Повести

ПОСЛЕ НОЯБРЯ

1

Наступил ноябрь. Село окутал густой холодный туман. В притихшие дома вползала неуловимая противная влага. Измученные затянувшейся войной и тревожными ожиданиями люди двигались по своим дворам, как тени. Иногда глухо, словно из-под земли, доносился собачий лай. Вот уже третий год шла война. В селе не было угля, не было дров, много чего не было. Вначале время от времени выдавали то масло, то керосин, то щелок. Теперь давно уже ничего не давали, зато одна за другой приезжали комиссии и отбирали у крестьян последнее. Еще с лета люди пытались запастись углем. Но угля негде было достать. Не помогло и соседство шахт. Правда, уголь там добывали никудышный, но уж лучше такой, чем мерзнуть зимой с пустой печкой. Бедняки со страхом думали о надвигающихся холодах.

Задумался и старый Лоев. Всех запасов топлива у них только и было, что куча соломы, немного кукурузных стеблей да корявый ивовый пень. А ведь нужно и хлеб как-то печь, и комнату обогревать — в доме полно ребятишек. Его жена, Лоевиха, опытная и сообразительная хозяйка, начала собирать свежий навоз, благо скотину еще не всю забрали. Она перемешивала навоз с мякиной и сушила. Но сколько его наберешь на своем дворе? Конечно, она подбирала навоз и на дороге — мимо их дома прогоняли деревенское стадо, но и соседки тоже не дремали, а стадо за войну основательно поредело.

Лоевиха ломала голову над тем, где раздобыть дров. Рощу вырубили еще прошлой зимой, от старого леса осталось несколько дубов. Если их спилить и разделить между всеми поровну, каждому достанется по щепке. Лоевиха взглянула на мужа, склонившегося над низенькой треногой табуреткой. Он резал свежий табак. Старик так увлекся своим делом, что от усердия высунул язык. Его сосредоточенность и этот высунутый язык разозлили женщину. «Того и гляди стукнут морозы, а у него одна забота — табачище!» — с досадой думала она. Ей хотелось отругать мужа и даже накричать на него, но она сдержалась. Все-таки Лоевиха любила своего хозяина со всеми его недостатками.

— Зима на носу, а у нас ни щепки, — осторожно начала она и привычным движением поправила сползший черный платок, обнажив высокий смуглый лоб.

Ей казалось, что не напомни они о дровах, не подтолкни его, сам он никогда не догадается. А может, просто надеется на нее, на ее оборотливость?

Лоев резал табак, и по выражению его лица можно было подумать, что это занятие для него важнее разговоров о каких-то дровах. Да если бы одни только дрова! Трудно прожить зиму с такими жалкими запасами зерна, еще труднее смолоть его, потому что власти контролируют мельницы и за самую ничтожную работу приходится платить втридорога, давать взятки, упрашивать… У него не было своего человека на мельнице, в общине его ненавидели, всячески пакостили ему, преследовали за его политические убеждения — он ругал немцев и открыто заявлял, что Фердинанд и Радославов[1] погубят Болгарию, раз идут против России-освободительницы, что это им даром не пройдет. Община не оставляла его в покое, староста не раз грозился стереть его в порошок. Старая Лоевиха знала — когда муж молчит и делает вид, что не слышит ее, самое невинное слово вдруг может вывести его из себя.

— Ты бы позаботился, пока не поздно, Анго, — снова начала она мягким, просительным тоном, но как Лоевиха ни старалась быть сдержанной и внимательной, в ее голосе прозвучали нетерпение и укоризна.

В ответ он только пошевелил пушистыми усами, ловко и быстро разрезал последние листья, ссыпал табак в жестяную коробку, вложил широкий нож в потертые деревянные ножны, сунул их за пояс, скрутил цигарку и, с наслаждением затянувшись, сердито передразнил:

— Ты бы позаботился, Анго! — Он повернулся к жене. — А скажи на милость, где их достать? Раз десять уже ходил в общину.

— В общину! — раздраженно сказала она, скривив посиневшие губы и презрительно приподняв сухие плечи. — Там только для своих стараются…

Он повернулся на табуретке, наклонился к ней и сказал со злостью, словно она была виновата во всех причиненных войной бедах:

— Стараются для псов-либералов! — Шея у него налилась кровью, ноздри расширились, усы топорщились. — Воруют почем зря… Ничего мне в общине не дадут. Может, к соседям сходить?

— Сходи, сходи! — подхватила Лоевиха. Она и сама понимала, что от общины помощи не дождешься, и надеялась, что муж пойдет к Гашковым, может, они и на этот раз выручат. — Хорошие они люди… — Ей хотелось сказать, что они им не чужие и, как знать, авось со временем их семьи и породнятся, но она ничего не сказала, только мечтательно прищурилась.

Гашковы были людьми зажиточными, пожалуй, самыми зажиточными в селе. Они жили в большом доме, обращенном фасадом к шоссе. Лоевы были их ближайшими соседями. Старый Добри был добрым человеком, умным и деловым. Правда, он слыл своенравным гордецом и нелюдимом, как и каждый богач, но Ангел Лоев прекрасно ладил с ним. На втором этаже выкрашенного в голубой цвет дома Гашковых была просторная застекленная веранда, которая казалась всему селу сказочным теремом. На веранде вдоль стены стояли горшки с геранью, и когда она цвела, дом как бы излучал особое благополучие, довольство и радость.

Старые Гашковы жили уединенно. Люди уважали их, но не любили. Добри Гашков холодно и свысока относился к своим родственникам, близким и дальним — чтобы они не занимали у него деньги. Но и особняку без друга не обойтись. Для Гашковых такими друзьями были Лоевы, да и не только друзьями, но и хорошими работниками, на которых всегда можно было рассчитывать.

Раньше почти весь нижний этаж дома Гашковых занимала бакалейная лавка. Расположенная на бойком месте, в центре села, она давала хороший доход. Но когда хозяин разболелся, товары распродали и лавку закрыли. С тех пор она служила кладовой и складом старой домашней рухляди. Туда заходила только старая Гашковиха. Здесь в мешочках и связках она хранила сушеные груши и яблоки, банки с вареньем, чучхелу, семена. Эти запасы предназначались для сына, который был на фронте, и дочери, вышедшей замуж за фельдфебеля. Дочь жила в Бургасе и очень редко приезжала в гости, оправдываясь тем, что ей не на кого оставить дом и троих детей.

Дружба Лоевых и Гашковых была давнишней — когда-то их отцы вместе ели и пили, вместе ходили на гулянки, а когда обзавелись семьями, побратались. С тех пор каждый год на Иванов день — день их братания, они собирались то у одного, то у другого, гуляли вместе со своими домочадцами, веселились, говорили о политике. Старики пели песни о России, ругали турок. Смотрели с надеждой на север и знали, что рано или поздно Дед Иван освободит их от проклятого ига.

После освобождения Болгарии оба соседа и побратима стали самыми убежденными русофилами в селе. Оба вступили в партию консерваторов, потому что эта партия считала, что залог благополучия нового болгарского государства в его дружбе с Россией. Они ненавидели всех, кто не разделял их убеждений. Любовь и преклонение перед Россией они завещали и своим детям.

Побратимы ругали либералов, врагов России. Уверенные в своей правоте, они, споря с либералами, смело нападали на них, отражали их атаки. Случалось, когда споры затягивались и все уже валились с ног от усталости и голода, один из побратимов оставался «на поле боя», а другой шел домой отдохнуть и подкрепиться, потом возвращался и сменял друга. Иногда, особенно накануне выборов, споры заканчивались дракой — противники пускали в ход кулаки, колошматили друг друга чем попало. Старый Лоев помнил, как однажды в день выборов к ним домой примчался один из односельчан, дрожащий, как осиновый лист, и бледный, как полотно. «Твоего отца убили!» — задыхаясь, крикнул он. «Что?! — взревел Лоев. — Кто убил? Где?» — «Возле школы… Сам видел, как ему руку оторвали!» Лоев схватил нож и бросился к школе. По дороге он встретил отца. Потный, красный, взлохмаченный, с окровавленным лбом, тот шел с видом победителя в окружении своих приятелей. Его пиджак был разодран. В драке с либералами кто-то схватил его за рукав и оторвал его. В суматохе крестьянину показалось, что старшему Лоеву оторвали руку.

Много лет уже обе семьи жили в согласии, ходили друг к другу в гости. Гашковы помогали Лоевым, когда тем приходилось туго, давали им то пшеницы, то муки, то денег. А Лоевы отплачивали им работой в поле или на гумне. Конечно, и теперь, в это проклятое время, Добри Гашков не откажет им. Старый Лоев встал, расправил плечи, посмотрел в окно.

— Какой туман! — с досадой сказал он. — До вечера не рассеется.

— Мало того, что по ночам тыкаемся в темноте, как слепые котята, так и днем не лучше, — с готовностью подхватила жена.

— С весны керосина не давали, — вспомнил Лоев.

— А если и давали, то сколько! Фитиля не намочишь.

— Ничего, придет время, мы им вернем, да сторицей! — пригрозил Лоев.

— Да только они живут себе в свое удовольствие, а вы лишь грозитесь! — укоризненно заметила жена.

Лоев нахмурился, хотел обругать ее, но только пробормотал что-то и направился к выходу.

В это время в дом вошла их младшая дочь. Она дрожала от холода и куталась в черную шерстяную шаль. Ее молодое красивое лицо казалось вставленным в темную рамку.

— Как там, Тина? — спросила мать, внимательно глядя на девушку.

— Все кончили, — ответила дочь. — Получилось очень хорошо. — Повернувшись к отцу, она попросила: — Пошел бы взглянуть.

— Сейчас, — кивнул он и шагнул к двери. — Посмотрю, что они там сделали, и пойду к Добри, — бросил он жене с порога.

Выйдя во двор, старый Лоев на минуту остановился, огляделся и зашагал к гумну. В тумане тенями бродили куры, мимо пробежала собака. Фруктовые деревья, темнеющие за колодцем, казались далекими и призрачными.

Во время молотьбы Лоевы зарыли в мякину два мешка с пшеницей. Но так как мешки были спрятаны не очень глубоко, а в село все чаще наведывались реквизиционные комиссии, Лоевы боялись, что их могут обнаружить. Староста, рьяный германофил, приказал своим людям присматривать за Лоевыми и Гашковыми. Он давно задался целью поймать их на чем-нибудь и передать военно-полевому суду, но у него ничего не выходило. Это злило его, он ругал полицейских, своих подчиненных, и грозился сам нагрянуть с обыском к своим политическим противникам. И чем строже становились распоряжения о сборе продовольствия, тем злее и нетерпеливее становился староста. «Обшаривайте каждый угол! — кричал он с ожесточением. — Для чего вам железные вилы даны!» Прежде комиссии по реквизиции проходили по дворам только для отвода глаз и довольствовались жареными яйцами и вареными курами, которыми предусмотрительные хозяева пытались задобрить их. Но с этой осени обыски производились непреклонными запасниками под предводительством сурового усача фельдфебеля. Они ворошили солому в овинах длинными железными прутьями, тщательно выискивали замаскированные погреба в сараях, под навесами и под другими постройками. Искали зерно, припасенное на тяжелые зимние и весенние дни. При виде их у старой Лоевихи каждый раз от страха подкашивались ноги, она старалась напустить на себя беззаботный вид, быть любезной. Но это ей плохо удавалось.

За последние два дня невестки Лоевых и Тинка выкопали в маленьком летнем хлеву глубокую яму и поставили в нее большую старую корзину. Снаружи корзину обложили соломой, а изнутри обмазали глиной вперемешку с навозом. Старый Лоев велел обмазать корзину еще неделю назад, чтобы она успела высохнуть. Сейчас он шел посмотреть, все ли сделано как полагается.

Еще летом 1913 года[2], напуганные возможностью турецкого нашествия, люди зарывали в землю свой скарб, делая надежные тайники, где вещи были предохранены от сырости и гнили. А в эту войну они так понаторели в этом искусстве, что припрятанная пшеница сохранялась до самой весны, кукуруза проветривалась и не прорастала, а мука не плесневела, и в ней не заводились мучные червячки. И чем строже и придирчивее делались либералы, тем изобретательней становились крестьяне…

Лоев склонился над корзиной, опытным глазом определил глубину, потрогал ее и одобрительно кивнул. Он остался доволен своими невестками, чинно ожидавшими дальнейших распоряжений строгого, скупого на похвалы свекра. «Пусть ищут, собаки!» — подумал он про себя. Он знал, что зерно отправляют в Германию. А Германия воюет с Россией. Стало быть, кормя Германию, Болгария воюет со своими освободителями не только в Добрудже и Румынии, но и на всем Восточном фронте. «До чего довели нас эти подлецы! — негодовал Лоев. — Позор! Народ и солдаты голодают. А сколько молодежи гибнет! И ради чего?»

Лоев и без комиссий еле сводил концы с концами, с трудом кормил свою многочисленную семью. Ему и горсть зерна была дорога. А налоги становились все непосильнее. Лоев арендовал ежегодно две-три полоски у Гашковых, они были для него немалым подспорьем. Сколько там у него своей земли? Разве она всех прокормит? Гашков давал ему землю почти бесплатно, и Лоев был благодарен ему за это. «Эта зима будет самой тяжелой из всех, — думал он. — Хоть бы не ударили морозы…»

Погруженный в свои нерадостные мысли, он не заметил, как подошел к дому Гашковых. Толкнув ногой калитку, вошел во двор. По обе стороны от калитки тянулся забор из ржавой металлической сетки. От этого забора до противоположной улицы простирался сад Гашковых. Добри считался опытным садоводом, с ранней весны до поздней осени он возился в саду, все что-то копал, подрезал, подвязывал. Для него это было важным и тонким делом, и он с удовольствием прислушивался к похвалам своему саду.

В нижнем этаже, рядом с бывшей бакалейной лавкой, была небольшая светлая комната. В этой уединенной комнатке жили Добри Гашков и его жена. Дочь писала, что живет хорошо, и они были за нее спокойны. Но зато очень беспокоились за единственного сына, Русина. Он уже два года находился на фронте, в самом пекле. А он был их единственной надеждой. Они мечтали о том времени, когда он приведет к ним в дом молодую жену. Год назад он приезжал на побывку и оставил свое сердце у Лоевых. Озорной Христинке Лоевой, совсем еще девочке, он тоже нравился, она благосклонно отнеслась к его заигрываниям, и с тех пор потекли длинные фронтовые письма, полные вздохов и многоточий.

— Ну, Дина, что ты на это скажешь? — спросил жену Добри Гашков, прочитав ей письмо Русина, в котором он просил их согласия на женитьбу. Сын собирался попросить отпуск, чтобы обвенчаться с Тинкой.

— Хорошая девушка, — одобрила Дина. — И она нас знает, и мы ее знаем… Только бы Русин вернулся целым и невредимым…

Добри Гашков лег на топчан, облокотился на гору подушек, водрузил на длинный нос очки и стал шепотом читать газету «Мир». Он давно выписывал эту газету, аккуратно собирал номера и часто, когда хотел вспомнить о каких-нибудь событиях, заново перечитывал их и вновь переживал то, о чем в них писалось…

— О-о! — протянул он, увидев Лоева, и отложил газету. — Добрый вечер, Анго. Садись.

И хотя на топчане хватило бы места еще на троих, слегка отодвинулся, чтобы показать, как приятен ему гость.

Каждый раз, когда Ангел Лоев приходил к своему соседу, сверстнику и другу с просьбой, он чувствовал себя очень неловко. А особенно с тех пор, как оба они начали подумывать о предстоящем сватовстве. Но если в двери постучится нужда, тут не до стыда. Хорошо еще, что пришлось идти со своей бедой не к кому-нибудь, а к близкому человеку, который его поймет. Что бы он без него сейчас делал! Они не родня, но ближе друг другу иных родственников.

Гость присел на краешек топчана, вытащил из-за пояса коробку со свежим табаком.

— Ты чего это лежишь? Не захворал ли? — спросил Лоев и протянул коробку другу.

— Нет, здоров, да куда в такую погоду пойдешь, — ответил Гашков и взял коробку. Он скрутил цигарку, вернул табак и пошел к печке. Прикурив от уголька и сделав несколько затяжек, вернулся к топчану, лег, устроился поудобней. — По правде сказать, даже в корчму не тянет. Везде засели эти мерзавцы из общины… Глаза б мои на них не смотрели…

— И я не могу спокойно видеть этих паршивцев, — Лоев кивнул головой в знак согласия и тоже принялся свертывать цигарку.

— Не люди, а собаки, — процедил сквозь зубы хозяин и сплюнул.

— До чего дожили, Добри! — возмущенно воскликнул гость и, забыв о своем стеснении, подсел поближе к хозяину. — Народ измучили, страну губят!

— Они за это ответят!

— Ответят!

— Им это даром не пройдет!

— Не пройдет!

— Подавятся тем, что заграбастали!

— Подавятся!

Добри глубоко затянулся, выпустил через нос густую струю дыма и задумчиво сказал:

— Плохо, что войне конца не видать.

Лоев усмехнулся и произнес многозначительно:

— Они сами себе яму роют. Ты уж мне поверь!

Добри повернулся к нему и сказал авторитетно и убежденно:

— Плохи дела, Анго. Понимаешь — плохи! — повторил он и лег на спину. Отчаяние, написанное на его лице, смутило гостя. Обычно Гашков высказывался сдержанно, с достоинством, как человек, разбирающийся в политике. А тут вдруг…

— Что-нибудь в газете, а? — спросил растерянный, пораженный Лоев.

Добри наклонился к гостю.

— Не могу понять, что происходит в России, — произнес он с тревогой и болью.

— Почему? Что-нибудь пишут в газете?

— Пишут, пишут… — глухо пробормотал Добри. — Только… лучше бы и не писали.

Лоев сжался. Ему показалось, что его старый приятель что-то путает. Что могло так испугать его?

— Россия есть Россия, — сказал он. — Что с ней может случиться?

— Ха! — воскликнул хозяин, и в этом восклицании слышались и укор, и обида, и чувство превосходства. — Россия есть Россия, только России-то больше нет! Непонятно, что происходит — народ ли гибнет, государство ли пропадает. — Он опустил голову и, помолчав, добавил: — Не к добру все это, не к добру.

Лоев старался понять, что же произошло. Как может такое быть: до вчерашнего дня Россия была, а теперь ее нет? И как может русский народ погибнуть? Болгар куда меньше, а ведь выдержали пятисотлетнее турецкое рабство. И в эту войну гибнут люди, но народ остается. Россия погибла?.. Нет! Такого быть не может!

— Народ не может погибнуть, Добри! Шуточное ли дело — миллионы людей! — Лоев приподнялся, чтобы заглянуть в газету, словно она была ключом к разгадке всех тайн. — Царя свергнули, что ли? А? Что еще могло произойти?

— Сам дьявол впутался в их дела, Анго. Дьявол! — внушительно повторил Добри. — И царя свергли, и такую кашу заварили, что… — Он глубоко и сокрушенно вздохнул. — Не знаю…

— Так что же произошло? — В голосе гостя слышалось нетерпение.

— Швабы подложили русским хорошую свинью, — печально объяснил хозяин.

— То есть как это? — недоуменно и недоверчиво спросил Лоев.

— А ты разве ничего не знаешь о России? — Повернувшись к гостю, Гашков несколько секунд с укоризной смотрел на него, как бы говоря взглядом: «Ничего-то ты в политике не смыслишь. Россия гибнет, а ты спишь!»

Не на шутку встревоженный гость опять смутился.

— Ничего не знаю, — признался он.

— Пропала наша Россия, брат!

Лоев смотрел на друга во все глаза. У него пересохло в горле. Добри выписывал газету, читал ее, знал больше других — этого нельзя отрицать. В эту минуту Лоев вдруг почувствовал себя маленьким, жалким, ничтожным, слепцом, который ничего не знает, не следит за событиями и только слепо верит в свою Россию. А сосед казался ему проницательным, дальновидным политиком, от которого не может ускользнуть ни одно, даже самое незначительное, событие, происходящее в мире.

— Как? Когда? — спросил он.

— Швабы направили в Россию вагон большевиков и…

Лоев заморгал. Что говорит этот человек, в своем ли он уме?

— Каких большевиков?

— Евреев. Кого же еще! — зло отрезал Гашков, словно его собеседник тоже был замешан в этом деле.

Теперь Лоев припомнил, что в последнее время в корчме иногда говорили о каких-то большевиках, но кто они были и откуда взялись, он не знал, да и не интересовался этим. В первую минуту новость поразила его. Но оправившись, он рассердился.

— Ерунда! — сказал он. — Как может один вагон людей перевернуть целое государство? И какое государство! Россия — это ж полмира! Это все выдумки либералов.

Но на его собеседника эти слова не произвели никакого впечатления, настолько тот был уверен в своей правоте.

— Либералы рады-радешеньки, — зло ответил Гашков. — Они теперь на тех евреев молиться готовы.

— Послушай! — Лоев положил руку на плечо соседа. — Ну подумай сам — как может один вагон людей справиться с целым государством, а? Там что, народа нет?

— Народ! — презрительно процедил Гашков. — Народ, что стадо — куда его погонишь, туда и пойдет. Вот наш народ не хочет воевать, а ведь погнали же его в окопы Фердинанд и Радославов… Так и в России — обещали людям мир, землю…

— Кто обещал?

— Да этот… еврейский воевода… Какой-то Лелин…

Лоев задумался.

— Все это написано в газете?

— Пишут кое-что, но не все.

— А ты откуда все это узнал?

Хозяин ответил не сразу, но выражение его лица и поза говорили о том, что он получил сведения из надежного источника. «Тебе не стоит рассказывать о таких вещах, — как бы говорил он, — но так уж и быть, расскажу!»

— Позавчера я был в городе. Божков мне все подробно растолковал. — Он помолчал, подумал. — Но Божков говорит, что эти большевики долго не продержатся…

Да, раз он ездил к Божкову и тот так сказал, значит, положение в самом деле серьезное. Но все равно непонятна ему, Лоеву, вся эта история.

— Ты не спросил, кто эти большевики?

— Спросил, как не спросить. Что-то вроде наших тесняков[3]…

Лоев молчал. Божков — старый адвокат, депутатом парламента был, разные газеты читает, с большими людьми встречается. Может, все это и правда. Для Божкова Россия много значила. С мыслью о ней он ложился, с мыслью о ней вставал. К нему заходили все, кому были дороги освободители. В базарные дни его контора была битком набита людьми. Он всех принимал, отвечал на вопросы, для каждого находил доброе слово. Лоев тоже частенько наведывался к нему и всегда заставал его сидящим за большим письменным столом, над которым в золоченой рамке висел портрет русского императора…

2

Разговор о положении в России привел в смятение старого Лоева. В корчме поговаривали, что новое русское правительство предложило всем воюющим государствам заключить мир. Мир! Насколько Лоев понимал, это предложение было неплохим. Наконец-то остановится гигантская мясорубка, люди вздохнут свободно. И совсем не пропала Россия, как говорит Гашков.

Лоев послал старшего внука в город за газетой. И вечером прочитал ее от первой до последней строчки. В газете писали о боях на Македонском фронте, о разных визитах и встречах царей и министров, о событиях на других фронтах, где немцы, австрийцы и венгры одерживали бесконечные победы. Кое-что писали и о положении в России, но так коротко, путано и туманно, что Лоев ничего не понял. Его удивила не собственная непонятливость — он человек темный, да и в грамоте не силен. Его удивило, что о России упоминалось вскользь, в тридцати строках, как бы между прочим. А судя по взволнованности Гашкова, там произошло что-то очень важное, что, может быть, было важнее всей этой войны. Или Добри ничего не смыслит в политике и делает из мухи слона, или газеты врут, скрывают от народа правду!

Лоев снова перечитал все, что писалось о России, потом перечитал все другие сообщения — кто знает, может, в них найдется ключ к разгадке, но и после этого ничего не прояснилось. К кому же обратиться, кто растолкует ему все? Может, возвращающиеся с фронта солдаты? Или сыновья объяснят, когда вернутся?

Он силился понять, почему либералы радостно потирают руки, словно Россия стала их союзницей. Не ошибается ли новое русское правительство? Все это очень волновало старого Лоева, ему хотелось знать правду.

Лоев еще несколько раз заходил к Гашкову, но тот гнул свое — на чем свет ругал новую власть в России и считал, что она подослана чуть ли не самим сатаной. Измученный сомнениями, Лоев отправился в город. Он шел к Божкову, чтобы своими ушами услышать, что скажет старый адвокат, убежденный русофил. Но и Божков сказал ему то же самое, что и Гашков.

— Что же теперь будет? — спросил взволнованный Лоев.

— Ничего не будет, — буркнул в ответ Божков. — Ни русский народ, ни другие государства не поддерживают это правительство, оно долго не продержится, а возможно, и пало уже. Россия останется на мели. Так обстоит дело.

Почему Россия останется на мели? Лоев не мог этого понять.

— Потому что ничего не получит после поражения Германии и Австро-Венгрии, — объяснил Божков.

Унылый и подавленный вернулся Лоев домой. В объяснениях Гашкова и старого адвоката было что-то неясное. А что станет с Болгарией, если погибнет Россия? Лоев был уверен, что в России понимают — болгары не хотят воевать со своими освободителями, и если людей толкнули в окопы, то против воли. Он был уверен, что завтра, когда будут решаться судьбы мира, Россия, сильная и непобедимая, защитит Болгарию. Может ли она поступить иначе? Его вера в правду, в счастье, во все хорошее и светлое была связана с Россией. А тут толкуют, что Россия погибла.

«Путают они что-то, — не верил Лоев. — Россия не может погибнуть!»

Говорили, что новые правители России нечто вроде болгарских тесняков. А какие они, тесняки? Тесняком в селе слыл Калофер Калайджиев, а в городе самым известным был Иван Тонев. О Тоневе он слова плохого не слышал, да и Калофер был работящим, честным человеком. Старый Лоев не знал, за что боролась его партия, и, говоря по правде, не интересовался этим. За какое-то равенство, но за какое точно, ему было неясно.

Лоев собирался пойти к Калоферу, когда тот вернется с фронта. Интересоваться новым не стыдно. Этим Лоев не изменит своей партии. Если Калофер начнет морочить ему голову, он живо поставит его на место. До сих пор Лоев никому не уступал в спорах о России и ее могуществе. Он и к Ивану Тоневу может пойти, сказать пару слов, если тот станет наговаривать на Деда Ивана… Что из того, что Тонев ученый человек!

