вахтер, как всегда молодцевато вытянувшись при его появлении, по-солдатски «ел глазами» начальство.

— Как жизнь, Кириллыч? — медленно проходя мимо, кивнул Гребенщиков.

— Помаленьку живем, Пал Палыч, — бодро отчеканил старик.

Павел Павлович поднялся на второй этаж и, пройдя безлюдным коридором, через пустую приемную проследовал в кабинет. Обширные кабинеты стали не в чести, и управляющий, когда закладывали здание треста, заказал себе не большой и не маленький — в два окна. Было в нем светло, сияла полировкой мебель темного дерева. Павел Павлович привык к своему кабинету и не замечал ни его удобств, ни полированной мебели, ни безупречной чистоты, за которой следил специально приставленный человек. Он сел за стол в тяжелое кресло и, открыв блокнот, стал готовиться к оперативке. Рано утром ему позвонил дежурный диспетчер и доложил, что график монтажа оборудования на РК нарушен, потому что машина, на которой везли конденсатор, сломалась, и его доставили к месту монтажа с опозданием на восемь часов. Поэтому Павел Павлович решил начать с установления виновника простоя. Ровно в девять он включил селектор и, придвинув микрофон, негромко сказал:

— Сергей Семеныч, кто сорвал доставку конденсатора? Разве нельзя было перегрузить его на другую машину? Ты в курсе дела?

— Да, Пал Палыч, — спокойным дикторским баском ответил главный диспетчер. — Во вторую смену за диспетчерским пультом дежурил Колосов. Он немедленно связался с базой механизации и приказал направить кран к месту поломки. Но кран прибыл только через пять часов…

— Что же это у тебя за бедлам в хозяйстве, Григорьев?! — гневно спросил Гребенщиков директора базы.

— Может, у кого-то и бедлам, только не на базе механизации, — обиженно загудел Григорьев, намекая, что именно его хозяйство три года удерживает Красное знамя. — Вы же прекрасно знаете, Пал Палыч, что у меня ни одного свободного крана нет. Все на объектах и работают в три смены. А вы попробуйте отобрать автокран у работающей бригады. Дело чуть до драки не доходит…

— Плохому танцору всегда что-то мешает, — съязвил Гребенщиков.

— Это верно, — неожиданно согласился Григорьев. — Если бы эти деятели из Механомонтажа и автобазы пошурупили головой, они бы взяли первый попавшийся МАЗ и притащили сломанную машину с конденсатором на буксире!

— Ну вот что! Хватит перепихаловкой заниматься! Диспетчера базы… Кто дежурил во вторую смену?

— Колосов, — подсказал главный диспетчер.

— Диспетчера Колосова наказать. Рублем. Отнести за его счет все восемь часов простоя!.. Сапронов, суток вам хватит, чтобы войти в график?

— Хватит, Пал Палыч, — поспешно откликнулся начальник Механомонтажа.

— Завтра мне доложишь… Отделстрой, вам слово.

В репродукторе что-то пискнуло, и вслед за тем послышался тяжелый вздох главного инженера Отделстроя:

— Недельное задание по РК выполнено, Пал Палыч, да нынче, с утра, бригада штукатуров на простое…

— Как на простое?!

— Раствор не везут.

— Растворный узел стоит без цемента, — раздался басок главного диспетчера.

— Что там, у вас, на цементном, снова авария?! — уже не в силах сдерживать раздражение, спросил управляющий.

— Хуже, Пал Палыч, — поспешно включился главный инженер комбината стройматериалов. — В субботу вечером цементный опечатали. Санэпидстанция…

Гребенщиков едва не завернул матом с досады и тяжело засопел, вспоминая разговор с Шугаевым. Предписанию его Павел Павлович не придал серьезного значения, и вдруг — на́ тебе!.. Тут крутишься как белка в колесе, недосыпаешь, даже в выходные дни не отдохнешь толком, треплешь нервы из-за каждого часа простоя, потому что понимаешь: каучук, который будет выпускать комбинат, нужен стране, как воздух человеку, и вдруг приходит какой-то чиновник и вешает пломбы на завод!..

— Ладно, — хмуро бросил он в микрофон, — с санэпидстанцией я сам разберусь. А пока распорядись готовить раствор на фондовом цементе.

Встревоженный и раздраженный, он кое-как докончил оперативку и, вызвав секретаршу, велел соединить его с санэпидстанцией.

IV

В этот день Шугаев тоже проводил планерку. С потоком свежих овощей и фруктов, наводнивших город, участились случаи дизентерии, и нужно было размещать куда-то больных, а мест в изоляторе не хватало; в отделе «Соки-воды» гастронома устроили распивочную; в горячих цехах машиностроительного завода, спасаясь от жары, настежь открывали окна и двери, и сквозняки приводили к массовым простудным заболеваниям; строители комбината и их заказчики, поджимаемые сроками планов, пытались обходным маневром сдать-принять цехи и жилые дома со всякого рода недоделками и браком: от санитарных узлов и душевых до очистных сооружений — эти и многие другие подобные вопросы надлежало решать, и Шугаев решал их, как мог. Вдруг зазвонил телефон, Шугаев вздрогнул. Аппарат звонил длинными очередями, так звонят с междугородной. Он поднял трубку.

— Але-е! Это санэпидстанция?.. С вами будут говорить. — Голос был женский и, кажется, даже знакомый.

— Это главный врач? — тотчас зарокотала трубка начальственным баритоном, и сердце Шугаева екнуло.

— Главврач в отпуске. Шугаев вас слушает.

— Ага, это вы?.. Тем лучше. Здравствуйте. Гребенщиков говорит, — проворчал управляющий. — Кому-то из ваших людей взбрело вдруг в голову опечатать цементный завод! Вы в курсе?

— Завод опечатал я, — сказал Шугаев. — Ведь вы не выполнили предписания…

— Вы что, хотите сорвать строительство комбината?! — Голос давил на барабанную перепонку, и Шугаев отвел телефонную трубку подальше от уха. — Если вы немедленно не снимете пломбы, пеняйте на себя!

Четкие, продуманные возражения, которые Шугаев хотел высказать Гребенщикову, вдруг застряли в его горле — грубость всегда действовала на него угнетающе, — но в следующий момент он овладел собой.

— Видите ли, — начал он сдержанным тоном, — могу только посочувствовать, но снять пломбы я не вправе…

— Послушайте, — перебил его Гребенщиков, — вы член партии?

— Да…

— Вот и хорошо, — вдруг успокоенно проговорил Гребенщиков, но в этой успокоенности ничего хорошего для себя Шугаев не почувствовал, — Будьте здоровы!

«Ну, вот и началось», — вздохнул Шугаев. Его рука, лежащая на аппарате, подрагивала. Пока он говорил по телефону, он не видел своих притихших сотрудниц. Помедлив, он поднял глаза и встретился с десятком пар женских глаз, смотревших на него с тревогой, участием, надеждой, а кое-кто и с дружеской усмешкой. Небольшой коллектив санэпидстанции — по преимуществу здесь работали женщины — жил на редкость дружно, одной семьей, и в этой семье любили Шугаева, но в успех того, что он затеял, никто не верил. «Плетью обуха не перешибешь», — отговаривали его сотрудницы, узнав, что он собрался закрыть завод. «Да и стоит ли на рожон лезть, Дмитрий Яковлевич? У вас ведь семья». Но Шугаев всякий раз отшучивался, думая про себя, что и в одиночку можно сделать кое-что, если дело, за которое берешься, считать делом своей жизни.

— Ну, что притихли? — Шугаев улыбнулся. — Мы ведь не на поминках. Звонил Гребенщиков… Ничего, я думаю, все обойдется. Продолжим?

Когда, закончив совещание, он отпустил коллег, врач-пищевик Тая Чалова, за свою настырность прозванная в пищеторге Банным листом, проходя мимо стола Шугаева, спросила.

— Кажется, вы все еще надеетесь одолеть Гребенщикова?

Шугаев усмехнулся:

— Грешен, Таисия Степановна, надеюсь…

— Ну-ну. — Она посмотрела на него, как смотрят на изобретателей вечного двигателя, и пошла к дверям, резво стуча каблучками…

Ответить Чаловой «надеюсь», внушить себе, что он готов к каким-то исключительным, действенным поступкам, было просто, но искать путей, ведущих к верному успеху, и чувствовать себя беспомощным перед слепыми силами обстоятельств — это было мучительно…

Он посидел, немного успокоился и стал подписывать бумаги. Подписал, выключил вентилятор и, захватив папку с документами, вышел.

В приемной, близоруко щуря глаза, шлепала на машинке Вика. Шугаев по привычке ласково улыбнулся ей, отдавая папку, сказал:

— Я на цементный. — И обычным своим неспешным шагом пошел по коридору, где запах конторы перебивался запахом больницы, а на белых дверях мелькали таблички: «Лаборатория», «Без халата не входить», номера кабинетов…

Улица дохнула на Шугаева жарой, ослепила синью раскаленного неба, жирным блеском асфальта. Город задыхался от жары. Асфальт тротуара плыл под ногой. Листья акаций и тополей съежились от зноя, тень от них пепельно-жидкая, не тень, а призрак.

«Не забыть позвонить в горкомхоз, — подумал Шугаев. — Опять не поливают…»

На трамвайной остановке несколько осовелых от жары пассажиров смотрели влево, откуда, сверкая стеклами и красно-желтым лаком вагонов, выворачивал из-за угла трамвай. Сухо шипя дугой, он подполз, пахнув на людей нагретым железом и краской, со стуком распахнул двери. Но и внутри, хоть было и малолюдно, держалась такая же духота. Левый ряд скамеек был накрыт слабой, дымчатой тенью. Шугаев сел в этой тени и стал смотреть в окно на мелькание встречных машин, на облитые солнцем фасады монотонно-панельных домов, проплывающих мимо, смотреть и думать все о том же…

Цементный находился на окраине, за поселком «самстрой», в пяти-шести минутах ходьбы по каменно усохшей тропе, пересекающей чахлый, безлиственный березняк. Но сейчас, пока Шугаев с чувством какого-то смутного беспокойства шел по свинцово блестевшей на солнце тропе, несколько этих минут показались ему бесконечными, и он все ускорял и ускорял шаги и на пригорок, за которым открывался цемзавод, почти взбежал. То, что он увидел, ошеломило его: завод, окутанный облаком пыли, работал!

— Проклятье! — вырвалось у Шугаева, и он припустил трусцой. Зачем он бежит и что собирается сделать, он не знал, но продолжал бежать, и в такт его спотыкающейся побежке в правом кармане пиджака звенела мелочь.

Начальника цементного он приметил издали, у траншеи с песком, где, задирая вверх тяжелый кузов, противно выл мотором тупорылый МАЗ. Примостясь к его крутому крылу, начальник заполнял шоферу путевку.

— Что же вы делаете?! — хриплым, задыхающимся голосом закричал Шугаев, но слова его потонули в реве мотора.

Глаза Шугаева в нетерпении забегали от начальника, за писанием не замечавшего его, к медленно опрокидывающемуся кузову самосвала. Он видел острое, костлявое плечо, обтянутое пропыленным пиджаком, кудлатые, насупленные брови, все его небритое, усталое лицо и, внутренне остывая, чувствовал, что излиться возмущением не сможет перед этим человеком. И когда, вслед за ухнувшей лавой песка, оборвался рев самосвала, он уже совсем не так, как собирался, сказал с деликатной укоризной:

— Как же это, а? Кто же позволил?

Начальник сердито оглянулся, но, встретившись со взглядом Шугаева, промолчал.

Повторить вопрос Шугаеву помешал шофер, нескладный, краснолицый парень, выскочивший из кабины. Залихватским жестом сдвинув кепку на затылок, он наигранно-весело сказал:

— Як Петрович, прибавь пару рейсиков!

— Сейчас разбегусь, — буркнул Яков Петрович, отстраняясь от крыла, и протянул ему путевку.

— Да ты глянь, по скольку я вожу, — просительно-нагловато тянул шофер. — Я же по пять ковшей вожу вместо четырех!

— А сколько раз недогруз привозил? — прищурил глаз Яков Петрович.

— А что, я виноват? Экскаваторщики халтурят…

— Не морочь голову. Возьми путевку.

— Ну прибавь хоть один, — все не унимался шофер.

— Да что ты пристал-то? Девка я тебе, что ли! — Начальник бросил путевку на крыло и пошел прочь.

Парень матюкнулся сквозь зубы и, схватив путевку, прыгнул в кабину, яростно блеснув глазами. С треском бахнула дверца, взвыл мотор, и самосвал укатил, подпрыгивая на колдобинах.

Шугаев побрел за Яковом Петровичем, который, словно позабыв о нем, шел без оглядки, мелькая рыжими рассохшимися сапогами. Войдя в косую тень транспортерной галереи, он вдруг остановился и с резкостью, с которой отвечал шоферу, кинул:

— Мне приказали снять пломбы — я снял! — Он выхватил из кармана пиджака скомканный нечистый платок и, горько морщась, стал утирать усеянное потным бисером лицо и жилистую шею. — Ну и штрафуй! Штрафуй меня! — выговорил он с ожесточением, пытаясь сунуть платок куда-то мимо кармана. Запихнув его, наконец-то, в карман, он достал пачку «Беломора», чиркнул спичкой и тяжело задымил. — Думаешь, я молчал?.. Да только начальству доказывать — все равно что против ветра… плевать! А была бы моя воля, — он исподлобья покосился на грохочущий в пыльном тумане завод, — давно бы бульдозером снес эту рухлядь к чертям собачьим!..

Шугаев удрученно молчал.

Грохот цементного вдруг оборвался. Слышно стало тишину, приглушенные голоса людей, поспешный топот ног в дощатой галерее, и скоро из мутных прямоугольников дверей потянулись рабочие. Щуря на свету глаза, они отряхивались от пыли и двигались к низенькой пристройке, по-видимому буфету. Но вот они замедлили шаги, переглянулись и гурьбой подались к начальнику.

— Як Петрович, — выходя вперед, спросила женщина в дырявом комбинезоне, — этот самый, что ли, доктор-то санитарный? — Она раскрутила с головы видавший виды платок и хлестнула им по тощему бедру, выбивая цемент.

— Не доктор, Букина, а врач, — поправил Яков Петрович и обвел выжидательным взглядом рабочих.

Они подходили и, тесня друг друга, останавливались перед Яковом Петровичем и Шугаевым молчаливой стеной. При виде этих запудренных пылью фигур с вислыми плечами, Шугаева вдруг охватило то чувство смутного стыда и собственной вины, которые он всегда испытывал, встречая рабочих грязных цехов, потому что слишком уж разительным казалось ему внешнее отличие этих людей от него самого, с его безопасной и чистой работой.

— Так чё, товарищ санитарный врач? — На длинном лице Букиной отпечатался пыльный квадрат, охвативший нос и глаза. — Верно, что ли, болтают, будто вы цементный на излом добиваетесь пустить?

Отрывистые голоса подхватили:

— Цементный на излом, а нас? В подсобники?!

— Вы, что ли, нам платить будете?!

— Ну и пусть ломают! Сдыхать в этой пыли…

— Полсмены нынче просидели, покуда пломбы не сорвали!

— Вентиляторов пущай добавят. Об чем начальство думает?!.

Особенно волновались женщины и здоровенный парень в грязно-синем бушлате, распахнутом на голой груди, на которой сквозь цементную пыль голубела жирная татуировка. В его нацеленных в Шугаева темных глазах читались вызов и молчаливая враждебность. Этот взгляд и отрывистые голоса угнетали Шугаева. И захотелось успокоить взволнованных людей, сказать им что-то веское и убеждающее, он искал и никак не находил этих веских, убедительных слов.

— Ну, хватит базарить, — насупился Яков Петрович, медленно потягивая папиросу. — Для вас же человек старается. Понимать должны: силикоз — не насморк… Рыжову вон с Антиповым в больницу положили…

— А начхать я хотел на этот силикоз! — шагнул вперед парень в распахнутом бушлате, — Мне «валюта» нужна. О как! — Он сделал быстрое движение ребром ладони по горлу.

— Не волнуйтесь: закроют завод, работа каждому найдется, — сдержанно глянул на него начальник.

— На мельнице я зашибаю две бумаги, понял? А прикроют завод — опять копейки получать?! — Он говорил Якову Петровичу, но дерзкие, горячие глаза его косились на Шугаева.

На сухих, морщинистых губах начальника неожиданно мелькнула добродушная улыбка. Он потянулся к парню в бушлате и, хлопнув его по плечу, сказал:

— С такой комплекцией, Жернох, ты на любой работе две бумаги зашибешь! Разнюнился…

Женщины прыснули. Жернох оторопело оглянулся, увидел усмешки товарищей и, отпихнув какого-то парня, подался к буфету. Рабочие, посмеиваясь в его сторону, стали расходиться.

— Вот так-то и живем, — не то шутя, не то серьезно пожаловался Яков Петрович. — Сверху начальство жмет, снизу — рабочие. А придешь домой — жена начинает пилить: с детьми не занимаешься. А когда? На газеты и то не хватает времени. А книжку уж и не помню когда в руки брал. То собрания, то совещания, то аварии, а они у нас, при разбитом-то оборудовании, считай, что каждый день…

Со стороны песчаной траншеи донесся рев подъехавшего МАЗа. Требовательно зазвучал могучий сигнал.

— Эх, жизнь! — Яков Петрович швырнул окурок под ноги и заспешил к траншее трудной походкой измученного человека.

Шугаев вдруг почувствовал, как затылок его словно сжали пятерней. Он стал растирать заломивший затылок, но боль не стихала. Он добрел до трамвайной остановки, сел в вагон и попытался успокоиться, прикрыть глаза и ни о чем не думать.

V

Ася Букина, так смело наседавшая на санитарного врача, пришла на цементный почти девчонкой, в сорок третьем, когда его только что построили солдаты. Цемент был нужен для строительства завода, откуда, едва только стоны поднялись, пошел поток снарядов за Волгу, и Ася гордилась, что в победу над фашистами вложила и свою долю труда.

Эта пыльная времянка, холодная зимой и душная летом, наполненная лязгом и грохотом грубых машин, стала так же неотделима от ее жизни, как петлявшая в березняке тропинка, по которой Ася много лет проходила с работы и на работу, как выросший после войны поселок «самстрой», где стоял ее дом, как сам этот дом, добротные стены которого скреплял изготовленный ею цемент. На заводе она знала все, каждый закуток в лабиринте всевозможных пристроек, каждую доску пола в транспортерной галерее, который ей приходилось подметать после каждой смены. Она была мотористкой, и в ее больших, мозолистых руках перебывали рычаги и кнопки пускателей всех механизмов, за исключением, быть может, мельниц: их доверяли самым сильным рабочим, таким, как муж ее Родион…

Нельзя сказать, чтобы Ася привыкла к раздражающему действию пыли, просто она забывала о ней за работой, как забывала о грохоте машин, которыми управляла. Но когда ей случалось бывать в соседних цехах, в столярном например, с его неохватными просторами, обилием света, льющегося из высоких окон, и запахом свежих стружек, или в новом газобетонном, где, как в предбаннике, пахло парком, а бетонщицы щеголяли в белых косынках, ее разбирала досада за свой цементный, и на собрании с острого ее языка срывались резкие слова по адресу начальства. Обыкновенно дело все кончалось тем, что ставили еще два-три вентилятора, меняли стертые, полуразбитые кожуха шнеков и элеваторов, и все шло по-старому, потому что средство от пыли было одно: выстроить новый цех. Но его почему-то не строили, а все только обещали из года в год…

И вдруг откуда-то взялся этот длинный и худой, как жердь, санитарный врач… Бывали тут и до него разные. Ходили, смотрели, качали головами, составляли акт и пропадали на год, на два. Раз даже Яка Петровича штрафанули на десятку, как будто он не ту же пыль глотал. А этот на другой же день, как цех осмотрел-облазил, с утра пригнал на цементный новенький, цвета слоновой кости, автобус без окон, а в нем оказался рентген-аппарат, и все три смены — силком заставляли, кто не хотел, — прошли через руки врачей. Так объявились силикозники. Но и тогда не особенно взбудоражились рабочие: мало ли чего не случается. Поговорили, посудачили — стали забывать длинного врача, а вместо заболевших сейчас же заступили новенькие, пятеро демобилизованных парней. И Ася тоже думала, что тем все и кончилось, как вдруг, придя сегодня на завод, увидела толпу взбулгаченных рабочих у закрытых дверей: Жернох матерился и грозил пооборвать какие-то пломбы, а Як Петрович его успокаивал. И хотя часа через три, как только позвонили с треста, Як Петрович, сразу помрачневший, снял печати с дверей и с рубильников, и цементный пошел, настырность «длинного», прибежавшего на завод, встревожила Асю, и это она подбила бригаду спросить у него без утайки, чего тот добивается. И узнав, что Шугаев и вправду надумал закрыть завод, Ася растерялась.

Как и большинство, она так понимала: выстроят рядом новый цементный — говорили, вроде бы даже чертежи на него готовили в тресте — большой, светлый цех с хорошей вентиляцией, и переведут туда рабочих к новым машинам, а тогда уж можно старый ломать. А санитарный врач ишь чего захотел: закрыть и все тут! А людей куда?..

Ася и в мыслях не хотела допустить, чтобы их спаянную общим делом бригаду взяли и отставили с завода, чтобы рассовать потом кого куда по чужим участкам стройки и, конечно, на разные работы. Она привыкла чувствовать себя таким же хозяином здесь, как Яков Петрович, и даже представить себя не могла «новичком» в какой-то чужой бригаде. Но, пожалуй, больше, чем угрозы переворота всей ее налаженной, привычной жизни на заводе, боялась Ася потерять в зарплате. Как бы ни сулил начальник, в случае закрытия цементного, «выгодную» сдельную работу каждому, Ася знала: такого, как тут, моста ей не найти: вдвоем с Родионом приносили они — не считая премиальных — три сотни рублей каждый месяц. Этими деньгами Ася так распорядилась, что было у них с Родионом все: сами они и трое детей обуты-одеты не хуже людей, в комнатах мебель полированная, телевизор с большим экраном недавно купили, а старшему сыну, который учился в Саратове на инженера, переводы слали. Уж с год как потихоньку от мужа откладывала Ася на «Запорожец», и относить с получки десятку-другую в сберкассу стало для нее самым большим удовольствием. И вдруг: завод грозят закрыть и, значит, положить конец всем ее планам-мечтам, и это казалось Асе несправедливым и даже возмутительным. Дорабатывая смену, она все время думала об этом и причину всей несправедливости видела в Шугаеве, который ничего не хотел понимать, а стоял на своем…

После смены, вымывшись в душевой и переодевшись в чистое платье, она немного отошла в своем раздражении, но когда пришла домой и стала обо всем рассказывать мужу, снова разошлась и закончила почти что с криком:

— Ишь чё удумали — завод закрыть!

Родиону было выходить в ночную, и он отдыхал в огороде, в тенечке дома: строгал за верстаком, голый до пояса, загорелый, как будто из одних мускулов сбитый, — тугими шарами перекатывались они по его коротким толстым рукам, когда он фукал рубанком, обсыпая штаны кудрявыми шелковистыми стружками. Увидев жену, он остановился, закурил, прислонясь к верстаку, и пока она рассказывала, на его сухощавом, курносом лице хранилось то обычное, мирно-покойное выражение, которое порою выводило Асю из себя: услышь Родион крик «пожар!», он бы и тогда не удивился и не всполошился, спокойно взял бы багор и неспешно подался на пожар. Ася, однако, редко сердилась на мужа, ценила, что человек он самостоятельный, работящий и почти не пьющий, разве что когда на охоте или рыбалке выпьет маленько, не как другие…

— Ничего. Скоро, небось, не закроют, — сказал Родион.

— Тебе все ничего, — махнула на него Ася. — А как пошлют вон землю копать, чем семью кормить будешь?

— Прокормлю как-никак…

— «Прокормлю-ю», — передразнила Ася.

— Родион, здорово! — Из-за плеча Аси вышагнул Трофим, слесарь с цементного, в новеньком костюме, загорелый, причесанный, ухоженный, галстука не хватает только к белой расстегнутой рубахе. Тиснул руку Родиону, Асе протянул.

— Ну! Чистый инженер ты, Трофим! — разглядела его Ася.

Трофим довольно сощурился:

— Что мы, лаптем щи хлебаем?

Родион вытряхнул из пачки папироску приятелю:

— Отгулял уже отпуск?

— Угу. — Трофим мотнул головой, закуривая.

— Ты, никак, на Урал собирался? — спросила Ася.

— На Урале и гостил у братана, под Челябинском.

— Ну и как там жизнь?

— Да как и здесь же… Вот озер там — богато. Поохотились мы с братаном что надо…

— Как там Манька твоя? — спросила Ася про жену Трофима.

Трофим ухмыльнулся:

— А я ее там в утильсырье сдал, а себе новую привоз.

— Будет брехать-то! — засмеялась Ася.

— Об чем вы тут шумели? — поинтересовался Трофим.

— Цементный-то, — вспомнила Ася, — закрывать собрались…

— Да рассказывал мне Жернох, сейчас его встретил… Только ерунда все это. Так, потреплют языками…

— Да ты чё! — рассердилась Ася. — Пломбы уж вешают на дверях…

— Мало ли чё… Как повесили, так и сымут…

— Ты на «верхотуре»-то не бываешь, — медленно глянул на жену Родион, — на силосах. Знаешь, там пыль какая? В двух шагах не видать ни хрена.

— Ну дак чё? — приутихла Ася.

— А то, что верное дело задумал санврач. Закроют нашу душегубку скорее новый выстроят…

— Да кто там закроет, — зевнул Трофим. — На Урале, вон, — брат рассказывал — почище дело было, и то ничего… — Он усмехнулся думам каким-то своим. — Городишко там стоит… забыл, как его, черта, обзывают… — Огнеупорный завод при нем. От размола сырья — магнезит мелют — такая там пылюга стоит, что на соснах городских… а там богатющие сосны росли… так на них все иголки и ветки скрозь поопадали. Братан рассказывал: въезжаешь, бывало, в город и видишь округ: голые, черные стволы сосен торчат, как на пожарище. Потом уж, видно, стыдно кому-то стало — поспиливали все к едрене бабушке. Пни одни остались. — Трофим затянулся куревом. — А наш брат, работяга, сам знаешь: заработки у них добрые, жилье, скажем, — в новых домах живут, ну и помалкивают… Тут какая-то санврачиха объявилась: ах, ах — расшевелила народ. В Москву написали. Тысяча человек, говорит, подписались… Ладно. Комиссия прилетела. Профессор какой-то. Знаменитый! Взяли пыль для анализа, и постановил профессор: безвредная пыль… Поняли? Деревья сохнут, а люди — дыши на здоровье…

— А врачиха что же? — спросила Ася.

— Да чё… Сняли ее да другого поставили. Так и с нашим цементным: химкомбинат-то, вон, как его размахнули. Цемент позарез нужон. Чё там санврач сделает против треста? Гребенщиков — он мужик крутой…

— Ему-то что, — обронил Родион. — У него, чай, в кабинете чисто…

— Вот бы и пусть врач санитарный хлопотал насчет нового завода. А ему лишь бы закрыть скорей, опечатать, а там хуть трава не расти…

— Много ты понимаешь, — начал было Родион, но Ася пресекла его:

— А ты об семье подумай! Завод закроют, что в получку принесешь?

Родион согнал с мускулистого плеча черную кусачую муху:

— Всех денег все одно не заработаешь…

Ася вспомнила о домашних заботах:

— Девчонки дома?

— Дома.

— Чай, не обедали?

— Тебя ждем.

— Трофим, айда с нами обедать, — сказала Ася.

— Так за «блондинкой» бы сбегать, — поглядел Трофим на Романа. — С отпуска-то…

— Ладно! Без «блондинки» обойдетесь, в жару такую… Рыбалить ужо поедете, там и выпьете. — И когда пошли к крыльцу, опять не сдержалась: — Пусть сперва новый выстроят, а уж тогда за старый берутся. А сунутся еще с пломбами — я им покажу кузькину мать! Не побоюсь и до высшего начальства дойти!

— Ну, разошлась, — усмехнулся приятелю Родион, — как холодный самовар…

VI

Вернувшись к себе, Шугаев прошел в кабинет главврача, сел за стол, охватил руками голову и попытался собраться с мыслями, чтоб заглушить в себе отчаяние и возмущение, которые душили его… Он ждал чего угодно — скандалов, кляуз, вызовов к начальству, разбирательств на комиссиях, но управляющий не стал утруждать себя всем этим, он просто поднял трубку телефона и — конец!.. В принципе Гребенщиков мог поплатиться за свое самоуправство судебным наказанием, но Шугаев понимал, что при сложившейся ситуации городское начальство вряд ли это допустит… И все-таки действия Гребенщикова давали Шугаеву козырь в его борьбе. Нужно было только отыскать хороший ход, разумный и безошибочный, который бы помог ему, Шугаеву, использовать этот козырь…

Райком или народный контроль — вот куда он должен обратиться! Шугаев был мало знаком с руководителями горкома, но слышал, что первый секретарь Захаров — стоящий мужик. Может быть, прямо к нему пойти?.. Не мешало бы, конечно, посоветоваться с кем-нибудь… Конечно, с Орликом… Он журналист, газетчик. Знает историю с цементным и давно обещал написать фельетон…

Шугаев потянулся к телефону и вспомнил: «Да, ведь Орлик же обещал зайти ко мне сегодня. Ладно, подождем до вечера».

Виктор Орлик был другом Шугаева. А началась их дружба в школе при несколько необычных обстоятельствах… Тройка великовозрастных второгодников (впоследствии исключенных из школы) решила сачкануть с урока зоологии и отсидеться в туалете. Делая перекличку, учительница спросила об этих троих, и какой-то новичок, только что приехавший из деревни, простодушно сказал, что видел их в уборной и что они сейчас придут.

— Та-а-ак! — с угрозой протянула зоологичка и начала урок…

А в перемену в класс ворвалась тройка прогульщиков, их вожак Чикча кинул с порога:

— Кто продал, гады?!

Класс притих.

— Говори, кто продал! — накинулся Чикча на подвернувшегося под руку Шугаева.

— Не знаю, — тихо сказал Шугаев.

Чикча развернулся и двинул Дмитрия в ухо:

— Скажешь, падло?!

— Не скажу, — тихо, но твердо сказал Шугаев.

Чикча швырнул его к парте, и прогульщики принялись избивать Дмитрия. Тут-то на выручку Шугаева и кинулся Орлик… Их отлупили обоих. А после уроков Орлик, с огромным синяком под глазом, догнал в коридоре Шугаева и, протянув ему руку, сказал:

— Давай дружить…

Оказалось, что оба живут на одной и той же Волжской улице. Оба любят шахматы, волейбол, Волгу. Оба любят книги… Один из них еще тогда мечтал о путешествиях и славе журналиста, другой готовился дерзнуть на поприще врача. Сначала Шугаев подумывал о профессии хирурга, но отец, всю жизнь работавший врачом-гигиенистом, сумел внушить ему, что нет ничего благородней, как охранять здоровье трудящихся людей, особенно теперь, после войны, и Шугаев поступил на санитарный факультет. Оба они, Шугаев и студент факультета журналистики Орлик, учились в Ленинграде, и, хотя с годами учения интересы их все больше расходились, они остались друзьями…

Шугаев никогда не строил иллюзий относительно своих способностей и знал, что человек он самый ординарный. Он ничем не выделялся среди сверстников, ни темпераментом, ни внешностью; у него была нескладно-долговязая фигура, некрасивое, не вдруг запоминавшееся лицо с маленькими, бледными губами, длинноватым носом и невысоким лбом, а зачесанные кверху волосы — какого-то пегого цвета. И только глаза у него были необычные, большие, карие, светившиеся добротой. Шугаев стеснялся, когда его видели рядом с женой, которую все находили красивой, и в глубине души завидовал немножко Орлику, отличавшемуся уверенно-свободными манерами, энергичным очерком смуглого лица, черными разлетистыми бровями, жизнерадостным взглядом серых глаз. Да, Шугаев знал, что сам он не «орел», но утешал себя: не всем же быть талантами. Зато уж трудолюбия, упорства ему не занимать. Во всяком случае, институт он закончил с отличием. И, кажется, этому же неприметному, скрытому за неуверенными манерами упорству своему был обязан и женитьбой… В продолжение целого года он встречал ее, Эмму, у подъезда школы, где она преподавала литературу, с неизменным букетом цветов в руках или с билетами в театр, в филармонию и, застенчиво улыбаясь, шел провожать ее. Если Эмма говорила, что сегодня занята, он не обижался и, смущенно кивая, отвечал: «Конечно, вам, вероятно, скучно со мной…» Он находил себя скучным потому, что был немногословен и не умел развлекать, но Эмма с удовольствием проводила с ним вечера: он неплохо знал литературу и слушать умел, как никто другой… Соперники над ним подтрунивали, над его платонически-робкой любовью, над его долговязой, сутулой фигурой и всерьез не принимали его ухаживания. И Эмма поначалу тоже мало придавала значения дружбе с этим странным человеком, но в конце концов его бескорыстная преданность тронула ее, и то, о чем Шугаев так долго мечтал, — взаимность — пришло к нему наградой за терпение…

Телефонный звонок прервал воспоминания Шугаева. Он поднял трубку и услышал мягкий, доброжелательный баритон:

— Добрый день, товарищ Шугаев. С вами Коркин говорит из горкома.

— Здравствуйте, — сказал Шугаев, тотчас вспомнив, кто это…

— Жалобы на вас. Вы опечатали цемзавод, и штукатуры в цехе ректификации целую смену просидели без раствора… Мы ценим, очень даже ценим вашу настойчивость, — торопливо, словно упреждая возможные возражения, продолжал Коркин, — я бы сказал даже — вашу самоотверженность санитарного врача. С этой стороны вы найдете у нас всяческую поддержку. Но существуют вещи, которые вы… как бы это сказать… которые вы не совсем правильно понимаете. Интересы вашей санэпидстанции не должны и не могут идти вразрез с государственными интересами. Я не собираюсь здесь оправдывать Гребенщикова. Он и в самом деле затянул с реконструкцией. Но вы должны понять, что трест выполняет важнейшее правительственное задание. А вы взяли и опечатали цементный завод. Мне непонятна эта ваша скоропалительность. Вы меня слышите?

— Слышу, — вздохнул в телефонную трубку Шугаев, а сам подумал: «И в горкоме упредил меня Гребенщиков!»

— Я вас прошу, — дружески продолжал Коркин, — это в ваших же интересах, — урегулируйте ваши отношения с Гребенщиковым. Они не совсем здоровые. Цемзавод не может остановиться в разгар строительных работ…

— Завод работает, — сквозь вздох сказал Шугаев.

— А! Так вы сняли пломбы? — скорей обрадовался, чем удивился Коркин.

— Я не снимал. Гребенщиков распорядился сорвать…

Две-три секунды Коркин молчал, после чего сказал с наигранной бодростью:

— Одним словом, я вас прошу в следующий раз такие вопросы согласовывать… А Готлиб, он скоро вернется?

— Через три недели.

— Ага, ну ладно. Всего доброго.

Положив трубку, Шугаев вдруг почувствовал страшную усталость и обрадовался, увидев машинистку Вику, скользнувшую в кабинет с пачкой свежих газет. Положив перед Шугаевым газеты, она спросила, одарив его свойским взглядом:

— Дмитрий Яковлевич, можно пораньше смыться? Мы в театр с девчонками собрались…

Он посмотрел на ее некрасивое, но милое юной своей непосредственностью лицо и улыбнулся:

— Конечно.

Проводив глазами Вику, он развернул городскую газету. Рассеянный взгляд его, блуждающий по столбцам, наткнулся на знакомую фамилию — «В. Орлик». За этой подписью давалась небольшая заметка. Шугаев прочитал ее и грустно усмехнулся: Орлик, не жалея эпитетов, славил цементников за хорошую работу. В каких же условиях делалась эта работа, Виктор даже словом не обмолвился, и это рассердило Шугаева. Он мог понять Гребенщикова, Коркина — план для них был всё, — мог понять затурканного Якова Петровича, но понять позицию Виктора — этого он не мог.

VII

Едва открылась дверь и он увидел ладную фигуру Орлика в кремовой безрукавке, услышал традиционное «Привет, старик!», он и думать забыл о досаде на друга и в комнату провел его, искренне радуясь встрече.

На столе в приглушенном свете трубчатой люстры сверкали высокие рюмки, стояли тарелки с закусками, и в середине красовалась бутылка марочного вина.

— О-о! — взглянув на стол, произнес Орлик и, подойдя к кухне, нырнул головой в дверной проем. — Салют, Эмма!

— Эм, как там у тебя? — спросил Шугаев, из-за плеча Виктора заглядывая в дверь, откуда несся соблазнительный запах жареной картошки.

— Берегись! — весело крикнули в кухне.

Орлик отскочил к стене и в шутливом испуге замер, пропуская Эмму, которая с торжественностью пронесла и поставила на стол блюдо румяной картошки с мясом, приправленных зеленью.

— Фирменное блюдо Шугаевых, — улыбнулась она Виктору и устало опустилась на стул, — Садитесь. Валерку я уже покормила. Он в футбол гоняет…

Шугаев с Орликом сели за стол, и Орлик, потянувшись к бутылке, вскинул ее к глазам.

— О! Цинандали!.. Не возражаешь? — посмотрел на Шугаева и сам стал разливать вино по рюмкам, оживленно болтая. — Знаете, други, а ведь мой очерк о Королеве — помните, аппаратчик цеха У-2? — первое место взял на конкурсе. Конечно, все эти конкурсы — ерунда, а все же приятно. Сегодня редактор поздравил и чуть слезу не уронил: «Я так рад за вас, Виктор Саныч!» — Пародируя редактора, он мимикой и голосом изобразил наигранную искренность, рассмеялся, покрутил головой и шлепнул себя по колену.

Эмма с дружеской усмешкой взглянула на него поверх поднятой рюмки:

— Ладно уж. За твой успех, лауреат!

Орлик картинно выкатил грудь и сделал блаженную мину. Он пил вино мелкими глотками, смакуя и приговаривая:

— М-м! Питие богов… Умеют делать, умеют…

Шугаев собрался было заговорить о сегодняшней газетной заметке, но, посмотрев на Орлика, смолчал, подумав, что это только так, на первый взгляд, Орлик выглядит удачливым, веселым человеком, а если повнимательней вглядеться, увидишь и горестно опущенные уголки рта, и наступающую проседь в смолисто-черных волосах, и беспокойный блеск в живых глазах, и станет ясным, что все его манеры жизнерадостного человека не больше как обыкновенное бодрячество, скрывающее горечь постоянных неудач…

Орлик исколесил всю Россию, в каких только газетах не работал: от областной казанской до районной в каком-то сибирском далеко; года на два вообще уходил из газеты — в рабочие геологоразведки — и все это время писал. Писал он много, подвижнически, но вырваться из разряда «провинциальных» журналистов так и не мог. И когда Шугаев и года три назад обосновавшийся в здешнем же городе Орлик встретились и на радостях выпили, Виктор признался со вздохом: «Жизнь моя, старик, похожа на отчаянную гонку, на изнурительный бег. Вот уже сколько лет я ловлю удачу, рвусь, как в беге на дистанцию, вперед, вижу временами финишный аншлаг и вдруг начинаю понимать, что бег мой — бег на месте… И какая там разница: бездарь я или просто неудачник! Давай лучше шлепнем, старик!..»

И все-таки Шугаев верил в его звезду.

— Сегодня я бы не возражал выпить чего-нибудь покрепче, — сказал Шугаев.

Орлик живо обернулся:

— Случилось что-нибудь?

— Разве не слышал? Пломбы ведь сорвал Гребенщиков.

— Опять пылят?! — вскрикнул Орлик, словно даже радуясь.

— Пылят, — вздохнул Шугаев.

— Какие пломбы? — посмотрела на Шугаева Эмма. — Что там у тебя стряслось, Митя?

Он редко посвящал жену в служебные передряги.

— Видишь ли, — с насмешливой улыбкой стал объяснять Орлик, — Дмитрию надоела мирная жизнь, и он решил схватиться с управляющим трестом Гребенщиковым: взял и опечатал цементный завод — там несколько случаев силикоза обнаружено, — Орлик ухмыльнулся и прищурил глаза. — А Гребенщиков только пальцем шевельнул — и пломбы полетели, как в мультфильме: пах — и нет!

— Ну и самодур ваш управляющий, — сказала Эмма.

— Да какой он самодур? — качнул головой Орлик. — Просто человеку строить надо, а Дмитрий хочет, чтобы он закрыл цементный завод, но это же ахинея!

— Почему ахинея? — удивилась Эмма.

— Потому, что закрой Гребенщиков завод — сроки строительства полетят ко всем чертям. А за такое дело всыплют ему по первое число, могут даже с работы снять.

— Что же ты собираешься делать? — спросила Эмма.

Шугаев пожал плечами.

— Как что? — с серьезным видом сказал Орлик. — Например, он может… штрафануть Гребенщикова, — и, сделав выразительную паузу, хохотнул, — на десятку! На большую ведь сумму им не разрешают штрафовать.

— Тебе бы только поерничать, — нахмурилась Эмма. — Нет бы помочь другу. Ты же пресса!

Сегодня она казалась Шугаеву особенно молодой. И в который раз Шугаев удивился, как это Эмма за долгие годы нелегкой семейной жизни и нервной работы учителя сумела сохранить ту милую женственность, которую он так любил в ней. «Вот уж тут мне действительно повезло», — подумал он растроганно.

— Любопытно, а что бы сделала ты, окажись на месте Дмитрия? — с иронией допытывался Орлик. — Только не забудь, что Гребенщиков — один из самых влиятельных людей в городе, да и не только в городе. Он вон на свое летие орден отхватил!

— Я? — серьезно посмотрела на Орлика Эмма. — Да я бы… я в суд на него подала!

— Ой, держите меня! — Орлик откинулся на спинку стула, и плечи его затряслись от смеха. — Вот что значит женский ум, Дмитрий, — покачал он головой.

— А что, это мысль, — с улыбкой поддержал жену Шугаев. — Кстати, должен тебе сказать, что по статье сто сорок Уголовного кодекса виновный в нарушении правил охраны труда может быть приговорен к тюремному заключению… да-да, на срок до трех лет.

— А ты сперва докажи его виновность. У него найдется тысяча оправданий.

— Митя! — спохватилась Эмма. — Хозяин называется. Что же ты не наливаешь?

Шугаев с покаянной поспешностью стал наполнять рюмки. И странно, то ли от разговора, то ли от хорошего вина тяжесть, весь день лежащая на душе, вдруг стала отпускать его, и, обращаясь к Орлику, он вполне дружелюбно, без всякого желания укорить спросил:

— Послушай, Виктор, а какого дьявола ты дал заметку в газету?

— Какую заметку? — не понял Орлик.

— О цементниках…

— Ах, эту! — Орлик небрежно усмехнулся. — Это так… дежурная заметка. Позвонили из парткома треста, попросили отметить ребят… — И, встретив укоризненный взгляд Эммы, которой Шугаев показывал эту заметку, обиженно заморгал глазами. — А что тут такого? Ребята потрудились дай бог! Почему же их не похвалить? Похвала нужна, как смазка для колес…

— Для них куда полезней был бы фельетон, который ты грозился написать, — сказала Эмма. — Как ты его собирался назвать? «Пыль и план»?

— Да ладно вам, старики! Что вы на меня напали? — Орлик развел руками. — Фельетон… фельетоном, я его сделаю. А заметка — сама собой…

— Эх ты, Аника-воин! — рассмеялась Эмма, вставая. — Пойду приготовлю кофе.

— Кофе — это замечательно! — воскликнул Орлик, но по его лицу пробежала тень беспокойства. — Ну что, старик, шарабабахнем?

Он чокнулся с Шугаевым, прислушался к жалостливому звону хрустальной рюмки и, уже не смакуя, выпил. Потом вскочил и, сунув руки в карманы своих светлых брюк с четкими стрелками, заметался по комнате, от стола к балконной двери и обратно.

— Думаешь, я не хочу или боюсь писать фельетон? — расстроенно бросил он Шугаеву. — Ни черта ты тогда не понимаешь! Чтобы фельетон прозвучал, его нужно делать злым, понял? А писать в обтекаемой форме — дохлое дело! В лучшем случае трест пришлет покаяние: критика признана правильной, меры будут приняты. И все пойдет по-старому. Только ты не знаешь нашего редактора, старик. Для него совершенно неважно, о чем написано и как написано. Важно другое: что об этом скажут там! — Орлик вскинул глаза к потолку. — И легче тонну бумаги сжевать, чем переубедить этого человека с его «как бы чего не вышло»!

И потом, нужно быть реалистом, черт возьми! — Орлик остановился и сделал резкий поворот в сторону Шугаева. — Ну как ты не поймешь?! Один человек не властен изменить сложившуюся… ситуацию, не властен! Пора уразуметь наконец… Всему свое время. Вот станут строить новый цемзавод, тогда и берись за свой санитарный надзор с самого первого дня!

— Ты что-то не то говоришь, Виктор, — сказал Шугаев, покручивая длинную ножку рюмки и задумчиво глядя на сверкание хрустальных граней. — Ты забываешь о тех, кто лежит сейчас в больнице с силикозом… В пятницу я был там. Одному из них будут делать операцию. Он уже знает об этом, и его лицо… Оно стоит у меня перед глазами… Я уже несколько дней места себе не нахожу. Стоит мне подумать об этом, вообще, о своей работе — и жизнь кажется мне какой-то… ущербной, что ли…

— Вздор! — перебил его Орлик. — У тебя замечательная семья, дом — полная чаша, сам ты честный, справедливый парень. Какого же ляда тебе еще нужно?

— Нет, — Шугаев покачал головой. — Человек, мужчина во всяком случае, не может жить лишь этим — семьей и домашним уютом…

— Чем же еще должен жить мужчина? — с усмешкой спросил Орлик.

— Работой, конечно. И работа должна приносить ему… ну, если не радость, то чувство удовлетворения хотя бы. А этого-то у меня и нет…

— Но почему, старик?! Если ты любишь свое дело, то сам процесс работы должен доставлять тебе удовлетворение…

— Ошибаешься. Удовлетворение может доставить только результат работы. А у меня он?..

— Разве ты мало делаешь как санитарный врач?

— По мелочи вроде бы и немало. Да все это так… суета сует. А вот когда мне встретилось большое, настоящее дело — ты хочешь, чтобы я спасовал перед ним?..

— Ну, милый, через себя не перепрыгнешь!

— Нет, Виктор. Человек должен, понимаешь, должен, хоть раз в жизни, попытаться прыгнуть через себя… — Он посмотрел на Орлика, который стоял перед ним, покачиваясь и насмешливо улыбаясь. — Я все чаще вспоминаю тех, кто даже в трудные времена не боялся лезть на рожон… А я все жду чего-то, каких-то улучшений, на что-то надеюсь… Только, кажется, и мне пришла пора. Мне тридцать с небольшим, сил у меня достаточно. Я хочу… я должен преодолеть себя и доказать, что и я, обыкновенный человек, непробивной и несмелый, тоже способен полезть на рожон, хотя бы для примера, потому что жить просто так, чтобы жить и служить, я не могу и не хочу…

— А что ты можешь? Что?! — И Орлик вопрошающе потряс рукой перед Шугаевым. — Ты что, Гребенщикова собираешься свалить?

— Гребенщиков мне не нужен. Я добьюсь, что развалюху цементный закроют. Добьюсь, чего бы мне это ни стоило. И для начала пойду в горком, к Захарову… Я расскажу ему…

— Ну и что?! — перебил его Орлик. — Ну, всыплют Гребенщикову. А дальше что? Ведь горком же не прикажет ему закрыть завод. В конце концов ведь именно Гребенщиков отвечает за стройку. И, случись, сорвутся сроки строительства, нагорит не только Гребенщикову, Захарову тоже достанемся… Да пойми ты, голова садовая, Гребенщиков не может закрыть завод. Не не хочет, а не может. Как говорится, положение обязывает. И окажись на его месте ты, — Орлик ткнул пальцем в Шугаева, — ты поступил бы точно так же…

— Я бы закрыл, — сказал Шугаев.

— Да брось ты это донкихотство, Дмитрий. Ты же серьезный человек…

— Мне кажется, ты слишком усложняешь все… Гребенщиков не удельный князь…

— Мужчины-ы! — пропел из кухни голос Эммы. — Готовьте-ка чашки!

Шугаев подошел к серванту, достал кофейные чашки, сахарницу и начал расставлять их.

— Неисправимый ты идеалист, дружище, — весело рассмеялся Орлик, — за что и люблю тебя. — Он прошелся по комнате и вдруг сказал, прищурив глаз: — Ты вот что, старик. Ты погоди, ты не ходи пока к Захарову…

— Почему? — удивился Шугаев.

— Я довольно близко знаком с председателем народного контроля Найденовым. Он член бюро и на хорошем счету в горкоме. Попытаюсь с ним переговорить о твоем деле.

— Вот за это спасибо, — обрадовался Шугаев.

— Спасибо рано говорить, старик. — Орлик взглянул на часы и суматошно вытаращил глаза. — Ух, черт! Сегодня же наши с ирландцами играют!

Потом пили кофе, смотрели матч, и Шугаев, посмеиваясь над «припадками» болеющего друга, думал, что на Орлика невозможно сердиться.

VIII

Орлик слово сдержал. Найденов пригласил Шугаева и, ознакомившись с сутью дела, пообещал заслушать спорный вопрос на специальном заседании во вторник на будущей неделе. Чтобы воочию увидеть «ужасы», о которых он наслушался от Орлика и санитарного врача, Найденов сам решил побывать на цементном и, созвонившись с Павлом Павловичем, попросил его подъехать вместе.

…«Черт, невозможно стало работать», — проворчал Гребенщиков, узнав о тучах, которые сгущались над его головой. Он бросил телефонную трубку и уперся хмурым взглядом в кипу министерских циркуляров, громоздившихся на столе.

Он ненавидел все эти кураторства, комиссии, инспекции, которые, словно нарочно, придумали, чтобы мешать ему нормально работать, и презирал «чиновников», совавших нос туда, куда не следует. Шугаев, в представлении Гребенщикова, тоже был таким назойливым чиновником. «Пентюх», — определил его Павел Павлович при первой же встрече и подумал, что не взял бы этого врача даже в учетчики. Предписание остановить цементный взорвало Павла Павловича, и он еще долго не мог успокоиться. Но когда «пентюх» осмелился навесить пломбы на заводе, гнев Гребенщикова перешел все пределы, и, окажись в ту минуту Шугаев у него на приеме, он, наверно, выгнал бы его из кабинета, как выгонял в свое время бездельников и дураков. Не в силах сдержать себя, он наорал на Шугаева по телефону и позвонил тут же Коркину. Коркин, поспешно обещавший «разобраться, утрясти, поддержать» и так далее, немного успокоил его, но сигнал о простое на РК был слишком опасен, чтобы медлить, и Гребенщиков своей личной властью дал команду снять шугаевские пломбы и продолжать работать…

Весть о предстоящем заседании народного контроля обеспокоила управляющего, у него мелькнула мысль, что в механике его отношений с горкомом стало что-то меняться не в его пользу… Первые признаки этих изменений Павел Павлович почуял на последнем пленуме, где шел разговор о научной организации труда — НОТ… Павлу Павловичу крепко досталось на этом пленуме, и даже секретарь горкома Захаров, и тот бросил в него камень, сказав обидные слова: «Вы же большой человек, товарищ Гребенщиков! (Гребенщиков, а не Павел Павлович.) Так решайте же, решайте с внедрением НОТ!» …И хотя, вместо с главным инженером, Павел Павлович по возможности старался продвигать этот чертов НОТ, но в душе считал его, в условиях чрезмерно напряженных планов, пустой затеей. Болтовня о НОТ, по мнению Гребенщикова, лишь распускала подчиненных. Ему казалось, что помощники его работали без прежнего энтузиазма, без «огонька», без той веселой ярости, с которой он трудился сам, когда был молодым, а стоило на них «нажать» — бежали с жалобой в горком… И еще стал замечать Гребенщиков: слушали его разгоны на оперативках как-то по-другому, без прежней уважительной смятенности, к которой он привык, а так, будто ему снисхождение делали, и даже кое-кто из молодых — с этакой насмешечкой умников… Да, тяжело работать стало, морально тяжело.

Временами, охваченный приступом душевной усталости, он думал: вот так работаешь, работаешь, а тебя вдруг — хвать! — и свалит какой-нибудь недуг, как случилось с его другом, тоже управляющим трестом, Маркеловым. Уж на что был Маркелов крепкий мужик — ни разу у врачей не бывал, — а и тот спекся. Стукнул инфаркт — и нет человека, из кабинета увезли. Павел Павлович ездил хоронить приятеля и, когда в иную бессонную ночь представлял, что и его вот так же может хватить кондрашка, — его охватывал страх, и он боялся не дожить до той заслуженно-покойной южной жизни, о которой мечтал теперь все чаще.

Но если бы ему сказали: спасибо, Павел Павлович, за доблестную службу, ступай на отдых, или предложили бы, из самых человечных побуждений, место поспокойней, он бы возмутился…

Вся его биография сложена была так добротно-правильно, как складывается дом по чертежам хорошего архитектора. Фундаментом его биографии было вступление в колхозную ячейку комсомола: это там, в ячейке, в борьбе с кулаками и подкулачниками, воспитал он характер бойца. Первому этажу своей биографии молодой Гребенщиков обязан был Магнитострою, где силою рук своих, умноженных на характер, завоевал он право называться знатным бригадиром. Павлу Гребенщикову не страшны были ни голод, ни холод, ни изнурительный труд по колено в бетонной смеси, в любую погоду: в иссушающий зной, в свирепый буран и в жестокий уральский мороз, когда ладони, коснувшись арматурного прута, оставались без кожи, — и если на стройке случался прорыв, первой бросали туда железную бригаду Гребенщикова.

Битва на Волге, где офицер Гребенщиков под шквальным огнем наводил переправы и где ему посчастливилось остаться живым, стала вторым этажом биографии.

Третьим было участие в восстановлении разбитого Сталинграда. С энтузиазмом магнитостроевца ринулся Гребенщиков в работу. Не хватало материалов, машин, не было умелых людей, и приходилось так: Гребенщиков собирал очередную партию рабочих и кричал: «Кто держал когда-нибудь в руках топор, выходи! — будете плотниками… Кто хоть раз сумел обмазать глиной хату, выходи! — будете штукатурами!..» И через несколько лет на истерзанном волжском берегу кварталами встали жилые дома, протянулись асфальтовые ленты дорог, зазеленели купы молодых деревьев, и не один из этих кварталов был поднят волею начальника СМУ Гребенщикова.

Четвертый этаж биографии сложился в годы строительства на целине, где Павел Павлович уже руководил трестом.

А пятый… пятый начат был десять лет назад, когда окончивший инженерные курсы Гребенщиков был назначен сюда, в этот «бурно растущий» город Приволжья. Первую очередь химического комбината Гребенщиков построил досрочно и вместе с другими был награжден за это орденом Ленина. Так что Павел Павлович пока не собирался сдавать своих боевых позиций. Он чувствовал в себе довольно сил, чтоб тянуть громоздкую машину стройки. «Если бы поменьше было тех, кто портит кровь», — подумал Павел Павлович, с досадой вспомнив о Шугаеве. Да разве он, Гребенщиков, не понимает, что цементный отслужил свое? Но это же идиотом нужно быть, чтобы требовать закрытия завода сейчас, в разгар работ на РК! Не может быть, чтобы народный контроль стал на сторону Шугаева… Найденов умный мужик, он разберется, что к чему… Ну, на худой конец, пожурят его контролеры… Но, как ни успокаивал себя Гребенщиков, червячок точил ему душу, и было неспокойно, муторно на сердце… И вдруг какой-то внутренний голос вырвался наружу и сказал: «А там, в больнице, ведь силикозники… Они с твоего завода…» Тяжко вздохнув, Гребенщиков признался себе, что как ни крути, а дело дрянь и, начни контролеры искать виновных, пожалуй, и ему, Гребенщикову, тоже не поздоровится. Но он гнал прочь неприятные мысли, утешаясь тем, что скажет: «На будущий год я начинаю строить новый цемзавод, где пыли не будет», — и поставит точку на этом доле. Все же, собираясь на цементный, где за недосугом он не бывал уже года три, Павел Павлович надеялся придумать что-нибудь по части реконструкции.

IX

Утро выдалось знойным, солнечно-жестким, как и во все эти дни. С приволжских степей в город врывался тугой, горячий ветер, насыщенный пылью, затягивал рыжеватой мглою небо, врезался в зелень растрепанных тополей и акаций, хлестал людей в лицо, в глаза, и тогда Шугаеву казалось, что это не степная пыль, а цементная. В тот день относимая ветром туча цементной пыли не заслоняла завода, и куст теснящихся друг к другу тупых, пыльно-серых силосных башен с прижатыми к ним понизу коробками кирпичных строений в сплошных изломах трещин напоминал среди окраинного пустыря старый, расшатанный невзгодами, но мощный в своей неприступности утес.

Спускаясь с пригорка, Шугаев заметил на дороге пыльный шлейф, тянувшийся за легковой машиной. Сверкая кузовом, неслась она к цемзаводу.

«Гребенщиков», — догадался Шугаев, и сердце его как-то вдруг отяжелело беспокойством.

Стального цвета «Волга», описав полукруг, тормознула у тамбура конторки. Распахнулась правая дверца, наружу показалась сначала грузная нога в сандалете, потом плечо, обтянутое чесучовым пиджаком, и, пригибая крупную голову, выбрался из кабины Гребенщиков. Следом по-спортивному ловко выскочил Найденов, коренастый брюнет в светлом костюме и золотых очках.

Из-за угла спешил к начальству Яков Петрович. Синяя спецовка его посерела от въевшейся пыли, сединой осел цемент на бровях, на небритых щеках, и от этого весь он походил на старого мельника.

— Что тут у тебя за бедлам? — ворчливо выговорил управляющий, с видимой неохотой пожимая руку Якову Петровичу. — Окна повыбиты, двери настежь — ветер гуляет кругом!

Подойдя, Шугаев поздоровался. Найденов улыбнулся ему улыбкой единомышленника и обменялся рукопожатием с ним и с Яковом Петровичем.

— Здрасть, — искоса глянул на Шугаева Гребенщиков и перевел сердитый взгляд на Якова Петровича. — Так в чем дело? Хозяин ты здесь или кто?!

Хмурое лицо Якова Петровича растерянно дрогнуло и вдруг упрямо напряглось.

— Сперва бы нужно в цехи заглянуть, — сказал он строптиво, — а после про окна-двери спрашивать…

— Давайте посмотрим, — примирительно сказал Найденов.

Гребенщиков повернулся и уверенным шагом двинулся к дверям помольного. Один за другим они нырнули в мутный проем, озадаченный Гребенщиков невольно приостановился у порога и, сменив походку, пошел через грохочущий цех, наполненный цементной взвесью, с осторожностью человека, попавшего со света в темноту. Следуя за ним, Шугаев видел снующие вокруг фигуры рабочих и нет-нет да косился на грузно-широкую спину управляющего со смешанным чувством неверия и надежды.

Во двор они вернулись с головы до ног выбеленные пылью и принялись отряхивать друг друга, Шугаев — Найденова, а тот — Гребенщикова.

— Что ж ты, не мог как следует стыки уплотнить? — раздраженно басил управляющий, утирая платком побагровевшее лицо и шею. Но в этой раздраженности его Шугаев уловил что-то нарочитое, неуверенное. — А кожухи элеваторов, шнеков? Разве нельзя их заварить как следует? Ну, что молчишь? — Он смешно затопал ногами, сбивая пыль, осевшую на сандалетах и пестрых носках.

Яков Петрович развел руками:

— Это все мертвым припарки, Пал Палыч. Вы же сами видели: вентиляторы на стенах сами по себе, а оборудование само по себе. Ни тебе вытяжных зонтов, ни отсосов… Да там и не втиснешься с этим хозяйством…

— Полумеры тут не помогут, — негромко заметил Шугаев.

— Да, Пал Палыч, нужно кардинально решать, — сказал Найденов.

— Я им механика сюда пришлю с бригадой слесарей, — упрямо буркнул управляющий.

Вдруг Шугаев заметил группу рабочих, выходивших из дощатого тамбура. Рабочие подошли, обступили начальство. Здесь же был и Жернох. Бушлат его был распахнут, и угрюмые глаза выжидательно смотрели на управляющего. Рядом стоял муж Аси Родион.

— Здравствуйте, Пал Палыч, — сказал Родион.

— Здравствуй, здравствуй, Родион. — По-видимому, Гребенщиков знал парня, и лицо его смягчилось беглой улыбкой. Он шагнул к рабочему и пожал ему руку. — Ну, как вы тут?

— Да ничего, — качнул головой Родион.

— Ничего — в кармане пусто, — пошутил Гребенщиков. — А у вас? Водится что-нибудь?

Родион улыбнулся, обнажив прокуренные зубы:

— На заработки грех обижаться…

— А на что не грех? Спецжиры получаете?

— Молоко-то? Получаем, как же. — Он окинул нерешительным взглядом товарищей и сказал: — Так-то все ничё. Пылью вот мучаемся, Пал Палыч. Вентиляцию, что ли бы, какую придумали…

Гребенщиков, широко расставив ноги и сунув руки в карманы пиджака, задумчиво косился на глухо грохочущий цех.

«Неужели остановит?» — вдруг заволновался Шугаев.

— Вчера Трофим, слесарь дежурный, полез на верхотуру, на силоса, — рассказывал Родион. — Шнек там заело на первой нитке. Выключил пускатель, да не тот: пылюга, не видать ни черта! Ну, сунулся с монтировкой, а его и схвати винтом-то за рукав… Хорошо, куртка у него трухлявая была, рукав оторвался, а то и затянуть бы могло…

— Ну, дорогой, — Гребенщиков шевельнул бровями, — твой Трофим нарушил технику безопасности. Он должен был обесточить обе нитки.

— Да это-то так, — неохотно согласился Родион.

— А кроме пыли, шум еще донимает, Пал Палыч, — сказал молодой, с седыми от пыли бровями парень. — На больших заводах, слышно, изоляцию на мельницы ставят, от шума. А то придешь домой, а в башке звон стоит…

— Подождите, ребята, — глянул на него Гребенщиков. — Вот сдадим вторую очередь комбината, такой вам завод отгрохаем! Картинку! В белых халатах будете работать.

«Да», — только и сказал себе Шугаев, и в душе его стало пусто от слов управляющего.

— Что ж, много ждали, немного подождем, — согласился парень.

— А как у вас с плановым заданием? — с грубоватым задором спросил Гребенщиков. — Выполните?

— Выполним! — дружно отозвались рабочие.

— Цементовоз еще один давайте! — потребовал Жернох. — Возить не успевают, силоса битком набиты…

— Яков Петрович, — повернулся к нему управляющий, — позвони диспетчеру, пусть еще одну машину подбросит… Ну, жмите, жмите, хлопцы! Знаете, куда ваш цемент идет?

— Зна-а-а-ем…

Гребенщиков взглянул на часы:

— До свидания, ребята. — Он с каждым попрощался за руку и пошел к машине, сопровождаемый Найденовым, который чему-то улыбался. Его аккуратный, спортивного покроя костюм был чист, словно ни одна пылинка к нему не пристала.

— Дмитрий Яковлевич, садитесь, — предложил он Шугаеву. — Подбросим вас до центра.

— Спасибо. — Шугаев показал на чемоданчик с шумомером. — Мне нужно еще шум замерить в помольном отделении.

— А-а. Ну-ну…

Одна за другой плотно хлопнули дверцы, мягко заурчал мотор, и Найденов за стеклом, успокоительно улыбнувшись Шугаеву, прикрыл за стеклами очков глаза с выражением: «Там, мол, посмотрим…»

Легковая сорвалась и, взметнув облако пыли на повороте, скрылась за углом.

…— Мировой у нас народ, — вслух подумал Гребенщиков, покачиваясь в кресле.

— Да, народ отличный, — задумчиво сказал Найденов. — Нужно сделать все возможное и невозможное, чтобы избавить людей от этой ужасающей пыли.

— Избавим, — пообещал Гребенщиков.

— Вопрос только — когда…

Но Гребенщиков не ответил, погруженный в заботы об РК.

Найденов, у которого не осталось никаких сомнений в том, что «душегубку» нужно закрывать, раздумывал тем временем, как бы это по-хорошему, добром заставить Павла Павловича остановить завод. Он понимал всю сложность положения, в котором оказался Гребенщиков, и, достаточно зная его, слабо надеялся, что сумеет убедить этого человека. И все же решил попробовать.

— Пал Палыч, — сказал Найденов, положив на упругую спинку сиденья руки и стараясь заглянуть в лицо Гребенщикову, смотревшему вперед, на дорогу. — Ну а если бы на цементном работал, скажем, твой сын, ты бы как, закрыл завод?

— Ты что, меня за дурака считаешь? — не повернув к нему головы, вспылил Гребенщиков.

— Ну почему же за дурака?..

— А что ж ты задаешь дурацкие вопросы? Как будто не знаешь: остановить завод — значит сорвать строительство комбината!

— Знаешь, Пал Палыч, я не могу все же поверить, что ты, с твоей энергией, с твоим авторитетом, не можешь пробить в министерстве добавочные фонды на цемент.

— А ты думаешь, я не пробовал пробить? Я у самого министра был!

— Ну и как?

— А так: нет цемента и в ближайшее время не будет!

— А ты еще раз к нему слетай. Зайди и скажи: на моем цемзаводе — силикоз, завод опечатала санэпидстанция… Неужели министр не откликнется?..

— Знаешь, как он откликнется? Он спросит: а где ты раньше был, сукин ты сын?.. Что я ему отвечу? Что я не знал о силикозе? Ну, допустим, я остановлю завод, сорву строительство — так мне ведь завтра же по шапке дадут! А кому от этого легче станет? Посадят на мое место другого, так ведь и он без цемента не построит, понимаешь ты это или нет?

— Значит, выхода, по-твоему, нет?

— А по-твоему, есть?

— Что ж, — вздохнул Найденов, отваливаясь на спинку, — тогда придется тебе держать ответ перед народными контролерами…

Гребенщиков, весь багровый, молчал.

…А Шугаев с Яковом Петровичем замеряли шум в помольном. Начальник ходил с микрофоном в руке вокруг мельниц, и Шугаев, следя за мельканием стрелки прибора, с ненавистью смотрел на вращающиеся громады и думал: «Конструкторы наверняка гордятся своими мощными машинами и мечтают о создании еще более мощных, шум от которых будет еще губительней…» Надежных средств защиты от такого шума не было. Все эти «антишумы» — закладываемые в уши ватные шарики, шлемы-антифоны — почти не помогали…

Во двор Шугаев вышел с тяжелой от звенящего грохота головой и, укладывая в чемоданчик шумомер, удрученно сказал:

— Шум ваших мельниц, Яков Петрович, почти достигает болевого порога.

— Что еще за болевой порог? — спросил начальник. Он устало прислонился к пыльной стене и, покуривая, водил глазами за Шугаевым.

— Болевой порог — это громкость в сто тридцать децибел. При таком шуме мельник рискует заболеть шумовым синдромом, одним из видов психического заболевания.

Начальник удивленно присвистнул.

— Ну, ничего, — Шугаев через силу улыбнулся. — Во вторник вопрос о вашем заводе будет решаться на заседании народного контроля.

— Дай-то бог…

Вдруг Шугаев ощутил тупую боль в затылке. Он поднял руку и стал растирать затылок, краснея и покрываясь холодным потом.

— Что с вами? — спросил Яков Петрович.

— Да ничего. Голова разболелась. Пройдет… До свидания.

Он простился и, превозмогая боль, побрел к трамваю. Знойный ветер, крепчая, гнал по небу россыпь жидких, сероватых облаков. По закованной в цементный панцирь земле, перемежаясь с солнечным светом, скользили тени. На изъезженной до серого лоска дороге спиралью кружились пыльные вихри. Один из них вдруг метнулся к Шугаеву, сыпуче и больно хлестнул в лицо. Шугаев вытащил платок, вытер лицо. Боль в затылке не проходила.

…К вечеру у него подскочило давление и поднялась температура. Пришел Орлик, положил прохладную ладонь на горячий лоб Шугаева, тихо спросил:

— Ну как, старик?

— Тяжко, — сказал Шугаев, показывая на грудь.

Глаза у Орлика вдруг блеснули:

— Хочу тебя порадовать, старик… Вчера был у меня спецкор областной газеты, мировой парень, между прочим. Я рассказал ему о твоих мытарствах, и знаешь, что он мне сказал? Пиши, говорит, фельетон… даю слово, что тисну его в ближайшем же номере. За такие дела, говорит, и не такие головы, как у Пал Палыча, могут полететь… Так что, старик, я в темпе пишу фельетон и через пару дней покажу его тебе.

Шугаев слабо улыбнулся:

— Знаешь, Виктор, я вот тут лежал и думал… У каждого честного человека есть в душе своего рода болевой порог. У одного он меньше, у другого больше… Так вот, честно говоря, одно время я сомневался, есть ли он у тебя… А теперь вижу: есть.

— Что ты, старик, — обиженно протянул Орлик, — как мог ты во мне сомневаться?..

X

Из ярко освещенной приемной Найденова слышался шум голосов. Сам Найденов, стоя у окна, разговаривал с архитектором города, высоким, элегантным стариком с седой шевелюрой. Завидев Шугаева, Найденов дружески кивнул ему. Здесь же был и управляющий. Сцепив за спиной разлапистые руки, Гребенщиков стоял рядом с Деминым, заведующим горздравотделом.

— …Да что вы, Пал Палыч, какой там фонд! — громко, с чуть приметной небрежностью в тоне говорил невысокий, худой, похожий на подростка Демин, снизу вверх поглядывая на собеседника и медленно проводя ладонью по круглой, совершенно лысой голове. — Нашего фонда едва хватает для туберкулезников… Да что вам стоит, такому могучему тресту, пожертвовать одну квартиру! А, Пал Палыч? — Он спрятал платок в карман пиджака и, тоже заведя руки за спину, замолчал, ожидая ответа.

— Ты знаешь, сколько у меня народу без квартир? — помедлив, загудел Гребенщиков. — Молодожены, рабочие оргнабора, солдатки, молодые специалисты… Каждый приемный день записывается пятьдесят-шестьдесят человек. Нету у меня квартир, и не проси.

На лице Демина, благодушно-независимом, мелькнула целая гамма чувств, от растерянности и досады до раздраженного бессилия, но когда он вновь заговорил:

— Не-е-ет, Пал Палыч, это вы зря. Вы все можете, — в голосе его не слышалось ни нотки недовольства, а лишь просительность, то небрежно-веселая, то смиренная: — Кому-кому, а этому человеку нужно помочь.

— Вот пусть ему и дает военкомат.

— Да вы что! У них свои, офицеры, на частных живут…

— Ты вот лучше послушай анекдот про частную квартиру, — усмехнулся Гребенщиков и, понизив голос, стал рассказывать один из «ялтинских» анекдотов.

…Шугаев отошел к дверям и прислонился к косяку. Он чувствовал, что руки его холодеют от волнения…

— Ну что, товарищи, будем начинать? — послышался голос Найденова, и все разговоры в приемной смолкли.

Отступив в сторону, Найденов подождал, пока все пройдут в кабинет, аккуратно прикрыл за собой массивную дверь и легким, мелким шагом, чуть-чуть пригибая крупную голову, прошел по зеленой ковровой дорожке к началу длинного, заседательского стола, за которым рассаживались члены народного контроля и приглашенные.

Шугаев несколько замешкался и, обнаружив, что места по обе стороны стола заняты, сел в его торце, розовый от смущения, что оказался лицом к лицу с Найденовым, сидевшим в самом конце «коридора», образованного множеством плеч и голов, отделенный от него длинной, зеркально полированной столешницей.

Найденов предоставил слово заму своему, Сухову, и, придвинув чистый лист бумаги, взялся за шариковый карандаш.

Сухов, пожилой человек с помятым лицом, поднялся как раз напротив Гребенщикова, уткнувшегося взглядом в стол, и негромким, глуховатым голосом стал излагать суть дела… Гневных, осуждающих Гребенщикова слов ждал от докладчика Шугаев, но в сообщении Сухова была лишь констатация фактов, и только. Тщетно старался Шугаев уловить хотя бы след каких-нибудь эмоций на лице докладчика — оно лишь выражало ту углубленную серьезность, с которой выступают по сугубо специальным, не имеющим никакого отношения к живому человеку вопросам. Даже о сорванных пломбах помянул Сухов как бы вскользь, хотя и назвал поступок управляющего незаконным. И вдруг перед глазами Шугаева возник и замаячил с отчетливостью кинокадра все тот же навязчивый образ: мутная пыльная мгла, седые от пыли фигуры людей, их воспаленные глаза, — на мгновенье показалось, что он вот-вот услышит грохот мельниц и ощутит сухой, раздражающий запах цемента… И этот образ как будто заслонил собой все то, что говорилось за столом. Он слышал голоса и различал, что этот вот успокоительный баритон принадлежит Найденову, но что он говорит, — кажется, он спрашивал о чем-то докладчика, — не понимал. Он слышал бас Гребенщикова, даже уловил отдельные фразы, которые ему запомнились: «…спросить хочу товарища Шугаева: разве наши рабочие не имеют респираторов? Или, может быть, они не получают спецжиры? Или мало выделяем мы для них путевок в санатории? Или квартир благоустроенных не имеют?»; «У нас нехватки, недостатки, нас давят сроки планов, а Шугаев ничего не признает: останавливай завод и — баста! Но это же абсурд!»; «Я принимаю меры. Я послал туда бригаду слесарей, чтобы уменьшить запыленность»… — но все остальное, о чем говорил управляющий, прошло словно мимо сознания Шугаева. И из того, что говорил директор химического комбината Белый, он воспринял всего две фразы: «Не прихоть, товарищи, а объективные причины мешают Павлу Павловичу остановить завод»; «Вот главный врач, товарищ Готлиб, тот понимает нас, руководителей, а товарищ Шугаев… извините меня, поднял какой-то нездоровый ажиотаж вокруг этого дела». И выступление Демина, который настаивал, чтобы немедленно закрыть завод, тоже словно стерлось из сознания Шугаева; в памяти остались лишь начальные слова деминской речи: «Наш город, товарищи, включился в соревнование с пятью соседними городами, и санитарное состояние предприятий будет играть далеко не последнюю роль в этом первенстве…» Выступали и другие, но кто они и как относятся к закрытию завода, Шугаев плохо понимал; он весь ушел в себя, мучаясь вопросом, который задавал себе: почему все эти люди не доверяют — а может быть, и не понимают? — очевидности и почему все говорят совсем не о том, что нужно говорить, не то, что он надеялся услышать… И даже архитектор города, седой, элегантный старик, — хотя он вроде Демина поддерживал — о чем он только не говорил — Шугаеву запомнились отдельные, разрозненные фразы: «Панельное однообразие домов…»; «Чистый, прозрачный купол, венчающий жительство наше…»; «пыль и газы промышленных труб…»; «туча цементной пыли…»; «бельмо на глазу…»; «портит ландшафтную архитектуру при въезде с западной стороны» — но слов, которых ждал Шугаев, он тоже не сказал.

— …товарищ Шугаев? Желаете сказать? — Не сразу он расслышал и понял, что это к нему обращается Найденов с дальнего конца стола.

Внезапная мысль о том, что он не может и не должен молчать, когда решается судьба того, за чем он шел сюда, так взволновала его, что он совсем смешался, и, чувствуя, что говорит не то, что нужно бы сказать, сказал, с трудом выговаривая слова:

— Поймите, на заводе силикоз, и это доказательство того, что… продолжать эксплуатацию завода немыслимо. Я прошу… я настаиваю на немедленном закрытии завода…

— У вас все? — спросил Найденов. — Благодарю вас. Кто еще желает высказаться? — Он прошелся взглядом по лицам сидящих и сказал: — Тогда позвольте мне… Вопрос, товарищи, ясен: рабочие цементного должны быть избавлены от вредного действия пыли. Двух мнений тут не может быть… Безусловно, у Пал Палыча есть целый ряд причин, по которым ему трудно подчиниться требованиям санитарной службы. Но это ничуть не снимает с него ответственности за здоровье рабочих. И, думается мне, не меньшая вина за случившееся ложится и на санэпидстанцию. Ведь если бы вопрос, который мы сейчас рассматриваем, был поднят санитарными врачами раньше, не было бы того печального положения, которое создалось на заводе теперь. Что же касается Пал Палыча, вина его, безусловная вина, — в другом, товарищи. — Сожалеющий взгляд Найденова остановился на Гребенщикове. — Товарищ Шугаев был вправе требовать от вас прекращения эксплуатации. И вы должны были совместно разработать меры, договориться о сроках. А вы проволынили с этим делом. А когда завод опечатали, велели сорвать пломбы. Это же превышение власти! Да-да, Пал Палыч, превышение власти! — несколько громче повторил Найденов. — Я так это расцениваю. И мне кажется, в своем решении мы так и должны записать, что Пал Палыч превысил власть! В сложившейся ситуации, Пал Палыч, вам бы следовало остановить завод. Судя по вашему выступлению, у вас нет еще позитивного решения на этот счет. Поэтому предлагаю: спорный вопрос вынести на рассмотрение бюро горкома. Я уже разговаривал по этому поводу с первым секретарем. Сергей Васильевич весьма обеспокоен случившимся и поддержит наше решение. Есть другие предложения?

Сидевшие за столом закивали, и видно было, что большинство с Найденовым согласилось. Лишь управляющий, тяжело навалившись на столешницу, буркнул под нос:

— Если горком даст мне цемент, я хоть завтра закрою завод.

Но Найденов оставил его слова без внимания и, оглядев собравшихся, больше для порядка спросил:

— Может, еще кто желает высказаться?

Чувствуя, что управляющий по-прежнему невозмутим в своем решении оставить все, как было, Шугаев ухватился за последнюю надежду, надежду горьким словом пошатнуть невозмутимость этого человека. Он поднял руку, и Найденов кивнул ему.

— Возможно, я чего-то недопонимаю, — тихо, неуверенно заговорил Шугаев. — Может, я вообще не то скажу, но… Не мне вам говорить, товарищи, но неужели планы, сроки, важность строек для нас дороже… дороже человека, его души, его здоровья?.. Ведь единственно в нем, в человеке, весь смысл и наших планов, и нашей работы… Наверно, я говорю прописные истины. Простите. Но почему тогда мы не хотим сломать отжившее и вредное — завод, который и заводом-то стыдно назвать… Когда горит дом, его бросаются спасать немедленно, не оставляя на потом… Я прошу понять меня правильно, но я… я не верю, понимаете, не верю, что Павел Павлович согласится закрыть цементный… — Неловкая тишина нависла над столом, тишина непонимания, но он уже не мог остановиться. Он провел рукой по щеке, влажной от пота, и продолжал, обращаясь к Найденову, смотревшему на него с терпеливым вниманием: — Так вот, если бюро не поможет, и он… Павел Павлович, не поймет, то я… мне ничего другого не останется, как вновь опечатать завод. А если опять сорвут пломбы, я, — он запнулся и глухо договорил: — Я пойду к прокурору…

Шугаев сел и, опустив в колени руки, нервно сжал свои холодные, влажные пальцы.

— Это ваше право, — негромко обронил Найденов и, блеснув золотыми очками, спросил: — Больше нет желающих?.. Тогда с первым вопросом все.

…На улицу Шугаев вышел вместе с архитектором.

— Да, батенька, — старчески кхекнув, сказал архитектор, — вашей доле завидовать не приходится. Ну, ничего, ничего, — ласково тронул он Шугаева за рукав, — Первый секретарь Захаров — стоящий человек. Он непременно вас поддержит… Вам налево? А мне направо… Всего вам хорошего.

Был еще день, но от тускло-серого неба и влажной черноты асфальта улица казалась сумрачной. Робко и нудно сеял неслышный дождь.

— Ливанул бы, что ли, как следует, — вслух сказал Шугаев и подумал про себя: «А не поддержит — пойду к прокурору и на том стоять буду».

1966—1972 гг.

КОЛЕЯ

1

— Все! — сказал Ваганов и опустил ладонь на темно-вишневое зеркало стола, длинного, как пол коридора.

Невнятный облегченный шум поднявшихся с обеих сторон стола и от стены заполнил пространство кабинета и тотчас стал опорожнять его, вытекая в приемную: совещавшиеся плотной очередью-стоножкой протискивались в дверь, маяча головами — лысыми, густоволосыми, седыми (всех седей и выше всех — Степанов, начальник «Стальстроя» ).

Ваганов следил за удалением расстроенной фаланги с преувеличенным вниманием. Точнее, не следил — фотографировал глазами, как зевака, весь уйдя в процесс глядения, чтобы несколько минут не думать. Нет, большой усталости сегодня не было. Даже напротив — в мыслях ясность и легкость. «Легкость в мыслях необыкновенная», — выщелкнула память полузабытую фразу. Он внутренне улыбнулся. Ясность в голове оттого, что нынче, кажется впервые, он был освобожден от гнета нервного напряжения: отлаженный механизм оперативки сработал как бы сам, почти без участия хозяина. Всегда бы так…

Шум и людская фаланга вытекли, оставив в кабинете тишину и душный воздух (душный, хотя никто не курил, а высокие окна раскрыты и от солнца зашторены), и еще — Ваганова, одинокого, как пассажира на пустующей платформе. Теперь он наслаждался кратким бездумным покоем. Бездумным потому, что не было мыслей о делах, хотя, возможно, именно в эту минуту в глубине его подсознания и намечался абрис того, что в скором времени должно было сложиться в мысленный план, в решение и, через цепную реакцию телефонных звонков, вызовов, команд, передвижений бригад и машин, вылиться в дело.

Скользнувшая в полуприкрытую дверь жидкая фигура Алешина, конструктора из техотдела, двигалась прямо к нему, лицо к лицу, и лишь сейчас Ваганов уяснил, что сам он сидит за другим, за письменным, столом, — когда он перешел за этот стол, он позабыл и добродушно хмыкнул про себя: чудная, небывалая рассеянность, рассеянность старого профессора…

На листке, который, буркнув что-то вроде «Вот» или «Отпуск», положил перед ним Алешин, каллиграфически чернела буквенная вязь: «Управляющему трестом «СТРОЙСИБМЕТАЛЛУРГИЯ» т. Ваганову А. И.». Ваганов А. И. выдернул из стенда-гнезда ракету-авторучку и, одобрительно скосившись на отчего-то улыбнувшегося Алешина, размахнулся визой: «О. К. В приказ…»

Его рука еще не кончила роспись, когда нечетким нижним зрением он заметил кляксу на листке. Дорасписавшись и поставив дату, он удивленно перевел глаза на кляксу: чернила в ручке были синие, клякса — свеже-алая. Это было странно. Пока он разглядывал кляксу, рядом бесшумно упала еще и еще одна. Алый цвет, как будто отделившись от них, стал расплываться и розоватой тенью побежал по листу.

— Ах, вот что! — догадавшись, разочарованно пробормотал Ваганов и, вытащив платок, приложил его к носу. Потом поглядел: белый платок стал красным. Тогда он опять приложил платок и, съерзнув с сиденья, запрокинул голову на спинку кресла, удивляясь, что спина побежавшего куда-то Алешина вдруг подернулась розоватым туманом, и вместо растаявшего Алешина не то плывет, не то бежит, как в замедленной киносъемке, секретарша Валя с раскрытыми глазами, бежит к нему, Ваганову, и кофточка на ней, с утра снежно-белая, отливает пурпуром. Тогда он закрыл глаза и, когда открыл опять, понял, что лежит на диване и видит высокий лепной потолок кабинета. Потолок был без единой трещины и без пятнышка. Он казался просто белым полом, по которому никто никогда не ходил.

Скоро слуха Ваганова коснулись успокоительные звуки женского голоса, кажется, Вали, чьи мягкие колени он ощущал затылком, потом тенями замаячили перед ним суетливые мужские фигуры, и Ваганов, который все ясно чувствовал, хотел им сказать: «Да бросьте, что вы… Это чепуха, пройдет», но странная слабость, недвижностью сковавшая язык, помешала ему. Впрочем, теперь уже было все равно: потолок уплывал назад, за ногами Ваганова, — значит, его уносили. «Ну, пусть», — смиренно подумал он, отключая сознание.

Когда он в другой раз открыл глаза, над красной кожей сиденья торчал светловолосый затылок шофера Феди, и дымчато-желтая струя бьющего справа солнца медленно вращалась в кабине, зажигая на стеклах сверкающие отражения. И опять, с отчетливой ясностью видя все это, слыша урчанье мотора и посвист обдувающего кузов ветра, он хотел и не смог от слабости спросить, куда же и зачем его везут. Сам он ощущал себя полулежащим на ком-то, кто поддерживал его рукой под грудь, и по запаху табачного дыхания, щекотавшего правую щеку, знал, что это не Валя и не Алешин, от которого всегда разило острым «Шипром».

Тут сознание его подернулось забытьем, казалось, на мгновенье, но, очнувшись, он увидел белизну больничного кабинета и нависающего над собой мужчину в белом, с толстыми очками, закрывавшими ему половину лица, и резиновыми шлангами, свисающими из ушей. Человек прослушивал его, Ваганова, обнаженного до пояса, притрагивался к голому телу теплыми подушечками пальцев и холодным присоском стетоскопа. Черные, восточного разреза глаза за стеклами очков, перехватив мгновенно взгляд Ваганова, вновь опустились к груди; и, обволакивая слух его глубоким, бархатистым баритоном, успокоительно зарокотали:

— Прекрасно, прекрасно… Вы родились в рубашке. Кровеносные сосудики полости носа так близки у вас к поверхности, что лопнули именно они. В этом ваше счастье. Гораздо хуже было бы… Пожалуйста, не отвечайте мне. Вам нельзя ни разговаривать, ни двигаться. Покой, абсолютный покой. Собственно, опасность позади, но какое-то время необходим профилактический режим… Так вот, гораздо хуже было бы, если бы такие же сосудики лопнули в мозгу, и может быть, совсем было бы худо, если бы произошла закупорка…

Закрыв глаза, расслабленный Ваганов отдал себя во власть баритонального рокотанья и осторожно-уверенных движений докторских рук.

— Определенно, вы родились в рубашке. Второй такой случай вряд ли возможен… Человек — самое ценное общественное имущество, любил говаривать Ильич, и это имущество нужно беречь. Мы же относимся к нему наплевательски. Я представляю характер вашей работы. Собственно, это не работа, а… самосожжение…

Левое предплечье Ваганова, у самого локтя, перехватило широким, мягким кольцом. Запфукала резиновая груша. Руку стало сдавливать, и Ваганов почувствовал, как она набухает и утолщается. Потом кольцо разжалось, набухшая рука мгновенно опала; и после краткой паузы опять зарокотал негромкий докторский баритон (на этот раз с оттенком озабоченности), но сквозь туман полусна, вдруг охватившего Ваганова, он слышал лишь бессвязные обрывки фраз, все глуше, призрачней звучавшие откуда-то издалека:

— …давление колеблется… вегетативный невроз… взаимосвязь диалектическая… нервно-мозговая система едина… ожидать некоторой деформации психики, если… внешних раздражителей… то все войдет в норму… целая делегация, но я всех выпроводил… Идя навстречу просьбе вашей жены… домашний режим… А теперь я прикрою вас простыней… — то были последние слова, которые успел разобрать Ваганов, проваливаясь в мертвый сон.

2

Смутный беспричинный страх вдруг разбудил Ваганова. Сердце у него подергивало и горло дважды отозвалось непроизвольно-судорожными глотками. Вокруг был разлит зыбкий серебристый полумрак, и от зашторенного тюлем окна к тахте, на которой лежал Ваганов, размытой дорожкой тянулся по паркету лунный свет. «А-а, я дома», — сказал себе Ваганов, и страх его растаял как дым. Теперь он чувствовал одну только слабость, странную, неодолимую слабость, точнее даже — невесомость; на мгновение ему представилось, что он покоится в воздухе, — легкое покачивание, которое он ощущал при этом, усиливало эту иллюзию. Лицо Ваганова обращено было к окну, квадратно проступавшему сквозь бледную штору. Время от времени тюль вздрагивал и волнисто колыхался, словно трогал его кто-то невидимый. В этом колыханье шторы было что-то беспокоящее. «Это ветер… из форточки», — сказал себе Ваганов и увел глаза в сторону. Он смотрел на книжный шкаф (шкаф холодно поблескивал стеклами и полировкой), на смутно темневшее кресло в правом углу, на лунную дорожку, пересекавшую натертый пол, но глаза его так и тянуло к окну. В конце концов он сдался и обратил глаза на штору. Она колыхалась все настойчивей, хотя и бесшумно, по волнистым складкам тюля скользили пятна кружевных теней… И вдруг за шторой, среди игры теней и лунного света, почудилась ему фигура человека. «Чепуха какая», — усмехнулся Ваганов, но в этот же момент фигура шевельнулась и, медленно вспорхнув, уселась на окно. Человек был в светлом, спортивного покроя костюме и в лаковых штиблетах на свесившихся с подоконника ногах. Лицо его виднелось смутно, как в запотевшем зеркале, но Ваганов тотчас же узнал его: на подоконнике сидел Кремнев…

«Чепуха какая!» — снова подумал Ваганов.

— Почему же вдруг чепуха? — с тихой насмешкой (и будто бы в самое ухо Ваганову) спросил человек.

«Да ведь Кремнева нет, — спокойно думал Ваганов. — Он разбился в автомобиле, умер».

И тут Кремнев рассмеялся. Он рассмеялся очень тихо, но смех его проник в самое ухо Ваганову (в левое, Ваганов даже ощутил щекотку), потом шепнул:

— Нет, дорогой Андрей Ильич, я жив…

«Мистика», — мелькнуло у Ваганова.

— Нет, Андрей Ильич, не мистика. Как вы совершенно правильно подумали, я — Кремнев. Кремнев собственной персоной. Я — жив. Жив в тебе и жить еще долго буду. А не станет тебя, я буду жить в других живых, как и ты, когда умрешь, останешься жить… и не только в памяти живых, как это принято считать. Нет, я и ты — мы будем жить в делах. Идеях и делах…

«Мертвый хватает живого? В этом смысле, что ли?» — подумал Ваганов, сердясь, что втягивается в разговор с несуществующим человеком.

— Да вроде этого…

Насмешечка, с которой отвечал Кремнев, не нравилась Ваганову.

«Но для чего же… — «ты», хотел сказать Ваганов, но это было смешно — обращаться к тому, кого не было. — Для чего же он… — «пришел», подумал было Ваганов, но выбрал другое, более подходящее слово: — Для чего же он явился?»

И Кремнев, который обладал способностью подслушивать мысли, ответил:

— Так ведь ты же меня и явил…

«Ну, уж это совсем… чертовщина какая-то…»

— Никакая не чертовщина. Ты слишком часто вспоминал меня, разговаривал со мной, мысленно, разумеется. Вот я и явился.

Тут Кремнев зашевелился и, на мгновение исчезнув (как исчезает отраженно в разбитой глади воды), возник сидящим (невесомо сидящим) возле самых ног Ваганова. И хотя он рядом был теперь (Ваганов мог бы дотянуться до него рукой), черты его лица оставались еле различимыми, размытыми, словно на него надели полупрозрачную маску.

— Ну, выкладывай! — прозвучал (как будто в самых ушах Ваганова) глубокий, насыщенный властностью голос, так хорошо знакомый голос, который, выражая гнев, бывало, в дрожь вгонял слабонервных. И одновременно со звучанием этого голоса, на сей раз неподдельного, без иронии, ему несвойственной, сквозь бледное пятно, маячившее над изножьем тахты, на краткое мгновение, как на вспыхнувшем и погасшем экране, проступили четко зримые черты живого Кремнева: шишковатый лоб, серые, холодные глаза, квадратный подбородок и жесткая складка безгубого рта — лицо, умевшее одним движением мышц, без слов, подавить любой душевный порыв подчиненного…

— Что я должен выложить? — кажется, вслух уже спросил Ваганов.

— Все, что имеешь против меня, — сказал Кремнев.

— Воспоминания — это все, что я против тебя имею, — вздохнув, сказал Ваганов.

— Недобрые воспоминания? — с насмешечкой опять спросил Кремнев.

— Да уж доброго в них трудно найти…

— Какая черная неблагодарность! Разве я мало сделал для стройки?

— Мало, много — понятия относительные… А какова цена твоих усилий?..

— Самая обыкновенная — труд и воля людей.

— И еще — невосполнимые утраты.

— Без утрат нет приобретений.

— Я говорю о бессмысленных утратах.

— Это уж мне позволь знать, бессмысленны они или нет.

— Разумеется, ты знаешь, что они бессмысленны.

— Ты имеешь в виду «футбольную трагедию»?

— А смерть Беспалова?

— Ты меня винишь в его смерти?!

— Перестань притворяться… Лучше вспомни ту злосчастную оперативку. Разгон, который ты давал Беспалову, довел его до белого каления. Мы вместе вышли из твоего кабинета, и, когда спустились вниз, он упал и больше не поднялся… А ведь ему не было и сорока, и он был красив и силен…

— Вздор! Я не виновен в его смерти. «Он сгорел» — вот как это называется! Он не выдержал психологических нагрузок. Тебе ли не знать, что на стройке горят, а не работают…

— Можешь утешать себя этой мыслью. Ведь ты до конца своих дней так и не понял, что на стройке можно не «гореть», а по-человечески, без нервотрепки работать…

— Надо полагать, что именно так ты теперь и работаешь?

— Представь себе…

— И, работая без нервотрепки, ты чуть было не заработал инсульт? — с иронией спросил Кремнев и рассмеялся сухим, неприятным смехом.

И, удивляясь своему спокойствию, Ваганов сказал:

— А ведь ты смеешься над самим собой, Герман Павлович. Моя болезнь — последствие усилий, которые пришлось затратить, чтобы избавиться от твоего «нервотрепательного» стиля…

— Задним числом мы все ученые, — раздраженно перебил его Кремнев. — А доведись тебе начать строительство в те, мои, времена, ты начал бы его точно так, как я: нервотрепательно и жестко. Твое лучшее — опять-таки относительно лучшее! — настоящее — это будущее моего хорошего прошлого!

— Отличный афоризм… и очень удобный: им все можно оправдать… Уж не хочешь ли ты убедить меня, что стиль твоего руководства был необходимостью?

— А ты собрался убедить меня в обратном?

— И то, что привело к «футбольной трагедии», — сколько там погибло? — тоже было необходимостью? — спросил Ваганов (неожиданно для самого себя) о том, что тревожило память в бессонные ночи.

И тут Кремнева прорвало.

— Мальчишка! Молокосос! Да кто тебе дал право судить меня?! — гневно, распоясанно кричал Кремнев.

— Права судить у меня, возможно, и нет, — миролюбиво отвечал Ваганов, ничуть не удивившись почему-то вспышке шефа. — Но думать мне никто не запретит… К тому же ты ведь сам хотел, — начал было продолжать Ваганов и на мгновение осекся, заметив странную метаморфозу, происходившую в изножий тахты: откуда-то из-за спины Кремнева вдруг черным пламенем взметнулась к потолку гигантская тень неизвестного человека; холодным страхом пахнуло на Ваганова от этой безмолвно колышущейся тени, и, по инерции договорив: «Ты сам хотел, чтобы я все выложил начистоту», — он ощутил поток мурашек, побежавших по телу…

…Впрочем, страх длился лишь мгновение. Затем видения Кремнева и черной тени за его спиной как будто растворились в полумраке комнаты, исчезли, и тотчас проступили очертания предметов: квадрат окна за кружевами тюля, стеклянный шкаф у левой стенки, правее — письменный стол и кресло в углу; сперва все это он увидел смутно и расплывчато, как сквозь туман, затем — словно он глядел через бинокль, в котором подкрутили нужный фокус, — все стало зримым и удивительно отчетливым (несмотря на полумрак, царивший в комнате), и, вместе с возвращением зрительной реальности, вернулась слуховая: он ясно различал глубокие, готические звуки фуги Баха, плывущие тихонько из приоткрытой двери (кремово-желтая полоска света, проникавшего в дверную щель, отражалась четко на зеркально-черном стекле книжного шкафа). «Я спал… И Кремнев мне приснился», — сказал себе Ваганов успокоенно и с наслаждением отдался слушанию музыки, которую не понимал (оттого, что не имел привычки к ней, а не имел привычки потому, что не хватало времени для этой и других хороших привычек, чтения беллетристики например), но, не умея понимать, он обладал уменьем чувствовать музыку, во всяком случае, ему казалось так…

Густые, тягучие звуки органа, втекая в комнатный полумрак, волнами накатывались на Ваганова, навевая ощущение умиротворенной невесомости, легкого, наркотического транса, рождали в воображении причудливый образ внутренних пространств гигантского собора: единственный свод его, готически-стрельчатый, сверкающий цветными стеклами витражей, был устремлен в небесную высь и дальше — в глубину астральной бесконечности; и это здесь, внутри собора, жила и волновалась, как живая жизнь, музыка органа. И слышалось Ваганову, как мечутся во мраке нефа тяжкие, хриплые вздохи басов, как сшибаются в яростной схватке тугие, зримо объемные волны низко рокочущих звуков, как бьются они океанским прибоем в глухие стены собора и как глубоко-глубоко вверху, под самым сводом, в серебристой дымке астральной зари, поют, ликуют и, сплетаясь в гармоничные звучания, рисуют светлые картины бытия иные, благостные голоса. И на мгновение Ваганов ощутил себя парящим в звуковом пространстве нефа: он словно плавал в невесомости, лежа на спине, медленно и неуклонно возносимый плотными потоками рокочущей музыки к стрельчатому своду, все выше и выше, туда, где в лабиринте благостных созвучий скрываются тайны гармонии… И вдруг все оборвалось. Воображаемый собор как провалился, оставив смутный полумрак после себя. За дверью грубо, металлически щелкнуло — сработал автостоп проигрывателя, и Ваганов без охоты возвратился к самому себе, остро ощущая тишину, в которой стрекотал невидимый будильник. «Какой же я сентиментальный стал», — усмехнулся над собой Ваганов, оценивая только что минувшие грезы, навеянные Бахом, как сентиментальные…

Тут уловил он движение света в стеклах книжного шкафа и, скосив в ту сторону глаза, увидел, как на зеркально-черном фоне высветливается четкий прямоугольник телеэкрана («Значит, дверь ко мне отошла, раз сюда проникло столь широкое отражение», — мельком подумал Ваганов, и не без удовольствия); на экране обозначилась заставка: клюшка с шайбой в смутно различимом словесном кольце, и тотчас заставку как сдернуло, открывши взгляду плоско серевшее ледовое поле, по которому бешено метались чужие и свои хоккеисты, — это хаотичное мелькание темных и светлых фигур издали напоминало броуновское движение («А как я физику любил!» — вдруг с сожалением вспомнил Ваганов), затем в бесшумном надвиге (ни рева болельщиков, ни голоса комментатора слышно не было, — вероятно, звук у телевизора выключили) явились хоккеисты планом покрупнее похожие на Уэллсовых марсиан в своих блистающих шлемах, скафандроподобных костюмах и с клюшками-хоботами в руках.