После перемен в России в корчме стали все чаще вспоминать о тесняках. Лоев не мог понять связи между ними и большевиками, захватившими власть в России, но внимательно прислушивался ко всем разговорам.

Говорили о тесняках и приезжающие в отпуск фронтовики. Они рассказывали, что тесняки тайно распространяют листовки, призывающие бороться против войны, против правительства либералов, против Фердинанда и его прихвостней. Солдатам нравились эти идеи. Они говорили, что тесняки зарекомендовали себя храбрыми солдатами и бесстрашными агитаторами. Война войне! — призывали они. По мнению Лоева, это было правильно. Если бы все думали так, проклятые либералы сейчас не управляли бы страной, а Фердинанд давно собрал бы свои швабские пожитки и убрался бы восвояси.

Летом в отпуск приезжал Стоян, старший сын Лоевых. Тогда еще ничего не было слышно о событиях в России, да и что собственно Стоян мог рассказать — он служил в тылу, охранял какой-то склад, жил неплохо и ждал окончания войны, чтобы вернуться домой. Младшие, Милин и Илья, воевали на фронте. Они давно не приезжали, и старый Лоев со дня на день ждал их на побывку. У них-то наверняка полный ворох новостей. По их письмам, особенно по письмам Ильи, исчерканным военной цензурой, было видно, что они знают многое.

Вскоре заговорили о мире между Тройственным союзом и Россией. Об этом писали газеты. Но будет ли заключен мир с Англией и Францией? Это тоже было очень важно. «Если наши не заключат мир с Англией и Францией, — думал Лоев, — парни останутся на фронте, погибнут ни за что ни про что…»

Много гибло на фронте молодежи. Каждую неделю в село приходили похоронные. А сколько матерей, жен, сестер, отцов и братьев, получивших известия о тяжелых ранениях своих близких, жили в постоянной тревоге, ходили по селу, как неприкаянные, бегали к каждому отпускнику, тревожно спрашивали, не знают ли те чего-нибудь о раненом. Одни умирали от ран, другие возвращались инвалидами, без рук, без ног, без глаз. Лоев с болью смотрел на них, а жена его крестилась перед иконами. У невесток при виде почтальона замирали сердца.

Раньше Лоевиха никогда не интересовалась политикой. Как и все крестьянки, она считала политику мужским делом и имела совсем смутное представление о государствах и их правителях. Правда, о России она кое-что знала, и не только потому, что дома часто говорили об этой стране — в свое время она сама встречала русских солдат, угощала их. Она видела генерала Гурко, который останавливался в их селе, и память о нем неразрывно связывалась в ее сознании с Россией. По ее мнению, Гурко был самым великим генералом в мире, и она гордилась, что видела его собственными глазами. Но в последнее время старая Лоевиха все больше интересовалась воюющими державами, знала имена некоторых государственных деятелей и часто спрашивала, когда заключат мир.

— Будет конец этой напасти? — приставала она к мужу и смотрела на него внимательно, испытующе, словно хотела понять, не скрывает ли тот от нее чего-нибудь.

— Устал народ, — неопределенно отвечал он. — Третья война уже…

— До сих пор берег нас господь, хоть бы до конца ничего не случилось.

Много раз Лоевиха заговаривала с мужем о политике, о войне, но он отвечал неохотно, сухо, считая, что жена ничего в этом не смыслит и в таких разговорах мало толку. Она понимала его мысли и мучилась. Лоевиха интересовалась войной и политикой просто потому, что в окопах мерзли и мокли ее сыновья. У нее болела душа за них, за их судьбу… Она припоминала разговор со старухой из соседнего турецкого села. Это было после окончания войны между Болгарией и Сербией, в 1885 году. Турки, до тех пор все еще питавшие надежду вернуть былую власть, поняли, что пришел конец их господству, начали распродавать свое имущество и уезжать на родину. Одна турчанка позвала ее однажды, чтобы дать ей ведерко свежего обрата. И разговорилась. Тяжело им сниматься с насиженных мест, но другого выхода нет, такова воля аллаха. В 1876 году, в войну с Сербией, старуха потеряла сына.

— Ох-о! — восклицала она и терла свои покрасневшие глаза. — Свое царство иметь нелегко… Увидите теперь — не будет вам жизни от войн…

Лоевиха вскоре забыла слова старой турчанки. А теперь часто вспоминала и спрашивала себя: «Разве и впрямь нельзя и свое царство иметь, и жить в мире?..»

От забот и постоянного страха за сыновей старая Лоевиха высохла, лицо ее избороздили морщины. С тех пор как началась война, ее сердце как бы сжалось в комок. А забот становилось все больше. Нужно было кормить внуков, а хлеба не хватало, не было масла, да и обносились все порядком…

Крестьянки частенько собирались у ворот, чтобы потолковать о событиях. Больше всего говорили о сельском старосте и его помощниках, укрывавших товары, которые присылали для населения. Они тайно продавали их, наживались, богатели. Женщины проклинали душегубов на чем свет, грозились, что соберутся всем миром и выгонят их из села.

— Долго мы еще будем терпеть такое? — кричала Лоевиха. — Жизни не стало! Надо показать этим собакам из общины, почем фунт лиха!

И раньше, до войны, трудно было сводить концы с концами, нужда никогда не покидала их, но такой нищеты, как в эту войну, Лоевиха еще не знала.

Морщины на ее лице разглаживались лишь в те редкие дни, когда в отпуск приезжали сыновья. Вот и теперь она радостно встретила неожиданно нагрянувшего Илью, младшего. Месяца два он не писал домой ни строчки. Лежал в госпитале. Поправившись, получил двадцатидневный отпуск. Илья учился в гимназии, и старый Лоев считал его ученым человеком. На помятых погонах сына желтели сержантские нашивки. Дети с любопытством разглядывали их, родители бросали на них полные затаенной гордости взгляды. Они считали, что не будь сын таким своенравным и ершистым, он многого достиг бы на военной службе. Несколько раз отец пытался внушить ему, что нужно быть посмирнее, потише, но Илья только махал рукой и заговаривал о другом.

Война опротивела Илье. Его мобилизовали в 1911 году, в 1914 он вернулся домой. Потом его призвали на маневры. В 1915 году он женился, но через несколько месяцев после свадьбы снова надел солдатскую шинель. И вот уже кончается 1917 год, а он все на фронте, все под огнем.

И он ругал войну и мечтал вернуться к своей семье, к мирной жизни.

Ребята залезли в ранец и вытащили пропитанные потом портянки, грязное нижнее белье, несколько книг из «Походной солдатской библиотеки» и три книжки сказок в пестрых обложках. На дне ранца они нашли краюху солдатского хлеба, испеченного из какой-то непонятной смеси. В нем были и отруби, и смолотая вместе с початками кукуруза, и просо. На вкус он оказался горьковато-кислым, противным.

Сынишка Ильи откусил кусок, поморщился и с отвращением выплюнул, сказав:

— Хлеб-то протухлый!

Девчушка понюхала хлеб и покачала головой.

— Воняет! — сказала она и протянула краюху взрослым.

Все принялись разглядывать ее, пробовать. Когда хлеб разламывали, он тянулся, словно в тесто были замешаны нитки.

— Вот чем нас кормят, — с горечью заметил Илья.

— Куда же тогда идет наша пшеница, сынок? — спросил отец. — У нас последнее отбирают, от налогов белого дня не видим.

— Куда-то идет, только не нам.

Илья рассказал, какой белый хлеб и какое хорошее мясо едят немцы. «Смотрим мы на них, и у нас слюни текут. Пробовали просить, но они, жмоты, не дают». Болгарские солдаты шли на хитрость — устраивали кулачные бои или танцы кукеров — ряженых. Немцы прибегали поглазеть и поразвлечься. «А тем временем, — весело объяснял Илья, — наши «реквизиционные» команды забираются в их землянки и тащат оттуда все съестное…» Дети восторгались находчивостью болгар, а старый Лоев грустно качал головой.

— Голь на выдумки хитра, — произнес он. — И будет ли конец этой напасти, а?

— Умные люди показали нам, что нужно делать, — ответил Илья.

Люди? Какие люди? И что они показали? Лоев давно жаждал услышать что-нибудь новое, радостное… Сын откроет ему глаза, успокоит его изболевшуюся душу…

Целый день в доме толпились родственники и знакомые, расспрашивали Илью о фронтовой жизни, о своих близких. Незаметно подкрался вечер. Старому Лоеву не терпелось расспросить сына о настроениях солдат, узнать что-нибудь о России, но все не удавалось. Он с нетерпением дождался утра. Неутомимая, сияющая от радости Лоевиха достала свои неприкосновенные запасы и замесила тесто для пирога. А отец разговорился с сыном. То, что рассказал Илья, удивило и поразило его.

— Русский народ пошел правильным путем, — сказал он твердо и уверенно.

— Я так и знал, сынок! — радостно воскликнул отец. Нет, не обманулся он в братушках.

— Русский народ показал всем народам, что надо делать!

— Правда? — Старику, которого душили слезы радости и восторга, казалось, что ему снится что-то очень интересное, желанное, но неосуществимое.

— Русский народ построит новую жизнь не только у себя, он переделает весь мир, — продолжал Илья.

Не заблуждается ли сын? Может, его обманули? Откуда ему известно все это?

— А как же тогда газеты? В них пишут совсем другое, сынок. — Лоев вспомнил о своем разговоре с Гашковым, со старым адвокатом Божковым, о толках в сельской корчме.

— В каких газетах? — казалось, Илья ждал этого вопроса.

— Ну… «Мир», что получает побратим Добри, «Утро», что читают в корчме…

— Разве это газеты? — презрительно усмехнулся Илья. — Только темнят, с толку сбивают простых людей. — Илья пошарил во внутреннем кармане куртки, вытащил измятый лист, осторожно развернул его. — Вот здесь пишут правду.

Слова сына приятно удивили старика. Удивили не тем, что оказалась такая газета. Он ожидал этого. Ему, старому русофилу, очень хотелось, чтобы в Болгарии нашлась газета, защищающая Россию. Но теперь было приятно сознавать, что он заранее предвидел это. Когда-нибудь — а такое время непременно настанет — братушки, наведя порядок в своей стране, не смогут упрекнуть болгар в том, что они оставили их в трудную минуту… Старик дрожащими руками взял газету, бережно расправил ее, словно держал что-то очень хрупкое и драгоценное.

Вся газета была испещрена белыми квадратами.

— Видишь, как ее цензура разделала, — заметил Илья.

— Почему? — недоуменно спросил отец.

— Потому что она говорит правду.

Старик прочел заглавие — «Рабочая газета».

— Это газета тесняков?

Илья утвердительно кивнул.

— Ты… ты стал тесняком? — старик посмотрел на сына так, словно видел его впервые.

Илья смутился.

— Читай… все фронтовики ее читают… — Он в упор посмотрел на отца. «Ну а если и стал тесняком, что из того!» — говорил его взгляд.

Старый Лоев задумался, машинально погладил усы.

— Только она пишет сейчас правду о России? — тихо, с тайной надеждой в голосе спросил он. Он знал, что никакая другая газета не поддерживает новое русское правительство, но ему хотелось, чтобы его разубедили.

— Только она, — быстро ответил сын. Лоев замолчал. Очевидно, в душе старого русофила происходила борьба. Сын внимательно следил за выражением его лица, ждал, что он скажет, готовился к серьезному спору. Но отец, очевидно, уже пришел к какому-то решению.

— Ладно, посмотрим… Дай-ка мне газету на денек, почитаю на досуге.

— Возьми… Я тебе и другие номера дам…

Илье всегда хотелось найти с отцом общий язык. Он ожидал криков, ругани, угроз. И теперь вздохнул облегченно. Значит, и здесь, в глубоком тылу, люди уже не те, что были раньше. Но насколько глубока эта перемена? И может быть, изменился только его отец?

«Поживем — увидим», — решил Илья.

На следующий день он встал поздно. Его, отпускника, никакими делами не занимали. Он пошел на кухню и застал там отца, точившего напильником старый топор.

— Ты что ж, один пойдешь пилить? — спросила мужа Лоевиха.

— Не женского ума это дело, — не оборачиваясь, ответил тот.

— Сама знаю, что не женского, только одному-то тяжело, — заметила Лоевиха. — Вон пусть Илья поможет…

Добри Гашков разрешил Лоевым выкорчевать у него в саду старую грушу при условии, что другую они выкорчуют и распилят для него. Деревья приволокли на двор еще месяц назад, но до сих пор не распилили. Старик намеревался прихватить с собой на эту тяжелую работу жену Ильи, здоровячку, но теперь молодуха ни на шаг не отходила от мужа, а брать старших снох было неудобно. Еще неудобнее было взять Тинку — не пристало девушке краснеть и срамиться перед будущими свекром и свекровью. Да и Гашковы могут подумать, что он привел с собой дочь, чтобы показать, какая она работящая… И он решил сам распилить грушу и наколоть дрова.

Илья поинтересовался, для чего отец точит топор. Старик буркнул что-то себе под нос, чтобы отвязаться от любопытного сына, но потом все же ответил. Илья ловко выхватил у отца топор, провел пальцем по острию, одобрительно кивнул головой и встал.

— Я все сделаю, — сказал он и пошел к двери.

Старик попытался было отговорить его, но быстро сдался. Через несколько минут они вместе вошли в дом своих соседей.

— Ого! — радостно воскликнул при виде их Гашков. И, не по годам резво вскочив, стиснул фронтовику руку. — Слышал я краем уха о твоем приезде и все думал, зайдет ли, уважит ли старика… И не из-за чего другого, а просто тяжел я стал на подъем, мне и к столу-то идти не хочется… Ну, благодарствую, Илийка! Благодарствую!

Добри Гашкову нравилось, когда его навещали. Он считал себя первым человеком на селе и любил, чтобы ему выказывали уважение. Особенно ценил он почтительность молодых, видя в этом признание своего общественного положения. В глубине души Гашков мечтал о том, что, когда их партия придет к власти, его выберут в Народное собрание. Но никому не говорил об этом, даже жене.

Илья сказал, что пришел повидаться с ним, привет от Русина передать, да и делом заняться.

— Без дела не проживешь, — заметил Гашков, взглянув на топор, который Илья оставил в углу. — Но сперва давай посидим, поговорим, выпьем по чарочке за хорошую весть…

Его жена, вернувшаяся со скотного двора, бросилась к Илье, обняла его как сына и заплакала.

— А что ж наш Русин не приехал, а? — спросила она с тревогой. — Письма шлет, а сам не едет…

— Он жив и здоров, мы часто с ним видимся, — успокоил ее отпускник. — Наверно, приедет… Скоро приедет…

— Хоть бы уж поскорее! Женим мы его, будет в доме молодая хозяйка, а то мне одной трудно со всем управляться, — сказала хозяйка и принялась накрывать на стол.

Выпив рюмку ракии, Илья встал и взял топор, но старый Гашков остановил его.

— Успеешь наработаться. Давай сначала поговорим. Расскажи, как там на фронте, как живется солдатам, поговаривают ли о мире…

Илья рассказал о том, что положение на фронте становится все тяжелее, солдаты голодают, ходят разутые и раздетые, что немцы не оказывают никакой помощи…

— Дела! — сокрушенно качал головой хозяин. — Вот бы услышал это Радославов! Разбойник!

Илья сообщил, что силы неприятеля растут, на фронт бросают все новые части, на одно наше орудие приходится самое меньшее десять вражеских, а на один пулемет — целых сто.

— Сейчас нашим самое время заключить мир, но разве тупоголовые либералы додумаются до этого! — нетерпеливо перебил его Гашков. В его голосе слышалось безграничное возмущение.

— Наши вроде бы собираются заключить какой-то мир с Россией, но не для того, чтобы остановить эту мясорубку, а наоборот, — заметил Илья.

— Да с кем там в России мир заключать? — старый Гашков повернулся к своему молодому гостю. — Не сегодня-завтра выметут оттуда этих большевиков, и наш мир полетит ко всем чертям. Эта власть там долго не продержится!

Последние слова Гашков произнес с уверенностью, исключающей всякие возражения. «Если тебя, молодой человек, коснулась на фронте большевистская зараза, — говорили и его тон, и вся поза, — если ты не идешь праведным путем христиан, я тебя разнесу в пух и прах. За такие вещи никто от меня пощады не жди!» Он слегка вздернул голову, и лицо его приняло вызывающее выражение. Гашков принимал такую позу и говорил таким тоном, только когда хотел показать, что в данном вопросе никому не уступит…

Илья пытливо взглянул на хозяина. На его губах заиграла снисходительно-презрительная усмешка. Он забыл, что находится в глубоком тылу, где кое-кто, живя в достатке, не отказался от своих довоенных взглядов. «Если дать этому человеку власть, он бы расстреливал «непокорных» солдат с большим остервенением, чем раскормленные и тупые царские генералы. Разговаривает так, словно приказывает! Ишь ты!.. Но ничего, я с него собью спесь!» — с ненавистью подумал Илья, а вслух спросил:

— Почему же?

Гашков пренебрежительно махнул рукой.

— Послали немцы вагон бандитов ловить рыбу в мутной воде! — Хозяин гневно засопел и вытащил табакерку. — Да их раздавят, как гнид!

Илья побагровел, потом побледнел и, взяв себя в руки, сказал, слегка заикаясь, но твердо чеканя каждый слог:

— Обманули тебя, дядя Добри! Обманули! Неправда это! Обманули тебя!

Тон молодого отпускника не понравился Гашкову. Этот тон обидел, огорчил, разозлил его.

— Ученые люди мне это сказали, парень, — сказал он назидательно.

— Радославов тоже ученый, — ответил Илья с уверенностью человека, лучше разбирающегося в тонкостях политики. — Он даже доктор.

— Ты мне про него не говори! — Гашков подскочил, как ужаленный. — Божкова знаешь, нашего Божкова из города, а? — Тут он снова с вызывающим видом вздернул голову. — Так вот он-то мне все и объяснил.

Гашков ожидал, что Илья прикусит язык при одном упоминании имени общепризнанного авторитета. Но не тут-то было.

— Раз Божков говорит такие вещи, значит, он сам не лучше Радославова!

Старый Лоев смотрел то на одного, то на другого, вздрагивал при резких ответах сына, огорчался, когда на лице его соседа появлялось обиженное выражение, боялся, что дело может кончиться ссорой, но в глубине души был доволен сыном, его прямотой, его умением разбираться в политике, замешательством самолюбивого сельского богача.

Гашков пожал плечами, развел руки.

— Ну что ж, тогда ты скажи, что произошло в России.

— Произошла революция, — без раздумья ответил Илья.

Гашков не ожидал такого прямого и дерзкого ответа.

— Произошел разбой! — крикнул он. — Вот так, да будет тебе известно!

— Да ты не сердись, дядя Добри! — Молодой гость удивленно посмотрел на хозяина.

— Как же мне не сердиться, если ты всякую чушь тут несешь?

— Ты, дядя Добри, меня спрашиваешь, я и отвечаю, — с достоинством сказал Илья. — Газеты пишут, что в России произошла революция, весь мир говорит об этом, только ты ничего не хочешь слушать. Правда, кое-кому она пришлась не по вкусу, но революция есть революция. Солдаты ждут, что она принесет им мир. Они верят в это. И я тоже верю и знаю, что так оно и будет, а что думаешь ты — твое дело.

— Мое дело должно быть и твоим делом! — Старый Гашков поднял руку, ткнул пальцем в сторону Ильи и повелительно произнес: — Не ступай на гнилую доску, послушай меня, старика, а то пожалеешь!

— Кто на какую доску ступил, покажет время. — Илья усмехнулся.

— Не все ешь, что дают, — с важным видом изрек Гашков.

— А это зависит от того, насколько человек проголодался, — отпарировал Илья.

— Всякое чудо — на три дня. Запомни это, может, понадобится.

— Бывают и долговечные чудеса!

— Слушай того, кто многое повидал.

— Если уж говорить об этом, то мы, дядя Добри, такого понасмотрелись в окопах, что тебе и не снилось.

3

Лоев долго думал над этим разговором. Хотя сын и старый сельский богач не сказали друг другу обидного слова, расстались они как после тяжелой ссоры. И это было вызвано не случайным словом. Лоев понимал, что причины здесь более глубокие и серьезные. Он видел — порвалась невидимая ниточка, прежде связывавшая его с другом, соседом и побратимом.

Илья прав. Сто, тысячу раз прав! Добри Гашков не видит дальше своего носа. До сих пор Лоев считал его знатоком в политических вопросах. А на поверку вышло, что он отсталый и недалекий человек. Мир идет вперед, а он топчется на одном месте. И даже пятится назад. «Хочет вернуть старое. Реакционер», — сказал про него Илья. Лоев долго думал над словами сына. И здесь он прав. Реакционер. Правильно — реакционер! Трудно думать такое о старом друге и недавнем единомышленнике, но ничего не попишешь, что правда, то правда.

После разговора у Гашковых Лоев часто подолгу беседовал с сыном. И ему казалось, что на старости лет он окончил своего рода высшую школу.

— Большевики в России забрали у богачей землю и отдали ее бедным крестьянам, — объяснил отцу Илья. — Ленин сказал, что земля должна принадлежать тем, кто ее обрабатывает.

Теперь у русских крестьян есть своя земля. Вот в чем сила большевиков. С ними народ, и они с народом… И пусть себе Добри Гашков рассказывает про вагон евреев, посеявших смуту в России… А Ленин… Каким же необыкновенным человеком он должен быть!

Да, вот в чем дело, вот почему болит душа у Добри Гашкова. За землю свою трясется. И недаром. Правду говорят: коли медведь у соседей пляшет, и ты его жди. А это не простой медведь — сибирский медведище. Оттого-то Божков и называет новое русское правительство правительством антихристов.

Лоев передал жене разговор Гашкова с Ильей. Он не сказал, что дело дошло почти до ссоры. Только намекнул, что Гашков стоял на своем, а Илья — на своем, что они так и не договорились и, кажется, побратим теперь дуется. Лоевиха, однако, поняла, почему муж говорит ей об этом и что может за этим последовать.

— А ты что же смотрел! — с укором сказала она ему. — Одернул бы Илью.

— Зачем одергивать? Они говорили о политике и поспорили из-за России…

— Из-за России! — оборвала его она. — Не надо было Илье перечить ему. О чем бы он ни говорил, нашему лучше было молчать… Ведь знаете, Тинку им отдавать собираемся. Вот вернется Русин, сыграем свадьбу…

— Не то чтобы уж очень поспорили, — попытался смягчить удар Лоев. — Побратим говорил, что новая власть в России плохая, а Илья защищал ее.

— Ну и пусть бы себе говорил, незачем было Илье встревать, что ему за дело до того, какая она в России, власть-то! — злилась на сына Лоевиха. — А ты что говорил? — накинулась она на мужа.

— А что мне говорить? Ничего не говорил! — оправдывался тот. Видно, что-то они с Ильей сделали не так, навредили Тинке, но не мог же Илья сидеть как оплеванный, не мог поджать хвост, точно дворняжка. И хотя слова жены расстроили Лоева, он не жалел, что Илья противоречил самолюбивому богачу.

— А ты не догадался сказать, что Илья ошибается, что он еще молод, многого не понимает? Не догадался? — Старуха была похожа на встревоженную наседку, готовую броситься на каждого, кто посягнет на ее любимое дитя.

— Нет, — тихо, но твердо ответил Лоев.

— А почему? — не оставляла в покое мужа рассерженная мать.

— Потому, что Илья прав. Понимаешь? — вскипел Лоев.

— Понимаю! — Она скрестила руки на груди и закачалась взад-вперед, охваченная отчаянием и негодованием. — Понимаю, что ты выжил из ума и все дело можешь испортить… Вот что я понимаю.

«Не навредили ли мы в самом дело дочери, а?» — подумал старик и виновато присмирел.

— Не могу я кривить душой! — выкрикнул он, но в его голосе сквозила неуверенность. — Хватит того, что я молчал. А надо бы в глаза сказать ему, что Илья прав.

— И кому ты вредишь? — недоумевала старуха. — Кому вредишь, муженек? Своей же дочери!

— Если я им не нравлюсь такой, какой есть, это их дело. Для моей дочери муж найдется! — резко ответил он.

— Да ну?! — жена смерила его презрительным взглядом. — Найдется такой хороший парень, и такое хозяйство, и такой дом без невесток?.. С одной золовкой, да и та за тридевять земель… Голова у тебя на плечах или тыква! — ругала она мужа.

Он снова чуть было не вскипел, но сдержался, не ответил ей. Партия и в самом деле была очень хорошей, лучшего жениха для дочери не найти. Илья сказал умные, правильные слова, но так ли уж он прав? Взмутился мир, что там на дне — пока не видать. А если Илью обманули, если завтра окажется, что новая власть в России действительно губит страну?..

Неспокойно, смутно было на душе у старого Лоева. Беспокоили его не только гнев своенравного соседа и судьба дочери. Была причина поважнее. В его жизни произошла какая-то еще не осознанная им самим перемена. Он понимал, что эта перемена вызвана сменой власти в России, разговорами с Ильей, всеми тяготами, выпавшими на долю народа. Иногда он по привычке заходил к Гашковым, но больше для приличия, чем из потребности. Да и Добри Гашков, несмотря на то, что они мало говорили о политике, выглядел недовольным, задумчивым, хмурым. Он опять занемог, временами охал от боли, и лицо его принимало землистый оттенок. Жаловался, что люди стали нечестными, лгут и воруют. Испольщики тайком обмолотили рожь и спрятали ее и от него, и от реквизиционной комиссии; от урожая табака ему досталась только треть, хотя договаривались делить его пополам; батрак, которого он взял из соседнего села, упрямый, молчаливый и несговорчивый парень, связался с какими-то непутевыми ребятами, водит домой своих дружков, угощает их. Гашков не решается его выгнать, не решается даже отругать, потому что тот копал ямы, в которых зарыли зерно. Посмей ему только слово сказать — он тут же выдаст, а проклятые либералы из общины только и ждут случая свести счеты со старым русофилом.

А Добри Гашков не привык церемониться с батраками, он гнал их за малейшую провинность, отказывался платить заработанные деньги. Делать милые глаза какому-то сопляку, бояться собственной тени, каждую минуту дрожать, ожидая возмездия либералов, ему, не привыкшему терпеть и покоряться, было тяжело и обидно. Он утешал себя только надеждой на то, что когда к власти придет его партия, он со всеми расквитается за свои страхи и унижения.

Кончилась тяжелая долгая зима. Людей измучили нужда, своеволие властей, плохие вести с фронта. Наступала голодная весна. Дождей не было, озимые дали реденькие всходы. Нивы поросли бурьяном, превращались в пустыри. Суеверные старушки усердно посещали церковь, ходили к старому попу, беспробудному пьянице, от которого за версту несло водкой. Они рассказывали ему свои сны, просили отслужить молебен на сельской площади. Поп не отказывался, но быстро забывал о своем обещании, а когда ему напоминали, обещал снова.

И Гашковы, и Лоевы с нетерпением ждали Русина, расспрашивали о нем отпускников. А Русин все не приезжал. Каждую неделю Тинка получала от него длинные горячие письма, читала их украдкой и тосковала. Мать зорко следила за ней, и по волнению и блеску глаз девушки видела, что все идет хорошо. И старая Лоевиха начала с тревогой думать не только о своих сыновьях, но и о соседском сыне, который вскоре должен был стать ее зятем.

Беспокоилась она и о приданом. Вещей у девушки было мало, да и сватам нечего было дарить. Однажды в разговоре с Гашковихой она пожаловалась, что не из чего ткать, нет пряжи, а готового приданого тоже не купишь.

— Не беспокойся ты об этом, Мара, — успокоила ее Гашковиха. — У меня сундуки полны всякой одежды, пусть себе носит на здоровье… Только бы Русин вернулся целым и невредимым, сыграли бы тогда свадьбу, а о приданом и не думай… Мне не приданое, а сноха нужна. — И, утомленная домашними хлопотами, одиночеством, страхом за единственного сына, она расчувствовалась: — Да я буду на нее, как на икону, молиться, на руках ее носить буду…

Старой Гашковихе казалось, что женитьба каким-то образом отведет от ее сына опасность, а сноха принесет в дом новые утехи, новые надежды…

Наступил великий пост. В первое воскресенье после масленицы приехал Русин.

Его приезд обрадовал старых родителей, снял у них камень с души, но свадьбу в такое время сыграть было нельзя.

— Не везет нам, да и только! — сокрушался старый Гашков. И мягко упрекал сына: — Что же ты не сказал, что женишься, не попросил отпустить тебя пораньше?

Больше всех огорчался сам Русин.

— Солдат себе не хозяин, — объяснял он, проклиная свою службу. — Едим по команде, спим по команде, умираем по команде… Я говорил и с фельдфебелем, и со взводным, и с ротным, но они не верят… Их тоже винить нельзя — врать стали солдаты, от службы отлынивать… Ты, говорят, пока посватайся, заручись согласием, привези из села водочки, а после пасхи все устроим, отпустим тебя на несколько дней, вот и обвенчаешься…

— Хоть бы отпустили, — вздохнул утешенный отец. — Ты попроси опять, тебя от этого не убудет…

— Если дело дойдет до высшего начальства, наверно, не отпустят, — озабоченно сказал Русин. — Все зависит от обстоятельств… Очень трудно дают отпуска, не хватает людей…

— Людей не хватает? — спросил отец и задрожал от гнева. — В тылу полно либеральских харь… Зачем они здесь, а? Только народ грабят и травят…

— Одна надежда — на взводного. Он адвокат, из запасников… Душа человек. Последнее солдатам отдаст…

— Ладно, сынок, нет худа без добра, — смирился отец. — Сделаем так, как посоветовало начальство, посватаемся сейчас, а после пасхи, когда приедешь, сыграем свадьбу…

Устроили помолвку. По этому случаю старый Гашков пригласил в гости всех своих родственников и друзей. Послали телеграмму дочери в Бургас. К радости родителей, она неожиданно приехала с двумя малышами. Дочь располнела, была разряжена и накрашена, на голове у нее красовалась шляпа. По виду женщины было видно, что ее муж находится в тылу, умеет воровать и складывать деньги в кубышку.

Невеста целыми днями бегала, хлопотала, пела. Всю неделю будущие сваты потчевали друг друга за здоровье и счастье своих детей. Быстро бежали считанные дни солдатского отпуска. Каждый вечер Русин через заднюю калитку пробирался в маленькую комнатку за кухней, где, млея от счастья, его ждала Тинка. Она жадно и ненасытно, с каким-то ожесточением целовала его смуглые щеки, гладила черные, заботливо подстриженные и аккуратно причесанные волосы, долго и загадочно смотрела в его круглые темно-карие глаза. Он до боли сжимал ее в объятиях, клялся в верности, обещал все время думать о ней, писать два раза в неделю, во что бы то ни стало добиться отпуска, чтобы отпраздновать свадьбу. Тинка была на восемь лет моложе его и, хотя уже стала его невестой и вскоре должна была стать женой, оставалась для него ребенком, он относился к ней как старший брат, обязанный ее любить и опекать. В один из вечеров они по обыкновению сидели на лавке, тесно прижавшись друг к другу, освещенные дрожащим светом лампы. Русин вдруг улыбнулся, мечтательно глядя в противоположный угол.

— О чем ты думаешь? — спросила Тинка, уверенная, что он может думать только о предстоящем неизбежном возвращении на фронт.

Но он еще шире улыбнулся, погладил ее по волосам и ответил:

— Вспомнилось что-то. Мне тогда было лет шестнадцать-семнадцать, я уже в женихах ходил. И как-то встретил тебя на улице. Ты была в новом платье. Возвращалась из школы. Я дернул тебя за косичку, ты рассердилась. Какой ты тогда была красивой!

— Лучше, чем сейчас? — лукаво спросила Тинка.

— Нет, — Русин смутился. — Просто я хотел сказать тебе, о чем тогда подумал. Господи, думаю, если бы она была постарше и я мог на ней жениться! Мне стало очень грустно из-за того, что ты такая маленькая, а я такой большой…

— А теперь?

— А теперь война нам помогла.

— Хоть бы до конца войны ничего не случилось, — сказала Тинка, и в ее глазах мелькнула тень скрытой тревоги, непреодолимого страха.

На другой день после ужина они опять сидели обнявшись на лавке в маленькой комнатке, прислушиваясь к веселому треску затопленной печи. Русин принялся рассказывать ей о фронте. Начал с того, как отопляются землянки, заговорил о товарищах, о начальстве, потом увлекся и стал рассказывать о тяжелых боях, кровавых атаках, об убитых…

У Тинки глаза расширились от ужаса. Приподнявшись, она закрыла Русину рот своей маленькой твердой ладонью.

— Не хочу слушать об этом. Не хочу! — крикнула она.

Он крепко прижал к себе девушку, поцеловал и виновато сказал:

— Не буду, не буду… Да это не так страшно… Только выглядит так издалека…

После помолвки Тинка часто заходила к Гашковым, помогала им по хозяйству. Гашковиха смотрела на ее проворные загорелые ручки, ловкие, уверенные движения и молила бога: «Господи, сохрани мне сына, пусть он приведет мне в дом эту девушку!»

— Ну, мама, нравится тебе моя невеста? — спросил ее как-то Русин.

— Что спрашивать, сынок, — ответила умиленная мать. — Я ее сызмальства знаю, она мне почти как родная дочь. И станет совсем родной, если на то воля божья… Только бы эта проклятая война кончилась…

— Все кончается, кончится и война, — успокоил ее сын.

— Так-то оно так, сынок. — старуха судорожно глотнула, голос у нее задрожал. — Хоть бы господь услышал нас, хоть бы вернулись вы целыми и невредимыми…

Русин мало сидел дома — только когда к ним приходила Тинка. Целые дни он проводил у Лоевых — крутился около Тинки или рассказывал многочисленному Лоевскому семейству о своих фронтовых злоключениях.

Добри Гашкову никак не удавалось поговорить с сыном. Наконец он улучил минутку и завел разговор. Ему хотелось проверить, насколько правдивы слова Ильи Лоева. Русин принялся рассказывать о тяготах фронтовой жизни, о начальстве, о боях, о голоде. После революции в России тесняки стали еще активнее. Они читают фронтовикам свою «Рабочую газету», разъясняют события, правильно истолковывают их, и солдаты им верят. Тесняки хорошие товарищи и храбрые солдаты, никогда не откажут в помощи в трудную минуту.

Старый Гашков слушал молча и время от времени внимательно поглядывал на сына, словно хотел убедиться, что это он, а не кто-нибудь другой, почесывал свой длинный нос, скреб в затылке. Что-то сжимало ему грудь, причиняло боль, угнетало.

— Значит, тесняки на фронте ведут за собой других, а? — спросил он.

— Солдаты с теми, кто за мир, — неопределенно ответил Русин.

Это заключение совсем не понравилось старику. Ему хотелось заметить, что только бездельники могут идти на поводу у тесняков, но он сдержался и промолчал.

— А знают ли солдаты, что тесняки могут забрать у них землю, как это сделали большевики в России, а? — нетерпеливо и резко спросил он.

— Кто думает на фронте о земле? — Русин грустно улыбнулся. — В могилу-то ее с собой не заберешь. Каждый думает о своей жизни…

Старый Гашков недовольно засопел, но ничего не возразил. «Вот до чего довели людей разбойники-либералы, — думал он про себя. — Нет теперь людям дела ни до земли, ни до порядка, ни до закона…»

— А вдруг и у нас все повернется так, как в России? — старик вопросительно посмотрел на сына. Но тот ничего не ответил.

«Надоело ребятам в окопах сидеть, вот и клюют на любую удочку, — решил старый Гашков. — Ну ничего, кончится война, вернутся люди домой, и все встанет на свои места». Эта мысль немного успокоила его.

Отпуск кончился, и фронтовика проводили в часть. Проводили с надеждой на скорое возвращение, на близкую свадьбу. Но никто не мог отделаться от страхов и сомнений. По дороге на станцию Тинка старалась казаться веселой, шутила, заговаривала о будущей совместной жизни. Но на сердце у девушки было тяжело, оно разрывалось от боли. Где-то в глубине сознания таилась страшная мысль — а вдруг эта проклятая война убьет ее молодость, вдруг она останется ни девушкой, ни вдовой?..

Но Тинка не давала ей волю, и на ее красивом чистом лице не было ни тени грусти. Она не должна казаться печальной, не должна выдавать свою тревогу перед его родителями, которых она уже считала своими. Да и он, ее послушный и умный Русинчо, не должен перед разлукой видеть ее тоску. Вчера вечером, когда они по-настоящему прощались — с бесконечными объятиями и поцелуями, она рассказала жениху, как у нее болит сердце, как не хочется, чтобы он уезжал на фронт. Но на станции Русин должен видеть невесту улыбающейся и счастливой, чтобы всегда и везде вспоминать ее такой.

А вернувшись со станции, она долго горько плакала в маленькой комнатке за кухней.

4

Невесело прошла пасха, которую Тинка ждала с таким нетерпением. Девушки завели было хоровод, но плясали как-то вяло. Запели новую песню, которую придумывали целый месяц. Но и песня получилась грустной и, как показалось Тинке, даже скорбной. В песне рассказывалось о молодом солдате, оставившем дома невесту. В первом же бою его сразила англо-французская пуля. Именно так и было сказано — англо-французская. Перед смертью солдат попросил товарищей передать матери и невесте, чтобы не ждали его, потому что он обручился с «черной землей македонской»… От этой песни Тинке стало не по себе. Дня три она ходила как больная. Ей снились страшные сны, она сама толковала их и тайком плакала… На гуляньях почти не было парней, разве что изредка мелькнет призывник. Одеты люди были плохо, не хватало продуктов, мало кто мог приготовить на праздник что-нибудь вкусное.

Многие семьи носили траур. Не веселились, не смеялись, не плясали и те, кто не получил похоронной — неизвестно, что случится завтра.

После пасхи крестьяне вышли в поле. Но война, казалось, прошлась и по нивам. Не было дождей, земля рано начала покрываться трещинами. Эти трещины зияли ранами на дорогах и нивах.

Превозмогая стеснительность, Тинка все чаще заходила к своим будущим родителям, помогала им по дому. Гадала, удобно ли помочь им и на огороде. Мать сердилась на нее: «Нас тут пять женщин, ступай, помоги свату, твой дом теперь там». И Тинка шла, целыми днями работала без устали, но не работа изматывала ее. Ее убивало мучительное ожидание, беспокойство за Русина. Время шло, а тот все не приезжал в отпуск. Правда, все время писал, что должны отпустить, но вот уже и короткие петровские посты не за горами, а его все нет.

В мучительных надеждах и страхах прошло лето. Говорили, что на фронте идут ожесточенные бои. Но это было ясно и без разговоров: приходили похоронные, бесчисленные письма из госпиталей от раненых, возвращались инвалиды. Конца-края войне не было видно. Россия заключила мир с Тройственным союзом, но теперь на нее напали Германия и Австро-Венгрия… Тинка плохо разбиралась в этих запутанных мировых проблемах, зато старый Гашков внимательно следил за событиями, недовольно сопел и вполголоса сыпал проклятиями. Падение правительства Радославова немного взбудоражило людей, но и новое правительство демократов и радикалов продолжало старую политику. А как понимал Гашков, эта политика была политикой Фердинанда.

— Где сели, там и слезли, — сердито ворчал он. — Пропала Болгария! Теперь нам конец!

Газеты писали о депутатах Народного собрания, отправившихся на фронт, чтобы поддержать дух голодных и босых солдат. Были среди них и депутаты от партии Гашкова и Лоева. Это смутило и поразило старого сельского богача. Он не знал, как это истолковать, пускался в пространные размышления, которые ни к чему не приводили. Как ни верти, а все выходит, что их депутаты борются за победу швабов. А победа швабов, по его мнению, была равносильна гибели России и уничтожению славянства. Так было написано в одной брошюре, которую еще до войны дал ему Божков. Что скажет Божков теперь? Может, сходить к нему? Но потом Гашков решил не ходить. Тяжело было у него на душе, даже вера в Божкова пошатнулась. Газета, которую он столько лет получал и читал, писала о войне до победного конца. И невольно Гашкову вспоминались резкие слова Ильи Лоева, которые тогда так не понравились ему. Вспоминались и слова Русина — на каждого нашего солдата приходится десять-пятнадцать вражеских, на каждое наше орудие — десять, на один наш снаряд — сто, пятьсот… Нет, не выдержать нашим, думал он, почему же не заключают мира?..

Русин писал часто, и в его письмах было много тревожных намеков. Лоевы, уже не надеясь на его скорый приезд, помрачнели. Тинка похудела, осунулась, не смеялась больше, не шутила. Злые языки плели о ней всякие небылицы. Одни называли се батрачкой без гроша за душой, другие — невенчанной женой, третьи злорадно потирали руки, ожидая плохих вестей о Русине. До Тинки доходили эти сплетни. Она молчала и увядала на глазах. Разве она виновата в том, что все так нескладно получается? Собирались сыграть свадьбу, а только обручились. Ждали Русина после пасхи, но вот уже и лето проходит, а его все нет. Она ходила к Гашковым, помогала им и всегда задерживалась допоздна — не могла оставить стариков. Она не знала, как называть их — отцом и матерью рано, она не венчана, а дядей и тетей тоже не годится.

Однажды вечером, вернувшись домой, она бросилась к матери, прижалась к ней и горько зарыдала. Та осторожно расспросила дочь и поняла, что ее мучит.

— Нет ничего ни дурного, ни зазорного в том, что ты помогаешь им. — Она погладила дочь по щеке. — Раз ты невеста их сына, твой дом наполовину там. Помолвка, Тина, — это половина венчания. И старики тебе — отец с матерью. Так их и зови. И чего до сих пор мучилась, ничего не говорила мне? А бабы пусть себе судачат, это они от зависти.

С этого дня на душе у Тинки стало спокойнее. И сил как будто прибавилось. Гашковы радовались, глядя на нее, и, думая о сыне, украдкой смахивали слезы.

Убрали кукурузу, обмолотили, высушили, ссыпали в мешки сморщенные мелкие зерна. Крестьяне ломали голову — как жить, урожай никудышный, земля ничего не родила в это лето. Приближалась суровая голодная зима. А вести с фронта становились все тревожнее, все запутаннее. Говорили о бунтах, о расстрелах. Письма от Русина приходили все реже.

Что стало с парнем? Мать терялась в страшных догадках и молила бога только об одном — чтобы сын остался жив. «Пусть хоть калекой вернется, господи, только бы живым остался!» — шептала она.

И вот разнеслась весть о том, что фронт прорван. Через неделю в селе появились первые солдаты. Они были наполовину отпускниками, наполовину дезертирами — оставив разбитые части, они не явились в гарнизон, ждали дальнейших событий. Солдаты не показывались на улице, но сначала родственники, а потом и все в селе прослышали об их возвращении. В надежде узнать что-нибудь о близких, к ним потекли матери и жены других фронтовиков. Но солдаты мало чем могли их утешить — на фронте все перепуталось, как размотавшийся клубок пряжи, каждый думал о спасении собственной шкуры.

От постоянного беспокойства и плохих предчувствий старый Гашков совсем сдал и не на шутку разболелся. Около него хлопотала только озабоченная Тинка. Гашковиха ходила по всему селу и расспрашивала каждого встречного и поперечного о своем сыне. Прослышав, что еще кто-то вернулся с фронта, она спешила к нему, слушала путаные объяснения и старалась прочесть в глазах фронтовика правду.

Выйдя из чужого дома, она бежала к себе, надеясь, что за это время вернулся и ее Русин.

— Да сядь ты, хватит бегать! — недовольно пробурчал однажды Гашков. — Будем ждать. Что уготовано господом, тому и быть.

Она попыталась сидеть дома, но вскоре материнское сердце не выдержало. И она стала наведываться в ближайшие села и даже в город.

— Был бы здоров, сходил бы в дальние деревни, — грустно говорила она и с мольбой смотрела на мужа.

Но он делал вид, что не слышит ее. «Соображенья у бабы нет, — думал Гашков. — Если бы Русин мог, сам бы объявился или хоть письмо бы прислал…»

Из газет тоже ничего нельзя было узнать. Да и что могли рассказать они о его сыне! Если погиб на поле боя, известят в свое время — вот и все. И никто в мире не поймет отцовского горя.

В одиночку, парами или целыми группами стали возвращаться демобилизованные. Из Лоевых первым вернулся Стоян. Войну он провел в тылу, поднакопил немного денег и теперь целыми днями прикидывал, как бы ему отделиться и зажить получше. Он был самым практичным и хитрым в их семье, умел из всего извлекать пользу. Обыкновенно он молчал, всем улыбался, старался никому не возражать, хотя у него были собственные убеждения. Перед войной он попытался заняться торговлей, но ничего не получилось — и капитала не успел сколотить, и мобилизация смешала все его планы. Старый Лоев редко хвалил Стояна, но многого ждал от его предприимчивости и гордился сыном. Через неделю после него вернулся Илья, а на следующее утро — Милин. В доме стало тесно, казалось, он сжался за время войны, уменьшился. Да и люди изменились. Вчерашние фронтовики требовали и одежду поновее, и нижнее белье, к которому привыкли в армии, хотели жить лучше, словно пытались наверстать упущенное. Но предложить им было нечего. Дороговизна росла не по дням, а по часам. Если подвернувшиеся продукты или вещи не покупали немедленно, через день-два цена на них удваивалась. В начале войны пять мер пшеницы стоили двенадцать-пятнадцать левов, а в конце — восемьсот-тысячу.

Старый Лоев схватился за голову. На его плечи легла забота о шестнадцати ртах. Конечно, сыновья — уже не дети, могут работать, но разве зимой работу найдешь? А ведь и зимой нужно есть, одеваться, кормить скот. Стоян занял со своей семьей отдельную комнату и заявил, что хочет отделиться. Старик сразу согласился выделить ему часть двора. Илья и Милин обещали помочь чем могут — из старого дома уйдут пять человек, станет просторнее и удобнее.

Но у Лоевых была и другая забота. Всех, а больше всего мать и отца беспокоила судьба Тинки. Она все еще была не замужем, тосковала, таяла на глазах. Но вот и эта забота отпала — перед рождеством вернулся Русин. Тинка преобразилась — повеселела, дурачилась, как шаловливый ребенок, пела. Обе семьи собрались у Гашковых отпраздновать возвращение жениха, послушать, что он расскажет. Сидя за длинным столом, все наперебой говорили, каждый хотел рассказать о пережитом, об услышанном и увиденном. Заговорили и о близкой свадьбе, которую хотели отпраздновать после нового года. Русин рассказал о своем побеге из плена. Подробно, стараясь ничего не упустить, поведал о своих злоключениях. Он говорил о незнакомых людях с таким увлечением и участием, словно только вчера с ними расстался. С благодарностью отзывался о тех, кто ему помог, проклинал тех, кто чинил препятствия. Благословлял счастливые минуты, удачные встречи, спасительные мысли.

— Я валился с ног от усталости, не ел несколько дней, совсем выбился из сил, а горам конца-края не было видно, — рассказывал он. — Решил положиться на случай и попросить помощи у первых встречных. Если попадутся хорошие люди — дадут хлеба и покажут дорогу. Если плохие… Эх, думаю, будь что будет! Притаился я в кустах у дороги, жду. Кто-нибудь появится же на ней. Так прошло часа два или три. Я уже отчаялся добраться до какого-нибудь жилья, как вдруг услышал скрип. Показались две телеги. Слышу — разговаривают. И говорят по-болгарски! Я вышел, окликнул говоривших, спросил, где я. «В Болгарии», — отвечают мне.

— Слава богу! — Добри Гашков облегченно вздохнул.

— Сейчас сербы на нас косо смотрят, — озабоченно сказал Русин. — Если бы меня схватили — живым бы не выбрался.

— А все благодаря господу и святой богородице! — Гашковиха по привычке перекрестилась.

— Признайся, Русин, не будь Тинки, не решился бы ты убежать! — поддела Русина жена Милина.

Все засмеялись, дети зашумели, только жених с невестой покраснели и опустили глаза.

— Если бы не Тинка, хлебать бы тебе еще лагерную бурду, — лукаво подкинула жена Ильи.

— Правда это, Русин? — ласково спросила мать.

— Правда, — Русин поднял голову и украдкой взглянул на невесту, которая вся светилась от счастья и радости.

— Когда человек жив и здоров, все беды забываются, словно они случились во сне, — подытожил философски настроенный Гашков.

— Хоть бы такого больше не повторилось, — словно по обязанности откликнулась Лоевиха.

— После такой бойни людей нелегко снова загнать в окопы, — заметил Добри.

— Что значит легко или нелегко? — резко возразил Илья. — Видите, что получилось — разгромили Германию и набросились на Россию.

— Россия — дело другое, — хозяин неодобрительно покачал головой.

— Почему же другое? — не отступал Илья.

— В России надо навести порядок! — назидательно сказал Гашков.

— Что касается порядка, так его раньше там не было! — Илья произнес это с такой убежденностью, что Добри взглянул на него с удивлением и недовольством.

Старая Лоевиха, внимательно следившая, чтобы никто из сыновей или невесток не рассердил будущего свата, вздрогнула и погрозила упрямцу пальцем. «Ну что за человек, господи! — злилась она про себя. — Думай, что хочешь, только не говори вслух, не серди людей!»

— Ты, Илья, слушай свата Добри! — одернула она сына, впервые назвав соседа сватом, и это всем понравилось. — Он больше жил, больше видел. А ты еще зелен и лучше молчи.

Илья мучительно глотнул, опустил голову и стал бесцельно ковыряться в своей тарелке.

— Дело не в том, кто больше видел, — смягчил ее слова Гашков, довольный вмешательством сватьи. — Молодые всего понавидались за эту войну, но… — Он замолчал, чтобы собраться с мыслями да, кстати, привлечь внимание всех сидевших за столом. — Нужно подождать, подумать, понять, что хорошо, а что плохо, и потом уже судить, что да как…

Гашков замолчал, довольный своим ответом, по его мнению, достойным, умным и внушительным. Он считал, что такой ответ образумит молодого политика, рассеет вызванное резким тоном смущение, и можно будет снова заговорить о политике, о том, что нужно делать после войны.

До сих пор, мучаясь мыслями о сыне, скованный страхом за его судьбу — ведь тот мог и погибнуть при отступлении, старый Гашков безучастно смотрел на тесняков и земледельцев, которые ходили по селам, агитировали, записывали вчерашних солдат в свои партии. А он, старый член самой серьезной, как он считал, партии, сидел сложа руки и ждал, когда сумасброды перестанут сходить с ума. Теперь пришло время действовать, собрать своих единомышленников и вмешаться в сельские дела. Он не терял надежды обратить сыновей Лоева в свою веру, втянуть их в политическую борьбу. Он надеялся, после того как они породнятся, завоевать их доверие, повести за собой. Парни они толковые и расторопные, с их помощью многое можно сделать…

5

После свадьбы старый Гашков несколько раз пытался заговорить с сыном о политических событиях, но тот как будто не желал заниматься этими вопросами. С одной стороны, отцу это было приятно — он считал увлеченность политической борьбой не особенно полезным и даже в некоторой степени неразумным делом. Сколько людей побросало из-за нее свои семьи, прибыльное ремесло! Но глядя на взбудораженное село, прислушиваясь к горячим спорам в переполненной корчме, видя, как молодые с жаром убеждают народ в правильности того, что большевики делают в России, Гашков негодовал. Ему казалось, что мир на краю пропасти, пропасти более страшной, чем развязанная либералами война. Сначала он успокаивал себя надеждой, что страсти разгорелись только в их селе да в двух-трех соседних. Но однажды он зашел в городе к Божкову. Старый адвокат внимательно выслушал своего верного единомышленника и согласился, что после войны дела пошли неважно.

— Мы идем к анархии! — выкрикнул он, и выпуклые синие вены на его висках вздулись от напряжения. — Тесняки и дружбаши[4] ловят рыбу в мутной воде, а мы спим.

Божков объяснил, что беспорядков следовало ожидать — люди исстрадались, многим недовольны, но беспорядкам надо положить конец, а это зависит от них, настоящих болгар.

«Настоящие болгары!» Это очень понравилось Гашкову.

— Тесняки и дружбаши бьют себя в грудь, орут, что они против войны и этим завоевывают симпатии, перетягивают на свою сторону людей, — убеждал распалившийся Божков. — А разве мы не были против этой войны? — раздраженно спросил он, словно Гашков ему возражал. — И мы были против этой войны. Зачем же нам молчать? Кого опять призвали спасать Болгарию? Нас. Кто поведет народ правильным путем? Наша партия. — Божков несколько секунд помолчал, потом схватил Гашкова за отворот толстого пальто. — Мы должны сейчас бороться не только за победу на выборах, мы должны завоевать симпатии народа…

Речь Божкова была долгой, убедительной и гладкой. В заключение он сказал своему старому приятелю:

— Что касается вашего села, у нас вся надежда на тебя. Собери родных, близких, соседей, организуй их, поведи за собой все село. Ты человек уважаемый, пользуешься авторитетом, только надо действовать, действовать!..