— Вот это проход! Гол! — послышался за дверью восхищенный голос сына

Ему кто-то отвечал, по-видимому Костя, институтский приятель Олега, но слова доносились неразборчиво.

— За что я хоккей люблю — за борьбу, — продолжал Олег. — Здесь как в жизни: побеждает тот, кто весь выкладывается, как атакующий хоккеист!..

«Тоже мне философ», — улыбнулся снисходительно Ваганов.

— Олег! Ты забываешься! — Кажется, у самого порога прозвучал сердитый шепот жены, и тотчас дверь в комнату осторожно прикрыли, погасив на стеклах шкафа отражение соседствующей жизни и отрезав от нее Ваганова.

Легкая досада охватила его, и захотелось, чтобы дверь оставили открытой, но была такая слабость, что невозможно было языком пошевелить. «Ну, пусть», — вяло подумал Ваганов и вдруг почувствовал себя в окружении мыслей… Эти мысли были странные: они дробились и скакали с предмета на предмет, как во время бессонницы. Только прежде круг его бессонных размышлений все равно был ограничен Делом, а сейчас (как будто круг порвался) мысли разлетались и никакого отношения к деловым заботам не имели. Сперва мелькнула мысль о сыне: «Он мой и вроде не мой… Хотя характером — в меня… Но почему он в историки пошел, а не в строители? И почему так замкнут со мной?.. Какие взгляды рождаются в его незрелой голове?.. Нет, Ваганов, ты не знаешь сына!» — но в эти беглые, беспокойные мысли, нежданно и совсем некстати, вклинилось воспоминание недавнего сна: какие-то невнятные обрывки разговора с Кремневым («А кто это маячил за его спиной? Чья тень мне снилась?» — спросил с недоумением Ваганов и тотчас же услышал, как наяву, кремневский, нетерпимый баритон: «Да как ты смеешь осуждать меня?!»), затем, перебивая отзвук сновидения, как вспышка света, воскресла из подвалов памяти картина: он, тогда еще начальник СУ, входит в просторный, как зал, рабочий кабинет Кремнева и не узнает его за роскошным, резным столом: бледный, потерянный, он явно против воли визирует увольнение уголовного вида парню, поигрывающему перед носом начальника стройки чугунным пресс-папье… И вдруг откуда-то из глубины сознания вырвался холодный, ясный в беспощадности своей вопрос: «Слушай-ка, Андрей, а может быть, тебе конец пришел?» И следом же мелькнула мысль-ответ, спокойная и рассудительная, хотя спокойный тон ответа, чувствовал Ваганов, был укрощающим внезапный страх намордником, и только: «Черта с два! Если бы дела мои были плохи совсем, меня бы оставили в больнице». — «А может быть, тебя для маскировки, для успокоения домой-то привезли?» — с насмешечкой пытала ехидная мыслишка. «Ну и что, если так?» — «А то, что — готов ли ты?» — «К чему готов?» — не хотела понимать ответная мысль. «Покинуть этот бренный мир?» — продолжала вопрошающая. «Глупости! — сердито перебил себя Ваганов. — Мне жить да жить! Мне только сорок пять!..» — «А как ты прожил эти годы?» — неожиданно дуэтом спросили голоса, так хорошо знакомые Ваганову, что перед внутренним взором его, как на портрете, появилось двое: отец, каким он уходил на фронт (сухое, выжженное солнцем лицо крестьянина, не склонного ни к шутке, ни к улыбке), и сам Ваганов: деревенский пионер, с глазами, полными восторга от интереса к жизни. «Как ты прожил годы-то свои?» — повторил, теперь уже один, настойчивый голос отца. Но Ваганов вдруг почувствовал усталость от этого наплыва мельтешащих образов и смежил веки, пытаясь ни о чем не думать…

3

Вдруг показалось, что в глаза ему направили свет. Он ощущался сквозь опущенные веки, и ощущался все сильней, пока Ваганов не увидел сам источник света: распахнутую настежь дверь, в которую светило солнце. Странным было появление наружной двери в комнате, где он лежал сейчас, но еще более странным было то, что дверь в точности похожа на дверь его родной избы: те же отполированные временем косяки, низкая, чуть покосившаяся притолока и широкий, выскобленный добела порог с блестевшими в нем шляпками гвоздей. «Я вижу сон», — отметил про себя Ваганов, и когда в тяжелой раме двери выросла фигура пацана, который, прислонившись к косяку худым плечом, сощурившись, уставился на него с загадочной улыбкой (весь залитый медово-дымчатым потоком солнца, падавшим к порогу четким ромбом), Ваганов это воспринял как должное и только удивился натуральности своих видений: кажется, он даже ощущал запах нагретых солнцем дверных досок и слышал квохтанье кур во дворе…

— Не узнаешь? — неожиданно спросил пацан, щурясь в улыбке.

«В самом деле, есть в нем что-то знакомое», — вглядываясь в пацана и напрягая память, подумал Ваганов.

— Эх, ты! — сказал пацан, движением локтей поддернув на себе штаны, залатанные на коленях.

И по этому движению Ваганов понял, что пацан — он сам, каким он был в деревне. (Эта привычка — еле уловимое движение локтями, словно бы поддергивающее штаны, — у него осталась на всю жизнь и особенно бросалась в глаза, когда он выступал с трибуны, но сам он этого не замечал…)

— Вон как, самого себя не узнал, — кажется, вслух пробормотал Ваганов, а Ваганов-ранний (которого все называли Андрюхой) удовлетворенно улыбнулся и сказал, кивнув головою в сторону двора:

— Айда?..

И Ваганов, в одно и то же время ощущая себя лежащим в постели и поднявшимся с нее (невесомо поднявшимся), последовал за Андрюхой (но последовал словно бы чувствами одними, сам оставаясь в неподвижности). Он увидел двор, каким он навсегда остался в памяти: посредине — могучий, старый клен с корой, подобной шкуре крокодила; его шелковистые, словно аккуратно обкусанные листья лаково блестели на солнце зеленью, слепящей глаза; вокруг — иссохший и щелястый, местами завалившийся плетень; навес-поленница в густой тени… пепельно-серые от времени ворота в хлев… раскрытый курятник, против которого, зарывшись в горячую землю, греется с десяток кур-пеструшек… и сама изба с крутой, двухскатной крышей из плотного гонта и резными, затейливой работы отца, наличниками, выкрашенными охрой, — и все это пронизано смешанным запахом кизячного дыма, навоза и огородной зелени, произрастающей за домом…

— Ты, чай, лет десять тут не бывал? — озирая двор, спросил Андрюха.

«Пятнадцать. Как маму похоронил, с тех пор больше не был», — мысленно ответил Ваганов.

— Все некогда, поди? — слегка насмешливо спросил Андрюха.

«Представь себе, некогда», — поспешно ухватился Ваганов.

— А к Черному морю слетать время находишь?

«Да я там не столько отдыхаю, сколько лечусь…»

— А может, здесь бы ты скорее вылечился?

«Возможно… Но ведь здесь никого не осталось…»

— Смешной ты какой! А дом?..

«Дом?.. В самом деле… С ним столько связано…»

— А помнишь, как ты с батяней боролся?..

Можно ли это забыть — железную хватку отца (ласково-железную), возню и перекатывание по полу (чисто выскобленному, пахнущему влагой) двух сплетенных тел, большого, увитого мышцами — отца и своего, жидковатого, но жилистого (тренированного на работе в поле и огороде)… и отцовский смех, озорной и радостный, — редкость для такого человека (преображение отца из угрюмого молчуна, за всю жизнь, кажется, слова ласкового не сказавшего детям, — у Ваганова была еще сестра в Ленинграде, — в веселого озорника происходило в считанные дни каких-нибудь хозяйственных удач, когда отец являлся «под хмельком»)?..

Андрюха вдруг кинулся в сторону, взлез на курятник, оттуда — на хлев и, подтянувшись на руках, вскарабкался на крышу избы. (Ваганов же, непостижимым способом, следовал за ним.)

— Глянь вниз, — сказал Андрюха. — Омет видишь?

Омет был далеко внизу и казался охапкой соломы среди огородной зелени.

— Вы отсюда с Минькой и Гринькой сигали, помнишь? Небось теперича — слабо?..

Ваганов на мгновение вообразил себя летящим вниз и, внезапно ощутив свинцовую тяжесть своего мгновением раньше невесомого тела, отодвинулся от края крыши.

«Нет, тяжеловат я стал… Прыгнешь — и костей не соберешь…»

— Эх, ты! — сказал Андрюха и бросил свое легкое загорелое тело в желтеющий внизу овин.

Он летел «солдатиком» и, ткнувшись босыми ногами в солому, завалился на бок, перекувыркнулся и, счастливо хохоча, запрокинул голову вверх, глядя на Ваганова…

— Ты с Минькой и Гринькой пошто перестал дружить? — спросил неожиданно Андрюха.

Они уже перенеслись на улицу и шли теперь между безлюдными дворами, залитыми полдневым солнцем, кажется, к реке…

— А ведь вы клятву давали до смерти дружить…

«Видишь ли… у нас были общие интересы… В одной деревне жили, вместе ходили в районную десятилетку — пять километров туда, пять обратно…»

— А теперь интересы разные, хочешь сказать?

«Разумеется… Минька — военный летчик. Гринька — ученый… И живем мы в разных концах страны. Но главное, конечно, интересы — они у нас различные…»

— Выходит, интересы у тебя нечеловеческие? — насмешливо допытывался Андрюха.

«Что ерунду ты городишь?!» — вспылил Ваганов.

— И вовсе не ерунду… Главные интересы между людьми — человеческие. Скажешь — нет?..

«Возможно, ты прав, — неожиданно для самого себя согласился Ваганов. — Только ведь и Гринька с Минькой не делали попыток… возобновить дружбу…»

— Ты лучше о себе скажи…

«Я — тоже не делал», — ответил Ваганов с внезапным ощущением неловкости от своего признания.

— А из новых-то твоих друзей есть хоть надежные и откровенные, как Минька и Гринька?

«Где уж там… Мои друзья по преимуществу — служебные… Потеряй я свою должность — от них не останется и воспоминаний…»

— Чудак же ты! Да как же это можно без друзей?!

«Видишь ли… чтобы друга найти, время надобно, а у меня его нет…»

— Кончай ссылаться на время! Да у тебя, если хочешь знать, под самым боком твой возможный друг растет, его ты видишь каждый день!

«Олега ты имеешь в виду?.. К сожалению, он не растет мне другом. Между нами какая-то незримая стена…»

— Стена?..

«Да… Стена непонимания, неоткровенности… даже недоверия… и разных интересов…»

— Опять ты со своими «интересами»! Как будто ничего главнее нет!

«Представь себе, для меня — нет… Я живу интересами стройки».

— А Олег? Какие у него интересы?..

«У него?.. Не знаю… То есть он увлекается литературой, музыкой, а историю предпочитает всем другим наукам… Но чем он живет, я, ей-богу, не знаю!»

— Вот ты даешь! Не знаешь собственного сына!

«Я же сказал: между нами стена…»

— А ты хоть пытался развалить эту стенку?

«Честно говоря, не знаю даже, как к этому и подступиться…»

— Эх, ты! — в который раз сказал Андрюха (у него была такая поговорка).

— А помнишь, как ты мороженое любил? — погодя заговорил Андрюха светлым, вспоминающим голосом. — Его продавали в райцентре на базаре. Оно с круглыми вафлями было — помнишь? — и хорошо лизалось языком… Ты мечтал тогда: «Стану инженером, каждый день к обеду буду покупать мороженое и ложками есть, до отвала…» А сейчас чего ты любишь? Только о работе не надо говорить: я знаю, больше всего ты любишь свою стройку…

«Если говорить не о работе, то… Как тебе сказать… Ведь любить — это значит что-то желать. А у меня есть все, и я отвык желать…»

— Бедный ты, бедный!.. Так-таки и ничего ты не любишь?

«Пожалуй, ничего… Я имею слабость к хорошему вину и дорогому коньяку, но застолья, необходимые, безотлагательные, где мне приходится участвовать — по случаю сдачи объектов, приезда начальства и так далее, — случаются настолько часто, что и к вину я тоже утратил вкус… Дельный разговор — наверно, единственное, что я люблю по-настоящему…»

— Разговор о работе, конечно? — усмехнулся Андрюха.

«Да… Ведь я и мои сослуживцы — мы живем по преимуществу работой… Впрочем, иногда мы касаемся в разговоре высших общественных сфер…»

— А как ты кино любил!.. — грустно отчего-то заметил Андрюха.

«Мне некогда бывать в кино. Даже посидеть у телевизора редко удается. Ведь домой я приношу целую пачку документов и просиживаю за ними до ночи — работы хватает…»

— Но бывают же у тебя выходные!

«В выходные я уезжаю на служебную дачу. Там можно загорать, рыбачить… Но все кончается обычно том, что кто-нибудь зайдет с соседней дачи и пригласит к застолью… Впрочем, зимой я отправляюсь охотиться в тайгу… Но и там…»

«Но и там», — сказал было Ваганов и осекся: загораживая горизонт, возвышаясь над убогими колхозными постройками, подобно миражу, явился перед ним собор его мальчишеских мечтаний — бетонный зерноэлеватор. Было что-то неземное в сахарной белизне его высоких цилиндрических башен, — их было шесть, — и, прижатые одна к другой, они напоминали готовый к старту летательный корабль какой-то неизвестной формы…

— А помнишь, здесь пустырь был, — словно издали донесся до Ваганова Андрюхин голосишко.

«Еще бы не помнить», — пробормотал Ваганов, внезапно осененный молниеносным воспоминанием, словно затмившим миражный образ элеватора; на полустанке, в трех верстах от родной деревни, разгружают эшелон — чудища стальные, непонятные, похожие на трактор, но только кабина размером с избу, а из кабины торчит, как из окна, такой же огромный черпак, потом — десятка три грузовиков с железными корытами кузовов, трактора с висящими на носу плугами в рост человека и всякие другие механизмы, тес, цемент в мешках… А с этим вместе прибыла орава молодых веселых мужиков в солдатских сапогах и гимнастерках без погон; и этот эшелон, к робкой, неуверенной радости всей пацанвы, двинулся, хотя и черепашьим ходом, к деревне, к пустырю, и там расположился лагерем из щитовых домов, палаток, складских навесов и гаража грузовиков и механизмов под открытым небом… И с ходу же, как в атаку, пошли веселые мужики: пулеметом затрещали перфораторы в карьере, загремели взрывы настоящие, вскидывая кверху рваный бут; оглушительно загрохотали бронированные челюсти дробилок, залязгали ковшами экскаваторы; засновали взад-вперед по стройплощадке верткие, проворные самосвалы; как танки, идущие на приступ, рыча и исступленно тычась серебристым)! ножами в каменно-усохший грунт, задвигались в траншее мощные бульдозеры… И к осени того же года в центре пустыря, вслед за слепяще-голубым сверканием электросварки, и ночь и день плетущей в вышину гигантские корзины из железных прутьев, и поступательным передвижением (между лесами и каркасами, во весь его обхват) кружально-кольцевой опалубки, спешно заполняемой густым зеленовато-матовым бетоном, после множества других невидимых для глаз рабочих операций, поднялись к небу шесть цилиндрических башен с прилегающими к ним пристройками, — красавец элеватор, воистину выросший из-под земли единственно благодаря созидающей силе, таившейся в словах «строительство, строитель»…

— Ага… тогда-то и стукнуло тебя пойти в строители, — вмешался вдруг в воспоминания Ваганова Андрюха.

«Что ж… Пожалуй, я не ошибся… То есть без всяких «пожалуй», — поспешно перебил себя Ваганов и сделал над собой усилие увидеть куда-то вдруг пропавший элеватор, но образ элеватора, еще раз призрачно, фата-морганно мелькнув перед Вагановым красивой белизной своих построек, вдруг начал как бы таять, растворяться в жарком мареве… Но досады от исчезновения своей мечты Ваганов не успел почувствовать: мгновение спустя его внимание было целиком поглощено тихим созерцанием внезапно появившегося перед глазами знакомого, слегка только забытого, пейзажа: утро… Ока в тени нависшего над ней ракитника… отлого уходящий кверху противоположный берег… зеленое поле за ним, и дальше, на волнистом гребне холма, среди куп тополей разбросанно белеют избы, похожие на большие скворечники, и золотой звездой сверкает крест церквушки…

«Мы удить сюда приходили», — вспомнил наконец Ваганов, но Андрюха (рядом сидевший, на обрыве берега, охватив руками острые коленки) сказал таинственным шепотом:

— Ты слушай, слушай… — и замер, словно завороженный, глядя за реку…

И тотчас, неожиданно и странно (будто кто-то вдруг включил гигантский радиоприемник), безмолвная прежде картина пейзажа откликнулась звуками жизни: многогласным птичьим гомоном наполнился лес (дыхание которого Ваганов ощущал спиной), шумно и упруго хлопая крылами, с трубным криком пролетели где-то справа журавли, заверещали, засвистали в камышах кулики-мардунки и фифи, и ниже по реке закричали чайки… И вместе с ожившей природой пахнуло на Ваганова полузабытым запахом раннего лета: тонкий, многосложный аромат цветов, травы и земляники мешался с легким, душистым ароматом молодого сена… И, как слабые порывы ветерка, веяло из леса медовым запахом цветущих лип… Вдруг снизу потянуло влажной свежестью реки, осоки и кувшинок… и поразили глаз нежные отливы красок на стеклянной глади: малахитовые отражения ракитника и ивняка… атласно-розоватые отсветы сочившегося сквозь деревья солнца… И мрачной, чернильно-темной полосой тонула в глубине реки тень берегового обрыва…

— Ты любишь лес и речку? — вдруг перебили созерцание Ваганова тихо и восторженно произнесенные слова.

И Ваганов, понимая, что ответить надо самому себе, мысленно ответил:

«На природу я давно уже привык смотреть практически… как на приятную, полезную декорацию отдыха… я разучился ее чувствовать, возможно, оттого, что впечатления с годами притупляются…»

— Кто тебя знает, — с насмешкой обронил Андрюха и, непостижимым образом вдруг оказавшись голышом, кинулся с обрыва в реку, изобразив собою «ласточку»…

И тотчас же, при виде ласточкой летящего с обрыва мальчишеского тела, мгновенное ощущение полета охватило самого Ваганова (полета, от которого сердце восторженно замирает), но едва Андрюха с мягким плеском всекся в воду и поплыл, переворачиваясь с боку на бок и далеко вперед выбрасывая руки, как новое странное и удивительное ощущение объяло Ваганова: он вдруг почувствовал, что сам плывет в эту минуту по реке (ясно ощущая напряжение мышц плывущего человека и чувствуя прохладу воды своим телом) и в то же время сидит на берегу и наблюдает плывущего Андрюху (он видел даже, как при замахе с его рук веером срываются сверкающие брызги), — это состояние раздвоенности продолжалось неопределенно долго и кончилось внезапно, исчезновением второго ощущения: остался лишь Ваганов, со стороны, с обрыва, наблюдающий движения Андрюхи… Вот он перестал грести и, стоя вертикально, как живой поплавок, помахал Ваганову рукой… затем, слегка себя подкинув, с головой ушел под воду… На глади воды медленно расходились круги и блестели солнечные зайчики… Андрюха не показывался… Блеск солнечных зайчиков сливался в сверкание сплошного пятна, лежащего на воде, и в этом сверкании как бы стали тонуть и размываться берега реки и очертания всего пейзажа, покамест не осталось одно только пятно, большое, слепящее Ваганова пятно… Оно на глазах начало принимать форму четкого прямоугольника, удивительно похожего на распахнутую дверь, залитую солнцем… И в этой четкой раме двери (на сей раз залитой не солнечным, а лунным светом) выросла знакомая фигура Андрюхи: прислонившись к косяку, он смотрел на Ваганова и, загадочно улыбаясь, спрашивал:

— Скажи… только честно… ты смелый?

«Да как тебе сказать, — пробормотал Ваганов, не удивившись, впрочем, ни вопросу, ни смене места появления Андрюхи. — Смелость разная бывает… Одна — физическая, другая — моральная…»

— Нет, ты ответь: ты смелый? — настойчиво переспросил его Андрюха из раскрытых дверей.

«Об этом я и размышляю, — продолжал Ваганов. — И если говорить о физической смелости, то я… ну, может быть, и не храбрец, но далеко не трус… И были примеры… Об одном из них писали газеты. Разумеется, журналисты склонны героизировать обыкновенные мужественные поступки, и все же…»

— Ты смелый человек?! — едва не криком перебил его Андрюха и, рассмеявшись неожиданно, исчез за дверью.

С недоумением разглядывал Ваганов пустующую дверь, как вдруг заметил, что дверной проем крест-накрест перечеркивают перекладины (хотя и зыбкие, но хорошо заметные), делая его похожим на переплет окна, и тогда Ваганов понял, что он лежит теперь с открытыми глазами и видит на стене, затянутой ковром, отражение балконного окна: слегка косоватая в перспективе решетка переплета была залита бледно-синеватым, похожим на люминесцентный, светом луны…

«Странный сон какой… а скорее, и не сон, а грезы наяву», — сказал себе Ваганов, испытывая неодолимое желание вернуться в это состояние полусна-полубодрствования…

Он чуть прикрыл глаза и, видя сквозь ресницы белеющий прямоугольник — отражение балконного окна на стене, — не без усилия погрузил себя в смутную дрему, выуживая из лабиринта памяти воспоминание, но не случайное, а необходимое ему…

4

Белая бушующая мгла затмила степь и небо. Гигантскими валами проносился ледяной, насыщенный снегом ветер и, бешено меняя направление, закручивая хаотические вихри, с обвальным грохотом обрушивался на кабину трактора: как мокрой простыней, хлестал по окнам снежными струями, с угрожающим свистом врывался в щели и, выдувая жалкие остатки тепла, идущие от дизеля, дергал и трепал железную дверь, словно хотел сорвать ее с петель. И когда Ваганов, сидя возле тракториста, горбоносого Махмуда, смотрел сквозь вычерченный стеклоочистителем прозрачный сектор лобового окна на степь, охваченную диким разгулом стихии, ему казалось, что она похожа на чужую, безлюдную планету, где не бывает ни тепла, ни света и где, не утихая, беснуются сутки напролет снежные ураганы. Хотя до города, откуда они ехали, города, надежно защищенного от непогоды толстыми стенами блочных домов, было рукой подать, всего лишь несколько километров. Давно уже исчезло «право» и «лево», и двигались наугад, почти вслепую, пробиваясь сквозь сугробы, ныряя по снежным ухабам, рискуя каждую минуту забуриться в кювет и опрокинуть сани с драгоценным грузом — питьевой водой в трехтонной цистерне, которую они везли строителям кирпичного завода.

Порой, когда буран достигал апогея, а он пребывал в апогее большую часть времени, наступало ощущение, что трактор, окутанный кромешной белой тьмой, летит куда-то в бездну, Ваганов или Махмуд, поочередно, захватив фонарь и железную трость, выпрыгивал из кабины и выходил вперед спасать положение. И эти-то минуты запомнились Ваганову как самые мучительные…

Он брел как слепой, ощупывая тростью полузаваленную снегом бровку, держа в другой, немеющей руке, у самого затылка, электрический фонарь, на красный свет которого следовал трактор с включенными фарами, брел, утопая в сугробах, едва передвигая ноги под напором ветра, по какому-то закону подлости, всегда в подобных обстоятельствах встречного, брел, согнувшись в три погибели, увертывая голову от ледяного снежного ливня, который бил ему в лицо, срывал полушубок и остро, ломяще пронизывал холодом. Эта неистовая, изматывающая борьба напоминала перетягивание каната, — в этом состоянии нечеловеческого напряжения всех своих сил Ваганов терял ощущение времени, минуты ему казались часами. Из его опаленной внутренним жаром груди, как при длительном беге, рвались какие-то задушенные хрипы, он быстро выдыхался и давно уже в изнеможении свалился бы в снег, если бы не знал, что за светом его фонаря следят глаза Махмуда… Но более всего он страдал от сверлящей боли, с какой впивался ветер ему в висок, почему-то всегда в висок, как бы он ни уворачивался и ни крутил головой… Казалось, не будет конца этой пытке бураном. Но когда он едва не терял сознание от проникающего в самый мозг ледяного сверла, а сердце готово было лопнуть от перенапряжения, до слуха его доносилось характерное, пробивавшееся сквозь буран сигнальное рычание дизеля «тр-р-тр!», и, обернувшись, он замечал мигание тракторных фар, Махмуд с поразительной чуткостью улавливал этот критический для Ваганова момент необходимости его замены, — так же, впрочем, как и Ваганов, вовремя всегда сменявший тракториста… Он передавал фонарь и трость Махмуду и, чуть живой от холода, несмотря на меховые бурки, стеганый костюм и полушубок с малахаем, брел к трактору. И, только сев за рычаги, осознавал всю меру своей отчаянной усталости: у него дрожали руки и ноги, сердце загнанно колотилось, а озябшие челюсти лихорадочно клацали… Впрочем, дрожь холода, усталость быстро проходили, мокрое, разогретое тело начинало парить, обсохшее лицо горело, и тогда закрытая со всех сторон кабина трактора с ее вибрирующим металлическим полом и упругим, мощным рокотом мотора, от которого так вкусно пахло дизельным маслом, ему казалась обителью тепла и уюта в сравнении с тем адом, откуда он вернулся и который наблюдал из окна… А через несколько минут он снова добровольно отправлялся в ад, сменяя обессилевшего тракториста.

«Да нужны ли были эти жертвы, этот глупый риск? — вдруг перебил свои воспоминания Ваганов. — Хорошо еще, что дизель не заглох на полпути. Помнишь, как он однажды зачихал?»

«Мы ехали на выручку рабочих и о риске просто не думали, — возразил себе Ваганов. — Наш с Махмудом рейс был необходимостью…»

«Сомневаюсь… Разве вы не могли заранее создать запас воды… в конце концов, скважину пробурить для колодца?»

«В том-то и дело, что не могли. Мы не успели… Стройка вообще многого не успевала…»

«Ладно… Успели, не успели — пусть это остается на твоей совести. Но разве была необходимость тебе, секретарю парткома стройки, превращаться в водовоза? Это же смешно!»

«Да, по нынешним временам это смешно… Но тогда мне было не до смеха… Вспомни, как сложились обстоятельства…»

«Попробуем припомнить…»

…Они сошлись у Кремнева: сам начальник базы механизации Артюхин и Ваганов. В окна, сплошь заляпанные снегом, с завыванием хлестал буран уже вторые сутки. Где-то звякало стекло, и этот звук действовал на нервы. В кабинете было холодно, как в погребе, и, несмотря на утро, горела люстра.

— Читайте! — басовито буркнул Кремнев и бросил на край стола радиограмму.

Ваганов прочитал и передал Артюхину.

Радировал прораб с кирпичного завода: «Сидим без воды. Омельченко».

Артюхин, чернобровый красавец с волевым лицом, прочитав, пожал плечами и аккуратно положил листок перед Кремневым.

— Что скажете? — отрывисто спросил Кремнев. Он был не в духе: жевал губами, хмурился и сжимал и разжимал сцепленные пальцы рук, лежащих на столе. Он был не в духе оттого, что все работы на строительстве пришлось из-за ненастья остановить, и план марта — излюбленной поры для буранов — летел ко всем чертям.

— Надо принимать меры, — сказал Ваганов.

Артюхин молча, с вниманием рассматривал письменный прибор — массивное изделие из серого гранита.

— Василь Гаврилыч, — поднял на него тяжелый взгляд Кремнев. — Трактор с санями можно организовать?

— Трактор не пройдет, Герман Павлович, — сказал Артюхин тоном, не допускающим возражений. Он был, среди немногих, на хорошем счету у начальника стройки и мог себе позволить держаться с ним уверенно.

— Все же нужно, чтобы он прошел, — сказал Ваганов, пытаясь заглянуть в глаза сидевшему напротив Артюхину, но тот настойчиво смотрел на Кремнева.

— В такой сумасшедший буран ни один вид транспорта через степь не пройдет, — ответил наконец Артюхин, но не Ваганову, а Кремневу…

Ваганов, избранный секретарем парткома недавно и, к скрытому неудовольствию Кремнева, желавшего работать с человеком более покладистым, ничем пока не проявил себя, и поэтому Артюхин позволял себе немножко игнорировать Ваганова, с которым он к тому же и поругивался в бытность нового секретаря начальником СУ.

— Вы как сюда добрались с вашей базы? — спросил его Ваганов.

— На вездеходе, — нехотя поглядел на него Артюхин. — Целый час через сугробы пробивались, а здесь всего и езды-то десять минут.

— Если «ГАЗ-69» прошел, значит, и трактор пройдет, — сказал Ваганов.

— В городе — пройдет, а в степи — заблудится…

— Ну, мы же не можем оставить людей без воды, — сказал Ваганов.

В карих глазах Артюхина мелькнула насмешка:

— На воде сидят без воды? Снегу пусть натопят.

— Если бы можно было обойтись снеговой водой, Омельченко бы не радировал. Снеговую воду нужно фильтровать…

— Прижмет — отфильтруют, — уверенно сказал Артюхин.

Молчание Кремнева продолжалось. Он сидел, туго сдвинув брови, остановив перед собой невидящий взгляд полуприкрытых веками глаз, — казалось, весь ушел в решение задачи, которую обдумывал сейчас Ваганов, но Ваганов знал из опыта своих двухлетних наблюдений этого человека, с тех самых пор, как тот из самых высших, министерских сфер во время реорганизации был переброшен к ним для ускорения строительства, взамен мягкосердечного Малинина, что Кремнев встревожен был совсем другим: неотвратимостью последствий, которыми ему грозили непрекращавшийся буран и срыв строительного плана…

— От жажды они, конечно, не погибнут, — спокойно продолжал Ваганов, считавший самой сильной стороной своего характера сдержанность. — Но если мы оставим их на произвол судьбы, то, как руководители стройки, понесем огромный моральный урон…

— О каком уроне речь идет? — спросил Кремнев, умевший, не слушая, улавливать самую суть разговора.

— Просто люди перестанут верить нам — вот что я имею в виду, — сказал Ваганов. И, делая попытку перетянуть Кремнева на свою сторону в споре с Артюхиным, решил намекнуть, что это он, начальник стройки, более других ответствен за сложившуюся ситуацию, ибо участок на кирпичном создали по его приказу — создали преждевременно, без надлежащей подготовки быта, в страшной спешке, вызванной необходимостью обеспечить работой большую партию прибывших по оргнабору.

— Вы же знаете, какие условия на кирпичном — ни столовой, ни бани, ни душевых… И если мы еще оставим рабочих без воды, неприятности могут быть самые неожиданные… Тем более, что среди них немало людей неустойчивых, освобожденных по амнистии…

Кремнев молчал, барабаня по столу короткими, пухлыми пальцами, и энергично шевелил сжатыми губами. Шквальные порывы ветра и снежного вихря с шумом бились в огромные окна и сотрясали кабинет. Назойливо, не умолкая дребезжало плохо укрепленное стекло, и было странно, что этот звук не раздражал Кремнева.

— Так как, Василь Гаврилыч, можно помочь Омельченке? — внезапно обратился он к Артюхину.

— Нет, — сказал Артюхин. — Пока не стихнет буран, помочь ему невозможно.

— А ты как считаешь? — спросил Кремнев Ваганова.

— Я считаю, что нужно и можно помочь…

— Снарядить трактор — вообще не разговор, — сказал Артюхин. — К завтрашнему утру все будет готово: сани, цистерна с водой и надежный тракторист. А если в дороге что случится и тракторист замерзнет? — «Кто будет отвечать?» — взглядом спросил он Ваганова.

— Риск, конечно, есть, — сказал Ваганов. — Но мне приходилось пробиваться сквозь такой буран, правда, с колонной автомашин… Нужно только подобрать добровольцев, лучше двух, объяснить, что дело это сложное и опасное…

— Это уж мы найдем, что им сказать, — слегка усмехнулся Артюхин.

— Нужно, чтобы трактористы оделись соответственно, — продолжал Ваганов, не заметив этой колкости. — И пусть возьмут с собой электрический фонарь с красным стеклом…

— А это еще к чему? — поднял брови Артюхин.

— На всякий пожарный случай… Им хорошо сигналить в любую непогоду.

— Так что, снаряжаем трактор? Такое ваше указание? — спросил Артюхин, потирая ручки кресла.

— Да, — сказал Ваганов и, значительно глядя в лицо Артюхину, добавил: — Можете считать, что вы получили задание парткома.

— Понятно, — сказал Артюхин и посмотрел на Кремнева.

— Так, может быть, ты на себя возьмешь командование этой операцией? — небрежно спросил Кремнев, обращаясь к Ваганову и вкладывая в слово «командование» несколько иной смысл — «ответственность»…

Ваганов кивнул:

— Беру на себя, — и, поднявшись следом за Артюхиным, пошел из кабинета.

…Рано утром Артюхин позвонил ему домой и доложил, что трактор отправился в рейс. А через час, когда Ваганов сквозь нестихающий буран добрался до работы (намеренно проделав путь пешком) и сидел за столом, разбирая бумаги, дверь кабинета распахнулась, и на пороге появились двое трактористов в меховых унтах, замасленных полушубках и с малахаями в руках.

— Что случилось?! — быстро спросил Ваганов, подходя к трактористам и признав в одном из них чеченца Махмуда Зимаева, которого Артюхин назначил старшим в нынешний рейс.

— Страшно, Андрей Ильич, — сказал Махмуд, глядя честными глазами в глаза Ваганову. — Совсем ничего не видать…

«Что мне оставалось делать? — прервав воспоминания, спросил себя Ваганов. — Звонить Артюхину? Спорить и доказывать?.. Кинуться на поиски других добровольцев, из местных старожилов? Так ведь Артюхин — старожил и опытный механик — не пошел на собственный риск… А может быть, мне нужно было побежать к Кремневу и расписаться перед ним в своем бессилии? И упустить за этой суетой драгоценное время — светлую часть дня?.. Я сделал так, как сделал бы любой в моем положении…»

…Он окинул взглядом напарника Махмуда, тоже чеченца, с приоткрытым ртом взиравшего на начальство, — парень был здоровый и телосложением под стать Ваганову.

— Раздевайся! — приказал ему Ваганов.

Напарник вытаращил на него и без того огромные, с желтоватыми белками глаза, но Махмуд негромко, по-чеченски что-то сказал ему, и парень начал раздеваться, глядя в пол и складывая на стулья свой малахай, полушубок, телогрейку… Скинув унты, он несколько секунд помедлил и, поймав на себе упорный взгляд Махмуда, стащил с себя и стеганые брюки, оставшись в теплых кальсонах.

— Накинь на плечи вот это, — сказал ему Ваганов, достав из гардероба свое пальто. — И посиди подожди — за тобой приедут…

Парень с неохотой набросил на себя пальто и сел на стул, тоскливо глядя на Махмуда.

— Красный фонарь есть? — спросил Ваганов, торопливо переодеваясь.

— Есть, — сказал Махмуд.

— Сильный?

— Очень сильный…

— А что-нибудь от холода?

— Спирт в баклажке.

— Это хорошо. А для питья?

— Зеленый чай… полный термос.

— Цистерну надежно закрепили?

— Сам все делал…

— Трактор у тебя не барахлит?

— Трактор новый у меня. Сам обкатывал…

Все эти мелочи, переодеванье, разговор с Махмудом и нахохленный вид напарника под тяжелым пальто всплыли в памяти с особенной ясностью, и вспомнилось удивление, с каким он вслушивался в голос, произносивший русские слова без всякого акцента, — Махмуд прожил среди сибиряков лет пять.

— Галя, — выходя с Махмудом в приемную, сказал Ваганов секретарше. — Позвоните Артюхину и скажите, что у меня в кабинете его тракторист. Пусть пришлет ему теплую спецодежду! А я поехал на кирпичный завод.

Галя, привыкшая ко всему на стройке, понимающе тряхнула головой и взялась за трубку телефона.

Трактор с санями стоял у подъезда, смутно темнея сквозь вихри несущегося снега. Они взобрались в кабину и, затрещав мотором, двинулись по улице, держа ориентир между тенями домов, то слева, то справа слабо проступавшими в разрывах снежных туч.

Когда последние постройки, изредка и еле-еле видимые сквозь буран, остались позади, а мимо, в мягком густом тумане, проплыла водокачка, на трактор, подобно океанскому, прибою, накатила белая, бушующая мгла и затопила их по самую крышу кабины… Именно тогда Ваганова, вдруг потерявшего ориентацию, в первый раз пронзило ощущение, что трактор падает куда-то в пропасть, и у него отчаянно стукнуло сердце… Впрочем, в следующий миг он овладел собой вполне, и когда Махмуд, выключив сцепление, крикнул ему в ухо: «Здесь мы с Тимуром назад повернули. Совсем ничего не видать», — Ваганов, не сказав ни слова, открыл железную дверцу и с фонарем в одной руке и палкой в другой выпрыгнул из кабины…

Мысль его подтвердилась: палка хорошо прощупывала твердую поверхность шоссе, а сразу же за бровкой проваливалась в заваленный снегом кювет, — значит, ориентируясь по бровке, можно потихоньку двигаться вперед… Включив фонарь, он поднял его над собой, и красный свет, пробившийся сквозь метельную мглу, увидел Махмуд: из белой бездны вынырнули два кружка светящихся фар…

— Как, Махмуд, можно ехать?! — перекрывая рев бурана, крикнул в минуту исхлестанный снегом Ваганов в открытую дверь кабины.

— Теперь можно! — привстав с сиденья, криком же ответил Махмуд, и на его горбоносом смуглом лице мелькнула простодушная улыбка.

«И все-таки признайся, — остановил воспоминания Ваганов, — ведь был момент, когда ты струсил?»

«Был… Случилось это на мосту через овраг, в каких-нибудь двух-трех километрах от прорабства Омельченко… Трактор врезался в перила… Но страх пришел потом, когда мы выпрыгнули из кабины и увидели то, что увидели: трактор висел над бездной чуть не всей правой гусеницей, — если бы Махмуд затормозил секундой позже, мы бы опрокинулись в овраг…»

«Да… и вот тут-то тебя затрясло… И даже не затрясло — у тебя онемели руки и ноги. Ты шагу не мог ступить и стоял как хваченный столбняком…»

«Все же я себя заставил снова сесть в кабину…»

«Именно заставил… К тому же ты уверен был в водительском мастерстве Махмуда…»

«Я-то был уверен, да он на себя уже не надеялся. Он мне кричал, чтобы я остался на месте: если, мол, сорвусь, зачем двоим погибать?»

«А ты с ним рядом сел…»

«Да, я сел с ним рядом, и может, именно это — необходимость спасти двоих — изощрила Махмуда до виртуозности: каким-то непонятным, инстинктным движением он так сработал фрикционами, ножным и ручным, с одновременно быстрым включением сцепления, что трактор с первой же попытки мягко стронулся влево-назад, в безопасное положение…»

«Да уж… этот мост был для тебя все равно что Аркольский мост для Наполеона», — с усмешкой вспомнил вдруг Ваганов, любивший книги о великих людях…

«Пожалуй… Во всяком случае, риск не был напрасным, и я убил двух зайцев: меня признали «верхи», и тот же Артюхин, с тех пор едва ли не главный мой приверженец… и даже сам, вопреки своей скрытной натуре, стал посвящать меня, хотя и не так часто, как хотелось бы, в свои руководящие замыслы; а что касается «низов», то для них я сделался ну прямо «своим мужиком», к которому запросто можно прийти с любой нуждой, и в том числе для «неустойчивых»; а каких «историй» я не наслушался от них, пока мы двое суток пережидали непогоду в их барачном общежитии, — историй, из которых, между прочим, получалось, что все они, до одного, «срок схлопотали» по чистому недоразумению… И, кажется, еще был третий заяц на моем счету — я заручился железной поддержкой обкома… «Молодец, Ваганов. Мы в тебе не ошиблись. Так держать!» — сказал мне Журов…»

«И еще один был зайчик — очерк о тебе в газете… Признайся, ведь приятно прочитать свою фамилию в центральной прессе?»

«Мне было двадцать девять лет, а в этом возрасте некоторая доля тщеславия присуща едва ли не каждому».

«Ладно. А не кажется ли тебе, что этот рейс в буран, который едва не стоил нам с Махмудом жизни, — назидательный пример того, как не надо работать?»

«Если судить по большому счету, так оно и есть. В конце концов, проблему с водой можно было загодя решить и без всякого риска… И все-таки наш рейс с Махмудом был необходим…»

«Какой это шутник сказал: «Сперва мы создаем себе трудности, а после героически их преодолеваем?» Сдается мне, что вся твоя работа как секретаря парткома, а затем начальника стройки, была сплошным преодолением искусственных трудностей».

«Пожалуй, так оно и было… Во всяком случае — до пуска первой домны».

«А виновник этих трудностей — Кремнев?»

«Львиная доля вины — на нем. Но были и причины объективные».

«Сжатые сроки?»

«Точнее — нереальные. Но парадокс весь в том, что большинство из нас в то время свято верило в реальность сроков. И не только верило — мы убежденно дрались за досрочную постройку домны, вот ведь как! И я, тогда начальник СУ «Промстрой», верил, как и все».

«Так, может, главная причина — вера в нереальность?»

«Нет, главная причина — Кремнев».

«Но и его ведь тоже могла подвести ошибочная вера… Наверняка он тоже верил в правильность дела, за которое взялся…»

«Он не имел права полагаться на веру!»

«Вон как… А вы?»

«Нам это простительно. Мы были молоды, и эта стройка была первым настоящим делом в нашей жизни. А у Кремнева был колоссальный опыт строительства. Он видел дальше и глубже каждого из нас, и ему не может быть оправданий: его ошибки слишком дорого нам обошлись».

«Хватит о Кремневе… Ты лучше о своей вине подумай…»

«Моя вина…»

«А почему, когда ты стал секретарем и у тебя раскрылись глаза на авантюрность взятых обязательств, почему ты не добился пересмотра сроков?»

«Я был бессилен предпринять что-либо. Наши обязательства известны были всей стране. Тысячи людей нацеливались на досрочное строительство… До сих пор перед глазами у меня стоит огромный красочный плакат при въезде в «Доменстрой»: «Строитель! Помни! До пуска домны осталось…» — и с методичностью часов сменяемые цифры дней: 89… 88… 87 и так далее… Короче говоря, машина стройки пущена была на полный ход, она неслась на всех парах с крутого склона, и остановить ее могла лишь катастрофа…»

«А броситься под колеса этой машины, чтобы заставить сработать тормоза, у тебя не хватило духа?»

«Может, и не хватило… Но это было бы бесполезно… Тормоза уже не действовали…»

«И катастрофа, как говорится, не заставила себя ждать…»

«Да… И хотя ЧП произошло на футбольном поле, все поняли, даже сам Кремнев, что причина несчастья в никуда не годной организации труда…»

«А себя ты не винишь… в гибели людей?»

«А в чем моя вина?..»

«Как же… Ведь драка болельщиков, давка и то, чем это кончилось, случилось не само собой… Пьяные эмоции сыграли здесь не последнюю роль…»

«Эти люди только прибыли на стройку… Их к нам направили из многих городов по принципу: на тебе, боже, что нам негоже… Охватить их воспитательной работой партком просто не успел…»

«Ладно… А в том, что две тысячи новоприбывших разместили в центре стройки, в палаточном городке, была твоя вина?»

«Была… Хотя я предлагал Кремневу разместить людей за озером, в пустующем пионерлагере… но я был недостаточно настойчив».

«А что столовская кормежка была ни к черту — в этом есть твоя вина?»

«Наверно, есть…»

«А что вода, заметь, опять вода, подвозилась к палаточному городку с перебоями, спустя рукава, — за это отвечает секретарь парткома?»

«Мы не были готовы к приему такого количества людей…»

«А зачем запрашивали столько?»

«Чтобы справиться со сроками строительства…»

«Ага! Выходит, сроки опять виноваты… и Кремнев…»

«Да нет… я тоже виноват…»

«Вот так-то лучше… Ну, хватит казниться. Утешься тем, что ты виновен менее других…»

Не без усилия Ваганов оборвал свои воспоминания и, чувствуя, как в висках у него возбужденно бухает кровь, включил ночник: бледный, оранжевый свет упал к изголовью. Он покосился на будильник, стоявший средь лекарственных склянок, — шел третий час…

«Врач, помнится, сказал: покой, абсолютный покой… А где же его взять, если его нет в себе самом?» Он достал из пузырька таблетку люминала, сунул в рот и запил глотком холодного чая. Вкуса он не ощутил, но тонкий, прозрачно сверкавший стакан, коньячный цвет чая, преломленная в нем серебряная ложечка и желтый, звездчатый в центре кружок лимона, покачивающийся на поверхности, вдруг задержали на себе его внимание, и, поставивши стакан на тумбочку, он несколько секунд рассматривал его, пытаясь разобраться, что же такого особенного таится в этом тысячу раз виденном предмете… Все же вид стакана подействовал на него успокаивающе. Он облегченно вздохнул и, выключив ночник, принялся настойчиво считать в уме: раз, два, три, четыре… пока не уснул наконец…

5

Вдруг, с чувством человека, из темноты нечаянно попавшего на свет, Ваганов ощутил себя плывущим на какой-то лодке, именно «ощутил», потому что он себя не видел, а видел только лодку, пустую совершенно и без всяких весел, как видит человек, сидящий на ее корме. Лодочка была обыкновенная, какие получают напрокат на лодочных станциях, и она скользила медленно и плавно по течению реки, заключенной, словно в коридор, между двумя стенами бора, тянувшимися по берегам. Этот зеленый, бесконечно длинный коридор весь утопал в прозрачно-дымчатой тени, и, может быть, поэтому, а также оттого, что бор загородил солнце, все окружавшие Ваганова предметы — лодка с ее шпангоутным нутром и лавочкой между бортами, спокойная вода реки, оголенные чуть не по самую вершину сосны, гигантским частоколом проплывающие справа и слева, даже небо над рекой и лесом — все было в серых тонах от самого светлого до самого темного, как в кинофильме черно-белого изображения… И на другую странность обратил внимание Ваганов: не было вокруг ни звука, он плыл на лодке в абсолютной, мертвой тишине… Впрочем, удивление Ваганова странным путешествием своим длилось лишь мгновение, затем какой-то бодрствующий уголок его сознания сказал ему, что это происходит с ним во сне, и удивление исчезло. И когда, как при показе циркового фокуса, на лавочке возникло легкое, полупрозрачное облачко, похожее на тень сидящего человека, Ваганов, наблюдая, что же будет дальше, сказал себе спокойно: «Понятно… Это же во сне…»

Тут в дымке облачка, расположившегося на скамейке, стала проступать фигура человека — сначала смутно, а потом отчетливее и быстрее, как на проявляемом фотопортрете, цветном фотопортрете, потому что, вопреки бесцветности всех окружающих Ваганова предметов, тот, кто перед ним теперь сидел, — молодая женщина, с живой, одухотворенной улыбкой на него взиравшая, имела вполне естественный румянец, чуть влажные губы, серые, с голубоватым отливом глаза, пшеничные, с золотистым оттенком волосы, обтекающие тонкое лицо и ниспадающие на покатые плечи; она была в бледно-лиловом платье с воланами, воздушный подол его, как пеной, закрывал ее ноги и лежал на самом днище лодки. Она напоминала барышню из фильма-спектакля на чеховский сюжет…

— Скажите, Андрей, — промолвила вдруг женщина, словно продолжая разговор. — Я давно вас хочу спросить… ведь вы… у вас у самого ведь времени нет спросить себя об этом… Скажите, любили вы когда-нибудь?..

Теперь, когда она заговорила, что-то знакомое послышалось Ваганову в звуке ее голоса, но промелькнуло, как забытое воспоминание, и оборвалось…

— Лучше уж спросить, знаю ли я значение слова «любить», — с насмешкой над самим собой сказал Ваганов.

— О, конечно же вы знаете, — с улыбкой возразила женщина. — Любить — это значит стремиться друг к другу…

«Ну, стремиться-то я стремился», — насмешливо подумал Ваганов, который смолоду, в деревне, легко и просто сходился с женщинами — все они были одиноки и много старше его…

— Тогда я так спрошу, — нарушила молчание женщина. — Как вы объяснялись в любви вашей нынешней супруге?..

— Я просто-напросто сделал ей предложение.

— Значит, вы любили, раз просили ее руки! — радуясь чему-то, воскликнула женщина.

— Я уже сказал, я не понимаю этого слова… Мы встретились случайно, в поезде, по пути в командировку… Проговорили всю ночь, во многих взглядах сошлись — она у меня тоже строитель, инженер, — и кажется, понравились друг другу… Некоторое время переписывались, а потом я приехал к ней в Барнаул и сделал предложение. Если хотите, можете назвать это любовью…

Грустное, разочарованное выражение мелькнуло на лице у незнакомки, и, медленно качая головой, она спросила:

— И вы никогда-никогда не болели любовью?..

— Ну вот еще! — смутившись отчего-то, буркнул Ваганов.

— И ваше сердце никогда не трепетало при мысли о любимой? Звук голоса ее никогда не кружил вам голову? Нежный взгляд, адресованный вам, разве никогда не вызывал в вас бури ликованья? А обращенная к вашему сопернику улыбка разве никогда не резала вас ревностью?.. Неужто вы не тосковали, не страдали, не возносились на седьмое небо от любви? Неужели святое это чувство не осеняло вас безумными идеями и не бросало вас на дерзкие, высокие поступки?.. Нет, Ваганов, не могу поверить, что эти чувства заповедны вам!..

Она остановилась и смотрела на него с волнением, как будто от его ответа могла быть счастлива или несчастна.

«Некогда мне было думать о любви! — хотел сердито выпалить Ваганов. — Студентом я учился и работал, чтобы прокормить себя! Я зверски уставал и даже засыпал за учебником… А когда я кончил и приехал сюда, на сибирскую стройку, меня поглотила работа! Мне всю дорогу было некогда! У меня едва хватало времени на сон! Некогда мне было заниматься любовью! »

Он хотел было сказать все это незнакомке, которая с таким вниманием смотрела на него, а лодка по течению плыла, плыла… но вдруг ВОСПОМИНАНИЕ с пронзительностью молнии перечеркнуло все происходящее отрывисто, несвязанно, мелькнувшими, как кинокадры, картинами, одна за другой.

…Мощеный, полутемный двор института… густая цепь студентов-старшекурсников, свернувшаяся в плотное кольцо, и в центре — он, Ваганов, взъерошенный и злой на человека, чье толстое, округлое лицо с мелкими глазами маячит перед ним боксерской грушей… резкие, отмашистые удары с одной и беспорядочные, частые, по-бабьи неумелые, — с другой… азартный возглас на весь двор: «Врежь ему, Андрей, врежь!» Кровь, кривым ручьем побежавшая по бледному от страха, ненавистному лицу… и неожиданность — упавшие плетями руки… грузное покачивание ванькой-встанькой громоздкой туши, на голову выше Ваганова, и удивленный вскрик: «Держи его, он падает!»

…Квадратный кабинет проректора по учебной работе… Дубовый стол, заваленный бумагами… Из-за стола величественно, как швейцар дорогого ресторана, возвышается сам Медников. Его внушительный бас, похожий на бас Левитана, рвется из двери и окон:

— Вы комсомольский секретарь! Студент последнего курса! Почти инженер! И учинили драку в стенах института! Это возмутительно!..

Тонкое вяканье комитетского секретаря:

— Платон Сергеевич, но он, Ваганов… он защищал честь девушки.

Комитетскому секретарю, не менее внушительно:

— Интеллигент должен уметь защитить честь девушки без мордобоя!

И Ваганову:

— Я объявляю вам в приказе выговор!..

…Аудитория, полная студентов. Шум-гам, как в общей бане. Вдруг в раскрытой раме двери — статная незнакомка: черный шелк волос, обтекая лицо, падает на плечи, карие глаза под дугами бровей смотрят настороженным взглядом газели, и — воздушная походка балерины. Таких нет на факультете, нет в институте, нет в целом городе, кроме нее. Шум спотыкается, опадает. Десятки парней инстинктивно фотографируют ее глазами. Как в трансе, рассаживаются по местам. Кажется, лектор. Ваганов его не замечает и не слушает: он вслушивается в самого себя: что-то незнакомое, какая-то неуловимая тайна входит в него с появлением новенькой. Но что это — не знает. Скучающий Ваганов задает себе вопросы: «Чудеса какие-то пошли: нет на занятиях Марины, ее Мариной звали, — и чего-то не хватает, сумрачно в аудитории, а стоит ей войти — и свету вроде больше становится. В тот раз, когда случайно мы оказались за одним столом, я не сидел, а просто млел возле нее и, как последний идиот, слова не нашелся сказать!.. Еще не хватало, чтобы я втюрился в нее. Такая девушка не для меня. А для кого? Для худосочного очкарика Юрочкина?»

«…Комитет комсомола. Народу дополна, дым коромыслом. За соседним с вагановским столом — зам по оргработе. Как же ее звали? Вся в кудряшках, с выражением любопытства, кажется навсегда запечатленным на худом лице с юркими глазами. Перед ней сидит Марина: линия ноги, закинутой одна на другую в модных капроновых чулках с коричневым швом, вообще рисунок всей фигуры, хоть в профиль, хоть в фас, — как у античных богинь, — глаз отвести невозможно…

И полный недоумения голос зама в кудряшках:

— Какой же был смысл бросать московский институт и ехать сюда, в саратовский, если год всего учиться осталось?

И голос ее, не голос, а — музыка.

— Я была вынуждена просить перевода. По семейным обстоятельствам…

— Странно! И какие же это обстоятельства?

— Мама у меня в тяжелом состоянии, и, кроме меня, ухаживать за ней некому.

— Ну, это — веская причина. Хорошо, можете считать, что на учет приняли.

И — е е  движение к дверям: вот так же в каком-то фильме шел по воде Христос.

…Закуток коридора у дверей аудитории… Свои ребята — человек шесть-семь — дымят папиросами… И, подходя, закуривая на ходу, Ваганов слышит голос верзилы Сливняка:

— Эту фифочку Мариночку облюбовничал доцент Шаравский.

И Ваганов, которого как будто по лицу хлестнули этой фразой, с ходу пригвоздив наглую физиономию ненавидящим взглядом, говорит отрывисто и властно:

— Повтори, что ты сказал!

И жирный голос Сливняка с мерзостной усмешкой повторяет:

— Марину нашу давно уже обработал Шаравский!

— Сволочь ты! — как выстреливает, говорит Ваганов, обычно сдержанный и хладнокровный. — После лекций жду тебя во дворе! — И, бросив смятую папиросу в урну, уходит. А сзади — суматошный вскрик на весь коридор:

— Ура! Драка будет!..

…И, выключив кинематограф памяти, Ваганов возвращается вниманием к сидящей в лодке незнакомке:

— Любовь… Пожалуй, что-то было в этом роде… Страстей Ромео и Отелло я, правда, не испытывал, но… Просто на пятом курсе мне здорово понравилась одна девчонка… Ее Мариной звали.

— И вы с ней объяснились? — спросила незнакомка робко, словно боясь спугнуть откровенность Ваганова. А лодка все плыла… и мимо проплывали сосны.

— Нет, — сказал Ваганов. — Я не успел. Пока я разбирался… что да как, ее увел один очкарик с нашего же курса, Юрочкин…

— Увел?! — с изумленной улыбкой спросила женщина.

— Ну, он ее везде сопровождал — в театры, филармонию… дарил ей цветы… даже, говорили, был сиделкой у ее больной матери… Ну, и после дипломной защиты они поженились… и осели там же, в Саратове.

— И вы так просто уступили… вашу Марину? — грустно спросила женщина, и опять что-то знакомое послышалось Ваганову в звучании ее голоса…

— Я слишком долго к ней примеривался, — сказал Ваганов. — Все что-то стеснялся… К любой девчонке запросто мог подойти, заговорить… а к ней — стеснялся… Я даже ни разу не осмелился ее проводить…

— Ваганов, а ведь вы любили ее, — с мягкой укоризной продолжала женщина. — И, любя, вы не осмелились открыться ей?..

— Если бы я знал, что хоть чуть-чуть нравлюсь, я бы…

— Ваганов, — грустно улыбнувшись, перебила его женщина. — Ведь вы ей очень нравились… И она ждала, так долго ждала вашего шага к ней…

— Откуда… и кому это известно? — задумчиво проговорил Ваганов и осекся, заметив странное явление перед собой: как в кинотрюке, волосы незнакомки, дотоле пшеничного цвета, преобразились в черные, с шелковистым отливом… брови проступили четче, тонкими черными дугами… и в глазах явилось то, хорошо знакомое Ваганову, грустное выражение, которое напоминало взгляд газели, — то была, вне всякого сомнения, Марина, молодая и прекрасная…

«Так вот что показалось мне знакомым в ней… то есть не в ней, — поправился Ваганов, — а в исчезнувшей женщине — музыка ее голоса…» «Но как же вы… откуда?» — хотел было пробормотать Ваганов и, чувствуя странную неловкость от вернувшейся к нему способности удивляться, тут же сказал себе: «Да это же сон… Она мне снится…»

— Неужели вы не замечали моих взглядов, брошенных на вас украдкой? — тихим, кротким голосом заговорила Марина, и то была живая, настоящая Марина!

Он был готов поклясться в этом! Вот она неуловимо милым, женственным движением опустила руку за борт лодки, и он явственно увидел, как взморщилась гладь реки под ее ладонью, и тотчас же услышал, как ручьем зажурчала вода между нежными, тонкими пальцами…

— Неужели вы не слышали, как билось мое сердце, когда я рядом, возле вас сидела? И не видели румянца на моем лице?.. — Вдруг легкий румянец смущения заметил Ваганов на ее щеках. — Как я ругала себя после за свою девчоночью робость. Какая я была трусиха… Теперь бы я не струсила, — добавила она с кокетливо-простодушной улыбкой, и столько было живости в ее улыбке, столько жизни в звуках ее голоса, что Ваганов, охваченный неизъяснимым волнением (никогда им прежде не испытанным), сказал покаянно:

— Какой же я был олух!..

И, ощутив вдруг исступленное желание сжать в объятиях волнующую красоту в облике Марины, он бросился было навстречу к ней… и с ужасом почувствовал, что он парализован, не может с места двинуться… И в отчаянии, едва не плача от досады на свое бессилие, Ваганов, как ребенок, у которого отняли любимую игрушку, жалобно сказал:

— Марина… я так хочу вас любить…

— Поздно, милый, — как далекое эхо, донеслись ее слова, и облик женщины, сидящей перед ним, как будто на нее накинули фату, окутался дымкой неясности. — Да я и не Марина… не та Марина, которую ты знал… — В голосе ее исчезла музыка, он становился глуше и печальнее. — Красота ее увяла, формы располнели, — вдруг продолжала она о себе в третьем лице. — И живет она интересами семьи, детей и работы. И еще — драгоценными воспоминаниями юности. И как знать, Ваганов, возможно, вы — одно из самых дорогих воспоминаний.

Голос еще слышался, но черты лица Марины быстро стирались в дымке неясности, и, не желая расставания и в то же время чувствуя уже мучительную тяжесть близкой потери, Ваганов попытался изо всех своих сил судорожным движением руки дотянуться до исчезающего образа, но рука его не подчинилась: она была как будто налита свинцом.

— Все же вы любили, — как вздох донесся слабый голос — Я отпускаю вам ваши грехи. Прощай!

Видение исчезло, и пропали звуки. Ваганов ощущал себя несчастным, жалким, несправедливо ком-то обиженным. Ему хотелось зарыдать, как в детстве, но тут пришла спасительная, трезвая мысль, мысль, излучаемая бодрствующим уголочком мозга: «Ведь это же был призрак, сновидение, только и всего. Мне снился сон». И он мгновенно успокоился.

…Облачко, однако же, осталось на скамейке, и это было странно. Оно по-прежнему напоминало тень сидящего человека. Ваганов ждал, а лодка все плыла, и встречь передвигались берега с высоким частоколом сосен. Он ждал, испытывая смутное волнение от неизвестности и еще — от робкой какой-то надежды. Он глаз не спускал с этого облачка, и чем пристальней вглядывался в его очертания, тем явственней угадывал фигуру женщины, проступавшую сквозь облачко, как сквозь прозрачно-дымчатую пленку полиэтилена. И вдруг — как будто пленку сдернули — открылось перед ним знакомое лицо, знакомая фигура в синеньком домашнем платье.

— А… это ты, — облегченно и вместе разочарованно сказал Ваганов, тотчас узнав жену.

Она сидела, уронив в колени загорелые руки (как быстро она загорает!), и расслабленной позой, добрым усталым лицом была похожа на отдыхающую от работы в поле немолодую крестьянку, и это сходство усиливали крупные, тяжеловатые формы ее раздавшегося тела, а ведь она давно рассталась с должностью геодезиста, связанною с выездами в поле, и занимается интеллигентным трудом, преподает. А какая она ладная и аккуратная была, когда он встретил ее в поезде!

— Поговорить вот с тобой собралась, — сказала она, улыбаясь Ваганову своей застенчивой улыбкой. — Мы много-много лет с тобой не говорили по душам. Ведь тебе все некогда…

— Представь себе, мне действительно некогда, — пробормотал Ваганов, недоумевая, каких же тем не успели они коснуться за двадцать лет супружеских разговоров.

— Ты знаешь, мы жили хорошо, не ссорились, — медленно, раздельно говорила жена, как будто размышляя вслух. Ваганов стал невольно сравнивать звучание ее глубокого, мягкого голоса с музыкой слов другого человека, тотчас же воскресшей в нем. — О себе я даже бы сказала, что счастливо живу. Конечно, мне было бы еще приятней, если бы мы чаще бывали с тобой в театре, в кино. И в гости я люблю ходить. А мы так редко появляемся на людях. Но это все пустяки, мелочи жизни. Главное — я знаю, уверена в этом была, — поправила она себя, — что я не просто жена, а я любимая жена. Ты никогда не говорил мне подобных слов, но ты так хорошо ко мне относился — ни разу ничем серьезно не обидел, а ведь это лучше всяких слов говорит о любви, верно ведь?

— И что же дальше? — с интересом смотрел на нее Ваганов.

— А дальше вот что. Наверно, я стала стареть. — Она неожиданно рассмеялась, тряхнула головой, каштановые волосы ее с проблесками серебристой седины как ветром шевельнуло, и с тою же своей застенчивой улыбкой сказала: — Мне почему-то страшно захотелось услышать от тебя… Скажи, только честно, ты любишь… ты любил меня?..

Что-то знакомое, тревожащее сердце вошло в Ваганова вместо с просьбой жены, но смысл неприятного чувства ускользнул от его понимания.

— А если я тебе задам такой же вопрос? — спросил он, движимый не вполне еще понятной мыслью, но заранее зная ее ответ.

— Я люблю тебя, — просто сказала жена, о чем всегда умалчивала.

— Вот видишь, — продолжал Ваганов найденную мысль. — Если даже предположить, что из нас двоих любит лишь один, — это уже здорово… Ведь сколько живут вообще не любя…

— Понятно… — тихо обронила жена и, чтобы скрыть обиду, мелькнувшую в ее глазах, опустила руку за борт, глядя, как ее ладонь рвет глянцевитую поверхность реки (и снова отчетливо и зримо услыхал Ваганов звук журчащей воды)…

— Да нет же, Варя, — сказал Ваганов, продолжая прерванную и не вполне ему ясную мысль. — Я правду говорю. А правда в том, что я и сам не знаю, могу ли я любить… То есть раньше, кажется, мог… Была у меня небольшая романтичная история… Но я не знаю, долго ли сохраняется эта способность. Мне кажется, любовь, как всякое стоящее дело, требует времени… а его у меня пожирает работа.

— Неправда, — быстро взглянула на него жена. — Для любви не нужно времени, для любви нужна любовь… в сердце человека, вот и все!

— Вот-вот, — обрадованно подхватил Ваганов, чувствуя, что он теряет нить своей нечеткой мысли. — Я хотел как раз сказать, что несчастны те… А может, и я такой же?.. Те люди, кто… которые… Что же я хотел сказать? — спросил себя Ваганов и, чувствуя, что окончательно запутался, в досаде прижал кулак ко лбу и сильно зажмурился, но мысль, тревожная, беспокоящая сердце мысль, ушла навсегда…

Он открыл глаза и не увидел ни жены, ни лодки, ни реки. Был только комнатный полумрак и звук дождя за окном: влажное крапанье и звонкие удары капель в железо подоконника… Он включил ночник, бросивший на пол оранжевый конус света, и взглянул на будильник: шел четвертый час. «Полжизни в течение часа», — иронически хмыкнул Ваганов, но вспомнить с полной ясностью всю цепь картин и образов, мелькнувших в сновидении, не удалось: они с мгновенной скоростью тускнели и стирались. Осталось только ощущение тревоги на душе… И было что-то еще, мешавшее забыться сном и все настойчивой давившее на мозг из самых дебрей подсознания… Вдруг жгучее, нетерпеливое желание овладело Вагановым, желание понять трагедию, случившуюся на футбольном поле, получше разобраться в том, что вызвало ее… «Да, я должен в этом разобраться», — решил Ваганов, и тяжесть, давившая ему на голову, вдруг стала отпускать его…

«Липа с фундаментом домны — вот что было началом конца», — подумал Ваганов и вспомнил тот номер центральной газеты… свеженький, пахнущий типографской краской… И — как удар по голове — аршинный заголовок на первой полосе:

«ЕСТЬ ПЕНЬ ПЕРВОЙ ГИГАНТСКОЙ ДОМНЫ В СИБИРСКОЙ СТЕПИ! — строители «Сибстройметаллургии» на месяц раньше срока сдали под монтаж фундамент доменной печи»…

И вспомнил себя, молодого Ваганова (тогда еще начальника СУ и члена парткома), вбегающего в кабинет секретаря…

Ваганов вдруг почувствовал, что свет ему мешает… Он выключил ночник и в наступившей тишине закрыл глаза, отдав себя во власть воспоминаний, разрозненных, как несмонтированный фильм.

6

— Ты это видел? — спросил Ваганов, кладя на стол Синицыну газетную статью и обмениваясь с ним рукопожатием.

— А ты думаешь, я газет не читаю? — весело ответил секретарь, почти ровесник Ваганову, маленький и щуплый, как подросток. Он был когда-то классным летчиком, летал на реактивных истребителях, но после демобилизации, избранный секретарем парткома стройки, мгновенно растерял свой боевой задор и слепо шел на поводу у начальства, что стало бросаться в глаза с тех пор, как сняли прежнего управляющего Малинина, — по существу, Кремнев вел заседания парткома, а не Синицын.

— И что ты по этому поводу скажешь? — не садясь, продолжал Ваганов, удивляясь мальчишеской веселости Синицына.

— Что я могу сказать… — развел руками секретарь. — Здорово! О нас теперь узнает вся страна!

— Да это же липа! — кивнул Ваганов на газетный лист. — Никакого пня и в помине нет. «Доменстрой» только-только успел с арматурными работами. В опалубку не уложили ни одного кубометра бетона, это же всем известно.

— Не уложили, так уложат нынче-завтра, — сказал секретарь, который, сиднем сидя в кабинете, понятия не имел о положении дел на стройке.

— Да он был ли хоть на стройплощадке, этот журналист? — спросил Ваганов.

— А шут его знает. Я его не видел. С ним Кремнев разговаривал.

— А Кремнев читал газету?

— Да он мне первый позвонил, поздравил…

— С чем поздравил?

— Ну… что пресса вспомнила о нас… морально поддержала, — теряя несколько уверенность от пристального взгляда Ваганова, сказал Синицын.

— Еще раз повторяю: никакого фундамента нет и в помине, — сказал Ваганов. — Кого мы обманываем? Самих себя?.. Нужно в редакцию написать и объяснить, что произошло недоразумение, ошибка… и это письмо опубликовать в нашей многотиражке, чтобы народ на стройке знал истинное положение вещей…

— Да ты что, Андрей! — Белесые глаза Синицына встревоженно замигали. — Ведь статья согласована с Кремневым!

— Тем хуже для него и для всех нас… Нужно партком собрать.

— Ты что, Кремнева не знаешь? — жалующимся голосом сказал Синицын, — Он ни за что не согласится обсуждать такой вопрос.

— Главное — чтобы ты согласился…

— Нет, — замотал головой Синицын. — Я не пойду на такое дело. Наша задача — помогать начальнику стройки, а не мешать…

— Помогать работать честно.

— Да что здесь такого? — вскинул плечами Синицын. — Ну, пусть мы забетоним пень на несколько дней позднее — какая разница, кто от этого пострадает? Никто…

— Выходит, ты не хочешь собирать партком?

— Не то что не хочу, а… не считаю нужным, — пробормотал Синицын и вдруг сказал с неожиданной вспышкой уверенности: — Кремнев знает, что делает! — И в этой фразе (излюбленной своей фразе) был весь Синицын, преклонявшийся перед начальником стройки.

— Ладно, тогда я сам к нему пойду, — сказал Ваганов и, захватив газету, направился к дверям.

— Только говори от самого себя! — крикнул ему вслед Синицын.

…И было что-то еще на пути в приемную Кремнева… Да, он встретил в коридоре Белецкого, начальника «Механомонтажа», одного из «старогвардейцев» стройки.

— Здравствуй, Ваганов. Статью читал? — с ходу бросил Белецкий и, увидав газету в руке у Ваганова, сокрушенно мотнул головой. — Влипли мы в историю.

— Я как раз по этому поводу к Кремневу собрался, — сказал Ваганов. — Может быть, вместе зайдем?..

— Ну да! Буду я зря время терять… Ведь статья — его работа?

— Да похоже, что его.

— Ну вот, видишь… А что Синицын?

— Считает, что ничего особенного не случилось.

— А! — махнул рукой Белецкий и, расходясь с Вагановым, сказал: — Имей в виду: облает он тебя — и этим дело кончится…

— Попробую все же… для очистки совести, — сказал Ваганов и улыбнулся Белецкому, хотя улыбаться ему не хотелось…

…Он вспомнил чувство, с которым шел к Кремневу: то было сложное сплетение возмущения, злости, заведомой антипатии к новому начальнику и неприятного, близкого к страху волнения…

…В приемной, за столом с телефонами, наводила себе маникюр — тоже новенькая — секретарша с крашеными волосами.

— Герман Павлович никого не принимает, — сказала она докторальным тоном, мельком взглянув на Ваганова.

Ваганов поднял трубку прямого кремневского телефона и, услышав хмурое «Да!», сказал:

— Здравствуйте, Герман Павлович. Ваганов. Мне нужно срочно с вами поговорить. Я из приемной звоню.

— А что у вас, авария? Убило кого-нибудь?! — сразу же начал давить Кремнев.

— Да нет, не аварии…

— Разве на двери не указаны часы приема?! Я не принимаю в разгар рабочего дня!

— Мне необходимо с вами переговорить как члену парткома, — решительно сказал Ваганов.

Несколько секунд из трубки доносилось бурное сопение, затем Кремнев сказал:

— Входите!..

Кремнев сидел за новым, похожим на бильярдный столом. Стол изготовлен был по специальному заказу, с вычурной орнаментальной резьбой в стиле ампир, и, садясь в приставленное к тумбе стола массивное кресло, Ваганов уловил летучий запах свежей политуры; громоздкий письменный прибор — два медведя серого гранита, держащие в ногах по гранитной чернильнице — барьером отгораживал его от Кремнева.

— Герман Павлович, эта статья, — Ваганов показал газету, — согласована с вами?..

— Ну и что? — поднял тяжелые веки Кремнев.

— Дело в том, что факты, здесь изложенные, не соответствуют действительности, — сказал Ваганов, не без усилия выговаривая слова под недвижным, давящим взглядом Кремнева. — Пень домны, как вы знаете, не только не сдан под монтаж, но его вообще еще нет…

— Пень домны появится через двое суток — это вас устроит? — сдержанно пророкотал Кремнев.

Ваганов представлял себе возможности бетонного завода, старого, военных лет, с полуразбитым оборудованием, — видать в двухсуточный срок такой объем бетона было ему не по силам, но спорить он не стал.

— Герман Павлович, ведь любая статья о нашей стройке — событие для нас, — сказал Ваганов, чувствуя, как от волнения щеки его обдало жаром. — И я, как руководитель, должен ей дать принципиальную оценку… Но ведь эта статья — самая настоящая газетная утка!..

— Никакого принципа здесь нет!! — взорвался вдруг Кремнев, бледнея лицом и сжимая маленькие пухлые кулаки. — А принцип в том, что вы, под руководством размазни Малинина, довели строительство до ручки! Вы не сдали в срок ни одного объекта!.. Где наши темпы?! Где размах?! Где благородный, мужественный риск?! Мы работаем без страсти, без огня! Мы — снулые мухи, а не строители!.. Но этому пришел конец! Мы должны вдохнуть в людей уверенность в свои возможности работать быстро, героически! Энтузиазма — вот чего не хватает нашей стройке! Энтузиазма и ответственности! И газетная статья как раз и помогает нам расшевелить самих себя!.. Ну, какая разница — сдадим мы пень на месяц раньше срока или на двадцать восемь дней? — продолжал Кремнев, немного успокоясь и сбавляя голос — Важно, что мы досрочно сдаем под монтаж фундамент первой в Сибири домны! Досрочно! А что это именно так — все убедятся через двое суток!.. Вот как вы должны оценивать статью в газете, товарищ Ваганов, вот что вы должны сказать нашим людям, и такой наш разговор будет самым деловым и принципиальным!.. Вы поняли меня? — почти миролюбиво вопросил Кремнев.

— Понял, — подавленно пробормотал Ваганов, ошеломленный этим страстным словоизвержением.

— И еще один совет: занимайтесь лучше делом, а не ревизией моих решений! Ревизоров у меня более чем достаточно!.. — И вдруг, без всяких переходов, спросил совсем другим, товарищеским тоном: — Как у тебя с недельно-суточным заданием? Выполнишь?

— Выполню, — сказал Ваганов, вставая.

— Ну! Действуй! — И через стол, через гранитный барьер протянулась к Ваганову маленькая цепкая рука…

«Да, черт возьми! И он умел не только говорить… Пень был возведен ровно через двое суток… Все это время он невылазно торчал на бетонном, чуть не вусмерть загонял механиков и инженеров, но раскрутил работу этой развалюхи до невиданных, рекордных темпов (после которых, правда, завод на неделю вышел из строя) — день и ночь, непрерывным потоком, он гнал на «Доменстрой» машины с бетоном, пока не забетонили фундамент доверху, до проектной отметки… И тот же Белецкий, когда подписывал акт о приемке пня под монтаж, помню, сказал: «Что-что, а хватка у нашего командира железная…»

«И все же наш провал начался именно тогда, с первой победы Кремнева: темп, который он с тех пор задал всему строительству, все больше ускорялся, и от этой сумасшедшей гонки громоздкая машина стройки начала трещать…»

«А ты все это молча наблюдал, — мелькнуло у Ваганова, но он тотчас же возразил себе: — Я с ним воевал, сколько сил моих хватало…»

«А толку что?.. Вспомни стадион…»

«Сколько сил моих хватало, я с ним воевал и спорил, — упрямо повторил себе Ваганов, — с первых же дней своего секретарства…»

«А кстати, зачем ты согласился быть секретарем?.. Не согласился бы — и совесть бы сейчас не мучила…»

«Я согласился потому, что люблю организаторское дело больше, чем техническое, инженерное».

«Странно все же, что секретарь обкома выдвинул тогда твою кандидатуру. Ведь ты так молод был — двадцать девять лет всего…»

«Возможно, именно поэтому меня и выбрали: для работы с Кремневым годились только молодые, крепкие нервы… К тому же меня знали… ведь я здесь начинал с первого колышка… четыре года строил жилгородок, два года секретарствовал в комсомоле… А может быть, особенное впечатление произвело то, что я сказал на перевыборном собрании… Я говорил о наболевшем: что пришла пора всю полноту ответственности за строительство взять на себя парткому… взять немедленно, пока администрирование не довело нас до беды…»

«Что оказалось очень нелегко…»

«Возможно, это даже оказалось не по силам нашему парткому… с таким секретарем, как я… Здесь нужен был бы человек покрепче и поопытнее… Но как бы там ни было, а став секретарем, я скоро понял, что Кремнев руководит неверно и во вред не только делу, но и людям. И тогда я попытался образумить этого человека».

«И попытка кончилась враждой…»

«Враждой, пожалуй… но — до сих пор уверен — не личной… во всяком случае, с моей стороны…»

«А с его?»

«Кто его знает… Но что ему пришлась не по нутру моя опека, в этом сомневаться не приходится. Когда он в первый раз в глаза услышал от меня неодобрение его работе, он чуть не задохнулся от ярости…»

«Ты выразил неодобрение его манерой вести оперативки…»

«Да… после того, как он чуть до инфаркта не довел Уварова. Эта сцена до сих пор стоит перед моими глазами… Как же это началось?.. Сейчас припомню».

…С бумагами в руках Кремнев, одетый в кремовый пиджак из чесучи, расположился во главе стола, тянувшегося вдоль всего огромного кабинета и унизанного с трех сторон сидящими (Ваганов, в новом качестве секретаря парткома, наблюдающий оперативку, занял стул по левую руку от Кремнева, у самого угла, — место, ставшее его традиционным местом), и едва начальник стройки сел, сосредоточенно пробегая глазами записи в своих бумагах, все разговоры оборвались, и над столом нависла тишина, та тягостная, нервная тишина, которая сопутствовала всем совещаниям, проводимым Кремневым, но которая уже не так угнетала Ваганова, как прежде, когда он находился среди тех, кто молча перед ними сидели сейчас, уставясь взглядом в стол (кое-кто, однако, искоса поглядывал на Кремнева) и положив руки на темно-бордовое сукно стола (это сукно Ваганов, по назначении его начальником, велел убрать с полированной столешницы; так же, как и вынести из кабинета помпезный стол Кремнева и сменить огромную, во всю стену, мрачную картину, изображавшую какую-то дремучую тайгу), — все люди разные и в то же время сходные друг с другом решительными, крупно вылепленными лицами, характерными для всех, чья служба сопряжена с непрестанной готовностью к напряжению всей своей воли.

Ждали начала… Кремнев все занят был бумагами. Он не сказал еще ни слова, но от его бесстрастного и вечно бледного лица с тяжелыми, полуопущенными веками, квадратом выступающего подбородка и плотно стиснутого рта с синеватыми полосками губ (которые то поджимались, то выпячивались, что было признаком дурного настроения хозяина), от всей его кряжистой фигуры с крупной, упрямо наклоненной головой исходила какая-то странная, ощущаемая всеми, кто сидел за столом, молчаливая враждебность — она-то и рождала тягостную тишину вокруг, — но это впечатление Ваганов больше вспоминал теперь, чем ощущал: новое его положение освободило его от гипноза личности этого человека…

— «Доменстрой»! — вдруг объявил Кремнев, и эти слова, облаченные в баритональные, насыщенные властностью звуки, упали на стол как зримые.

Начальник «Доменстроя» Карнаухов, плотный и приземистый, весь словно прокопченный от загара, проворно встал.

— Михал Михалыч, вы знаете, сколько осталось до пуска? — с угрожающим оттенком в голосе спросил его Кремнев.

— Сто тринадцать суток, Герман Павлович! — бросив на Кремнева энергичный взгляд, сказал Карнаухов.

— Докладывайте!

— За истекшую неделю, — начал Карнаухов, по-военному чеканя слова, — наше управление выполнило план по всем важнейшим показателям…

— Михал Михалыч! — сердито перебил его Кремнев. — Меня интересует не выполнение наших планов, а ход строительства доменного комплекса!

— Ясно, Герман Павлович! — быстро согласился Карнаухов.

— Так с этого и начинайте!

— Значит, так, — с готовностью, но менее уверенно проговорил Карнаухов, — строительно-монтажные работы на комплексе ведутся, в основном, по графику… Но сегодня… с утра монтаж воздухонагревателей остановлен…

— Что значит «остановлен»?! — взорвался Кремнев. — Кем остановлен?!

— Герман Павлович, у них монтажная площадка оказалась в аварийном состоянии, — виновато моргая, но явно не договаривая что-то, пробормотал Карнаухов, спасительно оглядываясь на Белецкого.

— «Механомонтаж»! В чем дело?! — кинул взглядом на Белецкого Кремнев.

Вместо быстро севшего на место Карнаухова медленно поднялся Белецкий.

— На площадку воздухонагревателей двинулась лавина мокрого грунта, — сказал Белецкий, и от его негромкого, чуть хрипловатого голоса, всей его грузной фигуры с обвисшими немолодыми плечами повеяло спокойствием человека, знающего себе цену и умеющего за себя постоять (и действительно, его заслуги в строительстве были не меньше, чем у Кремнева, и, может быть, поэтому он был одним из немногих на стройке, с чьим мнением Кремнев, хотя и поневоле, считался). — Плывун прорвался нынче утром откуда-то из-под насыпи для шлаковозных путей, — уточнил Белецкий и замолчал, спокойно глядя на Кремнева сквозь круглые очки в железной оправе.

— Откуда же взялся плывун?! Почему об этом мне не доложили?! — сдерживая раздражение, спросил его Кремнев.

И Белецкий, который не мог не знать причин аварии (Ваганов был уверен в этом), сказал, пожав плечами:

— Об аварии я узнал перед самой оперативкой, — сказал и, выждав краткую паузу, сел.

— «Гидроспецстрой»! Может быть, вы, наконец, ответите, откуда у вас на объекте появился плывун?! — грозно вопросил Кремнев и заметался взглядом между сидящими по обе стороны стола (и вместе с ним начали искать глазами все присутствующие), но — тщетно…

— Артур Акимыч! — поднял резкий взгляд Кремнев на главного диспетчера, худого и высокого, как жердь. — Почему здесь нет представителя «Гидроспецстроя»?!

— Уваров мне звонил… сказал, что немного опоздает, — поспешно ответил диспетчер, вытягиваясь в струнку, — ввиду аварии…

— Так почему же, черт возьми, мне об этом не доложили?!

— Причина аварии была неизвестна, поэтому я посчитал преждевременным вас беспокоить, — бормотал диспетчер, изо всех сил стараясь не уронить достоинства в глазах сидящих за столом, которых он, как главный контролер строительства, нередко брал, что называется, за горло и сочувствием которых потому не пользовался. — К тому же я не знал всех последствий аварии…

— Диспетчерская служба, — гневно перебил его Кремнев, — для того и существует, чтобы знать обо всем, что происходит на стройке, на любом ее объекте, в любом ее подразделении, в любое время суток!.. Кто из диспетчеров дежурил на комплексе с ночи на утро?

— Круглов, — подавленно сказал Артур Акимыч.

— Подготовьте приказ с объявлением Круглову выговора за халатность и незнание!

— Слушаюсь! — облегченно сказал диспетчер стройки и, сложив свое длинное тело, как метр, опустился на стул.

— Ты тоже не в курсе? — вполголоса спросил Кремнев сидящего по правую руку от себя главного инженера Медведева.

Медведев, меланхоличный, крайне молчаливый человек, рыхлой своей фигурой похожий на беременную женщину, давно уже самоустранившийся от управления строительством, отрицательно качнул головой.

— Черт знает что такое! Авария — и никто ничего не знает! Полнейшая безответственность! — Кремнев швырнул в бумаги карандаш и тяжело задышал, раздувая враз побелевшие ноздри.

Тягостная тишина достигла апогея; казалось, она физически давит людей, с опущенными головами сидящих за столом…

Вдруг дверь в кабинет отворилась, и Ваганов, со всеми вместе обративший взгляд в ту сторону, увидел Уварова: у него было лицо человека, потрясенного внезапным несчастьем.

— Валерий Валентинович, что там у вас стряслось? — бросил ему через весь кабинет начальник стройки, и Ваганов удивился интонации, с какой он это спросил: в ней не было и тени раздражения, а только искренняя озабоченность и еще — надежда, что авария не так опасна…

— Просадка шлаковозных путей, — на ходу ответил Уваров и, заняв освобожденное для него место, между Белецким и Артюхиным, остался стоять, резко выделяясь своей седой как снег головой и чертами удлиненного лица старого интеллигента. Он помолчал и, не дождавшись нового вопроса, глухо обронил: — «Просадка» не то слово: насыпь вышла из строя почти на всем протяжении шлаковозных путей…

— Как же вы такое допустили?! — вскричал Кремнев, пронизывая Уварова взглядом своих неподвижных оловянно-серых глаз.

— Все произошло внезапно, сегодня утром, в начале смены, — не торопясь и, видимо, спокойно объяснял Уваров, но по тому, как судорожным движением рук он сжимал и мял свою тетрадь для записей, видно было, чего стоило ему это спокойствие. — Грунт был отсыпан до верхней отметки, двадцать метров, и ни малейших признаков просадки не было. Но едва мы начали подвоз балласта на пути, как насыпь начала катастрофически садиться, а из-под насыпи пошел плывун. Он идет до сих пор, сплошным потоком, как сель в горах…

— Идет на воздухонагреватели! — яростно прервал его Кремнев.

— Да, шел туда, но мы сделали обваловку и повернули его в сторону…

— Вы всех нас без ножа зарезали! — опять прервал его Кремнев. — Вы сорвали строительство домны!..

Уваров покачал головой:

— Нет, Герман Павлович, наше управление здесь абсолютно невиновно. Мы возводили насыпь в точном соответствии с проектом.

— Так кто же здесь, по-вашему, виновник — проектировщики?!

— Я полагаю, что авария произошла из-за случайности, — сказал Уваров. — Наверно, где-то поблизости протекает подземный ручей. Он-то и образовал плывун, который под давлением насыпи вырвался наружу… Конечно, это случайность, что геологи не обнаружили подземный ручей. Ближайшие скважины — метрах в тридцати от насыпи, и везде грунт плотный и сухой…

— Слушайте, вы сколько лет занимаетесь земляными работами? — почти спокойно спросил Кремнев и, когда Уваров обронил: «Всю жизнь», опять взорвался раздраженным криком:

— Так почему же вы, черт побери, за всю вашу жизнь не усвоили простую истину, что пробы грунта должно отбирать по оси возводимой насыпи?! Почему перед началом земляных работ вы не заставили геологов заложить шурфы где надо?! Почему?!

— Да в этом просто не было необходимости, — устало возражал Уваров. — Ведь шлаковозный путь проходит по строительной площадке, геология которой изучена…

— Но вы же убедились, насколько хорошо она изучена? — с сарказмом вопросил Кремнев.

— Это — случайность, Герман Павлович, дикая и неприятная случайность, не больше, — потерянно твердил Уваров.

— Ну, вот что! — шлепнул по столу ладонью Кремнев. — Даю вам трое суток на устранение аварии. И если вы не справитесь за этот срок, можете считать, что ваша карьера кончена!

При этих словах бледное лицо Уварова болезненно сморщилось, но через мгновение он овладел собой и словно весь окаменел.

— Это совершенно нереально, — сказал он, еле шевеля губами. — Выбрать и переместить около трех тысяч кубометров грунта… вычерпать плывун… заново отсыпать насыпь из другого грунта — за трое суток это невозможно сделать… никакими силами… Я не справлюсь…

И в это мгновение Ваганов поймал на себе упорный взгляд Авдеева, бывшего своего главного инженера, а затем начальника «Промстроя»: этот взгляд, расстроенный и возмущенный, взывал к тому же, что собрался сделать сам Ваганов: остановить «разнос» Кремнева… Он быстро набросал записку: «Прошу вас прекратить избиение Уварова» — и положил ее перед Кремневым… Но записка опоздала…

— Попробуйте только не справиться! — уже кричал Кремнев, угрожающе целясь глазами в Уварова. — Да я как саботажника отправлю вас туда, куда Макар телят не гоняет! Попробуйте только не справиться! — еще раз вскричал Кремнев и вдруг замолчал, яростно дыша сквозь раздутые ноздри и хватая суетливыми руками бумажки на столе…

И снова тишина дамокловым мечом нависла над сидящими… Кремнев читал записку… И вдруг сквозь тягостную тишину пробились приятные звуки стекла, звонящего о стекло: то Белецкий, звякнув пробкой графина, наливал в стакан воды для Уварова… Упруго, успокаивающе булькала вода в горловине графина… Кремнев читал записку Ваганова, что-то долго очень читал, вероятно не улавливая смысла в возбужденном своем состоянии… Лицо Уварова, как тенью, подернулось землистым оттенком… Он пил не отрываясь. Рука его, держащая стакан, мелко-мелко дрожала… Осушив стакан до дна, он его поставил около графина и затем кивнул Белецкому серьезно и внимательно… Кремнев, покончив наконец с запиской, перевернул ее и сунул к себе под бумаги.

— Товарищ Уваров свободен, — сказал он тихим, будничным, но отчего-то чужим, незнакомым голосом, и Уваров, с блокнотом в руках, пошел…

Он шел очень тихо и неуверенно, походкой человека, засыпающего на ходу. У дверей его шатнуло. Он схватился за дверную ручку, постоял секунду-две и, открыв дерматиновую дверь, не вышел, а словно выставил себя в приемную.

— «Механомонтаж», докладывайте, — вяло обронил Кремнев и, в полчаса закончив совещание, уже без шума и угроз, тотчас же отправился на «Доменстрой», захватив с собой в машину и Ваганова.

«Тогда-то, в машине, ты ему и высказал», — прервал свои воспоминания Ваганов.

«Нет, я ему сказал позднее, на обратном пути. Я думал, он уже перекипел и успокоился. Ведь он своими собственными глазами убедился в масштабах аварии. И даже срок, трехдневный, продлил Уварову до шести. И, к чести Уварова, он справился с этой немыслимо тяжелой задачей: дважды перелопатил экскаваторами и бульдозерами огромные массы грунта, и, точно к исходу шестого дня, заново возведенная насыпь трапецеидальным брусом желтела на площадке «Доменстроя», поблескивая рельсами шлаковозных путей, — кстати, за этот «штурм» Уваров премирован был Кремневым бесплатной путевкой в черноморский санаторий. Да, это было, когда мы, осмотрев аварию, распрощались со «свитой» из начальников и инженеров и пошли к машине, на несколько минут оставшись одни. Тогда-то я и сказал ему — сказал как можно мягче, — что столь сильные средства воздействия, какие он использовал в споре с Уваровым, впредь повторяться не должны… И тут он взорвался, чего я, честно говоря, не ожидал. Он стал кричать и чуть не топать ногами. Так что же он ответил мне? А вот что: он мне кричал, что все мы — мастера критиковать, да не все мастера дело делать. И чем меньше ответствен человек, тем больше он горазд судить другого, кто на своих плечах несет огромный груз ответственности. И в этом он был прав, пожалуй. Он говорил: ему, Кремневу, и никому другому, поручено поднять завод в степи — и он это сделает во что бы то ни стало, в срок, назначенный Москвой. А он не только строит — в невыносимых, тяжелейших условиях дикой природы — он еще и исправляет кучу всякого рода ошибок мастеров портачить… Только волей, железной концентрацией всех средств и ресурсов, умноженных на пламенный энтузиазм строителей, возможно добиться успеха, — и тут уже ему, Кремневу, не до сантиментов: все, что встанет на пути движения к успеху стройки — лень, рутина, безалаберность, раскоряченное самолюбие руководителей всех рангов, — все должно быть сломано и сметено… А еще он вот что мне сказал: что я, Ваганов, слишком рано берусь судить его. «Когда вот здесь, — сказал он, обернувшись к панораме стройки с ее устремленными ввысь скелетами стальных и бетонных конструкций, — когда вот в этой дикой степи засветится красное пламя доменной плавки, тогда и суди меня на здоровье! А пока ты должен — и обязан! — не судить, а помогать… или не мешать мне делать дело!» — сказал и, сунувшись в кабину «ЗИМа», хлопнул дверцей…»

«А ты промолчал?»

«Нет… Я сказал, не удержался (хотя в присутствии шофера не следовало бы говорить о наших разногласиях) …сказал, что крайностей его решительно не разделяю, а если он считает мою точку зрения неверной, мы можем это обсудить на заседании парткома…»

«И он на это промолчал».

«Да, сделал вид, что задремал…»

«Он промолчал, но все же кое-какие выводы для себя сделал?»

«Очень небольшие… Во всяком случае, угрожающий тон на своих оперативках он сохранил…»

«А потом опять сорвался…»

«Да… И на этот раз жертвой его срыва стал Беспалов, главный инженер «Стальстроя»… Конечно, понять Кремнева можно: лето шло на убыль, на счету был каждый день и даже каждый час. Любая проволочка на пусковых объектах (а Беспалов строил «сдаточный», прокатный, цех) была действительно недопустимой. И все-таки ни это и ничто другое не может оправдать «разгон», который учинил Кремнев Беспалову… Я хорошо ее помню, эту неравную словесную дуэль…»

…Она произошла в конце оперативки (проходившей нервно, с перебранками, с попытками начальников СУ валить с больной головы на здоровую и окриками Самого, тоже нервного и распаленного от неудач, — обычное явление, когда необходимо-заданный темп превышает возможности стройки), за длинным «заседательским» столом, занятым участниками совещания, длиной своей столешницы, как барьером, разделившего сидящего Кремнева и стоявшего Беспалова, молодого, сильного на вид мужчину, телосложением и русским открытым лицом похожего на Шаляпина…

— …Вы еще на прошлой оперативке давали клятвенное обещание ликвидировать отставание по прокатному цеху! Так почему вы до сих пор не соизволили начать монтаж ферм?!

— Герман Павлович, но ведь без подстропильников не начнешь монтаж ферм…

— Кто готовит подстропильники?!

— Завод металлоконструкций нашего главка…

— Вы обращались, ездили туда, объясняли обстановку?!

— Да мой начальник производства до сих пор сидит на заводе — и все бесполезно: на заводе нет уголка нужного профиля…

— Проблему нашли — уголок! Лишь бы зацепиться за что-нибудь! И вы продолжаете ждать у моря погоды?!

— А что я могу сделать, Герман Павлович?..

— Вы были в министерстве?! Говорили с министром?! Добивались?! Требовали?! Стучали по столу кулаком?!

— Да… Я ставил вопрос…

— Вопрос не столб! — Кремнев завернул матом. — Стоять долго не будет!!

— Герман Павлович…

— Что «Герман Павлович»?! Вы — старая болтливая баба, вот вы кто! Баба и бездельник! Я не потерплю бездельников на стройке! Я добьюсь вашего немедленного снятия!.. Артур Акимыч! Запишите текст телеграммы: «Москва. Минмонтажспецстрой. Министру. Срочная. Отсутствие подстропильных ферм срывает правительственные сроки сдачи прокатного цеха. Случае непринятия вами экстренных мер апеллирую ЦК. Кремнев» …Все! Хватит на сегодня!..

«Конечно, Беспалов не заслуживал такого отношения. Его управление было лучшим в министерстве… Мы вышли вместе… Он шел чуть впереди и в вестибюле вдруг упал… Да, у него было больное сердце, и нужно было бы давно уйти с такой работы, но разве так легко уйти с любимой работы?.. Мы отправили его в больницу… Он умер, не приходя в сознание…»

«Но ведь Кремнев не знал, что у Беспалова больное сердце…»

«Может быть, не знал… На траурном митинге он произнес прочувственные, добрые слова о покойном, кажется, искренние слова… Но в моих глазах он окончательно упал как человек и как руководитель…»

«Но ведь был еще другой Кремнев…»

«Да, был и другой… Тонкий, умный, по-настоящему интеллигентный… Он редко был таким, но я помню его и такого… Этот новый, незнакомый Кремнев открылся мне… да, во время одного из приездов к нам секретаря обкома Журова. Я тогда был только избран и впервые участвовал в такой беседе… Нас было трое, и мы сидели в моем небольшом кабинете и разговаривали как добрые приятели… Впрочем, говорил по преимуществу Кремнев, я — слушал, а Журов, вообще немногословный, задавал вопросы, интересуясь состоянием дел на стройке… Как сейчас я вижу эту сцену…»

…Из управления давно уже все разошлись, и только здесь, в уютном кабинете Ваганова, светила старенькая люстра и шел неторопливый спокойный разговор.

Они сидели в креслах, секретарь обкома и Ваганов, а перед ними расхаживал Кремнев, плотный, невысокий, весь подтянутый, в светлом костюме без галстука.