Старый Гашков вернулся домой, строя большие планы, но втайне он боялся, что не так-то все просто. Первым делом Гашков решил поговорить со сватом. В последнее время Лоев больше молчал и, похоже, избегал разговоров о политике. Пересилив гордость, изменив своим привычкам, Добри сам пошел к соседу. Начал Гашков издалека — с озимых, с яровых, с вики, которую уже пора сеять, с гусениц шелкопряда, которых можно разводить сообща. Коконы в этом году будут в цене. Можно взять две трети унции грены.

— Грена и помещение — мои, труд — твой, — предложил Гашков. — У меня целый сад тутовых деревьев, жалко отдавать листья на сторону. Выручку — пополам.

Лоев согласился разводить гусениц. Работы в поле у них немного, Илья с Милином пойдут в поденщики, а невесткам можно будет заняться шелкопрядом.

От хозяйственных вопросов Гашков перешел к политическим. Он говорил о мире, о новых налогах, о бунтах, революциях. Но Лоев только сопел, мямлил что-то и явно не хотел говорить на эту тему. И плохо было не то, что он отмалчивался. Плохо было то, что у него было свое мнение, и он просто не хотел спорить со сватом, боясь, что дело может кончиться ссорой, разрывом, а это повредит дочери. Поэтому лучше молчать. Гашков понял его. Он даже ожидал подобной реакции и разозлился.

— Ты зайди ко мне, — суховато пригласил он соседа, — поговорим еще…

Лоев пообещал зайти, проводил его до калитки, любезно попрощался и вернулся, подсчитывая, сколько он сможет выручить от продажи коконов…

Дома Гашков растянулся на топчане и задумался. Думал об укреплении своей партии, потом начинал прикидывать, сколько листвы понадобится, если взять две трети унции грены. Подсчитывал на пальцах родственников, с которыми нужно было поговорить о политике, вычислял, сколько левов получит за коконы, если это дело удастся. А почему бы и нет? Помещение светлое, просторное, и бывшую лавку под это можно приспособить, листа тутового у него всегда вдоволь, остается только как следует поработать. А почему не поработать, если нужно — соседские невестки крепкие, проворные, а он будет присматривать за ними, лишний глаз не помешает…

Гашков рассказал жене о гусеницах. Обычно он не посвящал ее в свои планы, привык приказывать, а она — молча исполнять. С тех пор как его снова начали донимать боли в желудке, он стал раздражительным, капризным, как ребенок, требовал, чтобы ему во всем угождали. И редкие минуты, в которые он делился с ней чем-нибудь, умиляли, трогали, переполняли гордостью сердце Гашковихи.

— Хорошо ты надумал, Добри, — похвалила она мужа. — Почему бы самим не выкормить гусениц? А то отдали бы шелковицы за бесценок, да еще неизвестно, как бы их обрезали… А так и я помогу, и ты присмотришь…

— А места у нас хватит? — спросил старик, вытаскивая табакерку и скручивая цигарку. — Две трети унции — это немало. И себе шелка можно оставить… Соткете что-нибудь Русину… молодухе…

— Как не соткать, — одобрила старуха. — Шелк на все годится. Да и денег выручим немало… Они нам достанутся как подарок.

— Вот только я все думаю, хватит ли у нас места, — начал он снова о помещении.

— Почему же не хватит? Хватит! — ответила она с восторженной убежденностью, словно давно об этом думала. — Наверху три комнаты…

— Где же три? — добродушно возразил он. — Ты что, кладовку за комнату считаешь?

— В кладовку Русин и Тинка переберутся, — ответила она. — Всего на месяц… не так страшно…

— Это можно, — Гашков одобрительно кивнул и сделал глубокую затяжку.

С наслаждением докурив цигарку, он удобно устроился на красной подушке и стал прикидывать, где и как они расположат полки для гусениц. Ему захотелось сейчас же самому увидеть помещение. Он встал и пошел наверх. Давно старый Гашков не поднимался на второй этаж, и сейчас ему все казалось чужим и незнакомым. Комнаты, годами тонувшие в пыли и паутине, сияли чистотой, пахли свежестью, все было выскоблено, вымыто, выстирано. Он отворил кладовку. Раньше в ней были свалены дырявые корзины, решета без дна, в углах валялись тряпки, рваные мешки, старые, пришедшие в негодность хомуты… Сейчас всю рухлядь вынесли, в углу на деревянной полке лежали аккуратно сложенные половики, матрацы, простыни. Маленькое оконце, в которое раньше просачивался мутный, ржавый свет, сейчас смеялось, блистало кристальной чистотой.

Старый Гашков удовлетворенно улыбнулся, обрадованный этим новым порядком в своем доме. «Скажите пожалуйста, — подумал он о молодой снохе, — пришла из бедного дома, где хоть шаром покати, но порядок знает, все умеет, вон как все прибрала».

Он остановился посреди узкого длинного коридора, измерил его на глаз. И здесь можно сделать несколько полок. Полки расположатся в два-три этажа. Надо будет собрать старые доски.

Дверь слева вела в лучшую комнату второго этажа. В ней поселились молодожены. Они еще до свадьбы долго приводили ее в порядок, белили, стучали, обставляли. Старый Гашков так и не зашел посмотреть, как они там устроились. Не хотелось ни вмешиваться в дела молодых, ни подниматься на давно заброшенный холодный этаж. Но сейчас его одолело любопытство — как распорядилась сноха в этой комнате? Он считал неприличным заходить к ним в спальню, но теперь у него было оправдание — нужно посмотреть, сколько полок поместится там. И он нажал на ручку.

— Ого! — воскликнул он с изумлением. И вошел, стараясь ступать как можно осторожнее, чтобы не задеть за что-нибудь. Выскобленные доски пола блестели как свежеструганные. В глубине комнаты стояла широкая удобная кровать. Она была застлана кружевным покрывалом, сквозь кружево просвечивала красная подкладка. На кровати лежали две большие подушки в белоснежных наволочках. На стене висел портрет Русина. Сын был снят в солдатской форме — в белой гимнастерке, в белой фуражке, темных брюках и высоких, тщательно начищенных мягких сапогах, которые и на фотографии сверкали, как лакированные. Рамка была сделана из мелких белых и розовых ракушек.

Старый Гашков никогда раньше не видел этого портрета, не знал, что в доме есть такая рамка. «Не знаем мы своих детей, — сказал он себе. — Они росли и мужали в казармах и окопах, изменились, а мы остались прежними»… Около кровати лежали разноцветные веселые половички. Старик смотрел на них со странным благоговением, почему-то они напомнили ему кабинет врача. Стараясь не ступать на чистые половички, Гашков подошел к кровати. Откуда она у них? Он осторожно приподнял покрывало. Ничего особенного — доски на козлах. А на досках два матраца. Вот и все.

Увиденное породило в Гашкове чувство уважения к молодой снохе. Комната молодоженов напоминала по своему убранству гостиную зажиточных людей. В такой комнате однажды его принял Божков. В стене около кровати была ниша. Сейчас там стояло большое зеркало, которое годами пылилось в пустой лавке. Перед зеркалом лежали две коробки и несколько номеров газеты «Мир». Увидев газету, которую он выписывал уже много лет, старый Гашков одобрительно закивал головой.

— Читает, значит! — вполголоса воскликнул он и снова подошел к кровати. Ему показалось, что один угол ее немного приподнят. Старик машинально откинул край матраца и отпрянул, как ужаленный. Под матрацем лежала большая стопка газет. Это была газета тесняков. Сначала он осторожно прикоснулся к ним, словно боялся обжечь пальцы, потом взял несколько номеров, просмотрел их и растерянно заморгал. Многое ему стало ясно. Он понял, почему вечерами после работы сын торопился подняться к себе, почему в праздники, загнав скот, закрывался в своей комнате и не выходил часами. Несколько раз он спрашивал, где Русин, и сноха неохотно говорила, что он наверху. Но, конечно, словом не обмолвилась о том, что он читает газету тесняков.

Гашков перебрал всю стопку. На нескольких номерах было написано имя Русина. Сын несомненно выписывал эту газету. Не было сомнений и в том, что подписал его Илья Лоев. Нет, не нравится Гашкову этот парень. Не будь Илья близким родственником, он бы его на порог не пустил. Говорили, что Илья ходит по селу, агитирует людей вступать в свою партию. Ходит и в город за газетами, разносит их, собирает деньги на подписку, вносит их куда следует. А кто числится в их партии? Голодранцы, те, кто из нужды не вылезают.

«Илья понял, что ничего путного из него не выйдет, вот и пошел к теснякам. Но зачем с ними наш Русин якшается? Видимо, не смог отказать шурину. Так оно и есть. А когда отец с ним говорит, он отмалчивается, норовит уйти. Ну хорошо! Я вам покажу!» — мысленно грозился Гашков. Сначала он разозлился и на Русина, и на Илью, и на свата Ангела, но вскоре злоба уступила место обиде, противному чувству одиночества.

«Испортился народ за войну, — с грустью рассуждал сельский богач. — Раньше еще издалека перед зажиточным человеком шапку снимали, а сейчас и от собственных детей никакого почета»… Раньше Гашков думал, что всеобщее увлечение тесняками кончится месяца через два, страсти перебродят, как молодое вино, и люди пойдут старой проторенной дорогой. Но месяцы идут, а тесняки становятся все сильнее. И в России власть большевиков не падает, а укрепляется, страна одерживает все новые победы, идет вперед. И чем эта революция так понравилась всему миру? Совсем антихристы взбесились, если не побоялись забрать у богатых имущество!

Некоторые газеты были совсем мятые. Бумага протерлась на сгибах, буквы были едва видны. Значит, Русин брал их с собой в поле, читал там. А может быть, давал и другим почитать. От этой мысли Гашков поморщился. «Мой сын — тесняцкий агитатор! Мало у меня других забот, так еще и это…»

В стопке были и прошлогодние номера. Значит, давненько Русин читает «Рабочую газету»!.. Гашков судил о Советской России, о власти большевиков не только по сообщениям газеты «Мир» — иногда он просматривал в корчме другие газеты. Но не знал и не интересовался тем, что пишут болгарские коммунисты. Его охватило горячее любопытство. Вот совсем свежий номер, наверно, только вчера получен. Газета не смята, ее еще не выносили из дому. Гашков развернул ее. Что это за заглавие? Пишут об идеях, о штыках… Но дальше буквы слились, запрыгали у него перед глазами. Тогда он вытащил очки, водрузил их на длинный нос. «Увидел бы меня сейчас Божков!» — подумал он. Хорошо, что в эту минуту Божков далеко.

Старик подошел к окну, за которым сияло веселое солнце, и углубился в чтение. Сначала смысл написанного не доходил до него, и он даже хотел бросить газету, но тут наткнулся на строки, где упоминалось о России, и решил дочитать до конца. Дальше, однако, говорилось о коммунизме. А так как Гашков не знал, что такое коммунизм, он с интересом продолжил чтение. В газете писали, что коммунизм победит во всех странах мира, что это так же точно, как и то, что завтра взойдет солнце. «Ишь ты!» — засопел Гашков и снова уткнулся в узкую колонку:

«От победы коммунизма зависит не только предотвращение новой империалистической войны, более страшной, чем недавно окончившаяся, от его победы зависит само существование народов. Только победа коммунизма может предотвратить возвращение человечества к варварству».

«Смотри, какие пророки!» — с неясной тревогой пробормотал Гашков и скривил губы. Ему вдруг показалось, что тесняки поднялись на недосягаемую высоту, все видят, все знают, рассуждают твердо и убежденно. «Воробьев пугают!» Он бросил газету, но тут же снова поднял ее.

«Гибельные последствия мировой войны — дороговизну, разруху, голод, безработицу, растущую смертность — народам не выдержать при старом общественном строе».

«Вот что их беспокоит!» — оживился Гашков, словно нащупал слабое место своих противников.

Он снова склонился над газетой.

«Колоссальный долг, доставшийся в наследство от войны и исчисляющийся тысячами миллиардов, способен остановить всякое дальнейшее развитие общества».

Против этого трудно было возражать, но именно поэтому старый Гашков разозлился. «Н-да, — он закрутил головой, — эти лоботрясы знают, куда бить!»

Статья заканчивалась словами, насторожившими Гашкова.

«Старое общество безвозвратно осуждено на гибель. Рушатся его основы, и бешеная ярость буржуазии не предотвратит его окончательной гибели. Эта ярость только доказывает его бессилие. Мощная волна коммунистических идей, прокатившаяся по всему миру, — предвестник близкой и несомненной победы нового общества».

Старого сельского богача трясло как в лихорадке. Его охватил необъяснимый и непреодолимый страх. Раз Русин тайком читает эту газету, все это не пустые угрозы тесняков.

«Что делать?» — спрашивал себя ошеломленный Гашков.

Однажды он видел, как их река вышла из берегов. Это произошло после проливных дождей. Вода была мутной, темной, как берега, она сметала все на своем пути, и ничто живое не могло остановить ее стремительного напора.

Коммунизм казался ему сейчас таким же сильным и грозным, как вышедшая из берегов река.

«Уж не наступило ли время второго пришествия?» — думал пораженный своим невольным сравнением Гашков.

Каждое слово этой статьи и жгло, и западало в душу… Да, страшна эта газета, опасна!

Он сунул газеты на прежнее место, поправил покрывало, чтобы молодые не догадались о его посещении, и тихо, на цыпочках, вышел, стараясь не ступать на половики.

Внизу, как уже много лет подряд, хлопотала жена, неутомимая, внимательная, покорная. Гашков сел на топчан, сжал голову обеими руками. В дверях показалась Гашковиха, недоуменно остановилась, потом вошла. Муж не поднял головы, не взглянул на нее. Его часто мучили боли в желудке, и она привыкла к его ворчанию, плохому настроению, раздражительности. Женщина хотела выйти из комнаты, но ей показалось, что на этот раз ему намного хуже, чем обычно. Она подошла к мужу, постояла над ним, ожидая, когда он поднимет голову. Тогда она спросит, что с ним, как ему помочь, но муж не изменил позы. Она села рядом, положила ему на плечо руки.

— Очень болит, Добри? — спросила она так ласково и участливо, что ему стало жаль эту мученицу, с самого дня свадьбы старавшуюся угодить ему, расположить к себе, завоевать право на человеческое отношение, на теплое слово.

Он отстранил ее руку, поднял голову. Жена вопрошающе вглядывалась в его серое усталое лицо. В его глазах застыли горечь и обида.

— Ничего у меня не болит, — сухо сказал он.

Ей хотелось расспросить мужа, хотелось, чтобы он хоть раз излил ей свою душу, поделился своими мыслями, своей мукой, но она боялась рассердить его. Разозлившись, он грубил ей, безжалостно осыпал самыми обидными словами, окидывал презрительным взглядом.

— Может, поешь чего-нибудь? — перевела разговор Гашковиха на тему, которая не могла вызвать в нем гнева.

— Не хочу! — ответил Гашков, и женщина не могла понять, действительно ли он еще не проголодался или хочет от нее отвязаться.

6

Раньше, когда у него было тяжело на душе или политические события развертывались не так, как ему хотелось, Гашков шел к Лоевым и подолгу толковал со своим старым верным другом и соседом. Они безоговорочно осуждали всех, кто не разделял их взглядов, грозились все поставить на свои места, когда их партия придет к власти. Тогда они беспредельно верили в Россию, в ту Россию, которая принесла им свободу.

Сейчас Гашков с грустью вспоминал те времена. С какой головокружительной быстротой все переменилось! Он не мог принять советской власти. Революция, которую разные негодяи совершили в ноябре[5] позапрошлого года, по его мнению, была делом рук антихристов. Перемены, которые произошли и продолжали происходить там, по его убеждению, противоречили установленным порядкам и законам.

И вот он, старый, уважаемый прежде богатый человек, остался в одиночестве, отвергнутый жизнью и людьми. Отошел от него и Ангел Лоев. Два приятеля, несмотря на родство, почти не встречались, но и при встрече разговора по душам не получалось. Сыновья обратили старого Лоева в свою веру — в этом Гашков не сомневался. Особенно постарался младший сын, Илья. Несколько раз Гашков затевал с ним спор, хотел вправить ему мозги, но молодой тесняк был языкастым, говорил как адвокат, в долгу не оставался и доводил старика до отчаяния. Гашков пыхтел и сыпал проклятиями. Он чувствовал себя отставшим от времени. Ему казалось, что жизнь и люди ушли вперед, но бежать за ними, копаться в книгах и газетах, чтобы спорить с горластой молодежью, ему не хотелось. Да и не по силам было. А бессилие озлобляло.

Тесняки стали называть себя коммунистами, а свою партию — коммунистической, как называлась и та партия, что пришла к власти в России. Они открыто заявляли, что, взяв власть, отберут у богатых имущество. Старый Гашков привык к своим нивам, к своему дому, к своим поденщикам и испольщикам, к ленивой и сытой жизни, уготованной для него судьбой.

В этом богатстве, в этом положении заключались его сила, его гордость, уверенность в завтрашнем дне, в собственном превосходстве. Правительства и раньше сменялись, кое-кто из общины был не прочь напакостить ему, но дом, хозяйство всегда оставались для него надежной крепостью.

А сейчас какие-то коммунисты, науськиваемые коммунистами России, его старой доброй России, хотят все у него отнять, сравнять его с другими и даже больше — поставить его ниже других, уничтожить. Новая Россия, Россия коммунистов, большевиков, разлучила его с Лоевым и другими старыми друзьями и единомышленниками, а старой России больше не существовало. Раньше он черпал в ней веру, надежду, силу. Россия нас не оставит, Россия нас понимает, Россия нам поможет — так говорил он людям, и люди его слушали. А что сказать им теперь?

Эти большевики со своей революцией отняли у него Россию. Без нее он повис в воздухе. И чем больше он думал об этом, тем больше ненавидел и своих коммунистов, и русских большевиков, и всех, кто шел их путем. Он не сомневался в своей правоте, но, вступая в споры с молодыми, видел, что его слова не достигают цели, понимал, что отстал, упустил что-то такое, что дает силу его противникам. Это раздражало и озлобляло старика.

Побывав в комнате молодоженов, обнаружив у них под матрацем газету тесняков, Гашков стал выжидать удобного случая, чтобы поговорить с сыном, вразумить его. Но сын явно избегал оставаться наедине с отцом. Все время проводил с молодой женой, совсем отошел от родителей. Молодые жили своей жизнью, далекие и чужие. Сноха, как и всегда, вечно хлопотала, вечно что-то делала. Старалась угодить свекру и свекрови, особенно ему, свекру, но старому Гашкову казалось, что именно она виновата в этом отчуждении, что она тянется к Лоевым и тянет за собой мужа.

С тех пор как начали выкармливать гусениц, в доме Гашковых постоянно толкался народ. Три снохи Лоевых срезали ветви с шелковиц, перевозили их на тележке, обрывали листья, раскладывали их по полкам. Гусеницы день и ночь ели и быстро росли. Старый Гашков переселился из своей уютной комнаты в старую заброшенную пристройку, когда-то служившую кухней. В ней стояла небольшая, давно не использовавшаяся печь. Вырванный из привычной обстановки, он загрустил в своем новом неудобном жилье. Но все же следил за тем, как идут дела, и был доволен расторопностью молодых женщин, хотя временами ему казалось, что Лоевская орава захватила его двор, распоряжается его добром. В большом пропахшем прелыми листьями и потом доме звенели смех, песни, веселые голоса. Все это было непривычным, новым. В праздничные дни и по вечерам, вернувшись с поля, Русин с Тинкой помогали Лоевым. Молодые женщины шутили, мужчины поддевали их, и широкий двор Гашковых, дремавший многие годы, пробуждался и окунался в бурную, неведомую ему доселе жизнь.

Но при появлении старого Гашкова молодежь замолкала. Старик обижался. Прокаженный он, что ли, почему от него таятся?..

Иногда заходил, вернувшись с поля, и Ангел Лоев. Старые приятели, как и раньше, садились рядом, угощали друг друга табаком, свертывали цигарки, с наслаждением курили, но в разговорах не было уже прежней задушевности. Ангел Лоев избегал споров о политике, особенно о положении в России. Но по намекам свата, по его коротким высказываниям, даже по его молчанию в известные моменты Добри Гашков понимал, что Лоев не откажется от своих взглядов. Было ясно, что их отношения держатся только на родстве. Ангелу Лоеву явно не хотелось ссориться и рвать со свекром дочери. «Какой дипломат! — зло думал Гашков, правильно расценивая поведение свата. — Это жена его учит, старая лисица!» Гашков понимал, что рано или поздно они сцепятся, после чего или снова найдут общий язык, или совсем перестанут встречаться.

А ему тоже не хотелось рвать отношения с Лоевыми. Если они поссорятся, сноха станет для него вроде бы чужой, да и нельзя будет рассчитывать на помощь Лоевых. А чего только они ему не делали — и пахали, и мотыжили, и жали, и молотили, ребятишки пасли скот… Одним словом, были чем-то вроде бесплатных батраков…

Собрали коконы, продали их. Гашков забрал половину денег и повеселел. «Хорошо, когда выпадают легкие денежки!» — думал он и хитро подмигивал. И раньше Лоевы работали на него, но с тех пор как они породнились, он рассчитывал еще больше использовать их.

На широком дворе Гашковых снова воцарилась тишина. Особенно тихо было днем, когда Тинка с Русином работали в поле. Но и с их приходом мало что менялось. Тинка молча возилась то с бельем, то с посудой, а Русин с наступлением темноты куда-то уходил и возвращался поздно. Часто ужинали без него. Однажды старый Гашков не выдержал.

— Где это Русин все время пропадает? Почему его постоянно нет дома? — спросил он, ни на кого не глядя, но было ясно, что вопрос обращен к снохе.

— У него свои, мужские дела, — торопливо ответила Гашковиха.

— Дела! Шляется, бездельничает!

Из газет и разговоров в корчме он знал, что коммунисты подняли голову по всей Болгарии, знал, что правительство грозится расправиться с ними. Гашков беспокоился за сына — впутал его Илья в свои дела, и теперь Русин якшается с коммунистами! Одна мысль об этом и злила, и мучила его.

В один из вечеров, когда Русин собирался уйти, отец окликнул его. Они присели на дышло стоявшей у колодца телеги.

— Ты куда каждый вечер ходишь? — старик искоса посмотрел на сына. — Где пропадаешь до петухов? Неужто не нагулялся до свадьбы?

Русин смутился, покраснел, буркнул что-то, но понял, что легко ему не отделаться. А сказать отцу, куда и зачем он ходит, не мог, не имел права. Старик раскричится, может поднять шум на все село.

— Собираемся с друзьями, — сказал он, преодолев первоначальное смущение и взглянув на отца. — Почему ты спрашиваешь?

— С какими друзьями? — отец смотрел хмуро и недоверчиво. По раздражению, с которым он спрашивал, Русин понял, что старый злится не из-за Тинки. Он догадался, куда гнет отец, и насторожился.

— С друзьями… на фронте вместе воевали… — Русин волновался, но внешне выглядел спокойным.

— Знаю я этих друзей! — Старик насупился. Он тяжело дышал, ноздри его расширились — явно решил поругаться. — По кривой дорожке повели тебя твои друзья.

Русин снисходительно улыбнулся. Видно, отец все еще считает его мальчишкой и отчитывает, как провинившегося ученика.

— Какие друзья ведут меня по кривой дорожке? — Он с любопытством и вызовом посмотрел на отца. «Раз затеял этот разговор, — говорил его взгляд, — давай доведем его до конца!»

— Сам знаешь, какие! — Старик нахмурился. — Я тебя только предупреждаю.

— За предупреждение спасибо, но ошибаешься. — Русин говорил медленно, с достоинством и, выходило, что не отец его, а он наставляет отца. — У меня хорошие друзья, они плохому меня не учат и не станут учить. И… — Он запнулся и замолчал.

— И? — настойчиво повторил старик.

— И… и… и потом — я не маленький.

— По годам-то нет, а вот по уму — неизвестно, — многозначительно заметил отец.

— Надеюсь, что за эту войну немного поумнел, — твердо ответил Русин.

— Уважай тех, у кого голова побелела, сын.

— Когда надо, я прихожу к тебе за советом и буду приходить.

— А когда не надо? — Старик приподнялся и окинул сына насмешливым взглядом.

— Тогда делаю то, что считаю нужным, — хрипловатым голосом ответил сын.

— Когда ты поступаешь по своему разумению, я за тебя не боюсь, — наставнически сказал отец. — Но боюсь, что ты увязался за зелеными юнцами…

— Посмотрим… — Русин хотел что-то возразить, но промолчал.

— Как бы не стало поздно.

Русин внимательно посмотрел на отца. О чем он, собственно, беспокоится? Наболтали ему что-нибудь или вбил себе в голову какую-нибудь глупость?

— Ты, отец, о чем это? — спросил он тоном задетого за живое человека. — Я что, вор, разбойник, что я сделал?

— Потом поговорим, — отец махнул рукой, потому что не был уверен в своих опасениях и наверняка знал только то, что сын читает газету тесняков.

— Давай уж лучше сейчас поговорим! — с решительной настойчивостью потребовал сын.

Но старик молчал. «Хоть бы я оказался неправ, — подумал он. — Но я прав, прав…» Невыносимая тяжесть легла на сердце. Он вытащил табакерку, скрутил цигарку, жадно, глубоко затянулся. Ему казалось, что почва уходит у него из-под ног. Самые близкие люди не понимают его, не хотят ему помочь. Сквозь пальцы смотрят на происходящие кругом беспорядки, сами осложняют политическое положение и, как ему казалось, заводят его в тупик, из которого нет выхода. С презрением, которое пронизывало его до костей, старый Гашков смотрел, как все меняется, ломается, преобразуется. А ему не хотелось меняться. Ему хотелось, чтобы все шло так, как шло до сих пор, и устраивалось так, как было выгодно ему. Как хорошо жилось еще лет пять назад! А что стало теперь? Если бы он, Добри Гашков, проспал эти пять лет и теперь проснулся, он бы решил, что весь мир сошел с ума… И ничего этого не случилось бы, если бы не развязанная Фердинандом и либералами война… И если бы не большевистская революция в России, помутившая рассудок людей.

Гашков встал, осмотрелся, поколебался с минуту. Ему хотелось пойти в корчму развеяться, но подумав о том, что придется вступать в споры с тесняками, махнул рукой и повернул к старой кухне. Заглянув внутрь, он потянул на себя дверь, чтобы закрыть ее, и вдруг увидел на полу несколько номеров «Мира», смятых и выпачканных шелковичными червями. В это время двор пересекала его жена. Он резко спросил ее, она ли застилала его газетами полки. Уверенная, что не совершила ничего предосудительного, Гашковиха утвердительно кивнула головой. И тогда его обуяла неудержимая ярость. Он принялся громко, ожесточенно осыпать жену бранью. Его крики были слышны на соседнем дворе, несколько прохожих остановилось на шоссе, злорадно ухмыляясь. Изругав последними словами растерявшуюся старуху, он громко хлопнул калиткой, вышел на улицу и направился к ближайшей корчме.

7

Год выдался урожайным. Крестьяне торопились поскорее убрать хлеб, чтобы наконец-то поесть вдоволь после долгих голодных военных лет. Ангел Лоев не мог прокормить многочисленное семейство собственной пшеницей и надеялся купить зерно по сходной цене. Но пшеница не подешевела. Даже наоборот, подорожала. Подорожали и другие продукты.

— Что за чертовщина! — сердился старый Лоев. — Можно подумать, что целый мир голодал и до сих пор не может наесться.

— То-то и оно-то, что целый мир! Сколько сил было брошено на эту войну, — сказал Милин.

— Война еще год назад кончилась, — негодовал Лоев, — а до сих пор простой иголки на базаре не сыщешь. А если и найдешь где-нибудь, то такую цену заломят, что и не подступишься!

— Иголки, отец, из железа делают, и притом из самого лучшего, а железом мы убивали друг друга, — заметил Илья. — Да и война еще не кончилась.

— Как так не кончилась? — удивленно спросил старик.

— Идет война против Советской России, — ответил Илья.

— Правда, еще воюют, — согласился Лоев. — Но там другое дело — там пускают в ход все, что осталось с большой войны.

— Западные державы вооружают армии белогвардейцев новейшим оружием. Война идет нешуточная, — пояснил Милин.

— Конца-края не видно, — озабоченно произнес Лоев. — А говорили, что большевиков был только один вагон, что их через пару месяцев прогонят.

— Кто это говорил? — поинтересовался Илья.

— Сват Добри… И Божков тоже… Ходил я к нему, просил растолковать, что к чему.

— И он так растолковал, а? — Милин улыбнулся.

Отец опустил голову. «Что плохого в том, что я пошел за советом к ученому человеку?» — хотелось спросить ему.

— Он и сейчас то же самое болтает, — Илья презрительно махнул рукой.

— Наш сват и сейчас раз, а то и два в неделю ходит к Божкову, — сказал старый Лоев. — И тот его накачивает. Сват называет новую власть в России властью антихристов.

— Не к Божкову, так к другому пойдет, — бросил Илья. — Сват Добри соблюдает свои интересы… Боится, как бы коммунисты добро у него не забрали…

— Ждет — не дождется, когда свергнут советскую власть, — вставил Милин.

— Подождет! — в тоне Ильи чувствовалась угроза.

— Как вспомнишь при свате о Ленине, его всего передергивает, словно на мозоль ему наступили! — Милин рассмеялся.

— Позавчера он опять меня убеждал, что Ленин еврей, — сказал Илья. — Вы, кричит, увязались за каким-то жидом, а потому ни к чему хорошему это не приведет. Я его и спрашиваю — а если и за евреем, так что же из того? Исус Христос, говорю, тоже еврей, а ты ему кланяешься и свечки ставишь. Эти слова его как громом поразили — видать, не знал до сих пор, какой национальности его господь. А я ему и говорю: дело, сват, не в том, какая мать тебя родила, а какие у тебя убеждения. Мы, говорю, интернационал, кто против капиталистического строя борется, все нам братья. Вы, говорит, с такими понятиями и с цыганами скоро породнитесь… А я ему: почему бы и нет? Их, небось, тоже мать родила…

— А он что? — Милин, улыбаясь, наклонился к Илье, чтобы не пропустить интересного ответа.

— Плюнул и сбежал.

События последних трех-четырех лет и разговоры сыновей, к которым старый Лоев прислушивался уже год, ему подсказали, что на свете были и есть две правды, две истины — правда и истина богатых и правда и истина бедных. Для того, кто дерет с тебя шкуру, хорошо одно, а для того, с кого дерут шкуру, — другое. В России, в его любимой России, России Деда Ивана, народ стал жить по своей правде, по своим законам. Эта правда и эти законы не нравятся русским богачам, да и не только им, они не нравятся богачам всего мира. И когда бедняки всего мира в правде и законах русского народа начинают видеть свою правду и свои законы, хвалят их и защищают, богачам это становится не по нутру. А почему? Новая власть в России не нравится свату Добри, но почему он злится на меня за то, что она нравится мне? — рассуждал старый Лоев. И все собирался при случае поспорить с Гашковым. Старый богатей надуется. Ну и пусть дуется. Раскричится. Ну и пусть кричит.

Сельские коммунисты открыли свой клуб. Там собиралась в основном молодежь, бывшие фронтовики, те, кто тайком читал в окопах «Рабочую газету», распространял по ночам среди солдат листовки, призывающие бороться с войной. Из околийского и окружного городов приходили к ним опытные товарищи, рассказывали о политических событиях в стране и за границей. Все свободное время Илья Лоев проводил в этом клубе, созданном с такими усилиями старыми и новыми тесняками. Илья был избран членом руководства коммунистической группы села.

В прежние годы во время молотьбы село пустело. Пустовали корчма и кофейня. Но в этот год по вечерам, особенно в воскресные и праздничные дни, крестьяне собирались в этих заведениях, чтобы обсудить политические события, узнать что-нибудь новое. Однако оживленнее всего было по вечерам в клубе тесняков. Говорили, что в Софии происходят бунты, что поддерживаемая широкими социалистами полиция стреляет в рабочих, есть убитые и раненые. Нередки случаи убийства коммунистов и во многих других городах. «Смотри-ка, и у нас как в России!» — думал взволнованный Лоев. От любопытства ему не сиделось на месте. В клуб коммунистов он ни разу не ходил — ему казалось, что там собирается одна молодежь. Но однажды вечером он узнал, что из города пришел человек, который будет говорить о внутреннем положении Болгарии. И старый Лоев направился к клубу. В небольшом помещении собралось человек тридцать. Одни сидели на стульях, другие устроились на двух скамейках, третьи толпились возле прилавка, за которым молодой парень продавал разную мелочь, четвертые разглядывали развешанные на стенах картины и портреты. Старик внимательно читал надписи под портретами, рассматривал изображенные на них лица. Почти все были с бородами, и ему казалось, что они сошли со страниц библии. Но одна из надписей заставила его вздрогнуть, он отступил на шаг, чтобы получше рассмотреть лицо мужчины. Неужели Ленин? Да, так и было написано — Владимир Ильич Ульянов (Ленин). Большой высокий лоб, бородка. Лоеву хотелось запомнить каждую черточку этого лица, словно в них заключались ум и сила этого прославленного человека. Немного прищуренные глаза, казалось, спрашивали старика: «А по какому пути пошел ты, добрый человек?»

Старому Лоеву показалось неудобным так долго смотреть на портрет Ленина, поэтому он отошел от него. В этот момент в клуб вошли Илья Лоев и Русин Гашков. Русин заметил тестя, несколько сконфуженно кивнул ему, но сразу же перевел взгляд на невысокого, коренастого мужчину, который сидел в противоположном углу на скамейке. При виде его Русин оживился, немного покраснел, потом улыбнулся и направился к незнакомцу. Тот, увидев его, тоже оставил своих собеседников, встал и пошел ему навстречу. Они хлопнули друг друга по плечу, обнялись, расцеловались.

— Господин подпоручик! Вы — здесь? И я ничего не знаю! — восклицал Русин, держа его за плечи и улыбаясь.

— Какой же я теперь господин подпоручик! — с мягким упреком ответил мужчина. — Сейчас нас не разделяют ни погоны, ни военная дисциплина, сейчас мы товарищи.

Как обычно в таких случаях, два недавних фронтовика — офицер и солдат принялись расспрашивать друг друга о том, как удалось убежать из лагеря заложников, что пришлось пережить во время скитаний, пока не добрались до болгарской земли. Потом потекли воспоминания о жизни в окопах.

— Он был моим взводным командиром, — объяснил Русин сгрудившимся вокруг них парням, которые с интересом прислушивались к их разговору.

Коренастый мужчина рассказал, как Гашков спас его от военного трибунала и расстрела.

— Скажи он одно слово, тесняцкая группа роты пропала бы. Потом мы и его привлекли… И хорошо поработали…

Старый Лоев слушал и радовался. То, что он слышал о зяте, было для него ново. До сих пор он считал его просто хорошим парнем, примерным, работящим хозяином, но не предполагал, что Русин шел новым путем еще с военных лет. И теперь ему стало ясно, почему они так подружились с Ильей. Каждый вечер вместе куда-то ходят, читают газеты, посещают собрания. В один из вечеров заперлись в кладовке и распределяли листовки. А потом исчезли и вернулись под утро.

Одно тревожило старого Лоева — чем дальше, тем злее и раздражительнее становился сват. И как Русин ни скрывал, отец уже догадывался о выбранной сыном дороге. А если бы и не догадывался, нашлись бы «доброжелатели», подсказали бы. Рано или поздно должна была разразиться буря, которой Лоев боялся. Однажды Гашков уже упрекнул Тинку в том, что ее братья заразили своими глупостями его сына. А теперь выходит, что Русин еще на фронте понял, с кем ему по пути. Только Гашков этому не поверит… Этот бирюк задаст жару и сыну, и снохе, весь дом разнесет. А больше всех достанется Тинке. На ее голову посыпятся все шишки. Она пожалуется матери. Старая начнет переживать и сохнуть…

Но когда бывший взводный командир Русина стал говорить о внутреннем положении Болгарии, все эти опасения и заботы испарились. Старик стоял у стены и ловил каждое слово оратора. И ему казалось, что невидимая добрая рука снимает старую ветхую повязку с его глаз. Он словно прозрел. Теперь-то он до конца понял, почему болгарские коммунисты защищают новую власть в России! Он понял, почему новый царь поставил во главе министерства внутренних дел широкого социалиста. «Каждый, кто борется против коммунистов и против Советской России, мил и дорог болгарской буржуазии, — сказал оратор. — А кто с коммунистами и с Советской Россией, тот с народом».

«Что правда, то правда», — согласился старый Лоев и распрямил спину — ему показалось, что с нее упал давнишний груз…

Кончилась молотьба. На расчищенных от соломы и пыли гумнах крестьяне обивали остатки самых хороших, самых здоровых колосьев, которые не смогли обмолотить ни дикани[6], ни воловьи копыта. Из таких остатков получалось самое лучшее зерно. Обычно его оставляли на семена.

Веялки, неустанно тарахтевшие и по вечерам окутывавшие село облаками пыли, одна за другой замолкали. Легкий вечерний ветерок сметал соломенную труху с крыш навесов на улицу, где она смешивалась с прогретой за день дорожной пылью. На заре в поля тянулись вереницы телег, к вечеру они возвращались нагруженные кукурузными стеблями. Подходило время уборки кукурузы.

Заканчивали молотьбу и Гашковы. Старый Гашков большую часть земли сдавал в аренду, но ту, что была получше и находилась поближе, он обрабатывал сам.

В тот день обмолачивали рожь. Обмолачивание ржи — самая трудная работа на гумне. Большие тяжелые снопы нелегко перетрясать вилами. До полудня нужно было обмолотить половину снопов, ссыпать в кучу зерно, а потом справиться с остальными. На помощь пришли Лоевы. Они сновали по широкому гумну, развязывали снопы, равномерно раскидывали их, подметали, чистили, собирали. Старый Лоев сидел на массивном каменном вальке и присматривал за волами, чтобы те не тыкались мордами в колосья.

В тени ветвистой груши сидел Добри Гашков, курил, наблюдал за работавшими. Босой, в расстегнутой рубашке, он задыхался от летнего зноя и пыли. Русин, улучив свободную минутку, уходил к овину и возился там со старой телегой. Он так увлекся этой работой, что у него спина взмокла от пота. Без устали носилась по гумну и молодая сноха Гашковых. Она часто наклонялась, чтобы поднять то вилы, то грабли, то решето, и тогда становились видны икры ее стройных мускулистых ног, исколотых колючками, исцарапанных жнивьем. Ей помогали три снохи Лоева. Часто прибегал Милин. Приходила и старая Лоева, останавливалась возле Гашкова, перекинувшись с ним парой слов, опять торопилась домой. Стоян с Ильей копали на краю двора яму под фундамент нового дома. Не появлялась только старая Гашковиха — она суетилась на кухне, готовила обед и ужин для работающих.

На валек вскочила жена Милина, подхлестнула опытных волов. Старый Лоев присел в тени груши. Гашков, довольный бесплатной помощью, в этот день пребывал в хорошем настроении. Хотя под деревом было много места, он, чтобы оказать свату уважение, подвинулся, сунул руку в карман и протянул соседу табакерку. Они молча закурили, глядя на рожь, которую подминал под себя тяжелый каменный валек.

С тех пор, как соседи поспорили из-за новой власти в России, они больше не говорили на политические темы. Они выжидали. С одной стороны, хотели посмотреть, как пойдут дела в России, а с другой — ждали удобного момента для серьезного разговора. Каждый был уверен в своей правоте. Старый Гашков регулярно читал «Мир», часто ходил в корчму, где просматривал газету «Утро», и не сомневался, что в скором времени все в России пойдет по-старому. В глубине души он недоумевал, почему такие сильные, большие государства, как Америка, Англия, Франция, сокрушившие Германию и Австро-Венгрию, до сих пор не могут одолеть большевиков и их дьявольскую власть. Он был уверен, что в самом скором времени с ней будет покончено и в мире все встанет на свои места. А когда все встанет на свои места в целом мире, само собой утихомирятся и болгарские коммунисты.

Иначе думал Ангел Лоев. Он следил за успехами советской власти и радовался им, как ребенок. Русский народ представлялся ему гигантской волной, сметающей всех врагов. И если враги все еще держатся на русской земле, то лишь потому, что эта земля огромна, бескрайна и ее быстро и легко не очистишь. Он собирался, когда вся Россия будет освобождена, встать перед Гашковым и сказать: «Ну, сват, давай теперь поговорим!»… Но пока разумнее было молчать. Так будет лучше и для молодоженов…

И сейчас оба свата думали о России, о войне, а говорили о посторонних вещах.

— Хорошее зерно в этом году, — заметил Гашков, согнав со лба муху.

— Неплохое, — согласился Лоев, выпустил густое кольцо дыма и стряхнул с ладони табачные крошки.

— И цена на него не падает.

— Не только не падает, а и поднимается.

— Можно будет кое-что выручить на продаже.

— Выручит тот, кому есть что продавать.

— У всех должно быть… Ведь мы вроде землепашцами считаемся.

— А это уж кто как считает.

— Недаром говорится — если есть у соседа, будет и у меня.

— Но только говорится…

Они опять замолчали. Сосредоточенно курили и думали о том, что лежало на душе. «Заработай денежки, прикупи себе земли побольше, — с легким раздражением думал Гашков, недовольный намеками соседа. — Даром тебе никто не даст…» «Не получи ты от отца наследства, по-другому бы сейчас разговаривал! — мысленно отвечал Лоев. — Двадцать лет назад заболел живот, с тех пор все больного из себя корчит»…

— Дом начали строить? — слегка поерзав, спросил Гашков. — Тинка мне что-то говорила…

— Отделяем Стояна… Тесно всем в одном доме, много нас стало, — без особой надобности объяснил Лоев, чтобы поддержать разговор.

— А материалы?

— Привезем с гор…

— На одной-то телеге?

— Что делать, если нет другой…

— Я дам тебе мою…

— Это хорошо… За один раз привезем…

— Когда собираетесь ехать?

— Как уберем кукурузу.

— Тогда, самое время…

Они то молчали, то затевали ничего не значащий разговор. Говорили о чем угодно, только не о том, что их занимало и волновало. Гашков считал, что Лоевы виноваты в ночных отлучках сына, и в душе его кипели гнев и боль. Отнимают у него сына, мнение отца по политическим вопросам дли него уже пустой звук. Ему намекали, что Русин собирается с молодыми коммунистами, и эти намеки огорчали старика. Он слышал, что Русин был на собрании в клубе тесняков и там обнимался с каким-то их руководителем… И зачем он связался с этими голодранцами? Своего имущества ему мало, что пошел делить людское добро? Старый Гашков считал поведение сына нечестным и обидным. «Отца не уважает, сторонится его, а еще мир хочет переделать, новые законы ввести…» Гашков не мог представить себе государство, управляемое голодранцами и безбожниками… И его сын с ними! Какой стыд! От одной мысли об этом его бросало в жар. «Все Илья! Он сбил с пути истинного и отца, и братьев, а теперь, как репей, пристал к моему сыну», — со злостью думал Гашков.

Лоева не раз подмывало предупредить зятя, чтобы тот держался подальше от политики, не сердил отца, но он все не решался заговорить на эту тему. Русин уже не маленький, у него своя голова на плечах, пусть решает по своей совести. Но лучше все-таки ему отойти от политики и заняться женой и домом. Лоев чувствовал, что так просто все это не кончится, политическая обстановка обостряется, придется всерьез схватиться со сватом. Добри Гашков горд, Лоев его хорошо знает, он не потерпит около себя подобной оппозиции в то время, когда его партия наконец у власти и в общине он ведет себя, как хозяин всего села. Единомышленники уже упрекают Гашкова — мол, ты с сыном и с родней невестки справиться не можешь, где ж тебе убеждать других…

— Ты, кажется, корову купил, сват? — зевнув, спросил опять Гашков.

— Купил, — со вздохом ответил Лоев. — Сейчас бы не стоило покупать, да…

— Почему же? Тебе одна корова нужна.

— Что одна? Мне две нужны, да…

— Без молока нельзя…

— И молоко нужно, и телята… Если повезет, сменим и волов… Мои долго не протянут. А что без них делать?

— Не вечно же так будет! — успокоил его Гашков. — И скота станет больше, и волы подешевеют…

— Свое-то надежнее…

— Что правда, то правда… Но ведь человек живет надеждой…

— Жить живет, только на одной надежде далеко не уедешь, — рассудил Лоев.

— Верно, — Гашков кивнул головой в знак согласия. — Спасибо, дядя, за совет, но лучше, если бы ты дал мне ложку. — И он засмеялся, довольный своим остроумием.

Трижды молодежь переворачивала толстый слой ржи, а сваты все лежали в тени и выискивали темы для разговоров. Они докуривали уже по второй цигарке. Молотьба была в разгаре, зерно осыпалось и падало на землю, солнце пекло нещадно.

— Давай подсобим, — сказал Лоев, взглянул на длинный каменный валек, оперся на руку и легко встал.

— Пусть дети побегают, — беззаботно махнул рукой Гашков. — А нам и отдохнуть не грех.

— Ничего, я пойду, не устал, — проговорил Лоев. И подумал про себя: «Не тебе жаловаться, что мало отдыхал!»… Ему вспомнилась молодость, гулянья, посиделки, потом женитьба, мирные годы перед Балканской войной. И все эти годы его сосед и приятель лежал, потягивался, охал, жаловался… Он и в самом деле часто болел, желудок у него что-то пошаливал, но и будучи здоров, как боров, Добри все равно охал и ждал, когда за него все сделают другие…

К полудню собрали в кучи обмолоченную рожь, и все отправились обедать. Ели молча и торопливо. Нужно было обмолачивать вторую партию ржи, а обмолоченную провеять и ссыпать в амбар.

Молодые быстро покончили с обедом и хотели встать из-за стола, но хозяйка попросила их подождать. Через минуту она принесла большой поднос с желтыми и красными ломтями арбуза.

— Как это называется по-городскому? — горделиво и самодовольно спросил Гашков, показывая на поднос. — Дезерт, а?

— Десерт, — подтвердил и одновременно поправил Русин.

— Только в городе дают тоненькими дольками, — пошутил хозяин, — а мы в селе едим досыта.

В это время пришла старая Лоевиха посмотреть, как идут дела.

— Я, кажется, не ко времени! — притворно посетовала она, увидев полный поднос.

— Ну вот еще, всем хватит! — ответил Гашков и жестом пригласил ее к столу. — Угощайся!

— С вашей бахчи? — деловито осведомилась старуха. Хозяин утвердительно кивнул головой. — А нам в этом году негде было посеять. — Она стоя взяла один ломтик, откусила и подняла брови: — Ух, сладкий какой!

— Два оставил на успение, — похвалился хозяин. — Вот такущие! И еще совсем зеленые.

Гашковиха как-то сказала сватье, что они хотят послать сына со снохой на праздники в Бачковский монастырь. Поэтому теперь Лоевиха поинтересовалась, собираются ли молодые в дорогу, ведь время идет и успение не за горами.

— Посмотрим, — уклончиво ответил Гашков, и его ответ всех удивил.

— Что там смотреть! — сердито отозвалась Гашковиха. — Летось, как кончилась война, я обещала сделать на успение пожертвование.

— Пусть в церковь сначала сходит твой Русин! — отрезал Гашков.

— Почему? — жена изумленно посмотрела на него, не догадываясь, к чему он клонит.

— В монастырь ходят в бога верующие.

— Там и ярмарка будет, а на ярмарку ходят повеселиться, развлечься, — вмешался в разговор Лоев.

— Посмотрим, до успения еще есть время, — уже мягче повторил Гашков, стараясь рассеять общее смущение.

Русин встал из-за стола и медленно, тяжело ступая, пошел к гумну. За ним заспешила и Тинка. Обоим было не по себе. Русин знал, на что намекал отец, но промолчал, стерпел, хотя в сердце теснились обида и боль. Мысленно он спорил со стариком, нападал на него. Ходить в церковь? Зачем? Там пьяница-поп бормочет себе что-то под нос, так что же ему, молодому мужчине, бывшему фронтовику, стоять и слушать его? Кому нужны эти бормотания? Зачем Русину религия? Для спасения души? А от кого ее спасать?.. От многих предрассудков избавился он в окопах под пулями англичан, французов, итальянцев, сербов и греков. Многие заблуждения испарились вместе с вонью портянок и вшивых рубах.

«Только тот, кто просидел всю войну в тылу, еще верит в какого-то господа, — сердился на отца Русин. — Да еще старухи. А мы, прошедшие сквозь огонь и воду и лишь чудом оставшиеся в живых, поняли, что господь служит тем, кто затевает войны, чтобы грабить народы»… Русин знал, что отец ненавидит большевиков не за то, что они безбожники, а за то, что они забрали у капиталистов их богатства. Боится за свое добро. Тоже мне богач! Урвет кусок хлеба то у одного, то у другого бедняка, чтобы лишь как-нибудь скоротать свой век. Да разве отец живет? И чего ради, он, Русин, будет трястись за это добро? Он докажет отцу, что не случись революции, война бы не кончилась и всех фронтовиков перестреляли бы, как собак.

«Если у меня будет сын, я ни за какие богатства не позволю ему рисковать жизнью ради интересов паршивых капиталистов! — так он скажет отцу. — А ты? Ты позволил отправить меня в пекло, под пули, чтобы самому полеживать на лавке»…

Тинка догнала мужа.

— С какой стороны возьмемся за стог? — чуть слышно спросила она.

Он не слышал ее вопроса, а, может быть, слышал, но не понял его, поглощенный своими мыслями.

— Ах да! — спохватился он. — Вот отсюда. А можно и с другого конца, все равно…

Тинка поднимала тяжелые снопы, одним рывком сдергивала стягивавшие их толстые, скрученные жгутом ржаные стебли, равномерно разбрасывала рожь на току. Работа у нее, как и всегда, спорилась, но думала она о другом. Целое лето, каждый день от зари до зари она не знала минуты покоя, старалась все сделать как следует и вовремя. И все лето мечтала о том, как они с Русином поедут на ярмарку в Бачковский монастырь, как накроют телегу по-праздничному пестрыми половиками, впрягут в нее волов и поедут веселиться на знаменитую ярмарку. Да и свекор все время твердил, что отпустит их. А тут… сразу… как отрезал… и так зло… В церковь, видите ли, не ходит Русин, безбожник он…

Тинка мечтала побывать на этой ярмарке не только для того, чтобы повеселиться после долгих дней изнурительного труда. Ей хотелось показаться на людях, чтобы отомстить тем завистницам, которые сплетничали, оговаривали ее после обручения с Русином…

А теперь свекор против! Для нее, молодой снохи, его слово — закон, она не может преступить его. Сноха не имеет права не только возражать, но и просить. Затаив глубокую обиду и возмущение, она должна была работать не покладая рук, мило улыбаться, вежливо разговаривать. Эта мысль теперь угнетала ее…

Холодность и вечные капризы избалованного свекра опротивели ей. Впервые после свадьбы она почувствовала, что ненавидит его. Ее душа возмущалась и бунтовала, но она не смела поделиться своей болью даже с мужем. Не дай бог, сцепятся они… Лучше молчать, терпеть и ждать…

Казалось бы, за обедом не было сказано ничего особенного, но все работавшие на гумне чувствовали себя подавленными. Старый Гашков молчал и сопел, лежа в тени овина на старой попоне. Он было отпустил какую-то шутку, чтобы развеселить остальных, но его никто не поддержал.

Обмолотили рожь, провеяли зерно и пошли ужинать. Гашковиха приготовила сытный и вкусный ужин, что не мешало ей извиняться за бедный стол, говорить, что работники могут остаться недовольны, но где, мол, ей, старухе, одной управиться… Все в один голос уверяли, что ужин очень вкусный, что угощением довольны. Уставшая за день молодежь ела с удовольствием. Постепенно все оживились, разговорились.

Пришла Лоевиха и поставила на стол огромную сковороду теплой каши с рыбой, запеченной на жаровне.

— Дети принесли рыбу, — объяснила она, — наловили у мельницы вершей, притащили целую торбу, вот я и решила — дай, думаю, отнесу и к свату Добри…

Первым отведал каши старый Гашков. Он одобрительно покачал головой, потом посмотрел на Лоевиху.

— И рыба хороша, и мастер знает свое дело, — похвалил он.

— Это дети молодцы — ведь сколько рыбы наловили, — скромно отклонила похвалу Лоевиха, с удовольствием наблюдая, как рабочая дружина уничтожает ее стряпню.