— …Или взять проблему кадров, — говорил Кремнев, лодочкой держа перед собой сцепленные кисти опущенных рук и глядя в ковер под ногами. — Налицо — явная деквалификация… Сразу же после войны мне много приходилось строить… вернее, восстанавливать. Так я вспоминаю тех же плотников: молодые парни, они владели топором, как ювелир резцом. Бывало, делает он крестовину. Вырубит фигурные чашки в двух подтоварниках, вставит их одна в другую, и вы в крестовине щелочки нигде не найдете. Воистину, как говорится, комар носу не подточит… А сейчас? Всю стройку обойди, а таких мастеров не найдешь… Я понимаю, талантливые плотники выходят из деревень, а к нам народ идет из городов. Но ведь у них в трудовой записано: плотник пятого разряда! А он топором только гвозди может заколачивать… Ну, плотники — ладно. А слесари? Ведь это городская профессия. И — тоже: толковый слесарь — редкость среди тех, кто приезжает к нам по оргнабору. — И Кремнев стал рассказывать, как трудно его инженерам работать с таким персоналом…

А Ваганов слушал и не узнавал Кремнева: баритон его звучал негромко, сдержанно и был исполнен какой-то странной, мудрой печали, и такая же печаль лежала на его расслабленном лице, печаль человека, углубленного мыслью в проблемы, решить которые возможно только разумом, и не верилось, что это — тот же самый Кремнев, который может грубо, распоясанно орать, стучать кулаком по столу и унижать своих ближайших помощников…

— А возьмите дисциплину, — продолжал Кремнев, расхаживая взад-вперед по кабинету. — Опоздания. Прогулы. А кое у кого — непонятная, пагубная тяга к вину, — таким ничего не стоит бросить рабочее место и сбегать за поллитрой… Я далек от мысли огульно охаивать всех, кто к нам приезжает, но поверьте, Константин Михалыч, — это тоже проблема, и она здорово влияет на дела. Я понимаю, с народом нужно работать. И наш партком, — он мельком взглянул на Ваганова, — постройком, комсомол многое делают в этом направлении. И все же я впервые руковожу строительством, где такая слабая дисциплинированность. Я все пытаюсь и не могу понять: почему молодой человек, приезжая к нам на стройку, чувствует себя не участником дела огромной важности, а каким-то свободным художником: хочу — работаю, хочу — нет…

— Так вы ведь работали в годы войны, когда опоздания, прогулы и неряшливое отношение к делу были абсолютно невозможны, — с тонкой улыбкой заметил вдруг Журов. Он сидел в свободной, отдыхающей позе и крупной головой с густой седеющей шевелюрой и мягкими, мясистыми чертами лица напоминал старого, добродушного льва. — В наши края ведь стремятся большей частью люди отсталые, любители длинного рубля. Толкового работника всеми силами стараются на месте удержать… А что касается острастки, годится одна — воспитательная, четкая организация труда, чтобы каждый разгильдяй увидел: длинный рубль дается лишь тому, кто честно трудится.

— Да-да-да, — сказал Кремнев. — Нам еще много, очень много нужно поработать, чтобы перемолоть этот сырой материал в полноценных рабочих. Да жаль, время не ждет: осенью мы должны пустить первую домну.

— Но ведь к вам немало и по комсомольским путевкам приезжает, — сказал Журов и, протянув руку к столу, включил вентилятор: струя прохлады пахнула в лицо Ваганову.

— Да, эта молодежь — наша самая надежная опора, — сказал Кремнев. — Но, к сожалению, и среди них большая текучесть: отработают подъемные — и подаются в теплые края… Хотя и здесь наша вина: быт у нас неважный, квартир не хватает, детских яслей. Два управления строят жилье, не считая «Отделстроя», и все-таки не успеваем…

— Но ведь просите еще две тысячи рабочих?

— Летом мы найдем, куда их разместить. А к осени всем дадим квартиры.

— Ну что ж, — сказал Журов. — Я постараюсь вам помочь людьми, через ЦК и оргнабор. Но смотрите, — полушутя-полусерьезно погрозил он вдруг Кремневу, — чтобы к началу холодов в палатках ни одного гаврика не осталось!

Кремнев развел руками, сделав жест, без слов говорящий, что иначе и быть не может…

Они еще поговорили, и, прощаясь, Журов вдруг сказал, глядя на Кремнева и Ваганова:

— И вот что еще: весь выпуск торговых и кулинарных учебных заведений области мы решили в нынешнем году вам направить. Кормите только рабочих получше! — и он шутливо помотал перед собой огромным кулаком.

— Вот за это — спасибо, Константин Михалыч! — с чувством сказал Кремнев и одарил секретаря обкома неожиданной улыбкой: Ваганов удивился, как обаятельно может улыбнуться человек, у которого вместо губ тонкие, бледные ниточки…

«И часто он таким бывал?» — спросил себя Ваганов.

«Так же редко… и так же часто, как наезжало к нам начальство, мнением которого он дорожил. Из местных это были Журов и Ступнин, предсовнархоза, человек, от которого на расстоянии веяло холодом, но — умница и оратор блестящий, — он знал Кремнева по совместной работе в Москве и поддерживал железно…»

«А из неместных кто?..»

«Пожалуй, все те немногие, кто контролировал его… и от кого он был зависим. С ними он держал себя доброжелательно и скромно, хотя и не заискивал ни перед кем, — надо отдать ему должное…»

«И был еще один Кремнев… Помнишь встречу в книжном магазине? Помнишь, как он потряс тебя своим добродушием и доверительностью?»

«И самое удивительное, что это было искреннее добродушие, вот в чем вся штука!.. Это было тем же летом, в выходной. Я заглянул в книжный, чтобы спросить, нет ли чего-нибудь из серии ЖЗЛ, и неожиданно увидел Кремнева…»

«Он был не один».

«Да, он был с девочкой… Кажется, она была его племянницей или внучкой, не помню…»

«Вы поздоровались и разговорились…»

«Да… Он только что купил «Теорию относительности для миллионов» Гарднера, и на эту тему завязался разговор…»

«Ты спросил его, любит ли он беллетристику, и он ответил, что предпочитает научную литературу в популярном изложении… И тут вы вышли на улицу… Вы сели на лавочке, в скверике…»

«Да, мы продолжали разговор на лавочке. Помню, день был теплый, но очень пасмурный. Казалось, что вот-вот начнется дождь, и, может быть, поэтому в скверике было безлюдно. Девочка, довольно миловидная, в белом платьице и с голубым бантом в пушистых волосах, с упоением читала книжку с красивыми картинками, а мы сидели и разговаривали… Кремнев говорил, почему его не трогает беллетристика: ведь там все выдумано, все неправда… Другое дело — научно-популярные издания. Читаешь — и поражаешься, какие головокружительные тайны раскрывает разум человека… Даже старые, давно доказанные истины продолжают будоражить мысль, если вдумаешься в них по-новому… Да вот хотя бы: действие равно противодействию, иначе говоря, силе всегда противостоит другая такая же сила… На этом равновесном состоянии противодействующих сил зиждется мир живой и неживой природы… Нарушение равновесия ведет к катастрофе… но и сама катастрофа есть лишь средство восстановления равновесия, утраченного вследствие изменений внешней среды. А почему возможны изменения внешней среды? Не потому ли, что равновесие ее построено не жестко, а в пределах некоторого интервала колебаний, дающего свободу попеременного преобладания одних сил над другими?.. Не в этом ли интервале накапливаются качественные изменения, которые в конце концов и нарушают равновесие среды?.. Пульсация не есть ли наглядный тому пример?.. Любопытно порассуждать на эту тему, не правда ли? И можно бесконечно углублять эту мысль, и никогда ее не исчерпаешь, а вся она содержится в простом законе: действие равно противодействию. А возьмите теорию относительности. — Тут Кремнев с какой-то даже любовью погладил книгу Гарднера. — Да никакие выдумки Жюлей Вернов и Уэллсов не в состоянии соперничать с поистине волшебным, фантастическим миром идей, который открыла эта теория. А ведь она — завоевание чистого разума. — Он неожиданно рассмеялся, заразительно и благодушно, рассмеялся каким-то своим, только что мелькнувшим мыслям и, помолчав, спросил: — Вы читали Канта? — Я улыбнулся и сказал, что мне хватает Маркса. Он качнул головой и произнес с каким-то грустным сожалением: «А зря. Стариков Гегеля и Канта тоже надо читать. Жаль, что Кант не дожил до открытия теории относительности. Он бы сказал тогда своим противникам: «Вот, господа, ярчайшее доказательство возможностей чистого разума!» Ведь если законы Ньютона открыли то, что наблюдалось в природе, и были основаны на практическом опыте, то во времена Эйнштейна никакой эксперимент не мог обнаружить открытых им явлений: он это сделал, опираясь на свой гениальный ум!» Я, зная, что Кант проповедовал непознаваемость мира, сказал: «Но зато Кант имел бы случай убедиться, на примере теории Эйнштейна, что мир познаваем». На что Кремнев ответил: «Ну что ж, может быть, его философия в целом ошибочна, но это еще не значит, что мы должны выбрасывать на свалку то ценное, что в ней имеется, прежде всего идею чистого разума. Нет, я вам советую почитать старика Канта. Занятие это нелегкое, но, уверяю вас, очень благодарное». Он продолжал говорить о теории относительности, приводил примеры подтверждения ее наукой, практикой сегодняшнего дня, а я с удивлением слушал… Но меня удивила не эрудиция Кремнева: я знал, что он был думающий, образованный человек…»

«И все-таки признайся, ты был удивлен кругом его интересов. Ведь частная жизнь Кремнева была для тебя все равно что книга за семью печатями…»

«На стройке вообще никто не знал о личной жизни Кремнева. Он жил обособленно…»

«И не имел друзей… так же, как и ты…»

«Ну… у меня хоть Авдеев был».

«Авдеев был твоим приятелем, не больше».

«И все же я был откровенен с ним, как с другом. А Кремнев ни с кем не откровенничал…»

«Ладно… Что же тебя удивило в Кремневе, если не его откровенность?»

«Выражение и тон, каким он разговаривал со мной… О проблемах космогонии и космологии, или как там еще называются эти науки, он говорил с такой же любовью, с какой старые бабушки говорят о своих внучатах… У него даже черты лица преобразились, стали мягкими… по-стариковски благодушными. А кстати, сколько ему было лет тогда?.. Не многим более пятидесяти… И голос сделался другим… каким-то задушевным, завораживающим, таким рассказывают сказки… Он искоса и добродушно на меня посматривал и говорил так искренне и доверительно (и бережным движением руки нет-нет да проводил рукой по голове девчурки, и помню: рука его все натыкалась на высокий узел шелкового банта и соскальзывала), что на какой-то момент я подумал, что этот и есть настоящий Кремнев, а тот, неприятный и жесткий Кремнев, которого никто не любит, а только боятся, — таким бывает по обязанности…»

«И ты вдруг, как какой-нибудь пацан, потянулся к нему душой… Так ведь было?..»

«Да… Я вдруг почувствовал, что в этом его состоянии… душевной размягченности, что ли… с ним можно совершенно откровенно поговорить и о делах… А я все время чувствовал между собой и ним какую-то преграду… взаимного отчуждения… И мне вдруг показалось, что этой преграды нет, она исчезла…»

«И ты заговорил с ним о делах, о нерешенных проблемах стройки…»

«Да, я заговорил и сразу же понял, что ошибся… Нет, он не изменился ни в лице, ни в голосе. Он только очень мягко, вежливо сказал: «Знаете что, давайте о делах не будем, а? Давайте отдохнем сегодня…» Но в этом, как будто даже просительном, тоне глухо, но отчетливо звучала непреклонность… и я осекся…»

«А он уже собрался уходить…»

«Он тут же поднялся, и, когда пожимал мне на прощанье руку, у него была улыбка человека, который чувствует свою вину, но извиняется не словами, а улыбкой… Так и он, улыбнулся, взял девочку за руку и неспешно подался к машине, которая его ожидала на углу стандартного трехэтажного дома с вывеской над подъездом: «Книги».

«И ты пошел домой…»

«Я шел домой и мучился вопросом: какой же он, Кремнев, на самом деле? Когда актерствует, а когда бывает настоящим, то есть самим собой?..»

«И к какому выводу пришел?»

«Что он един в трех лицах… а может быть, и в больших, но этих остальных мне не пришлось увидеть… Да, я так до конца и не понял этого человека… Но тогда главное значение имел для меня Кремнев — руководитель стройки…»

«Не для тебя, а для стройки, ее интересов…»

«Так было бы сказать вернее…»

«И этому, главному, Кремневу ты и решился сделать вызов…»

«Да, решился… после смерти Беспалова… когда чаша возмущения моя и многих других парткомовцев была переполнена…»

«Но сперва ты заручился поддержкой Журова».

«Я просто приехал к нему посоветоваться… С кем же мне было еще советоваться?»

«И ты рассказал ему о всех своих сомнениях».

«Я рассказал ему о главных… Самую большую опасность я и другие парткомовцы видели в том, что Кремнева уже давно настойчиво копируют руководители меньших рангов. Жесткий стиль стал стилем стройки… И этот стиль, как железной ширмой, загораживал прорехи в организации труда, которых становилось больше с каждым днем, и это особенно обеспокоило Журова…»

«И еще — твои сомнения в реальности сроков пуска домны».

«Да… Но здесь мы пришли к единому мнению: что бить отбой взятым обязательствам поздно и невозможно и остается только одно: драться за то, чтобы слово, которое стройка дала Москве, сдержать во что бы то ни стало…»

«В чем и была огромная ваша ошибка…»

«И за нее мы оба поплатились… Но это было позже, после футбольной трагедии…»

«Все же Журов согласился, что Кремнева надобно одернуть… Хотя и с этим вы тоже опоздали, друзья хорошие…»

«Он согласился, но сказал, что самую тяжелую, фактически единоличную, ответственность за стройку несет Кремнев, и было бы поэтому неправильно парткому противопоставлять себя начальнику строительства, — имейте это в виду…»

«И вы ему вкатили выговор без занесения…»

«Не в этом суть… Что ему выговор? Он знал, стоит ему только в срок сдать металлургам домну, и все его прегрешения спишут, а самого, быть может, и лаврами увенчают: с повышением в Москву возьмут (об этом поговаривали в кулуарах)… Так что выговор был для него все равно что укус комара… А вот что по-настоящему его задело, встревожило, а может быть, и испугало — так это выступления парткомовцев…»

«А ведь ты боялся этого парткома…»

«Я боялся, потому что не был уверен в поддержке большинства. Но меня поддержали все, за исключением зама главного инженера Попова, тоже москвича, до конца оставшегося «человеком Кремнева»… Естественно, Кремнев не ожидал такого оборота… И хотя речь шла о стиле руководства стройкой, ему тут все припомнили: разносы, окрики, угрозы… оскорбления Уварова, Беспалова… да и не только их… Но больше всех ему врезал Белецкий… Помню, он спросил Кремнева: «Почему к вам так редко записываются на прием? — вы когда-нибудь задавались вопросом?.. Да потому, что чувствуется: не любите вы людей!..» — «На стройку я приехал не людей любить, а дело делать, строить!» — угрюмо обронил Кремнев, и, кажется, это была его единственная оправдательная реплика. «А разве вы еще не поняли что в наше время успешно дело делать невозможно, не любя людей?» — опять спросил его Белецкий, но ответил ему я (среди всеобщего молчания): «Факты говорят сами за себя: что Герман Павлович этого не понял…»

«А как он воспринял все это, помнишь?..»

«Он сидел недвижно, уперевшись взглядом в пол, и словно бы окаменел… А бледное его лицо (бледное всегда) напоминало гипсовую маску. Он словно наглухо замкнулся неподвижностью и весь ушел в себя… А день спустя, встретив меня в коридоре, сказал: «Знайте, Ваганов: я вас терплю до пуска домны, после чего поставлю руководству ультиматум: вы или я!» — сказал и, стрельнув в меня тяжелым взглядом, прошествовал в кабинет…»

«Но он не успел с тобой посчитаться».

«Не успел потому, что в это время машина нашей стройки — невидимо для нас для всех — неслась уже к катастрофическому финишу… Начался сентябрь, предпусковая лихорадка достигла апогея, и в этот момент, в воскресенье, произошло ЧП — драка и давка во время футбольного матча… Погибли люди…»

«А через день на вас обрушился еще один удар: вас вызвали в Москву — тебя, Кремнева и Журова… И там уж с вас спросили…»

«Да, спросили за все… Кремнев был исключен из партии и снят с работы. Жаль Журова: он пострадал (хотя остался в партии) из-за меня: слишком много он мне доверял…»

«А ты отделался строгачом…»

«Меня спасла моя молодость…»

«И чистосердечное признание своей вины… Помнишь, ты сказал в ЦК: главную свою вину я вижу в том, что наш партком утратил контроль за руководством стройки…»

«А нужно было бы сказать точнее: мы не сумели, не успели его приобрести. Кремнев держал над нами верх, с самого начала…»

«И несмотря на это, тебя по существу простили: ведь из Москвы ты вернулся начальником стройки…»

«Мне дали возможность искупить свою вину…»

«И ты не только искупил ее. В сорок лет ты даже был увенчан званием «Заслуженный строитель». И — орденом».

«Мне так казалось — за суетой работы, жизни, — что я искупил свою вину… Но теперь я начинаю понимать: настоящая моя вина была совсем в другом… и эту, другую, вину ничем не искупить…»

«Ты имеешь в виду драку на футбольном поле?.. Да так ли ты виновен в этом несчастье?.. Не мог же ты, в самом деле, запретить на стройке спиртное и отменить футбольный матч…»

«Я мог другое — воздействовать на главную причину всех наших бед, ведь я предчувствовал, что этот бешеный темп, бесконечные авралы, штурмовщина, попытка залатать прорехи в организации труда числом рабочих рук, что это все добром не кончится…»

«А может быть, плохая организация труда не такое уж и отношение имела к драке?»

«Самое непосредственное: между плохой организацией труда и моралью существует какая-то странная, тесная связь… Во всяком случае, известно: там, где труд не доставляет удовлетворения, потребление спиртного возрастает…»

«В таком случае, воздействовать на главную причину нужно было кардинально…»

«Я мог хотя бы попытаться это сделать…»

«Иначе говоря, броситься под колеса машины, несущейся на всех парах с крутого склона? Но ты ведь сам считал, что это бесполезно: за рулем-то сидел Кремнев…»

«За рулем сидел Кремнев, но тормоза не только находились у него, а еще и в совнархозе, и в Москве…»

«Да кто бы стал с тобой считаться?.. За истинную приняли бы точку зрения Кремнева, а не твою… Тебя бы паникером назвали, маловером или кем-нибудь еще…»

«Зачем гадать о том, чего не было?.. Для меня другое важно: что я и не пытался добиться пересмотра сроков строительства… Я просто спасовал… Я плыл по течению событий, и то, к чему все это привело, гнетет меня до сих пор…»

«Скоро ты договоришься, что главным виновником трагедии был не Кремнев, а ты… Хватит самобичеваний. Ты лучше разберись в другом: как могло произойти такое несчастье…»

«Смотря как разбираться… Некоторые до сих пор считают так: ну, выпили ребята-болельщики… поскандалили сгоряча — судья-то был дурной, судил неверно, — а то, что паника случилась, давка и погибли люди, — так что из этого? На стадионах это бывает, редко, но бывает… Короче говоря, несчастный случай, групповой несчастный случай, и не больше… Но можно ведь и по-другому рассудить… А кто они были, ребята-болельщики? В большинстве случайные, неорганизованные люди из тех, двух тысяч прибывших по оргнабору, кто жил в палатках, и среди них — несколько беглых уголовников (это после суд установил), они-то и кинулись на футбольное поле, чтобы судью побить… А старожилы стройки бросились его защищать… И завязалась драка, которая обрастала участниками, как снежный ком… Комсомольцы-дружинники, жиденький наряд милиции были отброшены, и все довершила паника и давка… Спрашивается, почему возобладали дурные эмоции? Ведь можно было скрутить хулиганов. Да вся беда-то в том, что те, кто бросился на выручку судье, тоже были «под мухой». А почему? Потому что не только пришлые люди, но и наши, кадровые строители, далеко не все жили интересами стройки. А что им мешало жить интересами стройки?.. Все то же — негодная организация труда, простои, низкая зарплата… А этого всего могло не быть, рискни я только вовремя сыграть роль тормоза «машины», которую все больше разгонял Кремнев… Да и что бы случилось, если бы страна первый чугун нашей домны получила бы на три-четыре месяца позднее (как это и произошло в конце концов)? Зато мы избежали бы трагических ошибок и потерь…»

«Выходит, виноват… кругом виноват», — вздохнул Ваганов и усилием воли прервал свои размышления, но кровь, толчками бившаяся в сердце, продолжала выговаривать. «Виновен, виновен, виновен…» — и кровь в висках стучала то же самое: «Виновен, виновен, виновен…»

Вдруг страшная усталость стала заволакивать его сознание тяжелой, беспокойной дремой, и он обрадовался, что уснет… что засыпает… Но сон был неглубокий, зыбкий и прерывистый, в него, как грубые помехи изнутри, врезались беспорядочные образы видений, перемежаемые черными провалами слепого забытья…

7

…Он видел поле… Поле зеленело плоским квадратом — как с высоты полета птицы… Нежность зеленого тона радовала глаз… Зеленый квадрат был в окружении бортов огромной чаши… (За ее бортами смутно рисовалась полоса бетонного забора, а за ним дымчатой грядой темнели заводские корпуса и гигантским самоваром возвышалась стройка доменной печи.) Борта огромной чаши шевелились и пестрели красками цветных рубашек, платьев, пятнами лиц и голов… На зеленом поле мелькали фигурки… Фигурки были красные и белые… Изредка посвистывал свисток… Его негромкий звук напоминал звучанье трех вторящих друг другу пастушечьих рожков… Вогнутые стены чаши, как тысячеустое эхо, отзывались криками и свистом, от которого свербило в ушах… Свербящий свист, меняя высоту до хрипа, приобретал лихой, пугающий оттенок… С вогнутых стенок-бортов, как с горы, сбегали на поле живые ручьи, один… другой… еще один… Только что метавшиеся по полю фигурки застыли бело-красной кучкой в центре… Живые ручейки их огибали… Красно-белые фигурки стали островком среди лужицы пестрых фигур… Свистел милицейский свисток… Ручейки, уже потоками, со всех сторон стекались на поле. Зеленое поле сделалось пестрым… Все цвета перемешались… Свистел милицейский свисток… Красные фигурки рассеялись среди пестрого поля и выступали из него кроваво-алыми пятнами… Поле, мельтешащее пестротой, закручивалось в воронку, плоскую, как спираль часовой пружины… Милицейский свисток утонул в каком-то внезапном грохоте… Он был угрожающий, как грохот океанского прибоя, — это гремело небо… Оно стало темным, грозовым, оно задернулось черными тучами… Полоснула ветвистая молния… От нее стало больно глазам… И вдруг сквозь тучи прорвалась вода… Она обрушилась на поле водопадом, и этот водопад преобразил картину поля: пеструю спираль неведомой силой смахнуло с поля, как ненужную вещь со столешницы… Спираль рассыпалась на части и стала исчезать… Только что пестрое поле стало зеленым, мокро-зеленым… На его поверхности разбросанно валялись непонятные предметы, словно брошенная кем-то одежда… Предметы мокли под дождем, который лил потопом… На поле появился человек в черном одеянии. Он брел под дождем, как Христос по воде, истово и скорбно… Из темных туч вдруг вынырнул, повиснув над зеленым полем, огромный, блещущий стеклом и никелем, цилиндр. Стеклянный зев цилиндра походил на глаз вселенского циклопа… Блеснула молния, резкая и ослепительная, как яркий свет, ворвавшийся в глухую тьму… Но гром не грохотал… Вместо грома раздался металлический щелчок, как гигантски усиленный звук сработавшего фотоаппарата… Потом еще полоснуло ярким светом — и опять щелчок… Потом опять: свет молнии — щелчок… свет молнии — щелчок… И вдруг как сдернуло и звуки, и видения…

…Он видел демонстрацию… Было очень много молодых людей. Они шли сомкнутым строем… Звучали песни… Главной песней был «Варяг»… Дружные голоса речитативно пели:

Врагу не сдается наш гордый «Варяг»,

Пощады никто не желает…

Потом все исчезло…

…Он видел голубой овальный зал… Спинки кресел и стульев были овальные, обитые голубым шелком… На голубых стенах висели неизвестные портреты в овальных золоченых рамах… За овальным столом сидели двое… Один из них был сухощавый, элегантный господин с седыми висками. У него были умные, проницательные глаза и жесткий рот военного преступника… Второй был полный, совсем не элегантный. У него было простонародное лицо и мудрые глаза государственного человека. Он был подвержен резким эмоциям — это читалось в подвижных мышцах лица… Оба молчали… Сухощавый господин извлек из большого пакета белые, блестящие листы и протянул их человеку с мудрыми глазами… Листы изображали нечто неразборчивое… Человек их просмотрел и резко поднялся… Его лицо перекосилось гневом… Он вскинул руку, и листы рассыпались по овальной столешнице белыми квадратами… Человек решительно шел к дверям, показывая спину господину… Спина была покатая и сильная. Она могла принадлежать только упрямому человеку… Господин остался один… Он задумчиво смотрел на потолок. Потолок был овальный…

Потом все исчезло…

…Он видел кабинет. Кабинет был обыкновенный… За письменным столом сидел человек, он был похож на кого-то, кого Ваганов силился вспомнить, но не успел… Распахнулась высокая дверь… Вошел Кремнев. Его лицо было растоптано страхом, таким же точно, как тогда, когда ему грозили чугунным пресс-папье… Кремнев приблизился к столу… В руках человека, сидевшего за столом, белела пачка блестящих листов… Человек швырнул их на столешницу… Листы рассыпало веером, как игральные карты… Человек в упор смотрел на Кремнева… В кабинете висела мертвая тишина… Лицо Кремнева напоминало гипсовую маску… Человек приподнялся с кресла… Его рука взмахнула в сторону лица Кремнева. Кремнев отвернулся и побежал… Он выбежал в дверь… Дверь бесшумно затворилась. За дверью резко хлопнул револьверный выстрел… Человек сидел за столом. Очерк всей его фигуры выражал усталость… Он уперся рассеянным взглядом в стол… Белые листки куда-то исчезали. Столешница была пуста. Она была темного-темного цвета, цвета мореного дуба… Темный цвет стал быстро разливаться и затопил собой картину кабинета…

…Вдруг он увидел свою комнату (а точнее говоря — почувствовал, потому что был вокруг полумрак) и ощутил себя больным, лежащим на тахте, в постели… В изножии тахты виднелся смутно стул (кто притащил его сюда, Ваганов не знал, но странным не нашел, потому что бодрствующим краешком сознания он понимал, что продолжает видеть сны), и угадывалось чье-то присутствие… И действительно, из смутного пространства комнаты вдруг отделилась бледная тень человека, слегка помаячила и беззвучно уселась на стул… Ваганов стал разглядывать усевшегося человека… Черты его лица проступали все отчетливей и зримей… Высокий, слабо выпуклый лоб… полуседые темные волосы, тщательно зачесанные на затылок… четко выступающие скулы и опалые щеки… великоватый, резко очерченный нос… мягкие губы и твердый подбородок, соединенные по бокам двумя морщинами… «Да это же… я сам!» — удивился Ваганов, разглядев свои глаза, смотревшие на него с предельным вниманием: большие, темно-карие глаза, о которых сын сказал однажды: «Глаза испытателя…»

— Ну вот ты начал с осуждения Кремнева, но убедился, что сам соучастник его грехов, — сказал Ваганов, сидевший на стуле, так просто и естественно, как будто завершал их долгий разговор. — Долго же ты убеждался в этом… А, да-да, тебе же страшно некогда, — продолжал он с тонкой иронией, — у тебя нет времени для размышлений на темы, не имеющие отношения к делу, не так ли?.. А не кажется ли тебе, дружище, что жить без размышлений над собой, над жизнью… это все равно что плыть по воле волн, ты ведь прекрасно знаешь, к чему все это приводит…

«Ты прав, пожалуй», — мысленно пробормотал Ваганов, считая неудобным вслух говорить с самим собой.

И Ваганов-другой, обладавший свойством читать чужие мысли, сказал все с той же иронией:

— Ты самокритичен, значит, ты не безнадежен…

«Ты обмолвился о моих грехах, — вспомнил вдруг Ваганов. — Но ты же не хочешь сказать, что… мера моей вины… такая же, как у Кремнева?»

— А почему бы и нет? — спросил Ваганов-другой.

«Да хотя бы потому, что у меня есть масса оправданий, и очень существенных… а у него их нет».

— Оправдания у всех найдутся… И у Кремнева есть сильнейшее.

«Какое же?»

— Время… Время ограничивает человека, как колея — колеса автомобиля, — из нее не вырваться…

«А если колея устарела, не годится для движения?»

— Значит, новая нужна, и пробить ее должны новые люди… Вот ты и должен был начать с пробития другой колеи, а ты предпочел идти по колее Кремнева…

«Я пытался выскочить из нее, но у меня не хватило сил…»

— Не сил, а мужества, — уточнил неумолимый Ваганов-другой. — Но дело не в этом: ты мог вообще не забираться в его колею. А раз пошел по ней, и за ошибки отвечай с ним вместе…

«Но все же я, хоть с опозданием, пробил новую колею…»

— Если бы ты не пробил, тебя бы не было сейчас на стройке, — новое время отбросило бы тебя, как твое время отбросило Кремнева… Да, кстати, ты не задавался мыслью: не устаревает ли и эта твоя колея? — спросил вдруг Ваганов-другой, и какой-то подвох почуял Ваганов в этом вопросе; впрочем, серьезное лицо «оппонента» успокоило его.

«Да, кажется, я все делаю, чтобы идти в ногу со временем, — словно оправдываясь, мысленно забормотал Ваганов. — И прогрессивные конструкции применяю, и математические методы управления внедряю… Оборудовал свой вычислительный центр… Да факты говорят за себя: наш трест один из первых в министерстве…»

— И все же что-то тебя беспокоит, а?..

«Да проблем достаточно…»

— И главная — производительность?..

«Да, — вздохнул Ваганов. — С каждым годом все труднее с этим делом…»

— А почему?.. Разве ты не чувствуешь, что твоей машине, отлаженной и смазанной, чего-то не хватает?..

«Чувствую, конечно, а чего — не пойму…»

— А не кажется ли тебе, что ты недоиспользуешь один резерв — старый, как мир, и всегда молодой — людские сердца?..

«Моральный фактор? Соревнование?.. Это все есть…»

— Да не о форме я говорю, а о существе… Вспомни тридцатые годы: энтузиазм горами ворочал…

«Сейчас такой энтузиазм невозможен…»

— Такой — нет… Новому времени — новый энтузиазм, не так ли?

«Так… только в чем их различие?»

— Прежний основан был на вере…

«А теперешний?»

— Должно быть, на разуме и вере. Иначе говоря — на осознанной вере… А для нее необходима нравственная чистота, как почва… А все ли у тебя на стройке обстоит благополучно на этот счет?.. Все ли получают по труду, все ли выдвигаются по таланту?..

«Да нет… И здесь проблем хватает…»

— Вот и трудись над этим… Обновляй свою колею… если не хочешь, чтобы тебя из нее выбило в один прекрасный день… — Ваганов-другой неожиданно улыбнулся снисходительно-доброй улыбкой и стал исчезать, подергиваясь дымкой, которая сливалась с сумрачным пространством комнаты…

Ваганов с чувством смутного разочарования смотрел на опустевший стул… Все же его не покидало ощущение, что он остался не один, что кто-то находится рядом. И он не ошибся: так же бесшумно, как только что скрылся Ваганов-другой, из комнатной тьмы надвинулась новая светлая тень… Она приблизилась к стулу и, замерев за спинкой, приняла очертания стройной юношеской фигуры… мгновение спустя обрисовались руки (одна из них легла на спинку стула), широкие, прямые плечи, белокурая голова с небрежной челкой… и матово засветило молодое, сосредоточенное лицо Олега.

— Ты хотел спросить меня о чем-то?.. — буднично спросил Олег, глядя на отца карими отцовскими глазами. — Разве ты забыл?

— Представь себе, забыл, — покаянно пробормотал Ваганов.

— Эх, ты… Сказать?

— Напомни, будь другом…

— Ты хотел узнать, почему я не пошел по твоим строительным стопам…

— Верно! — вспомнил и Ваганов и спросил с улыбкой: — А почему, в самом деле?..

— Потому что слишком много развелось технарей.

— Такое заявление я слышал от тебя не раз… А если серьезно?

— Я говорю самым серьезным образом.

— Тогда я попрошу тебя развить эту мысль.

— Пожалуйста… Только разреши сперва задать тебе несколько вопросов…

— Попробуй…

— Вот скажи: зачем, для чего живут люди?..

— Ну… об этом Горький хорошо сказал: для счастья…

— Точно… А в чем они видят счастье?..

— Каждый, наверно, по-своему его понимает.

— Ладно. — Олег сделал легкий жест досады. — А что такое счастье, ты можешь сказать?

— Счастье?.. По-моему, это… стремление… к тому, что доставляет внутреннюю удовлетворенность…

— Вот-вот, стремление… И к чему же стремится большинство? Разве не к материальным благам?

— Ты не прав, Олег… Как раз у нас-то большинство живет духовной жизнью…

— Докажи.

— Нет ничего проще… Как ты считаешь, если человек стремится жить интересами своей работы, общего дела — это материальное стремление или духовное?..

— Пап, я спросил тебя о личном счастье человека, а не общественном…

— Для большинства работа — смысл жизни…

— А я буду спорить, что нет… Да ты посмотри, что делается в нашем городе — как с ума все посходили: все, от мала до велика, спешат забить свои квартиры полированными гарнитурами, коврами, хрусталем, фарфором, дорогими шмотками! Вот и выходит, что для них работа — средство, а цель — материальные блага… Не духовные, а материальные!

— Думаю, ты ошибаешься… Все же большинство ищет счастье в труде. А что касается материальных увлечений, то это… как это французы говорят… а пропо, кстати: сделать свой быт и жилище удобными, красивыми — стремление вполне естественное…

— Ничего себе а пропо! Скоро каждый возжаждет иметь легковую машину, дачу и собственный сад! А потом начнется третий тур: приобретение личных вертолетов и фешенебельных яхт!

— Что же в этом плохого? Материальные потребности движут прогресс…

— Какой прогресс?! — стал горячиться Олег. — Материальный или духовный?!

— Развитие материального влечет и развитие духовного, — спокойно отвечал Ваганов. — Ты ведь изучаешь диалектику?

— Но диалектика как раз и утверждает, что эти сферы развиваются неравномерно, не синхронно!.. Так вот, как раз сейчас материальное со страшной силой начало душить духовное!

— Я этого не вижу.

— А я вижу! — Олег все более распалялся. — И считаю, что разум человека должен положить предел этой опасной диспропорции!

И Ваганов вдруг увидел, что это не Олег совсем стоит за стулом, а собственный его, Ваганова, двойник…

«Что же это я, выходит, сам с собой говорил?» — растерянно подумал Ваганов.

— Представь себе, — улыбнулся Ваганов-другой и растаял как дым…

…Тут только Ваганов обратил внимание, что он проснулся и лежит с открытыми глазами: в комнате было светло и солнечно… Справа, на тумбочке, четко стучали часы… «Чего только не приснится», — вспоминая сны, подумал Ваганов… На душе было смутно…

Вдруг он почувствовал голод и взглянул на часы — восемь утра… Под часами белел листок записки. Он повернулся на бок и стал читать: «Ни в коем случае не вставай. Я побежала на базар. Вернусь через час и покормлю тебя. Варя…» Он полежал еще немного и медленно, осторожно поднялся… Ноги у него дрожали от слабости, но голова слегка прояснилась… Он шел, держась за стенки, и его пошатывало, как пьяного…

В кухне была чистота и блестели белым пластиком посудные шкафы и тумбы… На голубоватом столе красовалась новая хрустальная сухарница, полная маленьких домашних сухарей… На плите он обнаружил горячую кастрюлю. В ней оказался куриный бульон… Он налил себе большую чашку бульона, бросил туда сухарей и с наслаждением, давно не испытанным, съел сухари и выпил бульон… И вдруг почувствовал, что страшно хочет спать… Он вернулся в комнату, лег в постель и, едва коснувшись головой подушки, как в яму провалился — заснул и спал, без всяких сновидений, больше двадцати часов…

Через день он был уже на ногах и, несмотря на запрещение врачей, с головой окунулся в работу. Его квартира превратилась в штаб-квартиру: с утра до вечера здесь хлопала входная дверь, громыхали в коридоре энергичные шаги, вовсю трезвонил телефон, раздавались грубоватые, привыкшие командовать голоса… решались сложные, не терпящие отлагательства дела. И выздоравливающему дирижеру этих дел, Ваганову, было радостно и хорошо, что он живет и действует, что жизнь его необходима множеству людей и — стройке… И треволнения болезни, беспокойство снов, раздумий и сомнений стали уходить в воспоминания и забываться, как, рано или поздно, забывается вчерашний день…

Через неделю он перебрался в свой рабочий кабинет и приступил к делам уже официально; и все, кто знал его как энергичного, толкового и вызывающего уважение руководителя — рабочие и инженеры, — ни малейших перемен в нем не заметили. И только кое-кто из управленцев удивился, что в отпуск он уехал не на юг, не в черноморский санаторий, а улетел на родину, в забытую богом, совсем почти обезлюдевшую деревню, где много лет уже покоились его деды, отец и мать… И еще одно удивило этих людей: перед самым отъездом Ваганов пригласил кадровика и поручил ему узнать, через Центральный адресный стол, о местожительстве каких-то незнакомцев: Дмитрия Вавиловича Гурьева и Григория Пантелеймоновича Крюкова, обоих двадцать седьмого года рождения, уроженцев деревни Ока, что в Тульской области…

1977 г.

ПЕРСПЕКТИВА АРХИТЕКТОРА ВЫДРИНА

Когда, еще в раннем детстве, Вадиму Выдрину не позволяли то, чего хотелось, или принуждали делать то, что не хотелось, а он капризами и плачем выражал протест, отец наказывал его ремнем и ставил в угол. И, убедившись много раз, что путь к его желаниям и нежеланиям, едва ли не на каждом шагу — дома, во дворе, в детсадике и в школе, — перегорожен, как натянутым канатом, грубой волей взрослых, Вадик, не имевший сил порвать ненавистный канат, стал учиться потихоньку под него подныривать.

Первые попытки обойти домашние запреты сурово пресекались, но власть желаний мальчика была сильней боязни наказаний, и, потерпев неудачу в одной попытке, он изощрялся в другой. Обеспокоенные тем, что он растет тщедушным, родители принуждали его побольше нажимать на хлеб, и Вадик, осознавший к тому времени всю безнадежность открытого сопротивления родительской воле, решился ей противопоставить хитрость своего умишка: каждое надкусывание хлеба он, на виду у домочадцев, чередовал с двумя-тремя обманными, для чего надкус захватывал губами и, поднося к себе ложку с едой, делал несколько мнимых жеваний, — так ухитрялся он один кусочек хлеба растягивать на весь обед, пока вдруг не был уличен отцом, выдернут его рукой из-за стола и заперт в темной ванной. Тогда Вадим переменил уловку: кое-как сжевав половинку хлебного ломтя, он незаметно задвигал его под край своей тарелки и брался за второй ломоть, чтобы с ним проделать то же самое, а половинки, улучив момент, совал себе в карман и после выбрасывал; и неизвестно, как долго бы сходила ему с рук новая уловка, если бы однажды Вадика не выдала сестренка Валька, в отместку за какую-то обиду на брата.

Впрочем, шла уже война, с продуктами день ото дня становилось все хуже, и вскоре Вадику пришлось решать обратную задачу: как обойти запрет на сытое существование… Мать, Анна Александровна, чья воля с уходом мужа на фронт единственно довлела над Вадимом, нормировала, твердо и придирчиво, все домашние продукты, и прежде всего хлеб, получаемый теперь по карточкам.

Жертвуя часть своей доли детям, мать разрезала пайковую буханку на три равных куска, каждый из которых потом делился поровну на всех троих: один — за завтраком, второй — по возвращении Анны Александровны с работы, третий — за ужином. И Вадик, впервые взявши в руки нож, чтобы тайком отрезать от каждого куска буханки по одинаковому тоненькому ломтику, ясно понимал (как может понимать рано созревший практический ум семилетнего мальчика), что, окажись сейчас его затея неудачной, повторить ее вряд ли придется: уж мать тогда не будет прятать хлеб в незапертом буфете, под перевернутой кастрюлей, а найдет местечко понадежней. Рукой, нетвердой от волнения и неуверенности, он резанул кусок буханки, на расстоянии примерно полусантиметра от торца, и вдруг в ошеломлении застыл: нож, тот самый кухонный нож, которым мать так ловко и так ровно разрезала хлеб, на этот раз не резал, а рвал, кромсал поджаристую корку и сминал обнажившийся под нею мякиш. И от мгновенной мысли, что такой неровный, рваный срез наверняка разоблачит его, у Вадика испуганно дрогнуло сердце и похолодели руки. Но тот же страх родил другую мысль, спасительную… Он выхватил из ящика стола второй, затупившийся кухонный нож, от давнего непользования весь черный, и выбежал во двор: там, возле амбара Поляковых, стояло старое точило с рассохшимся корытом… Погодя он вернулся с ножом острым, как бритва, и, тщательно вымыв его, протерев полотенцем, нацелил сверкающее лезвие чуть-чуть левее первого надреза, нацелил, решительно нажал на рукоятку и освобожденно, радостно вздохнул: плоский, как галета, равномерно-ноздреватый ломтик завалился набок и упал на стол, открыв такой же срез-квадрат буханки и опахнув лицо Вадима дразняще-вкусным хлебным ароматом. Он сглотнул слюну и, судорожно скомкав ломтик, сунул его в рот… Отрезав от другого куска буханки такую же «галетину» и тут же с ней расправившись, он смахнул в ладонь все, до единой, хлебные крошки и, проглотив их, тщательно скрыл следы содеянного; после чего, довольный собой, сел за уроки: он был усерден и учился на «отлично»… Все же смутная тревога о возможности разоблачения беспокоила его и все росла по мере того, как стрелки старинных настенных часов приближались к шести, когда возвращалась с работы мать, по пути забиравшая из детсадика Вальку. Но никаких разоблачений не последовало: Анна Александровна была слишком доверчивой матерью и, в отличие от мужа, не обладала даже элементарной проницательностью. К тому же бдительность ее сын усыплял примерным послушанием.

Успех поощряет, и он же приводит к утрате чувства меры, но Вадику свойственно было в выборе средств стремиться к золотой середине: на всем протяжении полуголодных лет войны он никогда не позволял себе пожадничать и отрезать от буханки ломтик толще, чем это сделал в первый раз, и, может быть, поэтому он так и не был уличен. С такой же осторожностью и чувством меры он добывал себе и прочую еду: глоток (но не больше!) подсолнечного масла из бутылки, заткнутой газетной пробкой, полповарешки супа из рыбьих костей, оставленного матерью на ужин, горсточку (только одну!) из скудных пайковых запасов пшена или гороха, которые так вкусно было медленно сжевать сырыми… всегда по чуть-чуть, чтобы никто не заподозрил убыли. И, в связи с этим, произошел один курьез…

В то время всем малышам выдавали в «Детской консультации» по пол-литровой банке молочно-пшенной каши, и Вадик, принеся для Вальки ее порцию, не упускал возможности, тихонько приподняв молочно-крупяную пенку, зачерпнуть из-под нее и съесть столовую ложку (всегда — одну) сладкой детской каши. Пожалуй, то было единственное своеволие сына, о котором Анна Александровна догадывалась, но с которым молчаливо мирилась. И вот однажды, когда у них гостил дед Александр, приехавший к дочери из голодающего Саратова в не меньше голодающий Куйбышев, и вся семья садилась ужинать, Анна Александровна, взяв с подоконника банку с детской кашей, привычно опрокинула ее в Валькину миску и удивленно ахнула при виде супом разлившейся жижи. «Вадик, ты ел кашу?» — строго спросила мать, рискуя выдать сыну, что ей известна его тайна. Вадик посмотрел на маму честными глазами и молча покачал головой. «Отец, ты?!» — перевела она глаза на деда. «Аня! — укоризненно пробормотал дед Александр, хилый старик, вследствие недоедания ускоренно впадающий в детство. — Вот те крест святой, не я!» И верующий старик осенил себя крестным знамением. «Хорошо, Валечка, ешь! — сказала мать, и лицо ее стало несчастным. — Тот, кто это сделал, наверняка долил в твою кашу сырой воды и не подумал, что ты можешь заболеть. Ешь, доченька!» — и Анна Александровна сунула дочери ложку. «Аня! — убито выдавил вдруг дед. — Воды-то я отварной долил…» И тут раздался смех, двойной: звонкий, как колокольчик, Валькин и веселый, до слез в глазах, матери. Но Вадик не смеялся: он делал в ту минуту важное открытие: оказывается, взрослые тоже тихонько хитрят. Это открытие почему-то обрадовало мальчика, и, запоздало вторя общему веселью за столом, он растянул свои губы в улыбке.

А вскоре он и сам накрыл с поличным деда, когда вошел внезапно в кухню: старик стоял у плиты и, держа в руке крышку от кастрюли, пил из половника рыбный суп, предназначенный на ужин; при виде внука, который деда сторонился, а за едой всегда брезгливо отворачивался, чтобы не видеть его неряшливого рта в зарослях седой щетины, жалкое, испуганно-собачье выражение мелькнуло в выцветших глазах старика; но внук его не выдал: ведь дед Александр еще раз доказал ему, как важна в замысленном тайна исполнения…

Что тайна исполнения — залог успеха любого запретного дела, Вадик понимал, хотя и не вполне осознанно, уже давно…

Он это понял, а точней — почувствовал, внезапно, но раз и навсегда, когда один детсадовский мальчишка, уходя домой, сорвал на клумбе розу, был тут же схвачен воспитательницей и, как назавтра объявили всем, исключен из садика. Но эта весть, которая, казалось бы, мгновенно охладила всех, даже мысленно покушавшихся на цветы, произвела на Вадика обратное действие: он вдруг загорелся желанием сорвать запретный цветок. Однако он извлек урок из неудачи сорвавшего розу мальчика и замысленное выполнил по-другому: в «мертвый час», когда все дети спали, он вылез из раскрытого окна веранды и, убедившись, что за ним не следят, прокрался к благоухающей цветами клумбе; только он сорвал не розу с ее опасными колючками, а махровый, красный георгин, сорвал и, кинувшись к ограде, просунул цветок сквозь штакетины, спрятав его в траве. Тайна эта осталась нераскрытой, но георгин он не донес до дома: чтобы исключить ненужные расспросы, забросил его в соседний двор.

А разве бы удался его замысел добраться до лакомых недр огромного, сверкающего никелем накладок и углов чемодана, битком набитого разнообразными конфетами, которые отец привез из побежденной Германии, если бы Вадим в то время не владел уже вполне искусством тайнодействия? С осторожностью кондового охотника, подстерегающего редкую дичь, он десятки раз подслушивал у запертых дверей все действия отца: шорох руки, отбирающей конфеты в вазочку (по две конфеты на нос, чтобы подольше растянуть сокровище), два тугих щелчка замками, ширканье тяжелым чемоданом в направлении «под кровать», отцовские шаги по комнате… пока однажды он не уловил последний, самый важный звук: мягкое скольжение задвигаемого ящика комода, в одном из которых, под кипой белья, Вадим и нашел заветный ключ от чемодана. И оттого, что на всем протяжении его периодических набегов в лакомые недра он был предельно осторожен и придерживался чувства меры, тайна «конфетной одиссеи» (как и множество последующих тайн) тоже оказалась похороненной в его душе.

Привычка к скрытности мешала Вадику иметь друзей, но, заметив, что одинокие всегда обижены и биты, он сблизился с одной из уличных компаний, «хеврой» в жаргонном просторечии. Расположение компании он приобрел не без труда и некоторых жертв. Дело в том, что, по понятиям хевры, где верховодили верзилы-третьегодники, Вадик, нежнолицый и хрупкий, как девчонка, да еще отличник, был маменькиным сынком, а таких, на том же уличном жаргоне презрительно именовали «мендами» и при удобном случае сильно поколачивали. Доставалось и Вадику Выдрину, особенно когда он делал первые попытки сблизиться с мальчишками хевры. Но «менда» Вадик, стоически перенеся побои, упорно продолжал преследовать дворовую компанию, следуя за нею в нескольких шагах позади, как нитка за иголкой: хевра купаться на Волгу — и он туда же, хевра отправляется на станцию «тырить» вкусный, маслянистый жмых — и он за ней, затевается игра в войну — и Вадик, самовольно, бегает со всеми вместе по дворам, бахая в «фашистов» из самоделки-пугача, хевра прячется куда-нибудь в укромный уголок, чтобы невидимо для взрослых сразиться в альчики на деньги — и Вадик тут как тут. Его прогоняли, награждали подзатыльниками, но через день, через два он вновь маячил перед глазами хевры. В конце концов его упорство оценили и сделали предметом не совсем невинных шалостей. Однажды во дворе мальчишки смастерили «бомбу» — литровую бутылку начинили известью — «кипелкой», залили водой и забили пробкой. Затем, дав извести в бутылке закипеть, вдохновитель хевры Рыпа, обыкновенно звавший Вадика «цыпленком», сказал ему неожиданно добрым голосом: «Вадик, отнеси бутылку подальше, вон туда, к уборной, а то здесь на виду, шухер кто-нибудь поднимет… Только за бутылку не хватайся — руку обожжешь. Берись за пробку…» Обрадованный таким доверием, Вадик вцепился пальцами в пробку и, приподняв с земли увесистую ношу, потащил ее к уборной, и в тот же миг бутылка, хлопнув пробкой, ударила в лицо Вадику фонтаном жгучей известковой пены… Взрыв мальчишеского гогота потряс покой двора, и под этот гогот Вадик, слепой от разъедающей глаза известки, ринулся к водопроводной колонке, благо она оказалась поблизости… В другой раз, когда Вадик со всеми вместе катался на коньках по расчищенному от снега волжскому льду, его позвал к себе верзила Сенька-Лупатый, окруженный хеврой, и, протянув ему к губам толстенную чадящую цигарку, миролюбиво спросил: «Самосадику хочешь курнуть?» И Вадим, в подражание старшим пацанам, изредка покуривавший, сделал храбрую затяжку. Он затянулся только раз — и тотчас же в глазах его все закружилось и поплыло: физиономии мальчишек, исчирканный коньками лед, облака, рассыпанные в синем небе… Его шатнуло, но отчаянным усилием он удержался на ногах и кинул свое тело к берегу, слыша позади восторженный гогот хевры; выбравшись на берег, он сорвал с себя коньки и побежал домой, с трудом владея ослабевшими ногами. Он бежал, и взгляд его, подернутый цветным туманом, почти не различал дороги, рот неудержимо истекал слюной, а желудок тошнотворно выворачивало. В холодном поту добежав до дому, он залпом осушил полковшика студеной воды — и тут ему немного стало легче… Вадик понял: в самосад, и без того злой крепости, Лупатый подмешал какой-то отравы, но и такие «шуточки» его не отвратили от желания сойтись поближе с хеврой. Не раз терпел он от нее и разного рода «покупки»: то вместо учебников сунут ему в портфель кирпичи, то, подкравшись сзади, нахлобучат на голову липкую «каску», выдолбленную из арбуза, то, играя на его мальчишеской отваге, заставят протыкать себе щеку иглой… а однажды он должен был на спор целых полминуты удерживать запястье руки перед солнечным лучом, сфокусированным сильной лупой, и он удерживал, покамест кожа на запястье не вздулась волдырем… Все эти «шутки» и «покупки» он сносил безропотно, разжигая самолюбивое желание быть признанным «своим» у хевры. Но «своим» его признали не прежде, чем он выучился драться…

Вадик, еще малявкой-дошколятником, слыл среди мальчишек и девчонок драчуном, и драчуном коварным: когда его желанию первенствовать в дворовых играх препятствовал какой-нибудь мальчишка хотя бы чуть слабее его самого (с теми, кто сильнее, он никогда не связывался), Вадик бросался на соперника и, отлупив его, сам первый бежал домой, чтобы, хныча, растирая кулаком сухие, неплачущие глаза, пожаловаться маме, что его побили; и когда вбегала с жалобой на драчуна мать побитого мальчишки, Анна Александровна горой вставала за сына, слепо убежденная в его невинности… Но положение Вадика в корне поменялось, как только он пошел учиться в школу. В классе он оказался самым низкорослым и самым слабосильным — предлог достаточный, чтобы из обидчика превратиться в обиженного. Верно, в обиженных ходить ему пришлось недолго: его усидчивость и прилежание скоро принесли свои плоды: он был отмечен как первый ученик и взят под покровительство классного руководителя, Зои Митрофановны, которая, с началом нового учебного года, рекомендовала Вадика старостой класса; староста же, среди зависимых своих товарищей, пользовался правом неприкосновенности. Первенство в классе доставляло Вадику тайное удовлетворение (именно тайное, так как у него было достаточно ума, чтоб внешне не выказывать тщеславия, то есть, выражаясь школьным лексиконом, «задавакой» он не был), но первенство в роли старосты имело и другое, вещественное преимущество: ему перепадало кое-что сверх нормы из школьных завтраков — так назывались ломтики хлеба, иногда еще присыпанные увлажненным сахарным песком, которые в голодные военные годы раздавали всем присутствующим в школе, а поскольку на занятия являлись далеко не все, то остатки завтраков Зоя Митрофановна делила поровну между собой и Вадиком… И все же он не чувствовал себя вполне уверенным: ведь его, недоростка-слабака, окажись он только вне стен родного класса, мог обидеть любой хулиганистый мальчишка, единственно только за то, что внешний облик Вадика, всегда аккуратно одетого и с умным, серьезным лицом, подходил под понятие «пай-мальчик», и его, случалось, поколачивали вплоть до перехода в пятый класс, когда он начинал водиться с хеврой, но не был ею признан, ибо снискать ее расположение можно было, лишь обладая качествами, которых у Вадима не было, — грубой физической силой и отчаянностью. Именно тогда он и пришел к решительному выводу, что должен выучиться драться. В том, что это возможно, щуплому, малосильному пацану, как он, одерживать верх даже над рослым противником — а то и двумя, тремя одновременно, — убедил его наглядный случай…

Однажды трое пацанов из хевры Рыпы нос к носу столкнулись возле дома Вадика с Яшкой-Молотком, новым главарем давнишних своих соперников за владение улицей, где «обитали» обе хевры (только в разных ее концах), и Вадик, выскочивший из своих ворот к началу драки, стал свидетелем расправы одного с тремя. Трое, долговязый Кляча и братаны Поляковы, оба плотные, кряжистые, как взрослые мужики, накинулись на Яшку неожиданно, взяв его в кольцо. Но Яшка-Молоток не растерялся: худой и низкорослый, он резво отскочил назад, спиной поближе к стенке дома — чтобы его не навернули чем-нибудь «по кумполу», догадался в ту минуту Вадик, — и крикнув: «А ну, кто первый?! Налетай!» — выставил вперед сжатые кулаки, казавшиеся крошечными в сравнении с кулачищами Поляковых и Клячи. Первым налетел на Яшку долговязый Кляча и получил такой удар ногой в живот, что до конца недолгой драки провалялся, скорчившись, на тротуаре. Тогда на Яшку кинулись братаны Поляковы и замолотили в направлении его увертливой физиономии крепкими, как гири, кулаками, но чаще всего — мимо. Яшка-Молоток, сопя, им отвечал частыми, как град, ударами своих кулачков и редкими, но мощными ударами ног, то правой, то левой; ноги у него работали как рычаги отлаженной машины, и когда один такой удар вдруг угодил младшему брату в коленную чашечку, тот брыкнулся на тротуар и заскулил от боли; старший Поляков хотел было поймать Яшкину ногу, и в тот же миг Яшка так звезданул ему в глаз кулаком, что Поляков отлетел шагов на пять и, схватившись за глаз, зашатался, как ванька-встанька… И только тут, когда у Яшки ноги отдыхали от работы, Вадик вдруг заметил, что тот обут в твердые футбольные бутсы… «Салаги вы», — негромким, распаленным голосом сказал Молоток и, утирая из-под носа кровь, пошел своей дорогой. Вслед ему грозили, матерились, а Кляча, очухавшись, даже швырнул в него камнем, но Яшка-Молоток не обернулся. Тогда сорвали злость на Вадике. «А ты, менда, стоял и зенки таращил?! Не мог, что ли, под ноги Молотку подкатиться?!» — с угрозой процедил ему сквозь зубы младший Поляков, а Кляча, молча развернувшись, врезал Вадику под зад ногой… Но это уже был едва ли не последний случай физического унижения Вадима…

На следующий день, разбив бутылку из-под шампанского и собрав накопленные в ней деньги, Вадик побежал по магазинам и вернулся с парой новеньких, блестящих бутс и с тяжелой, лоснящейся хромовой кожей «грушей». «Грушу» он подвесил в коридоре к потолку и, убедив домашних, что эти упражнения ему необходимы как будущему марафонцу-бегуну, начал рьяно тренироваться, то есть из последних сил пинать ногами в бутсах (а заодно и кулаками) твердую, как скат автомобиля, «грушу». Через месяц тренировки, которой Вадик отдавал каждую свободную минуту, он, оценив свои отвердевшие мышцы, вышел на улицу. Ему повезло: в тот день хевра Рыпы сходилась на соседнем пустыре помериться силой с хеврой Яшки-Молотка, и Вадика, когда он дал пощупать всем желающим мускулатуру своих ног и рук, решили — правда, не без разногласий — взять с собой на пробу.

Драка была честная, без применения свинчаток, палок и камней, и все же Вадик страшно волновался, выйдя против пацана на голову выше себя, к которому на помощь тут же подскочил второй (а уже погодя, когда Вадим, что называется, в раж вошел и оба нападавших слетели «с копыт», на него наскочил еще какой-то верзила), но все обошлось прекрасно: он показал такой высокий класс ударов ногами, что изумил не только свою хевру, но даже самого Яшку-Молотка, так что драка, едва разгоревшись, кончилась неожиданным примирением, чтобы тут же выяснить всех взбудораживший вопрос: как выучиться драться ногами и откуда взялся этот прием, из джиу-джитсу или каратэ… Разумеется, что с этой же минуты хевра Рыпы признала Вадика по-настоящему «своим»; более того, он стал героем дня; но как рано развитое самолюбие его ни тешилось сознанием своей заслуженной победы (что, впрочем, уже в ту полудетскую пору никак не отражалось на его непроницаемом лице), мысль его гораздо больше занята была открытием, которое он сделал только что: оказывается, в моменты драки он страшно озлобляется и в этом состоянии способен быть отчаянным до безрассудства; он вспомнил, что во время драки не ощущал ни боли от ударов, которые обрушивались на него со всех сторон, ни даже страха от опасности, ему грозившей: все его естественные чувства самосохранения были в те мгновения как будто заворожены внезапно вспыхнувшим в припадке озлобления одним неукротимым желанием: бить, бить и бить, лупить по этим снующим перед ним фигурам и физиономиям, и он лупил сжатыми кулаками и ногами, обутыми в бутсы, лупил с таким остервенением, что к окончанию стычки в груди у него жгло огнем, а хриплое дыхание сбивалось, как у загнанной лошади… Вот, оказывается, как просто сделаться отчаянным: нужно только растравить в себе злобу, и он это может теперь; и при мысли о том, что стал отчаянным, он почувствовал гордость за себя…

Вскоре Вадику пришлось еще раза три продемонстрировать отчаянность в случайных стычках с базарной шантрапой, после чего он, вроде бы само собой, стал правой рукой у Рыпы, кем-то наподобие начштаба, тихонько оттеснив претендовавшего на ту же роль Лупатого. Практические качества ума Вадима здесь оказались кстати, и, намечая планы похождений хевры, он всегда придерживался золотой середины, исподволь удерживая пацанов от хулиганских крайностей и явной уголовщины, и в то же время не препятствовал им в чисто мальчишеских шалостях и мелком воровстве. Когда, к примеру, как-то находясь в кинотеатре, Рыпа с хеврой вздумали «пошерудить» в лотке буфета, штурмуемого жаждавшими выпить ситро, Вадик их не стал отговаривать и, хотя и понимал всю недозволенность замысла, согласился — на случай появления «мильтона» — постоять «на шухере», и он терпеливо стоял, покамест хевра, сцепившись гусеницей, протискивалась между очередью и буфетной стойкой, чтобы затем неслышно выдавить стекло витрины и наспех расхватать оттуда коробки дорогих папирос и плитки шоколада «Люкс», которыми вся хевра после «гужевалась». Когда же долговязый Кляча, водивший дружбу со шпаной, прозрачно намекнул на сходке, что, мол, не худо бы проверить замки в одной продуктовой лавчонке, Вадик, выслушавший Клячу с иронически-кислой миной, сказал: «В этих вшивых ларьках жратвы тебе на сутки не хватит, а риску в этом дело — на пять лет тюряги, не меньше». — «Да это я так, для понта», — тут же стушевался Кляча. А Вадик, чтобы о нем не думали плохо, бросил пацанам другую кость: «Вот к баржам, за арбузами сплавать — другое дело», — сказал и этим всем угодил: его затея требовала от мальчишек достаточного риска, сулила хорошую «гужовку», так как арбузы в те первые послевоенные годы ценились с хлебом наравне, и в то же время, в случае провала, грозила пойманным с поличным максимум хорошей трепкой: баржевые сторожа пацанов в милицию не сдавали… И, следуя разумным планам Вадика, хевра, с некоторым риском, но почти всегда благополучно «тырила» арбузы, совершала дерзкие налеты на колхозные огороды, устраивала вылазки в фруктовый сад-заповедник, уводила полные рыболовные морды у мужиков, рыбачивших в волжских протоках, и совершала много других подобных деяний… Впрочем, участие Вадика в таких деяниях (о чем он позже, взрослым, вспоминать не любил) было кратким эпизодом его жизни, поскольку, кончив семилетку, многие из хевры стали разбредаться кто куда: Рыпу взяли в армию, Кляча подался к шпане, оба Поляковых поступили в мореходку… и лишь Вадик Выдрин продолжал ученье в той же школе.

Ни к кому из бывшей хевры какой-либо симпатии Вадик не питал, но, встречая после в городе «своих», останавливался с ними поболтать, интересовался, «кто… где… как живет»… И то, что Вадик на протяжении всех лет его ученья в старших классах, а затем и в институте оставался свойским парнем, пошло ему на пользу: впоследствии они не раз выручали «кореша детства» кто чем мог: тот же Лупатый, работавший теперь в торговой базе, изредка подбрасывал ему дефицитные шмотки, братья Поляковы, ходившие штурманами рыболовного флота, приезжая с Каспия в отпуск, одаривали Вадика (не безвозмездно, разумеется), то янтарно-прозрачным балычком, то паюсной икоркой, то жирной астраханской воблой к пиву, которое Вадик очень любил… И даже непутевый Кляча и тот однажды пригодился: когда Алешка Родников (сыгравший позже роковую роль в судьбе Вадима), здоровила и силач, для коего «приемчики» Вадима были детской забавой, собрался было отлупить его за Ольгу Зюзину — ссора вспыхнула в десятом классе на почве первой любовной истории Вадика, — то именно Кляча, по просьбе Вадима, утихомирил его недруга: он пригрозил ему пером (то есть финкой), на случай, если тот не отцепится от Вадика, — и Алешка отцепился…

Так, еще в юности познав необходимость дружеских связей, Вадик Выдрин на протяжении дальнейших лет своей жизни не однажды убеждался в правоте этой истины и потому, не стремясь, впрочем, к расширению своих знакомств специально, никогда не порывал и со старыми, испытанными временем…

Только на четвертом курсе, когда вовсю пошли специализирующие дисциплины, Вадик должен был признаться сам себе, что никаким особенным талантом, а тем более талантом архитектора, бог его не наградил. И, несмотря на то что этот самоприговор был искренним итогом долгих дней раздумий, мысль о своей бесталанности поразила его нелепой какой-то несправедливостью. Нелепым и несправедливым было то, что неталантлив оказался он — едва ли не лучший студент института, бывший одно время даже стипендиатом, он, который поступал на отделение градостроительства не по принципу «абы куда-нибудь приткнуться», не из-за модности самой этой профессии (хотя, признаться, слово «архитектор» нравилось ему солидностью звучания, да и смыслом — «главный строитель» — тоже), он выбрал специальность по призванию, так он, во всяком случае, считал, и так же считали опекавшие его школьные учителя… А кажется, кому бы еще было быть архитектором, как не ему? Он умел рисовать, акварелью и маслом, правда не настолько хорошо, чтобы почувствовать в себе художника, но достаточно вполне, чтобы чувствовать пропорции архитектурных форм, их цветовую и тональную гамму. У него был замечательно красивый, каллиграфический почерк, но связывать свою судьбу с профессией каллиграфа он все же не рискнул, ясно видя ограниченность своих возможностей в этой области (впрочем, с его способностями все было так: по математике он тоже с первых классов шел отличником, но на математических олимпиадах его одаренность признавали недостаточной). Наконец, он был способный график и чертежник, благодаря чему чертежи его курсовых работ до сих пор красуются на кафедре как образцово-показательные (но только чертежи, а не проекты!). И все эти задатки — казалось бы, задатки истинного архитектора — в талант не развились, это выяснилось тотчас, как пришла пора курсового проектирования, и Вадик, которому никто на это не указывал, но который был самокритичен в глубине души, вдруг понял, что во всех его работах отсутствует основа зодческого дара — новизна и свежесть творческих решений. За что бы он ни принимался — проектировал ли здание, жилое или административное, работал ли над планировкой жилого квартала, или корпел над проектом кинотеатра с его заранее заданной индивидуальностью, — творчество его оказывалось тривиальным или повторением известного; и даже эскизы садово-парковых оград, над композицией которых ему так нравилось поломать голову (простительная слабость Вадика на долгие годы вперед), даже эти, сделанные «для себя» эскизы, когда он, как бы между прочим, приносил их на обозрение товарищам по курсу, оценивались — если не в целом, то в главных частностях: по орнаменту решетки, — не более как искусное подражание хрестоматийным образцам, и Вадик, как ни обидно это было его самолюбию, сознавался, что они правы. Впрочем, с жаром раскритиковав ту или иную курсовую работу Вадима, ребята, в запале обычной для студентов увлеченности, тут же, сообща, рождали несколько идей спасения проекта, приняв которые без благодарности, как свои (ведь они рождались при его участии!), Вадик их вносил в проект и, придав ему тем самым необходимую творческую «изюминку», получал за него высший балл… А вот Жорке Селиванову, который на первых, общеобразовательных, семестрах едва-едва перебивался с троечки на двоечку, подсказки были не нужны: любой его курсовой, сразу и безоговорочно, признавался всеми, студентами и профессурой, как оригинальный и талантливый. Даже последнее нововведение — борьба с «архитектурными излишествами» и повсеместный переход на проектирование жилья из стандартных крупных блоков, что прямо-таки связало по ногам и по рукам творчество архитектора, — для Жорки Селиванова помехой не стало: проектируя жилой крупноблочный дом, он придумал такую разрезку фасаду (с очень небольшим изменением технологии формования одного-единственного типа блоков, «простеночного», который должен был чуть-чуть не доливаться бетоном), что стандартный дом смотрелся не хуже здания русского классицизма, — и лишь благодаря тому, что он дерзнул «разбить» однообразно гладкую плоскость фасада, на всю его высоту, непрерывным рядом неглубоких простеночных ниш, залитых тенью, — и в результате этот студенческий проект, когда его направили в Москву, послужил потом основой типового проекта аналогичного здания (почему-то, правда, лишь для южных районов страны)… Да, уж тут сомневаться не приходилось: Жорка Селиванов — истинный талант, и это так же верно, как то, что у Вадика нет таланта. «Призвание — это когда тебя зовет любимое дело, а не ты его», — сострил однажды какой-то студент на комсомольском диспуте. «Выходит, это я зову к себе архитектуру», — вспомнив этот афоризм, усмехнулся Вадим, но усмешка получилась горькой… Нет, то не было ошибкой выбора: ни к чему другому его просто не тянуло, ни к чему, кроме зодчества. И, как бы ни был горек и жесток итог его раздумий о творческих своих возможностях, он знал: завоевать место под солнцем ему суждено, облачившись в тогу архитектора, и ни в какую иную! Нет таланта, значит, будет пробиваться без таланта. В конце концов, у него есть кое-что другое, ценное не менее таланта: его упорство, трудолюбие, воля, наконец… и предприимчивая голова: что-что, а тупицей Вадик не был, это точно… И, не откладывая в долгий ящик жизненный свой замысел, он в ту же пору, на четвертом курсе, стал исподволь мостить себе дорогу успеха…

Никаких влиятельных опекунов, которые могли бы определить Вадима по окончании института на хорошее место, у него не оказалось и не предвиделось иметь, и первое, о чем ему пришлось позаботиться, — это о будущем своем назначении…

Относительно вручения ему при выпуске диплома с отличием у Вадика сомнений не было: недаром же он все четыре года шел в числе отличников; но что касалось славы институтского активиста, то на это он рассчитывать не мог в его тогдашнем положении: он был всего-навсего комсоргом группы; и, следовательно, прежде всего, ему необходимо было выдвинуться вверх, в факультетское или хотя бы курсовое комсомольское бюро.

Надобно заметить, что личных качеств, свойственных настоящему молодежному вожаку, у Вадима было маловато, и в частности, недоставало обаяния, факт немаловажный для кандидата в комсомольское бюро. Его смугловатое лицо, довольно правильно очерченное и с хорошим, выпуклым лбом, портили слегка приплюснутый нос и тонкие красные губы, при улыбке неприятно шевелившиеся змейками; впрочем, этот недостаток сглаживали выразительные черные глаза, смотревшие всегда внимательно и умно. Присущую его натуре скрытность замечали очень немногие, потому что он умел маскировать ее тем, что всегда был на виду и в гуще студенчества, а также — дружеской отзывчивостью, которая выглядела у него естественной и даже искренней. Вадим уже тогда прекрасно понимал, что без поддержки окружающих успеха ему не видать, ни в малом, ни в большом, и потому он нередко заставлял себя делать то, что ему не всегда хотелось делать. Но, повторяю, как бы там ни было, для большинства он был «своим», рубахой-парнем: хоть «козла» забить в «общаге» («забивали» вечерами напролет, иной раз до глубокой ночи, пока какой-то нервный тип не шибанул в окно бутылочкой с чернилами, окатившими всех «козлобоев» и заодно казенные постели в комнате), хоть в волейбол, футбол постукать, хоть хохму какую-нибудь отмочить (звонили по квартирным номерам и спрашивали: «Это зоопарк?.. Квартира? А почему у телефона обезьяна?! Ха-ха-ха!»… На переменах играли в коридорах в чехарду… без приглашения — по водосточной трубе на третий этаж, а затем через окно мужского туалета — проникали в актовый зал мединститута, чтобы станцевать с медичками, из-за чего случались потасовки с их ревнивыми коллегами), хоть в «балду» сразиться на занудной лекции, — Вадик Выдрин всегда компанию поддержит; и — не жмот; «монету», если надо, одолжит, на контрольной даст списать, на экзамене шепнет подсказку или шпаргалкой выручит, а попросишь его надписать чертежи — без звука, любому, ватман украсит каллиграфически-четким шрифтом… Однако популярности «рубахи-парня» было недостаточно, чтобы попасть в молодежные лидеры: по представлениям тех лет, любой, претендующий в лидеры, должен был иметь хотя бы скромный дар трибуна, но Вадик не умел овладевать вниманьем зала ни голосом своим, от природы тихим и бесцветным, ни мыслью, вызревавшей у него медлительно и трудно и не способной на экспромт, ни страстью чувств, спрятанных у Вадика так глубоко вовнутрь, что невозмутимости его мог бы позавидовать японец. И все-таки Вадим совсем был не лишен способности словесного воздействия на окружающих, даже напротив: и в этом смысле имелся у него свой «козырь» — это какой-то странный гипнотизм интонаций голоса, такого тусклого, когда он слышался с трибуны, и обладавшего неизъяснимой, завораживающей властью вблизи, особенно когда Вадима кто-то слушал «тет-а-тет»… Этот «гипнотизм» его, а вернее — способность в нужную минуту подчинять себе внимание собеседников, он начал за собою замечать еще в школьную пору, класса с восьмого: стоило ему в своем кругу заговорить о чем-нибудь, даже о самом пустяковом предмете, — и самые красноречивые горланы невольно умолкали под воздействием его негромкого, глуховатого и вроде бы совсем невыразительного голоса, но в котором, тем не менее, звучало нечто притягательное: этот голос действовал как успокоительно-завораживающее поглаживание посторонней рукой нервных окончаний на затылке; влияла, видимо, еще и его манера говорить, спокойно и медлительно (привычка, которой он обязан был отцу, с детства поучавшего его: «Помни китайскую мудрость: «Большая река течет медленно, умный человек говорит не спеша»), а также — и обыкновением Вадима не горячиться в споре: он не только никого не прерывал, а даже с видимой охотой уступал желающему возразить ему, — но, странно: едва он только рот открывал, как возражавший осекался на полуслове, гвалт спорящих стихал, и верх опять одерживал негромкий, бесцветно-хрипловатый голос Вадика (это не значит, что всегда одерживала верх и его точка зрения, важно было другое: его способность завораживать собой чужое внимание)… Открыв в себе эту способность, Вадик поначалу не придал ей большого значения, пока — уже в десятом классе — вдруг не увидел в ней выигрышное преимущество… для покоренья девичьего сердца; первый, кто убедил его в том, была однокашница Вадика Олечка Зюзина…

Интерес к «Коротышке», как заглазно звали Олю Зюзину, возник у Вадика вместе с интересом, далеко уже не платоническим, к девушкам вообще — под влиянием определенных физических желаний, разжигаемых более чем нескромными рассказами сверстников о мнимых или истинных своих преображениях в мужчин и новых достижениях на этом поприще; не последнюю роль сыграло здесь и Вадикино самолюбие, когда он вдруг сказал себе: «Пора и мне…» — выбор его пал на Ольгу. Оля Зюзина — с ее вздернутым носиком, осыпанным веснушками, парой совершенно круглых серых глаз, словно навсегда застывших в удивлении, и двумя рыжевато-русыми косичками, вечно болтавшимися в беспорядке: одна впереди, другая за спиной, — девушкой была довольно заурядной, даже скучной, но выпуклость форм ее, особенно зрелая грудь, с некоторых пор тревожила уже недетское воображение Вадима. При виде Коротышки грешные мысли все чаще забредали в его голову, но Оленька, как было всем известно, вздыхала по Аркашке Молочкову, самому симпатичному малому в классе, совершенно равнодушному не только к Коротышке, но ко всему на свете, кроме книжек, которые он запоем читал на уроках. Вадим с полгода преследовал взглядами Ольгу, пытался с ней заговорить, даже парту поменял, чтобы сидеть поблизости от Коротышки, — все было тщетно: круглые, как пуговицы, глаза ее были нацелены на Молочкова, склоненного над книжкой, мысли заняты им же, что видно было по отрешенно-мечтательной полуулыбке, витавшей на ее губах… Вадим уж было и надежду потерял вызвать в Коротышке интерес к себе, как вдруг одна случайность принесла ему удачу…

Они, почти всем классом (Аркашка, разумеется, остался дома почитать), поехали на лыжах за город, к лесной Самарской Луке. Мартовский денек выдался на славу: солнце, безветрие, легкий морозец и еле уловимый аромат весны, пробуждавшейся в недрах леса. Прогулка с ее обычным в этом случае настроем общей радости, желанием шутить, резвиться, петь и беспричинно гоготать проходила, как положено такой прогулке; потом, когда вино (скромное, плодово-ягодное) все было выпито, а сидение у костра наскучило, компания разбилась на группы: одни затеяли игру в догонялки, другие приняли участие в импровизированных состязаниях по прыжкам с трамплина, обнаруженного по соседству. Вадик же, настроенный меланхолически-безразлично, взлез на гору и, оттолкнувшись, заскользил по какой-то лыжне, петляющей между деревьями, и здесь, внизу, наткнулся на Ольгу: со сломанной лыжей, с ушибленной о дерево коленкой она сидела на снегу, под сосной, на которую только что налетела, и, по-детски прижав кулаки к глазам, безутешно плакала. Вадик помог ей пересесть на лыжи и тихим, распорядительным тоном врача, разговаривающего с пациентом, велел ей засучить штанину на ушибленной ноге. Она безропотно повиновалась, и Вадик, обнаружив кровоточащую ссадину на ее коленке, заверил Коротышку, что серьезной опасности нет и просто нужно потерпеть немножко, пока он сбегает за йодом. И погодя, когда, присев перед нею на корточки, он бережно смазывал ссадину йодом и с ласковой аккуратностью бинтовал округлую коленку, продолжая ронять мало что значащие слова утешения, притихшая Коротышка неожиданно чмокнула Вадика в щеку; он поднял на нее глаза и встретил взгляд, исполненный такой простосердечной благодарности, что, улыбнувшись, тут же ей ответил летучим поцелуем в уголочек губ. Затем он ей помог подняться, и они направились к костру, чувствуя себя давнишними друзьями и со смехом вспоминая перипетии минувшего происшествия… И вот тогда-то, во время их короткой, пылкой дружбы (а со стороны Коротышки, возможно, и любви) Ольга сделала признание, что при первых звуках его голоса какие-то странные, приятные токи пробегают у нее по жилкам, и что именно они, голосовые токи Вадика, больше всего поразили и словно бы заворожили ее при встрече на лыжной прогулке. И Вадик, не знавший за собой иных очарований, с известной долей тайного тщеславия, признался, наконец, что голос у него и вправду обладает каким-то скрытым магнетизмом, и он все больше уверялся в этом, наблюдая Ольгу: Аркашка Молочков был ею начисто забыт, и теперь уже не Вадик Ольгу, а она его преследовала взглядами обожания на всех уроках, причем настолько откровенно, что Вадик вынужден был, для сохранения тайны их отношений, преподать Коротышке несколько уроков конспирации… Впрочем, эти отношения, едва начавшись, скоро кончились, и кончились нехорошо. Случилось это в мае, на студенческой свадьбе, сыгранной в общежитии мединститута, куда их пригласила иногородняя подружка Ольги медичка Тамара. Захваченная свадебным весельем, длившимся уже за полночь, и общим молодежным настроением любить и быть любимой, к тому же, видимо, немного перевозбужденная шампанским, выпитым чуть больше, чем это позволяли дома, Ольга, танцевавшая с Вадимом в коридоре, вдруг схватила его под руку и, таинственно щуря глаза, словно бы шутя, втолкнула в полутьму пустующей Тамариной комнаты, втолкнула и, не дав опомниться, бросилась ему на шею с поцелуями… Поцелуи были между ними и до этого, робкие, стеснительные поцелуи в укромном уголочке парка… но мог ли Вадик с его холодной головой предположить, что это порыв неожиданных ласк так сильно опьянит его?.. Губы его вдруг заметались в поцелуях между губами и открытой шеей Ольги… руки, будто против воли, судорожно заскользили по ее спине, обтянутой шуршащим шелком платья… задвижка на двери, словно сама собой, защелкнулась, как будто без участия Вадима… какая-то неведомая сила шатнула их в объятия друг друга и повлекла, с заплетающейся перестановкой ног, как в танго, куда-то в глубину полумрака. Так, сплетенные воедино, не прерывая горячечных поцелуев, свалились они на постель, и начатое довершили юная страсть и нерассуждающий инстинкт… Потом они лежали рядом, по-разному убитые случившимся: Коротышка рыдала, уткнувшись ртом в подушку, а Вадик, отчужденно отвернувшись от нее, с тоской и страхом думал о последствиях содеянного им… Нет, раскаяния он не испытывал, но мрачно было на душе от мысли, что он, считавший себя умным, мужественным парнем, в нужную минуту не совладал с собой и действовал в каком-то умопомрачении, похожем на то, которое, бывало, находило на него во время драки… и теперь за эту глупость, совершенную, можно сказать, в беспамятстве, его ждала расплата, сама неизвестность которой казалась ужасной… А когда, явившись утром в класс, он увидал ввалившиеся, как у старухи, глаза Коротышки, бросившей на него взгляд, какой бросает утопающий на плывущее мимо судно, то почувствовал такую раздраженность, что, вместо обычного приветственного кивка головой, несдержанно и торопливо отвернулся от нее, как отворачивается урод при виде зеркала, отразившего его уродство… Видеть Коротышку, находиться вместе с нею в классе стало для него теперь мучительно и неприятно, а вечные слезы ее, когда она изливалась Вадику в своих тревожных чувствах, вызывали в нем желанно обругать ее дурой, но, понимая, что напрочь оттолкнуть ее от себя так сразу и тем самым озлобить было бы опасно, он внешне продолжал поддерживать с ней дружеские отношения, и хотя интимные свидания их кончились раз и навсегда, от разговоров с Ольгой он не уклонялся и даже, напротив, всячески старался утешить ее, внушая ей, что виноваты они оба в равной мере и, значит, пенять им не на кого, что жениться в этом возрасте — это покалечить друг другу жизнь, что главное — чтобы никто ничего не узнал, ни одна живая душа, что если появятся признаки «чего-то такого… ну, сама понимаешь», то нужно срочно бежать к врачу, лучше к платному… и так далее и тому подобное… Надо сказать, что в случае с Ольгой Вадиму крупно повезло: во-первых, их близость осталась без последствий, и во-вторых, поняв, что Вадик для нее утерян, Ольга не стала закатывать сцен и истерик, не побежала кляузничать в комсомольский комитет, как это сделала Люська Орлова из смежного 10 «Б», мстя за такое же отступничество Славке Коростылеву, нет, Ольга оказалась умницей: вдосталь втихомолку выплакавшись, она безропотно смирилась со своей судьбой и, не высказав Вадиму ни слова упрека, в конце концов отстала от него; более того, и позже, когда она уже училась в медицинском, ее подруга Тамара, встретив случайно Вадима, обмолвилась, между прочим, что Ольга до сих пор вздыхает по нему… и эта привязанность ее продолжалась, кажется, курса до третьего, пока Коротышка вдруг не выскочила замуж за первую свою любовь, Аркашку Молочкова (ирония судьбы!), оказавшегося ее однокурсником. Единственная неприятность, выпавшая в этой истории на долю Вадика, был разговор его с Алешкой Родниковым, когда тот узнал о злоключениях Ольги со слов ее лучшей школьной подруги Зинки Козыревой. «Вот что! Восемнадцать тебе уже есть: нашкодил — женись!» — выдал с ходу Алешка, бывший в школе комсомольским секретарем. А когда Вадим, сделав оскорбленный вид, стал сдержанно-спокойно все отрицать, даже дружбу с Коротышкой, Алешка пригрозил ему: «Три дня даю на размышление! На комитет я пока тебя не вытащу (он так сказал, зная наверное, что Ольга сообщила Вадику о своем отказе подтвердить слова подруги, в глаза, при Родникове, назвала ее лгуньей и сплетницей и порвала с ней всякие отношения, хотя дружили они чуть ли не с первого класса). Нет, — сказал Родников, — я с тобой поговорю по-свойски! Точка!» — и так хватанул своей железной лапищей Вадима за грудки, что у того захолонуло сердце от испуга… Тогда-то и пришлось Вадиму искать защиты у старого приятеля Клячи. Впрочем, вполне может быть, что Алешкина угроза осталась неисполненной не из-за Клячи: шла уже горячая пора выпускных экзаменов, вовсю шла подготовка к вечеру прощания со школой, и у комитета комсомола просто руки не дошли до Вадика (однако, благодаря вмешательству Родникова, обещанной золотой медали Вадику не улыбнулось получить)… Из всей этой истории Вадик Выдрин извлек для себя один серьезный урок: никогда, ни при каких обстоятельствах с девчонками-соплюшками не связываться. Этому обету он следовал во все студенческие годы и не жалел о том: женщины (во всяком случае, те, которых он себе подбирал) имели два неоспоримых преимущества перед девчонками: все они были, что называется, без предрассудков и умели язык держать за зубами. Вот почему, если учесть еще и скрытность самого Вадима, о его амурных похождениях никто из посторонних ничего не знал, а кончались они для него легко и без всяких последствий. Уже на первом курсе он обзавелся довольно пикантной любовницей, кастеляншей Аллой из студенческого общежития, но об этой интрижке, длившейся два года, не догадывался даже закадычный его друг Валерка Казанчеев, в некотором смысле виновник знакомства Вадика и Аллы…

Однажды, когда Валерка, живший в общежитии, побежал при Вадике менять постельное белье, тот от нечего делать увязался за ним и, спустившись в подвал, в бельевую, удивленно встрепенулся: на стеллажах сверкали белизною стопы простыней, полотенец и наволочек, источавших вокруг знакомый с детства аромат свежевыстиранного, наутюженного белья, а в центре этого благоухающего свежестью белого царства священнодействовала запеленатая в накрахмаленный халат, пухленькая, черноглазая женщина лет тридцати, с ямочками на щеках и с такими же ямочками на полных локтях, непрерывно двигавшихся вслед за руками, занятыми приемкой и выдачей белья. Работая, она лукаво улыбалась и слегка острила по адресу студентов, толпящихся перед стойкой: и тут, уже обслужив Валерку, она вдруг заметила праздно рядом стоящего Вадика и неожиданно спросила, весело блеснув глазами: «А ваше белье, молодой человек?» — «Сейчас, разденусь, сниму», — быстро нашелся Вадим, и все рассмеялись. «А она ничего», — как бы вскользь заметил Вадик, когда они с чистым бельем под мышкой поднимались наверх. «А, старуха уже», — вяло отмахнулся Валерка и добавил кое-что еще, нелестное для нее. Но Вадику было плевать, что говорят о кастелянше: она ему приглянулась, и он решился… В тот же вечер, к концу работы бельевой, он снова появился перед Аллой, собиравшейся уже домой, и, улыбнувшись ей улыбкой сообщника, серьезно сказал: «Молодой холостяк просит вас проконсультировать его при покупке постельного белья». — «И этот холостяк, конечно, вы?» — спросила она, слегка поиграв глазами. «А что, не очень подходящий?» — тоже поиграл глазами Вадик. «Смотря в какой магазин вы идете за покупкой», — сказала кастелянша, грудью оттесняя Вадика за дверь и запирая ее. «В универмаг, конечно. Ведь другие магазины уже закрыты», — продолжал в том же духе Вадик и повел ее к пристани, в кафе-поплавок «Волна» (наступил уже июнь, и было тепло). Вадик заказал шампанского и мороженое-ассорти, потому что слышал от старших товарищей: если женщину хорошо угостить, она уже чувствует себя обязанной… Из кафе они направились в кино, и, выбрав удачную минуту, он взял ее ладонь в свою; она не возражала: ведь в зале было темно. Тогда, следуя совету старших, он положил свою ладонь ей на колено и сначала робко, а потом уверенней стал поглаживать: она не возражала, до определенных пределов, разумеется. Потом он пошел ее провожать. Она жила одна, в каморке коммунальной квартиры на Набережной. Со всеми предосторожностями, на цыпочках, чтобы не побеспокоить соседей, она провела его к себе в каморку, заварила чай, приправленный мятой. Они попили чаю с ликером и тихонько легли на единственную в каморке кровать. С тех пор он стал приходить к ней, раз в одну-две недели: это было удобно, приятно и совершенно безопасно, для Вадика, по крайней мере… Прошлое Аллы его не волновало, и он ни о чем ее не расспрашивал, но кое-что она рассказала сама: с мужем развелась: «крепко зашибал да еще хулиганил»… замуж больше выходить не собирается: хочет пожить в свое удовольствие… «Только ты не думай, — сказала она, может быть, для очистки совести, — что я с любым бы пошла с первого зова, как с тобой… Понравился ты мне, вот и пошла. — И добавила с удивленной улыбкой: — Голос у тебя какой-то особенный, так в душу и лезет…» Когда она ему наскучила, он ее оставил без всяких объяснений. Как раз в ту пору он приметил объект поинтересней кастелянши: аспирантку кафедры архитектуры Жанну Дмитриевну, только что вселившуюся в комнату напротив казанчеевской. На лицо она была некрасива: большеносая, с бесцветно-водянистыми глазами навыкате, но Вадик меньше всего обращал внимание на «вывеску»: с первых же минут знакомства (состоявшегося в комнате Казанчеева, куда она забежала попросить палочку китайской туши) его потрясла фигура Жанны Дмитриевны (облаченная в тонкий облегающий костюм благородно-песочного цвета): таких идеальных пропорций женского тела, такого изящества стати, походки он не видал ни разу в жизни; к тому же она была всего на шесть лет старше Вадика. Очередной выбор был сделан: он вызвался помочь Жанне Дмитриевне в графических работах и, стоя с ней бок о бок за кульманом, довольно быстро преуспел в своем намерении… Эта связь продолжалась (с перерывами на летнюю практику) почти три года, пока не кончился срок пребывания Жанны в аспирантуре и, благодаря строгой конспирации с обеих сторон, осталась тайной для окружающих. Она уехала по назначению в Казань, уехала с разбитым сердцем, искренне привязавшись к «маленькому Вадику», расставшемуся с ней хотя и с некоторой грустью, но без особенного сожаления: он был уже весь в ожидании новой жизни и готовился к ней… Жанну Дмитриевну он покорил прежде всего откровенно мужским вниманием к ней, чем она, как дурнушка, никогда не была избалована, но гипнотизм его голоса сыграл и здесь не последнюю роль.

…Коротко сказать, когда Вадим, в преддверии пятого, последнего, курса, взвешивал свои возможности выбраться в молодежные лидеры, он посчитал, что перечисленные выше «минусы» его — невзрачная внешность, скрытность характера и отсутствие ораторских способностей — не могут быть большим препятствием в замысленном, поскольку эти минусы перекрываются, по крайней мере, двумя существенными «плюсами» — всеми признанной демократичностью и особыми, умиротворяющими свойствами голоса, бывшими, как он сам полагал, проявлением некоторого гипнотизма его натуры. Обладал ли он хоть малой толикой гипнотизма в строгом смысле этого слова, сказать затруднительно, но одно несомненно: когда, еще на первом курсе, Вадика избрали в комсомольское бюро, то он хотя и не снискал особенной любви у молодежи, но авторитет имел — как парень деловой, сдержанный на болтовню (он вел идеологический сектор) и великий мастер улаживать самые каверзные конфликты. Так что шансов было у него вполне достаточно, чтобы толкнуть свою кандидатуру в комсомольское бюро; нужно было только отыскать хороший, убедительный предлог для этого. В прошлый раз, когда первокурснику Вадиму нужно было, для получения повышенной стипендии, попасть в комсомольские вожаки, он это сделал просто: взял слово на предвыборном собрании и выступил с коротким, дельным предложением: «А почему бы нам рядом с Красной доской Почета не повесить черную доску — для сачков и двоечников?» — зал ему ответил взрывом аплодисментов, и этого оказалось достаточно, чтобы при выдвижении в бюро назвали его имя. Однако во второй раз на подобный номер рассчитывать не приходилось: ребята повзрослели за четыре года жизни и на мякине их не провести. Вот почему Вадим так тщательно готовился к собранию, взвешивая свои «за» и «против» и обдумывая тему, которой можно так заявить себя с трибуны, чтобы попасть в бюро наверняка… И вдруг, буквально за несколько дней до собрания, когда необходимая идея почти уже сварилась в голове Вадима (он хотел призвать к крестовому походу против студенческих «стиляг», в подражание западной молодежи, рядившейся в те годы в кричаще-яркие одежды), глупая, досадная случайность смешала все его карты.

Только что прозвенел звонок после первой пары «Технологии стройпроизводства», и студенты, оглушив преподавателя шумом голосов, ринулись за дверь размяться и подымить сигаретами, когда к Вадиму быстро подошли секретарь курсового бюро Замараев и длинноногий, тощий, как жердь, Жорка Селиванов, у которого глаза горели каким-то странным, фанатичным светом. «Такое дело, — сказал Вадиму Замараев тоном озабоченным и вместе воодушевленным. — У Жорки интересная идея родилась: написать в Москву, чтобы весь наш выпуск… ну, кто пожелает, конечно… направили по комсомольским путевкам в Казахстан». «Понимаешь, — тут же насел на Вадима Жорка, весь дергаясь от возбуждения, — открываю вчера «Комсомолку», вижу: «Казахстан — грандиозная стройка семилетки!» В Темир-Тау Казахстанская Магнитка строится, в Павлодаре — комбайновый завод, в Джезказгане, Балхаше, Кустанае — гигантские рудники!.. И тут меня как стукнуло — махнуть всем выпуском на стройки Казахстана! Ведь там строители, архитекторы до зарезу нужны!.. А, как ты считаешь?..» — «По-моему, дело стоящее», — помедлив, сказал Вадим своим спокойным, глуховатым голосом и, чувствуя наплыв пока что бессознательного раздражения на Жорку, добавил мысленно: «Чтоб тебя перевернуло да блызнуло, дубина ты стоеросовая!» «Так ты давай, Вадим, — весело сказал Замараев, — опроси ребят своей группы и составь список добровольцев. Лады?» — и он шмыгнул, вместе с Жоркой, по коридору дальше, обрабатывать других комсоргов.

Лишь оставшись один, Вадик осознал всю тяжесть удара, который, сам того не ведая, нанес его замыслам Жорка. Нечего было теперь и мечтать о выборе места работы: как комсорг он должен был подать пример и записаться в добровольцы, иначе — он это ясно понимал — ему пришлось бы начинать карьеру с подмоченной репутацией. Конечно, можно было подыскать благовидный предлог, чтобы не ехать в Казахстан, но убедительного, честного предлога не существовало, а прибегать ко лжи Вадик не рискнул. Так впервые его желаниям судьба поставила преграду, одолеть которую было ему не по силам, и, смирившись, он первым записался в список добровольцев, резонно рассудив, что, если даже он откажется от Казахстана, порядочного места ему все равно не предложат. Когда семья узнала о его решении, то Анна Александровна, мечтавшая, что сына как отличника оставят в городе, ахнула и плачуще запричитала: «Господи! Да там же, в этом Северном Казахстане, волки стаями рыщут! Там бураны, пыльные бури — я знаю, у меня там тетка жила… Да там, наверно, и водопровода нет!» Но отец, в юности служивший в Монголии, на Халхин-Голе, и любивший поучать Вадима на примерах собственной жизни, строго сказал жене: «А я одобряю!.. Молодец, сынок! Мне в твои годы тоже пришлось хлебнуть немало. Трудности, они закаляют молодого человека!» — и, поскольку в доме царствовал патриархат, вопрос на этом был исчерпан.

Вадик не имел привычки посвящать в свои дела посторонних и только делал исключение Валерке Казанчееву, который нравился ему трезвым, практическим взглядом на жизнь (Валерка был на четыре года старше Вадика и успел уже отслужить на флоте), да и внешностью тоже: в рослой фигуре Валерки с грузными, слегка сутуловатыми плечами, во взгляде больших, маслянисто-темных глаз, в манере говорить убедительно и веско было нечто, в чем Вадик чувствовал превосходство приятеля, но это было превосходство старшего над младшим, и оно не ущемляло Вадикиного самолюбия. И разумеется, Валерке он первому открыл свое намерение, умолчав о своем нежелании ехать в Казахстан и надеясь, что Валерка, тоже комсомолец, последует его примеру. Но Валерка, видимо, по-своему понял приятеля, огорошив его насмешливо-восхищенной фразой: «Ну и ушлый же ты парень, Вадим!» — «Чем же я ушлый?» — удивился Вадик. «Как же: работа на ударной стройке — это же почетный факт биографии! Да тебя, со стажем строителя, вздумай ты потом переводиться в какой-нибудь цивилизованный центр, с руками оторвет любой проектный институт или архитектурная мастерская!» — «А ведь точно!» — осенило тут Вадика, и на душе у него повеселело. «Да нет, — спокойно возразил Вадим своим меланхоличным голосом, — я ни о чем таком и не думал… Просто хочется, пока молодой, понюхать пороху, опыта поднабраться». — «Заливаешь!» — рассмеялся Казанчеев, блеснув своими хитрыми глазами монгольского разреза. «А чего мне заливать? — Вадик с простодушным видом пожал плечами и, как бы между прочим, спросил: — А ты куда собираешься?» Блеск темных Валеркиных глаз внезапно погас, и он сказал с легким, сожалеющим вздохом: «Хочу просить назначения к себе на родину, в Ульяновск: мать у меня прикована болезнью к постели, ей нужен уход, а, кроме меня, у нее нет никого», но сказал ли он правду, трудно было понять (хотя при выпуске, как убедился после Вадик, Казанчеева действительно направили в Ульяновск)… С легкой руки Селиванова, в Казахстан записалась добрая половина архитекторов-выпускников (хотя большинству из них предстояло работать не за столами архитекторов, а на строительной площадке), и, когда о добровольцах с помпой написали в областной газете, Вадик должен был признаться, что это приятно — видеть свою фамилию на первой полосе, и будущий отъезд в Казахстан с комсомольской путевкой в кармане перестал ему казаться такой уж тяжкой повинностью.

Так, благодаря случайности, судьба забросила Вадима на одну из строек Кустанайской области, в самом центре Тургайского плато, где стремительно рос гигантской мощности ГОК[1], а вместе с ним в «Рудстрой» волею судьбы попал и Жорка Селиванов.

Уже через полгода работы в «Рудстрое» Вадик, придя однажды после особенно трудного дня в общежитие, где они на пару с Жоркой занимали комнату, сказал себе с ироническим вздохом: «Да, стройка — это не фонтан…» Ежедневная, с раннего утра до позднего вечера суета на стройплощадке (он строил два жилых дома и клуб), необходимость слишком часто превращаться в «пробивалу», чтобы «выбить» для своих объектов нужные материалы и конструкции, «втыки» и «разгоны», которые он то и дело получал на летучках от невзлюбившего его начальника участка Стрельчука, вечная торговля при закрытии нарядов с рабочими из-за каждого рубля, который те пытались выжать из прораба, не считаясь с жесткими ограничениями фонда зарплаты, а главное — отсутствие какого-то бы ни было творческого элемента в работе, все это страшно угнетало Вадика, и он порой даже завидовал Жорке с его спокойной и чистой службой архитектором проектного отдела треста. Впрочем, при распределении Вадик сам не захотел на эту должность, полагая, не без основания, что проектировать на стройке нечего (правда, Жорка умудрялся и здесь, в «Рудстрое», найти применение своим архитектурным мозгам, экспериментируя, вместе с заводом ЖБИ, над цветной фактурой стеновых блоков). Как, однако, Вадика ни угнетали условия работы, как ни страдало его самолюбие от бесконечных грубых понуканий Стрельчука за малейшую свою промашку, он не хотел и мысли допустить о том, чтобы сбежать куда-нибудь, где легче; напротив, он слово дал себе уехать со стройки не раньше, чем дослужится до главного инженера, и потому он с первых же дней честно впрягся в работу и тянул эту тяжкую лямку день изо дня, неустанно, как трактор. Он верил, что рано или поздно его старания заметят и он получит продвижение. Но когда на свободную должность старшего прораба вдруг назначили не его, чье прорабство по многим показателям шло впереди, а без пяти минут пенсионера, техника по образованию, Кочергина, о ком среди рабочих ходила молва, что он живет за счет приписок, Вадик был глубоко уязвлен такой несправедливостью. И все-таки пенять на Стрельчука, по чьей рекомендации назначили Кочергина, Вадим не стал: он неожиданно понял, что Стрельчук — всего лишь навсего очередное препятствие в его жизни, каких, наверно, еще много будет, и, коли уж нельзя обойти это препятствие, надобно, значит, его преодолеть. Путей преодоления было несколько, и Вадик на досуге все их взвесил тщательно.