Уже доедали кашу, когда калитка слабо скрипнула, и в ней показалась голова Ильи Лоева. Он тихонько окликнул Русина. Русин, даже не проглотив куска, встал, стряхнул крошки с колен. Он уже шагнул к выходу, когда старый Гашков оглянулся и озадаченно поинтересовался, в чем дело.

— Да Илья зовет нашего Русина, — ответила Гашковиха.

Гашков бросил вилку и, обернувшись, повелительно сказал:

— Русин! Сюда!

Русин смешался.

— Только узнаю, зачем меня Илья зовет, — ответил он и снова подался к выходу.

— Сядь на место! — гаркнул Гашков и, резко размахнувшись, показал, куда именно он должен сесть. За столом смущенно переглянулись.

Между тем Русин оправился от первоначального смущения. Окрик отца задел его за живое.

— Узнаю, зачем меня зовут! — решительно заявил он и направился к выходу.

— Знаю, зачем он тебя зовет! — Старик приподнялся, он побледнел от волнения, гнева, долго сдерживаемой злобы.

Поняв, чем это может кончиться, Гашковиха предостерегающе сказала мужу:

— Да пусть идет! Не съедят его!

— А ты, гусыня, не вмешивайся! В этом доме я командую!

Обеспокоенная таким оборотом дела, жена по-пожила руку ему на плечо.

— Что ты говоришь, Добри! — она произнесла это тихо, кротко, примирительно.

Гашков обернулся и ударил жену по щеке тыльной стороной ладони. Женщина схватилась за голову и отпрянула.

Снохи Лоева выскочили из-за стола. Поднялся и Милин. Тинка подбежала к мужу, взяла его за руку.

— Прошу тебя, прошу тебя, ну пожалуйста! — она плакала и тянула его назад.

В это время во двор вошел Илья, подошел к столу.

— Добрый вечер, — сказал он, силясь сохранить спокойствие, но голос его дрогнул. Никто не ответил ему на приветствие. — В чем дело? Уж не я ли помешал вам ужинать?

— Ты! — хозяин сурово посмотрел на него.

— Я? — Илья поднес руку к груди.

— Ты! — еще суровее произнес хозяин.

— Он сегодня не в себе! — простонала хозяйка.

— Тогда прости! — Илья отвесил легкий поклон. — Не знал… больше не буду приходить в твой дом.

— И правильно сделаешь, — мрачно ответил Гашков.

— Он приходит ко мне, а не к тебе! — вмешался Русин. Гашков повернулся к сыну и так взглянул на него, словно видел впервые. — Он мой гость, и ты не имеешь права его выгонять, — твердо сказал сын.

— Пока я жив, в этом доме будут только мои гости! — задыхаясь от ярости, крикнул старик. — А когда умру, если хочешь, приглашай хоть антихриста.

Русин что-то буркнул и нервно передернул плечами. Тинка прижалась к нему, приглушенно всхлипывая.

— Да что случилось-то? — спросила бледная, как полотно, Лоевиха. — Чем он провинился?

Старик повернулся к сыну, но, в сущности, слова его предназначались сватье:

— С сегодняшнего дня я запрещаю тебе ходить к ним! — он кивнул головой в сторону Лоевых.

Ангел Лоев, который до сих пор только нервно мял в пальцах хлебный мякиш, вытаращил глаза. Он знал, что так случится, ожидал этой ссоры, и все же происшедшее привело его в смятение. Его поразила грубость старого сельского богача. Кровь бросилась ему в голову, скулы побагровели.

— Дом наш беден, сват, — Лоев сделал ударение на предпоследнем слове, — но каждый может войти в него с честью! — Старик весь напрягся, словно собирался ринуться в бой.

— Может быть, твой дом и хорош, но я своему сыну ходить к вам не позволю! — решительно, с чувством превосходства бросил Гашков.

— Вот как! — Лоев горько усмехнулся. — Столько лет мы были для тебя хороши, и вдруг…

— Не вдруг! — быстро и резко крикнул Гашков.

— С каких же пор?

— Сам знаешь!

— Знаю! — решительно заявил Лоев. — После ноября позапрошлого года… Тогда ты начал сторониться.

— Не я! Ты начал сторониться!

— Я стою на том же, на чем стоял. А вот ты? — строго спросил Лоев.

— Ты переметнулся к антихристам! — Гашков затрясся от гнева и презрения. — К дьяволам!

— Я стою на том же, на чем стоял!

— И я стою на том же, на чем стоял!

— Тогда — извиняй! — решительно произнес Лоев, встал, стряхнул с себя крошки и направился к выходу. За ним двинулись и его домочадцы.

— Боже мой, боже мой! — ломала руки Гашковиха. — Господи, да что же это? Почему? — недоумевала старая женщина.

Когда сумерки скрыли из виду Лоевых, Русин взял жену за локоть.

— Пошли, Тинка!

И зашагал к калитке. Тинка молча двинулась за ним.

Мать бросилась за молодыми, упала им в ноги, обхватила колени Русина.

— Сынок! На кого ты меня оставляешь? — Она всхлипнула, спустила руки и ударилась лбом о теплую землю.

Русин вздохнул.

— Что делать, мама, отец выгоняет меня! — Он подхватил мать под мышки, поднял, прижал к себе. — Не найти нам с ним общего языка. А кусок хлеба я и для тебя заработаю.

На притихшее село тихо и незаметно спускалась темная, безлунная ночь. Кто-то прошел по улице, беззаботно насвистывая, потом громко запел:

Рабочие, работницы

всех стран — тесней ряды!..

Старый Гашков встал и, шатаясь, пошел к дому. На пороге он обернулся, осмотрелся и, заметив у калитки что-то темное, крикнул:

— Дина! Пошли домой!

Никто ему не ответил.

В соседнем дворе залаяла собака.

БОРЬБА

Опершись на сноп ржи, Жанката смотрел на поредевшую листву груши и думал о Желязко — своем младшем сыне. Желязко был еще неуравновешенным, буйным, задиристым и непокорным парнем, и это радовало отца. Плохо было только то, что сын не советовался с ним в больших и важных делах. Прошлой зимой он сбежал с дочерью Гроздана Митьолова. Жанката был против такой мальчишеской женитьбы и целых два месяца не хотел и слышать о молодых. В конце концов, он смирился и принял их в свой дом, но затаил жгучую ненависть к снохе.

Трое сыновей было у Жанката. Ставрю, старший, управлял кирпичным заводом. Небритый, с засученными штанинами, по уши вымазанный глиной, он, как одержимый, ругал рабочих, заставлял их работать от темна до темна, не давая им ни минуты отдыха. Они называли его «малым Муссолини» и ненавидели, как ненавидят злую и подлую собаку. После войны только двое рабочих проработали у него весь сезон. Иногда, правда, очень редко, Ставрю оставлял завод и появлялся в селе. Заходил в корчму, чтобы «промочить горло», но тут у него начинался запой, и он гулял по три дня и три ночи, бил стаканы и угощал всех подряд — и старых и молодых.

Второй сын — Стефан — занимался земледелием. Это был молчаливый, даже немного застенчивый человек. Работал он прилежно, не покладая рук, но в работе его не было огонька. К батракам и поденщикам Стефан относился не очень строго. Поэтому Жанката не доверял ему, постоянно следил за ним.

— Стефан не из Жанковых, — говорил он. — Наши — народ отчаянный…

Желязко был чабаном. «И какой чабан!» — потирал руки старик. Будь сын частицей его собственного сердца, он не мог бы любить его сильнее. «Желязко выйдет в люди», — говорил он и самодовольно покачивал головой.

Желязко был красивым и стройным парнем, с живыми карими глазами, с хитрым взглядом. Дела свои он обделывал с головой, и все крупные воры в округе подчинялись ему. Желязко «работал» с размахом — зараз угонял целые стада, не оставляя после себя ни следа, ни улик. Строго придерживался волчьего закона — ничего не трогать близ своего логова. Только раз он поддался искушению и нарушил его. Случай самый обыкновенный. Один чабан из соседней деревушки славился своим стадом. Стадо было маленькое, всего голов пятьдесят. Зато овцы были как на подбор, точно от одной матки — крупные, тонкорунные, молочные. Овцы приглянулись Желязко, и однажды ночью он совершил налет. Налетел как волк — ловко, смело, беспощадно. Борьба была жестокой. Чабан, на которого напали, впился зубами в руку Желязко. Тому удалось высвободить руку лишь после того, как его дружки разбили прикладом карабина сжатые челюсти чабана. Утром избитый до смерти владелец стада был найден в кошаре и доставлен в больницу. Он умер, так и не придя в сознание. Полиция обнаружила окровавленный клочок безрукавки на шелковой подкладке и примолкла. Но пошла молва, которая уже к вечеру облетела всю околию: «Желязко Жанката!», «Желязко Жанката!», «Желязко Жанката!..» Его имя передавалось из уст в уста, люди, встречаясь с ним, подозрительно косились, но никто не решался задеть его. В то время отец Желязко был старостой в селе и первым сговористом[7] в округе.

В конце концов, полиция была вынуждена что-то предпринять. С десяток активных членов Рабочей партии были обвинены в нападении на чабана, арестованы и избиты в околийском управлении полиции. Местная газета выступила со статьей о «коммунистическом злодеянии». Через неделю арестованных освободили. Молва вспыхнула с новой силой и заглохла лишь тогда, когда против Желязко Жанкова было возбуждено дело.

И вот сегодня дело слушалось уже в третий раз. Все было обделано так, что можно было рассчитывать на верное оправдание. Поэтому Жанката даже не счел нужным самому отправиться в город. Но когда перевалило за полдень, он забеспокоился и все чаще начал поглядывать в сторону шоссе. Все подлецы — никому нельзя верить. Когда начинался процесс, Жанката был старостой в селе и в околийском управлении имел большое влияние. Пятьдесят человек согласились свидетельствовать в его пользу, а после, когда «сговор» раскололся, все, как мыши, забились в свои норы и расстроили ему весь план. Хорошо, что у Желязко были верные люди, видавшие виды в подобных делах, не то, положись он на этих льстецов, непременно бы пропал…

— Заставили бы меня еще потратиться! — заключил Жанката и обернулся к жницам.

Три его снохи и пять беженок из Фракии жали, двигаясь в ряд. Стефан и батрак Тончо вязали снопы. Поравнявшись со жницами, Тончо брал серп и становился рядом с ними. Стефан же выпрямлялся и, уперевшись руками в поясницу, подолгу стоял в такой позе, бесцельно разглядывая поле. Старик пронизывал его злобным взглядом и вертелся волчком:

— Поглядите на него, на лодыря паршивого! Стоит, как истукан! Увидят его другие — тоже бросят работу…

Чуть только жницы, уставшие, с ноющими от работы поясницами, с бледными лицами заканчивали полосу, Жанката вскакивал, хватал серп и бросался к меже. Он начинал новую полосу, зажинал в ширину, врезался вглубь, будто жать должны были по крайней мере человек двадцать. Поденщики знали его повадки и шли к нему работать только в случае крайней нужды. Снохи, не успевшие перевести дух, жаждущие минуты отдыха, бросали на него ненавидящие взгляды и шли к полосе. Иначе нельзя было: люди могут увидеть, что их свекор жнет, а они отдыхают. Заметив, что он хватает серп и спешит начать новую полосу, жена Ставрю грозила пальцем в его сторону:

— Хоть бы ты сдох, старый дьявол! — и тут же первой бежала к нему.

Перед ней младшие снохи слова не смели вымолвить против своего свекра. Она, хоть и проклинала его, была его самым доверенным человеком. Он нее он узнавал обо всем, что говорилось за его спиной. Она следила за каждым шагом снох и доносила ему даже о самых пустяковых и незначительных поступках, к тому же частенько привирала, преувеличивала и присочиняла. И все это она делала с расчетом понравиться свекру, заручиться его поддержкой на случай тех яростных ссор, которые периодически вспыхивали в семье.

— Ах ты, подхалимка! Ах ты, гадюка! — стреляли глазами в ее сухощавую вспотевшую спину остальные снохи.

— Брось, тятя, иди в тень, ты уж старый, свое отработал, — ласково говорила свекру Ставрюха, стараясь втереться ему в доверие. Жанката подскакивал, поворачивался то вправо, то влево, подрезал колосья и бормотал, не поднимая головы:

— Отдохните, невестки, отдохните, работе-то конца-края нет, — а сам отодвигался, уступая им место.

— Чтоб тебя черви источили! — проклинали его про себя женщины и снова принимались жать, еле держась на ногах от усталости.

— Ну, работайте, работайте, — говорил Жанката и отходил в сторону. — Молодым только дай работы!..

Так повторялось от темна до темна, всегда, на всякой работе. Женщины были скромнее и безропотнее мужчин, к тому же их труд оплачивался гораздо ниже, поэтому Жанката избегал нанимать батраков. Но женщины находили другие способы отдохнуть. Обыкновенно во время работы они по очереди уходили в кусты, росшие на межах, или скрывались неподалеку в посевах. Там они просиживали долго; Жанката косился в их сторону, сопел, как рассвирепевший бык, и часто-часто приподнимался на цыпочки, точно суслик.

— Плеткой! Плеткой бы вас да покрепче, дармоедки из дармоедок! — Он скрипел зубами и в бессильной ярости опускался на ржаной сноп.

Интересным человеком был батрак Тончо. Он выглядел гораздо старше своих лет и работал без особого рвения, хотя и справлялся со своими обязанностями. Вначале Жанката терпеть его не мог, но затем привык к нему, примирился с его тяжелым характером. Его злила не столько медлительность батрака, как то, что — хозяин был уверен в этом — медлительность эта была напускная.

— Проклятый народ пошел! — сетовал Жанката. — Каждый только и глядит, как бы обмануть тебя, как бы урвать побольше…

После полудня Жанката забыл и о полосе, и о жнецах — он не сводил глаз с востока. И только когда из виноградников по ту сторону шоссе вынырнула фигура Желязко, на лице старика блеснула радостная улыбка.

— Я так и знал…

Желязко сел рядом с ним, вытер пот со лба, напился воды и только после этого заговорил:

— Кончилось. Наш адвокат предлагает судить их за обиду… наверняка, говорит… влепим им приговор, чтоб помнили тебя, пока живы…

— Брось, — махал рукой успокоившийся отец, — хватит с них и этого…

— Ну нет, я этого дела так не оставлю. Такой суд им устрою, что будут знать, как со мной связываться…

— Это другое дело, так можно… а судиться тебе нечего. Оправдали и все… Адвокат только и смотрит, как бы содрать с тебя побольше.

— Но он уж наш сторонник, сговорист.

— Наш, ваш — ему только денежки получить. Все они волки, брось их… И так ведь… сошло… — И Жанката покрутил ладонью. — Ну, чего нового в городе?

— Ничего. Виделся с Божковым… с бывшим депутатом. Привет тебе передает. — Подтяните, говорит, молодежную группу…

— Ладно, ладно… Дай бог ему доброго здоровья, а за привет — спасибо, — ответил польщенный старик и задумался.

— Ах да, чуть было не забыл! — спохватился Желязко. — Божков дал мне газету, новую — сегодня получили.

— Нашу?

— Нет, не нашу, а коммунистическую. — Пишут о тебе… Разные гадости…

— Обо мне? — выпучил глаза Жанката, и лицо его побледнело. — И что же они там пишут?

— Да, про это… про Ялынкорию. И против общины пишут, Но больше всего про тебя… Подожди, куда я ее сунул?.. А, вот она!..

Жанката развернул маленькую газетку в один лист и уставился на заглавия. Руки у него дрожали. Желязко, наклонившись, следил за ним. Увидев, что тот не может найти статейку, потянулся за газетой:

— Дай мне!.. Вот!..

— Ну, читай! — сказал Жанката упавшим голосом.

— «Восемь лет назад, — начал Желязко, подчеркивая каждое слово, — в нашем селе построили школу за четыре миллиона левов. Крестьян заставили бесплатно перевозить все строительные материалы. Кто отказывался, того сразу же арестовывали как сообщника разбойников и доставляли в околийское управление полиции. За счет бесплатного труда крестьян подрядчик построил большой дом тогдашнему старосте — сговористу Жеко Жанкову. Чтобы оплатить строительство школы, община продала и тридцать гектаров сельского пастбища — по две тысячи восемьсот левов за гектар. Землю купил зять Жеко Жанкова, но через год стало ясно, что фактически ее присвоил староста, который стал сдавать ее в аренду беднякам вместе с семьюдесятью гектарами общинной земли по тысяча восемьсот — две тысячи левов за гектар. Хотя в прошлом году арендная плата и снизилась до тысячи пятисот левов, бедняки не смогли выплатить ее, а в этом году и подавно не смогут, потому что зерно никто не покупает, да его вряд ли хватит и на пропитание. Сейчас Жеко Жанков собирается вместе со старостой фашистом-аграрником привезти молотилку и убрать с поля все, что приходится на их долю, а это значит, что арендаторам ничего не останется».

Желязко умолк.

— Вот, — сказал он и посмотрел на отца.

Со лба Жанката каплями стекал пот. Лицо его то краснело, то бледнело, глаза лихорадочно горели, губы искривились от бессильной злобы.

Много газет прочитал он на своем веку, много разных новостей и сообщений узнал из них, но ему никогда не приходило в голову, что этот клочок бумаги обернется в такое злое и неумолимое чудовище, схватит за горло, когда меньше всего ожидаешь этого, и начнет душить…

— Кто это… написал? — спросил он пересохшими губами и потянулся за газетой.

— Подожди, — остановил его Желязко. — А, вот: «Селькор». Наверно, кто-то из города… в селе такого имени я не слыхал…

— Нет, здешний он! Земляк! — взревел Жанката, как раненый зверь. — Знаю я его, знаю, мерзавца проклятого!.. Пройдоха… Тюрьмы ему мало… Пулю, пулю такому негодяю!

— Кто же это, тятя? — тревожно спросил Желязко, — предугадывая, кого имеет в виду Жанката.

— Чтоб ему пусто было! — вскипел отец. — Змею пригрел!.. Змею… Змею… Ну и подлый же народ! Гады ползучие! Завистники! Завистники, говорю! Одни черви у них в сердцах! Так и копошатся… В плевке готовы утопить, и этого им будет мало… весь свет проглотят и опять не успокоятся! Хоть бы им землей подавиться!.. У-ух!.. Проклятый народ… Не ценят, когда ты с ними добром… Не ценят!.. Родственники! Змеи, змеи! Гадюки!.. Твой хлеб ест и тебе же могилу роет… Сукин сын!.. — закончил свою тираду Жанката и грубо выругался.

На минуту он умолк, будто для того, чтобы перевести дух, затем опустил руки, и из его груди вырвался глубокий вздох.

— Никто нам не виноват, — сказал он, как бы самому себе. — Сами навлекли на себя зло… А теперь? Молчи, терпи, не смей словом перекинуться; не смей спросить, посоветоваться…

Оцепенев, Желязко не сводил глаз с отца. Слова старика сыпались, как удары, на его голову. Сначала он попытался понять, кого обвинял отец, но тут же испугался, отвернулся, притих.

Кто мог это написать? Вылко, брат Латинки? Из написанного ясно, что кто-то раскрыл тайну отца. Неужели Латинка? Эта мысль внезапно обожгла его. Действительно, Вылко был самым известным коммунистом в селе — четыре года просидел в тюрьме за свои убеждения. Дальше Желязко не хотелось думать, он кусал губы, пытался ухватиться за какую-нибудь спасительную мысль. Правда, Латинка уже два-три месяца не ходила к матери, но неизвестно, когда у отца зародился план собрать аренду за Ялынкорию…

За своего шурина Желязко не мог поручиться. В том, что написали об отце, наверняка и он замешан, а может быть, даже все сам и сочинил. Вылко ненавидел его отца. Говорили, что это старый подстроил, чтобы тот так долго просидел в тюрьме. И Вылко наверняка не позволил бы своей сестре самовольно выйти замуж, если бы был на свободе. Когда его выпустили, Латинка была уже снохой Жанката. Желязко долго ждал, что он придет к ним в гости, и все старое забудется. Но Вылко не только не зашел к ним, но, встречая Жанката, проходил мимо него с еще большим презрением, чем раньше. И вот, вместо того чтобы уладиться, дела пошли еще хуже.

— Ну, а в ком ты сомневаешься? — осторожно спросил Желязко.

Отец не ответил. И это молчание было красноречивее и убийственнее любого ответа. Не оставалось никакого сомнения, что он подозревает Латинку. Но прав ли старик? Именно сейчас, когда дома все примирились с ней, когда он думал, что все пошло как по маслу, — вдруг неожиданный удар! Дело это серьезное и легко не уладится. Плохо, что все подозрения падают на Латинку. Ладно. Его-то уж она не обманет. И если все это подтвердится, он покажет ей, как выносить сор из избы.

Жанката с трудом поднялся, метнул безрукавку на руку и пошел.

— Уже уходишь? — спросил растерянный и смущенный Желязко.

Никогда Желязко не видел отца таким беспомощным, таким сердитым и насупленным. Чтобы старик бросил жатву и ушел — такого он не помнил. Но вот и это случилось. И вся вина падает на него, на Желязко. Старик не любил Латинку и постоянно придирался к ней. Желязко понимал, что отец не спустит ей ни малейшего прегрешения. А это было не прегрешение, а тяжелый удар для всей семьи. До сих пор Латинка ни в чем не провинилась. Она молчаливо работала, чуждая этому дому, и не раз терпела незаслуженные обиды от свекра и свекрови. Два или три раза она пожаловалась Желязко, но он лишь сжимал губы и ничего не предпринимал. Тогда она поняла, что ей нечего ждать защиты и справедливости в этом холодном доме. Случалось, Желязко и сам видел, как ее бранили, он ждал, что она ему пожалуется, но Латинка избегала даже и вспоминать об этом. И хоть на сердце у него становилось тяжело, в душе он благодарил ее за это молчание. Все, кто ее обижал и бранил, — и младшие и старшие — были под защитой Жанката. Заступиться за нее — значило поссориться с отцом. Желязко не хотел этого, да и старик тяжело перенес бы такую дерзость. Муж видел, что жена его не нуждается в голословных утешениях, и потому молчал. Но увлеченный овцами и планами о крупных и доходных кражах, Желязко очень редко впадал в такие мучительные противоречия. Дома он бывал мало; когда же задерживался подольше, Латинка привязывала его к себе, и тогда старики сопели, как буйволы.

Чуть только старик скрылся в желтых волнах посевов, Желязко встал и направился к полосе. Он собирался пойти к кошаре, но эта проклятая газета расстроила все планы…

Вечером жнецы сели в телегу и отправились в село. Желязко и Латинка пошли пешком. Он решил быть строгим, грубым и безжалостным, но, увидя блеск ее черных глаз, оттаял и шагал молча с каким-то глубоким отчаянием в сердце. Латинка сразу поняла, что что-то случилось. Сегодня слушалось его дело, его оправдали, а он молчит и сопит — нет, тут что-то неладное…

— Ты заходила на днях к своим? — вдруг спросил Желязко, и его голос показался ей чужим. Она вздрогнула, пораженная этим незнакомым голосом, продолжительным молчанием и странным поведением Желязко. Сердце ее учащенно забилось, ком подступил к горлу.

— К нашим?.. Да… когда это было?.. На пятидесятницу… нет, на вознесение… И, подумав немного, подтвердила: — Да-да, на вознесение…

— А с Вылко ты в последнее время не встречалась?

— Нет. А что?

Желязко ничего не ответил. Он только глубоко вздохнул и решительно посмотрел на нее.

— Слушай: дома кто-то разболтал всякие… — Он запнулся, ища подходящее слово, затем продолжал, подчеркивая каждый слог: — га-до-сти. Если это ты — берегись, несдобровать тебе…

Ее длинные ресницы поднялись кверху, глаза от недоумения округлились. Она испугалась, ей захотелось кротко расспросить его, но тут же стало обидно и противно из-за такого подозрения.

— Почему ты так разговариваешь со мной. Желязко? — спросила она с такой твердостью в голосе, что он вздрогнул, как ужаленный. И вдруг ей стало очень грустно. Она попыталась сказать еще что-то, но голос ее осекся где-то глубоко в груди.

— Тятю расписали в одной коммунистической газете, и это дело твоего брата Вылко.

— А я-то в чем тут виновата?

— В том-то и беда! — быстро и резко сказал он. — Кто-то разболтал о наших домашних делах, и это дошло до газеты…

— О каких делах? — обернулась она к нему, подумав, что, может быть, речь идет о какой-нибудь краже.

— А вот каких! Будто тятя собирается привезти молотилку и забрать у арендаторов Ялынкории зерно… Ну, и еще кое-что…

— Так я, что ли, об этом рассказывала?

— А кто же?

Латинка пожала плечами.

— В первый раз от тебя слышу. Не слыхала об этом, не говорила…

— Пишут же…

— Ну, а тятя… в самом деле собирался это сделать?

Желязко искривил губы:

— Наверно… Раз так взбесился, думал, значит… Эта гадкая статейка портит ему все планы… И в такой кризис… Тысячи это, не шутка…

Оба умолкли. Вокруг печально и тихо звенела песня кузнечиков. Размеренно и мягко, приглушенные пылью дороги, отдавались шаги Желязко и Латинки. Молодые люди быстро растворялись в сумерках наступающей летней ночи, задыхаясь под натиском какой-то жестокой, неумолимой силы. Латинка шла, как во сне, разбитая усталостью, горем и обидой. Стройные, гибкие плечи Желязко нервно вздрагивали, на сердце у него было горько и тяжело.

Противно обычаю, мать не встретила их у ворот. Перед амбаром был накрыт стол. Старый фонарь тускло освещал его. Снохи и беженки расселись по своим местам.

— А где Желязко? — спросила жена Стефана.

— Ужинайте, ужинайте, — сквозь зубы процедила старуха и направилась к дому. Все переглянулись, но никто не притронулся к еде. Наконец, Ставрюха взяла ложку и еще раз пригласила:

— Ешьте! Ешьте!

А когда все начали есть, она проворно вскочила.

— Я сию минутку вернусь!

Она вбежала в дом, заглянула на кухню, поднялась наверх. В глубине комнаты, на грубой деревянной кровати лежал Жанката. Маленькая ночная лампочка освещала его здоровое округлое лицо. Присев рядом на маленький стульчик, старая с сочувствием смотрела на него, и в ее глазах плясали огоньки какой-то глубоко затаенной ненависти и гнева. Жене Ставрю не доводилось видеть ее в таком состоянии.

— Мама… тятя… идемте ужинать!