Самый верный и короткий путь был в том, чтобы сдружиться со своим начальником. Сдружиться же со Стрельчуком значило с ним пить, а точнее говоря — поить его за свой счет, как поили его прорабы (и, кстати, больше всех — Кочергин, сам большой любитель выпить), — в их строительном управлении была традиция такая — угощать начальство, маленькое и большое: с каждой получки рабочие приглашали в кафе мастера, мастера — прораба (случалось, и Вадима тоже), прорабы — начальника участка, а начальники участков устраивали ежемесячные «сабантуйчики» для начальника СУ и главного инженера. В принципе Вадим ничего не имел против такой традиции: почему бы, в самом деле, иногда не дать разрядки утомленным нервам и не поплакаться друг другу на житуху, погоготать над острым анекдотом, — и такое общение было необходимо для этих людей, смысл жизни которых был в работе, только в ней одной. Но стать собутыльником Стрельчука — это было выше сил Вадима, и не потому, что он не был пристрастен к выпивкам и, следовательно, не мог составить интересной компании человеку, который водку пил как воду (он мог, к примеру, хлопнуть один за другим пару стаканов «Столичной» и, без малейших признаков опьянения, поехать на планерку в СУ), а просто потому, что все в этом человеке вызывало в Вадике протест: его фигура, не по годам массивная, как у сердечника, непропорционально маленькая голова и толстое, мясисто-красное лицо, самым характерным для которого было выражение самодовольства, и в особенности — трубные звуки его поистине луженого горла — главного инструмента его успешного руководства участком, инструмента, который мог, однако же, мгновенно переладиться на мирное звучание мурлыкающего кота, когда Стрельчук давал ответ начальству. Эта внутренняя неприязнь к нему, тщательно скрываемая Вадиком, но каким-то непонятным образом угаданная Стрельчуком, как видно, и была причиной антипатии его к молодому прорабу, так что, в любом случае, рассчитывать на благорасположение Стрельчука Вадику не приходилось. Вторым был путь открытого конфликта с попыткой вывести на чистую воду негодное администрирующее руководство Стрельчука — путь, как быстро понял Вадик, совершенно нереальный, так как Стрельчуку с его авторитетом старожила стройки и дружескими связями на всех иерархических ступенях «Рудстроя» ничего не стоило изобразить неопытного Вадика злостным клеветником, чтобы затем изгнать его из управления. Третий путь — взывание к могущественной «руке», с помощью которой можно сбросить Стрельчука, — был еще более утопичным за неимением у Вадика каких-либо видов на приобретение высоких покровителей, но именно обдумывание этой утопии натолкнуло Вадика на мысль обратить на себя внимание высокого начальства какой-нибудь дерзкой инженерной инициативой. Эта мысль увлекла его, а вскоре родилась идея и самой инициативы — построить крупноблочный дом методом монтажа «с колес». Этот метод Вадик знал детально, потому что в свое время выбрал его темой курсового проекта по строительному производству; в «Рудном» его пока не применяли, но Вадик был уверен, что эту идею поддержат: метод был прогрессивным и, в случае удачного использования, мог принести добрую славу руководству стройки.

Замысел свой Вадик тщательно обдумал и с голословным предложением к начальству не пошел, а попросил Селиванова притащить домой чертежную доску, ватман и засел за проект организации монтажа «с колес» конкретного жилого дома, строительство которого ему предстояло начать в будущем квартале. Над проектом он корпел по вечерам, изредка советуясь с Жоркой, светлую голову которого ценил. И Жорка Селиванов не остался безучастным, а, загоревшись замыслом товарища, предложил предусмотреть монтаж не из обычных блоков, с их уныло-серой, безликой фактурой, а из блоков, офактуренных архитектурным раствором своей собственной разработки. Он потащил Вадима в крупноблочный цех и показал там несколько опытных блоков: их розовато-мраморная фактура поразила Вадима своей красотой, но самым удивительным было то, что этот «розовый мрамор» Жорка получил, при содействии лаборатории завода, из обыкновенных красных глин в сочетании с жидкостекольным цементом. Выпуск промышленной партии блоков намечен был на будущий квартал, то есть как раз успевал к началу строительства Вадиком нового дома, и он, не долго думая, решил: монтаж запроектировать из Жоркиных архитектурных блоков.

Работая над проектом, Вадик все прикидывал: к кому же пойти с предложением?.. Выходить на Стрельчука было рискованно: он мог похоронить идею Вадика единственно из нерасположения к нему, после чего обращение к руководству СУ выглядело бы как вызов мнению Стрельчука и усугубило бы и без того нелегкие отношения между ним и Вадиком; по этой же причине опасно было и сразу обращаться в СУ, минуя Стрельчука… «А пойду-ка я к Медведю!» — вдруг решил Вадим и на том остановился. Медведев, или «Медведь», как прозвали его строители за сходство с этим зверем, был главный инженер «Рудстроя», и, по положению, он возглавлял ОИР[2], так что Вадик, чье предложение по масштабам реализации выходило далеко за рамки возможностей СУ (поскольку сама идея работы «с колес» предусматривала тесное взаимодействие ряда смежных предприятий) и было уже компетенцией треста, имел полнейшее моральное право обратиться непосредственно к Медведю.

Проект организации работ «с колес» был Вадиком исполнен с полной выкладкой его графических способностей: страницы пояснительной записки, испещренные каллиграфически-стройными строчками текста, напоминали благородные страницы древних арабских рукописей, а чертежи, на оформление которых Вадик времени не пожалел, могли бы сделать честь любой архитектурной мастерской; при этом ватманский лист, изображавший в цвете фасад смонтированного здания, выглядел особенно впечатляюще: мраморно-розовые тона фактуры в контрастном сочетании с молочно-белыми линиями блочной разрезки, и все это, разумеется, в обрамлении голубых облаков и зеленых насаждений. Именно этот чертеж, единственный, и удостоился чести быть развернутым рукой Медведя — на остальные материалы он даже не взглянул, схватил идею Вадика с первых же поясняющих слов. «Что ж… заманчиво… заманчиво», — бормотал Медведь, косолапо развалившись за огромным письменным столом, и глазами, скрытыми за толстыми линзами очков, медленно водя над самым ватманским листом, словно стараясь разглядеть что-то очень важное, хотя разглядывать было нечего: картинка как картинка, без всякой инженерной информации. И, задумчиво выпятив толстые свои губищи, отчего его большое, умное лицо напомнило обиженного мальчишку, Медведь неожиданно покраснел (возможно, от мысли, что эта идея в голову не пришла ему, техническому идеологу, по должности обязанному осваивать инженерные новинки) и сожалеюще сказал: «Раньше мы не могли строить «с колес»: промышленная база наша слабовата была. А теперь, с пуском крупноблочного цеха… что ж, попробуем… попробуем…» И, помолчав, добавил, внимательно взглянув на Вадика: «А это вы здорово придумали, опробовать при монтаже архитектурные блоки…» Вадик молчал, слегка волнуясь неизвестностью. «В следующую пятницу будем вас слушать на техническом совете», — сказал Медведь и протянул Вадиму кряжисто-кривую руку.

То, чего Вадим больше всего опасался, — неудовольствия начальства своего, оттого, что он полез с предложением через их голову, — не произошло. Во всяком случае, и Стрельчук, и главный инженер СУ Рыбаков, поставленные перед фактом инициативы своего прораба уже на самом техсовете, приняли ее как должную и даже заявили Медведю, что дело это стоящее и управлению вполне по плечу. Правда, в конце заседания, когда Вадим, волновавшийся во время выступления больше, чем при защите своего диплома (но, впрочем, доложивший материал с подкупающей краткостью и четкостью), сворачивал чертежи для передачи их, вместе с пояснительной запиской, в производственный отдел, Стрельчук подошел к нему и тихо пригрозил: «Ну, Выдрин! Не дай бог, если ты со своей затеей сорвешь мне строительство клуба!» — но Вадик все же понял: сегодня ему удалось одержать первую небольшую победу в задуманном предприятии… «Молодец, старик!» — с восхищенной улыбкой похлопал его по плечу Селиванов, тоже приглашенный на технический совет как автор новой фактуры. «Рано хвалишь, — возразил Вадим без ложной скромности, — нужно еще дом построить». — «Ты — построишь! — тряхнул головой Селиванов. — У тебя все данные для этого есть!» — «Данные — это еще не возможности», — сострил Вадим, имея в виду систематические на стройке перебои в снабжении объектов материалами. «Раз уж к этому делу подключился сам Медведь, о возможностях можешь не тревожиться», — успокоил его Жорка.

Но Вадим не собирался уповать на Медведя и, как только приступил к «нулевому» циклу на новом объекте, поехал с дельным предложением к смежникам. Сперва он зашел в АТК[3] и, разыскав бригадира шоферов, которые закреплялись за его объектом, сказал ему так: «Иван Петрович, если ваша бригада обеспечит мне работу «с колес» точно, минута в минуту, по графику, она получит от меня вознаграждение», — и сунул ему в руки липовый наряд на погрузку и перевозку во внеурочное время строительного мусора и бракованных изделий. Бригадир пробежал глазами наряд, уже закрытый на кругленькую сумму (но пока неутвержденный), и, пряча его в карман, сказал: «За нами задержки не будет. А вот на ЖБИ может быть прокол — с погрузкой…» — «Там прокола не будет», — пообещал Вадим и поехал на завод. С начальником крупноблочного цеха он пару раз выпивал для дела (по той же самой традиции угощать нужных людей), поэтому, не церемонясь, напрямую спросил: «Михал Михалыч, вы можете взять под контроль изготовление и отгрузку архитектурных блоков для моего объекта?» — «А почему же нет?» — сказал Михал Михалыч, понимающе посмотрев на Вадима. «Если с вашей стороны не будет срывов, мое прорабство вас премирует в размере вашего оклада, — пообещал Вадим. — Годится?» — «Годится», — кивнул начальник цеха, не раз убеждавшийся, что этот молодой прораб слов на ветер не бросает. Таким же образом Вадим договорился с нужными людьми о своевременной отгрузке многопустотных плит перекрытий, гипсовых перегородок, цементного раствора и «столярки». Затем, поскольку строительство дома совпало с весенней распутицей, он подремонтировал подъездные пути к объекту и, на всякий случай, подготовив площадку под буферный склад изделий, стал дожидаться завершения «нуля».

На операцию монтажа первого ряда блоков приехала полюбопытствовать целая капелла: Медведь, Рыбаков, Стрельчук, директор ЖБИ, начальник ДОКа, главный диспетчер треста… всех не перечислить. Медведь, косолапо растопырив ноги, стоял и смотрел, поглядывая то на график монтажа в своих руках, то на часы. Автомашины на доставке блоков работали как часики; башенный кран — синхронно с ними: едва машина подъезжала, он выхватывал из кузова блок и — уже на перекрытии, — дав его облапить монтажникам, сажал, по их команде, вприжимку к только что смонтированному — и снова разворачивал стрелу для выгрузки и монтажа очередного блока… Шпалера блоков, сияя мраморно-розовой фактурой, росла на глазах и уже подбиралась к углу перекрытия… «Вот как нужно строить», — задумчиво сказал Медведь, ни к кому не обращаясь. Капелла скромно помалкивала, кое-кто вздыхал: все понимали, что строить «с колес» вообще — это пока мечта: из-за нехватки производственных ресурсов… «А фактура смотрится», — как бы между прочим обронил Медведь и, поискав кого-то глазами (может быть, отсутствующего здесь Жорку), направился к «Волге», как магнитом потянув за собою свиту.

По ходу строительства Медведь приезжал еще несколько раз, отбывал довольным: дом рос как в ускоренной киносъемке. А однажды на площадку к Вадиму заглянул и Сам, управляющий «Рудстроя» Вишняков, и угадал не ко времени: монтаж прервался на четвертом этаже из-за поломки башенного крана, и машины с блоками Вадику пришлось выгружать автопогрузчиком (вот когда пригодился ему буферный склад!). Вишняков был коренастый человек с желтым, озабоченным лицом и левитанским басом, один звук которого, когда он бывал раздражен, в трепет вгонял подчиненных. И хотя, как слышал Вадик, Сам слишком часто давал волю своему раздражению, на прорабов, а тем паче мастеров он редко обрушивал свой карающий бас. Увидев подходившего к нему Самого и тотчас узнав его (по известным каждому на стройке длиннополому пальто из черной блестящей кожи), Вадик растерялся и оцепенел, но, быстро овладев собой, пошел навстречу. «Вы мастер, прораб?» — отрывисто спросил его Сам, протягивая для пожатия свою изнеженную, белую руку. «Прораб Выдрин», — здороваясь, назвался Вадик. «Что с краном?» — стальные глаза Самого как бы нехотя, устало скользили по фасаду здания, три с половиной этажа которого зияли квадратной пустотой проемов. «Трос заело на каретке». — «На базу механизации сообщили?» — «Я звонил главному диспетчеру». — «Сколько времени прошло, как звонили?» — «Тридцать семь минут», — взглянув на часы, ответил Вадик, вспомнив, что Сам не любит приблизительности. «Где у вас телефон?» — «В конторке», — сказал Вадик и повел начальство к своему вагончику. В вагончике было неприбрано, и Вадик ждал замечания на этот счет, но Сам, войдя и направляясь к столу, глядел лишь под ноги себе. На ходу потянувшись к телефону, он властно сдернул трубку с аппарата и сказал: «Романенко мне!» И погодя, через паузу, приказал, уже тоном выше: «Так разыщите!» И пока диспетчер треста разыскивал начальника базы механизации, Вишняков стоял не шевелясь, поникнув головой к плечу и упираясь невидящим взглядом в стол, не ждал, а вслушивался в собственные мысли. «Петр Василич! — словно очнувшись, вдруг заговорил он в трубку. — Тебе известно об аварии крана в семнадцатом квартале?.. Да, на показательном объекте… Когда послал?.. Ты ври, да не завирайся! — Бас управляющего наполнился раздражением. — Я звоню с объекта и никакой «аварийки» не вижу! Тут десять минут езды, а кран уже час на простое! Ты кого, какого олуха сюда послал?! Двух слесарей?!! — Левитанский бас уже гремел на всю катушку, и Вадику казалось, что он видит эти оглушающие, вещественно-упругие звуки, метавшиеся в тесноте вагончика. — Вот что! Немедленно выезжай сюда сам, и чтобы через полчаса кран работал! Можем мы, в конце концов, обеспечить безаварийную работу механизмов хотя бы на одном-единственном объекте, черт возьми?!!» И, бросив трубку на рычаг, управляющий пошел на выход, мимо прижавшегося к стенке вагончика Вадика. «А вам, молодой человек, — уже без раздражения сказала Вишняков, идя чуть впереди Вадима к своей легковушке, — впредь нужно понастойчивей быть. Коли уж авария — все телефоны оборвите, мне звоните, а добейтесь экстренной ее ликвидации. Через полчаса мне доложите, что с краном», — и уехал. Погодя прибыл Романенко с двумя слесарями, и кран спустя четверть часа заработал. Вадик пошел к телефону докладывать, и те несколько секунд, в течение которых диспетчер соединял его с начальником стройки, казались ему вечностью, так сильно он волновался. Но Сам, при первых же словах Вадима, кратко ответил «Хорошо!» и бросил трубку.

Этот эпизод имел некоторые положительные последствия для Вадика: его, хотя и редко, стали приглашать, вместе с Рыбаковым, на оперативки, которые проводил по пятницам Сам, а иногда Медведь. И Вадик, имея наглядную возможность сравнивать стиль руководства одного и другого, должен был отдать предпочтение Медведю: оперативки Самого носили характер грубых разносов, били людей по нервам, и они уходили с совещания злыми и подавленными; Медведь же, наоборот, голоса на подчиненных никогда не поднимал, никому не грозил, а действовал средствами логики, исподволь давя на самолюбие человека, так что каждый, кто, отчитываясь за работу, включался в диалог с Медведем, потел как на экзаменах, чувствуя, что здесь, на глазах своих же коллег-конкурентов, проверяется его инженерно-деловая компетентность, и это действовало гораздо ощутимее разносов и угроз. Оперативки эти запомнились Вадику на всю жизнь как ценная школа, где он, учась искусству управления, делал выбор для себя, как надо и как не надо работать с людьми; естественно, что Вадик, как умный человек, стиль Самого отвергал, хотя и никогда не высказывался вслух по этому поводу…

Как Вадик и предполагал, успех его работы «с колес» — и к тому же не в ущерб строительству других объектов, клуба в частности, — сильно повлиял на Стрельчука, который если и ворчал порой на Вадика за мелкие просчеты, то костерить его, как прежде, не решался. Однако Вадик не остановил на том «преодоление» Стрельчука и нанес ему еще один, психологический, удар: он пришел к нему просить рекомендацию в партию…

Мысль о вступлении в партию явилась у него как бы сама собой, когда он убедился, что при выдвижении на должность главного инженера и начальника СУ большее доверие оказывают коммунистам, но стать кандидатом партии Вадику было несложно: в партию он шел из комсомола, на стройке работал уже больше года и показал себя начальству с хорошей стороны; важно только было подыскать себе авторитетных поручителей, и мысль его нашла их тотчас же: комитет комсомола, Медведь и… Стрельчук. Вадим не сомневался, что Медведь не откажет дать ему рекомендацию, и все же он пошел к Медведю не раньше, чем сдал Отделстрою свой показательный объект («дом Выдрина», как для краткости именовали объект, стоял как игрушечка среди окружавших его уныло-бесцветных пятиэтажных домов), сдал, между прочим, на «отлично», и, подождав еще дня три, пошел к Медведю, и не просчитался: Медведь без звука тут же, в кабинете, написал ему рекомендацию и, вручая ее Вадику, пожелал ему успехов. И лишь тогда, с двумя рекомендациями в папке, Вадим отправился к начальнику участка… Когда Вадим, войдя в кабинет Стрельчука, изложил свою просьбу, Стрельчук даже опешил на мгновение, но Вадим, не дав ему опомниться, добавил как бы между прочим: «Две у меня уже есть», — и выложил на стол рекомендацию комитета комсомола, а сверху положил медведевскую. И без того красная физиономия Стрельчука сделалась багровой, пока он пробегал растерянным взглядом размашистые строчки Медведя. «Ну а почему… — начал было он, желая, видимо, сказать «у меня именно просишь», но запнулся и сказал другое: — …почему бы и нет… Тебе к какому сроку нужно? К понедельнику?.. Ладно, напишу», — и потянулся к телефону…

В тот же сезон, уже глубокой осенью, Вадик, точно в сроки, сдал под отделку кирпичную коробку клуба и поехал домой отдыхать. Полуторагодичная работа без отпуска, по десять-двенадцать часов ежедневно, основательно измотала его, и в поезд он сел с ощущением человека, сбросившего с плеч непомерной тяжести груз. Во внутреннем кармане пиджака его покоилась хрустящая, пахнущая новым коленкором членская книжечка кандидата.

Именно тогда, в дни отпуска, Вадим почувствовал, что у него имеется свой собственный, определенный взгляд на вещи, на людей, на жизнь вообще. До той поры жизненные представления его были большей частью приблизительны и смутны, и вдруг они приобрели законченную ясность зримых форм, как предметы, вынырнувшие из рассеянного ветром тумана. Эту зрелость своих взглядов он начал замечать с первого же дня приезда домой. Сидя в окружении родных за празднично накрытым столом, он слушал разговоры и расспросы, сам коротко делился впечатленьями о стройке и, глядя на мать с отцом, неожиданно подумал, до чего же они не подходят друг другу. В свои сорок пять Анна Александровна, светлоглазая, стройноликая, статная, как девушка, казалась красавицей рядом с отцом, быстро располневшим на штабной работе, и в таких несуразных пропорциях, что его фигура казалась слепленной из трех шарообразных элементов: сильно выпирающего живота, такой же формы зада и округлой, подушкой выступающей груди, которую венчала посаженная на невидимую шею круглая и совершенно лысая голова цвета слоновой кости; его чисто бритое, лунообразное лицо с маленьким носом не выражало никогда ни напряжения мысли, ни эмоций и ни каких-либо следов жизненных потрясений, которые ему ведь приходилось же переживать, оно было покойно и благообразно, как у сытого, всем довольного ребенка, так что даже когда он, бывало, сердился на кого-нибудь, покойное благообразие с его лица не исчезало, и только глаза, черные, как у сына, бешено округлялись в эти мгновения. Временами отец даже бывал неприятен Вадиму, особенно своей привычкой постоянно чавкать за столом (а ведь родители отца считались людьми интеллигентными: как-никак они были музыкантами). И Вадик вдруг подумал, что, будь он на месте матери, он бы никогда не связал свою судьбу с таким несимпатичным, скучным человеком, как отец. Впрочем, у Вадика тут же мелькнула мысль, что мать, возможно, вовсе и не нуждается в его сочувствии. Некоторые, давние еще, наблюдения уверили его в том, что мать была в свое время счастлива, но только не с отцом, конечно, а, так сказать, на стороне; в этом его убеждала внешность сестренки Вальки, сидевшей в данную минуту рядом с братом и внимавшей застольному разговору с полным равнодушием. Эта когда-то нескладно-угловатая девица, теперь уже кончавшая педагогический институт, за полтора года разлуки с Вадиком вымахала на полголовы выше матери и отца, бывших одинакового роста с сыном, но самым верным доказательством внебрачия рождения Вальки были ее зеленовато-карие глаза, каких ни у кого в семье не было. Вадик же, еще учась в десятом классе, слышал от ребят, что цвет глаз ребенка ни в мать, ни в отца означает совершенно точно, что эти глаза унаследованы от проезжего молодца, и Вадим предполагал, что этим проезжим молодцом был дядя Федя Кроткий, армейский друг отца, весельчак и гитарист, погибший в финскую войну. Во всяком случае, стоило только отцу, вспоминая при жене их совместную жизнь на границе, произнести «Федор», — и печальные глаза матери молодо и счастливо теплели, а взгляд, которым она, случалось, ласкала при этом Вальку, выдавал ее с головой… Но отец, как видно, ни о чем не догадывался, иначе бы, во время какой-нибудь из ссор с женой, хотя и не частых, но бурных, когда отец во гневе доходил до оскорблений, он бы уж наверняка не удержался, чтобы не унизить Анну Александровну упреком в ее былой неверности, да и чисто отцовские чувства, которые он проявлял по отношению к Вальке, были свидетельством его полнейшего неведения в тайне жены.

Вадим уже давно смирился с мыслью, что в отце нет почти ничего, что стоило бы у него позаимствовать, но лишь теперь, вернувшись со стройки, вдруг понял, как безнадежно ограничен отец. Несмотря на прожитые годы и уроки жизни, он оставался тем же не знающим сомнений армейским служакой, каким его запомнил Вадик с детства. С годами менялась лишь телесная его оболочка — в направлении тучности и облысения — да прибавлялись звездочки на погонах — он был уже подполковник, — сущность же его натуры оставалась неизменной, раз и навсегда когда-то заданной, как содержимое сваренного вкрутую яйца. Отец ни в чем не изменил себе, ни в манере разговаривать с домочадцами — непререкаемо-нравоучительным тоном, — ни в жизненных взглядах своих, основанных на истинах, известных всем со школьных лет и выражаемых всегда набившими оскомину, стертыми словами, которые всегда бесили Вадика, но которые он, из привычного послушания, молчаливо сносил. И в тех же стертых выражениях он одобрял успехи сына на работе: «Молодец! Так держать!.. Отцова косточка! Твой отец тоже всегда на хорошем счету у начальства… Стройка коммунизма — это, брат, великая школа для молодежи!.. Поработаешь, выполнишь свой патриотический долг — и вернешься в Куйбышев. Здесь найдется, где применить твои знания… Найдешь свою дорогу и, потихоньку-полегоньку, двинешься вверх… Главное — не уставай трудиться. У нас, брат, трудом красен человек. Будешь стараться — заметят, а заметят — продвинут… А там, глядишь, дослужишься и до высокого общественного положения…»

Вадик знал, что под «своей дорогой» отец мог разуметь лишь служебную лестницу, под словом «продвинут» — очередное должностное продвижение, без риска, без скачков, без дерзости, как сам он продвигался в штабе Военного округа, а под «высоким общественным положением» отец, конечно, понимал какой-нибудь почетный чин, наподобие генерал-майорского, который светил ему по выходе на пенсию. Но такое, чиновничье, представление об успехе претило Вадику: столько лет тянуть скучнейшую лямку штабиста, чтобы только под занавес жизни своей быть увенчанным эфемерными генеральскими погонами («эфемерными» потому, что пенсионеру ими и покрасоваться будет негде)! Нет! Вадика такая участь не устраивала! Сам он желал дерзать, и то, к чему стремился отец — жатву успеха, — вкусить молодым, да, именно молодым! «Дорого яичко ко Христову дню, а успех — смолоду!» — мелькнул у Вадика вдруг парафраз пословицы, и он неожиданно улыбнулся, вызвав недоуменный взгляд отца, в ту самую минуту внушавшего сыну что-то крайне серьезное. И Вадику вдруг стало жаль отца, что жизнь его так рано кончилась, потому что жизнь, которой жил отец, казалась сыну прозябанием. Сам он, в положении отца, никогда бы не смирился и пошел бы на какой-нибудь отчаянный риск — но генеральские погоны, кровь из носа, он заработал бы до пенсиона! Но батя на такое не способен, размышлял Вадим. Стоило только взглянуть на его мясисто-бабье лицо, на вальяжную, с развальцей походку, чтобы понять, что батя «спекся»… Но размышления свои Вадим оставил при себе и, слушая отца, как и всегда, выражал согласие, если не словом, то кивком головы.

И вид родимого гнезда не вызвал в Вадике каких-либо сентиментальных эмоций, потому что глаз его, уже приученный к холодному анализу, вдруг разглядел под умиляющей оболочкой уюта его вещественный каркас. Он видел, какая чистота царит в квартире благодаря стараниям аккуратистки Анны Александровны, но думал о другом: насколько же тесны, убоги эти комнатенки, меньшую из коих пожертвовали Вальке, а большая — кстати, проходная — служила спальней матери с отцом и одновременно — гостиной и столовой. Взгляд его скользил по знакомым, кажется, с раннего детства скатеркам, занавескам и салфеткам, вышитым искусною рукою матери (она, уже многие годы, работала швеей на фабрике), останавливался на псевдохудожественных безделушках, вроде мраморных слоников, выстроившихся дугой на верху этажерки, оценивал сомнительную ценность висевшего на стенке старинного ковра с изображением скачущей тройки, а видел не сами предметы, а скрытую за ними устарелость меблировки: эту громоздкую двуспальную кровать с пирамидой подушек, эту несуразную, с балясинами-стойками этажерку, забитую случайными, пестрыми книгами, эти казенно-угловатые стулья с дерматиновым сиденьем, нелепо окружавшие венский обеденный стол, этот огромный, пузатый буфет, занимавший полкомнаты… И как-то досадно становилось за отца, что он, проживши жизнь, не заработал даже на приличную мебель. На меблировку не хватало денег оттого, наверно, что батя был любитель хорошо поесть и выпить… «Получал бы я такую большую зарплату, уж я бы нашел, куда ее употребить», — с мечтательным вздохом подумал Вадим и вспомнил квартирные апартаменты Медведя, куда попал по случаю, посланный к нему подписать какой-то документ. Собственно, Вадиму довелось увидеть лишь гостиную, ослепившую его темно-вишневым блеском полированной мебели, алмазным сверканием хрустальной посуды и роскошью библиотеки подписных изданий, занявшей весь квадрат большой стены, от потолка до пола, и еще — просторную спальню, куда позвал его Медведь, возлежавший с приступом радикулита на одной из спаренных, орехового дерева, кроватей; но и увиденного было достаточно, чтобы довообразить остальные комнаты — детскую, кабинет — и квартиру в целом. С тех пор апартаменты Медведя стали для Вадима прообразом своей квартиры в будущем…

Отдыхая, Вадик не однажды съездил на рыбалку (с Лупатым, на его моторке), досыта попил «Жигулевского» с астраханской воблой, показался в институте ректору и декану и заглянул в «Жилпроект» к бывшим однокурсникам. Ребята обитали в огромном, как сарай, помещении, в страшной тесноте, отделенный один от другого столами и чертежными досками; через отдел сновали взад-вперед свои и посетители, и, хотя сквозной проход был с обеих сторон огражден канцелярскими шкафами, гул вокруг стоял как на базаре. И Вадик, ознакомившись с характером работы в этом институте, в душе порадовался, что сам он начал карьеру на стройке, а не в таком вот заведении, где рядовой архитектор вкалывает как простой ремесленник; кое-какую самостоятельность и элементы творчества в работе могли иметь лишь те, кто возглавлял, как минимум, проектную группу, но из дюжины однокурсников, попавших в «Жилпроект», этой должности не удостоился никто. «Значит, первым буду я», — уверенно сказал себе Вадим, но, уходя из института, вдруг обеспокоенно подумал: «Не застрять бы надолго в «Рудстрое»…»

…По возвращении на стройку Вадима ждал сюрприз: приказ о назначении начальником участка вместо Стрельчука, только что принявшего вновь организованное СУ «Культбытстрой».

Назначение полагалось отметить, и Вадим его отметил дважды: сначала в ресторане, в кругу ближайшего начальства, что влетело «имениннику» в копеечку, а затем — в общаге, наедине с Жоркой Селивановым. И тут, когда они сидели с Жоркой за армянским коньяком, приятель, после первой же рюмки, вдруг возбужденно спросил: «Вот ты скажи, Вадим, почему любимой одеждой русских крестьян в старину был красный сарафан да белоснежная или красная тоже сорочка?» И сам же ответил: «Да потому, что красный и белый цвет красиво смотрятся на фоне зеленых лугов и лесов! И русские зодчие, заметь, прекрасно это понимали и, с целью красоты, крепости, монастыри, соборы возводили из красного или белого камня!.. А какой у нас в Соцгороде цвет домов? Тускло-серый, грязно-серый, просто серый! А фон какой? Такой же серый, потому что нет вокруг ни лесов, ни полей, ни зелени вообще! Тошно смотреть на такую архитектуру!.. А теперь представь себе центр жилого массива из зеленых башен, скажем, девятиэтажек, а вокруг — горизонтально расположенные пятиэтажки, белого или бордово-красного цвета!»… Жорка вскочил и, кинувшись к своей кровати, выхватил из висевших над нею на веревочных петлях рулонов свернутый ватманский лист. «Подойди на минуту!» — позвал он Вадима и, развернув поверх одеяла чертеж, прижал его край тяжелой подушкой, другой — своей ладонью… При виде аксонометрической композиции из красных, зеленых и белых домов, похожей на сказочный город, каким его изображают в мультфильмах, холодная змейка зависти зашевелилась было возле сердца Вадика, но он подавил в себе это чувство и спокойно сказал: «Да, колорит непривычный, но… смотрится здорово». — «Вот если бы такой квартал построить, а?!» — восхищенно улыбнулся Жорка и, выпустив из-под ладони лист, свернувшийся рулоном, пошел за Вадиком к столу.

«Идея красивая, жаль только — нереальная», — сказал Вадим, разливая коньяк в дюралевые раздвижные стопки. «Это почему же нереальная?» — с ревнивой обидой взглянул на него Жорка. «Хотя бы потому, что в небольших городах строить башни запрещено». — «Ерунда! — махнул рукой Селиванов. — В опытном порядке всегда разрешат… Проблема в другом: нет у нас цветных цементов». — «У нас обычного цемента и то не хватает», — поддакнул Вадим. «Ничего! — задорно блеснул глазами Жорка. — Белый цемент, при желании, можно достать! А зеленый и красный краситель мне обещали подобрать в лаборатории…» Вадик вспомнил, что стоило наладить выпуск Жоркиных архитектурных блоков — для одного-единственного показательного дома! — но возражать приятелю он перестал, щадя его энтузиазм. «Нет, старик! Пока не начнется строительство цветных домов, я отсюда ни шагу!» — упрямо замотал головой Жорка, как будто Вадик уговаривал его бежать со стройки. «Что ж, — улыбнулся Вадик, — за твою идею!» — и поднял рюмку с коньяком.

Жорка быстро хмелел и делался все оживленнее: вскакивал из-за стола, расхаживал по комнате и, размахивая длинными, как грабли, руками, рисовал картину недалекого будущего, когда кварталы рубиново-красных и белых домов, с комфортабельной планировкой внутри, на фоне возвышавшихся над ними зеленых «башен», с высоты птичьего полета похожие, в окружении массива зеленых насаждений, на коралловые острова в океане, украсят наши промышленные города, как украшают скучную, бездушную пустыню яркие, цветущие оазисы. «Маниловщина», — слушая Жорку, думал Вадим, умевший уже здраво оценивать возможности стройки, но он не стал разуверять приятеля, смутно предчувствуя, что именно такой, фантазирующий Жорка может ему пригодиться когда-нибудь… Потом — уже на второй стадии охмеления — Жорка, растянув на столешнице локти, подпиравшие его лохматую, рыжую голову, грустным, жалующимся голосом рассказывал приятелю, как шеф его, начальник проектно-сметного отдела, игнорируя Жоркино архитектурное образование, самое интересное, живое дело — проектирование квартала коттеджей для ИТР — отдал дружку своему, инженеру Гинтеру, а Жорку настолько завалил суконной канцелярщиной, что над своей идеей — проектом цветного квартала — ему приходится работать урывками, в выходные дни и вечерами. И Вадим, прикинув, что такого рода практика проектирования сгодится в будущем и ему самому, предложил Селиванову свое участие в работе над его идеей. Жорка, чувствительный как женщина, растрогался от слов Вадима и, с пьяными слезами на глазах, стал ему петь дифирамбы: какой он, Вадик, настоящий, верный друг и что таких, как он, умных, молодых организаторов, как раз и нужно двигать вверх, на смену старичью, и наконец договорился до того, что заорал: «Быть тебе министром, старик!» — радостно захохотал и, через стол дружески хватанув его за шею, шутливо-ласково спросил: «А меня тогда не забудешь, а?» — так что Вадик, рассмеявшись, стал уговаривать приятеля ложиться спать.

Став начальником участка, Вадим Выдрин скоро же почувствовал себя на новом месте как рыба в воде. Первый основательный толчок к развитию его способностей дал ему один достопамятный разговор со Стрельчуком, в тот самый вечер, когда обмывали в ресторане Вадикино назначение. Разгоряченный крепкими напитками, красный и распаренный Стрельчук вдруг навалился своим грузным телом на стол, уставленный выпивками и закусками, и, задышав в лицо Вадиму коньячно-теплым запахом, тихонько загудел среди хмельного гвалта застольных голосов: «Парень ты нашенский, Выдрин, я убедился в этом. Но есть у тебя, едрена корень, просчет один. Ты как работаешь? С делами управился — и отваливаешь домой. Я ничего не говорю: в иные дни ты дотемна на объектах крутишься. Молодец! Только ты вот что в расчет возьми: у нас в «Рудстрое» работящими считают не того, кто вкалывает больше других, а того, кто ближе начальству… Я не подхалимов имею в виду, а энтузиастов дела, командный актив, понял?.. Я — сам в числе актива. Все с площадки по домам разбегаются, а мы, актив, в управление едем, там рабочий день кончаем. Там, — наверно, видел — каждый вечер вроде как военный совет при полководце: обсуждаем, намечаем, что на завтра… спорим, голову ломаем сообща, как помочь план выполнить… Усек, о чем толкую?.. Тогда — мотай на ус!» И Вадик крепко намотал на ус совет Стрельчука.

Заправилой «Жилстроя» был не начальник Потапов, которого заглазно звали «Пустое место», а любимец Самого, главный инженер Рыбаков, волевой, хотя и грубоватый человек лет пятидесяти с гаком; и Вадик взял за правило к концу работы являться к нему в кабинет, где всегда висели пласты табачного дыма и беспорядочно гудели голоса «энтузиастов»-активистов (здесь собирались начальники участков, старшие прорабы, начальник ПТО[4], механик и снабженец), и между ними — властный баритон Рыбакова, манерами держать себя и стилем работы сильно подражавшего Самому, Вишнякову. Вадик поначалу сидел и скромно помалкивал, вставляя к слову фразу-две, кратко отвечал на вопросы, ежели они случались, а сам внимательно прислушивался и приглядывался к «активистам», пока не убедился, что, превосходя его в хозяйской сметке, оборотливости, они пасуют перед ним в чисто инженерном деле. И, решив сыграть на этом преимуществе своем, Вадик, после тщательного изучения чертежей и смет, подбросил как-то Рыбакову идею проектных изменений, сокращавших объемы работ и ускорявших строительство. Без видимой охоты приняв ее и оценив всю выгоду ее осуществления не только для «Жилстроя», но и лично для себя (поскольку как соавтор рационализации он получил приличный гонорар), главный инженер, властный человек, не любивший чужой инициативы, вдруг приобрел определенный вкус к рацпредложениям Вадима, так что Вадик, как-то незаметно, сделался доверенным лицом у Рыбакова. Впрочем, приближение к начальству Вадика зависти его коллег не вызвало, потому что он держал себя со всеми дружески, на совещаниях помалкивал и вообще был почти незаметен. Не игнорировал Вадим и Потапова, рассудив, что если начальник, безропотно отдавший свои бразды правления главному инженеру, вряд ли властен помочь ему, Вадику, в чем-нибудь дельном, то уж навредить при желании сможет и он, и посему, идя к Рыбакову, Вадим нет-нет да заглядывал к начальнику, обыкновенно в одиночестве скучавшему в своем кабинете, и всегда находил для него несколько добрых шутливых слов или заводил беседу о видах на охоту и рыбалку, которых стареющий Потапов был большой любитель…

И все же само по себе расположение начальства еще не давало Вадику шанс на быстрое продвижение: нужна была еще и соответствующая кадровая ситуация, или «расклад», как это иногда называют, но «расклад» был явно не в пользу Вадима: пролетел уже год его работы начальником участка, а никого из главных инженеров, имевших отношение к гражданскому строительству, перемещать или снимать не собирались (иначе слух об этом распространился бы задолго до приказа), так что вакансий на такую должность не предвиделось. Вадим совсем уж было приуныл, но тут ему на помощь пришел могущественный случай…

Мгновенная весть вдруг облетела стройку — с кресла загремел всесильный Вишняков. В приказе министерства дипломатично говорилось о назначении Самого главным консультантом на строительство одного промышленного комплекса, но все понимали, что это — почетное изгнание, а его причина — срыв сроков строительства ГОКа. В кабинет Самого, впредь до назначения нового управляющего, перебрался Медведь, и, хотя работа в тресте от этого перемещения почти не изменилась, для «Жилстроя» оно имело самые серьезные последствия.

Все началось с того, что, по распоряжению Медведя, представлять «Жилстрой» на всех оперативках стал не главный инженер, а — по общезаведенному порядку — начальник СУ, Потапов. Дело в том, что Потапов был один из могикан, с кем Медведь уже третью стройку подряд зачинал с первого колышка, и он, естественно, при первой же возможности железно поддержал старика, подмятого Рыбаковым. Коротко сказать, власть в «Жилстрое» вернулась на круги своя, и теперь уже не главный, а Потапов проводил планерки, и, кстати, проводил не хуже Рыбакова, имея перед ним, по крайней мере, один несомненный плюс: он не имел привычки орать на подчиненных. Уязвленный Рыбаков, в пику начальнику, стал следом за его планерками собирать свои летучки, и, разумеется, команды на летучках часто шли вразрез с распоряжениями на планерках, — в СУ начался разброд, как в стаде с двумя вожаками, а между руководителями — ожесточенные трения. Этим и воспользовался Вадик, с первыми же признаками усиления Потапова сделавший решительный крен в его сторону. Этот крен поставил Вадика в весьма щекотливое положение, ибо выслушивать от человека, тебе доверившегося, сетования и угрозы в адрес своего противника, изображать при этом сочувственный вид и поддакивать, а после использовать это доверие ему же во вред, передавая (с некоторыми изменениями и со ссылками на другие, посторонние источники, как этот делал, в целях маскировки, Вадик) услышанное по секрету на ухо другому, было крайне неловко на первых порах. Впрочем, Вадик скоро же утешил себя мыслью, что применительно к Рыбакову он не совершает ничего предосудительного, а даже действует во благо стройке, так как люди, подобные Рыбакову, с их склонностью к авторитарности, обречены самим временем, и, значит, чем раньше их сковырнешь с насиженного кресла, тем лучше для дела. «В конце концов, суть не в том, что именно я мечу в это кресло, — сделал откровенное самопризнание Вадим, — я его займу совсем ненадолго и, так сказать, из соображений принципа… Суть в том, что чем меньше будет Рыбаковых, тем больше высвободится мест для людей творческой мысли…»

И все же, как ни шатка была позиция Рыбакова, для смещения его с должности достаточных оснований не находили, и он, имевший сторонников в тресте и в парткоме, наверно, долго бы еще портил кровь Потапову, если бы с ним не случился казус, подрубивший его, что называется, под корень…

Однажды в «Жилстрое» случилась задержка зарплаты, и бригада каменщиков, работавшая на строительстве кирпичного завода с еженедельным выездом в поселок Актай, километров за сто от Соцгорода, отказалась ехать на объект, пока не получит деньги. Рыбаков пригласил к себе бригаду и стал уговаривать ее отправиться в Актай, обещая через два-три дня привезти туда зарплату. Надо сказать, что, при всей своей властности, Рыбаков, когда хотел, бывал терпим и сдержан, и если б, уговаривая каменщиков, он набрался выдержки, ему бы удалось добиться своего, но, видимо, передряги последнего времени настолько измотали ему нервы, что он вдруг утратил власть над собой и, в ответ на очередной отказ бригады выехать в Актай, заорал с красным от гнева лицом: «Сволочи вы тогда, а не рабочие!» Бригада молча поднялась и, больше не сказав ни слова, покинула кабинет. Бригадир пожаловался Потапову, тот сообщил об инциденте партийному секретарю. Срочно собрали бюро, затем — закрытое собрание, которое, учитывая принесенное Рыбаковым публичное извинение бригаде, сильно колебалось в выборе меры наказания главному. Тогда взял слово Вадик и своим негромким, тускловатым голосом, к которому тем не менее все почему-то прислушивались, сказал: «Вынося взыскание Герману Ивановичу, мы не должны забывать, что его поступок отнюдь не случаен. Все мы знаем — только как-то смирились с этим, — что он хронически болен зазнайством, болезнью, которую товарищ Ленин называл «комчванство» и за которую наказывал без пощады… Думаю, вы со мной согласитесь: таким, как Герман Иванович Рыбаков, не место в нашей партии!» И тут в абсолютной тиши, воцарившейся в зале, как выстрел прозвучал исполненный презрения и ненависти голос Рыбакова: «Стервец ты, Выдрин!» На что Вадим, невозмутимо обернувшись к столику президиума, сказал: «Пожалуйста, запишите эти слова в протокол». Выступление Вадима сыграло свою роль: Рыбакову, теперь уже без колебаний, вкатили «строгача», а партком ему добавил запись: «Просить администрацию коммуниста Рыбакова от занимаемой должности освободить». И Медведь его освободил, переведя диспетчером стройки, а главным «Жилстроя», по ходатайству Потапова, назначили Выдрина, ставшего к тому времени его таким же надежно-доверенным помощником, каким он прежде был для Рыбакова.

…На этом, собственно, карьера Вадика на стройке кончилась, ибо, испытав на собственной шкуре тяжкую, нервотрепательную жизнь строителя на всех его руководящих уровнях, от прораба до главного инженера, он себе сказал: «Хватит! Производства я нахлебался достаточно. А то ведь так недолго и инфаркт схлопотать во цвете лет!»

Главным он пробыл с полгода и, заручившись справкой невропатолога о необходимости сменить работу, пошел к Медведю с заявлением об увольнении. Медведь предложил Вадиму место в аппарате треста, в ПТО, но Вадик, рассказавший главному о давней мечте стать архитектором, так сумел расположить к себе Медведя, что тот не только подписал заявление, но и снабдил его рекомендательным письмом к своему однокашнику, директору Куйбышевского «Жилпроекта», где, между прочим, говорилось, что Выдрин показал себя способным архитектором при разработке, в соавторстве с Селивановым, оригинального проекта микрорайона из «цветных» домов, проекта, так и оставшегося на бумаге из-за отказа министерства внедрить его «в связи с дефицитом архитектурных цементов».

Вадик мог гордиться, что трудный и сложный этап, или «обгонный путь», как он называл его, ускоренно выводящий его к достижению главной цели, преодолен им успешно и вовремя, и все же из «Рудстроя» он уезжал без радости: настроение его омрачено было скоропалительной, и против его воли, женитьбой на Светлане Бондиной, из сметного отдела треста…

Собственно, у Вадика и в мыслях не было жениться на ком бы то ни было в такое неустроенное время, когда у него, можно сказать, ни кола ни двора. А если он порой и задумывался о подруге жизни, то идеал ее был слишком далек от того, что он реально видел.

Жена человека с положением, каким себя видел Вадим в недалеком будущем, должна иметь, среди прочих семейных достоинств, по крайней мере два принципиально важных: соответственную внешность — не настолько яркую, чтобы затмевать собой мужа, и все-таки достаточно привлекательную, чтобы лестно было показаться с ней на людях; и еще хотел Вадим, чтобы его жена была медичкой: ведь это так важно, ему, человеку занятому, которому, возможно, недосуг подумать о собственном здоровье, иметь под рукой врача-жену… И вдруг судьба-злодейка так распорядилась, что он женился преждевременно, на женщине, не только не красивой, но даже не медичке.

Познакомились они на базе отдыха «Рудстроя» на берегу блистающего синевой Тобола в один из тех пронзительно солнечных дней, которыми так славен Казахстан. Играя в волейбол, он обратил внимание на белобрысую девчонку в команде соперников: она так ловко, по-спортивному падала на руки, поднимая низкие мячи, так мастерски-здорово «резала» удары, с таким изяществом принимала и подавала «пас», что Вадим невольно залюбовался ею. Она была в тугом, лилового цвета купальнике, и гармонично-плавный перелив ее узкой талии в широкие, выпукло-стройные бедра почему-то взволновал Вадима… Потом, когда они разговорились, ему понравилась ее улыбка, словно светом доброты озарявшая ее лицо, довольно заурядное в обычном состоянии, понравилось ее немногословие, а легкая завороженность, с которой она слушала Вадима, немножко льстила его самолюбию. Но и позднее, когда они, можно сказать, сдружились и все выходные проводили вместе, катаясь на лодке, купаясь и играя в волейбол на берегу Тобола, никаких особенных планов в отношении ее Вадим не строил. Женщина у него была, тридцатилетняя соломенная вдовушка, доярка из поселка Актай, куда он временами наезжал с бутылкой хорошего вина и свертками закусок, но эта женщина ему приелась за два года знакомства, и все-таки на встречи со Светланой он смотрел не более чем на легкое развлечение, ни к чему не обязывающее и ничем ему не грозившее. Но все обернулось иначе…

Случилось это незадолго до сезонного закрытия базы, когда погожие, жаркие дни вдруг стали сменяться резко-прохладными, зябкими вечерами, напоминавшими о скорой и суровой осени. Тот вечер, особенно холодный, ветреный, собрал всех отдыхающих возле большого жаркого костра, лизавшего своим огнем аспидно-черное брюхо котла, в недрах которого клокотала благоухавшая приправами уха, стихийно вызывавшая желание принять перед ней «для сугреву». И компания, вооружившись кому что бог послал — бутылками вина и водок, консервами, соленьями и овощами, — приступила к пиршеству под возбуждающие возгласы и шутки. Вадим, сидевший здесь же, рядом со Светланой, был в том радужно-приподнятом настроении, когда все кажется прекрасным, и жизнь, и окружающие люди, и даже непогода, а вино, сколько бы его ни выпил, не пьянит, а только обостряет чувства; и в этом состоянии вдруг необыкновенно привлекательной увидел он Светлану, когда она, обняв коленки, обтянутые синими спортивными рейтузами, слегка покачиваясь взад-вперед, среди гитарного бренчания и хора голосов, подтягивала чистым, серебристым дискантом: «Крепись, геолог, ты солнцу и ветру брат», и глаза ее с мерцавшими в зрачках язычками, — отсветами костра — казались глубоко таинственными, как звездное небо… И неожиданный прилив желания остаться с ней наедине заставил дрогнуть его сдержанное сердце, и все последующее время, пока компания, оглашая берег разнобоем шумных голосов и тостов, приканчивала огненно-горячую уху, налитую в дюралевые кружки, он уже не наслаждался пиршеством, а просто ждал, слегка волнуясь, неизвестности, ждал, когда все закончится, а собравшиеся разбредутся кто куда парами и кучками. А когда все разбрелись, они со Светой, пройдясь вдоль берега, облюбовали для себя местечко под ракитой, свесившей свои ветви-космы к реке, где в зыбком лунном свете перекатывались и бутылочно блестели пологие волны. Они уселись на плаще Вадима, и он, заметив, что Светлана зябко вздрогнула, распахнул пиджак и укрыл ее левой полой, оставив руку у нее на плече. «Ой, как тепло!» — шепнула Светлана, робко прижавшись к Вадиму, и он поцеловал ее — впервые — в пахнущую дымом костра щеку. И тут она заговорила прерывающимся от волнения полушепотом: «Ты знаешь, Вадик, это странно даже, до чего я спокойно себя чувствую рядом с тобой… Ты какой-то весь надежный, цельный, что ли… Я не люблю, когда мужчины много говорят, бахвалятся… Они — почти все такие. А ты — совсем другой. Ты необыкновенный… и такой простой со всеми… У тебя, наверно, хорошие родители, это от них, правда?.. Я так рада, что познакомилась с тобой». То, несомненно, была исповедь влюбленной, но Вадик, знавший уже твердо, как надо отвечать на женские признания, порывисто обнял ее и начал целовать. Страсть, возбужденная поцелуями и ласковой готовностью трепетного девичьего тела повиноваться всем его желаниям, воспламенила Вадика, и он совсем уж было волю дал своим рукам, но опыт вовремя его остановил; и, отстранившись от Светланы, он сказал неверным, хрипловатым голосом: «Пожалуй, спать пора». — «Что ты… посидим еще… ну, пожалуйста», — возразила она, откидывая голову ему к плечу. Но здесь, на счастье Вадика, закрапал дождь, все усиливающийся, и они, поднявшись, заспешили к лагерю. У вагончика, к которому, повизгивая от холодного дождя, со всех сторон бежали девчата, он чмокнул Свету в мокрое лицо и побежал к себе.

Как начальство (только что назначенный главным инженером), он занимал одноместный «номер», сооруженный из большого бетонного полукольца, торцы которого были затянуты брезентом, а пол вымощен досками. И когда Вадим, лежа на постели, с какой-то странной, сладостной досадой вспоминал только что минувшие минуты свиданья, на входе тихо зашуршал брезент, и кто-то невидимый легонько проскользнул во тьму его ночной обители. «Кто?» — мысленно спросил Вадим, и от внезапной догадки, кто это, сердце его учащенно забилось. «Кто?» — спросил он шепотом, но ответом ему были шорохи срываемых одежд и прерывистое дыхание, такое знакомое ему… Вдруг он различил во мраке матово-бледный силуэт фигуры, склонившейся над ним, и, прежде чем он понял значение ее наготы, она юркнула к нему под одеяло…

Наутро, когда компания собралась завтракать за длинным полевым столом, он не мог смотреть на Светлану и, не желая ждать автобуса, который должен был прийти за ними к вечеру, сразу после завтрака собрал свои манатки и, пройдя пешком семь километров, уехал в город на попутном «Москвиче»…

Занятый делами, он много дней не думал и не вспоминал о происшествии на базе отдыха, а когда оно, против воли, вспоминалось, с досадой пенял на себя за слабину, которая вторично чуть не подвела его под монастырь. Но он ошибался: на сей раз она не «чуть было», а «подвела» под монастырь, если это слово может быть синонимом нежелаемой женитьбы…

Месяца полтора спустя после свидания на берегу Тобола — с тех пор Вадим ее ни разу не видал и видеть не желал — она явилась к нему в кабинет, в приемные часы, между прочим, в строгом серо-голубом костюме, с модной прической, вся внутренне подтянутая, как студент при защите своего диплома, и, сияя лучезарными глазами, прямо с порога с воодушевлением сказала, как говорят о радостном для всех событии: «Вадик, у нас будет ребенок. Я только что от врача». И пока Вадим приходил в себя от этой дьявольски-наивной наглости, она уселась в кресло перед столом Вадима и, завладев его рукой, валявшейся безвольно на бумагах, ласково ее сжимая и поглаживая, продолжала, уже голосом кающейся грешницы: «Вадечка, я… я не могу без тебя… Я люблю тебя, Вадик… Ну, раз уж так все получилось, давай поженимся, ладно?.. Я буду тебе очень хорошей женой, вот увидишь… и — преданной матерью твоего ребенка». При словах «твоего ребенка» резкая вспышка гнева привела Вадима в чувство, и, высвободив руку из Светланиных рук, стараясь не смотреть в ее глаза, излучавшие любовь и скорбь одновременно, он, хмурясь, сказал: «После поговорим… Я позвоню тебе. Ты задерживаешь прием». Но что проходило с Ольгой Зюзиной, со Светланой не прошло. «Хорошо, — вздохнув, покорно согласилась Светлана и, поднявшись, медленно пошла к дверям, но в поступи ее Вадим не заметил и грана смирения, напротив, она была исполнена достоинства обиженного человека, который может постоять за себя. Вдруг она остановилась и, обернувшись к Вадику, сказала: — Только учти: если ты… если ты… — Лицо ее внезапно задрожало, и слезы горошинами поскакали по щекам. — Ребенку я не дам погибнуть… и незаконным он не будет, хочешь ты этого или нет. А тебе придется плохо, так и знай!» — и она пошла на выход, горбясь и прикладывая к глазам свой скомканный платок. И странно: при всем старании разозлиться на эту дуру, как мысленно обозвал ее Вадим, вместо злости в душе у него осталось чувство какого-то тщеславного удивления этой девчонкой, поступками которой двигала безмерная любовь к нему, Вадиму, и он это прекрасно сознавал…

Так Вадику пришлось решать дилемму: жениться против воли или остаться холостым, испив при этом чашу самых крупных неприятностей: ведь узнай об этом в парткоме, и ему не поздоровится как пить дать, а продолжать успешную карьеру с подмоченной партийной репутацией дело безнадежное. И Вадим, поколебавшись, из двух зол выбрал первое — женитьбу, утешив себя мыслью, что, в конце концов, Светлана — не хуже других и, к тому же, досталась ему первому, а уж в том, что она, сирота, воспитанная нелюбимой теткой и неизбалованная жизнью, будет хорошей хозяйкой дома, вообще сомнений не было.

Свадьбу сыграли в новой однокомнатной квартире (где молодым пришлось прожить всего три месяца перед отъездом из «Рудстроя»). Свадебное торжество прошло скучновато (возможно, оттого, что мало было гостей: Вадим, из бережливости, пригласил лишь самый минимум: Стрельчука, Потапова, Жорку Селиванова и подругу по работе Светланы — Людмилу) и было даже несколько омрачено «концертом» Жорки Селиванова. Дело в том, что, хватанув «ерша» из коньяка с шампанским, Жорка опьянел и, не считаясь с настроением гостей, желавших петь и развлекаться анекдотами, громко вспомнил вдруг, как зарубили на корню его проект цветного квартала, потом вскочил со стула и, бегая вокруг стола, размахивая длинными руками-граблями, понес какую-то ахинею: стал орать, что мозги инженеров, а тем паче архитекторов на стройке не нужны ни дьяволу, ни черту, что в славе и в почете ходят здесь всяческие горлодеры-пробивалы. «Такие вот, как он!» — ткнул он пальцем чуть не в «физию» Стрельчуку, и тот, конечно, взъерепенился, начал шумно возражать, а Жорка, никого не слушая, кричал, что в лучшем случае ценятся на стройке толковые организаторы, «как Вадик!» — сделал он ему комплимент, вогнав приятеля в краску; и что вообще строители «Рудстроя» задавлены чрезмерными, нереальными планами, которые выдавливают из людей все соки творческой мысли, и потому-то им некогда думать о завтрашнем дне, о чистоте воздушного бассейна города, его архитектурном облике и прочих жизненно необходимых вещах… Тут уж не выдержал старый партиец-строитель Потапов и, взяв себе в союзники разгоряченного вином Стрельчука, пошел было сурово вразумлять хулителя, но Жорка им сказал: «А вы вообще не инженеры, вы — деляги! Так что уж заткнитесь, милые!» — и дело, видимо, закончилось бы дракой, если бы Вадим не догадался, полуобняв приятеля за плечи (а за его спиной делая гримасу засучивающему рукава Стрельчуку: мол, ну что с него взять — перебрал человек), предложил ему выпить и так накачал его, что Жорка уснул за столом, ткнувшись головой в тарелку с винегретом. В подобном состоянии Вадим еще его не видел, хотя и замечал, что Жорка что-то слишком начал поддавать…

Мысль о том, что парень, чего доброго, совсем сопьется, обеспокоила Вадима, мечтавшего со временем перетащить его вслед за собой в проектный институт, но когда, открыв приятелю свои намерения в отношении его, он предложил ему уволиться, чтобы поехать вместе в Куйбышев, Жорка отказался уезжать со стройки. «Но почему? — спросил Вадим. — Ведь ты, архитектор, пропадешь в этой дыре». — «Пока — не могу, — уклончиво ответил Жорка и, застенчиво улыбнувшись, добавил: — Причина есть одна». И Вадим, ни разу не видавший Жорку с какой-нибудь девчонкой, так и не понял, что именно она, Жоркина избранница, была причиной его задержки на стройке еще на год…

Анна Александровна и Валька с распростертыми объятиями встретили молодую невестку, доволен был и батя, что сын теперь самостоятельный, семейный человек. Впрочем, впечатление серьезного, самостоятельного человека, как видно, произвел Вадим и в «Жилпроекте», явившись в кабинет директора в недорогом, но безупречно сидевшем на нем темно-синем костюме, в снежно-белой сорочке, с синим же в красную крапинку галстуком. Держался он со скромным достоинством, был немногословен, сопровождая реплики свои такими интонациями голоса и выражением глаз, которые без слов говорили как бы: «Я все, все понимаю… Можете быть со мной откровенны». И директор института (с архитектурной фамилией Капителин), седой мужчина с желчным, усталым лицом, разговаривал с ним хорошо и доверительно (что было принято Вадимом главным образом за счет рекомендации Медведя и своих отличных документов), именно тем тоном, каким говорят с посвященными. «Насколько я понимаю, — сказал, между прочим, директор, — вы претендуете на должность, идентичную по значимости главному инженеру СУ». — «Нет, почему же», — пробормотал Вадим. «Во всяком случае, рядовым инженером проектной группы вас назначить неловко… Но, к сожалению, здесь мы ничего порядочного вам не предложим. Все штатные клеточки забиты, а снимать кого-то с живого места… вы сами понимаете». — «Понимаю», — кивком головы согласился Вадим. «Другое дело, если вы согласитесь поехать в Лесопольск…» Вадим удивленным слегка взглядом спросил: «А что там?» — «Там строят крупный машиностроительный завод, и этот, прежде небольшой рыбацкий городишко стал расти как на дрожжах. Отсюда мы не успеваем направлять его архитектурное формирование. Поэтому мы открыли там недавно филиал… Вот в Лесопольске мы могли бы предложить вам должность интересную и перспективную. — И, сделав выразительную паузу, Капителин досказал: — ГИПа[5], например. Человек вы молодой и, судя по всему, энергичный, так что ГИП — это как раз для вас…»

Возможность стать ГИПом, о чем Вадим пока и мечтать не смел, так взволновала его, что даже в горле пересохло, но тут же мелькнувшая мысль, что это назначение требует жертвы — отправиться опять на новостройку, в глушь по существу, оставив, неизвестно, как надолго, большой культурный центр, где он родился, тотчас остудила его ликование, так что Капителин, видимо заметив это, сказал: «Впрочем, с ответом вы можете не спешить». И Вадик попросил отсрочки для раздумья. А три дня спустя, решившись, он подал заявление и, с приказом в кармане, выехал в Лесопольск, оставив Светлану в родительском доме.

Город Лесопольск был назван так по местоположению на отлогом волжском берегу: между широким полем, когда-то колхозным, а теперь ничейной пустошью, и сосноволиственным лесом, основательно повырубленным, но все еще похожим на лес, Корпуса машиностроительного возводили на пустоши, а жилые кварталы — на месте старого, сплошь почти деревянного поселка. Филиал «Жилпроекта» размещался в типовом школьном здании, против гостиницы «Волна», где в ожидании квартиры проживал Вадим, так что до работы ему было шаг шагнуть.

Обязанностью ГИПа являлось согласование действий всех работающих над проектом. Люди эти, архитекторы и инженеры разных направлений, от сантехников до электриков и лифтовиков, трудились каждый в своем отделе, подчиняясь каждый своему начальнику, а ГИП, не имевший в личном ведении ни одного человека и не обладавший никаким авторитетным правом, кроме права жаловаться на нерадивых исполнителей руководству института, должен был так изощриться, чтобы сплотить эти разрозненные творческие силы (выполнявшие, кстати сказать, несколько заданий параллельно) для решения данной проектной задачи. И надо заметить, что Вадим настолько овладел этой работой что уже через полгода мог потягаться с лучшими ГИПами филиала. Каждое утро он проходил своей неторопливо-скромной походкой по отделам, разгороженным чертежными столами и кульманами, тихо, незаметно, как зависимый проситель, являлся перед исполнителем и, проверяя ход работы над проектом, делал это не спеша и как бы между прочим, без малейшей важности во взоре, всегда внимательно и терпеливо выслушивая объяснения и возражения; а заметив на каком-нибудь этапе отставание, никогда не давил исполнителя грубостью, как это делали другие ГИПы, а тут же в ход пускал завораживающие интонации своего негромкого голоса (особенно ощутимо действовавшего на молодых специалистов-девушек, которых было немало в филиале), и убедительность слов, намеками дававших понять, что лично его, Вадима Выдрина, отношение к исполнителю (исполнительнице) самое благожелательное, и он, конечно, понимает, прекрасно понимает, какая у него (у нее) собачья жизнь, то есть необходимость разом выполнять кучу всевозможных поручений своего начальства, и все же выдача документации на этот, Вадикин, объект так жестко опекается верхами (тут Вадик извлекал из папки какой-нибудь солидный документ с печатями и как бы походя совал его под нос проектировщику), что на этом деле крепко можно погореть всем виновникам срыва, — и эта метода себя оправдывала почти безотказно; если же она давала сбои, Вадик апеллировал к начальнику отдела (что бывало крайне редко и в условиях явного завала работы) и здесь уже использовал другой подход. Если начальник отдела был молод и не очень «выпендривался», Вадим, как человек, не лишенный остроумия, войдя в его закуток, отсеченный от сотрудников стеклянной перегородкой (для удобства обозрения отдела), начинал с какой-нибудь остроты, шутки или делился новостью, только что услышанной в приемной главного, а уж потом, настроив собеседника на добродушный лад, приступал к делам, высказывая свои претензии в интонациях и форме дружеской просьбы, в таком, примерно, смысле: мол, исполнитель имярек, толковый малый, «как и все ребята твоего отдела», больше поглядывает на хорошеньких соседок, чем корпеет над проектом, и потому, мол, завалил ему, Вадиму, работу, а сроки, «сам понимаешь, трещат, мне уже главный пару втыков сделал» (до «втыков» дело Вадик, разумеется, не доводил), так что, мол, не мешало бы «этому пижону хвост накрутить». «Пижон» немедля подзывался, и, выяснив, что причина отставания в работе — перегрузка исполнителя, начальник выдвигал задание Вадима вперед, и все утрясалось как нельзя лучше. Если же начальник отдела оказывался человеком пожилым и серьезным, Вадим сперва готовил почву расспросами о его драгоценном здоровье, потом — поскольку Вадик успевал просматривать массу публикаций по своей профессии и был, всегда больше других, в курсе архитектурных и конструкторских новинок в области домостроения — брал карандаш и, поражая собеседника своим уменьем с лету и с этаким небрежным изяществом набросать эскиз, демонстрировал архитектору оригинальные архитектурно-планировочные решении, а конструктору-строителю — только что созданную в каком-нибудь НИИ сверхэффективную конструкцию, после чего, подискутировав на эту тему и тем расположив к себе старика, Вадик, как бы между прочим, говорил о завале работы и, назвав виновника, просил начальника отдела вмешаться с присовокуплением такой, примерно, фразы: «Вы же его знаете: парень он упрямый, как телеграфный столб. Справиться с ним только вам под силу», после чего старик уже не мог не оказать содействие Вадиму.

Что касалось отношения с четырьмя остальными ГИПами, с кем Вадим делил рабочее место в общем кабинете, то с ними он держался на короткой ноге, и это было нетрудно, поскольку ГИПы друг от друга независимы.

Коротко сказать, уже через полгода работы Вадик был на хорошем счету и у своих коллег, и у начальства, но эта слава мало занимала его, всегда державшего в уме другой, далекий прицел…

В филиале было три руководителя: директор, главный инженер и главный архитектор. Должность директора, по преимуществу хозяйственно-административная, Вадика не соблазняла. Должность главного инженера, имевшего отношение к архитектуре самое сомнительное и чаще — критикующее (с точки зрения рациональности конструктора-строителя, кем он по существу и был), тоже была не для Вадика. Главный архитектор — вот что было пока что пределом его мечтаний…

Эта должность, надежно занятая, года через три должна была освободиться в связи с уходом нынешнего главного на пенсион, и Вадик стал заранее прикидывать свои возможности сделаться его преемником. Но первым долгом надлежало изучить и оценить, так сказать, поле предстоящего сражения, а также выявить своих возможных конкурентов, и вскоре ситуация была ему вполне ясна.

К удивлению Вадима, честолюбцев в институте оказалось очень мало, считанные единицы. Большинство довольствовалось скромной ролью исполнителей, а если втайне и надеялось на должностное продвижение, то лишь в своем отделе, и притом надежда эта связывалась с прибавкой десятки-другой к зарплате. Разумеется, в любом подразделении был человек, лелеявший мечту занять, при случае, местечко своего начальника, но и этими мечтателями, как оказалось, когда их раскусил Вадим, двигало не столько деловое честолюбие, сколько чисто материальные соображения: шеф получал в два раза больше исполнителя. Но таких честолюбцев Вадим в расчет не принимал, поскольку собственное его положение было не ниже уровня начальника отдела. Потенциальных конкурентов нужно было угадать среди своих коллег, имевших высшее архитектурное образование, и он их угадал. Их было трое: ГИП Барабанов, начальник архитектурного отдела Ненашев и руководитель группы из того же отдела Курбатов, бывший, по слухам, внучатым племянником Скибы, главного архитектора филиала. Вадим прикинул шансы каждого из них.

Барабанов, высокий, элегантный мужчина лет пятидесяти, умница и эрудит, был, пожалуй, самым несомненным из возможных претендентов на должность главного, хотя, как заметил Вадим, Скиба недолюбливал подчеркнутую независимость, с какой Барабанов отстаивал на совещаниях свои архитектурные взгляды и вкусы. Вторым, если не первым, кто имел моральное право хоть завтра перебраться в кресло Скибы, Вадим считал Ненашева. Молодой, всего лет на пять старше Вадика, толковый архитектор, Ненашев пользовался единодушной симпатией подчиненных, которых покорял чисто человеческими качествами: всегда по-комсомольски оживленный, равно со всеми приветливый, он живо интересовался настроением и увлечениями своих сотрудников, не скрывая и собственных (всем было известно, например, что он по выходным пробует себя как пейзажист-любитель), знал, кто чем дышит, как к кому подойти, и отделом руководил будто играючи, удерживая первенства в соревновании. Именно он в отсутствие Скибы всегда его замещал, и все же Вадик сомневался, что беспартийного Ненашева утвердят главным. В этом смысле больше шансов было у Курбатова, члена партии и председателя месткома. Правда, как архитектор он мало что собою представлял, но не зря же Ненашев сделал его правой своей рукой: у этого не по годам лысоватого, сутулящегося малого было поистине лошадиное трудолюбие и еще — поддержка дядюшки, конечно. Так что реальных соперников у Вадика могло быть двое: Барабанов и Курбатов. Но чтобы их «преодолеть», ему предстояло сперва завоевать авторитет в коллективе — и личное доверие Скибы. На это у него ушло почти два года.

Чтобы прибавить к деловому своему престижу не менее весомый общественный, Вадим вошел в состав партийного бюро, и сделал это несколько своеобычным способом. Заметив, что сотрудники взяли за обыкновение сидеть на собраниях с книжками перед глазами, а выступающих слушать вполуха, Вадим, дождавшись перевыборов бюро, взял слово и сказал: «Товарищи, важнее дела, чем партийное, для нас, сидящих здесь, не существует. Партийное собрание — одно из таких дел. А теперь посмотрим, как мы к нему относимся. Многие читают книжки… другие разговаривают… третьи откровенно дремлют… — При этих словах, сказанных негромко и спокойно, без патетики, книжки в зале захлопнулись, взгляды устремились на оратора, а зал словно хватило столбняком тишины. — В кулуарах мы сами возмущаемся показухой, а на собраниях сами же ее демонстрируем. Кого мы обманываем? Самих себя. И своих товарищей, которые выходят на трибуну. По-моему, с этим нужно кончать. И еще хочу заметить: на протяжении, по крайней мере, полугода — с тех пор как я работаю здесь — мы избираем в президиум одних и тех же лиц, кого-нибудь из партбюро. Это неправильно. Вести собрание должны учиться все. Поэтому предлагаю: председательствующего выбирать по алфавитному порядку…» Вадику горячо аплодировали, и громче всех — представитель горкома. После чего его ввели в бюро, единогласно, между прочим, и избрали замом по оргработе. А уже через год он был секретарем партийной организации: настолько очевидно было его деловое превосходство в сравнении с прежним секретарем, Клочковым из отдела сантехники. И надо сказать, что стиль работы нового секретаря с его терпимостью к чужому мнению, привычкой больше слушать и меньше говорить, внимательностью к просьбам, а также и личная скромность Вадима, даже, пожалуй, малозаметность, снискали ему уважение сотрудников. Но Вадик понимал: для полноты авторитета ему недостает хотя бы нескольких престижных знакомств, и с этой целью стал приглашать к себе гостей.

К той поре он получил, недалеко от центра, квартиру из двух комнат и, перевезя домой Светлану с новорожденным сынишкой Юркой, занялся устройством быта. Импортную мебель темной полировки — спальный и столовый гарнитуры, а также кабинет из трех предметов — и польскую белоснежную кухню он купил, при содействии Лупатого, с очень небольшой переплатой, в Куйбышеве; там же удалось достать и пару текинских ковров, один из которых был повешен в гостиной, а другой — торжественно брошен под ноги в спальне-кабинете. Так благодаря стараниям Светланы и эстетическому вкусу Вадика квартира Выдриных, когда она была готова принимать гостей, напоминала рекламный образец новейшей меблировки, и восхищала не только гостей, но и хозяев: Светлана, чья юность прошла в пропахшей керосином коммунальной квартире города Пензы, с ума сходила от счастья обладания таким жильем, а Вадим, привыкший скрывать свои эмоции, любил, в отсутствии жены, сесть-посидеть то в одном, то в другом приобретенном кресло и гладящим движением ладоней поласкать их полированные подлокотники или же, остановившись в дверях, окинуть взглядом художника интерьер коридора и комнат, прикидывая, все ли здесь на месте, и не нужно ли приладить, для гармонии, какую-нибудь полочку на стенку.

Будучи бережливым и уча тому жену, Вадим старался поразить воображение гостей не столько обилием выпивки и еды, сколько изысканностью сервировки стола, где на крахмаленой скатерти отменный советский фарфор соседствовал с чешским стеклом и серебряными приборами, а блюда, приготовленные любящей рукой Светланы, могли соперничать, видом и вкусом, с произведениями лучших кулинарных мастеров.

В числе гостей, круг которых был ограничен нужными людьми, самыми желанными были у Вадима Ненашев и Курбатов с женами. А те, в свою очередь, принимали Выдриных; и завязалась дружба, основанная, впрочем, больше на общности служебных интересов, нежели духовных. Вадим, желая быть не только приятным, но и полезным новым друзьям, гостя как-то в деревне, у бабушки Светланы, купил там за бесценок несколько иконописных раритетов и подарил их Ненашеву, страстному коллекционеру древних икон, а заядлому автолюбителю Курбатову, взамен его развалившегося «Запорожца», помог приобрести (при помощи того же Лупатого) новенький «Москвич», — так Вадик заручился дружбой одного из самых уважаемых людей филиала, а второго, как возможного соперника, по крайней мере, сделал менее опасным для себя. Вадим хотел было «подъехать» как-нибудь и к Барабанову, но ГИП № 1, как его звали, на сближение с Вадимом не пошел, как, впрочем, и ни с кем другим не шел: из-за тайного самомнения, — поговаривали злые языки, — нежелания размениваться на приятельство с людьми, которых он считал заведомо ниже себя.

Впрочем, молва о новом ГИПе как о «мировом мужике» и «умнице» распространилась от вахтеров и уборщиц до руководящего актива филиала, и в этих обстоятельствах можно было приниматься и за «преодоление» главного архитектора.

Александр Александрович Скиба, хотя и начинал свою карьеру во времена расцвета конструктивизма, был в душе сторонником классического направления в архитектуре. С покаянной неловкостью вспоминал он позже построенные по его проектам в Москве Клуб железнодорожников, в форме двух горизонтально сдвинутых одна относительно другой призм, и ткацкую фабрику, корпуса которой объединялись композицией, стилизованно изображавшей в плане серп и молот. Затем, когда конструктивизм изжил себя и архитекторы освободились от дани эпохи потакать ее поспешным вкусам, Александр Александрович, уже в числе ведущих архитекторов Куйбышева, создал несколько проектов жилых и административных зданий в стиле, близком к классическому, полагая, как и многие его коллеги, что возрождает подлинность искусства в современном зодчестве, а на самом деле, как выяснилось позже, уже в пятидесятые годы, прокладывая путь безжизненному, расточительному эклектизму: ибо скачок в развитии строительной индустрии требовал совсем иных архитектурных решений, простых, логически ясных и экономически целесообразных.

Можно было только догадываться, какой удар пришлось снести профессиональному и человеческому самолюбию Скибы, но он снес молча, мужественно и вскоре, подчинившись власти своего дисциплинированного ума, стал ревностным борцом с «архитектурным украшательством», отстаивая линию на преимущество полезности перед эстетическими функциями зодчества. Столь быстрое отступничество Скибы, дотоле слывшего в своих кругах эстетом, от собственных же принципов вызвало неудовольствие его коллег, и, дабы оградить себя от кривотолков, Александр Александрович пришел в обком с идеей создания филиала «Жилпроекта» в развивающемся Лесопольске.

Первое впечатление он оставлял о себе совсем не лестное, потому что, проходя своей тяжелой, медленной походкой в кабинет, ни на кого не глядел, но не из гордости, как это думалось, а из необходимости чересчур полнокровного человека держать свою массивную, красную шею в неподвижности; издавна привыкнув к мелким знакам внимания со стороны окружающих, он первый никогда не здоровался, тем более что у себя на службе и в учреждениях, где он бывал, всегда находился кто-то, кто упредил бы его такое желание: но самой неприятной была манера Скибы обмениваться рукопожатием: он всегда с таким запаздыванием (невольно, разумеется, вследствие все той же болезненной медлительности) подавал ждущей его руке свою короткопалую, пухлую, как лепешка, длань, что жаждущий пожать ее мог оскорбиться. Короче говоря, повадками и обликом — грузная, располневшая фигура и расплывшиеся черты гладкого, розоватого лица — Александр Александрович напоминал министерского чинушу, а не архитектора. Но чинушей Скиба не был: двери своего кабинета он держал открытыми для каждого, кто в нем нуждался; в разговоре был понятлив; и на шутку, от кого бы она ни исходила, имел обыкновение отвечать таким голосистым, жизнерадостным смехом, который мог принадлежать лишь человеку добродушному. Правда, временами он бывал подвержен раздражительности и при этом сильно гневался (хотя и знал, что делать этого ему, как гипертонику, нельзя), а в гневе, случалось, самым безжалостным образом распекал подчиненных, но, несмотря на это, в целом, как знаток архитектуры и руководитель, обладавший замечательным даром оратора, он слыл у большинства своих сотрудников непререкаемым авторитетом.

И все же была у Скибы слабость, которую Вадим заметил сразу, главный архитектор был тщеславен. Если, например, по окончании своего красноречивого выступления на собрании или активе он не удостаивался комплимента, у него, как-то вдруг и надолго, пропадало настроение. И наоборот, открытой похвале в свой адрес он радовался как ребенок, выражая это состояние самой непосредственной, безудержной улыбкой, иногда — с присовокуплением ликующего нутряного смешка «хе-хе-хе!», от которого его большой живот делал добродушно-колебательные движения. Но он тщеславился не только похвалой, часто заслуженной, своему уму и красноречию, но и любым, по самому пустячному поводу, вниманием к ному. Вадик был свидетелем, как Скиба, приехавший на институтский вечер в сопровождении своей дочери-подростка, был с возгласом восторга: «Александр Александрович! Вас с доченькой!.. Минуточку позвольте!», остановлен на ступеньках лестницы фотографом Лизутиным, выставившим в начальство объектив «Зенита», и, полуобняв за плечи дочь, позировал с такой откровенно счастливой улыбкой, как будто портрет его решили увековечить, по крайней мере, для окон ТАСС. Такое тщеславие Вадим считал вполне простительным для человека масштаба и возраста Скибы и потому, без колебаний, присоединился к тем, кто потакал слабости главного или, выражаясь кулуарным языком, «почесывал ему пятку». Но только Вадик это почесывание умудрялся исполнять столь тонко, что заподозрить его в льстивости было непросто. Так, обмениваясь впечатленьями с руководящим активом о только что прошедшем собрании, где выступил Скиба, Вадик, как бы между прочим, замечал, обращаясь к главному: «Вы бы видели Уварова (снабженца), когда он услышал ваше сравнение его со снулой мухой: он стал красным как рак; значит, подействовало», на что Александр Александрович отвечал тщеславным смехом, а актив — улыбками. Когда же Скиба взглядом, а нередко и словами прямо спрашивал секретаря: «Ну, как?» — имея в виду свою речь, Вадик, выразительно блестя глазами, скромно отвечал: «Ну, вы же видели реакцию зала», — и этого было вполне достаточно, чтобы поднять настроение главному. Зато уж, сам выступая с докладом, Вадим, ввернув где-нибудь для порядка шутливо-критикующую фразу в адрес Скибы, на комплименты ему не скупился, полагая, что это — возможно: во-первых, потому, что успехи филиала и в самом деле были связаны с энергичной деятельностью Скибы, а во-вторых, доклад, предварительно одобренный бюро, выражал теперь не лично его, Вадима Выдрина, мнение, а — коллективное. Так Вадик, уже не только номинально, как секретарь, но и фактически вошел в число немногих (Ненашев, Курбатов и главный инженер филиала Солодов), кому Александр Александрович доверял и на кого опирался. Второй, заключительный, рубеж «преодоления» Скибы был взят Вадимом несколько позднее, когда он заявил себя как перспективный архитектор.

В то время Вадим как ГИП вынашивал мысль о свободном, с учетом законов инсоляции[6], расположении домов внутри квартала взамен традиционной квадратно-прямоугольной планировке с ее ориентированием фасадов строго в направлении одной из четырех сторон света, вследствие чего одни квартиры осуждались быть навечно «солнечными», а другие — «теневыми». Свободная планировка, предоставлявшая, практически, любой квартире «право на солнышко», уже применялась тогда в Москве, Ленинграде, в столичных городах, но для условий Лесопольска такое объемно-планировочное решение могло явиться новшеством: то ли по инерции, то ли подчиняясь утвержденному Генплану, жилые кварталы проектировались филиалом по старинке, квадратами и прямоугольниками. Даже Скиба, казалось бы, противник всяких трафаретов, не обращал внимание на устарелость планировки, потому что занят был другой идеей. Всюду он пытался доказать, что, подобно развитию архитектурного ордера — от примитивизма дорического к нарядной усложненности коринфского — должна и будет усложняться и современная архитектура крупнопанельных домов, так что задача зодчества — форсировать этот процесс: искать и находить такие структуру и художественное оформление фасадов, такие цвет и фактуру наружных панелей, такие, наконец, пропорции и ритм балконов, лоджий, эркеров, чтобы уже теперь уйти от «дорического» облика жилых домов, хотя бы пока к промежуточному «ионическому». И Скиба не только говорил, но и много делал в этом смысле. Во всяком случае, первые построенные в Лесопольске безликие, бетонно-серые пятиэтажки отличались от домов последнего времени, с их разнообразием фасадов, облицованных керамической плиткой и усложненных гирляндами лоджий, как отличается человек в брезентовой робе от того же человека в выходной одежде. Воплощение проекта в жизнь — дело мучительной трудности, особенно для Лесопольска с его неразвитой материальной базой, — отнимало у Александра Александровича уйму времени и нервов (а он ведь исполнял еще и функции главного архитектора города), и у него, возможно, просто руки не доходили до пересмотра планировочных решений.

Единственно, кто мог явиться конкурентом в замысле Вадиму, был ГИП № 1, Барабанов, всегда, на совещаниях всех уровней, отстаивающий мысль о том, что элемент современного домостроения — это здание в целом, и поэтому путь к новым выразительным возможностям в архитектуре не в художественном оформлении или структуре фасада, а в композиции, тектонике, ритме и пластике объемов цельного квартала и микрорайона. Поговаривали, что Барабанов уже работает в этом направлении. Так что Вадиму предстояло превзойти его оригинальностью замысла. И, взвесив собственные возможности на этот счет, Вадим отправил Жорке Селиванову письмо с предложением места старшего инженера архитектурного отдела, и только-только успел, потому как Жорка, разочаровавшись окончательно в «Рудстрое», подыскивал проектный институт, куда бы можно было перебраться. Предложение Вадима должно было прельстить Селиванова еще и возможностью со временем осуществить в Лесопольске давнишний их замысел — строительство квартала из цветных домов.

Жорка приехал, и не один, а с женой Ларисой. К удивлению Вадима, Жорка отхватил себе красавицу — и мордашкой и фигуркой, — но удивление было приятное: Лариса с первого же дня их знакомства (по случаю новоселья Селивановых) стала незаметно строить глазки Вадику…

Жорка быстро нашел себя в отделе Ненашева, и тогда Вадим посвятил его в свой замысел свободной планировки жилого квартала. Идея Жорку воодушевила, и уже через несколько дней он приволок для показа с десяток ватманских листов, изображавших варианты планировочных решений. Вадим остановил свой выбор на одном из них: дома располагались в плане по спирали Архимеда, но так, что индивидуальный поворот каждого здания вокруг своей оси обеспечивал наилучшую инсоляцию.

Месяц спустя плодом их совместного творчества явился соответствующий проект. Но техническому совету под председательством Скибы пришлось рассматривать не один, а два проекта: второй, как и предвидел Вадик, был представлен Барабановым. Впрочем, «свободно организованная» планировка по спирали имела столь неоспоримые архитектурно-эстетические преимущества перед «свободно хаотической» планировкой Барабанова, что совет единодушно утвердил проект Вадима и Жорки, с единственной поправкой: продумать улучшение ветровой защиты квартала. И надо сказать к чести Барабанова, что он не только первым признал свое творческое поражение, но тут же подсказал победителям, как, ориентируясь на розу ветров, следует «довернуть» вокруг осей здания, чтобы они, не ухудшая инсоляцию, закрыли ветру доступ внутрь квартала.

Короче говоря, первенство Вадима среди архитекторов филиала было доказано — Скибе, во всяком случае, — и он, уже не скрывая своих намерений, сделал Вадика правой своей рукой, незаметно отодвинув на вторые роли Ненашева.

И судьба наконец улыбнулась Вадиму — досрочно: Скиба, выхода которого на пенсион ждали через год, вдруг получил профессорское звание и уехал в Куйбышев преподавать архитектуру; рекомендации профессора Скибы и директора Горпроекта Капителина оказалось достаточно, чтобы обком утвердил Вадима Петровича Выдрина главным архитектором Лесопольского филиала.

Должностной успех совпал у Вадика и с личным, интимного характера… Случилась эта неожиданность на даче у Курбатовых, где отмечали утверждение Вадима в должности.

Стояло бабье лето; дачный сад и возвышавшийся рядом лиственный лес окрасились в лимонно-желтые и винно-красные тона; и такого же цвета листва, как невесомая жесть, гремела под ногами на лесных тропинках и в саду. Вернувшись из лесу, компания собралась за накрытым столом, на веранде с распахнутыми рамами. Вечерело. Пахло яблоками и дымом бань, топившихся за огородом. Вадим, слегка уставший от долгого хождения по лесу, чувствовал себя именинником, но внешне был тих и скромен, хотя, разумеется, именно он был в центре внимания: завзятый тамада Курбатов, наполняя бокалы и рюмки, начинал с него, а жена Курбатова, обслуживая гостей, норовила положить в тарелку Вадика лучший кусок; директор филиала Ветлугин, большой любитель тостов, посвятил Вадиму прочувственный спич и поздравил его с назначением, главный инженер филиала Солодов, глядя на Вадика, сравнил значение главного архитектора с замковым камнем свода, на котором, как известно, держится вся эта конструкция; шутник и анекдотчик Ненашев, каламбуря и остря для всех, невольно поглядывал на Вадима в ожидании его реакции; жены приглашенных неустанно улыбались Вадику; Лариса Селиванова почти в открытую строила ему глазки; Светлана, сидя рядом с мужем, молодела от счастья, а Жорка от радости за друга пил до тех пор, пока не уснул за столом… Вадик всех благодарил, кого — улыбкой, кого — шутливой репликой, а затем, «под занавес», произнес несколько благодарственных слов, смысл которых был тривиален, но завораживающие особенности голоса Вадима придали им такую весомость, что оратор был вознагражден аплодисментами и единодушием порыва поднять еще раз бокалы с шампанским; после чего тамада объявил музыкальный антракт.

Танцевали во дворе, под звуки радиолы, выставленной на окно веранды, при романтичном полусвете вынырнувшей из-за облаков луны. И тут, как только объявили «дамский вальс», Вадимом завладела Лариса и уже не отпускала его от себя, благо что Жорка, перенесенный в комнату, дрыхнул там на раскладушке, а Светлана вызвалась помочь жене Курбатова убрать со стола и подготовиться к чаепитию. С Ларисой он танцевал впервые и был ошеломлен такой партнершей: ее ладонь не просто покоилась в его ладони: она излучала при этом какие-то странные токи, импульсами пробегавшие по его руке и сладостно отдававшиеся в сердце Вадима; ее другая рука не просто обнимала его за плечо: она, как ласковая змея, ластилась к нему, создавая ощущение любовных объятий; ее эластичная фигура не просто шевелилась перед ним в танцевальном па, а манила и дразнила его страстными движениями танцующей вакханки; а когда, уже танцуя танго в полумраке двора, она с неожиданной доверительностью положила ему голову на грудь, Вадик был сражен окончательно…

Собственно, танцы и подготовили их сближение: они только ждали момента для уединения… Когда Курбатов — шутки ради — сменив пластинку, поставил плясовую и в круг шатнувшихся по сторонам гостей чертом влетел развеселившийся Солодов и пошел, под поощрительные возгласы, хлопки и смех, выделывать замысловатые коленца, приседать и, подбоченясь, вскидывать вперед и в стороны ногами, Лариса вдруг шепнула Вадику: «Пойдемте в сад посмотрим, ладно?» — и в ту же минуту исчезла…

Он нашел ее в глубине залитого лунным полусветом сада, за одной из могучих развесистых яблонь, и оба они, в каком-то стихийном порыве, кинулись в объятия друг другу… А погодя, тихонько выбравшись из бани, они прокрались разными дорожками к танцующим, и угадали вовремя, потому что хозяйка скликала гостей к самовару…

…С тех пор они стали любовниками. Встречались они в обеденный перерыв в старом, дачного вида домишке, принадлежавшем знакомой Ларисы по совместной работе в аптеке (обе были фармацевтами). Ничего предосудительного в той связи Вадим не находил, полагая, что плохо только то, что может вызвать огорчение или обиды близких людей, но отношения его с Ларисой не могли доставить огорчений никому по той причине, что о них никто не знал и, кажется, даже не догадывался; к тому же оба они с Ларисой были супругами нелюбящими, и это, по мнению Вадима, оправдывало их обоих в собственных глазах. Свидания с Ларисой доставляли Вадику немало радостей и вскоре сделались ему необходимы так же, как был необходим, хотя бы раз в неделю, выезд за город, на лоно природы.

Новое положение изменило жизнь Вадима Петровича Выдрина на более размеренную и приятную. Жил он теперь в трехкомнатной квартире, принадлежавшей прежде Скибе, которую новый владелец не торопясь, в течение года, обставил так, что она, как две капли воды, напоминала мечту его недавней юности — роскошные апартаменты Медведя. Кстати сказать, никаких чрезвычайных усилий для оснащения своей квартиры Вадиму Петровичу и затрачивать не пришлось: все, что было для этого нужно — мебельные гарнитуры импортного производства (в каждую комнату — свой), восточные ковры, хрустальные светильники и люстры, столовый сервиз саксонского фарфора на двенадцать персон, подписные книжные издания и другие мелочи для дома, — приобретались как бы само собой, для этого и Лупатый оказался не нужным: нужно было только высказать желание на этот счет всегда крутившемуся под рукой снабженцу филиала Каштанову (что Вадим Петрович и делал в очень деликатной форме и как бы между прочим). Этого Каштанова он взял (взамен ушедшего на пенсию начальника снабжения) по звонку зама председателя горисполкома Триандафилова, и не пожалел о том: только что отслуживший в армии старшиной, Каштанов оказался парень хоть куда: птичьего молока мог раздобыть и — хваткий, энергичный, все делавший с приветливо-застенчивой улыбкой, главное же — скромница и не болтун. Правда, поначалу он допустил одну бестактность в отношении Вадима Петровича: прослышав, что главный — любитель пива, приволок ему домой ящик свежего чешского пива, а деньги принять отказался, ссылаясь на то, что этот продукт на базе списан как естественная убыль при разгрузке, на что Вадим Петрович ему ответил таким суровым взглядом, что Каштанов покраснел, как красна девица, и деньги взял, все до копейки, но эту единственную промашку молодого парня главный архитектор простил ему и позабыл ее.

Жизнь на более широкую ногу потребовала и больших расходов, но, как убедился Вадим Петрович, деньги идут к деньгам: кроме разного рода премиальных доплат, солидность коих ощутимо возросла с увеличением его оклада, он получал полставки преподавателя архитектуры в вечернем вузе и кое-какие суммы за участие в экспертно-строительной комиссии, так что особенной нужды в деньгах он не испытывал, а даже иногда ссужал ими в долг Жорку Селиванова. По просьбе Вадима Петровича перед его вселением в квартире был произведен ремонт: побелка, покраска и наклейка новых, финских, обоев с весьма занятным рисунком: вьющиеся виноградные лозы по серой каменной кладке; перегородку, отделявшую ванну от уборной, снесли для создания простора в туалетной; сантехнический фаянс сняли и поставили другой — югославский, нежно-голубого цвета (и такого же цвета добавили раковину для мытья ног); облицовку, прежде из белой плитки, заменили, в тон фаянсу, на серо-голубую, а под зеркалом из цельного стекла и во всю ширину стены поставили туалетную полку из полированного розового мрамора. Жорка Селиванов, когда его Вадим Петрович пригласил по окончании ремонта на квартирные смотрины, едва только открыл дверь туалетной, изумительно свистнул и сказал: «Нет, я бы оправляться в этом месте не посмел: это же дворец!» — чем польстил Вадиму Петровичу чрезвычайно. Его родители, специально приезжавшие взглянуть на новое жительство сына, потрясенные видом и убранством квартиры, стали гадать, в какую же копеечку все это встало сыну, но Вадим Петрович честно признался, что расходы по ремонту взял на себя «Отделстрой», поскольку дом был на балансе у строительного треста…

Из-за недостатка времени Вадим Петрович пешком теперь не ходил: его возил на «Волге» внимательный, молчаливый парнишка Саша. И его рабочий кабинет, вместительный и светлый, где на сверкавшей полировкой тумбе, около обширного стола, красовалось пять цветных телефонов, а по случаю наездов гостей имелся бар-холодильник с напитками, не шел ни в какое сравнение с темным, прокуренным кабинетом Вадика Выдрина в бытность его главным инженером СУ. Да и знаки внимания, которые дарили главному архитектору окружающие, были способны пробудить честолюбие самого сдержанного человека. Но Вадим Петрович, хотя достигнутое им в такой короткий срок и поднимало его в собственных глазах, ничуть от этого не возгордился и внешне оставался тем же скромным и простым в общении товарищем, каким был раньше и всегда. Когда ему случалось, например, на виду у подчиненных выйти из кабины новенькой директорской «Волги», то взгляд его тотчас смущенно падал долу, и в такие минуты он почему-то стыдился своего автомобиля и самого себя, оказавшегося в центре внимания. И манера здороваться осталась у него привычной: тихим, монотонным голосом, с беглым пожатием протянутых рук, иногда — с присовокуплением двух-трех шутливых реплик. Проходя по коридорам в кабинет, он держался, тоже по привычке, ближе к стенке, словно из боязни помешать встречному движению, и настолько был малозаметен своей чиновничье-скромной внешностью и несмелой, скованной поступью постороннего человека, что молодые сотрудники филиала, сновавшие из отдела в отдел, порой не узнавали главного и проносились мимо, не здороваясь.

Вообще надо сказать, что ни один даже самый придирчивый взгляд не заметил бы за Вадимом Петровичем стремления как-то выделить свою персону или подчеркнуть свое превосходство, даже напротив, во всем, что он ни делал: звонил ли по служебному телефону — непременно тихим, сдержанным тоном, не делая при этом даже малейшей попытки как-то сыграть на публику, весь уйдя в процесс внимания невидимому собеседнику (можно было поручиться, что и без свидетелей он разговаривает так же), проводил ли совещания, сидя во главе стола, никогда ни на кого не поднимая голоса, всегда спокойно, вразумительно, всегда по делу (лишь иногда, для оживления аудитории, ввертывая шутку), выступал ли с докладом, крайне редко пользуясь местоимением «я», решал ли какой-нибудь вопрос в рабочем порядке, — во всем заметны были естественность и деловая скромность. «Поставили — вот и работаю; приходится», — как бы молча говорил весь его серьезный, но лишенный какой-либо начальственности облик.

Новая, руководящая работа, интересная своим разнообразием и широтою круга вопросов, которые приходилось решать ему в формировании архитектурной физиономии города, а также ощущение своей причастности как главного архитектора к тем, кто держал руку на пульсе развития Лесопольска, тешила самолюбие Вадима Петровича, но, тщательно скрывая это чувство, он, как бы между прочим, сетовал своим помощникам и близким на судьбу, приготовившую его, архитектора, к бесконечным заседаниям на совещаниях, невозратимо похищавших у него творческое время. И это было верно: дел, и дел неблагодарных, связанных с управлением процесса проектирования, было у Вадима Петровича, что называется, по горло, частенько приходилось задерживаться допоздна в своем рабочем кабинете или брать домой срочные бумаги.

Для укрепления собственного престижа Вадим Петрович снова сделал своим замом архитектора Ненашева, воспринявшего эту весть с таким же добродушно-олимпийским спокойствием, с каким еще недавно, снисходя к желанию Скибы, он уступил заместительство Выдрину. Других перемещений кадров Вадим Петрович в открытую не добивался, но сохранил свое негласное влияние на назначения и перемещения через посредство секретаря партийного бюро Курбатова, к мнению которого прислушивались и Ветлугин и Солодов.

Каких-либо новшеств в проектное дело Вадим Петрович вводить не стал за неимением идей в этой области, так что в сущности жизнь института двигалась без всяких изменений, по однажды заведенному Скибой порядку. И все-таки одно нововведение, и притом несомненное, пережившее деятельность его в филиале на долгие годы, было на его счету: аккуратист по натуре, Вадим Петрович столь блестящим образом поставил делопроизводство, что, при всей стихийности рождения и размножения входяще-исходящих бумаг, любая из них могла быть найдена в ту же минуту, а по ней установлены ее автор, исполнители и состояние реализации дела, коего она касалась; само же хранение дел и документов (в твердых, с железной окантовкой папках-кондукторах, сверкавших никелем замков) находилось в таком образцовом порядке, что неоднократно ставилось в пример вышестоящим организациям.

Должность главного, хотя и доставляла Вадиму Петровичу чувство внутреннего удовлетворения, временами так сильно утомляла его, что он мог бы даже опасаться за свое здоровье, если бы не выгоды нового его положения, дававшие ему возможность основательно отдыхать и отлично питаться. К услугам Вадима Петровича, кроме заповедной базы отдыха «Рыбнадзора», была еще и финская баня энергетиков, прекрасно снимавшая усталость и омолаживающая весь организм. Когда же скованному жесткой дисциплиной воли темпераменту Вадима Петровича нужна была эмоциональная разрядка, он брал такси (правда, это было очень редко) и закатывался в один из отдаленных ресторанов Куйбышева, закатывался не один, разумеется, а в компании с какой-нибудь из «юных старых дев», как мысленно называл он безнадежно холостых девиц своего филиала, многозначительными улыбками и мимикой не раз дававших понять молодому главному архитектору, что они не прочь с ним познакомиться поближе; они признавались потом, что их привлекала не столько возможность пошиковать с ним в ресторане, сколько он сам, его гипнотизирующий голос, темные, загадочные глаза… Кстати говоря, в выборе той, с кем ресторанные увеселения Вадим Петрович, с риском для своей карьеры, заканчивал в постели (на квартире у нее же или ее подружки), он ни разу не ошибся: юные старые девы умели хранить интимные тайны. Эти эротические приключения, необходимые ему, как полагал Вадим Петрович, как разрядка для эмоций, вносили некоторое разнообразие в его затянувшийся и потому ставший скучным роман с Ларисой Селивановой…

Естественно, что, став руководителем института, Вадим Петрович расширил и свои знакомства, поначалу бывшие лишь служебными, а затем и личными. Так в числе приятелей Вадима Петровича оказались главный инженер Лесопольского строительного треста Орлов, директор ГРЭС Лисичкин, шеф «Рыбнадзора» Жохова… и среди них — зампредседателя горисполкома Триандафилов, о котором следует сказать особо.

Уроженец Лесопольска, Триандафилов едва ли не всю сознательную жизнь, а именно двадцать лет, провел в родных пенатах на руководящих должностях, — такая уж планида ему выпала. Сперва, по окончании физкультурного техникума, он возглавил спортобщество «Водник», потом — местный ДОСААФ, позднее — общество «Охрана природы», затем лет пять заведовал райторгом, и, наконец, когда поселок Лесопольск преобразовали в город, его как едва ли не единственного руководителя-старожила, избрали замом председателя исполкома. В новой должности Триандафилов, знавший не только в городе, но и в ближайшей округе, как он выражался, «каждую приличную собаку», почувствовал себя как рыба в воде и, отвечая за торговлю (и отчасти за строительство), так сумел развернуться со снабжением Лесопольска продуктами питания и товарами массового спроса, что уже через год сюда валом валили за покупками со всего района. Познакомились они, Триандафилов и Вадим Петрович, на базе отдыха «Рыбнадзора» на почве обоюдного увлечения рыбной ловлей, и этот низкорослый рыжеватый человек с острым взглядом хитровато прищуренных глаз понравился Вадиму Петровичу своим веселым, энергичным жизнелюбием и — обязательностью: пообещав ему помочь деликатесами «для дому, для семьи», Триандафилов уже через день позвонил и сообщил координаты директора гастронома, куда супруга Вадима Петровича могла в любое время прийти и купить, без всяких хлопот, все, что поступает в город из числа дефицита; и действительно, с тех пор благодаря услугам гастронома Светлана стала забывать, что такое очередь за колбасой и мясом и не моталась больше с сумками в Куйбышев, чтобы с помощью Лупатого раздобыть баночку-другую зернистой икры, шпротов, батон сервелата, кусочек осетрины или балычку; все это она могла теперь купить в Лесопольске. Вадим Петрович, чувствуя себя обязанным Триандафилову, помогал ему чем мог: вне плана разработал проект озеленения старых, центральных кварталов города, нашел, при содействии Орлова, подрядчика для реконструкции плодоовощной базы… а однажды пригласил зампреда к себе поужинать, тем более что жили они в одном доме. Едва переступив порог квартиры Выдриных, Триандафилов был сражен ее интерьером и больше всего, конечно, ванной, после чего сказал Светлане: «Вот что значит глаз архитектора! Умру от зависти, пока свою хибару не отделаю так же!» В тот день Светлана, вообще мастерица вкусно готовить, как говорится, в доску расшиблась и накрыла такой стол, что Триандафилов, видавший всякие кулинарные виды и, кстати, имевший обыкновение обедать в отдельном кабинете городского ресторана, попробовав Светланины холодные закуски и — фирменное блюдо — пельмени с белужинкой, пришел в восхищение и с полной серьезностью стал уговаривать польщенную Светлану пойти работать главшефповаром в пока еще не существующее кафе «Волжские пельмени», которое он гарантировал открыть немедленно, как получит ее согласие… А еще угодил Вадим Петрович гостю водочной настойкой собственной рецептуры — на основе «золотого корня», привезенного ему с Камчатки знакомым геологом.

Через неделю последовало приглашение Триандафилова, но только одному Вадиму Петровичу, и тот сейчас же понял, почему, едва только увидел жену зампреда: при обилии морщин, избороздивших ее смуглое лицо вдоль и поперек, она казалась форменной старухой в сравнении с холеноликим крепышом Триандафиловым, хотя, как после узнал Вадим Петрович, она была ровесницей мужу. Когда хозяин и гость основательно выпили (в отсутствие хозяйки, молча накрывшей на стол и тут же удалившейся), Триандафилов признался, что с женой фактически не живет уже несколько лет: хотел было развестись, но, жалея детей (их было двое, школьники мальчик и девочка), решил семью сохранить, условившись с супругой о полной своей свободе… «А женщин я, грешник, люблю», — мечтательно улыбнувшись, сказал Триандафилов, весь розовый от коньяка. «Однако, — добавил он тут же, — знаю, с кем, когда и… сколько», — и рассмеялся крепким заразительным смехом жизнелюба-удачника. Перед тем как усадить Вадима Петровича за стол, он показал ему свои четыре комнаты. Все они настолько были загромождены мебелью и разными вещами — стоявшими на верху переполненных посудой сервантов и даже на подоконниках всевозможными статуэтками, хрустальными и керамическими вазами, огромными, цветного стекла пепельницами, кувшинами, детскими игрушками и прочей утварью, — что напоминали склад хозяйственного магазина; но более всего удивило Вадима Петровича обилие ковров в квартире, устилавших сплошь полы и висевших едва ли не на каждой стене. Ясно было, что Триандафиловы, ни муж, ни жена, художественного вкуса не имели. Все же Вадим Петрович посчитал необходимым похвалить квартирное убранство хозяев, заметив только, что стиль его — он повел глазами по коврам — несколько восточный. «Вот, вот! — подхватил Триандафилов, полуобняв Вадима Петровича за плечи и ведя его к столу, отягощенному закусками и разного цвета напитками в графинах и бутылках. — А я хочу переиначить все на современный лад, как у тебя… Ты мне сделаешь для этого какой-нибудь чертеж?» Через несколько дней Вадим Петрович передал ему эскизный проект интерьера всех комнат, ванны и коридора, выполненный в цвете, рассмотрев который, сообразительный Триандафилов сказал: «Все! Половину ковров уберу, на их место, точно как здесь, развешу картины в рамах. Излишки мебели продам — простору больше будет». И сделал, как сказал…

Триандафилов любил иногда пофилософствовать за рюмкой хорошего вина и, видимо, почувствовав в Вадиме Петровиче надежного человека, высказывался так: «Иной обыватель, чаще всего анонимщик, норовит лягнуть нас, руководителей, за то, что мы имеем некоторые привилегии и, слава богу, о куске хлеба с маслом не думаем. А вот взять бы да спросить такого анонимщика: кто раньше всех на работу спешит? — руководитель; кто позже всех с работы возвращается? — руководитель; кто больше всех растрачивает дефицит из дефицитов — нервы свои? — руководитель; кого чаще других хватают инфаркты? — руководителей!.. Нет уж, вы меня извините, сказал бы я такому умнику, я, Иван Триандафилов, много для города делаю, можно сказать, здоровья своего не щажу — все об этом знают. А раз так, то и себя я забывать не собираюсь! Моральное имею право себя, свою семью не забывать, так-то вот, граждане обыватели! — сказал бы я им». Вадим Петрович с этой точкой зрения был вполне согласен, и вообще: ему нравилась откровенность Триандафилова, ибо то была откровенность сильного, уверенного в себе человека.

К чести Вадима Петровича, приобретая новых приятелей, он не открещивался и от старых, и они по-прежнему встречались семьями с Курбатовыми, Ненашевыми и Жоркой Селивановым. С последним, правда, все реже: Жорка начал раздражать его своим настроением. В самом деле, молодой парень — тридцать с небольшим, — а взгляды как у старика. Как только хватит лишку — а выпивать он, кстати, стал все чаще (хорошо хоть, не в служебное время), — так пошел: работа ему не нравилась: «Какое же здесь, к черту, творчестве, где оно? Так же, как на стройке, архитектор занимается нуднейшим делом — привязкой типовых проектов! Да это мог бы сделать любой, самый примитивный робот!.. Так же, как на стройке, даже больше, даешь заботы не башке своей, а бренным ноженькам: неделю, а то и две обиваешь пороги всевозможных инстанций, чтобы согласовать любую ерунду, типоразмер какого-нибудь встроенного шкафа!»; своей женой Ларисой был разочарован: «Не повезло мне с Ларисой, Вадим… Дом для нее все равно что гостиничный номер приезжему: для спанья. Обеды мы, то есть я, конечно, приносим из столовой: у нее, видишь ли, времени нет самой готовить. А чем занимается? Каждую свободную минуту бежит к трюмо повертеться: мажется, красится, подвивается, платья по десятку раз перемеряет…

И чуть не каждый вечер: «Жоржик, пойдем в кино… на эстрадный концерт, в поплавок-ресторан… или в парк, там джаз играет». А туда придешь — и хочется бежать назад; потому что тошно глядеть, как твоя жена — уж ведь не девочка! — зыркает глазами то туда, то сюда. К любому прощелыге, только подмигни ей, бежит с распростертыми объятиями. Несколько раз за полночь домой являлась, подшофе, как сам понимаешь. Все дни рождения отмечает: то одной подружки из аптеки, то другой, то какого-то провизора… Разве это жена?..

И куда я только, идиот, раньше смотрел?.. Будь теперь другой на моем месте, давно бы бросил эту вертушку, а я — не могу: все еще люблю ее, мерзавку… Спасибо хоть, бэби у нас нет»; и жизнь вообще тоже ему не нравилась: «Чем живем, к чему стремимся?

Делаем вид, что будто бы увлечены работой, а самих влечет к одному — хапнуть побольше. О таких, как ты, Вадим, я не говорю: таких, живущих для дела, — единицы. А остальные как с ума посходили: каждому подай на стенку по ковру, в комнату — полированные деревяшки, да еще заморского изготовления, потому что сами делать красивые вещи не можем. Каждый жаждет ездить в собственном автомобиле, отдыхать на собственной даче со всеми удобствами. Каждая соплячка мечтает напялить на пальчики кольца золотые, сунуть в уши серьги с драгоценными камнями! И ведь никто не скажет: «Стоп! Не туда идем, забурились, ребята!» Прав был Юлий Цезарь, когда вводил закон против роскоши: он понимал, чем грозит римлянам повальное стремление к роскошеству!»

И Вадим Петрович, зная, как необходимо бывает излиться человеку, терпеливо выслушивал Жорку, а выслушав, пытался вразумить его в другом порядке: говорил, что никакой такой жажды к роскошеству у нас нет, а есть лишь естественное стремление к обыкновенной, человеческой жизни, и эта увлеченность вещизмом пройдет, как проходит голод после насыщения; убеждал приятеля, что ничего предосудительного в поведении Ларисы не находит: настоящая женщина и должна быть немножко кокетливой, зато тебе завидуют, что у тебя такая красивая жена (и так говоря, Вадим Петрович, спокойно вспомнив собственные отношения с Ларисой, насмешливо думал: «Такие тюфяки и нытики, как ты, заслуживают, чтобы им рога наставляли»); а относительно характера работы в институте приводил примеры того, что делается лично им, при поддержке Триандафилова, чтобы упростить в городе систему согласования рабочих проектов и тем самым высвободить творческое время архитекторов. К сожалению, все эти доводы действовали на Жорку слабо: время от времени он напивался, а пьяный был нехорош, задирист, злоязычен, цеплялся с ревностью к Ларисе, та звонила, жаловалась Вадиму Петровичу… Но работал Жорка отлично, вносил в проекты много новшеств и, между прочим, закончил привязку своего любимого «цветного» квартала (к сооружению которого еще не приступали из-за отсутствия керамической плитки, поскольку местный керамический завод, вот уже год после сдачи, не могли никак пустить, и Жорка, кстати, пользовался случаем, чтобы, вместе с заводчанами, получше подобрать состав цветных глазурей для фасадов будущих домов). Ненашев был доволен Жоркой чрезвычайно, а сам Вадим Петрович, интуитивно чувствуя, что Жоркина башка ему еще пригодится, мирился с его хмельными художествами и продолжал держать его в своих друзьях.

Из старых привязанностей Вадим Петрович порвал по существу с одним только Лупатым, раз и навсегда, да и то не по своей воле…

…В тот день Вадим Петрович работал в своем кабинете, как вдруг отлично пригнанная дверь с каким-то резким всхлипом распахнулась, и через порог ввалилась грузная фигура Лупатого.

«Вадик, здорово!» — прохрипел он пропитым голосом и радостно устремился навстречу, колыхая своим бочкообразным животом, обтянутым грязновато-белой безрукавкой. «Садись», — пожав его жирную, влажноватую длань, сказал удивленный Вадим Петрович (Лупатый не имел привычки сам беспокоить его), кивая на ближайшее кресло. Лупа плюхнулся на сиденье и, отдуваясь, утирая мятым платком мясистую, свекольно-лиловую от неумеренной страсти к выпивке физиономию, сказал: «Ну и жарища, мать ее так!» — «Так как жизнь?» — тихим, нейтральным тоном спросил Вадим Петрович, продолжая делать карандашные пометки в пояснительной записке к проекту и давая тем самым понять, что рассусоливать у него времени нет. «Хреново, — тяжко выдохнул Лупатый и беспокойно заворочался в кресле. — Под следствие я угодил». «Доворовался», — подумал Вадим Петрович и посмотрел на Лупу с выражением внимания: мол, слушаю, слушаю… «Дело вообще-то ломаного гроша не стоит: продажа мебели частным лицам, прямо с базы. Сам понимаешь, оформляли-то мы через магазин, документы в порядке. Да подонок один, которому я устроил арабский гарнитур, меня же и продал. Ведь знал же, сука, что и его, как взяткодателя, к делу притянут, а все же написал в ОБХСС! И как только мразь такую земля на себе носит! — с ненавистью выдавил из себя Лупа, и его крупнопористое лицо с мясистым носом и большими блеклыми глазами навыкате изобразило искреннее негодование. — Выручай, Вадик!» — добавил он с тяжелым вздохом. Он выжидающе посмотрел на Вадима Петровича, комкая в руках платок, но тот, смиренно сложив на бумагах свои загорелые волосатые руки, молча, мимикой одной, выразил полнейшее неведенье свое, чем он может быть полезен Лупе. «Следователь мне сказал, — начал объяснять ему Лупа, — пусть, мол, Митрофанов, директор нашего Облторга, черканет пару слов, что разрешил… ну, там в порядке исключения… продажу гарнитура с базы, с последующим оформлением через магазин, и дело мы закроем, потому что, он сказал, факт взятки, за неимением свидетелей, не докажешь… Вадик, попроси вашего Триандафилова, пусть сделает звонок Митрофанову, ведь они кореша…» Вадим Петрович безнадежно покачал головой. «Что, скажешь, ты не знаком с Триандафиловым?» — подозрительно сощурился Лупатый. «Да так… по службе только», — сказал Вадим Петрович. «Так что, у тебя язык отсохнет, если ты замолвишь за меня словечко?.. Но за решетку же мне садиться из-за такой ерунды. Ведь у меня, сам знаешь, мал мала меньше, трое шпанят растут. Вадик, будь человеком, сделай, что прошу. Я-то тебе делал…» — «Это дохлый номер, Лупа, — сказал Вадим Петрович, показывая мимикой, как сильно он сочувствует Лупатому, и в то же время думая, что, если сразу не отказать, потом не избавишься от его домогательств. — Триандафилов — службист. Он знает: за такую просьбу его и с места могут попросить… тем более, что Митрофанов — законник». — «Знаем мы этих законников, — махнул рукой Лупатый. — Короче, — прервал он себя, впиваясь взглядом в спокойные, полуприкрытые веками глаза Вадима Петровича, — сделаешь, нет?!» — «Я тебе совет один дам, — сказал Вадим Петрович, выразительно глядя на Лупу. — Покайся — и ничего тебе не будет». — «Ну и гад же ты, Вадик!» — хрипло прошипел Лупатый, медленно поднимаясь с кресла и угрожающе нависая всей тушей над столом Вадима Петровича. — Вон когда я раскусил тебя, суку! Тьфу!» — Он плюнул себе под ноги и крупным, стремительным шагом ринулся к дверям, как человек, спасающийся от погони.

Гневное удушье вдруг перехватило горло Вадиму Петровичу, и, надавив на кнопку звонка, он сказал выглянувшей из-за двери седовласой секретарше: «Зоя Ивановна, пожалуйста, посторонних, без предварительного доклада, ко мне не пускайте». — «Хорошо, Вадим Петрович, я поняла», — озабоченно кивнула Зоя Ивановна и медленно прикрыла дверь.

…В целом же Вадим Петрович был доволен тем, как складывалась его жизнь, и особенно был счастлив как семьянин. Он не питал каких-либо сердечных чувств к своей жене, но был ей благодарен за комфорт, который она создавала ему, и за сынишку Юрку, точную копию его самого, Вадима Петровича. Он удивлялся тому, насколько быстро подчинил себе Светлану, как будто эта женщина, исчерпав душевные силы в борьбе за свою любовь против него же, Вадима Петровича, настолько ослабела характером, что, победив, тотчас же сдалась на милость побежденного и с той поры ему покорна во всем. В первые месяцы супружества она еще пыталась отстаивать какие-то свои капризы, желания и вкусы, но Вадим Петрович, как бы компенсируя свою уступчивость чужому мнению на службе, дома не терпел малейших возражений и каждому своеволию жены отвечал таким тяжелым, близким к ненависти взглядом, что она пугалась и тут же уступала, и так, несколько раз уступив, теперь уже и голоса не поднимала против, а делала все так, как этого желал Вадим Петрович. Порой ему казалось, что она догадывается о его изменах, но она даже намека никогда не сделала на этот счет, а в минуты откровенности признавалась, что счастлива с ним и никого другого рядом бы не потерпела, да он и сам это чувствовал: Светлана любит его. Хотя он был почти уверен, что в тайниках ее души гнездится страх к нему, к его власти над ней, однако он считал свою семейную авторитарность простительной и даже полезной, тем более в отношении Светланы, виновницы жертвы, которую он принес, женившись на ней без желания; да и к тому же, полагал Вадим Петрович, почему бы ей не заплатить некоторую дань повиновения за обеспеченную жизнь, которой она обязана ему всецело. В общем же, оценивая свой брак, Вадим Петрович находил его вполне удачным; а знакомые со стороны, как Курбатовы, Ненашевы, Солодов… даже Жорка Селиванов, говорили, наблюдая Выдриных, что оба они, простосердечная, весело-хлопотливая Светлана и медлительный, немногословный, немного замкнутый Вадим Петрович, прекрасно дополняют друг друга, и называли этот брак счастливым, в чем видели особую заслугу Светланы, успевавшей управляться с таким огромным квартирным хозяйством (помимо каждодневной службы в техотделе треста и отводов-приводов в детсад и обратно Юрки) да еще и за собой следить. Но конечно же основой семейного счастья Вадима Петровича был маленький, теперь уже четырехлетний, Юрка. Отец питал простительную слабость к сыну и, понимая, что поступает неразумно, потакал ему во всем, задаривал игрушками и играми, а в размолвках Юрки с мамой почти всегда поддерживал сына. Стоило однажды Юрке заявить: «Папа, я хочу собачку», и Вадим Петрович, никогда не любивший собак, поручил снабженцу Каштанову раздобыть породистого щенка, — так благодаря капризу сынишки появился в доме Выдриных редкостной породы щенок — карликовый пинчер, к которому Вадим Петрович вскоре неожиданно для самого себя так привязался, что не мог спокойно заснуть, если не ощущал ногами теплый, дышащий комочек…

Будь кто-нибудь другой на месте Вадима Петровича, он, может быть, и удовольствовался бы положением, которого достиг в свои тридцать три года, а дальше вверил бы свою судьбу течению времени, утешаясь надеждой, что где-то этак лет через десять-пятнадцать его переведут (в лучшем случае с повышением) в головной институт, в Куйбышев. Но Вадима Петровича Выдрина такая перспектива решительно не привлекала: он хотел успеха, дерзкого и шумного, и не когда-нибудь, а в скором будущем, теперь, пока он еще молод и полон нерастраченных сил, и этот будущий успех он связывал с Москвой. Он уже давно прицеливался к Москве, прикидывая так и эдак возможности осуществления своей мечты — жить и работать в этой мекке градостроения, но все приходившие в голову варианты отвергал как нереальные. И вдруг счастливая случайность — встреча с Казанчеевым, давнишним другом-однокашником, — помогла Вадиму Выдрину найти надежный, скорый путь в Москву…

Весть о том, что Казанчеов — в Москве, и не кто-нибудь, а начальник главка, член коллегии строительного министерства республиканского значения, дошла до Вадима Петровича через Жорку Селиванова, узнавшего о сногсшибательной карьере институтского товарища тоже окольным путем, и эта весть в первую минуту поразила Вадима Петровича своей неожиданностью. Его было кольнула даже зависть, но мгновение спустя он уже спокойно думал: «А почему бы и нет? Почему не Валерка?» — и вспомнил высокую, сутуловатую фигуру Казанчеева с его широкими, не по годам грузными плечами, внушительный, спокойный взгляд темных, маслянисто-карих глаз монгольского разреза… Еще тогда, в студенчестве, Вадим Петрович чувствовал смутное превосходство друга над собой… в чем, он затруднился бы сразу сказать… может быть, скрытой в Валерке начальственностью характера, манерой говорить веско и неторопливо. Вадим Петрович вспомнил их с Валеркой студенческие шалости, мужские разговоры о женщинах… заполуночные сражения в «козла» на чертежной доске, положенной на четыре пары колен… совместные купанья в Волге, игру в одной команде в волейбол… «Радоваться надо, что Валерка наверху, — подумал вдруг Вадим Петрович и освобожденно вздохнул. — Этот — поможет, должен помочь по старой дружбе!» — и, выписав себе командировку, он полетел в Москву.

Вадим Петрович не однажды был в Москве, но впервые в этот раз прилетел летом, точнее говоря, в конце весны и поразился богатству столичных пейзажей. На протяжении всего пути от аэропорта до центра все пространство справа от шоссе и слева было затоплено зеленым мором леса; и было впечатление, что само это стреловидное, лоснящееся в солнечных лучах шоссе, отшлифованное быстрыми колесами бесчисленных автомобилей, проложено не в пригородной зоне гигантского города, а в девственной, нетронутой тайге, и с единственной целью: радовать глаза людей торжеством разнообразной, самообновившейся лесной стихни, могучее дыхание которой, насыщенное ароматом ландышей и земляники, врываясь в раскрытые окна такси, перебивало все дорожные химические запахи. И даже в центре города целые кварталы тонули в половодье зелени, а к небу прорывались только одинокие многоэтажные дома и новенькие «башни», как будто вся столица, подобно граду Китежу, оказалась вдруг на дне лесного моря. Вадим Петрович в столице не был уже года три и отмечал теперь большие перемены в облике ее: микрорайоны длинных белых девятиэтажек, опоясанных лоджиями и похожих на многопалубные пароходы; белоснежные «паруса» домов на Новом Арбате; высотное здание СЭВа, напоминавшее поставленную на попа гигантскую раскрытую книгу, строчки-окна которой горели во тьме таинственным фосфорически-желтым светом; и — множество стеклянных кубов — кафе и магазинов, тоже залитых по вечерам ослепительным электрическим светом. Когда Вадиму Петровичу попадалась на глаза башня-дом, судя по архитектуре, с улучшенной планировкой квартир, может быть, даже «люкс», он с замиранием сердца думал: «Вот это дом! Вот бы где пожить!» И, глядя на пролетавшие мимо новые модели легковых автомобилей, добавлял про себя: «И — ездить на работу на такой вот красавице машине… Нет, Вадик: куда тебе с суконным рылом в калашный ряд…» Но в то время, как чувства не верили в это, разум твердил: «Буду! Лягу костьми, а буду в белокаменной! Буду!»

В первый же день приезда, уладив в Госстрое необходимые по командировке дела, Вадим Петрович позвонил из гостиницы и узнал, что Валерий Анатольевич в Москве и будет завтра у себя в половине десятого. К этому времени Вадим Петрович и приехал в министерство. Казанчеев, как ему сказали, был уже в своем кабинете, и, к удивлению Вадима Петровича, его пустили туда запросто, без доклада. Едва только увидев входившего, Казначеев, с радостной улыбкой узнавания на широком, располневшем лице, медленно поднялся из-за стола и поспешил навстречу…

Минуту спустя они сидели в углу кабинета за журнальным столиком, пили кофе и разговаривали.

Говорил по преимуществу Казанчеев. Рассказывал, как строил жилые кварталы в Ульяновске. Похоронил мать. Женат на подружке детства. Двое ребятишек: девочка учится в музыкальной школе. По служебной лестнице продвигался с трудом, не раз бывал крепко бит вышестоящими, даже схлопотал «строгача» по партийной линии — за упущение в работе…

Вадим Петрович, понимающе кивая, слушал, замечая перемены в облике приятеля: Казанчеев основательно раздался вширь, плечи, обтянутые светлым полотняным пиджаком, сутуловатые и прежде, просели, как под грузом непомерной тяжести; появились мешки под глазами, придававшие его лицу выражение усталости обремененного заботами человека; во всем, что он ни делал: говорил уверенно-солидным, начальственным баритоном, глядел на собеседника темными, немножко грустными глазами, шевелил ли крупной, темноволосой, уже лысеющей со лба головой, сидящей низко на массивной шее, или закуривал сигарету — неспешно, основательно, — во всем ощущался крупный, знающий себе цену руководящий работник. «Да, вырос Валерка… Подумать только: член коллегии. Вот что значит судьба…»

Тут отворилась дверь, потянуло приятным сквознячком, и кто-то юркоглазый, седой, с бумагами в руках, шагнул было на красную ковровую дорожку, но был пресечен недовольным голосом и взглядом Казанчеева: «Вам разве не сказали, что я занят?!» Человек с бумагами остановился: «Сказали, но…» — «Так почему же вы врываетесь, если знаете, что я разговариваю с человеком?» — «Извините, Валерий Анатольевич, но дело архисрочное: в банк нужно ехать…» — «Любое дело готовится заблаговременно, том более срочное!» — властно разделяя слова, сказал Казанчеев. «Да, но это горящее», — почти умоляюще показывал бумаги проситель. «А вам здесь что, пожарное депо?!» — грозно поднял голос Казанчеев, и человек с бумагами скрылся, как ветром его сдуло. «Плановик мой», — с ноткой презрительности пояснил Казанчеев. «А не слишком ты его?» — тихо спросил Вадим Петрович. «Такие, как он, по-другому не понимают», — и, отхлебнув кофе из фарфоровой чашечки, Казанчеев уже другим, веселым голосом продолжал: «Так вот… а года три назад кривая моей удачи взлетела вверх: проводили на пенсию старика управляющего, и обком, неожиданно для меня самого, предложил мою кандидатуру, «как молодого, энергичного начальника СУ»; так нашему райкому пришлось даже, в спешном порядке, выговор с меня снимать. «Да мы, — сказали они в обкоме, когда объясняли свое решение, — чересчур ему всыпали… за строптивость Можно было и без занесения обойтись». И Валерий рассмеялся, радостно, от души, потом сказал: «Только управляющим я год всего проработал: взяли в Москву. И не за какие-то там заслуги, а просто повезло, как выигрыш в лотерею…» «Валерий Анатольевич, — вдруг громко прозвучал в селекторе женский голос, — вас просит Алексей Александрович!» — «Извини, министр вызывает», — сказал Казанчеев и, оттолкнувшись руками от подлокотников кресла, пошел к своему огромному столу. Слова «министр вызывает» заставили ёкнуть даже сдержанное сердце Вадима Петровича, но Казанчеев, за которым он внимательно следил, никак не обнаружил своего волнения. Медленной, уверенно-хозяйской поступью он подошел к телефонам и, подняв трубку красного, сказал: «Здравствуйте, Алексей Александрович! Слушаю», — сказал спокойно, буднично, даже слегка ворчливо, как человек, которого оторвали от срочного дела. «Алексей Александрович! — отвечал он несколько секунд спустя с еле сдержанным негодованием. — Если вы больше верите вашим заместителям, чем мне, то и спрашивайте с них, а не с меня!.. А я вам говорю, что все это вранье! Мне ведь лучше знать, что делается у меня в главке!» — Шея Казанчеева, обращенного массивной спиной к Вадиму Петровичу, покраснела от гнева, казалось, он вот-вот бросит телефонную трубку. Это было удивительно для Вадима Петровича — так разговаривать с министром!.. «Хорошо, я проверю еще раз и доложу!» — сказал, уже чуть сдержанней, Валерий Анатольевич и, положив на место трубку, нажал на клавишу селектора: «Надя! Пригласите ко мне Токарева!» — «Ты извини, — обратился он к Вадиму Петровичу, подойдя к нему. — Похоже, что нам здесь не дадут поговорить… У тебя есть какие-нибудь дела в городе?» — «Кое-что купить надо», — сказал Вадим Петрович, поднимаясь. «Так давай тогда вечером встретимся, а?.. В «Арбате», например, часиков в шесть. Идет?» — «Договорились». — «Давай у входа в «Лабиринт». Знаешь, где «Лабиринт»?» — «Найду». — «Ну, тогда до вечера!» — и, потрепав приятеля по плечу, Казанчеев с широкой улыбкой проводил его к дверям.

Вечером они сидели в круглом кабинете «Лабиринта» за ужином, с размахом заказанным Казанчеевым, и продолжали разговор.

«…Так вот, — с веселой, вспоминающей улыбкой говорил Казанчеев, когда они с Вадимом Петровичем выпили по рюмке коньяку и он задымил сигаретой. — Приехал к нам в Ульяновск министр, с докладом». — «Этот самый, с кем ты по телефону говорил?» — спросил Вадим Петрович. «Этот самый. Встречали его работники обкома, и я среди них. Он выступал во Дворце культуры как кандидат в депутаты Верховного Совета. Кончил выступать, я — к нему: «Алексей Александрович, не желаете посмотреть, как живут ваши подчиненные?» — «А что ж, с удовольствием», — говорит. Спустились мы в зал, вышли, сели в мою машину и поехали. А сотрудники обкома ждали его, ждали, за кулисами. Кинулись искать. Переполох: министра потеряли…» Казанчеев хохотал негромким, нутряным смехом. Вадим Петрович ему вторил. «Потом кому-то из инструкторов всыпали за это… А у меня дома все уже на мази было, горячий пирог и прочее… Поговорили мы хорошо. Обо всех наших болячках, которые мешают нормально работать, я говорил с ним как на духу. И тут он спросил: «А как вы посмотрите, если вам предложат место в аппарате министерства? Мне очень нужны молодые, инициативные руководители». — «Да нет, — говорю, — Алексей Александрович. Здесь я вопросы решаю. А там что делать? Штаны протирать?» — «Почему же, — говорит, — я вас возьму вопросы решать». — «Ну, если так, мол, другое дело, это заманчиво…» Так поговорили и расстались, я его в гостиницу проводил, а утром — вместе с представителями обкома — в аэропорт. Прошло месяца три, я уж этот разговор и позабыл, вдруг правительственная телеграмма — вызывают к министру. Принял он меня и с ходу: «Начальником главснаба пойдешь?» Я, конечно, опешил — я же инженер, а по образованию — архитектор, какой из меня снабженец?.. А он спрашивает: «А чем тебе больше всего ежедневно приходится заниматься? Разве не снабжением?.. К тому же — это временно. Приобретешь навык государственной работы, а через годик-другой мы дадим тебе строительный главк…» Я согласился, и год работал начальником главснаба, и, скажу тебе, с пользой для себя: ощутил масштабы, почувствовал систему, завязал полезные знакомства, связи в других министерствах. А тут — реорганизация, строительный главк разделили на три: центральный, южный и восточный. Мне дали центр, несколько областей…» «Так вот почему он так свободно отвечал министру!» — подумал Вадим Петрович и признался сам себе, что, будь он на место Валерки, он бы никогда не мог себе позволить этакого тона… «И как тебе работается?» — поинтересовался он у Казанчеева. «Работается интересно, но — больно уж тяжело. Начальства надо мной — до хрена. Одних заместителей министра полдюжины. И все мастера спрашивать с меня. Промышленную базу нужно развивать: нет заполнителей для бетона, работаем на песках, с огромным перерасходом цемента. Ясно вроде бы, что нужно строить мощный дробильно-сортировочный комбинат где-нибудь в Карелии, а оттуда щебень доставлять на стройки по железной дороге. Нет средств, и вопрос не решается. Я пару раз на коллегии выступил с таким предложением. Меня одернули. По министерству слух пустили, что я — прожектер. Я плюнул, замолчал, дую в общую дуду… А, давай лучше выпьем!» Большое, смуглое лицо Казанчеева сделалось на секунду рассеянным, хмурым, потом, когда он опорожнил высокую рюмку с коньяком, разгладилось, он улыбнулся, стал расспрашивать Вадима Петровича об однокашниках, вспоминать студенческие годы… Тогда-то, в этом разговоре, и подбросил Казанчеев мысль Вадиму Петровичу, как ему перебраться в Москву. Оказывается, «Гипрогород», головной институт министерства, где работал Валерий Анатольевич, объявил только что конкурс на лучший проект застройки микрорайона. «Докажи, на что ты способен как архитектор, и тебя возьмут в Москву», — сказал Казанчеев. «Но ведь я работаю совсем в другой системе», — возразил Вадим Петрович. «Да в том-то вся и штука, что, по условиям конкурса, в нем могут участвовать любые институты и архитектурные мастерские вне ведомственной подчиненности! Дерзай, старик! А я тебя в нужную минуту поддержу…» В тот вечер они налимонились основательно и, прощаясь возле гостиницы «Центральная», где жил Вадим Петрович, братски расцеловались, условившись не забывать друг друга и позванивать…

Вадим Петрович вернулся в Лесопольск внутренне окрыленным, но внешне, по обыкновению, сдержанным и деловитым. Пригласив к себе Ненашева и Солодова, он дал им ознакомиться с условиями конкурса «Гипрогорода», которые привез из Москвы, потом спросил:

— Как, участвовать будем?

— Попробовать можно, — сказал осторожный Солодов, вторично просматривая текст конкурса.

Ненашев, глядя на главного архитектора, пожал плечами и улыбнулся с выражением: «Раз надо, значит — надо».

— Я тоже думаю, стоит попробовать, — сказал Вадим Петрович. — Если даже мы получим какую-нибудь поощрительную премию, это сильно поднимет престиж филиала… Я попрошу вас, Аркадий Борисович, — обратился он к Ненашеву, — подумать над составом авторского коллектива.

— Руководство вы, наверно, на себя возьмете? — осторожно спросил Ненашев, угадывая желание начальства.

— Ну, если не найдется другого претендента… пожалуй, — ответил Вадим Петрович, искренне поглядев в глаза своим помощникам.

— Смущает одно обстоятельство, — сказал Солодов, опуская взгляд на лежащее перед ним на столе объявление о конкурсе. — К рассмотрению принимаются лишь проекты, осуществленные, хотя бы частично, в объеме не менее одного жилого квартала, с представлением даже… вот, написано… «заверенной фотографии натуры»… Срок конкурса — всего год. А я сомневаюсь, чтобы возможности нашего треста позволили нам справиться с этой задачей.

— Трест я возьму на себя, — многозначительно сказал Вадим Петрович.

Солодов кивнул:

— Тогда вопрос снимается…

В тот же день Вадим Петрович пригласил к себе домой Жорку Селиванова. Уединившись с гостем в кабинете, спросил:

— Ты как, не охладел еще к своей идее цветного квартала?

— Спрашиваешь у больного о здоровье, — буркнул Жорка, явно чем-то расстроенный.

— Так вот, будем проектировать и строить целый микрорайон из цветных крупнопанельных домов…

Жорка даже в кресле подпрыгнул:

— Как?!

— Так… Проект будем представлять на конкурс «Гипрогорода»… Да-да, уже бригада скомплектована. Ты — архитектор проекта…

— Ну, Вадим! — Жоркины глаза восхищенно засияли. — И ты говоришь об этом таким занудным тоном?!

Вадим Петрович сдержанно улыбнулся:

— Что же мне, плясать прикажешь?

— Конечно! — заорал Селиванов, и великовозрастный детина пустился в пляс перед Вадимом Петровичем, отстукивая по ковру разутыми ногами. — Фу! — сказал он, бросаясь в кресло и тяжело дыша. — Вот это новость! И главное — как все ко времени! Ведь керамический завод начал изготавливать цветную плитку для фасадов! Ну и башка у тебя, Вадим!..

Вадим Петрович, снисходительно чуть-чуть, улыбался.

— Слушай! — спохватился Жорка. — А начальство наше, в Куйбышеве, препятствовать не станет?

— А что нам начальство? Этот вопрос мы и сами в состоянии решить, — сказал Вадим Петрович, днем еще звонивший Капителину и заручившийся его согласием.

— А кто заказчик будет?

— Лесопольский горсовет.

— Э-эх! — шлепнул себя по коленке Жорка. — Эти — не пойдут на цветные дома. Публика там консервативная в жилотделе, я знаю. Они будут шокированы, когда увидят на проекте красный цвет домов, да еще вперемежку с зеленым!..

— Ничего, — успокоенно улыбнулся ему Вадим Петрович. — У нас там свой человек, Триандафилов. Он поддержит, когда нужно будет.

— А, черт! — вскричал Селиванов, весь уже красный от возбуждения. — Да за такое дело даже выпить не грех! У тебя там в баре случайно не найдется чего-нибудь такого? — Жорка щелкнул пальцами.

— Случайно найдется, — таинственно улыбнулся Вадим Петрович, поворачиваясь к бару и открывая его зеркальное нутро…

Они опрокинули по две рюмки коньяку и, между делом, обговорили основные принципы архитектурно-планировочного решения будущего микрорайона…

На следующий день, приказом директора филиала, была утверждена бригада для работы над конкурсным проектом, где, среди авторов-руководителей, значились: Выдрин, Солодов, Ненашев, Селиванов и Барабанов.

Жорка работал в эти дни как одержимый, допоздна просиживал за чертежной доской и вскоре притащил для обозрения Вадиму Петровичу и Ненашеву кучу эскизных проектов различных вариантов планировки. Поиск оригинального решения осложнялся тем, что будущий микрорайон, в соответствии с Генпланом, был жестко ограничен с одной стороны прямолинейным берегом Волги, а с другой — под углом расходящейся с ней магистралью Лесопольск — Аэропорт, и в этот треугольник нужно было ухитриться «вписать», и как можно интересней, жилой микромассив минимум из двух кварталов. И Жорка это сделал. Во всяком случае, один из представленных им вариантов, по общему мнению, вполне отвечал понятию «оригинальный» и в то же время учитывал законы инсоляции и ветровой защиты. В плане микрорайон представлял собой две спирали Архимеда левого и правого вращения, одна из которых располагалась в углу треугольника, образованного Волгой и шоссе, а другая, в два раза большего диаметра, — под ней; при этом внешняя ветвь малой спирали перетекала плавно в ветвь большой, так что вкупе контуры рисунка напоминали искаженную, асимметрическую по горизонтали, восьмерку. Ветви этой двойной спирали и служили (как и в первой, не осуществленной Жоркиной планировке) осями, по которым размещались, каждый со своим углом поворота в отношении солнца и ветра, жилые дома. Во внутренней части обеих спиралей Жорка расставил несколько башен малахитово-зеленого цвета, а по краям спирали расположил белые и кирпично-красные стоквартирные пятиэтажки, между которыми поставил девятиэтажные башни тоже зеленого цвета. На макете, изображавшем в цвете будущий микрорайон, особенно была заметна выигрышная сторона такой планировки: с какой бы точки наблюдатель ни смотрел, глаз радовался праздничному сочетанию красных и белых параллелепипедов-домов на фоне малахитовой зелени фасадов центрального куста девятиэтажных башен, а ритм и пластика объемов зданий были так продуманы, что ансамбль смотрелся как единое, гармоническое целое. С неменьшей тщательностью проработал Жорка и художественное оформление фасадов: для цветовой увязки зданий предусматривалась соответствующая разделка швов: красные и зеленые панели имели белую разделку, а белые — красную или зеленую; своеобразие и выразительность каждому жилому корпусу придавали и удачно найденные компоновка и пропорции балконов, эркеров и лоджий, простеночная часть которых, для создания объемного контраста, имела цвет, противоположный основному: белый для красного и зеленого фасадов и красный — для белого фасада. «Сказочный город!» — при взгляде на макет Жоркиной работы сказал Ненашев и, не сумев сдержать радости при виде удачи коллеги, вдруг улыбнулся Жорке с таким чистосердечием, что Вадима Петровича, считавшего себя запевалой новой идеи, кольнуло ревностью. «Да, этот вариант пойдет», — сдержанно кивнул он Жорке и попросил Ненашева поторопиться с детальной проработкой проекта.

Рабочее проектирование двигалось к завершению, как вдруг к Вадиму Петровичу явился ГИП Барабанов и выразил протест по поводу конструкции фундаментов. Дело в том, что новый, цветной микрорайон предусматривалось возвести на пирамидальных сваях — новинке в области фундаментостроения: по единодушному мнению Солодова и Вадима Петровича, только такой тип фундаментов, обладавший гораздо большей несущей способностью, чем обычные сваи, и потому суливший значительный выигрыш в затратах труда и времени, мог обеспечить реальность заданных сроков строительства (пока что не всего микрорайона, а только одного, меньшего его квартала). И вдруг нашелся человек, да еще и не конструктор, а архитектор, который вознамерился оспорить такое решение…

В то утро Вадим Петрович, сидя за своим столом, в прекрасном настроении от мысли, что конкурсные дела идут пока что, как задуманы (и даже тихонечко подсвистывая своему настроению), визировал бумаги, когда со словом «Позвольте?» отворилась дверь и в кабинет шагнула элегантная фигура Барабанова, облаченного в светлый костюм спортивного покроя.

ГИП № 1 занимал когда-то немалые должности на оборонных стройках, покамест прогрессирующая гипертония не заставила его найти работу поспокойней, и Вадим Петрович, чтя послужной список Барабанова и памятуя о его принципиальных выступлениях на советах, хотел иметь такого человека в союзниках — так, на всякий пожарный случай, — и именно поэтому включил его в состав руководителей конкурсного проектирования, что уже само по себе должно было быть почетно для Барабанова. И когда ГИП № 1, с привычно независимым видом усевшись в кресло, стал излагать свои возражения относительно конкурсного проекта, это явилось полной неожиданностью для Вадима Петровича.

Возражения Барабанова сводились к тому, что пирамидальные сваи, возможно, эффективные в сухих грунтах, в условиях увлажнения, случись оно по какой-либо причине, неминуемо просядут, что может привести к разрушению зданий.

— Нет-нет, в Лесопольске, где нередки разливы Волги, а уровень грунтовых вод имеет склонность к повышению, применение пирамидальных свай — слишком рискованное предприятие! — в заключение сказал Барабанов, и его поджарое, смуглое, как у араба, лицо в обрамлении серебристо-седой шевелюры выразило непреклонность.

— Вы что же, сомневаетесь в компетентности Солодова? — тихо, но выразительно спросил его Вадим Петрович.

— Упаси меня боже! — всплеснул руками Барабанов. — Но и мой двадцатипятилетний опыт строителя тоже кое-что значит…

— У вас опыт строителя, а у Савелия Антоновича почти такой же, — конструктора, — спокойно возразил Вадим Петрович.

— Однако от ошибок ведь никто не застрахован… Поверьте, Вадим Петрович: мое инженерное чутье меня не обманывает — строительство на пирамидальных сваях чревато опасностью… в условиях наших супесчаных грунтов. Я об этом прямо сказал Савелию Антоновичу, но он со мной не согласился.

— Не согласился, потому что вы руководствуетесь интуицией, а Солодов — документальными данными: прогноз гидрометеослужбы убеждает нас в том, что в ближайшие сто лет уровень грунтовых вод в Лесопольске не может подняться выше нижней отметки пирамидальных свай; так что их подмыв совершенно исключен.

— Да разве прогноз может учесть все неожиданности, экологические, например? — с тонкой усмешкой спросил Барабанов и, выдержав паузу, добавил: — Достаточно, скажем, где-то вблизи возвести плотину — и подпор грунтовой воды начнет катастрофически расти…

— Хорошо. Что вы предлагаете? — теряя терпение, но сдерживая себя, бесстрастно вопросил Вадим Петрович.

— Для наших грунтов самый прогрессивный вид фундаментов на сегодняшний день — буронабивные сваи…

Вадим Петрович покачал головой:

— Исключено: для этого необходимо соответствующее оборудование, а его в тресте нет — дефицит…

Барабанов пожал плечами:

— В таком случае остается одно: обычные сваи…

— При глубине их забивки пятнадцать метров? — спросил Вадим Петрович, тая иронию в тонких губах.

— Да, бить надо до плотного, глинистого основания, — согласился Барабанов.

— В то время как пирамидальные сваи достаточно забить всего на пять метров! Разница?

— Да. И — ощутимая; в затратах труда, материалов…

— Больше всего — во времени. Мы с Солодовым прикинули: фундаменты из обычных, параллелепипедных свай удлинят сроки строительства не меньше чем в два раза…

— А в этом случае исключается наше участие в конкурсе, — с сожалением проговорил Барабанов.

— Нет, дело не в этом, — слегка покривил душой Вадим Петрович. — Более важно другое: негде будет разместить рабочую силу. Трест с каждым днем все больше пополняется приезжими, многие из них с семьями. Сейчас они живут пока в палатках, а на зиму их решено поселить в пионерлагерях, с таким расчетом, чтобы к лету они въехали в новые квартиры… нашего экспериментального квартала. Если мы предложим проект микрорайона на сваях с глубиной погружения пятнадцать метров, мы сорвем сроки ввода жилья, без ножа зарежем строителей…

— М-да, — грустно вздохнул Барабанов, — выгоды пирамидальных свай очевидны… только не для наших грунтов: риск слишком велик… И я бы не хотел как ГИП брать на себя ответственность за возможные последствия…

— Главная ответственность лежит на мне и Солодове, — негромко напомнил Вадим Петрович и машинально переставил тяжелую гранитную пепельницу с одного конца стола на другой.

— Существует еще моральная ответственность: знал, видел и молчал, — также негромко ответил ГИП № 1.

— А кстати, почему вы раньше молчали? — спохватился вдруг Вадим Петрович.

— Не сразу в голову пришло проверить несущую способность фундаментов в условиях водонасыщенной супеси…

— Да никакого водонасыщения не будет, — доверительной улыбкой и дружеским тоном попытался образумить Барабанова Вадим Петрович.

— А если будет? — упрямо поглядел на главного архитектора Барабанов.

— Без риска серьезные дела не делаются, — тихо обронил Вадим Петрович. — А риск — благородное дело.

— Риск, возможная плата за который — государственный ущерб, я не могу назвать благородным… Поэтому и прошу вас, Вадим Петрович, освободить меня от участия в конкурсном проекте…

Сама уверенность и непреклонность тона, каким все это высказал Барабанов, подняли в душе Вадима Петровича волну глухого раздражения против ГИПа № 1, но, пересиливая себя, он миролюбиво предложил:

— А может быть, вынесем этот вопрос на рассмотрение технического совета? — Он это предложил, заранее уверенный в том, что совет поддержит точку зрения его и Солодова, а не Барабанова, которого к тому же недолюбливали за необщительность и независимость взглядов.

— Да нет, пожалуй, не стоит, — сказал Барабанов, гася внезапную усмешку, вызванную, вероятно, тем, что он угадал намеренье Вадима Петровича. — В любом случае я умываю руки. — Он извлек из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист бумаги, аккуратно развернул его и положил перед главным архитектором. — Вот мое заявление. Кому прикажете передать дела?

— Передадите мне, — решил неожиданно Вадим Петрович, удовлетворяясь мыслью, что авторский коллектив теперь уменьшится, а размер возможных премиальных возрастет.

Барабанов медленно поднялся и, смущенно шевельнув бровями, сказал:

— Не хочу скрывать от вас, Вадим Петрович, но я намерен высказать свои сомнения по этому же поводу и нашему заказчику…

«Ну и сволочь же ты!» — подумал Вадим Петрович, но, не выдав гнева своего, сказал спокойно, даже с некой снисходительной небрежностью:

— Ради бога…

Барабанов отвесил начальству вежливый полупоклон и, повернувшись, пошел к дверям, прямой и стройный, как английский лорд.

…Две недели спустя законченный проект цветного экспериментального квартала был рассмотрен на техническом совете с участием «заказчика» в лицо Триандафилова и «подрядчика» в лицо главного инженера строительного треста Орлова и, несмотря на энергичные возражения Барабанова по поводу конструкции фундаментов, был горячо одобрен и рекомендован к производству.

Столь неожиданно легкая победа над ГИПом № 1 оказалась возможной потому, что каждое возражение Барабанова Солодов с Вадимом Петровичем опровергали документальными данными с присовокуплением очень важного в подобных случаях заключения экспертной комиссии головного института, что несущая способность фундаментов из пирамидальных свай рассчитана верно, благодаря чему беспокойные сомнения ГИПа № 1 никто из членов совета всерьез не принял. Вадим Петрович мог торжествовать, и он это делал, но молча, не позабыв, впрочем, в отместку за бузу, которую устроил Барабанов, всучить ему такую работенку (кучу разного рода мелких проектных заданий на строительство бань, гаражей, бензозаправочных станций и прочей мелочи), что бедный ГИП № 1, в попытках навести порядок в этом запущенном хозяйство, перенапрягся и слег на неделю в больницу…

Между тем строители, прижатые нехваткой жилья, получив рабочий проект цветного квартала, бросили все силы на его реализацию, радуясь небывалой еще широте открывшегося фронта работ. Загодя изготовив на открытых полигонах нужное количество пирамидальных свай (благо, что формовать их можно было в простейшей деревянной опалубке) и сосредоточив на площадке всю свободную технику, они с таким размахом двинули работы нулевого цикла, что уже к осени сдали все фундаменты под монтаж, а «Жилстрой» приступил к сооружению — одновременно двух — башен-девятиэтажек, расположенных в центре квартала. К Октябрьским праздникам — как это и было предусмотрено проектом организации работ — панельные стены этих башен подвели уже под крыши, и долго они изумляли глаз лесопольцев, всех приезжающих в город своей вышиной и невиданным в провинции сверканием малахитово-зеленых облицовочных плиток, геометрически строго оконтуренных молочно-белыми швами разделки…

Стоит ли говорить, как вместо с разраставшимся строительством «цветного» квартала рос авторитет и главного инициатора этого архитектурного эксперимента — Вадима Петровича Выдрина… Пожалуй, лишь один человек в филиале, Барабанов, не желал воздать должное главному архитектору; и, встречаясь с ним по делу, Вадим Петрович замечал, что ГИП № 1 здоровался с ним по-новому, без прежнего уважительного взгляда и не за руку, как раньше, а лишь скупым наклонением головы, а ЦУ его, всегда, кстати, корректные, выслушивает с каким-то странным, словно бы ошеломленным выражением, и глазами как бы спрашивая у Вадима Петровича: «Откуда ты взялся такой?»

Впрочем, Вадиму Петровичу было теперь глубоко безразлично мнение о нем Барабанова, ибо успех своего архитектурного замысла сделал его значительной фигурой в глазах остальных, — он это замечал, как в зеркале, в обращенных на себя взглядах сослуживцев, сопровождаемых улыбками поощрения и искательности, в значительно возросшей по отношению к нему благожелательности руководства головного института, все чаще привлекавшего его к работе большого совета, наконец, — в уважении, которое оказывал город, популяризируя его имя как автора цветного архитектурного ансамбля на страницах городской газеты… Справедливости ради надо сказать, однако, что это пусть провинциальное, но все-таки признание его авторитета архитектора, хотя оно и было приятно сердцу Вадима Петровича, на личной скромности его никак не отразилось. Напротив, чувствуя себя обязанным перед людьми, которые готовили ему успех, он пригласил их в гости — в честь окончания строительства двух первых башен цветного квартала, — чтобы попотчевать главных виновников торжества отменным ужином. Тогда-то и случилась эта неприятность с Жоркой Селивановым, неприятность, в которой Вадим Петрович целиком и полностью винил себя, свой сдержанный лишь до поры до времени бурный темперамент… тогда как истинным виновником очередной «бузы» был, разумеется, сам Жорка.

Все поначалу было так пристойно, аристократично: раздвинутый во всю длину румынский стол, укрытый снежно-белой скатертью, отягощенный хрусталем, фарфором, изысканными винами и деликатесными закусками — всего понемногу, но расставленными так искусно и красиво, что создавалось ощущение обилия; во главе стола, в розовой, полурасстегнутой безрукавке, с видом именинника на выбритом до синевы лице, сидел Вадим Петрович и незаметно — взглядом, короткой, еле внятной репликой — дирижировал женой, тоже залитой румянцем от беспрерывной беготни на кухню; напротив почетным гостем восседал Орлов, главный инженер строительного треста, напоминавший борца-тяжеловеса, этакий дядя с маленькими глазками за стеклами очков в массивной оправе «дипломат»; а по сторонам — коллеги (лучшего друга Вадима Петровича, Триандафилова, не было по причине его отпускного отъезда): сидевший рядом с женой, дородной хохотушкой, Солодов, не сводивший восхищенно-хитроватого взгляда с хозяина, благодушно улыбавшаяся всем чета Ненашевых, супруги Курбатовы, похожие друг на друга одинаково круглыми лицами, как брат и сестра, и рядом с ними — одинокий Жорка, непрерывно молчаливый в этот вечер, но явившийся уже поддатым, что было заметно по его плывущим блекло-голубым глазам (поддатым он явился, как после рассказал Курбатов, с горя, оттого что накануне в полутемной прихожей собственной квартиры застукал сексуальную свою Ларису в обнимочку с его же каким-то новоявленным приятелем). Естественно, что разговор, оживленный коньячком и винами, вращался вокруг одной и то же темы — строительства цветного экспериментального квартала. Орлов солидно уверял, что трест не подведет проектировщиков: сдаст этот объект заказчику досрочно. Солодов, прекрасно знавший возможности треста, выражал по этому поводу весьма обоснованные сомнения. А Курбатов, проницательно угадывая настроение молчавшего Вадима Петровича, многословно объяснял Орлову, как важно для престижа филиала, Лесопольска вообще, выставить проект на конкурс «Гипрогорода», а этот шанс единственно теперь зависит от строителей: успеют или не успеют они сдать цветной квартал к намеченному сроку — к будущей весне… И вдруг в солидный этот разговор вмешался Жорка — взял да и брякнул в полный голос:

— Чушь вы городите, господа! Не о том печетесь, не о том волнуетесь!..

Вадим Петрович укоризненно-дружеским взглядом попытался укротить незваного оратора, но Жорка, украдкой выдувший уже фужер холодной водки и сильно охмелевший, вышел из повиновения кому бы то ни было и понес, размахивая руками:

— Будущие лавры вам покоя не дают?! А фундамент?! В нем вы уверены?! Ведь на них, на этих чертовых пирамидах, держится вся наша архитектурная идея!.. А-а-а, вы отмахнулись от вопросов Барабанова? А вдруг он прав окажется? Вдруг ливень прольется над городом? Тропический!.. Старики говорят, такое здесь бывало! Или Волга, в самом деле, вымахнет из берегов? Что тогда?!

— Ну, если бы да кабы да во рту росли грибы, — с усмешкой возразил ему Курбатов и, плеснув в Жоркин бокал сухого вина, сказал ему: — Давайте лучше выпьем, чтобы во веки вечные стоял наш фундамент…

Но Жорка, не слушал Курбатова, орал с вытаращенными глазами:

— На песке ты строишь, Вадик! Да еще и, может быть, на мокреньком песочке-то! На плы-ву-не!! — и он погрозил, наглец, Вадиму Петровичу пальцем.

Вадим Петрович, демонстрируя замечательное самообладание, добродушно улыбался Жорке и помахивал ему рукой: мол, будет, будет, стоит ли так кипятиться, — и с этой же улыбкой оглядывался на гостей. А Солодов сказал, удачно вклиниваясь в паузу Жоркиной филиппики:

— Оно и видно, Георгий Иванович, что в инженерной геологии вы не очень-то сильны: какие же у нас, в Лесопольске, могут быть плывуны?..

Ненашев и симпатичная его жена — блондинка обратились к Жорке через стол с деликатно-успокоительными улыбками, но Жорка их не видел: его хмельной, обвиняющий взгляд был нацелен в Вадима Петровича. И тут, из стихийного желания каждого на корню пресечь скандальный бунт и в то же время защитить установившуюся точку зрения, все, почти разом, стали Жорку урезонивать:

— Неужто вы думаете, Жора, что какой-то Барабанов, который ходит и на людей не смотрит, больше, чем Вадим Петрович и Савелий Антонович, разбирается в фундаментах? — с раскатистым смешком и негодующим пожатием плеч вопросила супруга Курбатова.

— В конце концов, существует теория, прогнозы, методы расчета, — поддержал жену Курбатов.

— Я должен вам заметить, молодой человек, — деликатно-наставительно вмешался и Орлов, бывший, правда, всего на десять лет постарше Жорки, — что ваше такое публичное недоверие, особенно ваш, извините, ресторанный тон… они… м-мм, оскорбительны для Вадима Петровича…

— Жоржик, пожалуйста, скушай что-нибудь. Ты совершенно ничего не ешь, — обратилась к нему и хозяйка.

Но Жорка уже был неуправляем. Он побледнел, задрожал лицом и, грозяще вскинув свою кривую, длинную, как у гориллы, руку, заорал на всю гостиную:

— Валяйте, валяйте! Лижите задницу Вадиму! Он вас не забудет!..

Тут-то и не сдержался Вадим Петрович. Мысль о том, что вот сейчас, сию минуту, как ударом молотка по хрусталю, разбили грубым оскорблением атмосферу дружеского единения его с людьми, мнением которых он привык дорожить, привела его в бешенство. Он вскочил и, под ахи и вздохи дам и гробовое молчание мужчин, подскочив к Селиванову, сказал ему сквозь зубы:

— Выйдем!

Судорожно ухватив приятеля за руку, Вадим Петрович почти волоком втащил его в соседнюю комнату и, разряжая накопленную злобу на виновника позора своего, изо всех сил саданул винтом крутящегося Жорку кулаком под дых. Жорка ахнул, схватился за живот и, корчась, повалился на пол.

— Сволочь! — бросил ему хриплым шепотом Вадим Петрович и, выйдя в коридор, тщательно прикрыл за собою дверь. Потом оправил на себе рубашку и, со смущенной улыбкой выйдя к гостям, сказал спокойным, будничным тоном:

— Перепил человек, что с него взять… Проспится — будет прощения просить.

— Ты спать его уложил? — сердобольно спросила Светлана, знавшая о семейном неблагополучии Жорки и сочувствовавшая ему.

— Да, уложил, — пробормотал Вадим Петрович и, подойдя к столу, предложил всем выпить, чтобы скорей забыть неприятный инцидент.

…Но Жорка так и не вышел к гостям. Когда, немного погодя, Светлана заглянула в комнату, куда его втащил Вадим Петрович, Жорки там уже не оказалось — он ушел, неслышно и незаметно.

А на следующий день в папке документов, требовавших визы главного архитектора, Вадим Петрович обнаружил заявление Селиванова с просьбой об увольнении по собственному желанию и в связи с семейными обстоятельствами; внизу стояла подпись Ненашева: «Не возражаю». Вадим Петрович заявление визировать не стал и попросил секретаря вызвать к нему заявителя, но Жорка к нему не явился, а через две недели, в соответствии с законом, не вышел на работу, стал, как говорили, пропадать в пивных, пока ему не оформили увольнение. Получив трудовую книжку, он тут же исчез в неизвестном направлении, оставив жене заверенное нотариусом заявление-согласие на расторжение брака и забрав с собою лишь носильную одежду и книги по архитектуре. А погодя исчезла из города и Лариса, сняв с души Вадима Петровича остатки неловкости за былые, давно уже прекращенные встречи с этой женщиной.

О потере Жорки Вадим Петрович пожалел не раз, и не только он — Ненашев тоже: как бы там ни было, признали они оба, а у Жорки была архитектурная башка. Вадим Петрович, сколько он потом ни размышлял на эту тему, так и не понял, какого черта Жорка бросил филиал и какого рожна ему вообще нужно было. Ведь, казалось бы, здесь, в Лесопольске, сбывается его многолетняя мечта — строительство цветного микрорайона, который рос не по дням, а по часам; по службе он тоже сделал немалый скачок, продвинувшись в замы Ненашева; впереди маячила Жорке увесистая премия (у Вадима Петровича твердое было предчувствие, что на конкурсе «Гипрогорода» хоть какую-нибудь, а премию получит их проект), а вместе с ней — и всесоюзная известность архитектора. А он, осёл, все бросил и смотался неизвестно куда. Зачем, спрашивается. Может быть, из-за него, Вадима Петровича? Затрещина его обидела? Да мало ли что не случается между друзьями… А может быть, из-за Ларисы? Да разве стоит того баба, пусть самая красивая, по-твоему, чтобы из-за нее ломать себе жизнь? Глупость, конечно! Нужно было перешагнуть через эту стерву… Да, Жорка оказался слабаком… «А все же парня жаль, — думал иногда о нем Вадим Петрович, — пропадет ведь без дружеской поддержки, сопьется…»

Бегство Жорки Селиванова как бы открыло начало целой серии личных неприятностей Вадима Петровича, и первая из них касалась его отношений с сестрой Валентиной.

Собственно, до последнего времени никаких отношений между ними не было. Он знал, что у него есть в Куйбышеве сестра, но когда, бывая в головном институте, наведывался домой и видел Валентину, эта длинноногая молчаливая женщина с вечно распущенными волосами и унылым, бледным лицом никакого родственного чувства в нем не вызывала, а ее привычка часами просиживать в своей комнате за прослушиванием неимоверно нудных и длинных симфоний казалась ему признаком какой-то душевной ненормальности.

Встречаясь, они обменивались двумя-тремя малозначащими фразами — он полушутя о чем-нибудь спрашивал, она суховато отвечала. Этим, по существу, и ограничивались их родственные отношения. Живя в Лесопольске, Вадим Петрович узнал, что Валентина вышла замуж за своего же однокурсника; потом — что Валентина развелась, спустя всего полгода, — не сошлись характерами, говорила мать, но эти вести были глубоко безразличны Вадиму Петровичу, потому что ничего хорошего он от сестры уже не ждал. Последние несколько лет она жила разведенкой, но, как жила, Вадим Петрович знать не хотел, а мать о том помалкивала (Анна Александровна как будто стала стесняться откровенничать с сыном), но по тому, как она вздыхала, произнося имя дочери, и какими глазами на нее смотрела — так смотрят на сирых и убогих, — брат мог догадываться, что живется Валентине трудно и несчастливо, но и это было ему безразлично, потому что он уже привык к безразличию в отношении своей сестры, как будто Валентина была ему не родной, а совершенно посторонний, чужой человек. И вдруг в один прекрасный день Анна Александровна сообщила сыну радостную весть, что «за Валенькой ухаживает очень даже приличный мужчина, моряк дальнего плавания с Черноморья, и, кажется, намерен вот-вот посвататься…» Вадим Петрович, оказавшись вскоре в Куйбышеве, зашел домой, где и застал случайно оказавшегося в гостях жениха Валентины. Звали его Вениамином Олеговичем. Он был лет на десять старше невесты, но держался очень браво. Он служил первым помощником механика на торговом судне, которое ходило иногда в загранку, а в Куйбышев приехал в командировку, в пароходство, но, впрочем, познакомился он с Валентиной в свой предыдущий, отпускной приезд (в Куйбышеве жила его мать). Вадиму Петровичу он сразу понравился — широтой, с какой он всех одаривал подарками: батю — турецкой трубкой и пачкой редкостного голландского табаку, Анну Александровну — сногсшибательной хозяйственной сумкой итальянского производства, а Валентину — набором французской косметики. Вадима Петровича тронуло то, что и он не забыт: моряк преподнес ему занятную авторучку — с раздевающейся донага девицей в купальничке. Вадим Петрович нашел, что человек, который ходит в загранку на большом торговом судне, да еще в солидной должности — механика, перспективный человек, и высказал это мнение родителям. Обрадованные старики даже всплакнули от умиления и стали готовиться к свадьбе, после которой, по словам жениха, молодые должны были уехать на жительство в Одессу. И когда, казалось бы, дело было слажено и в Куйбышеве ждали только даты регистрации — 5 декабря, позвонила в Лесопольск Анна Александровна (уже в конце ноября) и плачущим голосом сказала сыну, что Валентина только что отправила Вениамину Олеговичу телеграмму, чтобы он не приезжал, потому что-де она выходить за него раздумала. Анна Александровна умоляла сына приехать и поговорить с сестрой. Вадим Петрович был уже настроен, что замужество сестры даст ему с семьей возможность, без всяческих хлопот и без особенных расходов, отдыхать каждое лето в Одессе, где Вениамин Олегович владел квартирой с окнами на море, а старикам, со временем, — возможность перебраться ближе к дочери, чтобы в свое удовольствие прожить остаток лет на пенсию (чина генерала батя так и не был удостоен), и мысль о том, что эти планы сорваны единственно из-за дурости Валентины, привела его в бешенство. Однако, овладев собой, он выразил матери сомнение в своих способностях образумить сестру. Но Анна Александровна поспешно возразила, что, напротив, только он один и сможет наставить Валентину на истинный путь, потому что брат Вадик для нее самый большой сейчас авторитет. «Это что-то новое», — пробормотал Вадим Петрович в телефон, искренне изумленный таким заявлением матери. «Да, да! — захлебываясь быстрыми словами, продолжала Анна Александровна. — Она ведь такая у нас, поперечная: при тебе слова лишнего не скажет, а соседям и знакомым уши о тебе прожужжала. Она гордится тобой, что ты всего добился собственным упорством!» — «Хорошо, попробую, — сказал Вадим Петрович. — Завтра я буду в Куйбышеве». Его вызывали как раз в головной институт.

Приехал он вечером и, добравшись домой, сразу после семейного ужина, который прошел в панихидном молчании, уединился с Валентиной в ее комнате.

— Так что случилось с твоим сватовством? — миролюбиво начал Вадим Петрович, садясь в единственное в комнатке кресло, в то время как сестра села на стул подле зажженного торшера: все так же, до плеч, распущенные волосы, правда, тщательно расчесанные и блестящие, все та же привычка скрещивать длинные, стройные ноги буквой «икс», а в тонких пальцах — дымящая сигарета и — это уже новое, отмстил про себя Вадим Петрович, — какой-то странный, мгновеньями меняющийся взгляд, то радостный, то грустный.

— Случилось, Вадик, то, что я полюбила, — сказала она с надеждой в глазах, что брат поймет ее. — Ты ведь знаешь, Вениамину Олеговичу я дала согласие на брак вынужденно, из боязни век провековать одной… Нет-нет, — добавила она поспешно, заметив, видимо, возмущенно в глазах Вадима Петровича, — он милый, хороший человек, но… понимаешь, жить без любви — это было бы ужасно, — и она печально покачала головой.

— И кто же он, твой новый?.. — тихо и словно бы безразлично спросил Вадим Петрович.

— Актер нашего драматического театра, — сказала Валентина, и нечаянная улыбка счастья осветила ее грустное лицо.

И при мысли о том, что Валентина, в ее-то положении, посмела еще выбирать, отдав предпочтение какому-то актеришке, который, как и все они, — по давнему убеждению Вадима Петровича — был, конечно, пьяница, развратник и, уж наверняка, какая-нибудь голь перекатная, мгновенный гнев тупой волной ударил в голову ему, и, чувствуя, что все сейчас испортит, но не имея уже сил сдержаться, он тем же тихим голосом сказал:

— Да, конечно, это ведь легче, интересней — жить потаскухой…

Валентина вздрогнула, побледнела, из глаз ее, расширенных, как от ужаса, покатилась слеза, и, едва шевеля помертвелыми губами, она сказала еле слышно:

— Какой же ты негодяй…

При слово «негодяй» Вадим Петрович, словно вскинутый пружинами, ринулся к сестре и, давая выход бушевавшему в нем бешенству, тремя короткими ударами, с правой и с левой, нанес Валентине пощечины, так что у нее трижды дернулась голова. Она инстинктивным движением прижала ладони к лицу, встала и, шатаясь будто пьяная в своем полосатом халате, вышла из комнаты.

Через минуту, овладев собой, Вадим Петрович собрался было выйти, но дверь перед ним распахнулась, и он увидел на пороге мать, неестественно выпрямленную, с длинной, вытянутой шеей, и за ней — отца в подтяжках, тучного и круглого, как воздушный шар, и Анна Александровна сказала с ужасом и изумлением:

— Как… ты, мой сын, культурный, образованный человек… оскорбил и ударил сестру?!

— Вон из нашего дома!! — заорал и затопал на него отец, весь красный от негодования. — Вон отсюда, мерзавец!!

Вадим Петрович судорожно юркнул между Анной Александровной и косяком, пробежал в переднюю, с лихорадочной поспешностью оделся, пряча глаза от взглядов родных, и, схватив портфель, выскочил из дому. На душе у него было скверно…

Наутро, заночевав в гостинице, он пошел в институт, и оказалось, что там его ожидает сюрприз — творческая командировка в Болгарию, на три месяца, начиная с апреля, — время было подходящее: март был крайним сроком представления проектов на конкурс, так что с оформлением необходимой для этого документации, требовавшим личного контроля и подталкивания Вадима Петровича, он успевал и, значит, мог уехать со спокойной совестью.

Заполнив все нужные для поездки за границу (первую в своей жизни!) бланки, доложив Капителину о текущих долах филиала и заверив его, что, судя по ходу строительства, цветной квартал к марту месяцу должны сдать под отделку, Вадим Петрович дружески распрощался с начальством и уехал в Лесопольск в приободренном настроении. Но дома ждали его неприятности: любимец Вадима Петровича карликовый пинчер искусал в его отсутствие сынишку Юрку…

Пинчер Буль, как его назвал Вадим Петрович, подрастая (по размером оставаясь не больше взрослого котенка), все чаще проявлял свой злобный и кусачий норов. Однако никакого беспокойства по этому поводу у хозяина не возникло: Вадим Петрович считал, что порядочной собаке и положено быть злой — ко всем, за исключением хозяев, разумеется. И когда у него на глазах его Буль впервые тяпнул гостя, — им оказался Жорка Селиванов, — Вадим Петрович так объяснил это вслух (для себя и для Жорки): у пинчера настолько острая реакция на чужих, что достаточно было Жорке неосторожно махнуть рукой — и Буль это понял как покушение на хозяина, поэтому и тяпнул. По тайному мнению Вадима Петровича, он это проделал мастерски: черный, лоснящийся, с крошечной крысиной мордочкой, на которой яркими бусинами желтели глаза, он беззвучно вскинулся вверх на целых полтора метра — да еще и с таким красивым разворотом в воздухе, как будто шел на сальто, — и, ощерив острые как иглы зубы, вцепился ими Жорке в руку, оставив у него на запястье гроздь кровавых капель… Позднее он таким же макаром укусил Курбатова, потом — жену Ненашева, с которой дружила Светлана, потом — снабженца Каштанова — всех, кто бывал в доме Выдриных. Светлана возмущалась Булем, просила мужа удалить его из дома, но — тщетно: Вадим Петрович смотрел на злобные проделки Буля спокойно, будучи уверен, что такова уж, видимо, натура пинчера, и не наказывал его, пока обнаглевшая собачонка не осмелилась цапнуть за ногу саму Светлану. Только после этого Вадим Петрович сделал строгое внушение Булю и, для порядка, стеганул его пару раз ремешком, да и то слегка: уж больно преданными, человечьи-преданными глазами смотрела на него животина…

Узнав, что Буль покусал сына, увидев его перебинтованную руку — «Злой Буль! У-у!!» — замахнулся Юрка здоровой рукой на виновато жавшуюся к ногам хозяина собаку, — Вадим Петрович понял с сожалением, что с Булем придется расстаться, тем более что жена, во всем, большом и малом, подчиняясь воле Вадима Петровича, на сей раз проявила характер и сказала:

— Делай с ним что хочешь, но в доме чтобы я его не видела! Или — если тебе Буль дороже семьи — я забираю Юрика и мы уезжаем в Пензу, к тете. Хватит!

— Ладно, я отдам его собачникам, — решил Вадим Петрович.

— Только не собачникам! — вскричала Светлана и добавила с грустью: — Боже, какой ты, оказывается, жестокий…

— Не надо собачникам! Не хочу собачникам! — заныл и захныкал Юрка.

— В таком случае, отдам кому-нибудь, — задумчиво глядя на Бульку, сказал Вадим Петрович.

— А ты думаешь, у других хозяев он кусаться перестанет? — с сомнением спросила Светлана.

— Ну, я найду, что с ним сделать… Охотничьему обществу подарю, — нашелся Вадим Петрович и, надев на Буля ошейник с цепочкой, повел его на улицу.

В душе Вадим Петрович уже решил, что Буля нужно пристрелить, чтобы ниоткуда не было ему нареканий за негодное воспитание щенка. Он вошел в соседний подъезд и, привязав Буля внизу, у батареи, поднялся на третий этаж, к Триандафиловым. Ивана Терентьевича дома не оказалось. «Со вчерашнего утра в обкоме», — сказала его жена-«старушка», часто-часто помаргивая глазами, словно она стыдилась своих морщин, преждевременно избороздивших все ее лицо. По просьбе Вадима Петровича она вынесла ему одно из трех охотничьих ружей, одноствольное, которое муж имел обыкновение одалживать Вадиму Петровичу, когда они вместе отправлялись в затон бить уток, и коробку с патронами. Пообещав вернуть ружье сегодня же, Вадим Петрович спустился вниз, взял за поводок Буля и, выйдя на улицу, прошел дворами к Волге, плоско изогнувшейся широкой, белой от снега дугой. Вечерело. На расчищенном от снежных наметов льду мальчишки играли в хоккей, оглашая ближний берег победно звонкими кликами и отрывистыми щелчками клюшек по шайбе. У самой кромки льда двое каких-то пацанов в черных мохнатых шапках катались на салазках, в которые впрягли матерую немецкую овчарку… В этом месте Вадим Петрович приостановился и несколько минут стоял в недвижности, вспоминая собственное детство и стрелку Волги в Куйбышеве, где так же бегал с хеврой на коньках, а летом нырял и купался… Он посмотрел на Буля, черным комочком свернувшегося у его ноги и вопросительно косившего на хозяина желтым блестящим глазом, и побрел по-над берегом дальше, к железобетонному мосту, по которому, гудя моторами, неслись автомашины одна за одной, бросая впереди себя бледно-желтые снопы света… Архитектура моста была унылой, то есть никакой архитектуры мост не имел: длинная-длинная гладкая серая балка, перекинутая по таким же гладким и уныло-серым опорам с берега на берег, и больше ничего… Пейзаж такой как раз подходил настроению Вадима Петровича. Сопутствуемый Булем, которого он отстегнул от поводка, Вадим Петрович спустился по заснеженному конусу устоя вниз — таким маршрутом он обычно прогуливал пинчера — и здесь, под мостом, где глухо и сонно гудели высоко над головой машины, вынул из кармана сверток. Распотрошив его, он бросил Булю на снег любимое лакомство — сырой кусок бараньего ребра; и покамест пинчер, тихо урча, расправлялся с бараниной, Вадим Петрович недвижно, как окаменелый, глядел на него. Потом, находясь в каком-то состоянии безразличия, он, как во сне, проделал то, что нужно было сделать: снял с плеча ружье, зарядил его, свесив дуло книзу, и, как только пинчер, перестав облизываться, взглянул на хозяина, Вадим Петрович осторожным движением дула стал почесывать Булю живот. Буль, впервые видевший в руках хозяина этот предмет и не ведавший о его назначении, с готовностью свалился на снег и поднял кверху свои кривоватые лапы; тогда, продолжая ласково почесывать животину, Вадим Петрович тихонько двинул дуло ближе к уху Буля, и в момент, когда оно коснулось околоушной впадины, самой чувствительной у собаки, которая от удовольствия зажмурила глаза, Вадим Петрович надавил курок. Ударил выстрел — непредвиденно гулко под сводами моста, — Буль дернулся и, судорожно потянувшись, замер. Вадим Петрович вытоптал прикладом глубокую нору в ближайшем сугробе и, приподняв собаку за теплый загривок, аккуратно уложил ее в снежно-ледяную гробницу, бросив поверх ненужный теперь поводок; потом подгреб ногами снегу и, с помощью приклада тщательно замуровав отверстие норы, побрел обратно, низом, по тропинке, вьющейся вдоль кромки льда. Он шел и, вспоминая Буля, убеждал себя, что держать собак, к которым привязываешься больше, чем к людям, — опасное занятие, и он, Вадим Петрович, никогда уже не повторит такой ошибки…

…Следующая неприятность, как Источник драматических переживаний Вадима Петровича, обрушилась на него вскоре после гибели Бульки: на выборах в городской Совет, по рекомендации обкома, был избран председателем исполкома давнишний недоброжелатель Вадима Петровича, в школьные годы комсомольский секретарь его, Алешка Родников, в свое время грозивший даже побить Вадика Выдрина из-за Ольги Зюзиной…

Вадим Петрович слышал краем уха, что Алешку, работавшего в «Куйбышевгидрострое», взяли недавно в обком инструктором строительного отдела, и все же весть о том, что его избирают мэром Лесопольска, явилась для Вадима Петровича полной неожиданностью и неприятно взволновала его. Он попытался успокоить себя мыслями о том, что, в конце концов, слишком много воды утекло с тех давних школьных лет, чтобы Алешка, по старой памяти, начал вдруг подкапываться под него, да и авторитет его как главного архитектора был достаточно высок и безупречен, чтобы ему можно было опасаться чьих-то козней, пусть даже и новоявленного мэра; к тому же, прикидывая перспективы своей будущей работы с Родниковым («Чем черт не шутит, а вдруг мне не удастся перевод в Москву», — подумал тут Вадим Петрович), он уповал еще на то, что Алешка за эти последние восемь лет наверняка пообтесался жизнью и по характеру не может уже быть таким отчаянным «комсомольцем», каким слыл в юности. Однако, так и оставшийся замом, Триандафилов развеял иллюзии приятеля: по его словам, новый мэр с первых же дней показал характер нелицеприятный и прямой, быстро ознакомился со всеми недочетами в работе аппарата, с ходу сделал нужные, на его взгляд, смещения и перемещения («Новая метла, чего же ты хочешь», — с усмешкой заметил тут Триандафилов), так что на него уже ходили жаловаться в горком («Да только без толку пока», — вздохнул «зампреда»); а по тому, в какой манере он провел первые заседания, ясно стало всем, что пришел хозяин, который, требуя с других, не боится брать и на себя («Не чета предшественнику: тот всю работу на меня перевалил, а сам — барствовал», — то ли с сожалением, то ли с одобрением сказал Иван Терентьевич); самое же неприятное из всего услышанного от Триандафилова было то, что новый мэр отобрал у него дела по строительству, кинув такую знаменательную фразу: «Хватит тебе забот по торговле и быту. Да и строитель ты аховый. Градостроительство я буду курировать сам. Точка!» (Вадим Петрович вспомнил: «точка» было любимым словечком Родникова.) Впрочем, в самое ближайшее время главный архитектор получил возможность лично видеться и разговаривать с Алешкой Родниковым, когда был приглашен на созванное мэром представительное совещание по градостроительству.

Высокий, со спортивной выправкой, с голубовато-серыми испытующими глазами на худом, чуть скуластом лице, это был, несмотря на седину висков и огрубелые годами черты, все тот же Родников Алешка, при виде которого сердце Вадима Петровича ёкнуло в тревожном предчувствии.

Оставшееся время, до начала заседания мэр расхаживал по кабинету свободно и уверенно, как будто здесь уже давно работал, и, останавливаясь перед каждым незнакомым ему приглашенным, просил назваться и с минуту внимательно, сосредоточенно смотрел на него, словно стараясь получше запомнить. Дойдя до Вадима Петровича, он сразу же признал его и, протягивая (Вадиму Петровичу показалось, замедленно и не очень охотно) руку для пожатия, сказал живым, энергичным голосом:

— Слышал, слышал, что ты здесь. Что ж, поживем — поработаем! — И, не сразу отцепив свой проницательный взгляд от смиренно внимающих глаз Вадима Петровича, сказал, делая для всех широкий жест в сторону большого заседательского стола: — Прошу рассаживаться!

И начал совещание…

Рассмотрев некоторые общие проблемы строительства Лесопольска и показав при этом завидное знание дела, Родников сказал:

— А теперь о цветном микрорайоне. — Он посмотрел на Вадима Петровича. — Сама по себе идея, я считаю, блестяща. Ваш трест, — перевел он глаза на Орлова, — достоин всяческих похвал за рекордно-быстрые сроки монтажа, которые он там демонстрирует. Но один вопрос, — снова обратился он к Вадиму Петровичу, — здесь недостаточно проработан. Это — фундаменты. Я ознакомился с материалами дискуссии по этому поводу, — Родников похлопал по лежащей перед ним пухлой папке с документами, — И хотя протестующий голос вашего ГИПа Барабанова был одинок, я нахожу его тревогу обоснованной. Впрочем, такие дела голосованием не решаются. А что касается заключения экспертов «Жилпроекта», то ведь оно касалось проверки методов расчета фундаментов именно в сухих, а не в водонасыщенных грунтах. А наши гидрометеорологи, вполне может быть, и не учли каких-нибудь экологических факторов. Как вы считаете, Вадим Петрович, может быть, нам стоит обратиться в соответствующий институт Академии наук? Пусть-ка ученые мужи дадут нам гарантии, что наши грунты застрахованы от водонасыщения. А, как вы думаете?..

— Думаю, что это правильно, — кивнул Вадим Петрович, не желавший брать всю полноту ответственности за выбор фундаментов на свой филиал.

— В таком случае, и попросим вас как главного архитектора города сделать соответственный запрос в академию, — сказал Родников и перешел к другому вопросу.

Эта первая, как и последующие, встреча с Родниковым была, казалось бы, вполне доброжелательна для Вадима Петровича, и все-таки какая-то неясная тревога легла ему на сердце; и это предчувствие, как оказалось, не было мнимым…

К середине апреля, в условленный срок, были сданы под отделку две последних девятиэтажных башни, и цветной квартал, освобожденный от строительных машин и мусора, залитый внутри асфальтом и озелененный, предстал перед людьми во всей своей красе, похожий издали на уголок сказочно-нарядного города будущего. Десятки раз сфотографированный под различными углами зрения (в том числе и с вертолета, который «устроил» Вадиму Петровичу Триандафилов), цветной квартал, в виде панорамных позитивов и сопутствуемых им проектно-сметных документов, отправился уже в Москву защищать оригинальность мысли авторов проекта, а Вадим Петрович сидел, можно сказать, на чемоданах, чтобы тихо и спокойно вылететь в Софию, как вдруг тринадцатого утром («И будешь после этого не верить в чертову дюжину», — вспоминал потом Вадим Петрович) в квартире Выдриных забрякал телефон, и встревоженный голос Орлова сказал Вадиму Петровичу, что на фасадах двух пятиэтажек, ближайших к Волге, появились опасные трещины. Вадим Петрович, уже одетый, чтобы ехать в институт, чертыхнулся и помчался на своей машине к месту происшествия, где ждал его Орлов. Действительно, на угловых панелях двух соседних домов — зеленого и красного (еще не отделанных внутри) — зияли раскрытые трещины. Судя по характеру трещин, садились фундаменты. Вскоре подъехал Родников, которому тоже сообщили об аварии. Стали гадать о причинах просадки и ни к чему не пришли: Волга берегов не покидала, о прорыве плотин поблизости слухов не было, «тропические ливни», о которых вспоминали старожилы, на засушливые земли Лесопольска не пролились. В местах образования трещин было решено установить «маяки», после чего все трое разъехались по кабинетам…

Часть «маяков» уже через день полопалась. Сомнений не было: просадка продолжается… Тогда вблизи места аварии пробурили скважину и, опустив в нее контрольные датчики, стали наблюдать за состоянием грунта: он оказался с повышенной влажностью, и она день ото дня росла. Родников распорядился, впредь до устранения аварии, все работы по отделке квартир в новых домах прекратить. Впрочем, причину нашли очень скоро. Ее угадал Барабанов, имеющий солидный опыт в фундаментостроении: «виновным» оказался водовод машиностроительного завода, вступивший в строй еще летом прошлого года: из-за небрежной заделки стыков трубопровода происходила такая утечка воды, что под землей образовалась настоящая река, нашедшая выход к Волге вблизи цветного квартала. Траншею водовода, оперативно и организованно, вскрыли на всем ее протяжении и, перечеканив швы, тем самым устранили утечку воды. Кстати, все расходы по этой процедуре был вынужден, под нажимом Родникова, принять на себя бракодел-исполнитель СУ «Гидроспецстрой». Тем временем Орлов ликвидировал осадку фундаментов аварийных домов, «заморозив» грунт под ними, инъектированием специальным раствором. Эта операция обошлась в несколько тысяч, которые, опять-таки благодаря Родникову, взыскали уже с самого завода…

Вадим Петрович, измученный переживаниями за эти две недели устранения аварий, облегченно вздохнул, но, оказалось, преждевременно… Первый же «послеаварийный» разговор с Родниковым насторожил и расстроил его.

— Теперь ты понял, что строить на таких фундаментах — все равно что строить на авось? — прямо спросил мэр, специально пригласив его для беседы в свой кабинет и жестом усадив архитектора на стул перед своим столом.

— Кто же мог предположить эту идиотскую утечку из водовода? — пожал плечами Вадим Петрович.

— Да, плохи, плохи наши дела, Вадим Петрович! — Оттолкнувшись от стола, Родников решительно поднялся и маятником заходил перед архитектором — взад-вперед, взад-вперед, искоса ощупывая его взглядами. — Ведь целый квартал отгрохали, да какой — уникальный, можно сказать, по замыслу! А что в результате? Мыльный пузырь! Только золотой мыльный пузырь. А почему? Потому что авторы проекта исключили случайности. Да тебе ли не знать, Вадим Петрович, что все держится на фундаменте… Нет, брат! Если строишь на века — обязан учесть любые неожиданности!..

«Тоже еще, вздумал мне мораль читать», — с непроницаемым видом слушая мэра, подумал Вадим Петрович, а вслух сказал:

— Да-а, второй квартал придется ставить на обычных длинномерных сваях.

— Почему же только второй? — с удивлением взглянул на него Родников. — Первый тоже нужно подпереть длинномерными сваями.

— Но ведь это невозможно, — возразил Вадим Петрович.

— Очень даже возможно: разобрать дома — и забить! Точка!

— Разобрать дома? — растерянно переспросил Вадим Петрович. — Вы, наверно, шутите?

— Нисколько! — Родников остановился напротив Вадима Петровича и почти в упор спросил: — Или, может быть, ты предлагаешь все оставить, как есть?.. До очередной аварии? Или ты исключаешь новые неожиданности?

— Я не исключаю, — медленно сказал Вадим Петрович, — но думаю, что в случае подобной аварии ее будет нетрудно устранить таким же способом, как это только что сделано.

— Гм! — иронически хмыкнул Родников, стоя перед ним в позе Наполеона и слегка покачиваясь. — А если, в случае аварии, фундаменты начнут садиться каталически с разрушением зданий?! Если погибнут жильцы? Нет, Вадим Петрович, приглашать людей на поселение в дома — пусть самые распрекрасные, дома будущего! — но стоящие на хлипких фундаментах, — авантюризм чистой воды! На такое горсовет не пойдет! Я дал уже распоряжение Орлову: прекратить все работы в цветном квартале. А народ, живущий в первых трех сданных домах, мы пока переселим… благо лето на носу, найдем куда!

— Вы хотите сказать, что решение разобрать дома уже принято? — тихо спросил Вадим Петрович, весь холодея от одной этой мысли.

— Да хватит тебе навеличивать меня! — укоризненно взглянул на него мэр. — Ведь мы почти однокашники… Да, решение принято: мы создаем комиссию с участием ведущего НИИ по строительству. И я заранее могу сказать: дома придется разбирать! А что, разве есть какой-нибудь иной выход?

— То есть я убежден, что есть, — сказал Вадим Петрович, обдумывая возражения.

— Какой же?

— Самое надежное и быстрое — укрепить грунт инъектированием…

— Под всем кварталом?!. Это обойдется в два раза дороже, — сказал Родников. — Я прикидывал, и эти расчеты проверили в строительном отделе обкома. Можешь сам посчитать: демонтаж с последующим монтажом дешевле… Средства нам обещал облисполком. Но отвечать за эту переделку кому-то придется, — многозначительно добавил мэр.

«Уж во всяком случае, не мне, — подумал Вадим Петрович. — За выбор конструкции отвечает конструктор, а не архитектор», — но промолчал, не желая преждевременно валить вину на Солодова.

— Как автор проекта я буду протестовать против такого решения, — собравшись с духом, возразил Вадим Петрович и машинально погладил полированную крышку стола.

— Почему? — спросил Родников, глядя на него сверху вниз.

— Демонтаж с дополнительной забивкой свай, может быть, в дешевле укрепления грунта, хотя это надо еще проверить, зато в моральном отношении неизмеримо накладнее…

— Ты боишься, что это дискредитирует проект на конкурсе? — прямо спросил Родников и сам же ответил: — Зря волнуешься: плох не проект, а его осуществление.

— Меня совсем другое беспокоит, — спокойно пояснил Вадим Петрович. — Что скажут о нас, архитекторах, строителях, жители Лесопольска. Ведь стыдно же будет на улицах показаться. — И так говоря, он в то же время думал, что узнай об этой истории с разборкой жилого квартала в «Гипрогороде», и мечта его о переводе в столичный институт накроется как пить дать.

И тут Родников, кажется впервые за все время встречи, улыбнулся какой-то мудрой, старческой улыбкой:

— Наоборот! Когда мы, руководители всех амплуа и рангов, имеем мужество признать свои ошибки, чтобы исправить их, — тут-то и преисполняются к нам уважением, потому что в большинстве-то случаев бывает наоборот…

— К сожалению, ваши доводы меня не убедили, — сказал Вадим Петрович и медленно поднялся. — Я буду возражать.

— Что ж, как говорится, вольному — воля, — развел руками Родников. — Возражай, только — в обкоме. — И, когда они уже простились, обменявшись рукопожатием, мэр сказал ему вдогонку: — А лучше, не теряя времени, приступай к проекту усиления фундаментов!

Вадим Петрович, обернувшись на пороге, упрямо покачал головой и закрыл за собою дверь.

…Вечером он зашел домой к Триандафилову и, передав свой разговор с Родниковым, услышал в ответ:

— Ты в обкоме бывал, секретарей знаешь…

— Капителин — член бюро обкома, — напомнил Вадим Петрович, — а он разделяет мою точку зрения. Я только что звонил ему.

Мефистофельская улыбка вдруг скользнула по губам Триандафилова:

— Чтобы Капителин — или будь кто другой на его месте — из-за тебя поддержал ошибочное решение? Дохлый номер, Вадим! Тем более, что исход дола фактически предрешен… Слушай, ведь ты же собирался в Болгарию?

— Через неделю вылет, — обронил расстроенный Вадим Петрович.

— Так улетай быстрей! — сказал Триандафилов и весело зашевелился в кресле, стоящем напротив кресла гостя. — Пока ты там изучаешь болгарок, глядишь — и все само собой уладится…

— Не-ет, ждать, куда кривая вынесет, я не намерен, — покачал головой Вадим Петрович. — Мои доводы слишком разумны, чтобы я не нашел поддержки… в Госстрое хотя бы.

— Давануть на обком через Москву — это другое дело! — согласился заместитель мэра и предложил приятелю пропустить по рюмочке.

…Через день Вадим Петрович отправился в Москву, поручив Солодову разработать и сравнить два варианта усиления фундаментов: силикатизированием грунта и дополнительной забивкой длинномерных свай с предварительной разборкой зданий.

В Куйбышеве он хотел еще раз, с глазу на глаз, потолковать с Капителиным, но тот был в отъезде. Вадим Петрович, не позвонив даже старикам, поехал в аэропорт, и там, когда, в ожидании посадки, он развернул «Вечерку», ему в глаза бросилась заметка «Из зала суда», сообщавшая о том, что Лупатый, осужденный с группой сообщников за спекуляцию мебелью, схлопотал восемь лет, и грустно подумал о нем: «Достукался, стервец…»

Прилетев в Москву, Вадим Петрович позвонил из гостиницы Казанчееву и, условившись о встрече, наутро сидел уже в его кабинете за журнальным столиком, пил с хозяином горячий кофе и рассказывал о своих невзгодах.

Выслушав его, Казанчеев сказал авторитетным тоном, который уже сам по себе успокаивающе действовал на Вадима Петровича:

— Да это же идиотизм — разбирать только что построенные дома! Сколько их?.. Два десятка? Что они, чокнулись?..

— Я сейчас в Госстрой иду по этому поводу, к заму председателя, — сказал Вадим Петрович.

— Правильно! Главное — не волнуйся! Не поймут тебя в Госстрое — иди в строительный отдел ЦК. С инструктора начни, который отвечает за Поволжье. — И, успокоив таким образом приятеля, Казанчеев ошарашил его новостью: — А ведь твой проект цветного квартала на предварительном просмотре «Гипрогорода» выдвинут на премию! Какую — не знаю, но что премия — точно! Так что с тебя, брат, причитается! — И, наслаждаясь радостным замешательством Вадима Петровича, он раскатисто захохотал, всколыхнув свои широкие, полные плечи и блестя частоколом белых, крепких зубов. Затем сказал, переходя на серьезный лад: — Между прочим, я говорил о тебе Мартынову, директору «Гипрогорода», передал твою просьбу о переводе. Он согласен тебя принять. Так что действуй! Сейчас — самое подходящее время для тебя…

Прощаясь с Вадимом Петровичем, Казанчеев напутствовал:

— Будешь разговаривать с инструктором ЦК, не забудь упомянуть, что ваш проект выдвинут «Гипрогородом» на премию. Это очень важно. Понял?..

Вадим Петрович понял и сказал об этом уже на первой стадии — в Госстрое. Заместитель председателя, весь седой, но крепкий еще старик, хотя и ответил ему, что «Госстрой не допустит такого варварства — разбирать жилой массив», но никаких практических шагов для этого не сделал: ни в Куйбышев не позвонил, ни письма не подписал в поддержку точки зрения архитектора «Жилпроекта», так что Вадим Петрович, не удовлетворившись таким подходом к срочному делу, поехал в ЦК.

Инструктор, весьма серьезный с виду человек с ромбовидным значком МИСИ[7] на лацкане пиджака, внимательно выслушав его, заверил, что, прежде чем решиться на такой ответственный шаг, как разборка жилого квартала, необходимо соответствующее заключение НИИ по жилищному строительству, а пока его нет, Вадим Петрович может не беспокоиться за свое детище, и, сделав нужную пометку в своем блокноте, пожал ему на прощание руку.

Обнадеженный Вадим Петрович поехал в «Гипрогород», к Мартынову, и был тотчас же принят им. Уважительность, с какой директор, архитектор с именем, говорил о достоинствах лесопольского проекта, ввергла даже в некоторое смущение Вадима Петровича. Но важно было другое: от него не только приняли документы, необходимые для перевода в «Гипрогород» на должность руководителя одной из его архитектурных мастерских, но и заверили, что ходатайство его, почти на сто процентов, будет удовлетворено. Вадим Петрович улетал в Софию, окрыленный надеждами…

Трехмесячная жизнь Вадима Петровича в Софии, исполненная необременительными, даже приятными, заботами архитектора-консультанта и связанная с путешествиями по стране, позволявшими ему, в сопровождении приветливых и хлебосольных хозяев, любоваться прекрасной в своем разнообразии природой Болгарии и не менее прекрасными памятниками ее старины — церквами, мечетями, монастырями, городищами, — такая жизнь была похожа на длительное курортное времяпрепровождение, и Вадим Петрович отдыхал в таких условиях душой и телом, как никогда не отдыхал. Смуглый от природы, он потемнел на балканском солнце до такой степени, что местные жители, приняв его за своего, нередко обращались к нему по-болгарски.

Хорошему настроению Вадима Петровича способствовали и вести с родины, которые он узнавал, при случае позванивания то в Москву, то в Куйбышев, то прямо в Лесопольск. Сообщения поочередно были следующие:

— Академия наук в ответ на запрос Лесопольского филиала «Жилпроекта» прислала уведомление о достаточно серьезной степени вероятности «локального увлажнения грунтов в Лесопольске, вследствие трудно прогнозируемых факторов экологического характера»;

— по результатам конкурса, уже официальным, проект лесопольцев получил вторую премию — три тысячи рублей на авторский коллектив из четырех человек: Выдрин, Солодов, Ненашев, Селиванов;

— строительство цветного микрорайона продолжает оставаться замороженным (по требованию Родникова);

— дома все благополучно: никто не болеет, Юрка растет и с каждым днем все больше напоминает папу, и внешностью и характером;

— вариант усиления фундаментов путем забивки дополнительных длинномерных свай с предварительной разборкой домов оказался все-таки в полтора раза дешевле, чем силикатизация грунта, ввиду больших объемов работ и дорогостоящего оборудования (об этом сообщил Солодов, которому Вадим Петрович внушил, чтобы тот пересчитал экономику, прибавив к затратам по забивке свай и перестройке зданий еще и стоимость, по крайней мере, половины всех панелей, которые неизбежно превратятся в брак при их демонтаже);

— замминистра республиканского министерства, по ходатайству Мартынова, обратился в Моссовет с письменной просьбой разрешить прописку в столице «высококвалифицированному архитектору Выдрину В. П. в связи с его назначением одним из руководителей «Гипрогорода»;

— Солодова обсуждали на бюро горкома партии и влепили ему «строгача» за материальный ущерб, нанесенный государству грубыми ошибками в проектировании фундаментов экспериментального квартала. («Кстати, Солодов о тебе слова дурного не сказал, — добавил Триандафилов, сообщая эту весть по телефону. — Всю вину взял исключительно на себя!»);

— Солодова от должности освободили, а на его место прочат Барабанова, за которого горой стоит Родников;

— ходатайство министерства о предоставлении постоянной прописки в Москве архитектору Выдрину Моссоветом удовлетворено.

Почти все сообщения были в пользу Вадима Петровича. И вдруг, буквально за несколько дней до отъезда из Болгарии, он узнал из телефонного разговора с Орловым, что в новом квартале, по неизвестным причинам, опять «поехали» фундаменты, и остановить их удалось лишь локальным глубинным замораживанием, после чего связь с Лесопольском прекратилась — город подключался к АТС.