— Ужинайте без нас, — сказала старуха, не глядя на нее.

— Тятя, а ты что, неужто захворал, а? — спросила сноха с притворной тревогой и приблизилась к кровати.

— Нет, нет… я просто устал немножко; вот и решил: дай-ка лягу пораньше.

— Но ты, наверно, голодный?.. Поджарить тебе яиц, а?.. И тебе, мама?

— Нет, я не голодная, — все так же сердито и сухо ответила старуха. — Ты иди поужинай. Иди, иди…

Ставрюха выскочила из комнаты, побежала в курятник, обошла гнезда и вскоре поднялась наверх с низким круглым столиком, на котором в сковороде дымились пять-шесть поджаренных яиц.

— Ну что ты, невестка! — с явным удовольствием укорил ее старик. — Зачем утруждаешь себя!

— Ничего, ничего, тятя, ты вот поешь, — пригласила она его, деланно улыбаясь. — Ты, кажись, с утра ничего не брал в рот.

Она огляделась.

— А где мама?

— Пошла вниз, — ответил Жанката, отламывая кусок хлеба.

Ставрюха неслышно, как тень, сбежала по лестнице в прихожую и напрягла слух. Из маленькой комнатки, где месили хлеб, доносились чьи-то голоса. Она бесшумно, как кошка, приблизилась к двери и приникла к ней ухом.

— Нет же, мать, говорю тебе, нет, — умоляюще настаивал Желязко. — Я спрашивал ее сегодня вечером…

— Она! Она! — шипела старуха. — У-у-ух! — Жена Ставрю представила себе, как та размахивает перед сыном руками. — Неужто она тебе скажет, сынок? Тихая водица она, подмывает, подтачивает с самого дна… И не почувствуешь, когда провалишься…

— Меня она не может обмануть…

— Она? Не может? Сынок, ты в своем уме? Не может его обмануть! Двадцать два года тебе уже стукнуло, а говоришь такие вещи!.. Твой батя только мне обо всем этом сказал, вот те крест. А я никому-никому словом не обмолвилась. Было это месяц, месяц с чем-то назад, как раз начиналась жатва… Сидели мы с твоим батей под вербочкой в саду и разговаривали… Как только, говорит он, кончится жатва, привезу молотилку и все заберу. Не то, говорит, не дадут мне зерна, да и от общины ни лева не получишь за черепицу и кирпичи. Подрядчик сказал ему: «Помоги мне, говорит, получить деньги от общины, и я с тобой рассчитаюсь…» И как раз собирался твой батя пойти к старосте, чтобы сообща им это дело устроить, — а тут взяли да написали про него в газете, чтоб им пусто было…

Голоса умолкли. Жена Ставрю слышала, как колотится ее собственное сердце, точно хочет вырваться из груди. Ей даже показалось, что удары его слышны за дверью, и она прижала руку к груди.

— Это дело Вылко, — снова прошипела старая. — Арестант этакий, хоть бы господь его покарал! Только и думает гадюка, как бы нагадить людям. Да кто бы на его месте так сделал, а? Камунист не камунист, а родня — ведь, сват… А прослышал что, так беги бегом, скажи: «Так и так, мол, сват, такие и такие пакости про тебя рассказывают, смотри там, сделай, что надо…» А он, проклятый, готов глаза тебе щепкой выколоть…

Горячая волна злорадства захлестнула Ставрюху. Ага! Вот почему этот старый дьявол вернулся сегодня один… Вот почему сейчас лежит и стонет, как роженица… Она осторожно отступила, вышла и незаметно проскользнула мимо дома. Сердце ее преисполнилось радости, довольства и счастья. Другие уже кончали ужин.

— Где ты пропадала? — обратилась к ней жена Стефана. — Мы тут без тебя поужинали…

— Ладно, ладно… Семеро одного не ждут… была у тяти… ему сегодня что-то дурно стало…

— Когда?

— Да… там, еще в поле.

— Боже мой! — испуганно взглянула на нее Стефаниха. — И пришел пешком…

Другая ликовала, но старалась не выдать себя. Она взглянула на Латинку, усмехнулась в душе и сказала про себя: «Хорошую кашу ты заварила, голубушка!» Она знала, что завтра или послезавтра вспыхнет страшная ссора, и заранее предвкушала грозу, которой предстояло разразиться над младшей снохой. Ей очень хотелось сказать Латинке какое-нибудь приветливое слово, угодить ей, поласкать ее, но Латинка молчала и не давала никакого повода для этого первого наслаждения. Жена Ставрю ненавидела ее до глубины души. Только потому, что Латинка не была дочерью богача, Ставрюха встретила ее высокомерно, с презрением. Прежде всего она попыталась вовлечь ее в свои склоки и, не добившись этого, возненавидела еще больше. К тому же Латинка обходилась с ней как равная с равной, никогда ни о чем ее не спрашивала и дома все делала по своему усмотрению. Иногда спокойное и человечное поведение Латинки как бы встряхивало жену Ставрю, и та прекращала свои мелочные сплетни против нее, пыталась сблизиться с ней. Но это продолжалось недолго. Одна лишь мысль о том, что Латинка стала снохой первого богача не потому, что была из богатой семьи, а потому что была самой красивой девушкой в селе, выводила ее из себя.

— Знать ее не знаем! — сказала она на другой же день после свадьбы. — Дочка Гроздана Копука — большое дело…

Старики ненавидели Латинку так же, как ненавидела ее и старшая сноха. Но они дрожали над Желязко и, так как знали, что всякий выпад против нее огорчит сына, молчали и только косились на нее. И вот заветные мечты и желания Ставрюхи сбылись. Жанката был ранен в самое сердце, накопившаяся ненависть нашла отдушину. Дело это не шуточное, без скандала и побоев не обойдется…

Наконец скрипнула дверь, и в темном проеме двери, ведущей во двор, вырисовался стройный силуэт Желязко.

— Деверь, а деверь! — ласково окликнула его жена Ставрю. — Ты, кажется, еще не ужинал, а?

— Нет, — ответил сухо Желязко.

— Ну, садись и позови Стефана.

— Стефан ушел, — тихонько сказала Стефаниха. — Кто его знает, когда придет.

— И Тончо тоже куда-то делся! — под нос себе пробормотала Ставрюха и взглядом проследила за Желязко.

Желязко закурил сигарету и отправился к току. Он ступал тяжело. При каждой затяжке огонек сигареты освещал его лицо, на котором две глубокие складки выдавали большую и тяжелую заботу. «Никогда еще мать не была такой напуганной и озлобленной», — думал Желязко. Значит, дело гораздо серьезнее, чем ему показалось. Но так не может продолжаться. Он распутает эту тайну, узнает что и как, Латинка должна признаться, не то… Желязко сам не знает, что может случиться. А после… Если только она во всем виновата… матушки, какую взбучку он ей устроит — все село не сможет помочь ей. Живого места на ней не останется, родной отец и мать, и те не помогут ей…

В сущности, в глубине души Желязко не испытывал никакого желания бить и даже ругать свою жену. Если она и слыхала о планах старика и кому-то рассказала о них, то, наверно, сделала это по ошибке. Желязко хорошо ее знает и уверен, что злого умысла у нее не было, ежели… И тут же ход его мысли оборвался. Глухие стоны отца, злобное шипение матери, это глубокое и страшное молчание во всем доме относились не только к ней, но прежде всего и к нему. Брови его нахмурились, нижняя губа выдалась вперед, зубы скрипнули. Мгновенное, но глубокое сожаление о своевольной женитьбе сжало его сердце. Если бы он женился с согласия стариков, он сейчас только бы махнул рукой, и все. «Вы ее выбрали, сказал бы он им, вы и расхлебывайте теперь кашу…» А сейчас другое дело. Весь гнев, ругань и проклятья сыплются на его голову. А в чем он виноват? Желязко готов был оправдать себя и плюнуть на все, но тут же вспоминал о потере, и его охватывало глубокое волнение. Это же почти сто тысяч левов! План старика был разработан до мельчайших подробностей. Пока арендаторы поняли бы, в чем дело, зерно было бы уже продано! А потом — к чертям! Теперь же старик не только ничего не получит, но и против него поднимется негодование. Нет, он так легко не простит эту потерю. Желязко знал это, как дважды два — четыре. Нет! Латинка виновата, она это сделала, больше некому… До сих пор Желязко думал, что очень хорошо ее знает, но теперь вдруг в его сердце закралось тяжелое сомнение. Мука, как густая влажная мгла, заполнила его грудь, давила и душила его. Ему хотелось поделиться, посоветоваться с кем-нибудь, но никто в доме не стал бы слушать его, не понял бы. Всех касалась эта потеря, поэтому каждый только выругал бы его, если бы он вздумал жаловаться… Единственным человеком, который не имел ничего общего с их темными запутанными расчетами, был батрак Тончо.

Наполнив водой длинное цементное корыто и присев возле него, Тончо отдыхал после тяжелой работы. У него над головой жужжал рой комаров, он отмахивался от них, почесывал искусанные руки и размышлял, где бы достать немного табачку на завтра.

— Налил? — спросил его Желязко, останавливаясь перед ним.

— Налил, — ответил Тончо и попросил сигарету.

Он закурил, устроился поудобнее и, подняв голову, пустил облако дыма в комаров.

«И зачем мне разговаривать с этим батраком! — подумал Желязко и бросил на него презрительный, высокомерный взгляд. — Ему нет никакого дела до того, что мы потеряем сотни тысяч левов! «Поделом им!» — подумает про себя и еще обрадуется».

«Как бы выклянчить побольше табачку у этого разбойника», — думал Тончо. Все неудобство заключалось в том, что Желязко курил сигареты. Об этой расточительности говорило все село. Другим не на что соли купить, а он каждый день тратит по шесть-семь левов на сигареты и спички.

«Не даст! — заключил Тончо. — Вот если бы курил цигарки, другое дело…»

— Ты того… напои только волов и коров… буйволицы сегодня были на трясине, — наказал Желязко и ушел.

Тончо сразу же представил себе маленькие прищуренные глазки старика, строгое выражение его лица и постоянные наказы: «Вечером всю скотину надо напоить, слышишь!»

Обычно, когда Желязко уходил к овцам, Латинка спала с девятилетней дочкой Ставрю. Девочка, увидев, что дядя остался дома, сама ушла к матери.

— Мама, я здесь буду спать?

— Здесь, милая, здесь, — со злорадством сказала Ставрюха. — Нынче вечером тетя Латинка отведает березовой каши…

Латинка, постелив постель, ждала мужа. Когда Желязко вошел в комнату, она быстро встала, подошла к нему и обвила руками его шею.

— Пусти меня, — сказал он грубо, но голос его дрогнул и выдал его состояние. — Пусти меня! — повторил он, стараясь быть холодным и бессердечным, но теплая сладостная дрожь пробежала по его телу и лишила его сил. Еще немного, и он сам бы обнял ее, прижал к себе, забыл о ссоре, растаял в ее объятиях. Но глухие вздохи старика и злобное шипение матери напомнили ему о неприятности, точно вывели его из какого-то легкого, приятного сна. Он оттолкнул жену и грубо выругался. Латинка отпрянула назад, испуганно посмотрела на него печальными глазами.

— Желязко!

— Замолчи!

— Желязко! — повторила она умоляюще. — Что с тобой?.. Скажи мне, что с тобой.

— Сама знаешь, что со мной! — резко, угрожающе ответил он.

— Скажи мне… прошу тебя! — заплакала она и обняла его крепко, горячо.

На какой-то миг он почувствовал облегчение, ему захотелось обо всем позабыть.

— Что? Что со мной? — крикнул он и ударил ее в грудь. — И еще спрашиваешь, а? Кто рассказал твоему брату о том деле… Признавайся, не то убью тебя!

— Желязко! Поверь мне, я никому ни слова не сказала… Никому…

— Лжешь!

— Неужели я тебя стану обманывать, Желязко?

— Лже-ешь! А твой брат откуда узнал об этом?

— А разве это брат написал?

— А кто же! Я, что ли?

Она опустила голову.

— Гов-вори! — глухо прорычал он и схватил ее за локоть. — Прирежу, как козленка!

— Не знаю… Желязко! — простонала Латинка и закрыла лицо руками. — Зачем ты меня мучишь, Желязко?

— Слушай, — процедил он, уже охваченный бешенством. — Признавайся!.. А то не знаю, что сделаю с тобой! Понимаешь?

Она обессилела, рухнула на постель и захлебнулась в глухом неудержимом плаче.

— Ревом не отделаешься… Скажи мне… Только мне…

Она снова поднялась, и в сумерках лунной летней ночи он увидел ее лицо, искаженное от мучительного напряжения. Завитки волос упали на ее щеки, влажные и нежные, как молодой мох!

— Ничего я не знаю, Желязко. Почему ты мне не веришь?

Он молчал, и это молчание говорило ей о бушевавшей в нем душевной борьбе, о его безволии.

— А как тебе верить, как? Кроме тебя, никто не мог узнать об этом. И только твой брат мог написать эту гадость про тятю… Только он. Никто другой!

— Пусть даже он написал. А я-то в чем виновата?

— А брату кто сказал, скотина? — вспыхнул он с новой силой. — Говори! Ну!

— Не знаю… поверь мне, не знаю!

— Узнаешь! — процедил он, захлебываясь от злобы. — Уз-на-ешь! — и кулак его взвился над ее головой.

Село взбудоражилось. Весть из газеты, точно вихрь, облетела все дома. Кто-то принес один номер: но буквально за несколько часов он побывал в руках пятидесяти-шестидесяти человек и превратился в клочья. Кое-кто начал сомневаться.

— Пустое дело?.. Нигде об этом не написано, просто кто-то вздумал пошутить…

— Написано! Своими глазами видал…

— А ежели и не написано, разве Жанката не может этого сделать?

— Этакий волк!

— А кто все-таки узнал о его планах, а? — спросил один крестьянин.

— Коммунисты! Коммунисты! В их газете написано…

— Слушайте! Это он сам сделал… Сам написал, чтобы посмотреть, раскачаемся ли мы!

— Эх, дубина! А как тут не раскачаться! Небось, он всех нас продаст, и опять его должниками будем…

— Вот, подсчитайте! — объяснял крестьянам Андон Муранлията. — У общины и у Жанкова каждый из нас арендовали, скажем, по гектару. Земля хорошая, нечего душой кривить. Когда мы ее брали, думали, что сможем продать зерно по два-три лева за кило… А сейчас и лева никто не дает…

— И еще дешевле будет…

— Цены падают, не поднимаются… Если с каждого гектара получим по 1200—1300 кило, чистый убыток будет не меньше 400—500 левов… Одним словом — дело дрянь.

— Ясное дело: будем работать на тех, на общинных. Староста получает по три пятьсот в месяц и в ус себе не дует, а нам — зубы на полку.

— И на Жанкова…

— Небось, он и общинную землю приберет к рукам — за кирпич и черепицу…

— Да будет ли когда-нибудь конец долгам за эту проклятую школу? Еще с войны собираем деньги. Только с табака, когда мы его сеяли, они содрали тысячи…

— Какие тебе тысячи! Миллиончики, миллиончики! А ну-ка, посчитай: с двадцатого по двадцать шестой год по два лева за кило…

— Было у нас тогда — они и брали! — отрезал Атанас Райков. — А сейчас скажите, что будем делать?..

— Что будем делать? Может, отдать все, а потом искать ветра в поле!

— Посмотрим, чем еще обрадует нас Жанката? — заметил, покачав головой, Юрданчо, по кличке Перепел.

— Как бы мы его не обрадовали! — взревел горластый Ганю Базлеков. — Тут дело касается всего села. Люди с голоду помирают, а Жанката долги требует. Это не пройдет!

— А ежели приволочет молотилку и пять-шесть стражников? — С опаской спросил Перепел.

— Вот была бы удача! Пшеницу обмолотим машиной, а скот наш немного отдохнет…

На другой день какой-то парень сходил в город и принес оттуда целую связку газет, в которых было написано о планах Жанката. Крестьяне читали, перечитывали и цокали языком. Что делать? Ежели захочет, Жанката может ободрать их как липку. И пристава приведет, и молотилку с полицейскими притащит, но не оставит их в покое этот шакал. Все очень хорошо знали его нрав. Корреспонденция открыла им глаза. Газета переходила из рук в руки. Все было сказано ясно, точно, без обиняков, указаны и села, и околия и имя Жанкова — ненавистное и страшное, что знает в селе и стар и млад. Черным по белому было написано, так что не могло быть никакого сомнения. Когда прочитали корреспонденцию и деду Колю, старик захлопал глазами:

— И это написано в газете, а?

— Написано, дед.

— Значит, верно, заключил старик и, помолчав, махнул рукой: — Вот до чего додумался, антихрист проклятый!..

— А газета-то чья? — серьезно спрашивал пожилой крестьянин.

— Коммунистов.

— А откуда они прослышали о нашем селе?

— Откуда прослышали? Написал кто-то.

— Кто написал?

— Селькор… Селькор, — прочитал по слогам какой-то ремсист[8].

— Чужое имя…

— Вовсе не чужое, — объяснил Иван Геренлиев, бывший политзаключенный. — Селькор — значит сельский корреспондент… Значит, тот, кто пишет из села…

— Гляди ты! — воскликнуло несколько человек, не поняв как следует, в чем дело.

— А тот, кто пишет, служащий, а? — спросил Перепел.

— Да нет же… крестьянин, как и мы…

— Из нашего села?

— Конечно, из нашего?

— Не может быть! — решительно отрезал Георгий, по кличке Монисто. — Чтобы простой крестьянин писал в газете — нет, голубчик, мне что-то не верится.

— Я тоже так думаю, — подтвердил другой крестьянин. — Это, должно быть, или учитель, или другой грамотей.

— Кто бы там ни был, а открыл нам глаза! — заметил Андон Муранлията. — Не то погорели бы, как вербы на припеке.

— И все равно погорим, если будем сидеть сложа руки, — предупредил Иван Геренлиев. — Уж не думаете ли вы, что Жанката испугается какой-то статейки…

— Зверь он, всех загрызет, если дадимся ему, — заявил Монисто.

— А как с общинной землей? — озабоченным голосом спросил Перепел.

— Общинная, не общинная — все то же! — огрызнулся Гошо Чобанов. — Я у Жанката пяди земли не брал, из меня община будет душонку вытряхивать…

— Вытряхнет, если позволим.

— А ну-ка, упрись в одиночку — не только душонку, все внутренности из тебя вытряхнут!

— Как так в одиночку? Нужно всем сообща. Не то пропадем?

Крестьяне собирались у калиток, разговаривали, обсуждали, ругались. Женщины выглядывали из-за каменных оград и спрашивали:

— Скажи, соседка, это правда, что Жанката хотел обмолотить наши хлеба на Ялынкории?

— Правда, соседка, чтоб ему пусто было!

— И газета писала, а?

— Да, мой так говорит.

— Мой тоже сказал, а я ему говорю: душу-то он из нас вытряхнуть может, собака этакая, но чтоб газета писала…

— Писала, писала!

— Так ему и надо! Все село хочет слопать, проклятый!

— Хочет, хочет… А с какой это стати мы будем потом обливаться, а он приберет к рукам наше зерно? Не хватает ему, что ли, что столько земли награбил…

— Говорят, будто купил…

— Купил… Это наши мужья дураки…

— Ох, не знаю, тяжелые пошли времена.

— Тяжелые! Смотря для кого. А ну-ка, взгляни на Жанкиных снох… Разнаряженные, важные… Да и старая — тоже расфуфырилась, дуется, как индюк…

Жанката остановился перед маленькой калиткой и заглянул в щель. Во дворе никого не было.

Он уже собирался постучать тростью в калитку, как со стороны тока показалась жена Гроздана.

— Цып-цып! — поманила она кур и метнула из фартука немного отрубей.

Жанката приоткрыл калитку.

— Сватья! Сватья!

Грозданиха прислушалась, повернула голову в сторону голоса и, вытряхнув фартук, побежала встречать нежданного гостя.

— Милости просим, сват!… Гляди ты, гляди! Долго ждать-то пришлось, а? Ну, заходи, заходи!

Она не знала, как любезнее встретить гостя. С тех пор, как Латинка вышла замуж, Жанката впервые заходил к ним. Он ненавидел своего нового свата. Гроздан Митьолов был бедным крестьянином, замкнутым в себе, молчаливым. Даже в пятьдесят лет у него еще сохранились красивые черты лица. В селе все его звали Грозданом Красавцем. Жанката ненавидел его, хотя и не имел каких-либо особых причин для этого. Молчаливый и смиренный с виду, Гроздан отличался упорным характером, был самостоятельным человеком. Он не любил заискивать перед богачами, не улыбался и не кланялся им. Никогда не ходил в церковь и еще до войны стяжал себе славу антихриста и безбожника. Целых восемь лет Гроздан возвращал избирательные листки сговористов, которые Жанката аккуратно посылал ему с рассыльными. Жанката злился не столько из-за того, что этот упрямый мужик возвращает ему листки, — он отлично знал, что не все, кто принимал их с улыбкой и благодарностью, затем голосовали за него. Его выводило из себя отношение Гроздана, который будто хотел сказать ему: «На, посмотри: я ни в грош не ставлю ни твое богатство, ни твою власть, ни тебя самого». И вот, зная его гордость и высокомерие, он, Жеко Жанков, входит в его двор, входит робко и униженно, точно пойманный с поличным вор.

— Зайдем в дом или присядем под лозой, а? Под лозой, да? Такая прекрасная погода… замечательная… и для жатвы, и для молотьбы… — не умолкала расплывшаяся в улыбке Грозданиха.

Жанката осматривал маленький двор наметанным глазом старого торговца и ростовщика. Он сразу же прикинул, какова его площадь и за сколько можно было бы продать его при таком кризисе. Дом не заслуживал внимания. Это было старое, посеревшее от времени строение с большим низким навесом и маленькими окошечками. Сбоку виднелась расшатанная лестница, ведущая в глубокий подвал. Амбар был плетневый, обмазанный коровьим навозом, соломенная крыша едва держалась на кривых вербовых столбах. Только маленький садик перед домом радовал глаз среди этого бедного серого двора. Двое детей — мальчик и девочка — копались между левкоями и тихонько разговаривали. Услышав голос бабушки и тяжелые шаги незнакомого гостя, они выпрямились и озадаченно, с любопытством вытаращили глазенки.

Как только Жанката остановился и сел на лавке под лозой, они мгновенно переглянулись, осторожно прошмыгнули мимо дома и выросли перед ним.

— Добро пожаловать! — сказала девочка с застенчивой улыбкой и подала ручку.

— Дай тебе бог добра, будь жива-здорова, расти большая! — ответил Жанката и погладил ее по растрепанной головке.

— Грозчо, ты тоже поздоровайся, — напомнила Грозданиха мальчику.

Малыш подошел к гостю, поднял вверх кулачок и топнул ногой:

— Рот-фронт!

Жанката потрепал его по щеке.

— Что он говорит? — спросил он хозяйку.

— Не знаю… Это отец их учит.

— А он здесь? Мы с ним еще не видались…

— Отвез колесо Добри, сыну брата Колю. Чтоб починил его. Нужно привести в порядок телегу. На днях собираемся начать перевозить снопы.

— Да, пора уже, — как-то бессмысленно промолвил Жанката. «Интересно, как он меня встретит?» — спросил он сам себя, и глубокий страх сковал его грудь. Может, нужно было позвать старого Гроздана домой, поговорить с ним, постараться выведать у него кое-что и только затем идти к Вылко? Жанката подбирал в уме слова, которые нужно было сказать Вылко, чтобы все обошлось благополучно. Но у него ничего не получалось. Мысль, что тот может отказать ему, не давала ему покоя. «Ну, что это я! — успокаивал себя Жанката. — Будь он хоть министром, все равно должен принять…»

Пока он обдумывал все подробности предстоящей встречи, Грозданиха вышла из подвала с чашкой кофе.

— Вот, пожалуйста, сват.

— Незачем, сватья. Не стоило утруждать себя.

— Да что ты! Развела я давеча огонь в очаге, чтобы приготовить кое-что на ужин, вот и поставила кофе.

Жанката отхлебнул глоток и поднял голову.

— А где Гроздан, Вылко, его жена?

— Грозю роет колодец…

— Вам?

— Нет, нанимается поденно, это его старое ремесло… Невестка жнет у Алтапармака.

— Сколько ей платят?

— Мало, сват, мало… Такая жница, а вот…

— А она… того… пусть идет к нам… Мы, как говорится, свои люди. А насчет платы — я свое дело знаю, в долгу не останусь.

— Ладно, сват, почему бы ей не пойти к вам.

«Хорошо пошло, — подмигнул сам себе Жанката. — Если и с Вылко так пойдет…»

На крышах соседских домов померкли отблески солнечных лучей. Смеркалось. Вскоре должен был вернуться Вылко. Жанката начал беспокоиться, пыхтеть, бесцельно оглядываться по сторонам. «А вдруг откажет?» — этот вопрос угнетал его. Но он тут же спешил успокоить себя: «Что он — сумасшедший? Где ему еще удастся так поживиться!»

— Я, сватья, того… пожалуй, пойду. Он, может, задержится…

— Кто, Гроздан?

— Нет, Вылко.

— Что ты. Он вот-вот придет…

— Ладно. Тогда посижу еще немного, — тихо сказал Жанката и закурил третью сигарету.

И действительно, немного погодя вернулся Вылко.

— Добро пожаловать, сват! — спокойно поздоровался он с гостем и, слегка улыбаясь, лениво подал ему руку.

Жанката проворно вскочил и, не зная, как ему угодить, потянул его к себе:

— Садись, садись!

— Я принесу себе стул, — легонько отстранил его Вылко и спустился в подвал.

Жанката сел и задумался. Встретил он его спокойно, с улыбкой, точно ждал, что он придет к ним в гости… Но к добру ли эта улыбка?.. Гм! Кто его знает… На вид такой добрый, а как узнаешь его получше, волосы встают дыбом. «Впрочем, кем бы он ни был, — заключил в свое успокоение Жанката, — подбрось ему кусок пожирнее, он и от родной матери отречется».

— Ну, как поживаешь, что делаешь, сват? — встретил его Жанката, широко улыбаясь. — Знаешь, сидел я дома, сидел, — продолжал он, не дожидаясь ответа, — и вдруг подумал: «Эх, говорю себе, мы люди свои, чего же нам дуться. Полюбили друг друга молодые, поженились, не наше это дело вмешиваться…»

— Правда.