…Прилетев в Москву, Вадим Петрович завез свои три чемодана с вещами, купленными в Болгарии, на Павелецкий вокзал и поехал в Госстрой отчитаться за командировку и там узнал, что институт по строительству жилья направил в Лесопольск авторитетную комиссию, чтобы на месте решить судьбу аварийного микрорайона. Ничего тревожного в этом сообщении Вадим Петрович не нашел, полагая, что сотрудники НИИ не настолько дураки, чтобы санкционировать перестройку целого жилого массива. Приободренный этой мыслью, он отправился к Мартынову. Директор «Гипрогорода» поздравил его и авторский коллектив проекта цветного квартала с победой в конкурсе и вручил ему красивые дипломы, после чего передал для Вадима Петровича письмо Моссовета начальнику милиции Москвы, разрешающее архитектору Выдрину с семьей прописку в принадлежащей институту трехкомнатной квартире в Измайлово. «Так что увольняйтесь поскорей, Вадим Петрович, и милости просим к нам на работу», — с улыбкой единомышленника сказал Мартынов и подал Вадиму Петровичу руку. То ли из тактичности, то ли по незнанию, Мартынов ни в первую, ни во вторую встречу словом не обмолвился об аварии в Лесопольске, и Вадим Петрович это счел добрым для себя предзнаменованием.

Казанчееву он звонить не стал, зная, что тот находится в отпуске, и в тот же день — в пятницу — уехал в Куйбышев вечерним поездом.

…Обыкновенно, бывая в Куйбышеве, Вадим Петрович возвращался в Лесопольск электричкой, когда с ним не было его машины, но сегодня он решил поехать теплоходом: с Волги открывался самый красивый вид на новый микрорайон.

В ожидании «ракеты» Вадим Петрович позвонил из автомата домой Капителину, чтобы узнать о новостях и сообщить свои, но телефон не ответил: видимо, по случаю субботы Капителин отдыхал с семьей на даче. Вадим Петрович хотел было тут же позвонить домой, старикам, но передумал, решив, что позвонит уже из Москвы, когда переберется туда на жительство: тогда уж наверняка будет забыта эта неприятность, связанная с Валентиной, и они помирятся…

Ракета «Надежда», приняв пассажиров — совсем немного: на палубе остались свободные места, — заурчала мощными моторами, отчалила и, разогнавшись, полетела над гладью воды, румяной от раннего красноватого солнца; позади, за кормой, углом расходились длинные, кипенно-белые буруны. Вадим Петрович стоял у правого борта, облокотившись на перила, и, вдыхая родные волжские запахи, ощущая на щеках теплый ветерок, смотрел, как медленно, словно облака из кабины самолета, проплывает мимо берег, обрамленный зеленью кустарника. Под непрерывный рокот моторов, от которых приятно вибрировала палуба под ногами, хорошо было мечтать, и голова Вадима Петровича сладостно кружилась от вереницы мыслей все о том же — о яркой, перспективной жизни в Москве, которая ждет его…

Справа по борту приближался зеленый, бугристый мысок, там, за этим мыском, Вадим Петрович знал, прятался город, а перед ним — на самом берегу, рукой подать — глядели в небо башни цветного квартала. «Надежда», забирая влево, а потом направо, сделала крутой разворот и, повернув за мыс, открыла взгляду Вадима Петровича панораму Лесопольска. Но то, что он увидел, тотчас ожгло его как кипятком: наплывавший на «ракету» куст башен-девятиэтажек с его родным для глаза Вадима Петровича силуэтом, был, как гигантской тюремной решеткой, перечеркнут металлическими стрелами и башнями высоких кранов, на крюках которых, медленно снижаясь к земле, покорно висели расчерченные белоснежными швами зеленые стеновые панели с вмурованными в них балконными дверями и окнами; верхушки же трех ближних башен были уже срублены демонтажем. И едва только сознание Вадима Петровича оценило смысл увиденной картины, в глазах его потемнело, ноги подкосились, и, прежде чем он понял, что с ним такое, он уже лежал в недвижности на палубе… Потом, борясь с головокружением, услышал голоса: «Обморок… дайте нашатырный спирт… ничего опасного… отделался легким испугом», — но значение этой фразы он не уловил.

1981 г.

ЧЕЛОВЕК ИЗ НИИ

1

ДЕНЬ ЛЕНИ МАРКИНА

Ему сорок лет, но вы ни за что не дадите ему столько, и случись вам обратиться к нему на улице, вы назовете его молодым человеком. Рост у него метр девяносто, вес — сто килограммов, и приятно располневшей фигурой он напоминает Пьера Безухова.

Стоит только взглянуть на его румяное, жизнерадостное лицо, на безмятежно-серые, с голубизной, глаза за стеклами очков, на его приоткрытые полные губы — и у вас поднимается настроение. Рассердиться, а тем более накричать на него невозможно: он обезоружит вас своей простодушной ребячьей улыбкой. Даже походка у него как у подростка-увальня: развалистая, с чуть приподнятыми лопатками и вялым помахиванием длинных рук. Впрочем, вполне может быть, что это — походка волейболиста. Когда-то, студентом, он играл в волейбольной команде, да и сейчас еще любит от случая к случаю порастрясти у сетки лишний жирок.

Говорит он тенорком, смахивающим больше на мальчишеский альт. Представляете себе такой голосок у великовозрастного дяди? И, может, поэтому сослуживцы между собой редко называют его «Леонид Сергеевич», как следовало бы величать научного сотрудника со степенью, а всегда почти — «Леня Маркин», то есть так, как прозывали его в школе и в институте.

Как у всякого человека, у Лени Маркина есть свои слабости. Он любит хорошо поспать и спит на отдельной кровати, сплошь полированной, на упругом матрасе, набитом морской травой, источающей свежие запахи. По утрам, когда его разбудит жена, он произносит спросонок: «Угу» — и продолжает лежать с закрытыми глазами, свернувшись калачиком, ощущая с той минуты утреннюю негу каждой мышцей своего большого, нежного тела и странно слыша сквозь пелену полусна свое уютное посапывание.

Так он блаженствует еще несколько минут. Потом поднимается, делает три-четыре небрежных движения руками, что означает у него гимнастику, и идет умываться.

Поскольку он частенько просыпает, а пожертвовать завтраком для него — трагедия, то времени на бритье у него не всегда хватает, и, посмотрев в зеркало на редкие белокурые волоски на своем подбородке и над верхней губой, он решает, что и так сойдет, что почти незаметно, и отправляется на работу небритым.

В лабораторию он является в чистом, наутюженном костюме, в свежайшей белизны сорочке и при модном галстуке, который может, однако, висеть вкривь и вкось на его коротковатой пухлой шее. За его одеждой тщательнейшим образом следит жена, вкусу которой может позавидовать художник-модельер.

Войдя в лабораторию, в комфортабельно светлую комнату, где вдоль стен сверкают никелем и стеклом новейшие приборы, он первым долгом обменивается рукопожатием с сотрудниками, каждого одарив своей открытой, широкой улыбкой. Потом садится за стол.

Постепенно, по негласной традиции, его обступают коллеги, и начинается оживленный обмен новостями, от радиогазетных сенсаций до личных, семейных событий. Особенно шумно они обсуждают спортивные новости, изощряясь друг перед другом в знании подробностей, и Леня Маркин здесь нередко одерживает верх, потому что зрелища спортивных состязаний — и в первую очередь хоккей и футбол — значат для него не меньше, чем коррида для испанца.

Наконец запас новостей иссякает, и сотрудники разбредаются по местам, на весь день зарядившись от шефа отличнейшим настроением, что способствует, как вы понимаете, повышению их работоспособности. Затем Леня Маркин надевает халат — в зависимости от того, обязательно или не обязательно его присутствие на эксперименте, и, мурлыча под нос какой-нибудь любимый мотивчик, отправляется с заданием к лаборантам…

Леня Маркин — агрохимик. В этой области ему принадлежит десятка два научных статей, пять из которых опубликованы индивидуально — во времена написания диссертации, а все остальные — в соавторстве с подчиненными. С тех пор как человек защитил кандидатскую и стал заведовать сектором, соавторство — естественная вещь, не правда ли? Леня Маркин тоже так считает. Он подбрасывает своим ребятам идеи, а они их разрабатывают. Такое разделение труда вполне ему импонирует. Он чувствует себя неким «мозговым центром» и, освободившись от текучки повседневности, может спокойно сидеть и думать. Так он и делает. Большую часть времени он проводит за письменным столом, листая научные фолианты.

Признаться, такая однообразная деятельность довольно скоро утомляет его могучее тело. Он начинает испытывать двигательное голодание и, отвалившись от стола, идет поразмяться и проведать друзей.

В НИИ он поступил тринадцать лет назад, по окончании аспирантуры, и немудрено, если учесть общительность его характера, что друзей у него навалом. Да и вообще, вряд ли найдется в институте человек, который бы не был знаком с Леней Маркиным или не был о нем наслышан. Такую популярность он снискал не столько как ветеран института, но, главным образом, благодаря своим общественным талантам. Когда Леня Маркин был еще младшим научным сотрудником, весу у него было меньше, а энергии больше. Не забывая двигать диссертацию, он с ходу впрягся в самодеятельность и в короткое время стал, что называется, ее душой. Ведь еще со студенческих лет полюбив самодеятельную сцену с ее театральной романтикой ярких огней, веселья и наградных аплодисментов, он появился в НИИ как мастер эстрады: он неплохо пел, преображая свой альт в хрипловатый баритон, аккомпанировал на гитаре, танцевал, как опереточный артист, и даже сочинял сценарии забавных скетчей. Неудивительно, что с приходом такого энтузиаста эстрадный ансамбль института года три удерживал первенство среди городских НИИ…

Но то было в прошлом. Теперь, когда он, охладев, расстался с этим увлечением, он вспоминает о прежних временах со смешанным чувством грусти и добродушного тщеславия: вот, мол, нет меня, и самодеятельность развалилась…

И все же слава Лени Маркина-артиста до сих пор живет в НИИ как предмет неистощимых разговоров, и среди тех, к кому он заходит поболтать, нет-нет да найдется кто спросит:

— Леонид Сергеич, а помнишь вечер в таком-то году? Ну и давали вы тогда дрозда, зал содрогался от хохота! — И начинаются воспоминания, которые бальзамом растекаются по сердцу Маркина.

Потом вдруг кто-то скажет:

— Что же ты, Леня, взялся бы опять за самодеятельность! У комсомолии не ладится без тебя. Сам видишь, какие дохлые вечера пошли.

Леня Маркин польщенно улыбается, но отрицательно качает головой:

— Не… не…

— Ну почему же нет?

— А!.. кому теперь это надо…

— Ты уж признайся: докторскую делаешь втихаря?

Леня Маркин и виду не подаст, что ему неприятен этот вопрос, и сразу же переключается на анекдот:

— Слышали анекдот о докторской?

— А ну…

— Старик профессор встречает своего давнишнего ученика, уже кандидата. А у того в руках огромный, раздувшийся портфель, того и смотри, по швам лопнет. «Что, — показывает на портфель профессор, — докторская?» — «Нет, — уточняет ученик, — ветчинно-рубленая!..»

Ребята гогочут, и вместе с ними смеется Леня.

Иногда он заходит к заведующему какой-нибудь лабораторией и, про себя позавидовав его отдельному кабинету, заводит разговор. Маркин знает: с солидными людьми и разговоры должно вести солидные. Поскольку ограниченных фанатиков науки среди больших ученых — единицы, то редкий из руководителей лабораторий не имеет своего серьезного хобби, и Леня Маркин, понемножку всем интересующийся, любителя литературы расспросит о журнальных новинках и о частной жизни писателей, меломана попросит просветить его по части музыки, заядлый театрал расскажет ему о нашумевшем спектакле, а любитель политики прочтет импровизированную лекцию о международном положении с такими деталями и таким блестящим анализом, который не всегда услышишь и по радио.

Пополнив запас своей эрудиции, Леня Маркин направляется в столовую, потому что время — обед.

После плотного обеда в профессорском зале включаться в научные занятия особенно тяжело. От желудка приятное тепло разливается по всему телу, мягко вступает в голову, туманит глаза, и веки Маркина грузнеют. Несколько минут он мужественно борется с дремотой, потом не выдерживает: облокотившись о стол, подпирает щеку и лоб своей широкой развернутой ладонью и, приняв позу углубленного в чтение человека, сам, пользуясь тем, что сидит спиной к сотрудникам и дверям, погружается в сладкую, чуткую дрему.

Обыкновенно стук двери или громкий вопрос мгновенно выводит его из сонного забытья. Леня вздрагивает, шелестит для вида страницами и, чувствуя, что не додремал, вновь закрывает глаза.

Никаких угрызений совести за такое времяпрепровождение Леня Маркин не испытывает, так как убежден, что не вздремни он эти несколько минут, не приведи себя в нормальную форму, производительность его труда резко бы упала, и ему, конечно, трудно возразить. В самом деле, чуточку вздремнув, он ощущает необычайный прилив энергии и, бодро поднявшись, «дозором обходит владенья свои»: поинтересуется у ребят результатами экспериментов, подискутирует с ними по этому поводу, даст «цэу» о направлении дальнейших исследовании и отправляется взглянуть, чем занимаются лаборантки.

Лаборантки Лени Маркина — молодые девчонки, студентки-заочницы. Они ценят шутку и веселое словцо, и шеф никогда не упускает случая позубоскалить с лаборантками, тем более что среди них ведь есть и хорошенькие, а Леня Маркин любит красоту. Взглянув затем в окуляр микроскопа на структуру клетки какого-нибудь гибридного злака и полистав рабочие журналы, он уходит к себе, с удовлетворением сознавая, что нравится помощницам. И он им действительно нравится демократизмом и благодушием, и они вовсю используют его доброту, без конца отпрашиваясь по своим делам… За глаза они ласково зовут его Ленечкой…

Так протекает его время и, наконец, приближается к четырем часам, роковым для Лени Маркина. В оставшиеся два часа мозг его отказывается воспринимать монотонные хитросплетения научных текстов. С тоской поглядывает он на стрелку часов, почти остановившуюся, и просто не знает, что делать и как убить эти два злополучных часа. Он сидит и размышляет: «Ведь научно доказано, что умственный труд утомительней физического. А раз так, то, значит, рабочий день ученого должен быть часа на два короче, ну хотя бы на час… Нет, восемь часов — это уж слишком!..»

Не знаю, во что бы превратили Леню Маркина два этих часа отсидки, если бы научная работа не была переплетена с системой административной и общественной деятельности, благодаря чему институт только и может называться «слаженным механизмом», и поэтому, по меньшей мере через день, во второй половине случаются мероприятия: всякого рода собрания, совещания, заседания и вызовы к начальству, — они-то и приходят на выручку Маркину, который, в принципе, хотя и противник административщины, но в данном случае не без удовольствия спешит на них, чтобы иметь приятную возможность переключить внимание с утомленного зрения на слух.

Тут следует заметить, что, пожалуй, единственным мероприятием, имеющим прямое касательство к науке, с уверенностью следует назвать заседание секций ученого совета, и тем не менее на них-то Леня Маркин идет без всякого энтузиазма, потому что научный вес его гораздо скромней, чем общественный, а если ему предстоит еще выступить там с отчетом, то он предпочел бы лучше промучиться за столом два последних часа. Дело в том, что в глубине души Леня Маркин самолюбив, и его легко ранят дотошные, а иногда до невозможности придирчивые коллеги своими бесконечными вопросами, от которых он с таким трудом отбивается… Но Леня Маркин человек отходчивый, и наутро он уже не помнит неприятных перипетий.

Если же мероприятий не предвидится и его предоставляют самому себе на два последних часа, то ничего ему не остается, как повторить свой дружеский вояж по институту…

Правда, в иной день ему случается вообще не думать о времени. То выпадет возможность поехать с утра в другой институт — и тогда он с обеда свободен, то вызовут за чем-нибудь в академию, то пригласят послушать защиту диссертации, а то — конечно, это редкая удача — Леня Маркин едет оппонентом на защиту…

Защита, где Маркин выступает в роли оппонента, и непременный после этого банкет — настоящий праздник для него, и он готовится к нему заранее, за целую неделю ощущая радостный подъем от предвкушения удовольствий. Он извещает об этом радужном событии жену, друзей, коллег, с веселой оживленностью рассказывая, где и кто защищается, и когда произносит имя первого оппонента, видного ученого, профессора, доктора, и прочая, и прочая, то весь сияет простодушным упоением, и не позавидовать ему в ту минуту просто нельзя.

Наконец желанный день настает. Леня Маркин надевает снежно-белую французскую сорочку с твердым, отлично пригнанным к его массивной шее воротничком, повязывает черный с красноватой искрой галстук, облачается в черный парадный костюм из тонкой английской шерсти, натягивает на ноги носки-эластик, точно такой же расцветки, как галстук, надевает модные голландские штиблеты, отливающие черным лаком, — и он готов. Остается только еще раз взглянуть на себя в трюмо, причесаться, заложить в нагрудный кармашек сложенный вчетверо мерсеризованный платок, с таким расчетом, чтобы сверх кармана оставить узкую, контрастную на черном фоне полоску белизны, и можно звать жену; а услышав от нее: «Хорош, ладно уж…» — отправляться. Такси, заказанное диссертантом, ждет его.

Вот он, высокий, почти элегантный в своем превосходном костюме, неторопливо поднимается по мраморной лестнице в старинный актовый зал с полуциркульными окнами, приветствуя по пути знакомых коллег, и подходит к первому оппоненту, чтобы с достойной, сдержанной улыбкой пожать его холодную старческую руку, затем — к председателю совета, дабы представиться ему, и, скромно отойдя к трибуне, где волнуется диссертант, свойским, дружеским тоном говорит ему несколько добрых, успокоительных слов. Чувствует он себя великолепно, легко, непринужденно, и ему очень хочется подойти и помочь диссертанту повесить плакаты. Но это конечно же неприлично.

Сама процедура защиты — скучна и утомительна для Маркина, но предстоящее внимание ему, как оппоненту, скрашивает его нетерпеливое ожидание…

Но вот, вслед за профессором-оппонентом, наступает и его черед. Леня Маркин выходит к трибуне и, пользуясь своим талантом чтеца-декламатора, с блеском прочитывает отзыв, почти не заглядывая в текст, и испытывает в те минуты очень приятное ему артистическое волнение.

Когда оглашают результаты голосования и к диссертанту подходят с поздравлениями, Леня Маркин жмет ему руку так искренне, так горячо, так щедро улыбается своей простодушной улыбкой, что раз и навсегда покоряет молодого кандидата.

А вечером, в банкетном зале хорошего ресторана, за длинным, красиво сервированным столом, где высятся бутылки с шампанским и коньяком, собираются те, кто оказался совиновником этого торжества. Искрится шампанское в звенящих бокалах, на молодых и старых лицах сияют улыбки, то здесь, то там произносятся тосты: за успех диссертанта, за науку и непременно за здоровье оппонентов. И затруднительно сказать, кто больше чувствует себя именинником — диссертант ли, взволнованно соседствующий с главным оппонентом, или же сидящий между симпатичными девушками Леня Маркин. Больше всех и обаятельнее всех улыбаясь, он делает комплименты дамам и, следя за выражением лица седовласого профессора, решается один-два раза громко пошутить. При этом он не забывает ухаживать за симпатичными соседками и время от времени отпускает им что-нибудь забавное из того арсенала фактов, которых он поднабрался от своих эрудированных сослуживцев. В короткое время он всех очаровывает, и дамы вслух говорят о нем: «Какой же он милый, наш второй оппонент…»

По мере того как бутылки пустеют, а жизнерадостный шум за столом все растет, многолюдная компания разделяется на более интимные группы, и в центре одной из них оказывается Маркин. Он в ударе. И без того высокий тонус его приподнят коньячком еще выше. Он без конца острит, смоется, улыбаясь, философствует, а душа его раскрывается для больших, глубоких чувств, и высечь первую искру в этой душе предназначено… женщине, и женщине красивой, потому что Леня Маркин любит красоту. На нее, такую женщину, самую красивую на банкете, он давно уже и длительно смотрит, к ней в основном обращает свое веселое красноречие.

В самый нужный момент вступает на эстраде джаз, и волна энергичной, странно будоражащей музыки смывает сидящих за столом к проходу и танцевальному пятачку. Джаз Леня Маркин обожает, потанцевать всегда не прочь и на танец приглашает самую красивую. Он танцует и, напевая под мелодию джаза слова на ухо партнерше, чувствует себя влюбленным. На третьем-четвертом танце он говорит ей, какая же она красивая, и, понимая по ответной улыбке, что это нравится, начинает потихонечку ластиться…

Потом, когда в банкетном зале гасят свет и веселье кончается, ему порой перепадает проводить красивую. Они сидят на заднем сиденье мчащегося такси и самозабвенно целуются… Простившись со своей мимолетной, несвободной, как все красивые, знакомой и, возможно, растревожив в этом, по ее словам, давно не любившем сердце надежду, Леня Маркин возвращается домой.

Рассказов о банкете хватает Маркину на несколько дней, а воспоминаний… такие воспоминания остаются в нем навсегда…

К сожалению, банкетные встречи выпадают на долю Маркина не чаще одного-двух раз в году, и ему самому такие события представляются наподобие оазисов в пустыне его обыденной жизни. А в обыденное время он вынужден изощряться в убивании двух последних часов и, дождавшись наконец звонка, едет домой.

Его дом — как у англичанина — его крепость. Здесь все есть, что нужно для отдыха интеллигентного человека, и только здесь он чувствует себя вполне счастливым.

Вот он входит, переоблачается в легкий, свободного покроя домашний костюм и, поужинав в кругу своей симпатичной жены и шестиклассника-сына, не по годам, в папочку, долговязого, отправляется отдыхать.

Признаться, его двухкомнатная квартира немножко тесновата для запросов кандидата, имеющего право на дополнительную площадь в виде кабинета, но передняя комната, со вкусом обставленная рижской мебелью, которую раздобыла где-то жена Лени Маркина, достаточно удобна. Он включает свой большеэкранный, современнейший из черно-белых телевизоров и усаживается в низкое удобное кресло, блаженно отваливается на спинку и вытягивает свои длинные ноги. В ожидании предстоящего матча или кино он протягивает руку к журнальному столику за пачкой газет и начинает их просматривать, но вскоре отбрасывает на место. Все газеты кажутся Лене Маркину удручающе скучными и однообразными, поэтому его интересуют преимущественно зарубежные новости и четвертая страница «Вечерки». Он любит читать объявления о защите диссертаций и некрологи. Втайне мечтая о докторской, он вывел утешительную для себя статистику: оказывается, докторов умирает больше, чем защищается, что вселяет надежду в Маркине ожидать в скором времени некоторых послаблений в жестких требованиях к докторским диссертациям.

Леня Маркин давно уже лелеет мысль о докторской, но осуществить благое намерение мешают ему всевозможные «но». Во-первых, докторская — это своеобразный свод кандидатских, а для того чтобы стать руководителем нескольких кандидатских и претендовать тем самым на авторство свода, нужно получить сперва лабораторию, — начальство же почему-то не спешит выделить сектор Маркина в самостоятельную лабораторию. Во-вторых, чтобы быстро сделать диссертацию, нужно применить какой-нибудь новейший метод исследования, например, математическое планирование, во много раз сокращающее время и количество экспериментов, но Леня Маркин никогда в ладах с математикой не был, и когда он представляет, сколько бы ему пришлось проштудировать книг по математике, у него заранее судорогой сводит челюсти от скуки. Существует и еще одно «но». В школе и в институте все предметы, за исключением разве что математики и физики, давались Лене Маркину настолько легко, что он не привык и не умел утруждать себя долговременным и напряженным, а порой — неистовым сосредоточением на каком-то одном предмете. Но ведь только при такой работе докторант может рассчитывать на успех, и Маркин отлично это знает. Но он также знает, что последствия такого сумасшедше-каторжного труда нередко приводили к неожиданно печальному концу, когда новоявленного доктора, вскоре же после защиты, хватал инфаркт. Ну разве может Леня Маркин — хотя бы и во имя докторской — пойти на такой отчаянный риск? Конечно, нет. Поэтому он сидит у телевизора и скромно мечтает о первом этапе: о получении лаборатории. «Наберу башковитых аспирантов, — грезит он с внутренней улыбкой, — а там видно будет. Потихоньку-полегоньку, глядишь — через десяток лет и докторская выскочит. Пятьдесят лет — совсем не много для доктора…»

В тайных своих мечтах он даже жене не признавался, и когда она, досадуя на инертность супруга, приводит в пример его ровесников, пишущих докторские, он отделывается шуточками или, развернув последний номер «Вечерки», тычет пальцем в объявление:

— О, читала?

— Что? — не хочет смотреть в газету жена.

— Корнилов-то из МГУ… все…

— Что «все»?

— Концы отдал.

— Ну и что?

— Как что?! Едва успел защитить докторскую — и конец. Нужна мне такая докторская!

— Но должен же к чему-то стремиться человек!

Маркин иронически улыбается:

— Жорка Сеничев вон всю жизнь стремился… Умница, честнейший малый. Когда-то я завидовал его таланту. А чего добился? Главный инженер СМУ. Мотается по стройкам без семьи и без угла. В сорок лет весь седой и голова дергается, как у психа. А твоя симпатия Зюзин? Двенадцатый год киснет в какой-то районной больнице и в результате спился…

— Зато какой он хирург! Артист своего дела!

— Тем более… Нет, милая, период романтики кончился, и нужно просто жить, жить со всей полнотой радости!

— А, ну тебя! — машет на него жена и уходит в соседнюю комнату.

Тут несколько слов придется сказать о жене Лени Маркина.

С Ниной, будущей своей женой, он познакомился на танцах в парке. Он кончал тогда аспирантуру, а она — медицинский факультет. Нина влюбилась в него. Что же касается Лени Маркина, то даже для жены остаются тайной его чувства к ней, потому что, несмотря на свой открытый характер, он имеет привычку о самых серьезных вещах говорить с такой улыбкой, что не сразу поймешь, где у него шутка, а где нет. И первое «люблю», как и последующее «конечно, люблю», он сопровождал улыбкой. Во всяком случае, прежде чем расписаться, ему пришлось пару раз подраться из-за нее. И Леня Маркин считает, что она того стоит. У нее миловидные, ножные черты лица, большие карие глаза под тонкими дугами бровей и блестящие черные волосы, мягкой волной обтекающие щеки и шею, а ее фигурка могла бы сделать честь любой акробатке.

Они живут уже четырнадцать лет, но она все так же молода и жизнерадостна, его жена, как в дни их знакомства, и Леня Маркин гордится ею, ее фигурой, свежестью лица, уменьем одеваться и ее хозяйской сметкой.

Характеры у них подходят друг для друга, потому что жена Лени Маркина такая же добрячка, как он сам. Но взгляды их порой расходятся, и прежде всего это касается досуга.

Два года назад Нина поступила в аспирантуру и, окунувшись в новую жизнь, сходную вольготностью со студенческой, почувствовала таком молодой азарт, что, словно желая расплатиться за трудные годы работы хирургом, когда у нее не хватало времени вырваться даже в кино, решила тряхнуть стариной и заявила:

— Хватит дома сидеть, Маркин! Мы с тобой ни черта Москвы не видим, москвичи называемся! Где мы с тобой бывали? В трех-четырех театрах? А их в столице тридцать два, не считая зеленых и летних. Мы же совсем еще молодые! Я хочу веселиться, хочу танцевать! Я мечтаю побывать во всех ресторанах, слышишь, Маркин, во всех, до единого! Каждую субботу буду теперь вытаскивать тебя в центр. Учти!

Леню Маркина поразила энергия жены. В самом доле, тянуть аспирантуру, и не без успеха, между прочим; тянуть хозяйство по дому; воспитывать сына, заботы о котором муж всецело доверил жене; успевать следить за своей красотой, да еще не забывать о развлечениях, — на такое не каждый способен. Но Леня Маркин стал слишком тяжел на подъем, чтобы разделять ее энтузиазм, и раздосадованная супруга пригрозила:

— Хорошо, Маркин! Кончу аспирантуру — увидишь, ни единого вечера дома не буду сидеть! Хочешь — сиди один!

На что Леня Маркин лишь улыбнулся:

— Давай, давай…

Леня Маркин — домосед, и этим все сказано.

Когда по телевизору нет ничего интересного, он сражается с сыном в настольный хоккей или с детективным романом в руках ложится на диван. Если же читать неохота, то можно сходить к соседям, перекинуться в преферанс или «сгонять» шахматный блиц, и так как Леня Маркин здорово набил на этих блицах глаз и руку, то возвращается он, как правило, ликующим победителем. Примерно раз в две-три недели к ним забредают гости, друзья по работе, и Маркины встречают их с таким же шумным радушием, с каким встречают близких родных после долгой разлуки. Гостей усаживают на диван-кровать, придвигают столик, ставят на него бутылку с хорошим вином, закуску — причем хлопочет, как всегда, хозяйка, а сидящий в кресло хозяин развлекает их беседой, — и как только телевизор загремит спортивным маршем, приглашают друзей посмотреть матч. Леня Маркин «болеет» всех темпераментней, то и дело шлепает себя по ляжке и вскрикивает резким тенорком:

— Ну!! Эх, шляпа! Такой мяч (такую шайбу) смазать!

После матча приглашают и заводят магнитофон. Пока распивается вино, компания слушает Высоцкого и спорит о политике.

Политические взгляды Лени Маркина — самые радикальные, и если бы вам пришлось услышать, как, сидя за столом, он режет правду-матку, как лихо критикует начальство и предлагает смелые проекты реформ, то вы бы ни за что не поверили, что это тот самый Маркин, что на собраниях сидит молчит с неизменным детективом в руках или, прикрыв за стеклами очков глаза, потихонечку дремлет. Но это тот же самый Леня Маркин…

В конце концов гости устают и от политики, и от танцев под магнитофон, и от хорошего лирического пения, и нужна разрядка. Тогда распаленный весельем хозяин просит сына принести гитару, кладет ее на колено и, огрубив свой голос под хриплый баритон, изображает Высоцкого. Это у него выходит классно, и ему горячо аплодируют…

А если он пьян и пьяны гости и за окном уже ночь, то Леня Маркин заводит «Лунную», открывает голубоватый томик Есенина и с чувством, с артистическим подъемом читает под звуки сонаты «Черного человека». Гости бешено аплодируют, и лицо Лени Маркина розовеет от удовольствия…

Но вот пора прощаться. Гости благодарят хозяев за вечер и уходят, от души завидуя этой счастливой паре. А счастливые супруги укладываются спать, и Леня Маркин мечтательно вздыхает со своей кровати:

— Нин, а хорошо бы нам купить цветной телевизор, а?

— Ну и запросы у тебя, Маркин! Каждое лето ездишь на юг, собираешься в заграничное турне, а теперь тебе еще и цветной телевизор! Спи-ка давай!

— Ничего, — успокоительно улыбается Леня, — вот поднатужимся — и купим. — И, выключив ночник, засыпает сном праведных.

2

ЛЕНЯ МАРКИН ДЕЛАЕТ КАРЬЕРУ

Леня Маркин человек терпеливый, а терпение — великое благо; рано или поздно оно вознаграждается сторицей. Не прошло и трех лет после юбилея сорокалетнего Маркина, и предмет его вожделенных надежд — бразды правления лабораторией — оказались в его руках. Назначение это явилось следствием события неожиданного и трагического… Шеф Лени Маркина, несмотря на свой преклонный возраст обладавший замечательным здоровьем, едучи в автобусе, во время торможения налетел бедром на железную стойку, и тромб, образовавшийся от этого удара, привел старейшего из институтских могикан к скоропостижной смерти. В лаборатории покойного профессора служил один-единственный кандидат наук — Леня Маркин, и естественно, что он-то и остался преемником на этом столь ответственном научном посту. Правда, перед должностью его стояли три не очень-то приятных буквы «в. и. о.», но Леню Маркина сие не особенно обескураживало, ибо он рассудил, что ничего не существует более постоянного, чем временное; к тому же в институте ожидался в скором времени конкурс замещения должностей, и Леня Маркин, как свой человек в НИИ, имел все основания пройти по конкурсу и утвердиться в должности не менее как на пять лет.

Мысль о том, что наконец-то у него своя лаборатория, доставила Маркину такую радость, что несколько дней он ходил и блаженно улыбался, как влюбленный юноша. Но вот он перебрался в маленький, уютный кабинет покойного профессора и приступил к обязанностям «шефа»… Правда, среди сотрудников лаборатории модное это словечко применительно к Маркину пока еще не привилось, но сам Леня Маркин в душе называл себя шефом. Впрочем, он ничем не выдавал своего превосходства и внешне оставался таким же рубахой-парнем, как и раньше. Лабораторные приятели его по-прежнему могли зайти к ному в свободную минуту обменяться новостями, рассказать или послушать свежий анекдот, и только глаз особенно проницательного человека мог заметить начало сложных изменений, совершавшихся в его душе. И прежде всего это касалось честолюбия Маркина. Пожалуй, в каждом из нас, коль хорошо поискать, найдется червячок честолюбия, но в подавляющем большинстве случаев этот червячок, не найдя питательной среды, с годами погибает; у Лени же Маркина произошло наоборот: его червячок честолюбия стал неожиданно и быстро расти, а питательной средой для этого роста явилось то, что в той или иной мере сопутствует руководящей должности, — почет и уважение руководителю… Тут должен я признаться, что уважение, предупредительность, внимание, которыми пользовался Леня Маркин, глава лаборатории, были чисто внешними, как проявление одной из тех условностей, которые мы сами создаем и которым неукоснительно следуем, ибо Леня Маркин, как вы помните, ни на стезе организатора, ни на стезе ученого талантами никогда не блистал и поэтому не мог рассчитывать на подлинный авторитет среди коллег. Но тем не менее никто из них и виду не подал, что считает Леню Маркина не на месте, и тот небольшой ореол уважительности, которым — вполне, впрочем, заслуженно — окружали старого профессора, как бы по наследству перешел и к новому руководителю… Конечно, придирчивый читатель может обвинить сотрудников лаборатории в известной доле лицемерия, но, во-первых, как вы убедитесь позднее, вывод такой был бы слишком поспешным, а во-вторых, куда бы мы пришли, если бы тайное всегда и везде выдавали за явное и вещи называли своими именами? Разве можно допустить, что мы руководителя — того же Леню Маркина — начнем вдруг фамильярно называть по имени, на «ты», его порой неумные мнения в глаза называть глупыми, а начальственную грубость парировать тем же самым? Конечно, нет. Поэтому я — за уважительность в отношениях подчиненных к руководителю, я — за такую, если хотите, разумную условность. В конце концов, одежда — тоже условность, но ведь без нее мы не можем появиться и на пляже! Беда, однако, Лени Маркина — беда, разумеется, неосознанная — заключалась в том, что он условность принимал за чистую монету и с наслаждением жаждущего пил из чаши уважения, которая ему досталась вместе с должностью. Он пил, и хмель честолюбия приятно кружил ему голову…

Чтобы представить себе причину все более и более разжигаемого честолюбия Маркина, необходимо хотя бы ненадолго вообразить себя Леней Маркиным в руководящем обличье. Вот вы входите в свои лабораторные апартаменты и замечаете разительную перемену, происшедшую среди коллег. Еще вчера, когда вы не были начальником, сотрудник Иванов, здороваясь, едва кивал вам с натянутым видом, а нынче на его губах цветет открытая улыбка удовольствия при встрече с вами, и мысль о том, что вы признаны даже давним недоброжелателем своим, невольно поднимает вас в собственных глазах. Прежде, когда вы заходили в комнату сотрудников, наполненную деловитой суетой или шумом споров, никто на вас не обращал внимания, теперь же, едва вы только появились здесь, все разговоры, шум мгновенно смолкают, как звуки оркестра, снятые дирижерской палочкой; на вас устремляется множество глаз, все ждут, что скажет начальство. И хотя, быть может, вы зашли просто так, переброситься парой дружеских слов, вы тут же подтягиваетесь и, входя в начальственную роль, задаете два или три деловых, но мало что значащих вопроса. И вдруг убеждаетесь, что эти вопросы неожиданно приобретают особую значимость в ваших устах, потому что отвечают вам предупредительно, подробно и с полной серьезностью, и вам уже самому начинает казаться, что задали вы совсем не пустячный вопрос… Порой к вам в кабинет заходят за советом, и, уловив из слов сотрудника, какое мнение следует принять за самое разумное, вы первый высказываете его вслух, и сотрудник удаляется с полным убеждением, что приоритет в этом мнении, так удивительно совпавший с его собственным, принадлежит руководителю лаборатории. Положим, вы, как Леня Маркин, — специалист в довольно узкой области, но ваши подчиненные, исследователи самого разнообразного профиля, то и дело атакуют вас просьбами совместно обсудить то новую идею, то результат эксперимента, то черновик статьи. Отказать им в этом вы, разумеется, не можете и в один прекрасный день с удовольствием убеждаетесь, с какой непостижимой быстротой множится число заявок на изобретения и статей с вашим соавторством. Еще немного — и у вас не останется никаких сомнений, что вы превращаетесь в крупного ученого-универсала. Представьте далее, что вы, как Леня Маркин, не желаете обременять свой мозг усердным трудом и приходите в лабораторию, главным образом, чтоб насладиться должностью, но возглавляете вы коллектив отлично слаженный и работящий, благодаря чему лаборатория идет в числе передовых, — разве вы тогда не вправе назвать успехи коллектива собственным успехом? Что касается Лени Маркина, то он считал, что вправе. Да и стоит ли винить его в нескромности? Кому теперь вручали вымпелы и грамоты за первенство лаборатории? Лене Маркину. Кто получал повышенные премии в конце кварталов? Леня Маркин. Как в обиходе и для краткости называли лабораторию агрохимических проблем? Лабораторией Маркина. Кто от имени лаборатории принимал и чествовал зарубежных гостей? Леня Маркин! Так стоит ли удивляться, что не очень-то крепкую голову Лени начало покруживать? Он искренне уверовал в свою незаурядность, а может быть, и исключительность, и вскормленный на этой пище червь честолюбия его все рос и рос…

На его благодушно полном лице нет-нет да и появлялся отпечаток этакой подпольной величавости, от прежней походки, походки бывалого волейболиста, мало что осталось — широкие плечи распрямились, голова держалась прямо и уверенно, и во всей его неспешной поступи чувствовалась сила и спокойствие преуспевающего человека, так что, если бы вам случилось встретить его шествующим по коридору или двору института, вы бы сразу в нем признали важную персону. Убаюканный успехом, он сидел в своем уютном кабинете и, удобно развалившись в кресле, отдавался в минуты одиночества мечтам… Честолюбие, чем ни больше оно удовлетворяется, тем больше разжигается — в мечтах Леня Маркин уже видел себя замом по науке. «Ведь зам, — рассуждал наш герой, — человек далеко запенсионного возраста. Скоро он уйдет, и для меня имеются все шансы стать его преемником. Разве не моя лаборатория три квартала подряд удерживает первенство?»

Тут следует заметить, что если б к честолюбию Маркина да приложить еще тщеславие, он, вероятно, стал бы замом по науке. Но, к сожалению, Леня Маркин был тщеславен больше в грезах — по-маниловски. Вы помните, что он мечтал о докторской, но мечты свои оставлял до лучших времен? Но вот по милости фортуны явились эти «лучшие времена», и что же? — мечты его оставались мечтами. И когда, придя со службы, он по привычке заваливался на диван с детективом в руках или утыкался благодушным взглядом в телевизор, то на вопрос возмущенной жены, когда же он, в конце концов, возьмется за дело, Леня Маркин с тяжким вздохом отвечал, что если бы она знала, какая свалилась на него прорва работы и как это его выматывает, она не задавала бы ненужных вопросов. «Вот поставлю дело так, как надо, и тогда примусь за докторскую», — всякий раз обещал он жене. Но Маркин говорил неправду, точнее, он хитрил, потому что мысли о докторской находились у него теперь в теснейшей связи с мечтами о должности зама… «Ведь как только я стану замом, — прикидывал Маркин, — мне могут запросто присвоить докторскую степень за многолетнюю научную деятельность, по совокупности моих многочисленных статей…» И надо сказать, упования его не лишены были некоторых оснований…

Служебное время, так приятно заполненное честолюбивыми мечтами, приемами сотрудников и гостей, заседаниями в различных советах, а в свободные часы — чего там греха скрывать — оживленным обсуждением с ближайшими коллегами спортивных и прочих новостей, — время это для Маркина летело с быстротой приятного сна. Он блаженствовал в роли заведующего, а жизнь лаборатории шла своим чередом. На имя Маркина приходила масса писем, документов, директив, но он, почти не читая, переправлял их своим помощникам или же — за недосугом, как вы понимаете, — запихивал в ящики стола, и без того забитые бумагами, так что после, когда обеспокоенное начальство требовало от него дать срочный ответ на ту или иную корреспонденцию, Маркину приходилось затрачивать поистине героические усилия, чтобы извлечь необходимый документ на свет божий. Проблема, над которой трудился коллектив лаборатории, ставила все новые и новые задачи, решение которых во многом зависело от Маркина, но, не желая утруждать себя, Леня Маркин имел привычку оставлять больные вопросы на потом, будучи твердо уверен, что любое дело, рано или поздно, решается само… А между тем среди множества дел, осаждавших нашего героя, было одно, которое не только не могло решиться само, но требовало самого пристального внимания, участия и вмешательства руководителя — я имею в виду, конечно, работу с людьми, — и вот это-то дело и стало камнем преткновения в карьере Лени Маркина…

Коллектив подобен паруснику, плывущему в открытом море. Как бы удачно ни была подобрана команда, она есть сложное слагаемое людей самых различных характеров, взглядов, страстей и стремлений, и чтобы гармонично управлять столь разнородным человеческим материалом, капитан корабля должен быть не только превосходным мореходом, но и знатоком человеческих душ, в противном случае в команде в любую минуту может начаться разброд, а корабль рискует не дойти до намоченной цели. В этом отношении лаборатория агрохимиков ничем не отличалась от команды парусника: покуда в ней главенствовал профессор, обладавший завидным даром знания людей, он, найдя однажды равнодействующую в сложном векторе человеческих характеров, долгие годы не выпускал ее из своих старческих рук, и коллектив трудился как единый, слаженный механизм; но Леня Маркин выпустил из рук чудодейственную равнодействующую, а точнее говоря, она и в руках у него не была — он просто не видел ее, — и в лаборатории, некоторое время еще работавшей по четкой системе профессора, вдруг стали проявляться признаки разлада…

Первый камень в тишину и покой лабораторной жизни бросила Птицына, смуглолицая женщина с демонически-черными глазами, орлиным носом и таким могучим телосложением, что, когда она проходила по коридору, пол подрагивал под ее ногами. Ум ее, отнюдь не склонный к научным обобщениям, отличался той положительной хитростью, которую мы часто принимаем за собственно ум. Эта дама, наделенная горячим южным темпераментом и недюжинной энергией, вероятно, могла найти себя на производстве, но Птицына производственной карьере предпочла научную. Не имея ни степени, ни сколько-нибудь значительных ученых трудов, она тем не менее сумела втереться в доверие профессора и довольно скоро утвердилась в должности его заместителя. Впрочем, во времена профессора она занималась преимущественно мелкими административными делами и, надо сказать, с блеском справлялась с этой нелегкой работой. Когда ей случалось распекать опоздавшего сотрудника, то от ее пронзительного взгляда и железного голоса беднягу прохватывала дрожь. Разумеется, в лаборатории ее не любили, но… побаивались, тем более что она имела некоторый вес в верхах, у руководства института и министерства. Может показаться странным, но репутацию человека авторитетного Птицына снискала не как специалист, движущий вперед науку агрохимии, а благодаря удивительному уменью своему модулировать голосом, уменью, которому мог бы позавидовать любой артист. Что ни говорите, на нас огромное впечатление производит выражение, с которым произносится та или иная фраза. Можно, например, обозвать человека мерзавцем, и он не обидится, если сказано это ласковым тоном, и наоборот, произнесите ту же фразу экспрессивно — и человек оскорбится. В искусстве владения голосом Птицына достигла высочайших успехов. Самая обыкновенная фраза «Я иду к Потапову (заму по науке) » звучала у нее с такой весомостью, как будто она шла по вызову, по меньшей мере, министра. Убедительность, которой она достигала модуляциями голоса, не раз помогала ей одерживать верные победы там, где другой человек терпел поражения. И был случай, когда Леня Маркин, просивший в министерстве деньги на приобретение импортного оборудования, вернулся ни с чем, а Птицыной, на другой же день обратившейся с тем же самым вопросом, сопутствовал успех, и не последнюю роль в этом успехе сыграла убедительность интонаций и гипнотический взгляд демонически-черных глаз просительницы. Короче говоря, в лаборатории Птицына являлась личностью, с которой нельзя было не считаться, но Леня Маркин меньше всего обращал на нее внимания и, надо прямо сказать, недолюбливал эту особу…

И вот, почуяв организаторскую слабину Лени Маркина, Птицына стала исподволь прибирать к своим рукам функции руководителя лаборатории. На правах его зама она участила свои хождения к начальству и многие вопросы решала через голову Маркина, как бы между прочим, вставляя иронические замечания по поводу организаторской беспомощности новоявленного «шефа». И руководители НИИ, склонные всегда приветствовать энергичных работников, со временем привыкли к мысли, что в лаборатории Маркина фактически вершит делами Птицына, и, минуя руководителя, все чаще обращались к заму его. Леню же Маркина сие не тревожило, ибо он, храня свой душевный покой, не любил ходить по вызовам начальства. Но Маркин не предвидел всех последствий тонкой дипломатии Птицыной…

Неведомо для Лени Маркина по лаборатории пополз вдруг слушок, что Маркин — так себе, величина иррациональная, калиф на час, а вот Птицына — это да… Прошел еще один квартал — и лаборатория оказалась расколотой на две неравные части: большинство в спешном порядке сориентировалось на Птицыну, а меньшинство, симпатизирующее Маркину, подверглось тайной осаде этого большинства. Начались интриги, сплетни, пересуды, и тревожная весть о покушении на доставлявшее ему столько радостен кресло дошла наконец до Маркина…

Всякий раскол чреват опасностью, и когда Леня Маркин окинул рассерженным взглядом лабораторные дела, то убедился, в каком плачевном состоянии они находятся: квартальное первенство было утрачено, план по внедрению научных разработок сорван, и нервозность, этот бич производительной работы, откатывал лабораторию все дальше назад. Безусловно, он прекрасно понимал, кто играет первую скрипку в образовавшемся расколе и кто покушается свалить его с руководящего кресла. Но Маркин, как всякий человек, эмоции которого в мирном равновесии с разумом, упустил из виду простейшую истину: с людьми, подобными Птицыной, надобно и бороться их же средствами. Но Леня Маркин мог бороться — если только слово «бороться» применимо к нему — мог бороться лишь с открытым забралом. Но и тут, не решаясь в открытую схватиться с Птицыной, имевшей железную поддержку зама по науке, он обрушил весь свой гнев на сотрудников. Мысль о том, что его, чей научный авторитет подтверждается степенью, оригинальными статьями и изобретениями, предпочли ученой невежде Птицыной, привела его в ярость. И здесь произошла вдруг странная метаморфоза: мягкий, добродушный и уступчивый человек преобразился в грубияна. Пытаясь укрепить расшатанный лабораторный механизм, он вызывал к себе сотрудников и, взыскивая с них за плохую работу, кричал, весь красный от гнева, грозил строптивцам карами и даже стукал по столу своим огромным, мягким кулаком. Короче говоря, он вышел из равновесия. Возможно, грубость Лени Маркина была отчасти и простительна, потому что проявлялась она во гневе, а гнев, как известно, есть краткое безумие. Но коллеги почему-то не простили Леню Маркина, и, поскольку он крушил налево и направо, не разбирая, кто друзья, а кто враги, число его доброжелателей пошло на убыль с катастрофической быстротой. Как дым исчезла уважительность, которой наслаждался Маркин, и дело дошло до того, что один из строптивцев осмелился при всех бросить в лицо ему такую оскорбительную фразу:

— Да какой же вы руководитель, когда вы у себя в кабинете, в рабочее время, проводите инструктажи по теннису!

И Леня Маркин, который действительно увлекся в последнее время теннисом и несколько раз позволил себе с ракеткой в руке продемонстрировать коллегам приемы этой замечательной игры, до того переконфузился, что ничего не мог ответить наглецу.

Другой на месте Маркина принял бы исключительные меры для возрождения былого своего авторитета, он, может быть, пересмотрел бы весь свой кодекс поведения, но Леня Маркин, всецело убежденный в черной неблагодарности коллег, был охвачен чувством такой глубокой обиды, что заняться, мысленно хотя бы, простейшим социологическим анализом, чтобы сделать объективные выводы, совершенно был не в состоянии. Весь уйдя в обиду, он даже позабыл, что должен защищать своих немногих из оставшихся доброжелателей, и, когда к нему обращались с жалобой на интриги приспешников Птицыной, он только обещал вмешаться, но сам все оставлял как есть, искренне надеясь, что конфликт уладится и без его вмешательства.

У Маркина работала жена его ближайшего приятеля, одного из тех, с кем Леня Маркин проводил вечера за игрой в преферанс и шахматный блиц, и, когда эту милую, работящую женщину довели в лаборатории до слез и истерики, встревоженный муж, трудившийся в соседней лаборатории, явился к Маркину, и между ними произошел такой разговор.

— Слушай, Леня, — сказал ему друг, — я не хочу вмешиваться в дела твоей лаборатории, но неужели ты не можешь оградить Екатерину от преследований этой гориллы, Птицыной? Ты посмотри, на кого Катюха похожа: кожа да кости, один нос торчит.

— Ой, Костя, — вздохнул на это Леня Маркин, — если я начну заниматься разбором склок, мне работать будет некогда.

— Но о какой же работе может идти речь, если у тебя склоки завелись? Первым долгом нужно ликвидировать склоки.

— Ты думаешь, это просто?

— Может быть, и не просто. Но взяться за это дело так же необходимо, как очистить зерно от плевел.

— Вот, погоди, пройду по конкурсу, я тогда наведу порядок.

— А я бы на твоем месте не стал ждать конкурса. Мне кажется, в твоих же интересах взяться за дело сейчас и к конкурсу создать нормальный климат в лаборатории. Что ты, не в состоянии дать по рогам этой Птицыной?

— А тебе известно, что ее поддерживает зам? Ее просто так, голыми руками не возьмешь. Вот пройду по конкурсу, тогда и ей устрою…

— Ну смотри, старик. Тебе виднее.

И приятель ушел, затаив в душе обиду на Маркина…

Наконец объявили долгожданный конкурс. Спешно собрав необходимые документы, Леня Маркин понес их ученому секретарю, но тот сказал ему:

— Леонид Сергеевич… поймите меня правильно… Вы, конечно, вправе участвовать в конкурсе, но я бы вам посоветовал забрать документы.

— Почему? — опешил Леня Маркин.

— Видите ли, одно дело — не участвовать в конкурсе и совсем другое — участвовать и быть прокаченным на вороных…

— А что, разве ко мне есть претензии? — удивился Маркин.

— К сожалению, да… Руководство института считает, что вы не умеете работать с людьми.

— Гм, выходит, Птицына умеет работать с людьми, — оскорбленно выговорил Маркин.

— Упаси бог! — возразил секретарь. — Мы знаем ей истинную цену… Нет, на должность заведующего вашей лабораторией намечена кандидатура из другого института. По всей вероятности, она-то и пройдет по конкурсу.

И Леня Маркин, взяв документы, отправился восвояси. Когда были вывешены списки участников конкурса, фамилии Маркина там не оказалось, и кое-кто из приятелей Лени спрашивал его с удивлением:

— Старик, ты почему не участвуешь в конкурсе?

И Леня Маркин, делая хорошую мину при плохой игре, отвечал с добродушной усмешкой:

— А зачем мне этот хомут, лаборатория? Ту же зарплату я буду получать как завсектором, зато хлопот меньше.

В глубине души он, разумеется, был оскорблен такой несправедливостью — сменять его, Леню Маркина, на какого-то кота в мешке, варяга; и, весь уйдя в себя, он терпеливо ждал знакомства со своим преемником…

Но вот явился новый зав, обыкновенный кандидат, по виду не очень примечательный человек, такого же примерно возраста, как Маркин. Несмотря на свою непримечательность, он мгновенно оценил обстановку, отдал бразды административного правления Птицыной, а сам, как говорится, с головой ушел в науку, систематически и твердо прокладывая курс для докторской своей диссертации… А Птицына могла торжествовать: два-три самых яростных недруга ее, и в том числе Катюша, уволились, и в коллективе наступила тишь да гладь да божья благодать. Леня Маркин попытался было возглавить в своем секторе оппозицию новому лабораторному начальству, но, не имея ни определенной системы, ни сколь-нибудь твердой поддержки сотрудников, махнул на все рукой и, отказавшись от своих честолюбивых надежд, решил вернуться к прежней жизни без забот и треволнений.

Но вернуться к прежней, столь приятной жизни, вдруг помешала Маркину жена. По-своему истолковав фиаско мужа, она, едва он только приходил домой, принималась осыпать его градом упреков, насмешек и даже оскорблений.

— Эх ты, папочка! — говорила она с ласковой укоризной, и этот тон, а главное, слова казались Лене Маркину возмутительными. — Ну, на что ты способен, скажи?.. Руководитель из тебя не получился. Докторскую ты не делаешь. Все вечера ты проводишь за картами, шахматами или смотришь этот дурацкий футбол!.. Ты хоть бы взялся монографию писать! Бесхарактерный ты мужчина. Тюфяк ты, папочка! Илюша ты Обломов, вот ты кто! Неужели так и доживешь свой век Обломовым?..

И терпеливый Леня Маркин наконец взорвался, в доме разразился скандал, первый неприличный скандал в жизни Маркина…

Ну, скажите, что остается человеку, которого в самых лучших его устремлениях не поняли ни сослуживцы, ни родная жена? Конечно же куда-нибудь уехать, встряхнуться и забыть все неприятности. И Леня Маркин, спешно выхлопотав отпуск, сел в самолет и полетел на юг, к морю, «где солнце сияло и расцветала весна»…

3

МАРКИН ЗАБАВЛЯЕТСЯ

Леня Маркин был далек от мира искусства, но кто из нас, обыкновенных смертных, не мечтает хотя бы на краткое время окунуться в романтичный мир богемы? И Маркин тоже не лишен был этой слабости. Вот почему, приземлившись в Симферополе, он приказал таксисту везти себя в Коктебель, в это лучезарное обиталище поэтов и художников. Как вы могли уже убедиться, организаторскими способностями Маркин не очень-то блистал, но что касается умения устроиться — в этом с ним могли сравниться лишь немногие. Приехав в Коктебель, он моментально разыскал одну из старых служительниц Дома творчества Литфонда и, поселившись к ней на квартиру, с удовольствием убедился, что живет на территории самой заповедной обители.

Наутро, чувствуя себя уже причастным к писательскому миру, Леня Маркин облачился в новенькие шорты оранжевого цвета, в белоснежную тенниску и, бросив на плечо махровое полотенце, отправился на заповедный пляж. И когда перед ним предстало ожидаемое препятствие в виде старой и сухой как вобла сторожихи с нарукавной повязкой, то на ее вопрос: «Пропуск ваш, молодой человек» — наш герой с удивлением ответил:

— Как, разве вы меня не знаете? Я — Достоевский из пятого корпуса.

И, обаятельно улыбнувшись старухе, с достоинством прошествовал к морю…

Море, белопесчаный пляж, кипарисы, южное богатство базара — кому это теперь внове, а тем более — Маркину, каждый год отдыхавшему на Черноморском побережье? Но одно дело, когда вы наслаждаетесь южной экзотикой вместе с семьей, на самой заурядной здравнице всеобщего предназначения, и совсем иное — когда, подобно Маркину, вы приезжаете на юг один, свободным как молодой холостяк и отдыхаете вы в заповеднике, где вам на каждом шагу может встретиться знаменитость. Чувство, которое вы испытываете при этом, непередаваемо, и, если вы попытаетесь выразить его одним словом — «блаженство», оно покажется вам банальным. Тем не менее, для краткости скажу, что именно блаженством был охвачен Леня Маркин, когда, растянувшись на теплом, мелком, как бисер, песке коктебельского пляжа, он загорал, убаюканный мягкими всплесками моря и нежным дуновением свежего, напоенного морским ароматом воздуха. Стоит ли говорить, что треволнения недавних дней успели улетучиться из его безмятежной души, и лишь единственная страсть могла его волновать теперь — азарт ожидания знакомств, интересной компании и развлечений. Те, с кем он желал сойтись — писатели, поэты и поэтессы, — ходили и лежали рядом и по виду ничем не отличались от обыкновенных смертных, но Леня Маркин знал, сколь обманчиво такое впечатление, и в ожидании счастливого случая с любопытством посматривал на этих людей, сумевших оседлать Пегаса. Некоторые из них казались ему удивительно знакомыми, хотя он готов был побиться об заклад, что никого из них не знает, ибо познания Лени Маркина в литературе, как ни прискорбно нам в этом признаться, были поверхностными, к тому же современных авторов он не читал и, не видевши их портретов, искренне сожалел теперь об этом. Впрочем, для одинокого человека да еще с таким общительным характером, как у Лени Маркина, нет ничего проще пляжного знакомства, и буквально на другой же день приезда исполнилась его мечта — он познакомился с одной из популярных поэтесс, настолько популярной, что творчество ее, хотя и понаслышке, известно было даже Маркину. Представляясь поэтессе, Леня Маркин скромно назвался научным работником и, дабы исключить расспросы о своей прозаической профессии, добавил, что работает в почтовом ящике, чем вызвал неподдельное уважение в глазах собеседницы. Надо сказать, что ничего поэтического в этой поэтессе Леня не нашел. Лицо у нее было самое заурядное, фигура — и того заурядней, и только глаза были хороши, большие, ясные — в их глубине всегда таилась печаль. Не так давно она разошлась с мужем, известным писателем, и жила теперь одна, воспитывая сына-подростка. Естественно, больше всего ее волновала проблема воспитания подростков, и, увидев в Лене Маркине умного человека, она поделилась с ним своими мыслями на этот счет. Но Маркин испытывал полнейшее равнодушие ко всякого рода моральным проблемам и, лишь для вида поддерживая разговор, чуть не зевал от скуки. Однако скучать ему пришлось недолго: у Аллы, как мы условно назовем популярную поэтессу, оказалась целая куча веселых молодых друзей, прозаиков, художников, эссеистов и проч., — и очень скоро Леню Маркина приняли в этом кругу как своего: кому не понравится человек такой внушительной внешности, с такими мягкими манерами, человек, с добродушного лица которого почти никогда не сходит улыбка, да к тому же еще отличный игрок в преферанс, — игрок, разумеется, не по страсти, а удовольствия ради, гитарист и исполнитель популярных песенок?..

Маркин чувствовал себя великолепно в новой компании, и все-таки он был немножечко разочарован… Дело в том, что Леня жаждал увезти из Коктебеля запас пикантных литературных новостей, но литераторы предпочитали говорить о чем угодно, но только не о делах литературы; он надеялся услышать и, запомнив, привезти домой несколько модных идей и мудрых изречений, но, вместо мудрости, литературная братия расточала шутки, смех и анекдоты; он мечтал оказаться участником романтичных ночных пирушек где-нибудь на палубе судна, в открытом море, при свете луны и под звуки джаза, но литераторы самым скучным образом довольствовались «сухоньким» где-нибудь в кафе, а то и прямо на пляже, и о ночных пирушках никто даже речи не вел; он мечтал, наконец, увидеть здесь, в среде богемы, красивых юных дев, но, к величайшему удивлению своему, не встретил ни одной. Лишь выяснив у Аллы, что заработок литератора, даже наиболее известного из них, во многом зависит от случая и в целом значительно ниже его, кандидатской, зарплаты, Маркин понял свое заблуждение и с тех пор преисполнился чувством превосходства от сознания, что он — ученый, а не служитель муз. «Да, красивая жизнь у каждого в душе», — сказал себе Маркин и пошел на городскую танцплощадку, пошел не только танцевать и веселиться, но и в тайной надежде найти то «мимолетное видение», с которым он встречался на банкетах и которым он желал теперь владеть. И он нашел, ибо «ищущий да обрящет», как сказано в писании…

Представьте себе молодую, изящную женщину, провинциалку, впервые попавшую на южный курорт. Дома у нее остался муж, которого она не любит, и любимый сынишка, мешающий порвать ненавистные узы супружества. Представьте далее, что эта женщина по натуре своей жизнерадостна, весела, любит эстрадную музыку и замечательно хорошо поет и танцует. И вот, очарованная южной экзотикой, словно зовущей к счастью и любви, она встречает человека, который любит то же самое, что любит она, человека, внешний облик которого как нельзя более выражает ее идеал мужчины: он высок, широкоплеч и, несмотря на некоторую полноту, довольно статен; и у него такая обаятельная, покоряющая улыбка, — стоит ли удивляться, что эта женщина влюбилась в родственную душу, а родственной душой был, разумеется же, Леня Маркин… Да разве наш герой не достоин любви? Хотел бы я посмотреть на женщину, которая, однажды оказавшись в щедрых объятиях Маркина, устояла бы перед ним…

Леня Маркин тоже страстно увлечен был молодой провинциалкой. Его талант гитариста, любимые эстрадные песенки, которые она и он распевали в компании своих мимолетных приятелей, ежедневные танцы, интимные разговоры тет-а-тет на лавочке в ночной благоухающей тиши, а главное, психологический настрой влюбленных, — сделали необходимое дело, и в ускоренном темпе пройдя все фазы любви, они зажили счастливой жизнью молодоженов.

— Моя жена Таня, — представляя на пляже свою подругу литературной братии, блаженно улыбался Леня.

И литераторы, проницательно поглядывая на розовеющую от всеобщего внимания Таню, со вздохом отвечали ему:

— От души вам завидуем, Леонид Сергеич…

И только поэтесса Алла, дотоле дарившая его своею откровенностью, утратила вдруг всякий интерес к нему…

Насмерть рассердившись на жену за бесконечные попреки, Леня Маркин, отправляясь к морю, сиял обручальное кольцо с правой руки и надел его на левое, но, к чести своей, перед Таней он не стал разыгрывать разведенного мужа и в самом начале знакомства признался ей в истинном своем семейном положении. Но Таня, как все влюбленные, смотрела на отношения с любимым человеком сквозь розовые очки, и ей, охваченной радостью настоящего большого чувства, будущее рисовалось как непрерывное движение к счастью: Леня, приехав домой, во всем признаётся жене, и они разводятся; получив согласие на развод, он дает телеграмму Тане, и Таня, поступив точно так же, забирает сынишку и едет в Москву, чтобы навсегда соединиться с любимым… В том, что Леня испытывает такое же глубокое, всепоглощающее чувство, какое испытывает она сама, Таня даже сомневаться не могла, и мысль о том, что он, ее родной, любимый Леня, сделает все возможное и невозможное, чтобы никогда не расставаться с ней, казалось ей такой же истиной, как то, что снег белый, а трава зеленая, — известно ведь, что всем влюбленным свойственно желаемое выдавать за истинное. В общем, если чувства Тани выразить одним, двумя словами, то это были «восторг и упоение»; что же касается чувства Маркина, то его вернее было бы назвать удивлением с большой буквы. Наслаждение, которое он получал от молодого, страстного тела, настолько ошеломило его своей неожиданностью, что он, радостно смеясь в душе, уподобил себя тому простаку, много лет уже женатому, который лишь случайно узнал об удовольствии раздеть вначале жену, прежде чем укладываться с нею спать… И когда он окинул мысленным взглядом прошлые годы своей супружеской жизни, она показалась ему невыносимо банальной и пресной.

Как вы убедились, чувства Лени Маркина и Тани были несколько различны, но взаимное сближение обоим доставляло радость, а в радости дни похожи на мгновенья: влюбленные и оглянуться не успели, как пришла пора расставания… Перед разлукой грустное, тревожное чувство вдруг охватило Таню, ибо ей хотелось вновь услышать от любимого слова признании, под влиянием страсти первых встреч срывавшихся с уст нашего героя, но Леня Маркин, расточая комплименты ее красе, о любви своей не говорил ни слова. И тогда, забыв о женской гордости, встревоженная Таня спросила у него:

— Милый, скажи, ты… ты любишь меня?

— Конечно, — улыбаясь, ответил Леня Маркин, но тон, которым он ответил, не успокоил Таню.

— Ты любишь меня так же, как я тебя?

И Маркин, не желая лгать и притворяться, сказал с добродушной усмешкой:

— Ой, Таня… К чему эти детские вопросы?..

— Детские вопросы? — переспросила Таня, со слезами на глазах вглядываясь в Леню Маркина. — Ты называешь это детским вопросом?

— Ну, Танечка, успокойся. Ведь мы же взрослые люди, и мы должны трезво смотреть на вещи… Мы были вместе, нам было вместо хорошо, приятно… Но стоит мне и тебе вернуться домой, и, уверяю тебя, наш роман начнет забываться, как забывается приятный сон, и это естественно: человек живет настоящим…

— Как можешь ты так говорить? — глотая слезы и комкая в руках платок, спрашивала Таня. — Разве ты не видишь, не чувствуешь, как я люблю тебя?.. Ты — моя первая и навсегда единственная любовь, понимаешь ты это?.. Мысль о том, что я… я могу лишиться тебя, приводит меня в ужас, потому что ты — смысл моей жизни. Я… я не могу без тебя. — И она зарыдала.

И, тронутый такой бескорыстной преданностью Тани, польщенный Леня Маркин начал утешать ее:

— Ну, успокойся, успокойся. Я ведь ничего обидного не сказал тебе… Конечно, мы будем вместе. Но сперва мне нужно утрясти свои семейные дела. Развод — не такое простое дело, тем более что у меня — взрослый сын. Но я постараюсь… Рано или поздно я добьюсь развода. А пока нам придется встречаться украдкой. Ты ведь сможешь наезжать, хотя бы изредка, в Москву?.. Ну, и чудесно. А я возьму командировку и приеду к тебе… Мы обязательно будем вместе. Ну, иди ко мне, моя хорошая…

И, заключенная в жизнерадостные объятия Лени Маркина, доверчивая женщина нашла блаженное успокоение на его широкой груди…

Леня, у которого кончался отпуск, уезжал на два дня раньше, и, прощаясь с ним у турникета, Таня не замечая скопления чужих людей, бросилась к нему на шею и осыпала дорогое для нес лицо жадными, порывистыми поцелуями. А когда он пошел и, оглянувшись из толпы, с улыбкой помахал ей рукой, она, одновременно плача и смеясь, крикнула на весь аэропорт: «Милый, я люблю тебя!» — чем доставила невыразимое удовольствие Маркину, гордому от сознания, что окружающие видели и слышали, как он любим красивой, элегантной женщиной.

Весь аэропуть до Москвы он пребывал в отличнейшем настроении, и порой, когда он мысленно возвращался к упоительным часам интимных встреч с красивой Таней, счастливая улыбка мелькала на его больших, добродушных губах.

…Но вот он возвратился в НИИ. Бодрый, цветущий здоровьем, с красивым золотистым загаром на полном лице и веснушчатых руках, он вошел в лабораторию и словно внес с собою запах моря, солнца и веселое приволье курорта. И коллеги, даже те из них, кто в недавнее время имел обиду на него, встретили Маркина с таким радушием, с каким встречают родного человека после долгой разлуки, — да и то сказать: можно ли долго обижаться на такого простодушного парня?..

Бросив три-четыре беглых вопроса о делах и убедившись, что в его отсутствие не случилось никаких ЧП, Леня Маркин ударился в воспоминания о днях, проведенных в Коктебеле, с упоением доказывая преимущества и прелесть поездки на юг одному, без жены… Чуть позднее, оставшись в окружении мужской компании, Леня Маркин прозрачно намекнул, что интересы, пищу для которых он нашел на коктебельском побережье, носили не только эстетический и платонический характер, и, многозначительно улыбнувшись, стал вдохновенно пропагандировать взгляд знакомого философа-эссеиста о том, сколь необходимо и полезно научному сотруднику для стимулирования творческой его активности иметь молодую любовницу… И уж вовсе узкому кругу — близким друзьям — поведал наш герой о романе своем, присовокупив при этом столь фривольные подробности, что услышь его в эту минуту Таня — от любви ее не осталось бы и следа. Но ведь Маркин рассказывал об этом самым-самым близким друзьям, а Тани рядом не было…

Независимость, которую вкушал Леня Маркин, отдыхая в Коктебеле, настолько пришлась ему по душе, что, возвращаясь домой и не чувствуя к жене ни грамма прежней любви, он решил в отношениях с ней сохранить статус-кво. В день приезда, когда к нему на шею радостно бросился сын, скучавший без папы, Леня Маркин, приласкав его и одарив коллекцией разноцветных камушков, мог бы с тем же светлым чувством подойти к жене, вышедшей из кухни, — и примирение бы состоялось, — но он лишь сказал: «Здравствуй» — и прошел в свою комнату, холодно храня молчание. Справедливости ради следует сказать, что и Нина, из гордости, ей присущей, не очень-то стремилась к примирению. Защитив диссертацию, она была теперь доцентом и, в пику мужу, хотела доказать, что она преотлично может прожить и без него, — вот почему пристань супружеской жизни Маркиных стала трещать по всем швам, что было как нельзя более кстати для Маркина, ибо он имел полнейшее моральное право располагать собой по собственному усмотрению. Он участил свои поездки на теннисный корт, что дало ему возможность расширить круг своих знакомств среди таких же, как и он, веселых, независимых людей; все свободное время он проводил теперь с новыми друзьями: на корте, танцах, эстрадных вечерах, изредка — в ресторанах, но чаще — на чьей-нибудь квартире или холостяцкой даче, — и как же это было здорово, вернувшись за полночь домой, а иногда заночевав в веселой компании, ни перед кем не держать ответа.

Одним словом, Леня Маркин чувствовал себя вполне холостяком, а в холостяцкой жизни, что бы там ни говорили, есть своя прелость. Однако имеет она и свои недостатки: так Маркин, которого жена решительно сняла с довольствия, вынужден был сам готовить себе завтраки и ужины, стирать исподнее белье и гладить брюки, но Леня, прекрасно зная закон отрицания отрицания, понимал, что за всякое удовольствие надобно расплачиваться неудовольствием, и стоически сносил эти мелкие неудобства.

Естественно, что, раз вкусивши прелесть от общения с молодой, красивой девой, Леня Маркин устремил свою энергию на поиски Таниной преемницы, и она довольно скоро была найдена. Новая подруга Маркина не уступая Тане в привлекательности, имела перед ней одно неоспоримое преимущество: она была разведенка и как человек свободных взглядов не докучала Лене пошлыми мольбами о выдаче ей векселей на совместную жизнь, скрепленную узами Гименея.

Короче говоря, блаженство райской жизни вкушал наш герой и, понимая, как много он обязан Тане, впервые отворившей для него врата в неведомый чувственный рай, благодарил ее в душе.

А далекая Таня тем временем слала письмо за письмом любимому человеку. В первом послании своем, исполненном надежд и связанных с именем Лени радостных воспоминаний, она писала, что произвела настоящий фурор на службе: все твердили в один голос, что она помолодела после юга, похорошела и вообще — вся расцвела. «И этим, — признавалась Таня, — я обязана тебе, мой милый…» Попутно она сообщала, с каким огромным трудом, проявляя поистине актерские таланты, удается ей сокрыть от мужа радостные чувства свои и, изображая из себя больную, хранить любимому Лене верность…

Во втором письме, не дождавшись ответа на первое, встревоженная Таня засыпала его вопросами: не болен ли он, ее Леня? не случилось ли с ним что-нибудь? — и выражала опасение, что он не получил ее письмо. Она писала, что страдает, беспокоясь за него, что потеряла аппетит и начала дурнеть… И умоляла, чтобы он ответил ей хотя бы строчкой…

По доброте душевной Леня Маркин черканул ей несколько успокоительных слов и получил в ответ послание на двадцати страницах, каждая строчка которых пела восторгом и счастьем любви… Но у Лени, как у государственного мужа, каждый день расписан был по минутам, и на письма у него просто не хватало времени, поэтому он не ответил Тане. А Таня, веря и не веря в тревожные предчувствия, все изливала перед ним свои эмоции, от надежд переходя к отчаянию и от лирических признаний — к ревнивым подозрениям…

Бесспорно, Маркину приятно было получать любовные письма и еще того приятней — давать читать их близким друзьям, но в конце концов бесконечные повторы, содержащиеся в Таниных посланиях, наскучили ему — и он ответил вежливым коротким письмом, в котором просил ее философски отнестись к тому, что было между ними в Коктебеле, и не растравливать себя понапрасну никчемными сентиментальными переживаниями, потому что сантименты, писал наш герой, удел зеленых юнцов и девиц, а не взрослых, серьезных людей, какими являемся ты и я… Тогда он получил последнее письмо от Тани. Она писала, что, верно, Леня пошутил, и пошутил неудачно, потому что ему ли не знать, как она любит его, и назвать ее чувства сантиментами не только нехорошо, но и жестоко… Но она-то знает, уверяла Таня, что он, ее любимый Леня, просто неудачно пошутил. А может быть, он хотел испытать ее? Так пусть не сомневается: без него ей белый свет не мил, и случись, что он разлюбит ее — она не снесет такого горя. И Таня молила его освободить ее от страданий и написать хотя бы два слова: «Люблю тебя…» Но Леня Маркин, добродушно посмеявшись по поводу банальностей Таниной писанины, но ответил и на это письмо. И Таня замолчала…

В общем, жизнь нашего героя текла в полнейшей безмятежности. Он был любим, теперь уже третьей молодой, красивой девой, и он был счастлив разнообразием досуга своего, и хотя гипотеза философа-эссеиста не подтвердилась и Леня на себе не ощутил прилива творческой активности, но тем не менее в НИИ он был не на плохом счету: благодаря уменью своему распределять работу среди подчиненных, он в срок и с честью выполнял научные планы. И лишь одно обстоятельство порой нарушало его безмятежность — неопределенность семейных отношений. Дело в том, что углублявшийся разрыв между отцом и матерью пагубно сказался на характере сына: он плохо стал учиться, дерзил учителям и, связавшись с компанией уличных гитаристов, потерял вдруг всякий интерес к своим родителям. Маркин, естественно, слегка переживал за сына… но все-таки супруги мирно согласились на развод, и Леня Маркин только ждал момента — поступления сына в институт, чтобы, поставив точки над «i», зажить счастливой жизнью законного холостяка…

Примерно год спустя коса нашла на камень: Леню Маркина полонила молодая энергичная вдова, и он, так любивший личную свободу, оказался навсегда под каблуком своей новой жены.

1969—1974 гг.

РАССКАЗЫ

ОБСТРЕЛ

В. В. Ракову

— Товарищ майор! Выпускник Ленинградского топографического училища Ягодкин прибыл в ваше распоряжение!..

Рапорт повис в тишине землянки. Младшего лейтенанта не замечали, и это было странно: ростом Ягодкина бог не обидел, да и голосом тоже. Подержав прямую ладонь у виска, обтянутого новенькой пилоткой, Ягодкин решился руку опустить, весь подобравшись в ожидании.

Рыжий огонь фонаря, висевшего над ящиком-столом, высвечивал склоненное над картой лицо командира и вишнево-красные шпалы на левой петлице его гимнастерки. Погодя, дивизионный командир, вскинув цепкий взгляд на Ягодкина, протянул сухую длинную руку вперед и, как только овладел поспешно поданным ему пакетом, с треском разорвал конверт, брызнув крошками сургуча.

Лицо медленно читающего командира было вылеплено грубо, резко, и, поглядев на его большой, нечеткой формы нос, на крупные, хрящеватые уши, на изрезанный морщинами лоб и жесткую складку губ, Ягодкин дал ему лет пятьдесят, но, заметив взгляд комдива, острый, молодой, сбросил десять лет, подумав, что, пожалуй, старят его так крупные черты лица. Но Ягодкин ошибался. Он не знал, что командир дивизиона старше молодого Ягодкина всего на восемь лет, и старили его не крупные черты лица, а последний прожитый год, длинный, как вечность, год отчаянных боев от самого Бреста до Свири, на берегу которой их измотанный артполк стоял теперь в резерве.

Комдивизиона отложил листок приказа на угол ящика и, подняв на Ягодкина глаза, секунды две смотрел на него тем оценивающим, недоверчивым взглядом, каким глядят на новичка, прежде чем взять его на опасное дело. Потом сказал, бросив в тишину землянки басовито-хриплые, неохотные слова:

— Ваша задача на завтра — привязать боевой порядок артполка.

Комдивизиона скользнул скучающим взглядом по карте и потянулся к толстому граненому карандашу. Ягодкин, тотчас же с готовностью шагнув вперед, склонился над столом, прижав мешающие руки к бедрам.

— Артполк дислоцируется здесь, в лесу. — Командир очертил карандашом воображаемый круг на карте. — Вам надлежит скоординировать все батареи, НП и пункты сопряженного наблюдения дивизиона. Задача ясна?

— Так точно! — дернулся Ягодкин, вытягиваясь в струну и думая в ту минуту, как лихо он это проделывает.

Взгляд, которым его смерили, показался Ягодкину одобрительным, и он не заметил, как губы командира слегка шевельнулись в мгновенной усмешке.

— Адъютант!

Из глубины землянки вынырнула долговязая фигура лейтенанта с заспанным лицом.

— Слушаю, товарищ комдив! — Адъютант небрежно щелкнул каблуками, сделав вид, что вытягивается.

— Командира топовзвода Ягодкина отвести к его красноармейцам, накормить и устроить на ночлег!

— Есть! — Адъютант козырнул и, разворачиваясь к дверям, вдруг свойски подмигнул Ягодкину.

Подхватив у порога вещмешок, Ягодкин поспешил за адъютантом, чьи сапоги в гармошку мелькали вверх по земляным ступенькам.

«А комдив ничего… боевой», — радостно думал Ягодкин, следуя за адъютантом по лесной тропе, накрытой дымчатыми сумерками. Справа, за толпой берез, угасал закат, обдавая бледные стволы нежным малиновым отсветом. Ягодкин вспомнил подмигивание адъютанта, ожидая, что тот заговорит с ним, но лейтенант, как видно, и не думал о нем. Он шел той преобразившей его бодрой и ладной походкой, какой до войны прохаживались по Невскому молодые командиры. Может быть, он хотел стряхнуть с себя сон неторопливой прогулкой. Он шел и насвистывал «Катюшу». Тропа вдруг повернула влево и раздвинулась в полянку. На краю поляны горел неяркий костерок, прикрытый шалашом, и вокруг полулежало и сидело, несколько красноармейцев. Заслышав шаги на тропе, один из них проворно обернулся и, вскочив, скомандовал:

— Встать! Смирно!

Красноармейцы поднялись и выстроились, косясь на подавшего команду сержанта.

Подойдя, адъютант положил ладонь на спину смущенно улыбнувшегося Ягодкина и, выдвинув его слегка вперед, не без торжественности сказал:

— Представляю вам командира вашего взвода младшего лейтенанта Ягодкина! — Он прошелся строгим взглядом по серьезным лицам красноармейцев и уже другим, дружеским тоном прибавил: — Сержант Голуб, накормите младшего лейтенанта и устройте ему ночлег…

Сержант, молодой, по виду бравый парень, еще больше выкатив грудь и глаза, собрался что-то гаркнуть в ответ, но Ягодкин упредил его, торопливо и по-граждански неуверенно скомандовав:

— Вольно, вольно… Можете заниматься своими делами…

Красноармейцы неспешно подались к костру, и тотчас раздался лихой тенорок сержанта:

— Писаренко! Сбегай за ужином для комвзвода. Одна нога чтоб тут, другая там!

Юркий, маленький красноармеец отпрянул от костра и, рысцой перебежав поляну, скрылся за деревьями.

Адъютант легонько шлепнул Ягодкина по плечу:

— Ну! Счастливо, — и, без улыбки уже, подмигнув ему, ушел.

Ягодкин шагнул навстречу сержанту, поджидавшему его у костра, и, сняв с плеча вещмешок, опустился на траву. Сержант присел рядом, улыбаясь, заговорил:

— А насчет ночевки не тревожьтесь, младший лейтенант. Нас в блиндаже четверо. Потеснимся, найдем для вас место.

— Ничего, ничего, — пробормотал Ягодкин, доставая пачку папирос.

Он отчего-то стеснялся двух сидевших возле шалаша красноармейцев. Один из них, пожилой усач, с хмурым, неприветливым лицом, выставив перед собой подошвы огромных ботинок и постелив на колени тряпицу, возился с теодолитом, что-то там подкручивал и протирал красновато поблескивающее стекло объектива. На вновь прибывшего он не обращал, казалось, никакого внимания. Другой, тоже немолодой, худой и длиннолицый, сидя на корточках и с хрустом разламывая хворост, подкладывал аккуратные палочки в костер, а сам смотрел на Ягодкина, и его большой полуоткрытый рот и немигающие круглые глаза выражали непосредственное, детски-наивное любопытство, которое он сам не замечал. Скрывая неловкость, Ягодкин потянулся к ним с надорванной пачкой, сказал:

— Закуривайте.

Усач, не отрывая глаз от инструмента, сунул руку за спину, достал дымящийся окурок махорочной цигарки и, затянувшись, положил его на место. Длиннолицый, помедлив, наклонился к Ягодкину и, стеснительно вытянув папироску, с интересом осмотрел ее, потом сунул в рот и прикурил горящей веточкой.

— Эх, давненько папирос не пробовал! — сказал сержант и, оттопырив толстый мизинец, осторожно, как хрустальную, извлек из пачки «беломорину». — Ленинградские? — уважительно спросил он Ягодкина, разглядывая зеленоватый оттиск букв на толстом мундштуке.

— Фабрика Урицкого, — уточнил Ягодкин, разминая папиросу и закуривая, хотя ему хотелось не курить, а есть. — Работает там один старичок дегустатор — большой мастер своего дела. Благодаря ему и папиросы такие вкусные.

Сержант блаженно затянулся и с улыбкой покрутил головой.

— А-а… Как мама по головке погладила.

Ягодкин достал из кармана гимнастерки карандаш, записную книжку и, разломив ее на чистой странице, сказал:

— Надо вас переписать для порядка. Так, сержант Голуб… имя, отчество?

— Иван Васильевич, — с готовностью откликнулся сержант.

Ягодкин своим каллиграфическим почерком начертал: «Личный состав Первого отделения топовзвода: 1. Голуб Иван Васильевич…» И как бы между прочим спросил:

— Откуда сами?

— Казанский я, товарищ младший лейтенант, — сказал сержант так радостно, как будто принадлежность к «казанским» была чем-то исключительным. — А тот вон — вологодский, — сержант кивнул на длиннолицего, во все глаза смотревшего на командира. — Тишкин его, Матвей… Слышь, как тебя по батюшке?

— Митрофаном батьку звали, — сказал длиннолицый, напирая на «о».

Ягодкин записывал.

— А тот вон, — сержант перевел глаза на молчаливого усача, — Жмакин, Максим Осипыч. Орловский он. — И добавил неслышно для Жмакина: — От самого Бреста с дивизионом сюда пробивался. Мужик что надо и топоинструмент знает. — Сержант подался к Ягодкину и, обдав его ухо горячим дыханием, шепнул: — Немцы у него дом сожгли, жену и двух ребятишек порешили, собаки…

Ягодкин поднял сочувственный взгляд на Жмакина. Управившись с теодолитом и сложив его в ящик, Жмакин возился с мерной лентой, раскручивал ее, счищая ржавчину, и от всей его кряжистой, широкогрудой фигуры, от неспешных, уверенно-твердых движений корявой руки, с сухим, наждачным, звуком трущей длинное стальное полотно, исходила спокойная мужичья сила.

— Извините за вопрос, сами-то вы отколь будете? — с почтением спросил Тишкин, потягивая папиросу.

— Из Ленинграда я, товарищ Тишкин. Кончил военно-топографическое и вот… получил первое назначение.

— Не обстрелян еще, стало быть?

— Что значит «не обстрелян»? — недопонял Ягодкин.

— Ну, значится, не воевал ешшо?

— А-а… нет, нет, — Ягодкин смутился и кашлянул.

— Наголодовались там от-ка? — снова спросил Тишкин, положив в костер сухую веточку.

Ягодкин усмехнулся:

— Да если бы не армейский паек, давно бы ноги протянул.

— А мать-отец живы-здоровы?

— Не болтай, Тишкин! — осадил его сержант.

Ягодкин улыбнулся:

— Да ничего… Родители мои живы… Так, кто там у нас еще? Писаренко, кажется?

— Писаренко Николай Григорьевич, — подсказал сержант.

Ягодкин записал и, пряча книжку в карман, услышал сзади шум шагов.

— Борща уже нема, товарищ командир, — вынырнув из-за плеча Ягодкина, сказал Писаренко и поставил перед ним аппетитно дымящий котелок. — Кулеш только остался. Кулеш жирный, товарищ командир. — Он протянул ему пайку хлеба. — А ложка у вас е?

— Есть-есть, — сказал Ягодкин, вытаскивая из-за голенища дюралевую ложку.

Он был голоден и с жадностью накинулся на кулеш. Вскоре он, однако, опомнился и, с трудом сдержав себя, стал есть неторопливо, истово, мысленно подражая в этом отцу, который даже в самые голодные дни блокады не набрасывался на паек, а ел всегда с толком и расстановкой. Время от времени Ягодкин поглядывал на красноармейцев, но всякий раз убеждался, что никто на него не обращает внимания, даже Тишкин, который, отвернувшись к костру, глядел на котелок с закипающей водой и все подкидывал в огонь чурочки. Сержант, положив на колено тощую планшетку, что-то писал на тетрадном листке, кажется письмо, и его лицо, багровое в отсвете костра, выражало тихую, сосредоточенную грусть. За спиной все еще возившегося с лентой Жмакина, с удовольствием кхакая, орудовал топором маленький проворный Писаренко — вырубал визирные колышки. А по сторонам сгущалась тьма, наваливалась плотной тишиной; свежий запах невидимого леса смешивался с дымным запахом костерка, и Ягодкину вдруг показалось, что никакой войны, страданий, смерти нет, что кругом надежно простирается мир, и они, собравшиеся здесь, у костра, никакие не воины, а просто группа охотников, с ночевкой забравшихся в лес. «Да-а, если б это было так», — с разочарованным вздохом подумал Ягодкин и, отставляя на траву пустой котелок, спросил сержанта:

— Вы уже, наверное, знаете… Завтра мы идем на привязку позиций артполка.

— Так точно! — повернул к нему голову сержант. — У нас все готово…

— Товарищ командир, — окликнул его Писаренко. — Скильки нам кольев треба? Мабуть, штук двисти?

— Думаю, что достаточно, — сказал Ягодкин.

— Ну добре, — согласился Писаренко и опять затюкал топором.

От костра тянулась к Ягодкину волосатая рука Тишкина, державшая копченый котелок и побитую кружку.

— Чайку вот попейте, — сказал он и поставил полный котелок к ногам командира.

— Спасибо, — сказал Ягодкин, беря у него кружку и зачерпывая красного, как вино, кипятку.

— Со смородинным листом заместо чаю, — как бы извиняясь, пояснил Тишкин и отодвинулся на место, незаметно прихватив с собой порожнюю посуду.

Ягодкин осторожно отхлебнул из горячей кружки. Чай, испускавший тонкий лесной аромат, был превосходный.

Сидевший напротив Жмакин, сделав движение рукой в карман, неожиданно подался вперед и, неласково глянув из-под низких бровей на Ягодкина, положил ему на колено огрызок сахара с вцепившимися в него крошками табака. Ягодкин посмотрел на сахар, посмотрел на Жмакина, с прежним нелюдимым видом вернувшегося к работе, и растроганно пробормотал:

— Спасибо…

Напившись чаю, он спросил у сержанта карту. Сержант, стряхнув с себя задумчивость, сунул треугольник письма в планшетку, вытащил оттуда карту, аккуратно расправил ее и постелил поближе к костру.

Ягодкин подозвал к себе красноармейцев и стал объяснять задачу на завтра. Потом сказал, вставая и складывая карту:

— Наверно, пора отбой? Завтра рано вставать…

Сержант вскочил и, перекинув ремень планшетки через плечо, скомандовал:

— Костер затушить! Инструмент в землянку и спать!.. Пошли, младший лейтенант.

Сержант шел впереди, проливая желтоватый свет фонарика на толстые комли берез и вьющуюся между ними травянистую тропу. Вскоре луч фонарика уперся в возвышение блиндажа, и сержант, согнувшись под притолокой, нырнул в глубину. Помедлив, Ягодкин последовал за ним. В блиндаже на ящике из-под снарядов горела коптилка из консервной банки, бросая тускло-красный свет на двухрядные нары.

— Я щас, мигом, — как через воду, слышал задремывающий на ногах Ягодкин. Сдвинув на верхних нарах какие-то подстилки, сержант раскатывал нечто похожее на кошму. — Порядок! Можете отдыхать…

Сержант прикурил от коптилки окурок цигарки и вышел. Ягодкин стащил с себя гимнастерку, сапоги и, взобравшись на нары, лег, положив под голову вещмешок. И как только он закрыл глаза, его стало покачивать, в глазах замаячили серо-зеленые волны Ладожского озера, застучал в ушах мотор военного катера, и на какой-то миг ему показалось, что он еще не добрался до фронта, а только перебрался с палубы катера в машину и его трясет сейчас в кузове грузовика на жесткой лежневой дороге. Потом все оборвалось, и Ягодкин задремал. Внезапно он очнулся и тотчас услыхал ворчливый голос Жмакина:

— Тихо вы, жеребцы, разбудите командира…

— Да его теперь, из пушек стреляй, не разбудишь, — весело отозвался сержант. — Умаялся, поди, за дорогу.

— Чого ж дальше було? — азартным шепотом спросил Писаренко, который, свесив с нар голову, лежал ногами к ногам Ягодкина.

— Ну, значит, сидим, режемся в карты, — вполголоса рассказывал сержант. — Я против нее играю, а сижу рядом с ней. Ну и, значит, вроде ненароком раз — и положил ей руку на коленку… Эх, братцы, сроду я не знал, пацан, что такие бывают коленки: округлая да упругая и горячая как печка — аж дрожь по мне пробежала от ладони до самого сердца. — По голосу сержанта угадывал Ягодкин, что рассказывает Голуб с улыбкой. — А я уж в карты смотрю и мастей не вижу. Кину какую-никакую — и скорей под стол, на коленку… А она хохочет, что мы с напарником проигрываем, руки моей как будто бы не замечает. Коленка у нее дрожит от смеха, а в сердце у меня — бух-бух… Кое-как доиграл и пошел ее проводить. Как щас помню: ночь была морозная, снежная, и звезды были такие блестящие, как будто осколки зеркала рассыпали по небу. И — тишина. Только где-то на дальних задах собаки побрехивали. Пришли мы к ней во двор, а мне и уходить неохота. Тут обнял я ее, поцеловал в горячие губы… «Замерзла?» — говорю и чувствую, голос у меня перехватило от этого поцелуя. Она смеется. «Не-а», — говорит. «Давай, говорю, в сарай зайдем». Зашли, сели в сено, и стал я ее целовать… — Сержант помолчал, может быть, затягивался самокруткой, потом опять послышался его негромкий бойкий тенорок: — Знал я, братцы, что она разведенка и что старше меня, и наслышан был от парней, что делают с разведенкой, когда остаются с ней вдвоем. К тому же, значит, осмелел я в темноте сарая ну и… сами понимаете, начал действовать. Да только отпихнула прочь она мои нахальные руки и говорит безо всякой обиды: «Ты, Ванюша, целовать целуй, а только воли рукам не давай. А ежели любишь, сделай по-человечески: женись и тогда делай со мной что хочешь». И этими словами, братцы, все нахальство сбило с меня. Ушел я. «Э, — думаю, — была не была, зашлю-ка завтра сватов!» А утром проснулся да как вспомнил, жениться на ком хочу, на той, которую другой ласкал-миловал, — нож острый в сердце, и все! Слово дал: не ходить к ней больше. Дал — и больше не ходил и не видел ее. А тут повестка пришла. Забрили меня — и будь здоров…

Сержант расстроенно замолчал, и несколько секунд в землянке хранили тишину. Потом раздался вологодский говорок Тишкина:

— Дык, выходит, ты и не того? Мальчишкой воевать подался?

— Ээээх! — сквозь длинный вздох проговорил сержант.

— Ну и, значится, дурной ты, сержант…

— Да что я, сам не знаю? Факт, дурной… Теперь вот письма к ней пишу. Пишу, чтоб мужем меня называла, а вернусь — распишемся…

— Так-то оно так. — Тишкин покашлял. — Дело теперьча за малым: живым возвернуться…

В землянке помолчали. Ягодкин слушал, не смея шевельнуться.

— Де-то теперь Галя, люба моя пташко? — вслух вдруг подумал Писаренко, и свисшая с полатей голова его грустно качнулась.

— Что, Писаренко, аль и у тебя невеста дома осталась?

— Ни… Галя — жинка моя.

— Красивая? — спросил сержант.

— Уу! Дюже гарна дивчина…

— Тогда пиши пропало: в плен увезли твою Галю.

— Ни. Таки жинки, як моя, не сдаются, — сказал Писаренко. — Чует мое сирдце: Галя теперь партизанит.

В землянке опять замолчали. К закопченному бревенчатому потолку клубами вздымался махорочный дым.

— А у нас об ту пору сенокос на Вологодчине, — погодя заговорил Тишкин. — Больно уж косить я люблю. Опять же, косьба любую болесть через пот вышибает. Бывалыча, выйдешь на зорьке с точеной косой. Тишина-а. Прохлада-а. В нашем-то селе луга заливные, травы до пояса. Сочные. В кулаке зажмешь травинку — молочко течет. Станешь с сынами в ряд — я последние-то года все с сынами косил, — да, встанешь, косой взмахнешь — она и зазвенит, засвищет, и трава, как бритвой ее срезали, так и валится, так и валится, травинка к травинке, полукружьями… Кажная жилка в тебе силой нальется. Бывалыча, косишь с зари до зари и устатку не чуешь. Со своими сынами я по гектару и боле в день накашивал…

— Сколько же у тебя сынов, дядь Матвей? — спросил сержант.

— Да взрослых-то, которые на войну ушли, трое, а всего, с малолетними сынами, — девятеро.

— Девять?! Дивять?! — в один голос протянули сержант и Писаренко, и сержант восхищенно заметил:

— Ну, и наклепал ты, дядь Матвей!

Сказал, и все трое дружно хохотнули.

— Ну, будя, зубы-то скалить! Полуночники! — оборвал их Жмакин и тотчас, нагнувшись и сильно дунув, погасил коптилку.

«Хороший мне народ достался», — с улыбкой подумал Ягодкин и сейчас же провалился в мертвый сон.

…С рассветом Ягодкин со своим топовзводом был уже на берегу Свири, двигаясь в сторону леса и провешивая первую прямую от полуразбитой Свирской ГЭС, уцелевшая труба которой служила Ягодкину главной визирной точкой. С теодолитом работал Жмакин. Установив по уровню треногу, он наводил визирную трубу на выставленные в створе колышки, и делая вслух отсчет, который записывал Ягодкин, двигался дальше, легко неся на широком плече увесистый инструмент. Все это проделывал он основательно, не спеша, но как-то так получалось, что ждали не его, а он поджидал, пока проворный Писаренко вгонит в землю колышек, а долговязый Тишкин и сержант («Живей, живей! — покрикивал тот. — Это, брат, тебе не косой махать!») сделают промеры лентой.

Вошли в лес и, замерив поворот, двинулись к первой батарее. Стволы ее орудий, прикрытые еловым лапником, едва просматривались сквозь прогалины между деревьями и казались чем-то посторонним и ненужным здесь, в лесу, где разливались мирные запахи хвои, трав и пестревших вокруг цветов и где воздух, казалось, переполнен верещаньем и посвистом птиц. И, вслушавшись в нежное попискивание крошки-королька, в грустное, глубокое кукованье кукушки, явственно улавливая исто человечий выкрик зеленушки «жи-и-иив, жи-и-ив, жи-и-ив!», Ягодкин опять на миг представил, что никакой войны не существует, а в эти мирные, глухие леса он попал сейчас как изыскатель, чтобы выбрать наилучший вариант дорожной трассы, — Ягодкин еще с десятого класса мечтал стать геодезистом-изыскателем. Но военная форма людей, с которыми он оказался в лесу, и до времени немые орудия батарей, грозно притаившиеся за деревьями, тотчас же уверили его в другом: что война — такая же реальность, как реальность то, что он, сугубо штатский по натуре человек, делает теперь необходимую военную работу.

Но в лесу все так же было мирно и покойно. Слышалось разноголосое пенье птиц, негромкий разговор сержанта с Тишкиным да короткие слова отсчетов, которые угрюмо диктовал для Ягодкина Жмакин. Порой, когда геодезисты приближались к батареям, чтобы зафиксировать ее координаты, оттуда доносился оживленный говорок прислуги, возившейся возле орудий. В остальное же время стояла кругом тишина.

Голоса поющих птиц между тем редели. Сверху все настойчивей вливался в лес резкий солнечный свет, и воздух утратил прохладу, густея и нагреваясь. От духоты и непрестанной, без отдыха, ходьбы Ягодкин все больше ощущал усталость, но крепился, глядя на своих неутомимо снующих по лесу красноармейцев.

К полудню были привязаны все НП, СНД и все батареи, кроме одной, стоявшей на опушке. Лес на опушке был редкий, и у самой батареи зеленела круглая полянка, залитая жарким солнцем. Установив теодолит на краю поляны, решили покурить перед последней привязкой и, рассевшись в щедрой тени дремучей сосны, закурили.

— Ух, мать честная, жара-а, — качнул головой сержант и, отложив на корень сосны дымящуюся цигарку, стащил гимнастерку, оставшись в белой исподней рубахе.

— Ты не дури, сержант, — нахмурился Жмакин. — Надень гимнастерку.

— Да ты че? — удивился сержант, отирая рукавом пот с красного лица. — Глянь вон, артиллерия и та разоблачилась…

На другом краю поляны какой-то рослый артиллерист, мелькая белизной рубахи, с остервенением рубил крупную сухую березу. Ягодкин, вспомнив, что орудийные расчеты, почти на всех батареях, тоже поснимали гимнастерки, решил промолчать и, полулежа на траве, курил, наслаждаясь кратким отдыхом. Жмакин, еще раз неодобрительно взглянув на сержанта, отвернулся и, дымя самокруткой, замкнулся в молчании. Писаренко и Тишкин тоже стащили с себя гимнастерки и, блаженно морщась, как и сержант, привязали их рукавами вокруг пояса.

Минуту посидев, Писаренко встал и ушел в лес. Тишкин вдруг ухмыльнулся и, лукаво сощурив глаз, о чем-то шепнул сержанту на ухо. Сержант недовольно поморщился и сказал:

— Отставить, Тишкин, болтовню!

Сказано было это тоном, подчеркивающим разницу между ним, младшим командиром Голубом, и рядовым Тишкиным, как будто это не сержант вчера в землянке называл того же Тишкина «дядь Матвей» и не он рассказывал товарищам о самых своих сокровенных делах. Тишкин даже вздрогнул от этого окрика.

— Пить хочете, товарищ младший лейтенант? — услышал Ягодкин бойкий говорок Писаренко, который, присев на корточки, протягивал ему мокрую пилотку, доверху наполненную водой. Снизу пилотки срывались и падали в траву крупные прозрачные капли. — Роднична!

Ягодкин приподнялся и, несколько раз глотнув из пахнущей потом пилотки ледяной, освежающей воды, сказал спасибо.

— На здоровьичко! — Писаренко расплылся в радушной улыбке и с этой улыбкой пошел обносить водой товарищей. Сзади фартуком болталась на нем повязанная гимнастерка, а рукава исподней рубахи были высоко засучены.

Ягодкин опять полуприлег и, опираясь на локоть, поднял голову вверх. Сквозь широкие прорехи в развесистых лапах сосны ярко сверкало небо. Было оно изжелта-белесое от расплывшегося солнца, и где-то там — с земли казалось, в самой глубине далекого неба, — проплывало нечто серое, крестообразное, чьи очертания сливались с раскаленным маревом: «Наверно, большая одинокая птица», — подумал Ягодкин и, посмотрев на сержанта, спросил его глазами: «Пора?» Предупредительно глядевший на него сержант тотчас же вскочил, как вскинутый пружинами, и бодро скомандовал:

— Па-адъем! Кончай курить! — И сам первый вышел на поляну, таща за собой блистающее полотно стальной ленты.

Следом медлительно двинулся Тишкин, слегка косолапя и почесывая грудь под белой рубахой. И, всех опередив, мальчишеской скоробежкой бежал через поляну Писаренко. Ягодкин подошел к теодолиту и, потеснив плечом Жмакина, заглянул в окуляр. В четком круге линзы висел вниз головой Писаренко, а над его ногами зеленела трава, в которую он только что воткнул белоснежный кол. Левее, тоже перевернутый, рубил березу артиллерист, облепленный белой рубахой. Помахав Писаренко левой и правой ладонью и выставив кол в створ, Ягодкин сказал себе «хорош» и отступил, давая место Жмакину, который, тронув прокуренным пальцем усы, припал к окуляру.

Тут до слуха Ягодкина донесся странный звук жужжания, идущий сверху. Ягодкин возвел глаза к небу и увидел снижающийся к лесу самолет, похожий на летящий крест. Ягодкин стал вглядываться в него, пытаясь угадать тип самолета, как вдруг жужжание прорезал тонкий, стремительно растущий свист. И прежде чем Ягодкин осознал, что означает этот свист, с поляны раздался истошный вскрик сержанта:

— Воздух!!!

Взгляд встревоженного Ягодкина упал на поляну: сержант и долговязый Тишкин опрометью убегали к лесу, туда, где за деревьями мелькали белыми рубашками тоже убегающие Писаренко и артиллерист.

— Ложись! — просипел над ухом командира Жмакин и, пихнув его в плечо, упал на живот.

Ягодкин послушно лег, не вполне понимая, что, собственно, происходит, но пронзительный, врезающийся в воздух свист, от которого в ушах у него засвербило, вдруг сжал его сердце предчувствием неотвратимой страшной беды. И в ту же секунду рванула на поляне бомба, рывком вздыбив над собой развороченную землю.

Земля под Ягодкиным грубо дернулась, как будто собираясь сбросить припавшего к ней человека, сбросить и отдать во власть той жестокой, сокрушающей силы, которая прокатывалась по поляне, грохоча разрывами и с визгом швыряя стальные осколки. Дикий, первобытный ужас, обуявший каждую клетку тела Ягодкина, судорожно вдавливал его грудью, лицом, руками в эту дергающуюся, из стороны в сторону ходившую землю, и в том его единственном, не атрофированном страхом уголочке мозга, который был еще способен мыслить с лихорадочной безудержностью билась лишь единственная мысль: что вот-вот сейчас, сию секунду эта дикая грохочущая сила накроет его и последнее ощущение, ощущение животного ужаса, сдернется мраком исчезновения. И когда его взрывной волной, как смятую бумажку, отшвырнуло в лес, юзом протащив лицом по выступающим корням сосны, он сказал себе: «Все! Конец!» И это был действительно конец — конец бомбежки. Хаос смертоносных ударов прервался. Но в ушах полуоглохшего Ягодкина, ничком лежащего под сосной, все еще плясал бешеный грохот разрывов, а в зажмуренных глазах все еще взвивались кверху черные султаны земли.

Наконец, до скованного страхом сознания его дошло, что вся эта пляска смерти — внутри его, а не снаружи, и что сам он жив и, кажется, даже не ранен. Он открыл глаза и, повернув голову, увидел Жмакина, бредущего к поляне. Ягодкин заставил себя встать и, пошатываясь, чувствуя дурноту и глухие пробки в ушах, бессознательно двинулся за Жмакиным, едва волоча свои обмякшие, дрожащие ноги.

Как во сне прошел он по поляне, изуродованной зияющими мрачной чернотой воронками, и машинально остановился, потому что остановился Жмакин. Они стояли у огромной рваной воронки, вокруг которой на стороны завалились полуискромсанные взрывом деревья. Нечеткий, подернутый туманом взгляд Ягодкина вдруг различил склонившихся у края воронки незнакомых красноармейцев в белых рубашках. Вот они поднялись, и на руках у них Ягодкин увидел и узнал рослого артиллериста, что рубил березу. Глаза у него были закрыты, но, был ли он мертв или жив, Ягодкин не разглядел. Товарищи уносили его в глубь леса, тыкаясь плечами о деревья и поругиваясь (Ягодкин расслышал только слова «гимнастерки» и «демаскировка»).

Тут Ягодкин заметил широкую спину Жмакина, опустившегося на колени. Разгребая землю, он что-то выкапывал из откоса воронки, и это показалось странным Ягодкину. Он заглянул ему за плечо и вздрогнул: этим «что-то» оказался Писаренко — уцелевшая голова и окровавленный обрубок торса было все, что осталось от Писаренко. Не оборачиваясь, Жмакин коротко что-то сказал, кивнув на другую сторону воронки, и Ягодкин, не расслышавший его и ничего не понявший, побрел как лунатик, туда, куда кивнул Жмакин. Он сделал несколько шагов по левому краю воронки и здесь, между деревьями, увидел Тишкина, боком распластавшегося на траве. Скрюченные пальцы левой вывернутой руки его были схвачены синевой, а на серой небритой щеке, как гигантская слеза, висел на розовой ниточке нерва вырванный глаз. И вдруг Матвея Тишкина стало заволакивать колышущейся мутной пеленой, и ничего, кроме этой пелены, Ягодкин не видел. Ноги у него подкашивались, и, чтобы не упасть, он прислонился к березе. Ему хотелось бежать из этого проклятого места, но не было сил для бега. Он судорожно смял свое лицо рукой, и это несколько встряхнуло его. Открыв глаза, он увидел Жмакина, бредущего правым краем воронки. Он шел, пристально вглядываясь под ноги и по сторонам.

— Тишкин… убит! — вырвались из горла Ягодкина хриплые слова, и он нетвердо шагнул навстречу Жмакину.

В ответ Жмакин лишь хмуро дернул бровями и медленно двинулся дальше, заглядывая за кусты и за стволы расщепленных, поваленных деревьев. Вдруг он нагнулся, и, когда выпрямился, в его руке болталась на ремне планшетка сержанта. Она была заляпана глиной. Жмакин рукавом обтер ее и молча протянул командиру. Ягодкин дрожащими руками взял и за желтоватым целлулоидным стеклом, сверху карты, увидел треугольник письма. Наверно, это было то письмо, которое сержант писал у костра. Сердце Ягодкина сжалось и руки обвисли.

Жмакин сидел на поваленной березе и, держа кисет в коленях, сворачивал цигарку. Желтые, никотинные пальцы его подрагивали, просыпая табак.

— Я пойду… доложу комдиву, — выдавливая из себя слова, сказал Ягодкин, — а вы… заберите инструмент… и следуйте за мной…

Жмакин поднял на него недвижный взгляд — кажется, он хотел что-то спросить, — но ничего не сказал. Он сидел, сильно сгорбившись, и все никак не мог скрутить цигарку.

Ягодкин повесил на плечо планшетку сержанта рядом со своей и, шатаясь, двинулся между деревьями к поляне. Но едва он увидел черные, могильные зевы воронок, зияющие на груди поляны, как жестокая, всесокрушающая сила, воскресшая в его воображении, обрушилась на Ягодкина с выпуклой и осязаемой реальностью: в заложенных ушах раздался свист врезающихся в воздух бомб, загрохотали взрывы, завизжали летящие над самой головой осколки, и первобытный ужас, вдруг снова охвативший Ягодкина, толкнул его бежать, спасаться, и он пустился бежать слабой, бессильной от страха побежкой, какой убегают во сне от преследования. Он бежал через поляну, через лес, хлещущий его ветвями по лицу, и спиной, по которой скользили мурашки, чувствовал несущийся за ним по пятам грохот, визг и дымное дыхание того смертоносного вихря, который мог в одно мгновение настичь его и смять, оставив вместо Ягодкина то, не имеющее никакого отношения к живому человеку, что осталось от сержанта, Тишкина и Писаренко…

Только увидав перед собой, в просвете леса, командные блиндажи, возле которых деловито и спокойно сновали военные люди, Ягодкин слегка опомнился от страха и, умеряя шаг, стараясь тверже ставить слабые, словно чужие, ноги, прямиком направился к комдиву, тот стоял перед своим блиндажом и, ожидающе посматривая на Ягодкина, похлопывал маленькой кожаной планшеткой по ладони.

— Товарищ командир дивизиона! — подойдя, проговорил Ягодкин, чувствуя, что еле владеет своими прыгающими губами. — Во время воздушного налета на пятую батарею… погибло… погибли сержант Голуб… и рядовые Тишкин и Писаренко…

— Где ваша пилотка? — спросил комдив, прямо глядя Ягод-кину в глаза.

— Пилотка? — растерянно повторил Ягодкин, не сразу уловив смысл этого простого слова.

— Я спрашиваю, где ваша пилотка, товарищ младший лейтенант? — снова спросил комдив, выпустив из рук планшетку: она скользнула вниз, к бедру, повиснув на тонком ремешке.

Не сразу нащупав карман, Ягодкин вытащил пилотку и, поспешно надев ее, вытянулся.

— Доложите о выполнении боевого задания! — властно разделяя слова, сказал комдив.

— Привязаны все НП, товарищ комдивизиона, все СНД и все батареи… кроме пятой, — потерянно пробормотал Ягодкин, не понимая, к чему все эти расспросы и как можно спрашивать еще о чем-то, узнав о страшной вести, которую он, Ягодкин, принес сейчас.

— Выходит, задание не выполнено, — отчеканил комдив.

— Так ведь только одну батарею… не успели, потому что, — начал было Ягодкин, но командир прервал его:

— Задание вами не выполнено! — Брови у комдива сдвинулись, и лоб его прорезали две жесткие поперечные морщины. — Приказываю: немедленно вернуться в расположение пятой батареи и привязать ее!

Ягодкин дрогнул от слов приказа: как во вспышке магния, в его воображении воскрес навязчивый образ — сверкающее небо, серый пикирующий крест, врезающийся в воздух свист и грохот взрывов. И, чувствуя уже себя наполовину вновь ввергнутым в этот страшный, уничтожающий хаос, он хотел закричать: «Нет, нет!», но жесткий взгляд комдива, все глубже проникающий в его расширенные страхом глаза, помог ему сдержать себя.

— Задача ясна? — помедлив, спросил командир.

— Так точно, — выдавил Ягодкин, немного овладев собой.

Комдив вскинул к глазам часы на широком запястье руки.

— Через час доложите исполнение. Выполняйте!

Ягодкин обессиленно козырнул и, сделав шаткое «кругом», двинулся в лес. Он ощущал себя вялым, разбитым и слабым, как после приступа жестокой лихорадки. Во рту у него было сухо и горько, как будто он наглотался хины. Но страха больше не было. Вместо страха осталась апатия и еще — смутное чувство чего-то нехорошего и унизительного, чему он не мог и не хотел найти названия.

В лесу таилась тишина, вливался сверху жаркий свет и крепко, успокоительно пахла хвоя. Впереди послышались шаги, и за густым частоколом деревьев мелькнула сутулая фигура Жмакина. Он шел навстречу, неся на плече треногу и держа в руке ящик с теодолитом.

— Приказано вернуться, — сказал ему Ягодкин, — и закончить привязку.

Ни о чем не спрашивая, Жмакин повернулся и пошел рядом, мягко шаркая ботинками по траве. Его угрюмое лицо с торчащими по сторонам усами хранило выражение той невозмутимо-покойной силы, которая в нем поразила Ягодкина вчера, у костра. И, посмотрев на Жмакина, он понял, что смутно-нехорошее чувство, гнездившееся у него в душе, есть чувство стыда, стыда за свою трусость.

«Да, я трус, — с горечью сказал себе Ягодкин, — и Жмакин должен презирать меня теперь, и комдив тоже…»

Они пришли на место и приступили к работе. Ягодкин боялся, что при виде поляны на него опять накатится волна унизительного страха, но вместо страха он ощутил только стыд. Поляна, черневшая рваными глотками воронок, вдруг показалась ему обыкновенной поляной, которую бомбили. И что красноармейцы уносили на носилках Тишкина и Писаренко, прикрытых плащ-палатками, тоже было делом обыкновенным, будничным делом войны. И промелькнувшая в нем мысль, что вместо Тишкина и Писаренко могли сейчас уносить его самого, Ягодкина, никак его не взволновала. «Ведь это так естественно, что на войне убивают, — подумал Ягодкин, — и, значит, могли убить и меня». Обыкновенность этой мысли лишь усилила в нем чувство стыда за свою внезапную трусость.

Горький стыд, не переставая, мучил Ягодкина, пока они со Жмакиным делали привязку. И когда он докладывал комдиву об исполненном приказе, то смотрел ему в глаза, лишь подчиняясь уставу…

1972 г.

ГОРОШИНА

Он берег свои силы. На рукоятку суппорта и на слесарные ключи он насадил длинные обрезки газовых труб, и это нехитрое приспособление помогало ему экономить усилия, когда он зажимал резец и гильзы. Большую часть работы он ухитрялся выполнять, сидя на вращающемся табурете, и все свои движения соразмерял с затратой сил. Рядом трудились его товарищи, так же, как и он, от голода похожие на дряхлых стариков. Но он не смотрел на них. И то, что за стенами цеха выли сирены и лопались залпы зениток, что где-то на Ладожском, как измотанный нерв, напрягалась в бессменной работе Дорога жизни, проходило мимо его сознания. Он стал ко всему безразличен, кроме этих отливающих светлой медью гильз. Эти гильзы, которые он растачивал, бесконечно долгий день работы и безнадежный голод, к которому нельзя привыкнуть, сосредоточили в себе всю его жизнь, прошлую и настоящую. Он стал забывать свою фамилию, и когда мастер, такой же иссушенный голодом преждевременный старик, окликал его: «Курков», он долго вслушивался в это странно знакомое слово, пока до него наконец доходило, что это его зовут. Порой, как в смутном сне, возникали перед ним картины мирной жизни: толпы праздничных людей на площади, цветные огни пароходов над темной гладью Невы, эстрадный духовой оркестр в Летнем саду, и вдруг — колыханье штор в раскрытом окне, ясные глаза жены, ее пунцовый улыбающийся рот, звонкий смех дочерей… И тогда ему казалось, что ничего этого не было — ни семьи, ни мирной жизни, — а были всегда одиночество и голод. Мысли о прошлом он гнал прочь, потому что бесплодные эти мечты расслабляли, он погружался в сонное забытье, и краткие провалы сознания мешали ему делать работу. В такие минуты его охватывала слабая, немощная злость на себя. Он старался не думать о прошлом. А настоящим были для него работа и муки голода. О еде он думал непрестанно, однако мысли эти помогали держаться у станка с тем лихорадочным возбуждением, которое вызывали в нем. Еда в его воображении воскрешалась по-разному. То виделась ему горячая картошка, вываленная горой прямо на стол, и он даже ощущал запах картофельного пара, клубами валившего к потолку. То рисовалась ему полная миска томленых щей с куском мяса под горячим слоем жира. То перед глазами возникала вдруг бутылка молока, которую он носил когда-то на работу. То представлялся ему толстый батон говяжьей колбасы с белыми крапинами жира на косом розоватом срезе… Но чаще всего его навязчиво преследовало видение хлеба. Это был широкий пшеничный каравай, из тех караваев, что мать его пекла на зольном поде русской печи. Он был такой пышный, что, когда Курков нажимал на него ладонью, каравай дыханием своим сейчас же поднимался, а разрезанная мякоть хлеба была ноздревата, нежна и источала аромат, который ни с чем не сравнить. Вид пшеничного хлеба был так реален, что, казалось, оглянись — и не только увидишь, а можешь взять его в руки. И Курков невольно оглядывался, а после этого чувствовал себя обманутым до слез.

Хлеб, если можно назвать хлебом черный и липкий брусочек месива, выдавали в столовой по карточкам один раз в день. Но этот брусочек поддерживал в Куркове жизнь, и весь вечер дома и все утро на работе он думал о нем.

Курков относился к еде с великим тщанием. Превозмогая спазмы в желудке, глотая слюну, он чуть-чуть надкусывал хлеб и, отхлебнув ложку супа, неторопливо разминал откусанный кусочек языком, и только потом глотал. С каждой ложкой горячей похлебки и глотком хлебной кашицы в теле Куркова разливалось тепло, и это робкое, неверное тепло создавало ощущение прилива сил. Ощущение было обманчиво и быстро проходило, но оно было приятно Куркову. Корочку хлеба он всегда оставлял напослед и, покончив с похлебкой, тщательно обтерев миску корочкой, отправлял ее в рот. Посасывая корку, он сидел за столом, испытывая краткую радость от власти своей над голодом, который заставлял его, но долго не мог заставить проглотить этот последний живительный кусочек. Свой обед он кончал позже других и, подремав до конца перерыва, брел к станку, такой же голодный, как до еды. Отработав смену, он возвращался домой, от слабости едва передвигая отекшими ногами. И сегодня он брел домой своим обычным, рассчитанным, экономным шагом. На каждом углу останавливался и, прислонясь плечом к цоколю, передыхал, чувствуя подрагивание ног и глухие, нездоровые толчки своего сердца. Улица тонула в сугробах. Мрачными, холодными фасадами многоэтажных домов она напоминала забитое снегом ущелье. Казалось невероятным, что за одну зиму может навалить столько снегу. По тропинкам, ежась от холода, брели одинокие фигуры таких же обессиленных людей, как сам Курков.

Когда случался налет, пешеходы с бессильной поспешностью устремлялись в подворотни, и этот бег истощенных людей был похож на бег человека во сне, когда сам бежишь, а ноги отстают. Изнурительный бег выматывал последние силы людей, но Курков понимал: они боялись смерти, смерти вообще… Сам же он боялся смерти от голода. К любой другой опасности он был равнодушен.

Жил Курков на первом этаже старинного дома. Двери в обе комнаты Курков закрыл, сам помещался в кухне, где стояли железная печка и раскладушка. Окно кухни выходило на старое немецкое кладбище, сплошь заваленное снегом, лишь кое-где из сугробов торчали пирамиды гранитных обелисков. Как видно, приглашенным в Россию немцам жилось богато, и, вспомнив о том, они повалили без приглашения. «Что ж, — мстительно думал Курков, — валяйте, мест для кладбищ в России вам хватит…»

Вырубать деревья на немецком кладбище не разрешалось, но народ потихоньку рубил, рубил и Курков. Кое-какой запасец дров был у него в кладовке.

Отдышавшись на койке, он встал, разделся, затопил «буржуйку», поставил чайник. Еды в доме Куркова не было ни крошки, была только соль, и перед сном Курков обыкновенно выпивал кружку-другую подсоленного кипятку — на пустой желудок плохо спалось.

Он полулежал на койке и мучительно соображал, где достать еды. Все, что можно было продать и обменять на продукты, Курков давно продал, обменял и съел. Устало-безразличный взгляд его скользил по кухонным углам, потом остановился на висячем шкафчике. Когда-то в нем хранили хлеб и крупы, но шкафчик он обшарил много раз, выскоблил все полки, пропитанные запахом хлеба, и сварил себе суп из этих стружек. Шарить в шкафчике было бессмысленно… И вдруг он вспомнил, что скоблить-то полки он скоблил, но с места их не трогал! А если между полками и стеной набились съедобные крохи? Это было озарение голодного. У него отчаянно стукнуло сердце. Захотелось сейчас же, немедля броситься к шкафчику, но он заставил себя отлежаться, успокоиться. Потом он медленно поднялся, подошел к раскрытому шкафчику.

Полок было две. Верхняя находилась на уровне глаз Куркова. Он взял газету, аккуратно расстелил ее на дне шкафчика и, просунув лезвие столового ножа сверху, между нижней полкой и стеной, стал осторожно проверять эту щель. Щель оказалась широкой, лезвие ножа двигалось в ней свободно, но там не могло быть и не было ни крошки. Курков огорченно вздохнул, но не потерял надежды. Оставалась еще одна полка, верхняя. Он перестелил газету повыше и, с замиранием сердца подняв нож, ввел его в щель. Нож провалился по самую рукоятку: щель здесь была еще шире. Рука Куркова обессиленно опустилась. Пусто! Он смотрел на полку, и на глазах его наворачивались слезы. Хоть бы крошка!.. Оставлять, однако, нож в щели было не дело. Курков потянулся к рукоятке, но, прежде чем вытащить его, просто так, может быть, с досады, чиркнул лезвием вдоль щели. Чиркнул и испуганно вздрогнул: из щели вдруг выскочил маленький желтоватый шарик, и не успел Курков схватить его, как шарик, прокатившись по газете, скакнул на пол и провалился между половицами. И только тогда до него дошло, что шарик этот — горошина. Его охватило такое отчаяние, что он свалился на койку и заплакал от обиды… Нечего было и думать достать ее из-под пола: доски в кухне были толстые, плотно пригнанные, гвозди — здоровенные…

По иссохшему лицу Куркова текли слезы, а воображению его рисовалась горошина. Вот он бросает ее в кастрюлю с водой. Она разбухает, становится крупной, мясистой… Тогда он ставит кастрюльку на печь и, сварив, ест гороховый бульон…

Это было странно, но грезы о горошине отчасти успокоили его и высушили глаза. Теперь он мог подумать о горошине как о деле трудном и необходимом. «А почему бы не попытаться достать ее? — спросил он себя. — В конце концов, попытка — не пытка. Устану — брошу…»

В кухне темнело. Забрякал крышкой вскипевший чайник. Курков поднялся, налил себе в кружку кипятку, бросил туда чайную ложку соли, размешал и, наливая в блюдце, стал пить соленый кипяток. Горячее питье немного подкрепило его, и тогда он сказал себе, что достанет горошину.

Он зажег коптилку, сходил за топором и приступил к работе. Щель в полу была единственная, и он отлично знал, какую половицу нужно отодрать. Он сунул лезвие топора в щель и, налегая всем своим изможденным телом на топорище, попытался приподнять половицу. Нет, сил было слишком мало — доска даже не скрипнула. Он сделал еще и еще попытку и вдруг покрылся от напряжения потом. Руки его дрожали. Он сидел на полу и, тяжело дыша, смотрел на половицу, под которой спряталась горошина. Не достать! Ему хотелось бросить это безнадежное дело, но он взял себя в руки. Черт возьми, ведь он же мастеровой человек! Должен же он что-то придумать! И придумал…

Он принес стамеску, молоток и теми же скупыми, экономными движениями, какими работал на станке, принялся откалывать кромку доски.

Примерно через час работы в полу зияла щель, куда без труда можно было просунуть руку и даже коптилку. Работа стамеской вконец измотала его. Когда дрожащая рука Куркова просовывала коптилку в щель, его глаза лихорадочно блестели и мускулы лица подергивались. Горошина представлялась ему большой, как лесной орех, и жажда немедленно увидеть, осязать ее наполнила его неистовым нетерпением. Из щели тянуло подпольной сыростью.

Едва держась на четвереньках, он установил коптилку на земляную засыпку подпола и с жадностью приник лицом к дыре. Он увидел горошину сразу же. Шарик четко белел на подпольной земле. При виде горошины дыхание Куркова оборвалось. Заглядывая глазом в щель, он сунул туда руку и с осторожностью зверя, выслеживающего добычу, подкрался негнущейся пятерней к горошине. Но, едва схватив ее, он с такой поспешностью выдернул руку, что свалил коптилку, тут же погасшую. Трясущейся рукой он сунул горошину вместе с приставшей землей в рот и, сжав ее деснами, пополз в полумраке к постели.

Довольно скоро он ощутил во рту мучнисто-влажный вкус. Остатки здравого смысла подсказали ему, что нужно бросить горошину в воду и размочить ее. Но в то же мгновение что-то сильное, животно-жадное внутри его спазмой сдавило горло, и он судорожно глотнул.

Сегодня голод одолел его. Но раскаяния за слабость свою Курков не успел почувствовать. Он проглотил горошину и тут же провалился в беспамятный сон.

1969 г.

САВИДИ

Он был обрусевшим греком и работал плотником на строительстве элеватора в одном из степных поселков Казахстана. Так случилось, что вместе с русскими там жили греки, чечены и немцы. Поселок был глухой, и жили в нем обособленно. Отработав смену, возвращались домой и здесь уже продолжали другую, сельскую жизнь. У каждого были огород, добротный дом, скотина в хлеву и выводки кур и гусей. Работы по хозяйству хватало до позднего вечера, а с наступлением темноты все двери запирались на засовы, окна наглухо задраивались ставнями, и после полуночи, когда отключали свет колхозной электростанции, достучаться в эти ставшие крепостями дома было невозможно. Только единственный дом в поселке, дом братьев Савиди, всегда был открыт для людей, и когда случайный прохожий просился у жителей на ночлег, его сквозь закрытую дверь отсылали к дому Савиди. Их было три брата-погодка, и Константин был старшим. Савиди слыли классными мастерами на стройке, и не было в поселке человека, который бы не знал братьев. Но самая большая популярность выпала на долю старшего, потому что Константин был умница, силач, весельчак и никогда не кичился своими достоинствами. А еще любили старшего Савиди за справедливость. Если где-нибудь в поселке назревала драка, то Константин, который везде поспевал, тотчас бросался к заспорившим и, выставив перед грудью одного из соперников свою огромную пятерню, темпераментно спрашивал, с акцентом, похожим на кавказский:

— Па-га-ди! Давай разберемся. За что спор? За девушку? Давай сперва спросим девушку, кто ей нравится, ты или ты. Лиля, поди сюда. Скажи, только не бойся, правду скажи, с кем ты хочешь дружить, с ним или с ним?

Лиля молчит.

— Лиле нравится Иван! — кричат тут из толпы парней и девчат.

— Ты слышишь, Лиле нравится Иван, — говорит Савиди.

— Плевал я на Ивана! — рычит соперник, увертываясь от Костиной руки.

— Плевал, говоришь? Выходит, ты хочешь насильно взять одного человека и лишить любимой другого? Так, что ли? Двух людей ты один хочешь сделать несчастными? И это справедливо, ты считаешь?

— Пусти, Савиди! Не твое дело…

— Вот что, дорогой. Если до тебя не доходит логика, то дойдет хороший кулак. Я тебя предупреждаю: тронешь его, — кивок в сторону Ивана, — или ее, — кивок в сторону Лили, — будешь иметь дело со мной. Понял? А теперь ступай, думай.

Взбешенный соперник скрывается в толпе, бормоча угрозы в адрес Савиди, но эти угрозы остаются лишь угрозами: поднять руку на Костю значило поднять ее на всех троих Савиди и их многочисленных друзей.

Впрочем, физическую силу Костя выказывал редко, но были и такие моменты. Однажды в фойе киноклуба повздорили русский и немец, и русский в запальчивости назвал немецкого парня фашистом. Немец развернулся и двинул обидчика в ухо. Русский выхватил нож, и тут подоспел Савиди. Прыжком достигнув русского и перехватив его руку с занесенным ножом, он с такой силищей крутнул запястье парню, что тот вскрикнул, и нож упал, звякнув о каменный пол.

— Фашиста защищаешь?! — злобно зашипел на Костю парень.

Савиди взял его за шиворот и силой усадил на стул, вокруг которого сгрудилась толпа.

— Сядь, дорогой, успокойся. — Костя нагнулся и, подняв с полу нож, стал подбрасывать его на ладони. — А теперь давай разберемся, что такое фашист. — Большие темные глаза его уперлись в красные мигающие глазки хулигана. — По-твоему выходит, что Володя Ней фашист? — Савиди положил тяжелую ладонь на плечо стоявшего рядом немца.

— Кто же он, — буркнул парень. — Все немцы фашисты.

— Логика у тебя железная, ничего не скажешь. Но, может, ты все-таки знаешь, что вместе с другими, русскими, поляками, евреями, гибли в фашистских лагерях тысячи немцев? Знаешь?

— Ну!..

— Выходит, эти немцы были фашистами?

Парень отвел глаза от взгляда Савиди.

Савиди посмотрел на немца:

— А теперь скажи, Володя, где ты родился?

— В России, где же…

— А мать и отец твои где родились?

— В России.

— А учился ты где, в советской школе?

— Где же еще.

— А какой твой родной язык?

— Русский, ты же знаешь…

— Ты слыхал? — обернулся Савиди к обидчику Нея. — А теперь, если у тебя имеется хоть капля понятия, скажи: человек, который родился и вырос в России, учился в советской школе и русский язык для которого — родной язык, — понимаешь? — может такой человек быть фашистом?

В толпе пробежали смешки в поддержку Савиди, и глаза хулигана зарыскали по полу.

— Так что, дорогой, в ухо он тебя за дело съездил. А теперь давай о тебе говорить. Кто ты такой? Блатной? Вроде нет, рабочий парень. Зачем же ты будто шальной бросаешься с ножом на человека? Ведь ты убить его мог! Понимаешь ты это, нет? А убить — это и есть фашизм… Теперь посиди и подумай, а мы пойдем смотреть кино. Только слушай, что скажу тебе: если я еще раз увижу в твоих руках вот такую штуку, — Савиди подбросил на ладони нож, — философией с тобой я заниматься не буду. Бывай здоров! — И, сунув нож в карман, Костя ушел…

Он был справедлив, но мстительным он не был. Как-то раз Костя с друзьями поймали с поличным воров, таскавших со стройки цемент и доски. Ими оказались двое молодых чеченов. Костя мог их отвести в милицию, и парням дали бы срок. Но Костя не повел в милицию. Он их привел к старикам чеченам. Трое аксакалов, седобородых, стройно-поджарых, в черных мохнатых шапках и в длинных, опоясанных кинжалами черкесках с газырями на груди, слушали Савиди молча, каменно-недвижно, с полузакрытыми глазами, и на их морщинистых, восточно-мудрых лицах не мелькнуло даже тени эмоций. Савиди сказал и пошел с ребятами. На углу соседнего дома они оглянулись. Один из аксакалов, окруженных толпой набежавших чеченов, говорил с приведенными парнями. Говорил он, видимо, спокойно, почти бесстрастно, изредка величественным жестом, жестом жреца, вздымая в небо руку с соскальзывающим широким обшлагом. Издали казалось, что старик рассказывает древнюю легенду. Но вряд ли то была легенда. От слов аксакала бритые головы провинившихся опускались все ниже, плечи обвисали, взгляд упирался под ноги, и эти здоровые парни, которые только что с бешенством рвались из рук товарищей Савиди, скрежетали зубами и выкрикивали угрозы, на глазах превращались в жалких школяров.

— Айда, ребята, — сказал Савиди. — Ни один чечен теперь даже щепку не возьмет на стройке.

И Савиди не ошибся.

О Савиди много можно рассказать хорошего, но и того, что сказано, достаточно, чтобы представить, что за парень был Савиди. Неудивительно, что Костю любили в поселке. Были, конечно, и у него свои слабости… С его головой он мог бы стать дипломатом, разведчиком, крупным организатором, может быть, философом, но Костя был малограмотный, а учиться не хотел, ленился. И еще была у него слабость: любовь к волейболу. Игрок он был, прямо скажем, никудышный. Он был тяжеловат для волейбола, но вносил такой веселый азарт в игру, что у ребят не хватало духу дать ему отвод. В конце концов к нему привыкли в команде, и, когда Савиди почему-либо не оказывалось на площадке и не слышалось его излюбленного вскрика «Там она!», сопровождавшего заброшенный партнерам мяч, игра шла скучно.

На двадцать пятом году в жизни Кости произошло самое яркое событие: он влюбился. Вот как это случилось. Осенью строителей элеватора бросили на уборку урожая. Урожай в ту осень уродился небывалый, некуда было девать зерно, и Савиди с ребятами в темпе рубили несколько просторных, как ангары, зернохранилищ-клунь. Погода стояла жаркая, сухая. Раздевшись до пояса, Костя сидел на стропилах и, тюкая топором, укладывал и прибивал жердевую обрешетку. Вдруг в клуню, лихо развернувшись, вкатил грузовик, набитый зерном, громыхнули откинутые борта, давая свободу потекшему на брезент зерну, и двое девчат, стоявших в кузове, стали разгружать машину. На одну из этих девчат и упал нечаянный взгляд Савиди. Упал и замер: полные, облитые солнцем плечи и руки ее матово отливали загаром, икры ног, утонувших в пшенице, были тугие, как репа, и когда, как веслом, загребая зерно, она разворачивалась с лопатой, в вырезе сарафана виднелись выпуклости крепких грудей и мелькало милое, румяное от напряжения лицо. Сердце у Савиди дрогнуло и во рту стало сухо. Он всек топор в стропилину, спрыгнул вниз и красивым прыжком метнул свое сильное тело в кузов машины.

— Помогай бог, как говорится! — глядя на девушку в сарафане, сказал Савиди и широкой улыбкой открыл свои белые, как у негра, зубы.

Ее глаза из-под сдвинутой к бровям косынки насмешливо блеснули. Кажется, его собрались отбрить. Но Костя был человеком дела: с той же щедрой улыбкой забрав у нее лопату, он оттиснул девчат к кабине и в несколько мощных, размашистых гребков очистил от зерна платформу. Потом спрыгнул на пол, поднял и закрыл борта и, вскинувшись в кузов, весело крикнул:

— Гони, шофер!

Из кабины высунулась взъерошенная голова дремавшего шофера, жикнул стартер, и машина, с ходу набирая скорость, выскочила на дорогу.

В разгоряченные лица и груди троих, прижавшихся к кабине, давило теплым, упругим воздухом, трепыхали и щелкали на ветру подолы девчат, а навстречу, то справа, то слева, кидались длинные сараи-коровники, беленые мазанки, рябые частоколы палисадников, и, все отсекая межой, запестрело солнечно-желтое море жнивья. На поворотах девушку в сарафане прижимало к Косте, стоявшему как скала, и тогда он ощущал прикосновение ее бедра, слышал запах солнца и сена, которыми пахли ее загорелые плечи, видел чуть припухшие, полураскрытые в улыбке губы. И, чувствуя, как грудь его распирает чем-то новым, неожиданно счастливым, он сказал, склонившись к маленькому уху, проступающему под косынкой:

— Двадцать шестой год на свете живу, а такую девушку, как вы, никогда не видел! Хотите верьте, хотите нет. И где только живут такие!

Она взглянула на него с недоверчивой насмешкой. Думала, наверно, он просто так поехал, потрепать языком.

— А где живут такие шустрые, как вы? — сказала она сильным, певучим голосом, который качался слегка от тряски машины.

— Я из поселка Красный луг, а звать меня Костя Савиди. А вас?

— Меня Варя звать, а ее — Тамара, и, выходит, мы с вами соседи, в Антоновке живем…

Тамара косилась на их разговор и прижимала хихикающий рот к плечу подруги.

— За такой бы девушкой, как вы, Варя, я пошел бы, куда хотите! — с чувством сказал Костя. — Честное слово!

В ее глазах мелькнула грусть.

— Вовсе я и не девушка. Я — разведенка, и у меня ребенок. — И посмотрела на него, говоря как бы: «Что, съел?»

Костя искренне удивился:

— Ну и что?! Если человек понравился, остальное не имеет никакого значения. А вы мне так понравились, что я хоть сегодня женился бы на вас, клянусь! — Он всегда говорил то, что думал.

Варя обернулась к подруге:

— Том, хочешь, познакомлю с моим женихом? Вот он! — Она рассмеялась и покраснела.

Тома фыркнула в рукав. И вместе с ними простодушно смеялся Костя.

Они приехали вместе на ток, заваленный горами зерна, по-быстрому нагрузили машину и опять покатили в село. И опять их обсвистывал теплый, пронзительный ветер, опять он чувствовал близость сидевшей подле, на зерне, удивительной Вари, опять на резких поворотах Варю прижимало к Косте, и опять был смех, разговор и шутки.

И настала для Кости новая, славная жизнь в колхозе. Он строил клуни, а думал все время о Варе и ждал ее, как ждут мечту свою. Как только грузовик с зерном и Варей подкатывал к клуне, Костя бросал топор и брался за лопату. Он хотел как можно больше тяжкого, неженского труда переложить с Вариных плеч на свои сильные плечи, и работал за троих.

А вечером они ходили с Варей за Ишим, садились у ракитовых кустов, смотрели на блистанье водной глади в лунном свете, и Костя целовал ее, пьянея от счастья. Он говорил, какой красивый дом он выстроит, когда они поженятся, и как хороша будет жизнь в этом доме. А Варя смеялась и не верила:

— Мужчины все так говорят. А потом, когда им уступают, забывают о своих словах. Да и зачем я тебе? Разве мало в селах девушек?

Но Костя не давал ей говорить: он целовал ее…

Костя готов был жениться немедля, но родители Вари сказали ему: так нельзя, нужно походить хоть сколько-то, получше узнать друг друга, а то за такую скороспешность стыдно будет перед людьми, и свадьбу назначили на весну, на май. Всю зиму, чуть не каждый вечер, ходил Савиди к невесте в Антоновку, пешим ходом вышагивал по три километра туда и обратно. И копил деньги, покупал лес, кирпич — готовился с помощью братьев заложить с весны собственный дом. Ждать оставалось недолго. Шел уже март, густоснежный, морозный, буранистый, но старики пророчили раннюю весну в тот год. В марте это и случилось…

Варина подруга Тамара вышла за солдата, и на Восьмое марта сыграна была в Антоновке шумная свадьба, с большим количеством приглашенных, с криками «горько», с русским переплясом, пеньем и катаньем на ухарских тройках. Костя на свадьбе был радостно весел, разудало отплясывал «барыню», «казачка» — аж посуда звякала на столах, — а когда садился рядом с Варей, шептал ей все те же слова: «Ничего, Варюша. Нам ждать недолго. Каких-нибудь пару месяцев… Эх, и заживем мы с тобой!» — и с ласковой силой сжимал своей невесте плечи…

Гулянье кончилось за полночь, и Костя собрался домой. Его оставляли ночевать, но он отказался: рано утром он должен быть на стройке. Варя пошла проводить его до околицы. Как всегда, он крепко-крепко обнял ее на прощанье и целовал так долго, что у Вари замерзли руки. Когда он пошел, она окликнула его:

— Кость! — И с неожиданной тревогой сказала: — Вернись, переночуй в деревне…

Он рассмеялся:

— Что ты беспокоишься, глупенькая? Я не пьяный, ночь спокойная. Полчаса — и я в поселке. Пока. — И махнул ей рукой, шагая по дороге.

— Как бы кто не встретил тебя, — донеслись до него улетающие слова.

Костя еще раз оглянулся, крикнул:

— Прощай, Варюша! Завтра буду-у! — И голос его утонул в степной заснеженной тишине.

На душе у Кости было хорошо, возвышенно, и думать хотелось о возвышенном. Он посмотрел вокруг: везде была неохватная степь, морозная мгла и далекое небо, где в просветах бегущих облаков блестели яркие точки звезд — все это, вместе взятое, называлось мирозданием, так говорил ему юный прораб. Костя слышал от прораба, что в одной только звездной семье, в которую входило Солнце Земли — звездную эту семью называли Галактикой, так помнилось Савиди, — звезд проживало многие миллионы штук, и каждая из них величиной была в тысячи раз больше Солнца, и в промежутках между каждой парой звезд столько еще оставалось пустоты, что свет пролетел бы ее через несколько лет, а звездных семей, как Галактика, вращалось кругом миллиардное множество, и как все это могло вместиться в мироздание, Костя, сколько ни думал, не мог представить. А еще рассказывал прораб о том, что, по расчетам ученых, таких, как Земля, планет, способных к жизни, в Галактике, по крайности, тысяча, и Савиди шел и думал, что, может быть, на тех планетах такие же люди и города, и самолеты, и войны, и, может быть, на какой-то такая же ночь, снежная степь, и идет по дороге влюбленный человек, а может, там нет никого, а сплошное безлюдье пустыни, и никто не знает об этом. Чтобы браться за разгадку этой тайны, думал Савиди, нужно бы сперва наладить жизнь на Земле, чтобы не было войн, и голода, и смертельных болезней, жестокости и злобы, а люди чтобы стали добрыми и счастливыми. Ведь у счастливых — Костя это по себе понимал — сил умножается во много раз, и такие люди, это уж наверняка, любую тайну вскроют в этом… как его… мироздании. Когда это будет, вечный мир на земле и счастливые люди, Костя не знал, но понимал, что это все равно будет… Потом он подумал о Варе, ушел глубоко-глубоко в счастливые думы о ней, и милый образ ее заслонил от него и небо, и звезды, и степь…

Где-то с полпути заелозила по дороге поземка, но Костя не видел и не замечал ее. Он шел себе и мечтал… А ветер крепчал. По времени ему оставалось дойти до поселка с пол-километра, как вдруг внезапным порывом ветра его чуть не сбило с ног. Он огляделся. Небо сплошь затянуло мраком, не проглядывалось ни единой звезды, и не видно стало дороги, только ноги, ступающие по твердой, накатанной колее, еще могли нащупать ее. Ясно было, что вот-вот разразится буран. Савиди прибавил шаг, но бежать было плохо: в темноте он дважды провалился в заснеженный кювет. Тогда он пошел осторожней, как на лыжах, скользя по дороге то левым, то правым сапогом. Сгибаясь от ударов ветра, он застегнул на полушубке последнюю, верхнюю, пуговицу, завязал под подбородком ушанку и поднял воротник. Вдруг ему показалось, что впереди зачернели постройки поселка, и в тот же миг девятым валом накатил на Савиди буран. То был один из тех, бывающих только в степях Казахстана, внезапных и бешеных буранов, которые заносят снегом целые деревни, так что люди после выбираются наружу сквозь чердачные окна. Случалось, человек, застигнутый таким бураном где-нибудь на задах деревни, кружил всего лишь в нескольких шагах от собственного дома и, так и не найдя его, замерзал.

В минуту степь вокруг Савиди превратилась в кромешный воющий хаос. Снежный ветер налетал на него со всех сторон, сбивал с ног, срывал полушубок и колюче хлестал в лицо. Лицо его стало мокрым, и талые струи, попадая в глаза, слепили еще больше. Проваливаясь в сугробах, он брел как в потемках, не видя ничего, не чувствуя дороги, интуитивно выискивая путь туда, где недавно что-то чернело. И он дошел до поселка. Ноги его вдруг споткнулись о жердь. Он упал и, поднимаясь, понял, что жердь — огородное прясло. Теперь он был спасен от бурана. Перебирая руками по жерди, местами приваленной сугробами, он добрался до угла какой-то пристройки и, ни на шаг не отступая от рубленой стены, утопая в снегу, добрался до избы. Отдышался и сильно постучал в замкнутую дверь сеней. Чей был этот дом, он понятия не имел, потому что не знал, с какой стороны вошел в поселок.

— Эй, люди! Откройте! — крикнул Савиди, но и сам не услышал свой голос за ревом и свистом бурана.

Тогда он повернулся и пяткой мерзлого сапога грохнул в дверь. Сени дрогнули от его удара, загудели, но дверь была крепкая — сорвать ее было невозможно. Не дождавшись никакого движения внутри, Костя перебрался к ближайшему окну, задраенному ставнями, и, стуча кулаком, закричал:

— Эй, хозяин! Открой! Это я — Костя Савиди.

Он погодил и, закрыв лицо руками, задыхаясь от студеного ветра, снова пошел к дверям. Двери были на запоре. Он еще раза два ударил сапогом и, постояв в напрасном ожидании, побрел вдоль стены, шаря по ней руками и бормоча: «Черт! Спят, что ли, так крепко…»

Дощатый забор помог ему добраться к соседнему дому с крыльцом. Шатаясь от ветра, он взобрался по заваленным сугробом ступенькам и стал стучать, по временам прикладывая ухо к двери. Довольно скоро стукнула тяжелая дверь внутри, и голос мужчины спросил из сеней:

— Чего надо?

— Слушай, друг, открой, пожалуйста! Совсем замерз! — крикнул через дверь Савиди.

— Мы ночевать не пускаем. Ступай своей дорогой!

— Ты смеешься? Какой дорогой? Тут зги не видать, в этом буране…

— Уходи, уходи! У меня куча детей и жена болеет.

— Да пусти хоть в сени!

— Ступай, тебе сказано! Не пугай детей!

— Да замерзну же я!

— Давай проходи, человек. На другом конце живут братья Савиди. К ним просись.

— Да это же я и есть Савиди! Костя Савиди!

Но тяжелая дверь избы уже стукнула обратным стуком, и, сколько ни бил кулаком Савиди, сколько ни кричал охрипшим голосом, хозяин не вышел.

Шагнуть с крыльца в ту минуту было почти равносильно тому, что прыгнуть с палубы корабля в пучину бушующего океана, — буран набрал уже полную силу. Савиди вдруг кто-то схватил и, окачивая с ног до головы пластами леденящего, хлесткого снега, как по волнам, зашвырял с сугроба в сугроб. Он уже не чувствовал ни рук, ни ног. От морозного ветра череп его заломило пронзительной болью. Сколько раз его так швыряло в бешеной круговерти и мраке бурана, он не знал. Внезапно каким-то чудом волна свистящего снежного вихря кинула Савиди на чье-то крыльцо. Он ударился головой о закрытую дверь и, вцепившись в скобу, поднял себя на ноги. Потом отдышался и что было сил несколько раз ударил замерзшей, не чувствующей рукой в полотно двери.

— Кто там?! — ответили за дверью резким голосом с нерусским акцентом.

— Савиди я, — прохрипел Костя. — Открой скорей, погибаю…

— Какой Савиди?

— Костя Савиди, брат Леши и Коли Савиди.

— Не дури! Что я, голос Савиди не знаю.

— Говорю же тебе, Савиди я! А голос охрип у меня от мороза и крика. Полчаса стучусь по домам, и никто не пускает.

— Никакой ты не Костя. Костя дома спит. Ступай отсюда!

— Негодяй ты! Трус! — гневно закричал Савиди. — Открой сейчас же!

— А ну пошел отсюда! — Человек за дверью матерно выругался.

— Сей-час же пус-ти! — бился плечом о темную дверь и кричал Савиди. — Открой, негодяй, а не то разломаю дверь, докажу, что я Савиди.

Внутри вдруг стукнули в дверь чем-то железным, и испуганный голос хозяина отрубил:

— Уйди! Пристрелю!

Костя сразу как-то обмяк от этого вскрика. Его охватила усталость, и обида судорогой сжала горло.

— Эх, ты! — горько сказал он тому, за дверью, и снова нырнул в пучину морозного, снежного урагана.

Ползком пробираясь через двор, он внезапно уткнулся в бревенчатый сруб, от которого пахло навозом. Он понял, что это хлев, и обрадовался: животные не пожалеют человеку места и немного тепла. Но на дверях и здесь нащупал Костя огромный замок, а крыша была из железа. Нет, пробраться в эту крепость не было никакой возможности обессиленному человеку. Окоченевшими руками шаря в снежной мгле по углам и стенкам пристроек, он наткнулся на чей-то штакетник и собрался перелезть через него, как вдруг, как будто бы из-под земли, вырвался ему навстречу злобный лай собаки, и, пробивая свист бурана, завизжала стальная цепь. Савиди отшатнулся и свалился в сугроб. Он лежал, уткнувшись лицом в заскорузлые рукавицы, и обессиленно плакал. Его душила злая, горькая обида, и эта обида вдруг сковала его полным безразличием ко всему, что не было причиной этой обиды… Где-то, как далекий сон, мелькнула мысль о Варе, еще о чем-то добром, хорошем, и тотчас отстранилась другой, четкой и ясной мыслью — мыслью о мести. И он, который никогда и никому не мстил, решился отомстить.

«Раз собака кинулась с той стороны штакетника, значит, там дворы, — сообразил Костя, — а улица по эту сторону. Выходит, я — на улице. Ладно…» Штакетник ставили вдоль улицы, между фасадами. Он поднялся и, шаря рукой по верхушкам штакетин, двинулся вдоль забора. Скоро он ткнулся в угол кирпичного дома. Он не знал, чей это дом, кажется, там жил хозяин с ружьем, а может быть, и не он, — Косте это было теперь безразлично. Двигаясь по-над стеной, приваленной сугробами, он головой задел за доску ставня и остановился. Теперь было нужно собраться с силами.

Холода он уже не чувствовал, а чувствовал странную, тяжкую вялость во всем своем теле. Сунув рукавицу меж колен, он вытащил одеревеневшую руку и принялся кусать ее. Рука немного оживела. И вдруг в расщелине ставня он увидел красноватый свет керосиновой лампы. Но спят там или не спят, было уже нее равно для Савиди. Если спят, он их разбудит. Он собрал остатки сил и, ударяя кулаком в дребезжащую ставню, крикнул хриплым, отчаянным голосом:

— Эй, вы! Трусы! Негодяи! Вы бросили меня сдыхать на улице и надеетесь, никто не узнает?! Да ваши же дети расскажут про вашу подлость! Это я вам говорю, Костя Савиди… брат Леши и Коли… Савиди… Вы… навечно запомните… этот подлый день…

Последние слова он выговаривал уже через силу. Потом отшатнулся от дома, и упав на четвереньки, пополз в крутящий и воющий белый мрак. Он знал, что замерзает, но знал, что пока не выполнит то, что задумал, не замерзнет. Ориентиром был для него штакетник. Если прямо ползти от него, как раз попадешь туда, где лежит под снегом дорога. Туда и дотащился Савиди.

Лавина снежного ветра обрушилась на него с яростной силой, как будто хотела сорвать его и унести куда-то прочь с этого моста. Он сел между сугробами и, зубами стащив с обеих рук рукавицы, стал снимать полушубок. Чувствовал он себя точно так же, как чувствует крепко выпивший человек: его безудержно тянуло в сон, и месть ему не казалась чем-то страшным. Кое-как он стянул с себя полушубок и подстелил его под себя. Полушубок затрепыхался на ветру, но ему было не вырваться из-под Кости. Потом принялся за сапоги. Это было самое трудное: стащить сапоги с одеревеневших ног. Ноги были как протезы. Все-таки он сдернул сапоги и сунул их в изголовье. Потом снял костюм, рубашку и, оставшись в нижнем белье, сложил на сапоги. Сложил и лег на них, как на подушку. Глаза у него давно уже были слеплены сном, и, как только он лег, мягкая и теплая волна глубокого сна поглотила его всего. Но прежде чем уйти в бессознание, он сказал кому-то: «Будете помнить… Савиди…»

Утром его увидел проезжавший на санях водовоз. По странной случайности его почти не занесло. Он лежал на снежном безмолвии дороги в позе крепко спавшего человека, с головой откатившейся к плечу. Лицо его было белое от инея…

1969 г.

АНТОНОВА БЕДА

I

Вставать чуть свет — шоферу на роду написано. В четыре, как будто толкнул кто, проснулся Антон. Полежал с минуту и без шума поднялся — жена чутко спит…

Люстру в гостиной не включил, и так видать: в окна брезжит прожектором башенный кран — за двором дом кладут из панельных блоков. Через комнату пошел, выбирая половицы, — скрипучие полы в новых квартирах, того гляди, детвору разбудишь. А так добрые дома мастерят. Света — залейся, с ванной, газом. Как в Москве… Надоело Антону по баракам мотаться… Год как живет в городской квартире, а все еще не привык к такой благодати…

Щелкнул в кухне выключателем. Борщ поставил разогреть, картошку с мясом, а пока «Неву» воткнул в розетку. Раньше Антон безопаской брился, а как в город перебрались, разорился на «Неву» двухножевую. Ничего машинка, только тарахтит, как трактор, — дверь приходится закрывать.

Пока умывался, еда поспела. «ЗИЛ» — самосвал не из легких: недоешь с утра — недосилишь до обеда.

Собрался, вышел во двор. От горячего в животе и мороз не так хватает. А морозец, видать, ничего: снег хрустит, как капуста в корыто.

До гаража с полчаса пешего ходу, и, покуда шел в полусумраке улиц, освежался морозным воздухом. Антон всю жизнь прожил в тайге, в поселке лесхоза, и в городе вроде гостя себя чувствует. А город справный, большой. Вон сколь домов понастроили, старых изб и не видать за ними. Жизнь тут, конечно, дороже поселковской, и заработков как в лесхозе не найти, зато в магазинах чего только нет…

Вон и огни автобазы заморгали в морозном туманце. Ворота еще на запоре. В проходной, укутанный в тулуп, кимарит вахтер, даже от шагов Антона не очнулся. Во дворе тесно от самосвалов. Грудятся, бедняги, у «кормушек» паровых, как коровье стадо на водопое: холодные, белые все от инея. В тихой толпе самосвалов пробрался Антон к своему, видавшему виды «ЗИЛу». Новичку всегда норовят старье спихнуть. Громыхнул капотом, пощупал шершавый, прокопченный блок — чуть теплый, а все рукоятку не крутить. В лесхозе, бывало, все руки собьешь, пока заведешь машину. Ладно хоть «кормушки» придумали: с вечера сунул шланг в пустой радиатор — и не нужно утром ни факела разжигать, ни с паяльной лампой колготиться. Одна беда — не хватает пара на все машины…

Слыхать слыхал Антон о теплых гаражах, а сам таких не видывал и потому не верил про теплые гаражи, не верил, что можно так, как рассказывают: в любой мороз пришел, сел за руль, нажал на стартер и поехал. Даже легковые такси вон, в соседней автобазе, и те под открытым небом коченеют.

Отомкнул кабину, достал из-под сиденья ведро и пошел по горячую воду.

Пока заводил машину, чуть развиднелось, вокруг забахали дверцы самосвалов, заревел гараж десятками моторов, задымил выхлопными трубами, и понесло привычным запахом газа, бензина, горячего масла. Толпа машин зашевелилась, разрознилась, самосвалы потянулись к воротам, на заправку, и среди них Антонов…

Завести машину, заправить — это еще не труд. Смазка, крепеж, ремонт по мелочи — вот где колгота… Антон отогнал свой «ЗИЛ» к забору, вылез из кабины, прикрыв дверцу, потыкал монтировкой в окаменевшие от мороза скаты. Потом, кинув на снег трепаный ватник, полез под машину. К холоду, к железу привыкшие руки Антона само собой ключами орудуют, голове дают пораздумать. Эту работу положено слесарям делать, да они и с плановым-то ремонтом не поспевают, вот и приходится каждому шоферу перед выездом слесарем-самоучкой быть. Антоновым рукам любое дело не страшно, но время гробить за здорово живешь тоже не хочется. Считается, восемь часов рабочий день у шофера, а выходит — с пяти до пяти, — двенадцать, считай… Не так бы надо работать-то. Вон, в Прибалтике, рассказывают, все по-другому. Там пригнал машину в гараж и домой ступай. Утром сел за руль, даванул на стартер — и пошел. Без тебя ее и помоют, и отладят, и подремонтируют. И не надо так-то вот лежать под ней на морозе или в грязи. Смотровые ямы у них — скрозь в кафельной плитке. И слесаря, как врачи, в белых халатах лазают. А у нас — что в лесхозе, что тут, в городе, — только трепать умеют…

Восьмой уж час набегал, пока Антон управился. Завел, поставил на малые обороты — пусть прогревается — и подался за путевкой.

В диспетчерской до хрена народу. Дым — топор вешай, и галдеж как на базаре, зато тепло: не только отогреешься, взопреешь в очереди. Антон приткнулся у самых дверей, стоит, слушает треп шоферов:

— Чехам продули? Продули… Нет, зря Майорова в сборную не взяли. Тот бы на одном коньке сыграл. А без него и у Старшинова не клеится.

— Защита у нас тоже хлябает…

— Молодежью надо старичков разбавлять.

— Смотря какой молодежью…

Из тесного угла дребезжал голосишко Васьки Костылева:

— Ну, ладно, думаю! На другой день обратно через ту же площадь еду. А сам рукавицу солидолом намазал, не пожалел солидольчику. Гляжу: опять народу тьма. Сигналю, сигналю — как бараны, блин! Прям, блин, под колесы лезут. Сбросил я газ, высунулся да кэээк одного смажу по роже рукавицей солидоловой, кээк смажу второго…

Вокруг загоготали:

— Го-го-го!!

— Только что ты думаешь? С тех пор подъезжаешь к той площади — народ как ветром сдувает…

— А номер твой не записали, Вась?

— А я его грязью залепил…

— Ну как, Леха, аккумуляторы достал?

— Спрашиваешь…

— Где ж эт ты?

— Раздавил с механиком знакомым две «блондинки» — и будь здоров!

— Галчонок! Мне бы куда-нибудь под экскаватор. И рейсы подлинней… — Это Гаврюшин басил, загородивши плечами чуть не половину стеклянной переборки.

— Хватит, Гаврюшин! — режет ему по радио Галина, диспетчерша, — Ты уже две недели под экскаватором работал. На торгбазу поедешь.

— Побойся бога, Галчонок! — А Галчонок этот на бочку больше похож. — Анька же моя в родильном. Придет с наследником: вынь да положь им усиленное питание…

Рядом кто-то осадил Гаврюшина:

— Кончай арапа травить! Другим дай заработать!

— Будешь спорить — мусор пошлю возить! — пристращала и диспетчерша.

Гаврюшин по-быстрому присел, толовой сунулся в окошко. Чего он там Галине травил, не слышно было, но от усердия плеч Гаврюшиных переборка ходуном ходила. И когда он подался к дверям, не по роже его неподвижной — по довольному блеску глаз определил Антон: Гаврюшин своего добился…

А Антон вот так-то не мог. Просить чего-то для себя язык бы у него не повернулся. И всегда так: куда ни пошлют его, путевку в зубы — и поехал. Потому, может, и с зарплатой у него не густо теперь.

В этот раз выпало ему в Муслюмовский совхоз ехать. Пятьдесят километров от города, значит: сто порожняком.

Выйдя из ворот, Антон по привычке глянул погоду. Рассвело совсем. Небо сплошь задернуто дымкой, будто облака по нему размазали. Только за дорожной далью полоска горизонта светится. Мороз же вроде помягчел. И тянуло ветерком влажноватым. Этот ветерок и небо не показались Антону: ненастья бы не натянуло… Открыл кабину, кинул на правое сиденье рукавицы, сел за руль, покрепче захлопнулся и воткнул вторую. Покатил, прибавляя газку. Локти как только легли на колесо рулевое, только ощутили пальцы гладкость рифленой снизу баранки, а ноги — упругую силу педалей, ожил Антон. За рулем он всегда добрел. Он способность имел чуять машину каждой мышцей своей, даже кожей спины, вроде бы срастался с ней, и теперь не машина гудела железным мотором, а омогученная грудь Антона гудела в кабине, и снежные колдобины под колесами чувствовал он так же, как нога — дорожные шишки, и от этого хорошело на душе у Антона.

II

Половину пути Антону было ехать по бетонке, что на аэропорт ведет. «Вот дорога так дорога!» — радовался Антон. Ровная, широкая, как стол, а вышины такой, что ни буран ее не задует, ни снег не заляпает — все в кюветы сдувает. Сунул на такой дорожке пятую, как сейчас вот, и шуруй! Ишь как рвется встречь серая, в рябинах, лента бетона, ишь как мелькают обок дороги деревья посадки, в густой сучклявый частокол сливаются в глазах, а машина, будто в ней не железные тонны, летит — не тряхнет и колес не чует, и от гнета ветра со свистом жуть веселая разбирает: того гляди, кабину сорвет! Если так вот вперед глядеть из стеклянной кабины, а с бортов сфантазировать крылья — не самосвал в Антоновых руках — самолет, да и только! Да дорог-то таких — кот наплакал. От городов областных к городам, верно, асфальт и бетон, и на юге, слышал Антон, скрозь асфальт. А сунешься в район — грунтовки и мосты деревянные, редко где шоссе из щебенки попадется, да и там, как зима, задувает шоссейку вровень со степью. Гробиловка машин, а не дороги в районах. Начальник эксплуатации верно толковал, будто бы никакой мошны не хватит российские просторы дорогами перепоясать. Дешевле будто бы десяток машин разбить на бездорожье, чем один километр такой вот бетонки построить. Может, и так, да только Антон не согласен с этим. Дороги — ведь это как у человека сетка жил, по которой кровь перегоняется. А кровь — это транспорт с зерном, молоком, овощами. Застопорился транспорт на негодных дорогах, значит, болезни жди…

Не успел Антон как надо по бетонке прокатиться, кончилась благодать. Вот он, Муслюмовский свилок. Антон тормознул, переключил на третью, поворотил вправо. Дальше дорога пошла заснеженным полем, четырьмя колеями запетляла меж сугробов — тут уж не разгонишься… Во встречной колее завиднелась машина. Ближе подъехав, Антон увидал молоковоз: дверцы нараспашку, капот задран вверх, шофер головой залез в мотор.

Антон остановился, опустил стекло:

— Э! Чего у тебя?

Шофер поднял голову: парень вовсе молодой. Рожа вся в копоти и блестит от усердного пота.

— А! — Парень махнул рукой, выматерился. — Проедешь пять минут — глохнет, так ее так! Зла не хватает!

— Питание проверял?

— Да проверял, так ее так! — Бывалым хотел показаться парень, для того и мату напускал.

Антон неспешно выбрался, подошел:

— А ну, заведи…

Парень кинулся в кабину. Заревел стартер, мотор заурчал.

— Прибавь обороты…

Зачихал мотор.

— Выключи… Зажигание. Дай-ка отвертку…

Парень сунулся в багажничек, выскочил с отверткой чуть не в палец толщиной. Антон усмехнулся про себя, пошел к самосвалу. Поднял сиденье, где хранил инструмент всевозможный — «Куркуль ты, Антон», — без зла смеялись шоферы над его «мастерской», — отобрал нужную отверточку, вернулся. До парня дошло теперь:

— Меньше у меня нет, — и заморгал стеснительно глазами.

Антон полез в мотор, отстегнул крышку трамблёра… Шофер, уразумев, что Антон болтать не любитель, хотя и засуетился зазря, но, пособляя, молчал, кряхтел только, как старик.

Кончили, проверили: мотор работал как зверь, и Антон сейчас же подался к своей, сел и пошел с ходу.

— Спасибо, друг! — высунулся из кабины парень и белозубо ощерился. — Куда путь держишь?

— В Муслюмово, — буркнул Антон.

— А я оттуда. Счастливого рейса! — Он подмигнул, головой дернув, и покатил, не закрывая дверцу: Антона глазами провожал.

Антону же нужно было поспешать. Мало ли что… Вон поземок задул, стелются по насту снежные змейки, одна за другой, одна за другой. Кое-где и в колею наметает. А солнца и признаков нет: не пробиться ему сквозь облачное небо… Главное беспокойство — с морозом: больно уж слабнуть стал. Антон без рукавиц возился с зажиганием и даже не озяб ничуть. Может, к бурану?..

Молоковоз уже давно по бетонке газовал, а Антон все о парне думал. Думал про него, а вспоминал себя: таким же салагой когда-то за руль садился. Только тот небось классов десять кончил, а для него, Антона, с четвертого школа оборвалась. В сороковом, как батю забрили на финскую, — так там и погиб, — пришлось Антошке податься в пастухи: мать хоть и пластала в поле с темна до темна, а прокормить четыре рта — две, помладше, сестренки росли с Антошкой — невмоготу ей стало. В пастухах-то все ничего: сыт каждый день и для дома прибыток, а кнут! — хлобыстнешь с растяжкой по воздуху — пистолет и пистолет стреляет… Да только маета да скука целый день с коровами валандаться. Потому, может, и вырос Антон молчуном… Летом — в пастухах, зимой — на конеферме, так и перебивался, пока не подрос. А потом его в МТС приняли, учеником слесаря… Потом в район подался, на курсы шоферов… И вспомнил Антон, как сдавал на права…

На дворовой стажировке смело себя чувствовал, а на улице… Вспомнил: сидит за рулем, возле инструктора, в старом, разбитом «газоне» — по бортам у него буквы кричат: «УЧЕБНЫЙ», — и хоть не Антон от людной улицы, а улица от него шарахалась в стороны, все равно с опаски «не наехать бы на кого», у Антона пот градом высыпал. «Вольней держи рулевое. Баранку отломишь», — смеялся инструктор, а как въехали на мост, скомандовал: «Останови!» Антон сбросил газ, собрался тормознуть, да вовремя опомнился: остановки ведь запрещены на мостах. Дальше поехал. А когда к гаражу возвращались, перед правым поворотом Антон не просто руку согнутую из окна выставил, а аж изогнулся весь, ширяя этой рукой вверх-вправо, за крышу кабины — мол, туда поворачивать буду. Вдругорядь насмешил инструктора…

Урчит мотор в нагретой кабине, самосвал мягко так, покойно потряхивает на сыпучих переметах, дымит-курится поземка вокруг, разве что наплывет иногда из степной глубины рослая скирда соломы, с нахлобучкой снега наверху, и обратно: степь — снега, степь — снега, сколько глаз достанет, вспоминается под такую погоду…

В лесхоз, от родной деревни за сто километров, послали Антона: сосновые хлысты возить к железной дороге. С год радовалась его душа шоферским правам, а потом стало все равно. Каждый день — глушь-тайга. Летом — гнус, жара, километр проедешь — вода клокочет в радиаторе, вылезай, холодной подливай: зимой, чуть зазевался, — хана радиатору, разморозил: стужа такая, что плевок на снег ледышкой надает. Каждый день все та же дорога, в осень, в весну, — насмерть разбитая лежневка: на один конец бревна наступил колесом, другим тебе по кабине шарахнет… Каждый день все тот же барак, чтоб ему провалиться. И с годами запил Антон… Пьяный становился дурным, в злобе хмельной колотил жену, пугал ребятишек, себя не помнил… Трезвый мучился своей виной, замыкался в угрюмости, вину свою замаливал неистовой работой, держался месяца три-четыре, не пил, и опять срывался… Давно бы бросить, к ляду, тайгу, уехать бы куда ни есть, да жаль было денег хороших лишаться: его работой вся семья жила — одежду всем справил, сестрам приданое, в деревне новую избу поставил своиым… Снялся с тайги, как мать умерла. Снялся и в город уехал. С тех пор дал себе зарок Антон — не пить. Да легко ли удержаться от этого чертова зелья! «Закладывать» с получки, с аванса вошло у шоферни в привычку. Откажешься — смотрят на тебя как на куркуля…

III

Вон он и совхоз, из-за сопки развернулся, — рукой подать. Заметенные снегом дома, избенки, длинные сараи ферм к сугробам прижались, будто от морозов хоронятся… А по правую руку белая петля реки огибает село, и на ней, подальше от села, плотину совхоз возводит: водохранилище замыслили для птицы… Летом и Антону пришлось на плотине с неделю шоферить.

Свернул на главную улицу, тише поехал. Рослые березы обок дороги сплошь заляпаны снегом, будто тут богатыри в снежки играли. А вот и кирпичная коробка конторы: с карниза заснеженной крыши свисает частокол прозрачных сосулек. Стоп, приехали…

Антон только дверцей хлопнул, а уж к нему двое бегут: паренек в пушистом рыжеватом малахае и кряжистый мужик в распахнутой шубе. На бегу у первого смешно качаются уши малахая, у второго руки в полах шубы запутались. Кажется, это директор. Ну, точно: он.

— С пятой автобазы? — прохрипел директор. Остановился, задышал в лицо Антону теплым молочным запахом. — Значит, к нам… — Жесткие морщины на лбу у директора расправились. — Заявку мы, верно, давали камень возить с карьера, да придется тебе, милок, в соседний совхоз сгонять по срочному делу. С ним вот, — выпростал из-за полы руку и шлепнул парня по плечу. — Механик это наш, со стройки плотины.

Парень закивал, с натугой улыбнулся озябшим ртом.

Видно, в угрюмом обличье Антона почуялось директору несогласие какое-то, потому как он сказал, мигнув с хитринкой:

— Ты не тревожься, милок. Путевку мы тебе оформим с тоннами и с километрами. В обиде не останешься…

Да Антону-то было все равно: надо, значит, надо. Молчком влез в кабину, надавил на газ, пробуя мотор. Парень-механик громыхнул справа дверцей, сел, захлопнулся и спросил:

— Поехали?..

Директор крикнул, шум мотора покрывая:

— Ну, валяйте, ребята! Одно колесо чтоб там, другое здесь, — и потопал к конторе.

Поохали.

— Далеко? — посмотрел на механика Антон.

— Километров сорок, прямо по большаку, а потом налево…

Проехав по большаку, Антон пробежал глазами по небу. Небо было нехорошее. Со всех сторон запрудила его мутно-серая хмарь, и от нее отяжелев как будто, оно приспустилось, низко-низко висело над степью. А поземка уже не курится, но змейками вьется по насту, а по всей степи сплошняком шурует белодымными волнами, чуть не с верхом насыпает в колеи снежную присыпку. И ветер силу набрал: нет-нет да в лобовое стекло как хлобыстнет, как мокрой простыней. Понял Антон: глядя на буран поехали…

Парень отогрелся, расстегнул пальтишко, вытащил пачку сигарет.

— Закуривайте, — протянул Антону.

Тот качнул головой:

— Не балуюсь. — И вспомнил слова вечно хмельного бати: «Лучше пей, Антошка, но не кури!» Так и случилось, да лучше ли?..

Парень закурил, пыхнул дымком меж колен, улыбнулся Антону:

— Так что? Давайте знакомиться? Меня Александром звать. Проще — Саша. А мать меня Шуриком зовет. — В горло у парня заклокотало от смеха. — Я уже диплом защитил, а она все — Шурик, Шурик… А вас?

— Антон.

— А по батюшке?

— Просто Антон.

— А все же?

— Иваныч.

— Я с отличием кончил. Оставляли в аспирантуре. А я подумал: какой же из меня ученый без практики, и в Сибирь поехал… — Тот же радостный смех сдерживал в горле парень. — Мать в слезы: куда ты поедешь, ты ведь такой непрактичный, пропадешь там. Чудачка такая!

«Счастливая жизнь у парня», — вздохнул про себя Антон.

— Вот построим плотину, — покуривал Александр, — и разольется у совхоза озеро. Утки, гуси тучами будут нагуливать жир. Прилавки в вашем городе завалят птичьей свежатиной. Хорошо!.. А ведь сюда и дикие утки могут прилететь, верно? Только здесь не разрешат охотиться… А я поеду новую плотину строить. На большую бы ГЭС попасть! Вот где размах, правда?

Антон смолчал. Понимал, что парня может обидеть эта угрюмость, а не ответил: не мог Антон свою бирючью натуру пересилить, хоть разговор такой бесхитростный редко ему доводилось слышать. В кабине от такого разговора, как весной, повеяло бодростью и чем-то еще, может, молодостью жизни незнакомой…

— Буран, что ли, начинается? — поглядел в окно Александр. — Я здесь первую зиму зимую и в буран еще не попадал. Говорят, можно в трех шагах от собственного дома замерзнуть. Неужели правда?

— Бывает, — сказал Антон и подумал: как пить дать понюхаешь нынче бурана…

— А у нас сегодня чэпэ случилось. — Левую руку парень забросил за спинку сиденья, правой, чтоб меньше трясло на снежных переметах, схватился за ручку. — Дизель-молот отказал. Старый он уже, компрессия слабая. Кольца нужно менять. Кинулись, а в запасе ни одного кольца. А нам как раз плотников подбросили. То не было, не было, а то сразу двадцать человек прислали. Зверь, а не бригада. За один день, вчера, триста свай ошкурили! А с утра сегодня — простой… Если не наладите молот, сказали, завтра же расчет берем и снимаемся на другую стройку. Ищи их, свищи потом… А без плотников весь план к черту пометит. — Голос у парня упал.

Антон спросил:

— Так чё, кольца, что ль, едем добывать?

— Ага… Мост там построили, у того совхоза, а дизель-молот не увезли еще, на наше счастье. Начальник конторы — звонили ему — разрешил снять кольца, с отдачей, конечно…

Он всю дорогу толковал про стройку плотины, про нехватку машин, материалов, да только Антон слушал его вполуха: за дорогой теперь в оба следил. Колеи совсем замело, даже на третьей шел с пробуксовкой, аж кабина гудела от моторного рева. Меж небом и степью бешено крутился мелкий снег, синуга, белой крупой обсыпал ветровое стекло. Антон пустил «дворник», и тот замахал, как маятник, размазывал по стеклу, треугольником, снежную мокрядь.

…Пока до моста добрались, буран вовсю раскрутился. Степь и небо смешались в кромешную белую мглу, и на три шага не пробьешь ее светом фар…

Александр открыл кабину, ныряя в буран, — и ветром дверцу чуть не оторвало. Еле-еле закрыл ее парень, оборвал свист бурана, но облако стужи со снегом успело влететь в кабину. Антон дал чуть вперед, вывернул руль, освечивая фарами механика: спина его тенью качалась в снежной круговерти. Вон он нагнулся к темной махине молота, что врастяжку утоп в снегу, заорудовал ломом: чугунную чушку цилиндра сдвигает… и не стало видать за согнутой тенью-спиной… Александр с другого бока зашел: масляно-черно блеснул поршень, толщиной в пять «зиловских». Опять спиной загородил, что делает.

Антон навалился на руль, расслабился, отдых давая рукам-ногам, а глазами тянулся к механику… С десяток минут прошло — все копался парень. Застыл, поди. Антон потянулся к дверце, приоткрыл, и, едва спрыгнул в снег, его вместе с дверцей мотнуло к кузову. С матюком пересилив ветер, Антон захлопнул кабину и только шаг шагнул — к Александру буран его перебросил, в момент все лицо исхлестал мокрым снегом. Глянул на содранные — в кровь — пальцы механика, понял: стальные кольца из канавок поршня тужился парень пальцами выдрать! «Как их там учат, в институтах…» Ткнул его в бок: «Погрейся поди!» Куда там! Головой замотал, выбеленной снегом. А глядеть не глядит на Антона — срамно… Антон повернулся к машине и в три невольных прыжка очутился у дверки кабины. Достал из-под сиденья пассатижи, проволоки кусок стальной, вернулся к механику. Тот как ждал, сразу отвалился от поршня, замер, глядя на Антоновы руки. В два момента накусав пассатижами шпильки, Антон подсунул их под верхнее кольцо. Дерг! — и сунул кольцо в застывшие руки парня… В пять минут всю работу сладили и, закрученные вихрем буранным, чуть не в обнимку завалились в кабину, оглохшие от свиста ветра. Ташкент в кабине…

Пока Антон разворачивался, парень вроде в чувство пришел, утер платком лицо и сквозь дых тяжелый спросил:

— А проедем, а?

Антон кивнул на проступающие в свете фар снежные борозды:

— Может, не успеет след наш занести…

На кой это нужно — в деревне ночевать, а буран мог задуть на сутки, на двое…

На третьей, на полном газу, хоть с пробуксовкой, а поехали ходко, километров под двадцать — двадцать пять. Механик молчком сидел, дымил в темноте сигаретой. Сам, поди, не рад, что сунулся съездить за кольцами… А буран все жал. Ветреные пласты били в машину то справа, то слева. Казалось иногда: волны бьют в кабину…

Так с полчаса проохали. След недавней колеи оборвался: занесло вчистую. И поехал Антон наугад, по ударам ветра держал направление: справа било сильней и почаще. А на дворе не поймешь: день ли, ночь ли — дальним светом фар три-четыре метра дороги выхватывало из белого мрака, не больше. «Дворники» еле справлялись с работой. В щелях кабины стоял тоскливый свист «взюи-взюии, взюии», и сердце Антона екнуло в былой таежной тоске… Справа молчащий механик в ручку вцепился, глаз не отрывал от переднего стекла. Первый сугроб Антон заметил, когда уже врезался в него, но вовремя переключил на вторую — и с налету проскочил… Второй — тоже проскочили… В третьем — увязли. Антон попробовал дать «раскачку» — ни хрена, только колесами пуще зарылся. Выскочил из кабины в степь, за лопатой…

— Есть другая? — выскочил и Александр, с ног до головы ухлестанный снегом.

Нашлась и для него лопата. Откопались, обессиленные еле влезли в кабину. Антон раскачал машину как следует, выбрались насилу, дальше поехали.

Теперь приходилось чутко следить — увертывать машину от встречных сугробов. Не ехал, а брюхом полз самосвал по глубокому снегу. Нет-нет, зарывались колеса. Выручал Антона старый надежный прием: из снега трогался помаленьку на третьей, крупными оборотами, и как только мотор норовил заглохнуть с перегрузу — выжимал сцепление. И опять пошел вперед, с третьей же… На порожнем «газоне» ни в жизнь бы не проехать по такому снегу: слаба у него третья передача… Так еще проехали сколько-то, и только учуял Антон эбонитовый запах, остановился.

— Что, мотор? — испугался механик.

— Диски подпалились, сцепления. Остынут пусть…

Переждали, дальше тронулись. Так мало-помалу и двигались, и в буранной тьме уже ничего не разбирал Антон: не забуриться бы в овраг какой-нибудь…

И вдруг, как будто просветлело в степи, разом ослабли удары в кабину, и в сетке крутящегося снега тенью замаячил телеграфный столб. Отлегло на сердце Антона: значит, не сбились… А спустя немного проступила полузасыпанная снегом колея и уже не пропадала из виду: обрывочно тянулась впереди, и на третьей можно было гнать уже без пробуксовки. Учуяв конец бурана, механик проворно завозился с пачкой сигарет, чиркнул спичкой и, немного покурив, засмеялся:

— Теперь, как говорят, нас Митькой звали…

Митькой не Митькой, а буран и верно ослабнул, обленился ветер, и свет степи перебивал теперь свет машинных фар. Выключил их Антон.

— Знать, полосой захватило, — заметил.

— Ага, полосой, — подхватил механик. — Там как раз низина. В ней почти всегда крутит, даже когда бурана нет… Скоро дома будем. Вон, роща тополиная виднеется. От нее километров пять…

Все светлело в степи, и в кабине стало светло. Антон покосился на свои часы: шел только пятый час, а недавно казалось: ночь на дворе. Впереди проглянули крыши совхозных изб. Антон переключил на четвертую, и по твердой колее с ветерком погнал. У крайних изб и остатки бурана оборвало: две-три снежинки летали по воздуху, да быстрая поземка лизала снежный наст. Видно, и правда сюда не достал буран. У конторы, только тормознул Антон, механик схватил его руку, лежащую на рычаге:

— Ну, спасибо вам большое… Знали бы вы, как выручили нас… — Сам же глядел на него, как ребятишки глядят на портрет космонавтов. Не понимал парень, что сегодняшний день — обычная работа для Антона и что завтра-послезавтра — хоть и без бурана, может быть, — не меньше намотаешься, хотя бы и под том же экскаватором…

— Поедем-ка сперва в столовку, — сказал Александр. — Я вас таким борщом угощу!..

«Добряга ты, парень», — подумал Антон и сказал:

— Дома уж теперь пообедаю, — и протянул Александру путевку. Заметив, как набросился тот на нее со своей авторучкой, упредил: — Ты уж там по-божески приписывай: не примут ведь у меня путевку-то, — и полез из кабины машину глянуть…

IV

— Что-то ты, Антон, — кха-кха, — совсем заработался. Первым приходишь в гараж, последним заезжашь, — кашлял и ворчал дед-сторож, отворяя ворота.

Антон поставил самосвал с другими в ряд, слил воду, сунул в радиатор шланг паровой, заглянул под кузов, попинал задубелые скаты — вроде все в порядке. И только к проходной подался, из темноты вынырнул Гаврюшин:

— Антон! Куда собрался?

— До дому, куда же…

— Пошли со мной.

— Куда это?

— Какое твое дело куда… — Подошел, сам весь расплылся в лихой ухмылке. — Анька-то моя… наследником разрешилась! Сын у меня, Антон! Понял? — и шлепнул по плечу Антона.

Из гаража вместе пошли по вечерней улице. В домах светили кое-где квадраты окошек.

— Так че, поздравить тебя? — буркнул Антон.

— Я вот только из родильного приехал! — орал на всю улицу Гаврюшин. — Вхожу, читаю в списках: Гаврюшина. Мальчик. Вес — четыре пятьсот, понял? Орел! — и тряхнул пород собой кулачищем. — Весь в меня! — Закачал головой от радости. — Ну, Анька, ну, Анька! Вот жена у меня, Антон, а? А сына Петром назову, и честь Петра Великого! И Алексеевич будет, как он же… Эх, заживем теперь с Анькой!.. Правее, правее держи…

Правее, на углу как раз, переливались желтым светом стеклянные стены кафе. «Иртыш» — краснела горевшая вывеска. Но был еще тут Антон и замялся у дверей:

— Ну, значит, пока, Лексей… Мне до дому надо.

— Ты чего это? — вылупил глаза Гаврюшин.

— Не пью я…

— Брось ерунду… Курица и та пьет! Пошли! — Гаврюшин сильно потянул Антона за руку к дверям.

— Говорю, нельзя мне, — уперся Антон. — Дурной я пьяный…

— Да ты что! За рождение моего Петьки сто грамм раздавить не хочешь? Кореш ты мне или нет?!

И стал в тупик Антон, заспорил сам с собой. Один Антон говорил: знаешь ведь себя, уйди от греха подальше. А другой, продрогший до самого сердца, вспомнил: сверкает на столе стакан с «Московской», рука берет его, подносит к губам, медленно пьешь, сдержав дыхание, и уже через минуту разливается по телу мягкое тепло, отходят закоченевшие руки и ноги, и горячая волна, вступивши в голову, будоражит смелые думы, и охота приходит высказать все, что скопилось за долгие дни молчанья…

«К тому же, — подумал Антон, — хоть Гаврюшин мне и не кореш, однако поболтать частенько подходит ко мне, более других мне знакомец, и не выпить с ним по такому случаю — значит обидеть человека…»

И Антон шагнул к дверям, примирив свои колебанья оговоркой: «Со ста-то уж грамм не будет худого…»

Вошли — и Антон зажмурил глаза от яркого света. Скинули чумазые полушубки — Гаврюшин из своего переложил незаметно бутылку водки в брючный карман, — бросили их за барьер, на пол раздевалки.

— Давай сюда, в кафетерий, — кивнул на стеклянную дверь Гаврюшин.

Антон шагнул за ним в небольшой аккуратный залец. Во всю стеклянную стену висела прозрачно-красная штора и блестели синтетикой крышек квадратные столы. Один только занят был: четверо парней грудились у тарелок с едой.

Гаврюшин усадил Антона за столик в углу, на жидконогий железный стул с красной обивкой, сунул в колени бутылку с водкой.

— Один момент! — мигнул и подался к буфету.

За стойкой зевала дебелая баба в крахмальном переднике. Гаврюшин — видно было — заулыбался ей, заболтал, замахал ручищами…

Теперь только, севши за стол — локти было разъехались на скользкой столешнице, — почуял Антон, до чего умотался: тело, казалось, краном со стула не поднимешь… Тепло тут сидеть — лицо загорелось — и пахнет хорошо: пельменями…

К столу подскочил Гаврюшин с подносом, выставил со стуком бутылку минеральной, две тарелки с селедкой в винегрете, хлеб, стаканы, поглядел на Антона:

— Может, ты горячего хочешь?

Антон махнул рукой: зачем, мол… А сам: стояла бы сейчас полная кастрюля каши с мясом — в один бы присест уплел. Гаврюшин сел, через стол, под прикрытием минеральной, разлил в стаканы водку и, не таясь уже, припечатал бутылку с содранной этикеткой к столу:

— Ну! За наследника! — и опрокинул в себя полный стакан.

Ухватив граненый стакан со своей половинной долей, Антон поглядел на прозрачную влагу-отраву, будто прислушался к ней, — и пить бы не надо и не выпить нельзя, — без решимости поднял и, не расцепив зубов, дых задержав, не выпил, а выцедил водку и тут же занюхал сивушный вкус кусочком ржаного хлеба.

Принялись клевать дюралевыми вилками винегрет с селедкой. Гаврюшин скоро же отвалился назад — пиджак на его плечах, загородивших Антону залец, по швам готовился лопнуть, — полез за пазуху, вытащил из кармана на стол красный картонный коробок. Открыл — там блеснул желтизной пузырек фигуристый, — закрыл, ласково шлепнул ладонью по крышке:

— Аннушке духов купил для передачи. Не взяли, собаки… — Радостно засмеялся. — Давай за Анюту дернем по малой! — и по полстакана еще плеснул из бутылки…

Момент угадал Гаврюшин: от груди Антона расходилось, в голову вступая, доброе тепло — сил недостало сдержаться, выпил и эти сто грамм.

— Он еще в родильном лежит, несмышленыш, а я ему уже качалку припас, — веселым шепотом басил Гаврюшин, а стол поматывало под его локтями, стакан звенел о бутылку. — И теща расстаралась, нашила там всяких ползунков, слюнявчиков… черт-те что только не нашила… Вот привезу скоро Аньку — заживем!.. С квартирой хреново дело: четверым тесно будет теперь в двухкомнатной. Ну да как-нибудь… Начальник автобазы новую «Волгу» получает, зовет меня к себе шофером. Я ведь на второй класс сдал… А что, пойду. За квартиру. Ему ведь только слово подсказать — и расширят. Верно я говорю?.. Есть тут что? — вскинул бутылку к глазам, выплеснул остатки в стакан, громыхнул стулом, вставая: — Погоди-ка. — К буфету опять побежал.

Этот жизнь туго знает, думал Антон. И везучий… Антону, так тому пришлось чистоганом выкладывать за свою кооперативную. Так уж, видно, жизнь устроена: одному пышки, другому шишки… Антон поглядел на шумливых парней в дальнем углу — там уже все было занято, — в табачном дыму тонули головы… Чего-то грусть начала разбирать Антона. Сказал себе: надо идти. Только не вставалось и не хотелось вставать с насиженного места. Говорить хотелось, выговориться кому-нибудь…

Гаврюшин притащил еще поллитру, по винегрету, тарелку икры кабачковой, сел, потирая грудище широкой пятерней, хитро-весело ощерился:

— Мировая баба эта Эмма. — На буфет кивнул. — Тут запрещено водку продавать, только коктейли. А для нашего брата всегда найдет чего-нибудь покрепче… — Бас его захмелел слегка.

Он сунулся было с бутылкой к стакану Антона, но тот упредил: ладонью накрыл стакан:

— Будет мне…

— Ну, ты эт брось, Антон, — обиделся Гаврюшин.

— Нельзя мне… Зарок я дал…

— Ерунда! — махнул рукой Гаврюшин. — Сколько ты не пил?

— Да как сюда устроился…

— Теперь уже можно. Это я тебе говорю. — И не успел Антон ладонью загородить, забулькало в стакане. — Время, брат, — лучший доктор! Ну, бывай здоров…

Выпили, закусили. Хмель как будто не брал Антона, только в груди непонятная досада копилась, и обидные слова сами собой вырвались изнутри:

— Ты вот мне скажи, Лексей. Ты пограмотней меня-то… Стажу у меня пятнадцать лет. Я машину, можно сказать, до последнего винта чувствую. А стал наниматься в автобазу, не машину мне дали, а чистый гроб. Лишь бы с рук спихнуть… Ладно, думаю, поработаю сколько-то… Я ее всю раскидал. Да ты же видал: с месяц я с ней валандался. Поршня заменил, клапана заменил. Ходовую скрозь пришлось перебрать. Ездить стал, план давать не хуже других… Осенью самосвалы новые получили. Тому дали, другому дали, а мне — хрен… Из энтих машин три уже разбить успели, а я все на старой… Нынче я с ней в буран угодил, думал, не доеду: порожнем и то рама трещит. Давно бы ее на металлолом изрезать. Неужто начальство не видит: я на ремонте больше стою, чем ездию. Хоть бы уж с капитального дали… У меня, чай, семья, пить-есть хотят. Я еще за квартиру не расплатился. Вот и рассуди… — С такого разговору Антон уже и не заметил, как еще по полстакана выпили.

Багровый от хмеля, Гаврюшин головой подался к Антону и локтем было красный коробок смел. Покосился на него, сунул в карман, снова уставился в Антона:

— Эх, Антон, Антон… В автобазе полтыщи шоферов, и разбитая машина не у тебя одного. Разве всем напасешься новых? Поэтому на новые сажают «старичков» или тех, кто на виду. Понял?.. А ты? Тебя же не видно и не слышно в гараже. Ты ни с кем даже поллитры не раздавил с получки. Так? Так. А на собрания ты ходишь?.. А-а-а. А нужно бывать, нет-нет да критики подпустить иногда. Начальство это любит, если работяга так, слегка, без перегиба, проедется… А на приеме ты был у начальника?.. Ну вот, видал… Ты что же, хочешь, чтобы тебе новую машину на блюдечке поднесли? Нет, брат, этого ты не дождешься… Ну, ничего. Не падай духом! Что-нибудь сообразим… Гаврюшин, брат, малый не промах… Ты его держись. Ха-ха… — Правый глаз у Гаврюшина лихо мигнул. — Давай… за новорожденного…

Но от слов Гаврюшина легче Антону не стало. Наоборот: навалилась на сердце, на голову мутная тоска и хотелось пить и напиться…

На прощанье хлопнул и еще «посошок»…

Оделись, пошли… На улице Антон всё жал руку Гаврюшину своей негнущейся, жесткой ладонью, благодарности бормотал и, как только остался один, побрел домой, совсем уже пьяный.

V

С порога, мучимый охотой добавить, заорал в темноту:

— Варька-а!

Из потемок наплыло на Антона бледное лицо:

— А-а. Никак пьяный!

Вспыхнул свет в передней.

Жалкие глаза жены озлили Антона:

— Молчи, дура!.. Сбегай-ка лучше-ка… — Скинул на пол валенки, полушубок.

— Куды сбегать-то?

— В магазин, дура! Похмелиться. — Коридор в глазах Антона пошатывало.

— Да отколь же деньги у меня, Антоша? На мясо вчерась заняла у соседки, издержали…

— Меня не касается! А бутылка белой… ну хоть красной… чтоб счас была. — И, босой, пошел на нее. — Ну! Кому сказано?!

Жена отшатнулась:

— Ей-богу, ни рубля нет… Получка же завтра…

— Добром не дашь, стерва, сам найду! — криком зашелся Антон и впихнул Варвару в комнату, где гремел телевизор. От него повскакали со стульев Танька и Костька, скрюченной бабой-ягой подскочила к Антону теща:

— Опять озорничаешь, антихрист! Погибели на тебя нет!

— Маманя! Не надо! — крикнула Варвара.

Антон пьяно шагнул к комодке, выдернул ящик, деньги ища, стал вышвыривать тряпки.

— Не надо, Антоша! — взмолилась за спиной жена и только разъярила Антона: в ярости развернулся Антон с откинутой рукой — отлетела Варвара.

Съежилась вся, залилась слезами меньшая, Танька, заголосил в испуге и злости Костька, кидаясь к матери, и на момент было очнулся Антон, заозирался, но вскрик нелюбимой тещи:

— Да что ж ты делаешь, душегуб ты этакий!!! — окунул его в новую ярость.

— А-а, старая карга! — вырвалось хрипом из горла Антона, и, ухватив стул, он грохнул им об пол…

С вытаращенными глазами кинулась к детворе теща, и кучей все, с криком и плачем, покатились к дверям. Один остался Антон. Телевизор только гремел разухабистой плясовой…

Антон выдергивал ящики комодки, расшвыривал в злобе тряпье, а с коридора врезался в музыку пляски крик детворы и проклятье тещи:

— Разбойник он! Всю твою жизнь загубил, кровопийца! Чтоб ему провалиться сквозь тартарары! Нет на него управы.

И грохнула коридорная дверь, весь шум оборвался. Антон как шальной метался по комнате — деньги искал, когда, как в тумане, увидел в дверях знакомо-чужую фигуру. Обличьем чужак походил не то на соседа-учителя, не то на механика Шурика, и только взгляд был чужой, как у автоинспектора, и этот жгучий, враждебный взгляд заслонил от Антона все прочее: чужак не успел еще рта раскрыть, как Антон, выхватив из обломков ножку стула, бессловесно зарычал и бросился на него. Он увидел страх на инспекторском лице, захлопнутую дверь перед собой и ошарашенно-тупо застыл с поднятой палкой…

Не час, не два куролесил Антон в безлюдной квартире, все деньги искал, а в жаркой, тяжелой голове билась злость и обида на тещу, жену, на детей, что убежали из дому, и еще на кого-то… Под утро он стал уставать и повалился в разодранной на груди рубахе на голый матрац, свирепо задышал, заматерился, тужась сообразить чего-то… И тут его брать пришли.

Он увидел троих в черных, перепоясанных ремнями полушубках и яростно кинулся на них, схватил кого-то за горло, кого-то поднял. Но его скрутили, набросили на плечи одёжу, поволокли по лестнице во двор, и в обессиленной злости крутил головой Антон, а из надорванного в крике горла уже не матерщина рвалась — еле слышный хрип…

Остатки ночи провалялся-промучился Антон на полу вповалку с пьянчугами. Сон не брал средь пьяной возни и выкриков матерщины, на куски разламывалась голова, тошно сосало в животе…

…Утром повели под охраной в ДОК[8], на работу. Глаза Антона глядеть не хотели на улицу, по которой вели, на солнечный, слабоморозный день, на тех, кто рядом брел; срамно было подняться глазам от грязного, в убитом снегу, тротуара, и ненавидел он себя с лютой силой. В ДОКе приставили штрафников к пилорамам, таскать на себе — по двое на большой фанерный ящик — опилки из подвала, да после часа работы встал завод; энергию отключили. Разбрелись по углам повеселевшие штрафники, украдкой закурили — у работяг куревом запаслись, забился и Антон в кучу опилок. Здесь его и нашла Варвара.

Встала перед ним старушкой богомольной — большеглазая от худобы лица, в черном повязанном платочке, в поистертой жакетке черного плюша, скрещенные руки к животу прижаты, — запричитала чуть не с плачем:

— Ты уж прости меня, дуру… Акт мы на тебя подписали. Больно уж ты буйствовал… К соседу мы схоронились, к учителю. Он и настоял насчет акта. Ну, мы, сдуру-то да со страху, подписали…

Может, и заплакала Варвара, только не видел Антон: сидел, обхвативши голову руками, маялся…

— На-ко вот, опохмелись маленько, — зашептала жена, и в руки Антона ткнулись светлая чекушка и кусок колбасы.

— Да ни к чему, — буркнул Антон. Водку, однако, взял, спрятал в опилках.

— На две недели будто осудили-то? — шепотом же спросила Варвара.

— На две…

— Срам-то какой, — заплакала, носом зашмыгала.

— Ну, будет, будет, — сказал Антон.

Из-за угла пилорамы показались черные милицейские сапоги в галошах:

— Ты зачем тут, гражданка?

— К мужу я… Повидаться…

— Не положено. А ну, выходи, — и увел Варвару.

Антон похмелился, съел колбасу.

Голове скоро легче стало, на душе только камень давил: в милицию еще не попадал Антон. Да и какая там милиция, в лесхозе: на тыщу километров округ — один участковый… Да уж лучше бы тогда отсидеть, чем теперь… С какими глазами в автобазу заявится? Что скажет начальнику? Что шоферам скажет?.. А ведь могут еще на собрание вызвать… А сосед-учитель? Такой обходительный: всегда сам первый здоровается. А ну-ка встретишь его на лестнице?.. И вообще: как дальше жить? Что делать?.. С Варварой опять же. Зарок давал не обижать бабу… Ну, теща, зануда, куда ни шло: пусть не встревает не в свое. Жила бы у себя в деревне, нет, приехать надумала. Да черт с ней, с тещей… А Варвара? Да она слова доброго от Антона не слышала, не то что в тайге, а и тут, в городе… С работы придешь, поужинал — и к телевизору: сидишь как приклеенный, молчишь. После картины — спать… И так каждый день. Разве это жизнь для Варвары?.. Сына и то никогда не спросил: как, мол, в школе-то у тебя… В выходные тоже: мастеришь чего-нибудь по хозяйству, и все молчком, все молчком… Так ведь разве виноват, что таким уродился…

И вспомнил вдруг Гаврюшина, вспомнил радость его… Как же: сын родился… Духи вон Аньке своей купил… А Антон? Да сроду он не покупал ничего Варваре. Принесет получку, сунет в комодку — и ладно: сама хозяйка купит что надо… Нет, негоже так жить, негоже…

Задумался Антон, задремал на опилках и увидел сон: будто на Восьмое марта купил Антон красный коробок с духами, принес, сунул Варваре в неверящие руки. Открыла жена коробок, обомлела… Тычком в плечо стряхнули сон Антона:

— Э! Разлегся тут! А ну, берись за носилки…

В подвале зашевелились «штрафники», и наверху уже стучали и размашисто фукали мощные лесорамы…

1970 г.

ЯЩУР

I

Людей на разнарядке, как всегда, полно: трактористы, рабочие, бабы… Кому надо и кому не надо. По лавкам вприжимку сидят, стенки подпирают, у стола сгрудились. Галдеж, суетня, через дым в окошко не провидишь. Захар Кузьмич охрип: кому говоришь, тот только и слушает, остальным — хоть бы хны.

Агроном Степан Иваныч телефонную трубку сует чуть не в нос Захару Кузьмичу:

— Директор!

Тот хрипит:

— Тише, товарищи, тише! — Сам, зажимая трубку между ухом и плечом, успевает подмахнуть кому наряд, кому заявление, кому требование.

Только бросил трубку, опять загудели в попритихшей было конторе.

— Чего он? — спрашивает Степан Иваныч глазами.

— Городских привезли в подмогу! — Встал, пачку «Прибоя», коробок спичек сунул в карман. — Агафье накажешь: пусть уж и на городских завтрак стряпает. Давай тут… командуй. — И пошел, трогая руками чуть сторонящийся народ. Сам думает:

«С чего бы это? На совещании: «Тебе не дам людей, своими обходись». А тут на тебе… Сказал бы загодя… Ни тяпок, ни лопат не припасено…»

На крыльце вспомнил: не на чем ехать. И конюшня — вот она, во дворе, да лошади из-за ящурного карантина на приколе. И мотоцикл — ижевский мотоцикл у Захара Кузьмича, с коляской, — пришлось из-за негодной резины поставить на прикол. Ящур…

До усадьбы, если напрямую, вдоль реки, полчаса ходьбы, да только все село перехвачено пряслом карантинным. Теперь одна дорога: округ села, через ящурный пост. С час протопаешь.

А вышел на улицу — ноги сами к реке заворачивают. Захар Кузьмич крякнул, напрямки пошел по-над яром. Глаза так и тянутся к небу, к реке. Сонная вода, и небо сонное, едва-едва подернуто синевой. Солнца еще не видать за избами, только краснинка в том месте, и краснинкой же отливает зеленая река. И поникшие ракиты на другом берегу — как тишину слушают.

«Эх бы… с удочкой посидеть», — вздохнул Захар Кузьмич.

Хотел вспомнить, когда в последний раз на рыбалке был, и не вспомнил: укатили те дни далеко за войну. А как пришел с войны, так все некогда. Плотничал с зари до зари, детей, хозяйство подымал, потом вытягивал семеноводство, а тут вот взялся отделением управлять… Какая уж рыбалка. И опять подумал: «Что за народ приехал?»

На городских ему не везло. Другим отделениям, как уборочная, студенты перепадают. Ему же, что ни год, пацанье да прощелыг городских суют…

— Здорово был, Захар Кузьмич!

«А, чтоб тебя…» По ту сторону прясла — санинспектор Игнашка. Откуда и взялся? Нога в сапоге хромовом, пригармоненном, закинута на жердину, в коленку локтями уперся. На Захара Кузьмича глядит с ухмылочкой тонкогубой, как на бабу.

— Далеко собрался?

Игнашка шоферил в совхозе — две машины угробил, — выгнали. А ткнулся в райцентр — через год в село инспектором вернулся. Районному начальству, слышно, Игнашка угодил, а ящур еще большую силу ему прибавил. И надо было назвать его по отчеству, да язык тяжелеет.

— Здорово. — Не сбавляя шага, Захар Кузьмич подошел к пряслу, недолго думая, — нырк между жердин.

— К-куда?! — Игнашка аж подскочил как ошпаренный.

— Чего горло-то дерешь? — покосился на него Захар Кузьмич. — Не был я у скотины, из конторы иду… Вишь, сапоги не замараны?

— А ты это вот видал? — Игнашка скакнул к столбу, скрюченным пальцем затыкал в прибитую жестянку, на которой им же намалевано: «Стой! Ящур! Штраф 20 руб.». — Думаешь, управляющий, так для тебя и закону нету? А ну, вертай назад!

Захар Кузьмич хотел сказать, что ночью только, когда с сенокоса ехал, на санпосту был и сапоги мочил в дезинфекции, но, поглядев на кривую от крика рожу Игнашки, только головой мотнул и пошел себе куда надо.

— Марья!! — благим матом заорал Игнашка.

От крайней избы:

— Ау-у!

— Свидетелем будешь. Вон, гляди!.. Ну, ничего, ничего… Он меня вспо-омнит!

«Сопляк!» — подумал управляющий, а останавливаться средь села да в Игнашкино оранье встревать — позору не оберешься.

Прошел шагов с сотню, обогнул детсадовский палисадник — вот она, при площади, и усадьба. У конторы — ого народу!

Девки — в штанах. Парней не особо густо. Кто на узлах, баулах дремлет, головы посвесив, кто возле машин, ЗИЛов совхозовских, топчется, а эти, в кружке, в волейбол шлепают. А галдеж, галдеж — не хуже базарного.

Проходя мимо, Захар Кузьмич глядит, слушает и никак не поймет: как будто не заводские, и студенты — не студенты. Эти двое, что на узле присуседились, толстоносые оба, в годах. А тот вон, на приступке стоит, с руками, скрещенными на груди, — вполовину седой, вполовину черный, очками золотыми блестит. Не старшой ли?

От машин разноголосье:

— …Тебе бы только пожрать, ограниченный ты человек!

— Черт знает, набили, как скотину, в кузов…

— А мне, девочки, ничего не надо. Мне бы только где-нибудь бы грохнуться на матрац и спать, спать, спать…

— …и гнали весь день и всю ночь на этих дурацких скамейках, сена, что ли, не могли бросить?

— Откуда у них сено? Сапожник — без сапог, колхозник — без кормов…

— Интересно, а речка здесь есть?

Захар Кузьмич усмехнулся: «Ишь какие…» А какие, и сам не знает. Проходя в коридор, прикинул: «Девок на прореживание свеклы, а мужиков-то, может, на постройку клунь?»

В коридорах лежат приезжие вдоль стен, на плащах, палатках. «Намаялись ребята».

В приемной пусто. Дверь в директорский кабинет не прикрыта. За ней гудят. Вошел потихоньку.

II

За столом директора — главный агроном. Возле, на стульях, носами к главному, — предрабочкома Потапов и чужой: голова босая, поперек шеи складка с палец.

Главный кивнул Захару Кузьмичу:

— Садись, Кузьмич. — И к Потапову: — Пришлось вот извиняться перед товарищами. Триста километров по бездорожью на низких сиденьях! Ну, неужели нельзя было сена организовать?

— Ящур же…

— У соседей могли бы взять.

— Так ведь и у них ящур. — Потапов единственным своим глазом хлоп-хлоп.

— Гм… Надо было тогда в райцентре заночевать. Это вы могли устроить?

— Дом-то приезжих всего на двадцать мест…

— Захотели бы — нашли где устроить. В школе какой-нибудь… — Глаза главного перескакивают со стола на Потапова и обратно. — Нехорошо, товарищ Потапов, нехорошо. За следующей партией поедете, учтите это…

— Нет, это возмутительный человек! — задергался на стуле босоголовый. — Я считаю, что ему вообще нельзя поручать такие ответственные дела. Представляете: ночь, ветер, люди продрогли, шоферы вторые сутки за рулем. Каждую минуту жди аварии. Говорю этому товарищу: «Давайте где-нибудь заночуем», а он и слушать не хочет, да еще, знаете ли, грубит. — Складка на шее босоголового набрякла краснотой. — А сам-то, между прочим, всю дорогу в кабине ехал, а мог бы, кажется, и женщине уступить.

Захар Кузьмич поморщился: «Вот ведь ляпнул, а того не знает, что у Потапова поясница на фронте автоматом прошита…»

Главный смолчал. Дакнул только, упершись глазами в стол, потом сказал похмуревшему Потапову:

— Я вас прошу: тех, кто поедет в третье отделение, проводите в столовую. А товарищи из института пусть еще немного подождут…

Босоголовый кивнул:

— Да-да, наши подождут…

Потапов поднялся тяжело, из кабинета побрел — ноги, будто костыли, ставит.

— Так вот, Кузьмич. — Главный провел пятерней по своим непокорным волосам. — Даем тебе людей. Люди серьезные. Из научного института, машиностроители…

«Строители, значит… Хорошо». — Захар Кузьмич довольно кашлянул.

— Первым делом всех накормить, устроить с жильем…

— Только учтите, — вдруг крутнулся к Кузьмичу вместе со стулом босоголовый и лицом оказался мал, у Федора-кузнеца кулак больше. На глаза виснут брови сажной черноты. — Оклады наших сотрудников в основном небольшие… У всех семьи, расходы, сами понимаете. А при выезде на село нам ведь только половину оклада сохраняют… — Брови у босоголового то и дело по лбу елозят. — Так что я настоятельнейшим образом прошу вас, Захар Кузьмич, создать нашим людям необходимые условия… Конечно, я не говорю о полной компенсации, но все же…

Захар Кузьмич крякнул: «Условия им подай… Нам-то кто условия создает?» Вслух же сказал:

— Расценки у нас одни. На свекле, к примеру, по три рубля зарабатывают бабы, на сене — два — два с полтиной.

— Ну что ж, это не так уж и плохо…

Главный впился глазами в институтского:

— Вообще-то самые большие заработки у нас на строительстве — четыре-пять рублей в день. Режет нас строительство. — Главный улыбнулся с хитрецой. — Так как, если мы из ваших бригадку сколотим? Нам — во как! — нужно выстроить две клуни — так у нас зернохранилища называют…

Институтский отвалился на спинку стула, ноги протянул под стол:

— Но ведь постановление исполкома обязывает использовать нас на уборке кормов непосредственно. Вам не нагорит?

— Нагореть-то, может, и нагорит, да не в этом дело… Виды на урожай большие в этом году. А зерно у нас семенное, на элеватор не повезешь. Не построим клуни — пропадет зерно… Так как?

— Ну что ж… Думаю, люди с удовольствием пойдут на стройку…

Главный обрадовался:

— Вот и хорошо… А куда остальных, Кузьмич? На сенокос?

— Люди нужнее на свекле. Да и заработки там выше.

— Так и порешили. — Главный встал, за ним — институтский. — А сейчас, Кузьмич, собирай народ и веди в столовую. У кого не окажется денег, — кормить в кредит… И наряды сегодня же оформи…

— Сделаю…

Институтский поглядел на Кузьмича с недоверием, сказал агроному:

— В случае каких-либо неурядиц я уж к вам…

— Пожалуйста. Звоните, заходите…

Из кабинета Захар Кузьмич с босоголовым пошли вместе. Институтский ростом пониже, по виду ровесник Кузьмичу. «Ишь как он печется о своих», — покосился на старшего управляющий.

III

В коридоре люди спят вповалку. На дворе народ поредел, а галдежу не меньше. Усмотрев старшого, все двинулись навстречу, его и Захара Кузьмича со всех сторон обтеснили. Девки чистолицые, аккуратные, так и зыркают глазищами, и под зырканье это Захар Кузьмич стушевался, вспомнил, что щетину не сбрил с утра, что костюмишко, который уж сколько раз надевать зарекался, маслом, бензином пропах.

— Товарищи! Прошу внимания! — У старшого на горле жила взбухла. — Сейчас поедем…

Кто во что понес:

— Как, опять ехать?!

— Лучше скажите, когда нас кормить будут…

— Да тише же! Я не могу всех перекричать…

Пока босоголовый надрывался, Захар Кузьмич из толпы незаметно выбрался, прибочась к ограде, закурил. Думки же его про клуни: наряд с прорабом расценить, насчет тонкомеру, гвоздей закинуть удочку…

Вдруг на площадь вкатила полуторка. Возле институтских тормознула с пылью: Мишка вернулся из города. Бахнул дверцей, идет к нему. По шаткой походке заметно: умаялся парень, а рожа веселая.

«Привез, что ли?» — загадал Захар Кузьмич. Мишка посулил добыть ему у знакомца резину для мотоцикла, тексропные ремни для комбайна.

Мишка, подойдя, руку, как чемпион, вскинул:

— Кузьмичу!

— Здорово, голова… Достал?

— Спрашиваешь! Резина новенькая, только на склад поступила.

— А ремни?

— Чин чинарем! Две штуки.

— Сколь с меня?

— Деньги, Кузьмич, тот человек не берет. Мясом платить треба.

— Вон как!

— А ты думал! Полста килограммов. Что, не пойдет? Как хоть, могу назад отвезти, завтра опять в город еду.

Деньги Захар Кузьмич приготовил — не свои, правда, липовый наряд пришлось закрыть — и того, что мяса потребуют за запчасти, не ждал. Теперь угрюмо прикинул: «Что липовый наряд закрыть, что за эти же деньги мясом заплатить — беда немного больше, а ремни тексропные — считай, прибавилось два комбайна. Да и мне без мотоцикла, что казаку без коня».

— К Агафье утром подъедешь. На столовую выпишу.

— Вот это деловой разговор. Ящик со льдом будет?

— Будет, будет.

— Тогда порядок. — Мишка подмигнул. — Куда баллоны-то?

— Домой ко мне завези…

— Захар Кузьмич! Мы вас ждем! — это институтские.

Они в кузове толкутся, скамейки валяются на земле. Управляющий заторопился:

— Ну, спасибо тебе, голова, — сказал.

— Мне это раз плюнуть.

— Заходи, когда что…

— Лады… Ну, бывай, Кузьмич.

Едва Кузьмич на машину взлез, а уж Мишка пылит-газует через площадь. И ЗИЛ моментом загудел, дернулся, затряс кузовом. Захару Кузьмичу, притулившему ноги у борта, институтские мужики кто на плечи, кто на спину руки положили, вроде бы придерживают, а и сами держатся за него.

Ветер закрепчал. Девки у кабины сбились. Шляпы тянут на висок, а верещат и тут, хоть ихние слова ветром теребит:

— За…ар…у…мич, а клуб у… ас есть?

— А кино…асто …ы…ает?

Старшой в ухо орет:

— Наших мужчин больше всего интересуют клуни…

— Клуни каждая длиной пятьдесят метров! — Голос у Захара Кузьмича дребезжит от тряски. — В ширину — десять… А клуб есть, и танцы бывают…

Парень какой-то, с бородкой, перебросил со смехом:

— Так что, девочки, вечерний досуг заполним танцами… под балалайку…

— …и кино крутят чуть не каждый день.

Управляющий толкует, сам глазами институтских обегает: «Сладят ли клуни-то? Больно уж интеллигенция…»

О-оп! Вот так тормознул: девок на кабину завалило, мужиков и Кузьмича с ними — на девок. Санпост. У шлагбаума тетка Анна. На столбе Игнашкина жестянка: «Стой! Ящур! Штраф 20 руб.»

Босоголовый соскочил всех скорей.

— Товарищи! Прошу всех сделать дезинфекцию. — И, как тетка Анна показала, затоптался на мокрых опилках. — Не пугайтесь, это всего лишь раствор каустической соды.

Как старики, полезли из кузова, ворчат. В опилках, однако, топчутся все. Погрузились, дальше поехали.

Из-за взгорка вынырнул скотный: за карантинным пряслом черные кучи навоза, вздыбленного бульдозером. Бетонные арки голым порешетом сквозят — солому с коровников пришлось скормить, — только стенки высятся саманные, как после пожара.

Слева от шоссейки показался ток. Старотесовые склады, прижатые к земле древние клуни. Солома на крышах до серости иссохла. Захар Кузьмич мотнул подбородком:

— Клуни там вон, на току, ставить будем.

Институтские молчат, только головы чуть повернули, и опять глазами целят вперед: села ждут.

А оно вот — только на взгорок вкатили. В низком солнце хорошо видно: беленые мазанки вперемежку с избами, с тополями, с березами, — широко, перед всем горизонтом, раскинулась Белоярка. Из труб кое-где дымок накосую тянет. А вдали интернат двухэтажный маячит: и ловко же его покрасили — в бурый помидор.

Машина под изволок катит гонко, и тряс приутих. С краю села, у самой шоссейки, стоят две кирпичные коробки. Захар Кузьмич поглядел на них, усмехнулся в который раз: в год по два двухквартирных дома сдает прораб отделению. Ежели так строить, мазанки до коммунизма достоят.

Шофер сбросил ход, свернул за коробки. Обок улицы метнулись навстречу избы, впереди блеснула синевой река. На яру — кухня-сарай. Приехали.

Откуда и прыть взялась! Из кузова в момент повысыпали, и понесся по улице, по реке городской галдеж.

— Товарищи, товарищи, вещи сюда пока складывайте, на траву.

— Ребята, сетку волейбольную не забыли в кузове?

— А водичка-то, водичка! Давайте сюда!

Человек пять ныряют головами в раздатку:

— Хозяйка, завтрак готов?..

Захар Кузьмич шепнул Агафье насчет мяса, сунул деньги, подошел к краю яра: городские, те, что постарше, ополаскивают с берега лицо, шею. Парни же с девчатами, считай, все с себя поскидали. Бледные все, как покойники.

Бабы уж тут: Стешка, Александра, Матрена, старая карга. Как на гулянке стоят, руки скрестивши. Говорят вроде сами с собой, а так, что и на реке слыхать:

— А, мамыньки! Девки-то… Срам какой! Чуть грех прикрыт, а мужики рядом…

— Вы на ту вон гляньте, во-о-он, которая к воде на цыпках идет. Кажись, и без лифчика вовсе… А задницей-то че выкручивает…

— Да что с них возьмешь? Они, городские-то, все бесстыжие…

Институтские с бегу в речку падают, ногами брыкают, орут, как ребятишки. Захар Кузьмич, усмотрев, что двое парней к стрежню плывут, сказал старшому:

— Река у нас водоворотная, быстрая. Пусть поостерегутся.

Тот загаркал в ладони, как в рупор:

— Товарищи, предупреждаю: на реке водовороты. Повторяю: на реке водовороты. Кто там к середине гребет?! Сейчас же вернитесь!

— Ну, я в контору, — сказал Захар Кузьмич. — Вон, вторая от угла пятистенка. Надо в интернат позвонить, насчет размещения людей…

— Хорошо, хорошо, — кивнул старшой. На босой его голове блестела испарина…

IV

На улице встретился Захару Кузьмичу Ленька, бабки Анны внук. Трусит Ленька в линялой майке, а штаны, хоть и съерзнули ниже пупа, все ж до щиколоток далеко не достают.

«Гляди, че вымахал, — удивился Захар Кузьмич. — В покойника-отца долготье растет… Сколько же ему? Годов десять?»

— Здорово, дядь Захар! — крикнул Ленька.

— Здорово, здорово. Постой-ка, голова!

Ленька приостановился.

— Что мать-то? Все в больнице?

— В больнице, дядь Захар. Доктор говорит, к уборочной выпустят.

— А ты что же… Заработал бы чего, матери на гостинец.

— Да где заробишь?

— А хоть бы и на свекле. Такие хлопцы, с того вон берега, по трешнице в день зашибают.

— Будто?

— Иль я врать буду? Знаешь, где поле-то свекольное?

— А то…

— Вот… Садись сейчас на попутную и пошел. А завтра не проспи: в семь машина уходит. И дружков своих зови.

— Ладно. — Ленька мотнул головой, дальше потрусил.

— Куда же ты, голова? — крикнул Захар Кузьмич.

Ленька не обернулся:

— Я, дядь Захар, городских только гляну…

В конторе, в горнице, бухгалтер Маша в бумажках копается. Напротив — локти растянул по столу кладовщик Яков, зевает.

— Как с машинами? Люди вовремя уехали? — проходя в кабинет, спросил его Кузьмич.

Яков отзевался, принял локти, не спеша ответил:

— Нынче по заявке полностью дали…

В бесфорточном кабинете все еще утренний дым висит. Телефонная трубка и та провоняла дымом. Позвонил в интернат, договорился насчет институтских, кликнул Якова.

Тот не сразу прихромал. Сел в углу на лавку, из тени отозвался:

— Че, Захар Кузьмич?

— Сколь у тебя лопат на складе?

— Ни одной.

— Как так ни одной?

— Так. На центральном нет, а я где возьму?

— А пилы, топоры?

— Два топора есть, без черенков, а пил сроду не получали.

— Ты сознайся, голова, когда в последний раз на центральный склад заходил?

— Че мне сознаваться? Вчера… Да, считай, дня не проходит, чтобы я там не был. А то в день по два раза бегаешь…

Солнце светит из окна как раз в Захара Кузьмича, а Якова лицо плохо видать в дымном углу, — не поймешь: врет ли, правду ли говорит.

— Да-а… Плохо, голова, дело. Худые мы с тобой хозяева.

— Отколь нам взять-то, Захар Кузьмич? — тихо говорит Яков.

— Ладно. Завтра к утру полтора десятка лопат, десяток топоров насаженных и две пилы поперечных чтоб готовы были. Городских нам дали на постройку клунь. Понял?

— Понять-то понял. Да только где возьмешь? Своровать?

«Эк, кадры, кадры!.. Ничем его не проймешь. А ведь знает, и как инструмент на складе уловить, и где его теперь взять, все знает! Время только, зануда, тянет…» Захар Кузьмич три года с ним мается, с тех самых пор, как Якова с агрономов турнули за безграмотность. Давно бы надо какую-нибудь хозяйскую бабу поставить кладовщиком, да его-то, калеку хромого, куда? В сторожа? В рабочком побежит…

— Вот что: бери деньги и езжай в рабкооп.

— И че зря говорите? — Яков пожал плечом. — Знаете же: запрещено за наличные…

— Маша! — криком разразился Кузьмич.

Та уже в дверях.

— Деньги в кассе есть?

— Есть.

— Яков, сколь тебе надо?

— Мне нисколь не надо.

— На инструмент, говорю, сколь надо?

— Гм… струмент. Сами считайте: топор семьдесят шесть копеек, да пилы, кажись, по два двадцать, да лопаты копеек по сорок… Та-ак. — Голову сбычил, подумал. — В общем, рублей двадцать пять.

— Выпиши ему двадцать пять рублей, Маша.

— Я выпишу, Захар Кузьмич. — Маша по привычке принялась за косу: крутит ее и гладит. — Только ведь за наличный расчет разрешено разовое приобретение не более как на пять рублей. Вы же знаете. — И откинула косу за спину. Захар Кузьмич затянулся шибко, закашлялся.

— Яков, попросишь в рабкоопе счета выписать по пять рублей разными числами. Понял?

— Да я давно понял. Только ответственность с себя сымаю. Вот, при свидетеле, — и захромал вслед за «свидетелем».

— Сымай… Только дело скорей делай… Погоди-ка, — остановил его в дверях, — а постелей у тебя на всех хватит?

— Хватит, — буркнул себе в плечо Яков и прикрыл дверь.

Захар Кузьмич стал прикидывать, кому дать квартирантов: «Не забыть бабку Анну. Хоть невелики квартирные деньги, бабке же и тех взять негде. Да квартиранты-то и молока, яиц, зелени купят, а когда и угостят чем — все помога старой. А то, глядишь, и обрезков припасут со стройки…

Хороших бы мужиков впустить к Ольге-разведенке. Мается с двумя ребятишками баба, в поле весь день, а дом сирота: и плетень завалился, и крыша течет, с улицы видно: проржавые листы задрались».

В окно заметил: входит во двор босоголовый с институтским парнем. Вышел к ним навстречу.

Парень — крупный, шея как у доброго бычка, грудь бугристая под футболкой. Волосом бел, простолиц, глаза же, однако, щуркие. С хитринкой парень.

Снизу глянув на него, старшой шевельнул бровищами:

— Вот он, наш бригадир. Валентин Андреевич. По профессии инженер… Прошу, так сказать, любить и жаловать.

— Можно проще: Валентин, — улыбнулся парень всем лицом.

— Валентин так Валентин. Будем знакомы, — и хлопнулись ладонями: у одного — сухая, корявая, у другого — мягкая, но крепкая.

Поговорили-постояли, и старшой ушел людей размещать.

— Чего он у вас без шляпы в этакую-то жару? — спросил Кузьмич.

Валентин усмехнулся:

— А бог его знает. Хочет, наверное, лысину подкоптить. Красивее так…

— Он кем же у вас в институте?

— Заведующий издательским сектором. Наши труды редактирует.

— Вот как! Ну, пошли, Валентин. Вон в ту, возле столовой, избу заглянем.

«Изба», сказал, а какая там изба… Избенка! И малостью избенка, и древностью своей. В сруб-то ткни пальцем — сквозь пройдет. Сам Захар Кузьмич сорок безвоенных лет живет и Белоярке, знает: крепких изб в эти годы много народом поставлено (а кто и кирпичные, шлакоблочные дома отгрохать сумел), а вот чтоб хоть одну такую избенку сломать — ни единой никто не сломал и не бросил… Мазанок-землянок, тех порядком порушили, а избенки все стоят, все древнеют. Считай, треть села живет в избенках да мазанках, а по здешним морозам с бездровьем прозимуй-ка в них зиму — один разор…

— Тут Варвара живет, скотница. Девчонка у нее восьмой класс нынче кончила. Варвара сама неудачница. Семнадцати лет замуж вышла. Парень был как парень, а вернулся из армии — и пошел пить-гулять. От водки и окочурился… Так и живет с тех пор Варвара десять лет уж одна.

Валентин молчит, кивает.

В той избенке Захар Кузьмич частенько бывает. В иной день так в конторе закрутишься — сходить поесть некогда (живет Кузьмич на другом конце, за рекой), сюда забегает и всегда хоть чем — щами ли, молоком ли с хлебом — а накормят…

V

Пришли. Окошек не видать: деревца с ранетками застят. Косая калитка откинулась под рукой Кузьмича. С крыльца глядит сама хозяйка: головой под притолоку, плечистая, лицо подсушено крепким загаром, черные глаза блестят. На ногах, иссеченных травой, вьются голубые жилы.

— Здорово, Варвара! Что больно скоро из города?

— Здравствуйте вам. А че там, в городе? Проживаться? Справилась да айда назад.

— Дочь определила?

— Определила, слава те… Да чего это вы встали-то? В избу заходите. — Крутой спиной повернулась, пошла впереди. — В техникум документы взяли. Как его, черта… ну, по радио…

— Радиотехнический, — подсказал с порога Валентин.

— Так, кажись… Уж я так рада, так рада. — Варвара говорит и смотрит только на Захара Кузьмича, а руки сами собой ставят табурет Валентину.

Гости сели. Присела и хозяйка на залавок: ноги крестом, тяжелые руки — на колени.

В избе просторно: русская печь, стол под латаной клеенкой, сельской работы комодка да в пол-избы полати. Одна красота — чисто.

Захар Кузьмич достал папироску:

— Не зря, выходит, с ней хороводилась?

— Да кто знает?.. Как экзамены сдаст? — Варвара вздохнула. — Я и то наказала: старайся, дочка, специальность получишь, в город работать возьмут. Не будешь, как мать, дурой малограмотной.

— Ну уж и дурой! — качнул головой Кузьмич, чуть улыбаясь, и пустил себе дым под ноги.

— А то нет?.. Была бы умная, разве бы стала мужичью работу править? — И вдруг отвела глаза к Валентину. — Ведь с коровами ни днем, ни ночью спокоя нет, зимой особенно: друг за дружкой телятся, а то и две-три разом. Потаскала я теленочков на своих руках, потужилась.

Управляющий усмехнулся:

— Смотри, отощала баба!

— Отощала не отощала, Захар Кузьмич, а тринадцать лет со скотом колгочусь. Надоело… Ба, — осеклась вдруг Варвара, — чего это я байки-то… Сейчас на стол соберу. — И, поднявшись, хрустнула коленкой.

— Не хлопочи, мы к тебе по делу. К нам из города приехали… Видела, знать?

— Возле столовой? — Варвара подбоченилась одной рукой, другой пригладила свои темные с белым пробором волосы.

— Они самые. Квартирантов пустишь? Двоих?

— А мне жалко? Пущай живут. Бабка им и сварит, и постирает. Агафья-то не больно вкусно готовит…

— Койки, Валентин, на складе возьмешь, — сказал Кузьмич.

— Что вы, — улыбнулся Валентин. — На полу прохладней.

— Ну, гляди…

И разом встали.

— А может, закусите? Малиной с молоком угощу. Бабка свежую насбирала.

— Некогда, Варвара. — Захар Кузьмич застучал сапогами к сеням, отбросил окурок, через двор пошел с Валентином.

Варвара с крыльца вдогонку:

— Карантин-то, Кузьмич, когда сымут? Уморились бабы за пять-то верст на дойку ходить…

— Это ты не меня, Игнашку спроси, — обернулся управляющий. — Давно бы пора посты поснимать… Хвать — у соседей ящур объявился…

— Еще не легше…

Захар Кузьмич махнул рукой — ящур этот в печенках у него сидел.

Пошли дальше. На улице показал Валентину избы Ольги и бабки Анны:

— И те и другие живут теперь в летней кухне, а в избу ваших пустят. Вот тебе еще на шесть-семь человек. А прочих к поварихе Агафье посылай. Вся бригада у тебя под рукой будет…

Войдя в контору, соли: управляющий за стол, бригадир — напротив.

Захар Кузьмич достал листок, взял карандаш — красный в руку попал — чирк-чирк, начертил клуню:

— Вот, две таких надо построить. Говори, за сколько возьметесь.

Валентин разулыбался, аж на щеках ямки поделались:

— То есть как за сколько? Сколько по наряду получится…

— По наряду? А мы аккордный составим… Говори напрямки, сколь за обе хотите?

— Уж лучше вы сами назовите, сколько… — И так на Захара Кузьмича просто глянул, как будто всю жизнь его знает. — Только ребята мне сказали: будет хороший наряд, со временем считаться не станем и построим на совесть… Мы приехали помочь… и подработать.

Управляющий молчал, прикидывал: через месяц уборка. Две клуни, сто метров длины, за месяц никто тут не строил, значит, заплатить хорошо надо. И решился:

— Давай так, голова. Завтра двадцатое, и двадцатого же августа клуни должны готовые стоять. С этого расчета и наряд расценим — на тыщу рублей.

Бригадир молчит, думает, глаз прищуря.

— А не управитесь — сколь сделаете, за столь же, в пропорции, и получите.

Вдруг бригадир шлепнул по листу ладонью:

— Тысячу двести — и двадцатого августа мы сдаем вам клуни! — И потише добавил: — Нас ведь двенадцать, — каждому по сотне…

«Э-э, — подумал Захар Кузьмич, — хлеб в закрому, что хозяин в дому», — и с косого размаха подал Валентину руку:

— Держи!

Бригадир поглядел на него с прищуркой, спросил простодушно:

— А раньше закончим, не срежете?..

«Ишь ты! На раньшее метит», — удивился Кузьмич и сказал:

— Все до копейки получите…

Когда выходили на улицу, Захар Кузьмич сказал:

— Инструмент получишь, колышков побольше заготовь. Я к тебе заеду, место укажу… А мне к прорабу надо.

— Лады, — кивнул Валентин.

Захар Кузьмич пошел, а в голову чего только не лезет: «Съездить бы на сенокос. Смотри, как печет… Пересохнет сено. Хоть и старательный агроном Степан Иваныч, а где же успеть на всех участках одному. Не надо бы копнить сегодня. По такой погоде сено и в скирдах дойдет… На отгонном давно не бывал, слышно, корма кончаются… Не поспел ли горох, тоже бы глянуть надо…»

VI

Пока Захар Кузьмич расценял наряд с прорабом, пока у того для клунь материал выклянчил, время давно за обед пошло. Забежал домой, перехватил горяченького борща, часа два провозился с мотоциклом. Ну конь теперь есть у казака…

За Валентином к Варвариной избенке подъехал под вечер, когда от изб по улице стлались вкось длинные тени. Новоявленный бригадир вышел на треск мотоцикла: на щеке красный рубец — ото сна, в одной руке охапка кольев, в другой — топор со свежеоструганным топорищем. Следом тоже с охапкой кольев вышагнул из-за угла институтский в золотых очках. Сложили все в люльку, сели — Валентин за спиной Кузьмича, очкастый примостился на кольях, — и через пять минут были на току.

Институтские первым делом сунулись к клуням поглядеть. А чего там глядеть, клуня и есть клуня: длинный сарай, крытый соломой.

На площадке, где Захар Кузьмич замыслил ставить новые клуни, сплошь трава полынь, по краю тянется поросшая лебедой канава.

— Так вдоль канавы бейте линию, — показал управляющий. — Лес с зимы еще припасать начал. По машине, по машине, вроде на ремонт просил у прораба, а так и набралось почти что на две клуни…

— Что?! Это вы называете лесом? — сердито заговорил очкастый. — Да здесь, сколько я могу заметить, одна береза, если не считать нескольких сосновых бревен.

— Да чем же такая береза плоха? — Голос у Захара Кузьмича дрогнул от обиды. — Свежая, прямая, не толстая, без сучков… Не знаю, какой еще лес нужен!

— Вы его не совсем поняли, Захар Кузьмич, — вступился Валентин. — Тут разговор о другом. Для такой конструкции береза вообще не годится. Она плохо работает на изгиб, трескается на солнце, недолговечна… В общем, здесь нужна сосна, а никак не береза.

— Чудак ты, голова, — усмехнулся управляющий, вытаскивая пачку курева. — У нас свои законы: что есть, из того и делай. Сосна! Да у нас ее на столярку в дома не хватает, а ты — на клуни захотел… Лес-то мы, знаешь, откуда берем? С-под самого Свердловска — за тыщу верст лесовозами возим. Отбили там совхозу делянку на просеке, а валить дают только подряд. А подряд так выходит: на десять лесовозов дров три лесовоза хорошей березы, лесовоз сосны да машина жердей. А жерди нам тоже о как нужны! — Кузьмич провел ладонью по горлу, прикурил и жадно затянулся.

— М-да, — покачал головой очкастый и, отойдя к мотоциклу, принялся сбрасывать колья.

Валентин помолчал, оглядел еще раз бревна, сказал:

— Строить из такого леса можно, конечно… Только через три-четыре года вместо этих клунь придется новые ставить. Влетит вам это в копеечку.

— А зерно семенное сопреет от дождей — меньшие разве деньги? — прищурился Захар Кузьмич и скупо, одной половиной губ, усмехнулся. — Через три-четыре года, голова, никто не знает, что будет…

— А где раньше семенное зерно хранили?

— Вот здесь и хранили, — махнул рукой управляющий на старые клуни. — Только в этом году семенной пшеницы в два раза больше засеяли. Из области такую команду дали…

— Значит, и требуйте от начальства капитальных хранилищ, я так думаю…

— Больно много нас таких, требовальщиков, — нахмурился Захар Кузьмич и тронул за плечо бригадира. — Давай так, голова: столбы и прогоны ставь из березы, а для стропил прораб обещал мне тонкомеру подбросить.

— Это уже дело.

— Ну и добро. Размечайте тут, а мне еще в контору надо…

…Домой Кузьмич приехал уже при вечерней луне. В сенях разулся, скинул пиджак, умылся, вошел в избу.

Посреди пола жена на коленках дубовым вальком катает самотканые половики.

— Здорово, мать, — сказал Захар Кузьмич. Помедлив у порога, прошел к комодке.

— Чей-то рано нынче? Аль надоело всяк раз до ночи мыкаться? — На мужа сама не глядит, знай, вальком громыхает.

Захар Кузьмич взял с комодки газеты, за три дня не читанные, подсел ближе к свету, закурил.

— Собрать ужинать аль погодишь? — Жена из-под мышки глянула и опять загремела вальком.

— Погожу. Кончай…

В спокое, в тишине (шум домашний не в счет) покурить за газеткой редко ему случалось, и не было для него отдыха лучше, чем этот.

— Захар, Митька-то все по улицам гоняет, книжку в руки не берет. И теперь на улице. Прибежал под вечер, хлеба краюху схватил да в ночное умотал…

— А пустила зачем? — присупил брови Кузьмич.

— Удержишь его, как же…

Митьку в шестом на осень оставили. У Захара Кузьмича трое детей. Старшего приняли в институт на механика, другой год стипендию получает. Средняя, Мария, в мать деловитая — отличницей идет с первого класса. И только Митька, шалопай, — в кого и пошел? — с двоек на тройки перебивается. Оттого, может, что нет за ним отцовского глазу? А жену укорил:

— Балуешь парня. Для дома палец о палец не ударит… Завтра же, чертенка, на свеклу погоню. Пусть-ка спину погнет. Сам за книжки попросится.

— И то пора тебе самому за него взяться. — Жена кончила катать, приподнялась было с колен, охнула: — Ревматизм проклятый!..

— Что тебе, на столе места нету?

— Да просторней тут. — С четверенек встала, короткая, тяжелая, но на вид не старая еще. Скрутки половичные, валек, скалку сунула под печь. — Сейчас руки умою и соберу. Пирог нынче с рыбой…

— А Мария где?

— В кино с девчонками убегла…

Вдруг со двора донесся бабий вой, смешался с топотом ног в сенях, кто-то громыхнул ведром, и в раскрытую дверь ворвалась соседка Настя, в мокром по пояс платье, раскосмаченная, на бледном лице дикие глаза. Сквозь вой закричала с порога:

— Захарушка! Ради бога, спаси! Катька в речке утопла!

Захар Кузьмич, как был без сапог, в майке, мимо Насти мотнулся к ИЖу. И пока заводил, от крыльца уши сек надрывный вой:

— …век за тебя молиться буду-у!..

Тут еще жена не ко времени:

— Возьми хоть кусок пирога. Кто знает, сколь там пробудешь?

— В месте котором, Настя? — крикнул Кузьмич.

— Ой! У затопленных огородов… Ой, доченька родная моя!

Когда вытащили на берег Катьку, голубую в лунном свете, пузатую, Захар командовал, куда и как ее половчей уложить, качал напеременки с Федором-кузнецом обмякшие Катькины руки, зло покрикивал на зевак, чтоб не застили Катьке воздух, не забывал покрикивать, чтобы крепче держали мать, прибежавшую с воплем осиплым, — и потому только, что споро, моментом все слажено было, Катьку откачали, и отвез их Кузьмич, дочку и мать с ней в обнимку, домой…

VII

В селе секретов не бывает. Наутро в конторе схватились мужики с Захаром Кузьмичом за наряд институтским на клуни.

Дед Степан, который и нужника в одно очко — вторая неделя пошла — сколотить не может, тут, ободренный недовольством, разошелся вовсю:

— Своим не хошь копейки лишней подбросить, а энтим тышши кидашь? Ай у нас своих мастеров нет? Ай мы без них клуни не сладим?!

— Где они, мастера-то? — кинул из-за стола Захар Кузьмич.

Рабочие, прицепщики загудели:

— А хоть бы и взялись!..

— Да за такой-то наряд!

— Взялись бы. Посля работы, в выходные…

— Так вам рабочком и разрешил, — угрюмо кинул управляющий.

— Разрешил бы. Директору бы только сказать…

Из дымного угла двое шабашников со стройки моста друг перед другом надсаживаются:

— Мост тебе что? Клуня?!

— Пошто нам клуни не дал?!

— …а плата одна? Не согласны мы. Гони, коли так, и нам прибавку!

— Нет, ты ответь, ответь, пошто нам клуни не дал?

— Мост к уборочной нужней, потому и не дал, — Захар Кузьмич мрачнеет, а толкует ровно, хоть на горло и он брать умеет.

— Ишь, как он свой интерес блюдет! — Дед Степан протиснулся к самому столу, чтоб ловчей перед носом Кузьмича руками махать. — А ты об народе подумал?! Об нем вот, — ткнул дед в грудь прицепщика Андрея. — Пятерых ребятишков мужику прокормить надо, а сколь он на сенокосе заробит? Два рубли? Чо на них купишь, на деньги на энти? Аль не можно было, кабы захотел, мужиков поснимать с сенокоса да на клуни послать? А городские пусть бы на косилках задницы потрясли. Они, чай, не на стройку — корма заготовлять присланы…

Прицепщики, рабочие опять загудели — согласны с дедом. Трактористы только помалкивают.

Степан Иваныч, агроном, вскочил со стула:

— Что ты, дед, городишь?! Неужели городские лучше наших мужиков на сенокосе сработают? Или, может, наши лучше их, инженеров, клуни построют?

— А может, и так! — Дед Степан взморщил лоб и затряс седой головенкой. — Чай мы тоже не дурные, понимаем, что к чему…

Затренькал телефон. Захар Кузьмич поднял трубку, послушав, бросил на место.

— Директор вызывает. — Степану Иванычу наказал: — Институтские девчата соберутся — на свеклу посылай. — И, понурый, подался к дверям.

За спиной все не унимался дедок:

— Еще чего директор скажет? Агроном, слышно, без егоного спросу городских на стройку назначил…

Вышел Кузьмич из конторы — на душе тяжело, будто его обозвали вором. Но злости даже на деда Степана нет, одна растревоженность.

Завел мотоцикл, катит по пыльной шоссейке, думает все про то же:

«Кто знает, может, мужики и правильно меня попрекнули. Городским-то что: как ни сработают, пол-оклада им твердо идет. А мужикам за так никто копейки не заплатит, а на разных работах (хоть на том же сенокосе) сто рублей заработать — надо по две нормы давать. Попробуй-ка дай (не две, полторы хотя бы). Никто не даст».

В приемной, только вошел, секретарша сует бумажку:

— Захар Кузьмич… здравствуйте… распишитесь вот тут…

Посмотрел, от злости ударил в голову жар: приказ на удержание Игнашкиных штрафных. Только на прошлой неделе за то, что ночная дежурная на санпосту не словила машину, высчитал директор из зарплаты Кузьмича двадцать пять рублей и опять штрафует.

— Есть кто у него?

— Участковый с каким-то.

— Это я с собой возьму. — И вошел в кабинет.

Лицо у директора мужичье, голос сипловатый, взгляд же директорский, а за столом сидит ладно, будто влитой. Возле окна участковый разводит руками:

— Ну что с ним делать? В отдаленный район выселять?

На диване потрепанный мужичонка в угол забился, ежится под директорским взглядом. Учуял Захар Кузьмич похмельный перегар.

— Что делать, говоришь? Это не наша забота. Нам с такими некогда цацкаться, — Директор к участковому и головы не повернет, что толкует тот про товарищеский суд, вроде и не слышит. Подавшись через стол к мужичонке, рубит:

— Все! Разговор кончен. Аванс с тебя взыщем через суд. Можешь идти.

Едва тот от дивана отвалился, директор к Захару Кузьмичу:

— Садись ближе.

Участковый встал, погодил на месте — не глядит на него директор, — пошел к дверям…

Захар Кузьмич пересел к столу. В глаза ему уперся жесткий директорский взгляд:

— Приказ читал?

У Кузьмича злости на директора скопилось довольно, приказ швырнул на стол.

— Вот он… — глаз не отвел.

— Тебе кто давал такое право карантин нарушать?

— Да какое там нарушение?..

— Выходит, опять врет инспектор?

— Это вы как хотите понимайте… — Управляющий норовит отвечать ровней, а голос сам собой вздрагивает, хрипнет. — Только если высчитаете, сейчас заявление подам. Плотничать пойду. Худо-бедно, своих полторы сотни всегда заработаю, и вычетов не будет.

— Ты мне заявлением не грози! — поднял голос директор. — Ты еще и коммунист, помни об этом.

— А что? — Захар Кузьмич покраснел от обиды. — Если я коммунист, так надо мной измываться можно?!

— Это как же понять «измываться»? — нахмурился директор.

— А бить каждый раз рублем — это не измывание?!

— Выговора на тебя не действуют…

— Не действуют — сымай меня с должности.

— Снимать тебя пока не за что, а к дисциплине приучим. Почему из всех отделений твои рабочие чаще других карантин нарушают? То трактора напрямую шпарят, то лошадь запрягут потихоньку… Почему? Да потому, что ты сам дурные примеры подаешь…

— Да разве в этом дело? — качнул головой Захар Кузьмич. — Надоел народу зряшный карантин, ох как надоел! Ведь уж месяц прошел, как скотина поправилась, карантин давно бы снять пора, а все держат…

— Мало что ты считаешь…

— Да и зоотехник то же говорит.

— Ну, знаешь… У санинспекции свои соображения…

Захар Кузьмич заметил, что оба поостыли немного.

Директор опустил глаза на приказ, поворочался в кресле, закончил строго:

— Вот так, запомни! — и потише (тихий голос не подходит к директору) прибавил: — Мне тоже не больно-то приятно выслушивать жалобы из района…

Помолчали.

— Мне идти надо, — поднялся Захар Кузьмич.

— Погоди. — Голос у директора опять стал чужим. — Главный разрешил тебе городских на строительство клунь направить — я не возражаю. Но учти, — он погрозил толстым пальцем, — сорвешь план заготовки кормов — пеняй на себя.

— Да я от вас за пять-то лет слова доброго не слыхал, — не сдержался управляющий и пошел, усмехаясь про себя: «Вроде только мне эти клуни и нужны».

Услышал позади: крякнул директор.

VIII

Из центральной усадьбы Захар Кузьмич поехал в поле, дивился на дрожащую с легкого ветерка голубую остистую пшеницу, разминал на ладонях тугие, чуть не дожелта присушенные колоски, пробовал на вкус мучнистое молочко, в небо глядел, слепящее тяжелой жарой, прикидывал, когда начинать жатву… С поля пустился в разъезды по сенокосным участкам поглядеть: не порвался ли у кого трос, не сломалась ли косилка, а то глядишь — трактор стоит без форсунки…

У Григория Жилина пускач барахлил. С целый час, пока управляющий метался по сенокосному участку, Григорий стучал без продыха заводной рукояткой: «Стук-стук, стук-стук…» На облитой по́том, как у цыгана, смуглой спине ходили лопатки.

Все же взял Григорий свое: затрещал пулеметом пускач, рявкнул и выбросил дымные кольца, а потом заурчал упрощенно.

«Орел парень! На таких, как Григорий, вся работа в поле держится», — подумал Захар Кузьмич.

Под конец работы добрался до свеклы. Городские девчата прореживают свеклу не хуже деревенских и хворью хворают той же: меж делом трещат, как сороки…

На ток приехал при низком, по самый горизонт, солнце.

К площадке шел против солнца — ничего не видел, а ближе, в полынь ступил, закачал обрадованно головой: подстолбовые ямы все до единой повыкопаны. Походил, палкой померял. Завздыхал:

«В этаком-то грунте! Больно прытко взялись, скоро бы не сорвались».

…Но не сорвались институтские ни завтра, ни послезавтра. К четвергу (спасибо прорабу, тонкомеру подбросил!) на одной из клунь уложили прогоны, а в субботу, когда жарким утром вез управляющий в подарок строителям баклагу холодного молока, вдруг из-за взгорка встали в дрожащем мареве с десяток сверкающих белизной стропильных ферм. Только бы обрадоваться Захару Кузьмичу на такую работу, но тут же следом тревога идет: а ну как директор на ток заглянет! Не посчитается, что люди по десять-двенадцать часов пластают. «Приписка в наряде!» — скажет…

На ток подкатил Захар Кузьмич в самый разгар работы.

Институтские, по пояс голые, красные от загара. Валентин на пару с каким-то кудрявым парнем обрезают сосенку с колена. От пилы певучий звон по площадке идет. Двое других споро буравят раскос. Остальные в раскатанных бревнах шкурят длинномер. С треском рвется под острой лопатой кора, отлетает в сторону, и белая, словно запотевшая полоса раз за разом длиннеет и ширится на глазах.

Управляющий поднял из люльки баклагу, затащил в сараюшку. Присев на бревно, закурил. Сидит, дивится на работу. Народу в совхоз приезжает много, Захар Кузьмич всяких видывал, и плохих и хороших, но чтоб так вот дельно и ходко работу ладили (и не плотники, к топору-пиле привычные, — сотрудники научные), никогда не видал и, забыв про свою тревогу, пожалел, что директора нет: «Поглядел бы… С весны в отделении не был…»

Вдруг услышал крик бригадира:

— Подняли!

На шнуровке побросали лопаты. Кинулись к нему. Ферму подняли на руки, завели концы ос на прогоны, двинули с ходу вперед, и с командой Валентина — кто под конек жердевыми рогулями, кто в раскосы руками упершись — в пять минут поставили по отвесу.

— Перекур, ребята!

Гурьбой подошли к Кузьмичу, поздоровались. Половина в тени на бревнах расселась, а другие в сараюшку сунулись, забрякали кружками по ведру.

Захар Кузьмич негромко сказал:

— Вода-то колодезная соленая, так я вам баклагу молока со льдом привез. Пейте, товарищи.

— Холодное молочко — это вещь! — заулыбался Валентин.

— Молоко? Где молоко? — загалдели в сараюшке.

— Костя, черпани кружечку…

— Ох, и молочко, ребята! Разве у нас такое в городе?..

— Эх, вы! Думаете, напьетесь молоком?

— Понимал бы…

После молока опять расселись по бревнам, закурили. Один из пожилых кивнул на тощую папироску Захара Кузьмича:

— «Прибой» курите?

— «Прибой». «Беломор» к нам редко завозят.

— А «Шипку» не желаете?

— Да нет, я к папиросам привычный.

Один из парней, похожий на Федора-кузнеца, тянется с раскрытой пачкой через троих.

— У меня «Беломор». Закуривайте.

Захар Кузьмич только взял папиросу, а уж слова и справа подносят огоньку. Прикурил, затянулся, обежал глазами клуни, ту, на которой фермы ставят, и другую, где пока только прогоны уложены, обронил раздумчиво:

— Не иначе раньше срока кончите…

— Ага, — кивнул Валентин, — числа двенадцатого-пятнадцатого кончим, если не задержите нас с жердями. Во вторник на первой клуне будем обрешетку ставить.

— С жердями пока туго, товарищи. Нынче ночью пришли два лесовоза жердей, так директор их другому отделению отдал. Дыр-то ведь много. Там, в третьем, все еще в глинобитных телятниках молодняк зимует. А я так думаю: не сегодня-завтра отменят ящур. У меня на карантинные прясла как раз два лесовоза жердей ушло. Разобрать, вот тебе и порешет.

Валентин встал:

— Ладно, ребята. Кончили курить. С Захаром Кузьмичом мы еще потолкуем сегодня…

Институтские подались к клуне. Побрел и управляющий к мотоциклу. Валентин — за ним.

— Захар Кузьмич, мы тут вчера аванс получили… Так ребята вас просят… приглашают… В общем, отобедайте с нами. Мы вас шашлычком угостим. Есть у нас мастер такого дела…

Выпить стакан водки в компании всегда был не против Захар Кузьмич: как ни угрюм, как ни зол, как ни скрытен иной человек — в застолье всегда легче к его душе подход найти и обговорить любое дело. А институтским хотел предложить: не возьмутся ли бетонные арки поставить для мастерских (сколько же лет можно прицепной инвентарь на морозе ладить?)? Крана-то нет у совхоза, ну а инженеры, может, сообразят поднять и без крапа?..

— Добро, Валентин, приду, — пообещал Кузьмич.

— Сразу после работы, у меня на квартире, — обрадовался Валентин. — Бабка там уже стряпает, и шашлычника сейчас отрядим…

Захар Кузьмич, садясь на мотоцикл, еще раз глянул на стройку, покатил довольный: не зря денежки совхозные заплатил.

IX

Вёдро долго держалось в Белоярке. К зною, безветрию, к бестучному небу Захар Кузьмич привык и, когда подкатывал на своем ИЖе с корзинкой свежих огурчиков к Варвариной избе, удивился помрачневшему небу. Туч не было, только синью набрякшие облака застили солнце, да в спину все крепче толкал стылый ветер степи.

Только тормознул у калитки — сверху, как ждало, закапало крупно, ртутно свернуло под каплями пыль на дороге. Захар Кузьмич заглушил мотор, оглянулся. Полнеба с облаками, с солнцем затянуло бегущей тьмой.

«Никак обложной», — подумал и тут же услышал Агафьин крик:

— А ну-ка давай отседова, пока я те лысину борщом не ошпарила!

Из столовских дверей выскочил институтский старшой. На бегу распахнул полотняный пиджак, от дождя напялил на лысину. Увидев Захара Кузьмича, прибавил бегу.

— Постойте, погодите! — И руки не протянул, и «здравствуйте» не сказал. — Это безобразие! Я этого так не оставлю!

— Что такое? — насторожился управляющий.

— На завтрак у нее борщ, на обед — борщ, на ужин — опять борщ. Всю неделю бездарным борщом народ кормит… А амбиция, амбиция какова!

— Она у нас, конечно, самоучка, да ученую-то повариху откуда взять?

— Ну при чем здесь ученая? Разве нельзя, через раз хотя бы, сварить какой-нибудь суп, кашу, наконец?

— Да с чего же она сварит, ежели у нее ни круп, ни вермишелей?

— Ну, знаете, — засуетился старшой, из-под натянутого на голову пиджака заблестел глазами. — Это… это черт знает как называется! Я директору буду жаловаться. Пусть наведет здесь порядки! — И под частящим дождем потрусил к усадьбе.

Захар Кузьмич усмехнулся про себя. И не жалко было, что Агафья его обругала, что психует старшой, хотя вроде и не за себя, за людей хлопочет. Только вот не видел Захар Кузьмич в его руках ни тяпки, ни лопаты, а всегда — с фотоаппаратом и все больше здесь, у столовой, или в конторе права качает, но ни в поле, ни у клунь ни разу не встретил его управляющий…

— Захар Кузьмич! Чего не заходите? — Валентин в белой рубашке выскочил со двора. — Это нам огурчики? Чудесная закуска! Давайте-ка сюда…

Захар Кузьмич шагнул за бригадиром в избу. Институтские кто в чем, но все в чистом, светлом — сидят веселые за накрытыми столами. И заробел почему-то Захар, громче, чем надо бы, поздоровался:

— День добрый! — У порога затопал о половик сапогами.

— Сюда проходите, — Валентин показал на передний угол.

И только повесил Захар фуражку, над избенкой, как бомбой, ахнуло, дрогнул пол под ногами, хлестануло в окошки мутной струей, и дробно застукало.

— Ого!! Вот это да-а-а… — Все прянули к окнам.

В стекла забрякало гуще, с твердым отскоком. Через дождевую муть Захар Кузьмич разглядел: по склизкой земле скачут россыпью, ширяют в мутные лужи крупные, кипенно-белые градины. Грохнул еще удар, содрогнул избу, от печки взмолилась бабка:

— Матушки! Царица небесная!

Захара Кузьмича тревога толкнула в сердце: «Неужто поле захватит?!» — Он мотнулся к дверям. Сзади загалдели:

— Куда же вы?!

— Промокнете!

— Оденьтесь!

Валентин выскочил следом. Под хлестким дождем, пока управляющий заводил мотоцикл, нахлобучил ему фуражку чью-то, плащ-палатку накинул на плечи, схватил у горла тесемкой. Крикнул через треск моторный:

— Все равно ведь не проедете!

Захар Кузьмич тронул срыву, и по скользкой, усеянной градом дороге покатил в дождливую, градную хмарь. Мотоцикл заносило, качало, дождь, смешанный с градом, звонко сыпал по люльке, по крыльям ИЖа, стегал по рукам, по фуражке, норовил захлестнуть пригнутое к рулю лицо, но Кузьмич, как хваченный столбняком, все катил и катил туда, где — за мглой не видать, а в глазах мерещится — гнется и ходит-дрожит под грозой «голубая остистая»…

До поля чуть не доехал, пресекся град, дождь поредел, и вдруг из мглы проступило поле. С первого разу не понял Кузьмич, что за поле такое, а подъехал ближе — закаменел за рулем. Впереди, сколько взгляд доставал, от лева до права лежит «голубая остистая» вповалку, измочаленная, перепутанная, мокнет в лужах…

От сухости в горле очнулся Кузьмич. Поехал вдоль поля: глаза бы не видели этой порухи. Вдруг заметил прислонившегося к столбу человека: от сапог до колен заляпан грязью, руки плетями висят, голова запрокинута, — как повешенный. Подскочил к нему — Степан Иваныч. Из тоской заволоченных глаз по длинным скуластым щекам катятся слезы вместо с дождем…

«Пьяный, что ли?» Но пьяным агронома не видал никто. Тронул его за грудь.

— Ты чего, Степан Иваныч?

Тот тоскливыми глазами повел на поле, заголосил с захлебом:

— Трудов-то сколько, Захар Кузьмич! Трудо-о-ов!

— Пойдем, Степан Иваныч, пойдем…

Подвел его к мотоциклу, помог в люльку влезть, и под стихающим дождем покатил в Белоярку. Мимо клунь проезжал, отвернулся: «Зря старался…»

Довез агронома до дому, сдал на руки хозяйке. Когда возвращался назад, оборвался дождь, вспыхнуло светом небо, тучи, обвислые, драные, отвалились от солнца влево, потянулись куда-то за реку, к казахским степям, справа же разливалась по небу легкая синь.

Проехал по улитой дождем улице, в сверкающих лужах бултыхались стаи гусей, у конторы встретил Якова.

— Кузьмич, директор тебя ищут. Велели позвонить…

Заглушил мотоцикл, по крыльцу, по избе прогрохал мокрыми сапогами к столу, крутнул телефон.

— Алло! Директора.

Из трубки гулко, до сверби в ушах, недовольный голос:

— Ты, что ль, Кузьмич?

— Я.

— Как там тебя, не накрыло грозой?

— Остистую повалило напрочь. Сейчас только с поля…

Не постеснялся директор, завернул матюком в трубку. Потом помолчал с минуту, только дых тяжелый слышно было, и опять заворчал:

— Ты чего это плохо кормишь городских?

— Что есть, тем и кормлю…

— Ты вот что: подъезжай-ка давай сюда. Разберемся…

Выйдя на улицу, завел мотор, снял и бросил Якову плащ-палатку.

— Отдай бригадиру институтскому. — И покатил. Подъезжая к шлагбауму, увидел со спины Игнашку: молотком отбивает свою жестянку: «Стой! Ящур!»…

Захар Кузьмич усмехнулся: «Давно пора». По грязным колдобинам поехал потише. Игнашка обернулся, съежился, как за воровством пойманный, и срыву ударил и жестянку. С прорванной от гвоздя дырой скореженная жестянка шлепнулась в грязь. Захар Кузьмич, проезжая мимо, оглянулся. Игнашка жестянку покрутил, покрутил, размахнулся со злостью и швырнул ее в степь. И к селу побрел. Захар Кузьмич поглядел в его согнутую спину, подумал: «А может, не всю пшеничку-то повалило? Может, только с краю задело? Сейчас за конюхом пошлю. Пусть-ка седлает Гнедого…»

1964—1965 гг.

НЕОЖИДАННЫЕ ЛЮДИ

К небольшому городку Ветлуге они подплывали перед вечером. Впереди Александра шла байдарка его друзей Георгия и Аллы. Шла легко и красиво, оставляя за собой на глади реки остроугольный след. Георгий — парень спортивный, весло в его руках ходило, как автомат, очерчивая дюралевыми лопастями сверкающие полуарки то слева, то справа. Издали это напоминало тихое вращение пропеллера. Александр не поспевал за напарником. В байдарку он сел впервые этим летом. Прежде он предпочитал пляжи Черного моря, но, соблазнившись прелестями «активного» отдыха, которые посулил ему Георгий, поехал на Ветлугу. За двадцать дней путешествия он основательно втянулся в роль гребца, но сумасшедшие гонки, которые ему навязывал приятель, быстро утомляли. К тому же пассажиров в его байдарке было двое: жена, чьи колени то и дело тыкались ему в спину, и сын Валерка, своей вертлявостью нервировавший отца. Сейчас Валерка лежал на носу и, свесив за брезентовый борт белобрысую голову, бороздил ладонью воду.

— Валерик, сядь как следует, — сказала жена.

Валерка не двинулся.

— Я кому говорю?!

Валерка выглянул из-за плеча:

— Да не свалюсь я, не бойся.

Пришлось вмешаться отцу.

— Может быть, ты сядешь наконец?!

Валерка шевельнулся и, усевшись на скамью, отвернул недовольно физиономию в сторону:

— Что я, плавать не умею?..

С мягким всплеском опускалось и поднималось весло, оставляя на воде закрученные воронки. Байдарка скользила в зеленоватой тени обрывистого берега, а слева тянулись белесые заросли ракитника; далеко впереди медленно надвигались избы и белокаменные дома Ветлуги, они лепились по склону горы, а внизу, у пристани, жалась к причалу целая флотилия баркасов, моторок, катеров… Проплывающие мимо деревеньки с белыми островерхими церквушками, глядевшими с высот ветлужских крутояров, нежные разливы закатов, обдававшие небо и реку теплым заревом, шумные высадки на берег, купанье, рыбалка, запах дыма ночного костра, ночлег в палатках — все это доставило Александру немало радостных минут. И все-таки он не жалел, что отдых подходил к концу. Он немного устал от этого механического однообразия гребли, ему надоело вытаскивать на берег и опять укладывать в байдарку тяжелые рюкзаки и коробки со снедью, надоело возиться с палаткой, которую приходилось дважды в день снимать и ставить. Надоело скоблить и драить жирный котелок, приелась говяжья тушенка, из которой готовили первое и второе (рыбаки они оказались аховые, и ухи удалось поесть лишь раз), надоели умные разговоры, анекдоты — все надоело. Хотелось поскорей домой, в домашний уют своей квартиры с окнами на Измайловский парк. О горячей ванне он вспоминал теперь как о рае.

Как и Георгий, Александр был одним из ведущих конструкторов заводского КБ. Ответственная работа основательно изматывала, и начиная с июня он мечтал об отпуске. Однако стоило ему отдохнуть недельку-другую, и его неудержимо вновь тянуло к работе. Вот и сейчас он высчитывал, когда кончатся праздные дни. Сегодня они заночуют в Ветлуге, а завтра отправятся в Горький. Если с билетами не будет хлопот, то через день они дома… Передняя байдарка, сбросив ход, развернулась вправо.

— Жора, куда ты гребешь? — крикнул Александр.

— Подальше от прелестей цивилизации! — донесся крепкий голос Георгия. — Или, может, ты предпочитаешь раскинуть палатки на пристани?

— Зачем же на пристани? Можно пристать к левому берегу.

— Да ты что, Саша? — сказала жена Георгия. — Посмотри, какой там пейзаж. Полтора-два дерева и — песок. Держу пари, это пляж.

Георгий положил весло на борта, и Александр тотчас обогнал его. Байдарка Георгия стояла у входа в узкую протоку, по берегам которой двумя стонами нависал густой ельник. Течение здесь было встречное и довольно сильное.

— Давай махнем по этой протоке, — Георгий потер крепкую загорелую грудь. — Выберем хорошее местечко и разобьем палатки.

— Здесь же встречное течение, — сказал Александр. — До ночи проищем хорошее местечко.

— Ну и что?

— А завтра гнать назад?

— А куда нам, собственно, спешить? — с улыбкой спросила Алла, пожимая загорелыми плечами. — У нас еще почти неделя отпуска.

— Ой, какие тут места чудесные! — из-за спины Александра сказала жена. — Поплывем, как по лесной аллее…

— Ладно, — вздохнул Александр. — Давай гони.

— Держитесь ближе к берегу, — сказал Георгий. — Там течение послабее…

Шли часа полтора, а зеленый коридор не кончался. Лес тянулся справа и слева, некуда было даже приткнуться. Александр из последних сил орудовал веслом. Жена и Валерка порывались его сменить, но где им было справиться? Георгий несколько раз останавливался, кричал: «Эй, вы, слабаки! Может, вас на буксир взять?»

То и дело навстречу им плыли лоснящиеся бревна. Они напоминали спины крокодилов. Вода стала темной, от нее исходил запах размоченного лыка. Раза три мимо них на бешеной скорости пролетали верткие смолистые моторки с низко сидящей кормой и задранным, как у глиссера, носом. Сидевшие в моторках смотрели на байдарки с удивлением.

За одним из поворотов протока неожиданно раздвинулась и превратилась в озерко, запруженное бревнами, — кажется, отсюда начинался лесосплав. Слева выглядывали из-за сосен светлые домишки, а у самого берега, из толпы забитых свай, торчала деревянная стрела копра. Справа озерцо охватывал высокий и глухой сосновый бор, и среди стройных бронзовых стволов, на самом берегу, виднелся рубленый дом с пустыми квадратами окон — вероятнее всего, бывшая контора.

Пристать решили к правому берегу. Вытащив байдарки на песок, пошли осматривать дом. Был он без единой переборки внутри, пол завален корой и мусором. После небольшого спора решили палаток не разбивать и ночевать в доме. Женщины принялись за уборку, разжигать костер вызвался Георгий, Александру же досталось сплавать на байдарке в поселок за хлебом. С чувством облегчения, что наконец-то наступает последний привал, он достал из рюкзака почти неизмятые брюки, рубашку, сандалеты и, одевшись, сдвинул байдарку в воду.

— Пап, можно я с тобой? — Глаза у Валерки были умоляющие.

— Ладно, садись!

Лавируя между бревнами и плотами, они пересекли озерко и, ткнувшись носом в отлогий берег, пошли искать магазин. Сделать это оказалось несложно. Неподалеку от берега стоял сборно-щитовой домишко, вдоль которого тянулась очередь, человек двадцать женщин с сумками и кошелками, от крыльца отъезжала подвода с фанерной будкой, в каких обыкновенно возят хлеб. Александр подошел к хвосту очереди и, вспомнив, что в деревнях принято здороваться, негромко сказал «здравствуйте» и слегка поклонился женщинам.

— Здравствуйте… Вечер добрый, — эхом ответила очередь, и головы в платочках, как по команде, повернулись в сторону пришедших. Женщины оглядывали их с тем выражением, с каким смотрели на них люди в моторках.

— Хлеб есть в магазине? — тихонько спросил Александр стоявшую перед ним женщину.

— Только вот привезли, — охотно ответила она, повернувшись к нему всей своей крепко сбитой фигурой. — Еще и продавать не начали…

«Простоишь тут», — поморщился Александр.

— Это вы на лодках-то приплыли? — поинтересовалась другая женщина.

— Да… Хотим заночевать здесь, а завтра вернемся в Ветлугу.

Очередь уже гудела голосами, и можно было разобрать слова: «Из Москвы, чай, аль из Ленинграда… Ну, из Горького тут таких не бывало…»

— А че вам в Ветлуге-то? — спросила крайняя женщина.

— На поезд. Домой пора.

— Так зачем же ворочаться? — Это опять спросила соседка крайней женщины. — Вы до деревни доезжайте, а оттудова автобус на Ветлугу ходит. Так-то, чай, ближе.

«Это мысль», — подумал Александр и спросил:

— А далеко ли до деревни?

Ответила ему уже вся очередь, так что Александр и не знал, на кого смотреть, кому кивать.

— Мотовоз утром пойдет… Рабочих повезет… В шесть часов он тут проходит… как раз вот по этой колейке… Вас и заберет. Тут и езды-то минут десять-пятнадцать…

— А возьмет он нас? У нас вещей много и байдарки. Мы можем его задержать…

— Как не возьмет?!. Руку только поднять, и остановит… Кто завтра мотористом-то?.. Да Мишка никак, Соколов… Ну, этот мужик добрый… Да хоть и не Мишка, руку подымешь — любой возьмет…

«Лишь бы остановился, — подумал Александр, радуясь, что не нужно будет размахивать веслом и отсиживать ноги в тесной байдарке. — Договоримся. Заплатим в конце концов…»

— Спасибо большое, — кивнул он очереди.

Валерка притянул отца за руку и зашептал:

— Пап, ты попроси у них без очереди. Нам ведь только хлеба…

— Тут все стоят за хлебом, и это неприлично — просить, — шепотом ответил отец.

— Чай, умотались, на лодках-то идучи? — спросила крайняя женщина, улыбаясь Валерке.

— Да есть немножко.

И снова очередь откликнулась оживлением и хором беспорядочных голосов:

— А вы в баньку сходите… Русской-то бани, поди, не найдешь в городе… Матрена вон как раз затопила нынче. К ней и проситесь… И мальчонке интересно будет… Веничков березовых наломайте и так-то хорошо нахлещетесь… — И в десять рук стали показывать на Матренин дом.

— Да неудобно, наверно, — пробормотал Александр.

— А че тут неудобного? Чай, не убудет бани…

«А что, и в самом деле», — подумал Александр. О прелестях деревенской бани он слышал много, но попариться в ней не приходилось.

Вдруг в очереди произошло какое-то движение, и голос впереди громко сказал Александру:

— Да вы че стоите-то? Ступайте вперед. Пропустим вас.

— Ступайте, ступайте, — поддержала очередь, и женщины, крайняя и соседка ее, стали подталкивать Александра к крыльцу. — Чай, с дороги устали…

— Ну спасибо, — растроганно сказал Александр.

Так случилось, что первую буханку из свежего привоза продали Александру, и, сходя с крыльца, он еще раз сказал провожавшей его глазами очереди:

— Большое вам спасибо.

— Кушайте на здоровье, — ответили из очереди, и чей-то голос крикнул сзади: — А к Матрениной избе так все и идите по берегу…

Дом лепился на зеленом взгорке, как раз напротив того места, где стоял копер и где, по-видимому, строился причал. Они поднялись по тропинке к избе. На дверях висел незапертый замок.

— Может, в бане? — подумал вслух Александр и чистым, ухоженным двором, огороженным новеньким пряслом, прошел к бане. Банька была тоже новая, с единственным оконцем, глядевшим на озеро. Из трубы ее курился легкий дымок.

Александр толкнул дверь и, нагнувшись под притолокой, заглянул в предбанник, где болела чисто выскобленная лавка и вкусно пахло дымком.

— Есть тут кто-нибудь?

Ему не ответили. Помедлив, он шагнул вперед и, нашарив скобу, открыл тугую дверь в парную. На него тотчас пахнуло влажным душистым жаром. Прежде чем закрыть дверь, он успел заметить, какая там чистота, и увидеть огромный, вмурованный в печь котел, в котором кипела вода, и дощатый полок, похожий на крыльцо.

Выходя со двора, они увидели женщину с полными ведрами на коромысле, взбиравшуюся на пригорок.

— Простите, вы не видели тетю Матрену? — спросил Александр.

Женщина подняла на него удивленные глаза:

— Тетку Матрену?.. Она гусей загонять побегла. Счас придет. — И, чему-то вдруг улыбнувшись, прошла мимо, осторожно ступая по траве босыми, крепкими ногами. Из переполненных ведер прозрачными шлепками выплескивалась вода. Вода была такая чистая, сверкающая, что Александру захотелось пить.

— Давай посидим, — сказал он Валерке.

Они присели на взгорок, лицом к озеру. Над лесом мягко сизели сумерки, и на той стороне рыжевато светился костер, который запалил Георгий. Кругом была тишина и покой, и только внизу, у копра, слышался шум голосов. На бревнах сидели парни, человек пять или шесть, и лузгали семечки. Парни, как один, были здоровенные, грудастые, в распахнутых костюмах поверх белеющих рубашек, в хромовых, начищенных до блеска сапогах, сжатых в плотную гармошку.

— Эт, че, ты вот «бабу» на ребро поставь, — хрипловато засмеялся один из парней. Плечищи у него были такие, о которых говорят «косая сажень», и чуб на лбу.

— А че такого. Раз плюнуть, — лихо ответил другой, темноволосый, и небрежно выбросил перед собой ногу в хромовом сапоге.

— А ну! — мотнул головой чубатый.

— Неохота нынче… — Парень нарочито зевнул.

— Э-э-э-э! — хором загалдели все. — Ты давай! Назвался груздем, давай… Докажи! Чего там! — Толчками кулаков в плечо и в шею парня согнали с бревен, и все пошли к копру.

У копра лежала на песке железная чушка с кованой петлей на верхней грани. Александр тотчас же вспомнил, что эта чушка и есть та самая «баба», о которой спорили парни, — ею забивали сваи. Стянув с широких плечищ пиджак и бросив его дружкам, темноволосый подошел к железной «бабе» и, смерив ее глазами, ухватился руками за петлю.

— Пап, неужели подымет? — заерзал Валерка.

— А вот давай посмотрим…

Парень покосился на притихших дружков и вдруг, откинув плечи назад, рванул петлю на себя. Александру показалось, что днище чушки оторвалось от песка; но в тот же миг ноги у парня скользнули вперед и в стороны, а зад бессильно обвис. И тотчас тишину над озером взорвали крепкие, хохочущие голоса:

— Хо-хо! Ха-ха! Эх, ты, бамбула-а!

— Попытай еще, — сказал чубатый.

— Не, — мотнул головой темноволосый. — Больно тяжела. Сколь тут веса?

— Двадцать пудов, — сказал чубатый, нагнувшись на корточки и разглядывая клеймо.

— Ну! Двадцать пудов никто не оторвет, — сказал темноволосый и слегка приосанился. — Я пятнадцать отрывал.

— Эх! — с обидой махнул рукой Валерка.

Чубатый, ни слова не сказав, стащил с себя пиджак и, оставшись в белой рубахе, засучил на кряжистых руках рукава. Парни снова притихли, и снова заерзал в нетерпении Валерка.

Чубатый, свесив тяжелую голову, неспешной развалочкой приблизился к «бабе» и поерзал сапогами в песке, отыскивая упор. Потом ухватился руками за петлю и, напрягая бугром поднявшуюся спину, стал медленно валиться назад. И с той же мерностью, незаметно отрываясь от земли, стала крениться «баба».

— У-ух! — вырвался вскрик у парней и опять все притихли.

Поставив чушку на ребро, чубатый переставил ноги и, убрав левую руку, другой подержал ее за петлю, как держат за рога упирающегося барана, потом разжал пальцы, и «баба», тяжко хукнув, сунулась в песок.

— О силач! — Валерка подпрыгнул на месте и шлепнул рукой по голой коленке.

— Ты погоди. Смотри, что дальше будет, — тихо сказал Александр.

— Ну и че… Доказал, подумаешь! — обиженно гудел внизу темноволосый. — Сила на миг — еще не сила. Пусть-ка попробует… — Он замялся, подыскивая, чем бы еще досадить чубатому… — вон, свежую лесину пусть притащит.

— И притащит! — закричали парии.

— Не притащит! — уперся темноволосый.

— Притащит! Гриш, а?

— Какую лесину? — лениво спросил чубатый, собираясь было надевать пиджак.

— Да хоть пластину метров так на пятнадцать, — сказал темноволосый.

— Пап, а что такое — пластина? — спросил Валерка.

— Половина распиленного вдоль оси бревна, — сказал Александр.

Парни тем временем спорили.

— А попытаю, — Гриша почесал затылок.

— На спор! — протянул ему ладонь темноволосый.

— На поллитру?

— На поллитру!

— Робя, разбивай!

Гурьбой пошли вдоль берега.

— Пап, притащит, как думаешь? — Глаза у Валерки блеснули азартом.

— Черт… надорвется, пожалуй. — Наметанным глазом конструктора он прикинул вес лесины: получалось не менее двухсот килограммов.

Парни отошли метров на сто, остановились у штабеля пластин, выбрали одну, взвалили на плечо Григорию. Гриша обнял ее правой рукой, вскинул плечом, находя центр тяжести, и, упершись другой рукой в бок, слегка пригнувшись, трудной рысцой заспешил по тропинке. Парни шли сбоку, не спуская глаз с товарища.

Метров через тридцать рысца чубатого сменилась мерным, выверенным шагом, и половину оставшегося пути он пронес пластину, покойно белевшую на плече, с видимой легкостью, затем внезапно сбавил шаг. Стало заметно, как он с трудом передвигает ногами и даже иногда пошатывается. Оставалось метров десять-пятнадцать, как вдруг парня стало мотать то вправо, то влево. Он остановился на минуту, потом побрел дальше. Полусогнутые ноги его двигались теперь еле-еле, как в замедленной киносъемке, и когда чубатого еще раз мотнуло тяжестью давившей пластины, у Александра сильно стукнуло сердце, что от волнения парень не дойдет и свалится.

Последние пять метров чубатый уже не шел, а словно бы подставлял под себя дрожащие ноги. И все же дошел. Последним усилием он швырнул с плеча пластину, и та, со звонким стуком ударившись о «бабу», отпрыгнула к копру и шлепнулась в песок, распластавшись во всю свою пятнадцатиметровую длину.

— Га-а-а! — радостно заорали парни, колотя по плечу проигравшего спорщика. — Гони поллитру!

Григорий, подвигав занемевшим плечом, вытер тыльной стороной ладони лоб, накинул на плечи пиджак и легко пошел к поселку.

— Да-а, — вслух подумал Александр, — такого парня посади в байдарку да натаскай немного гребной технике, не иначе как установит мировой рекорд.

— Пап, а как он стал таким сильным?

— От природы, сынок, и еще… от привычки к физическому труду.

— Пап, ну а ты… ты бы хоть сколько пронес бревно?

— Не задавай глупых вопросов…

Сзади послышался гогот гусей и тугое хлопанье крыльев.

Кажется, хозяйка пришла.

Они поднялись с травы и вошли во двор. В углу его белела стая гусей. Навстречу Александру шла с хворостиной в руке немолодая женщина в темном платье.

— Здравствуйте, хозяюшка.

— Здравствуй, здравствуй, милый.

— Мы туристы, мамаша, и хотели с вами насчет баньки договориться.

— Знаю, знаю, милый. Мне бабы сказывали. Да чо тут договариваться. Баня истоплена. Идите да парьтесь.

— Как же так… Наверно, сперва вы сами попаритесь?

— А куда нам спешить со стариком? Нам успеется. А вы с дороги, да, чай, завтра вставать рано…

— Да, но… Нужно, наверно, воды наносить?..

— Вода есть, слава богу. Хозяин-то мой на водовозке работает, привозит. За баней полны бочки стоят.

— Ну, спасибо вам большое. Тогда мы через часок придем. Только нас пятеро…

— Да хоть сколько. Приходите. Парьтесь на здоровье, — и, откинув хворостину, хозяйка побрела к крыльцу.

«Странный народ в этом поселке», — подумал Александр, спускаясь на берег. На душе у него стало весело.

Когда они приплыли к своим, сумерки уже совсем окутали лес, жар костра под котелком казался рубиновым. Рассевшись у костра на одеяле, принялись за ужин. Суп оказался с грибами.

— А, какое чудо! — похвалил Александр.

— Тут полно грибов, — сказала жена. — И белые и красные. За каких-нибудь полчаса мы набрали полную сумку.

— А что на второе?

— Тоже грибы. Только тушеные.

— М-м! — Александр покачал головой.

— Тушеные все же не то, что жареные, — сказала Алла. — Жалко, сковороды у нас не оказалось.

— А мы с Валеркой тоже время зря не теряли. Мы тут договорились насчет баньки.

— Да ну?! — встрепенулся Георгий.

— Угу…

— И когда можно попариться?

— Да хоть сейчас. Баня истоплена и ждет. Вы как, женщины?

— Я — нет, — сказала жена. — У меня глаза слипаются.

— А я уж потерплю до дома, — засмеялась Алла. — Я к ванне привыкла.

— Завидовать будете, — сказал Георгий. — Это же сила — русская баня!

— Между прочим, прямо отсюда мы можем добраться до города, — сказал Александр. — В шесть утра здесь проходит мотовоз с рабочими. Если заберет нас, то через десять-пятнадцать минут сядем в автобус, который ходит на Ветлугу. Как ты, Георгий?

— Конечно, поедем автобусом. Какой резон возвращаться…

— Ну и прекрасно…

В баню отправились втроем, мужским коллективом.

Это было здорово — сидеть в парной полутьме соснового полка, хлестать друг друга распаренным, крапчато обжигающим веником, ощущать, как разливается по телу, пробираясь внутрь — к костям и сердцу — мягкое тепло, чувствовать запах дымка и влажного пара, плывущего от раскаленных кирпичей. Когда вылезли в прохладный предбанник, Александр сказал:

— У-ух! Как будто не только тело, но и душу отмыл и отпарил. Хорошо! — и стал растирать полотенцем Валерку.

На дворе стояла ночь, теплынь, тишина, и усеянное частыми звездами небо казалось близким, как небо гигантского планетария. Александр поднялся на крыльцо, позвал в раскрытую дверь сеней:

— Хозяюшка!

В глубине зашаркали шаги, и, подпоясанная фартуком, вышла на порог хозяйка.

— Вот уж напарились, мамаша! Огромное вам спасибо.

— Не за что, милый. А больше-то никто не будет?

— Нет, больше никто не будет. Мы там вымыли за собой, долили воды в котел, подбросили дровишек.

— Ну и ладно. Спасибо.

— Сколько мы вам должны, мамаша?

— За что же это?

— За баню, за хлопоты…

— Господь с тобой, сынок! — Старуха всплеснула руками. — Какие же хлопоты?! Чай, мы и для себя топили. Ничего нам не надо.

Александру стало неловко:

— Ну что ж… Тогда еще раз спасибо.

— Ступайте с богом. — И, обернувшись в темноту сеней, хозяйка сказала: — Старик, в баню-то пойдешь?..

— Странная старушенция, — буркнул Георгий, светивший огоньком папиросы, зажатой в губах.

Александр промолчал.

Когда спускались к байдарке, где-то на укрытом тьмою берегу разухабисто рванула гармонь, и после виртуозного, с аккордами и переборами, вступления разнеслась над озером задорно-звонкая девичья запевка:

Сорок елок, сорок елок,

Сорок елочек подряд.

Нынче вот какая мода:

Девки сватают ребят.

И после лихого проигрыша гармошки грянули мужские и женские голоса:

Эх, чай-чики-брики!

Самовар-чики-брики!

Всю посуду-чики-брики

Перечикибрикала-а-а-а…

— Абракадабра какая-то, — рассмеялся Георгий.

— Ну почему же? Хорошо! — сказал Александр.

Они забрались в байдарку и, оттолкнувшись веслом, поплыли, высвечивая путь лучом фонарика, а сзади все звучали узоры гармошки и голосисто разливалась частушка:

Я любила, любить буду

Желтые ботиночки,

Я любила, любить буду

Шофера в кабиночке…

И снова:

Эх, чай-чики-брики!

Самовар-чики-брики!..

— Есть, конечно, своеобразная прелесть в этом примитивизме, — зевая, заметил Георгий.

— Да, — рассеянно сказал Александр. Ему казалось, что в мужских голосах он узнал голоса парней, которых видел у копра.

Валерка, свернувшись калачиком на носу, дремал…

После бани спалось в ту ночь беспамятно. Александру, когда его растолкала жена, показалось, что он только-только закрыл глаза, но в оконные проемы избы вливался молочный утренний свет, и жена сказала, что уже пять часов. Он сонно поднялся и вышел наружу. На берегу курил Георгий. Свободная от бревен озерная гладь шелковисто отливала отсветом восхода. Из лесу на разные голоса доносился четкий птичий посвист. Ныло зябко, никуда не хотелось ехать…

Они перебрались на другую сторону озера и, разгрузившись, разобрав и уложив в чехлы байдарки, все перетащили к узкоколейке. И вовремя: из чащи темного леса, коротко свистнув, вынырнул почти игрушечный зеленый мотовоз с единственным вагончиком и резво побежал по рельсам. Александр, за ним остальные подняли руки. Мотовозик сбросил ход и, словно споткнувшись, тормознул как раз напротив туристов. Из окна кабины высунулась крупная голова и затем — широкие, увитые мышцами руки с темными от масла ногтями. Опершись на локти, моторист молчал и глядел на людей. Лицо его было сурово, но серые глаза смотрели добродушно.

— Не подбросите нас до деревни? К автобусу! — через шум мотора крикнул Александр и весело добавил: — С нас магарыч, разумеется!

Моторист как-то странно улыбнулся — так улыбаются доброй шутке, — и вдруг голова и руки в окне исчезли.

«Что за черт», — подумал Александр и тут опять увидел моториста. Он вышагнул из-за угла мотовоза и, не сказав ни слова, стал поднимать и укладывать байдарки на мотор, огороженный перильцами. Александр, подхватывая рюкзаки и сумки, кинулся помогать, а Георгий стал подсаживать Валерку и женщин на высокую подножку.

Александр ринулся к подножке последним. Едва он успел забраться в тесный тамбур, как вагончик дернуло и покатило. По стенам вагончика тянулись две деревянные лавки, на одной из них сидели туристы, а возле другой грудились рабочие в брезентовых робах — оттуда слышался смех и твердый, костяной стук домино. Александр выглянул в раскрытое окно, в лицо пахнуло свежим хвойным ветерком.

Сделав остановку в деревне, моторист почему-то не вышел, может быть, торопился, и Александр с Георгием быстро посбросали с мотора поклажу на землю. И как только посбросали, Александр, обежав мотор мотовоза, нырнул головой в раскрытую дверь кабины и, держа в руке три рубля измятыми бумажками, суетливо сунул в руку мотористу. Тот нагнулся к нему и, улыбаясь, протянул навстречу свою широкую, чумазую ладонь. И вдруг, едва в его ладонь вползли бумажки, с лица моториста как будто сдернуло улыбку. В тот же миг отброшенные рубли полетели через голову Александра, кружась и падая. А мотовоза уже не было: он полным ходом углублялся в лес, раскачивая кузовом рабочего вагончика.

Александр нагнулся подобрать раскиданные рубли и вдруг покраснел — его охватили стыд и досада.

— Пап, — дернул его за рукав Валерка, — а зачем он деньги бросил?

— Видишь ли… он посчитал, что я оскорбил его…

— Что ж ты поскупился, — покуривая, сказал Георгий. — Надо было пятерку сунуть.

— Еще чего! Пятерку! — разозлилась Алла. — Десятку еще скажи!

— Пять рублей — это слишком, — поддержала ее жена.

— Да не в этом дело! — сморщился Александр и, срыву взвалив на себя рюкзак, потащил его к остановке автобуса.

1971 г.

ГОДЫ — НЕ ПТИЦА

Григорьев легонько постучал вилкой по фужеру, послушал, как вместе с тающим звоном хрусталя стихает говор за столом, и медленно поднялся, громадный, с крутолобой седеющей головой.

— Дорогой Антон Ильич! — начал он громко, нахмуром бровей пытаясь придать торжественность мягкому своему лицу. — Позволь от имени присутствующих здесь поздравить тебя с успешной защитой диссертации и пожелать, так сказать, новых смелых исканий…

Антон Ильич, сдержанно улыбаясь, благодарил за поздравления, сам предлагал тосты — за друзей, за жену Варю, за всех, кто помогал ему в работе, — пил коньяк, почему-то не пьянея, смеялся каламбурам брата Петра, начальника крупной стройки, отвечал на беспорядочные вопросы жены брата Ольги, пел вместе со всеми песни, вслушиваясь, как баритоны Сергея и Аркадия, его научных сотрудников, вливаются в голоса их хорошеньких жен, потом, когда отодвинули стол и Ольга включила модное танго, следил за изящными па Сергея и Аркадия, похожих в черных своих костюмах на артистов эстрады, удивлялся, как молодеет Варя в танце с Григорьевым, — но все это так, словно то был не он, а кто-то другой, хотя и близкий ему, а он, настоящий Антон Ильич, внезапно охваченный чувством смутной тревоги, был занят только тем, что вспоминал, когда и по какому поводу он испытывал такое же чувство. И вспомнил. Да, конечно, это было три года назад, в тот самый день, когда его поздравляли в этой комнате с присуждением Ленинской премии… Вот так же сидя за столом, он пил вино, оглядывая танцующие пары, и вдруг мгновенно вставший перед ним вопрос: «А в чем же главный результат моих стремлений? Уж конечно же, не в лауреатстве» встряхнул его и, отвлекая от веселья, заставил думать, настойчиво искать ту с годами неуловимо изменяемую доминанту, которая все как-то ускользала от Антона Ильича…

Тогда, три года назад, чтобы не испортить гостям настроение внезапной своей серьезностью, он быстро справился с собой и, отогнав неуместные мысли, надолго позабыл о них. Но сейчас вопрос об этом главном в его жизни забеспокоил так настойчиво, что Антон Ильич, отчетливо поняв, что ни отвлечься от него, ни замолчать, ни обмануть себя уже не сможет, встал, прошел сквозь полную света, движений и музыки комнату и, захватив пальто, вышел из дома.

Высоко над городом тускло голубело небо в редких бледных звездах, проспект туманился сумерками, но огни еще не загорались, и крупно темнеющий ряд тополей казался густым и сплошь зеленым, хотя Антон Ильич отчетливо знал, что это не так, что листву густо тронула желтизна и оранжевость и что начался листопад.

«Вот так же незаметно, как сумерки, как осень, надвинется старость, ведь мне уже без года пятьдесят», — подумал он, неспешно проходя вдоль тротуара.

Слева от зеркально-прозрачных витрин кафе, задернутых алым капроном, ложился на асфальт неяркий багряный полусвет, и было видно, как мелькают, качаются за витриной смутные силуэты танцующих.

В яркой раме распахнутых дверей показались два парня в коротких плащах и девушка в светлом жакете. Громко смеясь и взявшись под руки, они пошли навстречу Антону Ильичу, и один из парней, слегка наклонясь к девушке и явно стараясь привлечь внимание прохожих, громко говорил:

— Не веришь?! Эх, ты!.. Все делается элементарно просто. Человек опускает губы в миску с водой и, не глотая, втягивает столько, сколько может. Понимаешь? Вес втянутой воды и есть сила поцелуя…

Они прошли мимо, и Антон Ильич еще долго слышал взрывы крепкого смеха и удаляющийся стук каблуков.

Антон Ильич вздохнул и подумал, что, кажется, совсем недавно был и он таким же молодым. Нет, не совсем таким. То есть совсем даже не таким… Может быть, не лучше, но другим.

Ему вспомнились тридцатые годы: Магнитка, блюминг, потом цех проката… Вот тогда, пожалуй, главным была для него работа. Конечно, не просто работа, а работа изо всех сил, такая, чтобы не сорваться, не подвести других, не ударить в грязь лицом на рабфаке. Потом, во время войны, главным стало, давая прокат, много проката, не заболеть, не свалиться от непрерывно-надсадной работы, помочь выстоять людям, а в урывки от сна — учиться.

Да, все на заводе было нелегко, но и предельно просто. Просто потому, что каждым день и даже каждый час он видел то, что очень редко видит сейчас: реальный результат своих трудов.

Вдруг вспомнились слова брата, сказавшего ему сегодня: «Когда бывает тяжело, когда теряешь веру в собственные силы и тянет трахнуть коньяку, я сажусь в машину, еду в степь и издали смотрю, что сделал я и люди в эти годы: на город, шагающий в степи громадами кварталов, на заводские корпуса, что закрывают горизонт, и — веришь? — всю хандру как рукой снимает». Антон Ильич впервые на мгновенье позавидовал ему. Но только на мгновенье. И тут же с внутренней усмешкой сам себе сказал, что это тоже от хандры и что на самом деле, в это он давно уверовал, жизни вне науки для него не может быть…

С троллейбусной остановки, шаркая подошвами, постукивая каблуками, двигалась навстречу полутемная группа фигур, мужских, женских, детских, и когда он проходил между ними, то слышал удивительно четкие в сумрачном воздухе обрывки разговоров.

— Да куда мебель-то? — спрашивал ворчливый старушечий голос, тут же отвечая: — В комнате, ровно в общежитии, пять коек стоит.

А чуть погодя — звонкий голос мальчишки:

— Пап, а пап, а звезды зачем так плохо видно? Их небо загораживает?..

«Вот для них, для этого мальчишки, для старухи, нужна моя научная работа», — подумалось Антону Ильичу. Он вдруг почувствовал, что уличная вечерняя суетня ему мешает. Сейчас ему хотелось только одного: уйти в себя, сосредоточиться на неотвязчивом вопросе. Он пересек проспект и, выйдя к малолюдной улице, мимо домов, светящихся бледно-желтыми квадратами окошек, побрел к трамвайному мосту.

«Моя работа должна быть такой же зримой, как у брата… Да-да, такой же нужной и зримой… Может быть, в этом главное…»

На улице вспыхнули фонарные огни, и Антон Ильич, скользнув по ним глазами, увидел впереди прогнутую громадину моста: справа, в еще не темном небе, — кругло-желтеющую низкую луну и ощутил, как тянет от реки прохладной влажностью. Он взошел на мост и, остановившись через несколько шагов, привалился грудью на бетонные перила. По темной загадочной глади реки тянулась от луны атласно-желтая дорожка, за ней, в тени, двумя глубинными столбами желтели на воде огни, а у другого берега, вблизи моста, прерывистой рябью сверкала быстрая вода. И взглянув на это сверканье, Антон Ильич вспомнил блеск первого стального листа, сходящего с электроупрочняющего автомата его конструкции, вспомнил, как при виде этого листа дрогнуло сердце в мальчишечьей радости и как, забывшись, он бросился бежать за ним вдоль рольганга, едва удерживаясь от крика «ура»… Было это пять лет назад, когда Антон Ильич после упорного пробивания внедрил свой автомат на заводе. А год спустя электроупрочнение стали было освоено еще одним заводом, Антон Ильич получил вскоре Ленинскую и, посчитав, что сделал все, что остальное — забота других, с головой ушел в науку, совершенствуя и углубляя теоретическую часть. За это время скопилось столько интересных материалов, что Антон Ильич, едва успев «остепениться», всерьез начал подумывать о докторской.

«И почему, собственно, я должен тратить время на внедрение? — спросил он себя. — Почему у нас необходимо «пробивание»?.. Так что же делать? Ждать, пока все «образуется», а самому тем временем еще одну работу написать?»

Позади, сотрясая мост, сочно шипя стальной дугой, нарастающе загремел трамвай. Антон Ильич обернулся, взглянул на качающиеся вагоны, на отражение окон, все быстрее бегущих по мосту, а потом по шоссе, и, вспомнив про гостей, заспешил домой.

«Конечно, внедрить мое изобретение на всем Урале, а потом и дальше — это здорово, — думал он, шагая по тротуару и провожая глазами фиолетовые вспышки, срывающиеся с трамвайной дуги. — Но это ведь опять на годы! А кто же будет развивать теорию? Григорьев? Да ему плевать на все, что не касается его электротехники… Аркадий? Сергей? Они, конечно, славные ребята, теорию проката знают отлично, но в смежных-то областях — дилетанты пока! И потом как бросить, хотя бы и на время, то, без чего не можешь жить, с чем сроднился?»…

Он перешел проспект, озаренный голубовато-серебристым сияньем люминесцентных ламп, рубиново-красными огнями стоп-сигналов, расплывчатым светом множества фар, — и у стеклянного цветочного киоска увидел девушку и парня. Парень стоял, привалясь плечом к углу киоска, скрестив ноги и слегка покачиваясь на одной, старательно морщил лоб с едва проступившей морщиной и о чем-то негромко рассуждал, а она, прижимаясь к стеклу щекой, молча слушала и понимающе улыбалась. Проходя мимо кафе, он слышал доносившиеся из раскрытых дверей приглушенные звуки джаза, а за витриной, под матово-оранжевыми фонарями двигались, тихонько качались мутно-алые силуэты танцующих.

«Гости-то разъехались, наверно», — почему-то вдруг решил Антон Ильич и, подходя к подъезду, взглянул наверх: свет горел только в кухне.

Как только он щелкнул замком, Варя вышла навстречу с чайным полотенцем в руках.

— Ну разве так можно, Антон! — сказала она, устало улыбаясь и покачивая головой. — Гости всполошились. Я тоже беспокоюсь…

— Мне захотелось немного освежиться, — мягко перебил Антон Ильич, снимая пальто, — и я решил уйти на английский манер.

— Боже мой, ты все перепутал. У англичан, не кланяясь, уходят гости, а не хозяин!

— Ну хорошо, хорошо, больше не буду. А мне казалось, что я совсем недолго… — Он мимоходом чмокнул жену в теплую щеку, включил свет, прошел в комнату, уже прибранную, и сел в низкое кресло.

— Варюха! Тебе помочь? — спохватившись, громко спросил Антон Ильич, хотя мыть посуду не было никакой охоты.

— Нет, нет. Я заканчиваю. А ты ложись, не жди меня.

Несмотря на то, что форточки были раскрыты, в комнате было душно, сильно пахло вином, духами, и ощущение бодрости, с которым он вернулся с улицы, быстро исчезало.

«Пойду-ка сполоснусь под душем», — подумал Антон Ильич. И все время, пока он топтался под хлесткими прохладными струями воды, пока растирал себя ванным мохнатым полотенцем и ложился в постель, в нем все четче утверждалось сознание того, что выбор главного, на котором он мог бы сосредоточиться на годы, просто невозможен, во всяком случае, в ближайшие годы…

Вошла Варя, завела будильник, быстро разделась и, зевая, легла рядом, уткнувшись по привычке головой ему в плечо. Через несколько секунд по ровному протяжному ее дыханию он понял, что она уснула.

«Но как же быть с внедрением? — спрашивал он себя, вздыхая. — Плюнуть?.. Конечно, долго так не может продолжаться… Ценные научные работы должны, непременно должны осваиваться в плановом порядке, а не внедряться пробивалами — авторами… Но надо же быть реалистом! Годы и годы пройдут, пока наведут в этом деле порядок… А годы — не птица, улетят — не поймаешь… Сколько народных средств можно было сэкономить за это время! Обидно до боли. А как хочется видеть свои автоматы! Не два, не три — десятки! В каждом прокатном цехе! Нет, черт побери, нельзя ждать. Никак нельзя!»

И он представил, как опять придется ездить по заводам, убеждать, доказывать, просить денег на внедрение, ругаться, нервничать, а вечерами допоздна просиживать над результатами исследований… И эта, в общем невеселая картина странным образом вдруг успокоила его.

В спальне, в тихой темноте, как полевой кузнечик, стрекотал будильник…

1964

Примечания

1

ГОК — горно-обогатительный комбинат.

2

ОИР — общество изобретателей и рационализаторов.

3

АТК — автотранспортная контора.

4

ПТО — производственно-технический отдел.

5

ГИП — главный инженер проекта.

6

Инсоляция — освещение поверхности Земли солнечными лучами.

7

Московский инженерно-строительный институт.

8

ДОК — деревообрабатывающий комбинат.

Content

Неожиданные люди

ПОВЕСТИ

БОЛЕВОЙ ПОРОГ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

КОЛЕЯ

1

2

3

4

5

6

7

ПЕРСПЕКТИВА АРХИТЕКТОРА ВЫДРИНА

ЧЕЛОВЕК ИЗ НИИ

1 ДЕНЬ ЛЕНИ МАРКИНА

2 ЛЕНЯ МАРКИН ДЕЛАЕТ КАРЬЕРУ

3 МАРКИН ЗАБАВЛЯЕТСЯ

РАССКАЗЫ

ОБСТРЕЛ

ГОРОШИНА

САВИДИ

АНТОНОВА БЕДА

ЯЩУР

НЕОЖИДАННЫЕ ЛЮДИ

ГОДЫ — НЕ ПТИЦА

Примечания