— И еще что-то скажу тебе. Пришел позавчера из города один наш знакомый, принес газету, показывает: гляди, говорит, что тут написано против тебя… ваш человек, говорит, это писал. Посмотрел я и подумал: какой пошел народ. В огонь масла старается подлить…

Жанката украдкой взглянул на Вылко, но не заметил в его поведении ничего особенного. Тот сидел спокойно и как будто думал о чем-то совсем другом. Жанката пошарил за поясом, вытащил маленькую смятую газету и развернул ее.

— Вот тут написано… Решил зайти к тебе, — уладить это дело. — Желязко тоже говорит: ступай, тятя, узнай, что скажет тебе Вылко…

По обветренным губам Вылко пробежала легкая улыбка.

— Не знаю, — сказал он. — Если это неправда, напишите в газету…

— Не в этом дело, сват! — возразил Жанката, наклонившись к нему. От напряжения он весь вспотел. — А даже если и верно, тогда что?.. Кто сегодня не старается получить то, что ему причитается, а?

— Раз верно, тогда все в порядке.

— Все в порядке?! Хорош этот порядок, — прошипел Жанката. — С тех пор, как пошли эти… слухи, все село взъелось на меня, будто я собираюсь кого-то грабить…

— Так это же и есть самый настоящий грабеж…

— Слушай, я свой товар давал! — вскипел Жанката и поднял голову. — Не силой же я их туда загонял…

— А, кажись, силой… Раз ты забрал у них то, что им нужно, они хошь не хошь…

Жанката в изумлении посмотрел на него, потом неспокойно заерзал на лавке, точно сидел на муравейнике, и натянуто улыбнулся.

— Слушай, оставь сейчас эти коммунистические теории… Я пришел не для того, чтобы спорить с тобой, а чтобы дело делать…

— Дело? Кто его знает…

— Слушай, сват, кто со мной дело делал, в обиде не был…

— Потому-то все село и поднялось…

— Ты село оставь, это другое… Вздумаешь селу угодить, сам с голоду помрешь!

— А вот я-то еще не помер.

— Опять шутишь! — ласково стукнул его по плечу Жанката. — Без шуточек не можешь. А я серьезно говорю. Мы ведь люди свои. Если мы не будем помогать друг другу, так кто нам поможет? Будь у меня лишних тысячонок двадцать, не отдам же я их чужому человеку… Ты, — Жанката наклонился к его уху, — должен сказать, давно мне приглянулся. Вылко, говорю я себе, парень бойкий, расторопный. Есть у меня одно дельце, как раз для тебя… Тысяч тридцать принесет в год, не меньше. Так что… А оно случилось — мы и родственниками стали. Так, думаю, без долгих разговоров.

Довольный своей речью, Жанката пристально посмотрел на собеседника, закурил и долго не мог засунуть пачку сигарет в карман своей рубашки. Вылко молчал, о чем-то думал. Улыбка исчезла с его лица, взгляд его был холодный, сосредоточенный, направленный в одну точку.

— Ну… тебе виднее, — нарушил короткое молчание Жанката. Он еще не знал, к добру или к худу это молчание, но какая-то смутная тревога прокрадывалась в его грудь…

— Слушай, сват! — недружелюбно покосился на его Вылко. — Не каждого можно подкупить.

Жанката вскочил, как ужаленный.

— Хор-рошее дел-ло, сват! Так ведь я же, как своему человеку…

— Как своему, как чужому — точка!

— Ясно, насильно мил не будешь! — промямлил Жанката, и его исказившееся лицо скрылось в облаке табачного дыма. — Но… а это дело там… я так не оставлю. Не-е-ет!

— Воля твоя…

— Я проучу еще этого писаку… Придет время…

— Либо ты проучишь его, либо он тебя. А что время придет — придет. Только еще не известно, каково оно будет.

— Плохой дорогой идешь, сват. Жаль мне тебя, молод еще…

— Не спеши жалеть. Может, придется тебе пожалеть и самого себя…

— Эх! — покачал головой Жанката. — Рассуждал бы по-иному, был бы и ты, как все люди…

— Как раз не был бы, потому что на тебя бы походил!

Жанката встал. Он весь кипел от гнева, обиды, злобы и жажды мести, дикой и безграничной жажды мести. Ему хотелось заорать, выругаться, замахнуться, но холодный взгляд сковывал его.

Вылко распряг осла, подтолкнул его в хлев, а сам поспешил на улицу. У ворот встретился с отцом.

— Правда? — остановил его отец. — У нас только что был сват Жеко?

— Был.

— И зачем приходил? Как это он решился?

— Дельце было, — улыбнулся Вылко. — Только не повезло ему… Ну потом расскажу. Сейчас спешу…

И вышел на улицу.

На краю села он остановился у одних покосившихся ворот и приоткрыл их. Во дворе залаяла собака. Вылко быстро прошел под навес.

— Дечо! Дечка! Вы дома? — позвал он хозяев. — Когда Дечо вышел во двор, Вылко сказал ему: — Слушай, секретарь, в воскресенье во что бы то ни стало нужно провести собрание от имени сельского комитета. Сегодня вечером у нас был сват Жеко, Жанката. Он не может прийти в себя после этого случая, и нам нужно ударить его еще раз.

Дечо, секретарю партийной группы в селе, не доводилось видеть Вылко в таком возбужденном состоянии.

— Да, но… — запнулся он, и его сухощавое тело напряглось, — будет ли у нас время подготовить его?

— Что там готовить? Все село уже поднялось, нужно просто… назначить час. Давеча встретил меня Мандьов — двадцать человек спрашивали его, будет ли собрание сельского комитета об аренде. Руководству партийной группы нужно собраться сегодня же вечером и решить…

— Ладно. А где соберемся?

— У нас. Только приходите околицей…

— Тогда ты загляни к Ганю и Мандьову, а я предупрежу Быркалото…

— Только не задерживайтесь!

— Ну, а если я их не застану дома?

— Застанешь. Где им быть — сказал Вылко и, немного помолчав, добавил: — а ежели кого и не застанешь, то на нет и суда нет…

Сколько времени он ходил по селу, Вылко не знал, но, когда он вошел во двор, ему показалось, что уже очень поздно. Из дома не доносилось ни шума, ни говора, было темно, тихо и глухо. Лишь подойдя к входу в подвал, он заметил на циновке под лозой четыре тени.

— Кто тут? — спросил Вылко, вглядываясь в темноту. — Латинка, ты?

— Я.

Жгучая струя полоснула его по груди.

— Почему? Что случилось? — спросил он смущенным, растерянным голосом.

Латинка закрыла лицо руками и всхлипнула. Мать слегка отодвинулась в сторону:

— Богачи… чтоб им сдохнуть. Дитя сгубили.

— Что, выгнали ее?

— Выгнали… — резко ответила мать — Еще немного и убили бы ее, чтоб чума бы их поразила!

— Значит, и били ее?

— Вся в синяках.

— Кто?

— Все…

— За что?

— За газету там… писано было…

— За что, Латинка?

— Я и сама не знаю, — сквозь слезы промолвила Латинка. — Три-четыре дня назад придрались ко мне. Вы писали против тяти… ты это знаешь… Обвинили меня, будто я тебе об этом рассказала. Раз вечером натравили на меня Желязко — чуть было не убил. Хочет, чтобы я призналась, что это я сказала… Да не я же, Желязко, говорю ему, не я, а он — ты да ты. Признавай, говорит, не то прирежу как козленка. Сегодня утром и тятя, и мама успокоились, стали со мной разговаривать. Но давеча тятя, как вернулся, фырчит, фырчит! Только поужинали и начал: ты такая, ты сякая… Ваши такие — сякие, брату твоему на веревке висеть. Что думали, все мне высказали. А Желязко молчит, как пень, сопит и ни слова не говорит, потом как схватит меня за косы — ничего не говоря, как собаку, да как начнет меня колотить… Бил, бил, бил, пока я без памяти не упала…

— Только он тебя бил?

— Все, все… и тятя, и мама, и Ставрюха… Все вместе… Только Стефан руки не поднял… но и он швырнул мне вслед полено, когда я убегала…

— Все они звери, — тяжело заключил Гроздан.

— Звери, а сами же ее к ним пристроили! — вскипел Вылко.

— Эх, если б мы только знали, сынок, что они такие звери. А Латинку никто не пристраивал. От этого негодяя отбою не было. Целыми днями и ночами околачивался у наших ворот, пока не опутал ее.

— А вы молчали, да?

Мать только вздохнула и не ответила.

— Конечно, думали: сын богача, хороший жених… не упустить бы его… Бандит проклятый!

— Страдать нам видно сужено, страда-ать!

Вылко направился к току, где трое уж нетерпеливо поглядывали к дому. Позади него остались четыре молчаливые тени, погруженные в свои горькие думы.

Партийная группа решила созвать собрание в воскресенье утром. В девятичленный сельский комитет входили трое партийцев. Один из них был Мандьов, член руководства партийной группы.

— Значит, — повторил Вылко, — еще завтра вечером Мандьов соберет комитет, чтобы определить повестку дня и…

Вылко не закончил фразы и обернулся назад.

— Кто идет?

— Должно быть, Быркалото…

— В такой час?

Как ни старался гость идти бесшумно, гул его шагов, тяжелых, неуклюжих, глухо отдавался во дворе. Он направился к дому.

— Эй! — тихо окликнул его Вылко.

Незнакомец остановился, огляделся и шмыгнул под навес.

— Тончо! — вскрикнули все четверо. — В чем дело, Тончо, почему так поздно?

— Так… искал Вылко, но хорошо, что и вы тут…

Тончо умолк.

— Ну говори же! — нетерпеливо сказал Мандьов.

— Ты, Вылко… того… знаешь про сестру?

— Что ее колотили?

— Вот гады, мать их… — выругался Тончо. — Не было меня там, а то бы помог кому-нибудь отправиться на тот свет… А теперь, может… сказать о том деле… За этим и пришел… спросить…

— О каком деле?

— Да о том… — и Тончо махнул рукой. — Они думают, что это невестка… ну, Латинка… что это она сказала о Ялынкории… Так пришел спросить: может, сказать, что я… зачем ей страдать из-за меня…

— Слушай! — твердо сказал Вылко. — Никому ни слова… Латинка сегодня вечером пришла к нам. Я больше не отпущу ее к этим зверям. Но ты берегись. Если Жанката догадается, что ты виноват, как собаку тебя застрелит.

— Как бы не так! — скрипнул зубами Тончо.

— Он не сомневается в тебе? — обратился к нему Дечо.

— Нет… Давеча, как вернулся с луга, пришел ко мне Желязко. Завтра вечером их парни — сговористы-то — собираются у Найдю Настрадинова. И Желязко сказал мне, чтобы и я приходил. Готовятся к воскресенью.

— К чему?

— К собранию. Староста, говорит Желязко, не разрешит провести его. Но если они соберут его, мы, говорит, покажем им…

— Подумай только! — покачал головой Ганю Ганев.

— Боюсь, — продолжал Тончо, — как бы меня не встретил кто-нибудь из чорбаджиев нашего села… Там все знают, кто я такой…

— Я не боюсь, что тебя встретят из вашего села. Я боюсь, как бы кто-нибудь из наших не проболтался, — ответил Вылко. — Вчера пришел ко мне Чубук. Это Тончо, говорит, сказал о Ялынкории. Он же, говорит, был нашим товарищем… Дурак!..

— Сегодня вечером хозяин был сам не свой… — как бы про себя промолвил Тончо. — Попадись ему — живым проглотит…

— Этот тип до сих пор не встречал массового отпора, — заметил Вылко. — Да и крестьяне привыкли смотреть на него, как на какого-то изверга… Говорю тебе, если не организуем как следует наш удар, все скажут: «Невозможно бороться с Жанката!» И тогда все кончено. Семь шкур сдерет с нас, и никто даже не пикнет…

— Это верно, — задумчиво сказал Мандьов и встал. — Ну, товарищи, пора. Поздно уже.

— Слушай! — напомнил ему Вылко. — Так завтра вечером… Пропустим воскресенье, поздно будет!

Мандьов молча покачал головой и исчез за развалившимся плетнем…

Сельский комитет был образован осенью. Первоначально работа пошла с большим подъемом, но затем энтузиазм постепенно иссяк. Провели только одно собрание. Выступали многие. Говорил и Вылко, который тогда только что вернулся из тюрьмы. Он говорил о непосредственных интересах трудовых крестьян, говорил хорошо, и крестьянам понравилось его выступление, хотя никто не мог понять в чем, в сущности, заключаются эти интересы. В конце приняли резолюцию против спекуляции, за отмену долгов бедных и средних крестьян, против чрезвычайных законов, за освобождение политических заключенных и за прекращение всяких политических процессов. Резолюцию разослали в редакции многих газет. В двух газетах — рабочей и земледельческой — ее опубликовали целиком. В одной провинциальной газете поместили только выдержки — о долгах на селе. Газеты прошли через многие руки. Люди порадовались, поговорили о тяжелом положении и забыли о резолюции.

После этого собрания староста Динко Пыржикозинов надулся, стал важничать, напустил на себя серьезный вид. По его словам, начальник околийского управления вызвал и отчитал его за то, что он разрешил провести это собрание.

— Не хочу, чтобы мне из-за вас опять намылили голову, — говорил он сердито.

Поэтому на следующий вечер, когда сельский комитет собрался, чтобы определить повестку дня, Делчо Пенкелеров, член БЗНС[9], закусил губу.

— Как думаете: разрешат нам провести собрание, — робко спросил он.

— Как не разрешат?

— Сам знаешь… Староста дуется…

— Жанката был у него сегодня утром, они разговаривали, — как-то неопределенно, робко заявил Янко Филипов, один из трех беспартийных членов комитета.

— Разговаривать не запрещено… — съязвил Мандьов. — А староста, как миленький, разрешит собрание…

— Он может вызвать полицию…

— Ты выставь против него пятьсот человек, — заметил Минчо Чичоянев, — а он, если хочет, пусть приводит хоть все околийское управление…

— Не пятьсот, тысяча придет! — сказал Пенкелеров.

— Хватит переливать из пустого в порожнее! — прервал их Мандьов. — Завтра подаем заявление от имени сельского комитета и все! Повестка дня… это… разобраться там насчет Ялынкории. Получит Жанката свое или не получит…

— Ни черта не получит! — крикнул Минчо Чичоянев. — Мало ему, что награбил столько земли, так еще и плати ему…

— А как с общинной землей? — спросил Делчо Пенкелеров.

— Общинная, необщинная — никакой платы…

— Хорошо. Значит, пункт первый — это аренда. А дальше?

— А дальше — прочие вопросы. У кого что на сердце, пусть о том и скажет…

Весть о собрании полетела из уст в уста.

— Завтра… в школе…

— Знаю, знаю!

— Подлец! Грабитель… Погоди, погоди ты!

— А староста хотел запретить собрание.

— Кто? Пыржикозинов? Как бы ему это боком не вышло!

— Слыхали?.. Жанката ходил к Вылко… хотел его подкупить…

— Мерзавец! Он думает, что Вылко — это продажный земледельческий депутат при сговористах. Сунешь ему в руку две скумбрии — и готово! Не тому богу он молится…

К Вылко и к Мандьову заходили демократы, земледельцы[10], радикалы.

— Ты, — говорил твердым голосом Иван Караманов, бывший когда-то демократом, — ничего не должен бояться… В борьбе против этой гадюки Жанката мы с вами — иначе он нас задушит, будь он проклят…

— Мы были у Пыржикозинова, — каким-то торжественным тоном сообщил Гочо Митин, бывший до девятого июня земледельческим депутатом. — Слушай, сказали мы ему, мы тебя выдвинули, мы тебя и снимем, чтоб хорошо знал это. Не разрешишь провести собрание — конец и твоей службе, ясно? Мало нам было, что восемь лет грызли нас сговористы, так теперь и вы! Так ему и сказали, вот, и Гена был. А он: так, мол, и так, из околийского управления пришел строгий приказ: никаких коммунистических собраний. Ага-а! говорим, значит, если против интересов этих шакалов, то коммунистическое, так что ли? Ладно, будем знать, кто чего стоит…

— И Пыржикозинов стал собакой. И все из-за помощника, Пентата. Тот ведь демократ, все шушукается с околийским начальником…

— Дрожат, как бы без жалованья не остаться. И им не сладко живется.

— Погоди, увидим, что будет завтра…

Все село ждало, что произойдет на следующий день. Наутро первым делом бросились в глаза и вызвали удивление две фигуры в синих полицейских формах, маячившие перед зданием общины. Немного погодя прискакал и пристав.

— Юрука! Юрука! Юрука! — тревожно поговаривали крестьяне.

Юрука был родом из Македонии. На службу в околийское управление полиции его перевели полгода назад, и еще в первый же месяц он сумел проявиться. Однажды его послали в село Еленово разогнать собрание Рабочей партии. Сразу же по прибытии в село он приказывает полицейским дать залп по крестьянам. Результат: один убитый и трое тяжело раненых. Самых активных членов Рабочей партии Юрука пытал лично. Раз вечером, когда он возвращался из села Манолево, где вел какое-то следствие, на извилистой дорожке, что проходит через рощицу Аладжакория, в него выстрелили, но пуля только слегка оцарапала ему правую щеку. С тех пор он нигде не появлялся.

Прибытие Юрука в село было каким-то зловещим предзнаменованием. Воодушевление сразу спало, крестьяне приуныли, смутились, разговоры прекратились. Некоторые даже разошлись по домам. Но первый испуг, как первый порыв бури, вскоре прошел. Подходил час собрания. Во дворе школы собралось около ста — ста пятидесяти человек. Кроме того, человек шестьдесят-семьдесят столпилось на улице у ворот. Корчмы, кофейни, дворы быстро пустели. Вскоре перед школой собралось больше двухсот человек. Они шумно разговаривали, то и дело поглядывая в сторону общины. Наконец, с заднего двора выехал Юрука. Он хлестнул коня и с трудом остановил его перед столпившимися крестьянами. Вслед за ним примчались и полицейские.

— Господа! — крикнул от строго, повелительно. — Всем разойтись по домам! Запрещены всякие собрания.

— А с голоду помирать разрешается? — выкрикнул кто-то из задних рядов. Раздался бурный смех, и смешавшиеся было крестьян оживились.

— Прошу оставить шутки! — крикнул еще строже Юрука, но голос изменил ему. — Приказываю всем разойтись по домам!

— Свирепый, говорят, он! — выкрикнули сзади.

— Господа! — заревел пристав, и глаза его остекленели. Конь неспокойно ударил копытом, фыркнул и отступил немного в сторону. — Даю вам пять минут, чтобы разойтись!

— Очень мало!

— Прибавь-ка еще минутку!

Пристав положил руку на кобуру.

— Разойдись! Или будем стрелять.

В этот миг из толпы выскочил Вылко и остановился перед ним.

— Собрание состоится во что бы то ни стало! — заявил он и смерил пристава решительным взглядом.

— Ты кто такой? — крикнул пристав таким голосом, словно вновь почувствовал твердую почву под ногами. — Именем закона ты арестован!

— Здесь меня можно арестовать только именем закона трудового крестьянства!

— Ступай впереди меня, не то буду стрелять! — предупредил Юрука. В этот миг произошло нечто неожиданное. Иван Караманов выпрямился перед ним, рванул на себе рубаху, и его волосатая грудь обнажилась.

— Стреляй! — взревел он. — Стреляй, сукин сын!

На какое-то мгновение воцарилась тревожная тишина. Каждый слышал удары своего сердца, ощетинился, был готов броситься хоть в огонь. Затем толпа двинулась вперед, и кони полицейских попятились назад, словно увлекаемые потоком.

— Господа, будете отвечать! — орал Юрука и дергал узду лошади. — Господа…

— Ты будешь отвечать, кровопиец! — ревел сзади народ. Кое-кто начал свистеть.

— Хорошо, — сказал Юрука и, неловко повернув растерянное животное, галопом понесся к городу…

В тесном и длинном зале было душно. Пахло потом и взопревшими ногами. Время от времени кто-нибудь тихонько просил:

— Михал! Толкни-ка верхнюю створку… Вот так!

— У-у-х, Пеню!.. Двинься-ка немного!

— Не толкайтесь, ребята!

— Пропусти меня выйти… Ох, лопну от жары…

— Тсс!

В первых рядах сидело несколько сельских кулаков. Сзади, справа толпились люди Жанкова. Среди них виднелись Желязко и Стефан — оба раскрасневшиеся, вспотевшие. Они собрали около пятидесяти человек и готовились разогнать собрание. Но когда их оттеснили в угол зала, они притихли и не решались даже переглянуться.

На сцене, окруженный членами комитета, Вылко говорил о тяжелом положении на селе. Долги государству, долги Земледельческому банку, долги табачной кооперации, долги кредитной кооперации, долги частным лицам… Долги, долги, долги… Затем начался подсчет доходов и расходов.

Многие подсказывали, напоминали, дополняли, но об этом уже говорилось не раз, потому все с нетерпением ожидали услышать об аренде Ялынкории. Правда, крестьяне каждый день разговаривали с Вылко по этому вопросу, но теперь они с особым любопытством ожидали, что он скажет. Сам Вылко казался им в этот момент более важным, более серьезным, образованным и недосягаемым, чем когда бы то ни было раньше. Выводы, касающиеся положения в селе, были печальными. Сто пятьдесят семей были обречены на голод с марта месяца. Урожай уже был известен, поэтому некоторые считали, что это число занижено.

— Голодать будут сто пятьдесят — сто восемьдесят семей, даже не ошибемся, если скажем, что и все двести. И это при самом скромном подсчете и при условии, что зерно с Ялынкории останется арендаторам, — горячился Вылко. — Поэтому мы должны задать себе вопрос: «А что будет, если у нас возьмут и Ялынкорию?

— Помрем с голоду! — прогремел зал. — Все село будет недоедать!..

— Вот, — продолжал Вылко, поднимая вверх руку, — если мы позволим общине и Жанката взять то, что им причитается, самим нам придется есть солому…

— Не-ет, уж это извини!

— Даже если они возьмут только одно зернышко, — повысил голос Вылко, — даже если они возьмут только одно-единственное зернышко, то оно будет выхвачено из голодного рта того, кто его вырастил…

— Верно-о-о!

— Чтобы не помереть с голоду, чтобы не думать, где бы раздобыть корку хлеба, не только Ялынкория, но и другие общинные земли должны быть розданы нам.

— Там, на пойме, сто пятьдесят гектаров… Что получает с них община?

— А старое кладбище? Тридцать три гектара… терновник, но…

— А оба пастбища…

— Погоди, а земля, что у церкви?

— По порядку! Тсс!

— Говорите по вопросу! — призывал Вылко. — По вопросу! Спрашиваю!.. Тсс!.. Спрашиваю… замолчите… Да по вопросу же!.. Ну, хватит! Чего их перечислять? Вместе взятые, школьные, церковные и общинные земли и пастбища составляют четыреста двадцать гектаров…

— С Ялынкорией?

— С ней… Значит, вопрос стоит так: отдать ли общине и Жанката арендную плату или не отдать… Собрание должно решить…

Последних слов не было слышно. Весь зал разом загремел, словно раскололась какая-то гора, и часть ее полетела в пропасть. Слышны были только отрывочные слова, проклятья, восклицания и ругань. «Ничего…», «Ничего…», «Еще…», «Жанката…», «В прошлом году…», «Просо…», «Цены…», «Хлопка…».

Медленно, как сквозь прорвавшуюся запруду, шум вытек в окна. В зале опять царили духота, возбуждение и ровный голос оратора.

— Согласно ли общесельское собрание не только не отдавать полученного зерна, но и потребовать раздачи общинной и кулацкой земли тем, кому грозит недоедание…

Лес рук поднялся кверху.

— Всем… Всем…

По второму пункту повестки дня крестьяне задавали самые разнообразные вопросы. Один даже спросил, чем ему засеять в будущем году свой участок в Ялынкории — кукурузой или подсолнечником?

— Если не будешь держаться со всеми, ни черта ты не посеешь! — подбросил один ремсист.

Тут Мандьов поднялся на сцену и предупредил:

— Земляки! Полиция постарается арестовать кого-нибудь из нас, как попыталась сегодня арестовать товарища Вылко Грозданова… Не знаю, не пришли ли уже, но я уверен, что она этого дела так не оставит, потому что мы задели интересы кулаков. А нынешний Блок, как и Сговор, берегут их интересы. Я напоминаю вам об этом и предлагаю, чтобы мы были начеку и не допустили в селе никаких арестов. Потому что удастся ли им урвать немного, они потом урвут и больше…

Мандьов умолк.

— Кто арестует?.. Кого?

— Свои интересы бережем…

— Как раз поэтому…

— Пусть попробуют!

— Мандьов, говори еще!

— О чем тут говорить!

— Тсс!

— Слушайте!.. Даю слово Ивану Караманову.

Иван Караманов выпрямился. Глаза его горели. Он вытер пот со лба, пригладил ладонью свои седые усы и окинул взглядом зал.

— Мандьов прав! — сказал он. — Я демократ. Вот, тридцать лет боролся за эту партию, но говорю вам: пусть у меня рука отсохнет, если я еще хоть раз проголосую за нее…

Зал притих. Караманов тоже помолчал немного, затем сел на свое место.

— Никаких арестов! — зашумели воодушевленные крестьяне.

И хоть Мандьов не был пророком, то, что он предвидел, случилось. Через неделю после общесельского собрания двое полицейских во главе с приставом взяло Вылко прямо с нивы и доставили его в околийское управление. Этот арест произошел так тихо, что когда через два дня в селе собрались протестовать, Вылко уже сидел рядом с полицейским в задымленном купе товаро-пассажирского поезда и грустно смотрел на пожелтевшую стерню. Вокруг люди шумели и разговаривали, но в ушах у него отдавался только ритмичный перестук колес:

— Сослан! Сослан! Сослан!

ОБ АВТОРЕ

Имя Георгия Караславова — крупного представителя современной болгарской литературы хорошо известно далеко за пределами страны. Его давно знают и советские читатели. Многие произведения Караславова, в том числе «Сноха», «Дурман», «Селькор», «Рассказы», «Обыкновенные люди», неоднократно переводились и издавались на русском языке, как и на языках советских народов.

Творчество Г. Караславова значительно по объему. Его перу принадлежат ряд крупных романов с социальной тематикой, повестей, рассказов и много очерков, путевых записок, публицистических статей и т. д.

За большие заслуги в области болгарской литературы и культуры писатель коммунист академик Георгий Караславов удостоен высокого звания народного деятеля культуры.

Примечания

1

Фердинанд — болгарский царь (1887—1918); Радославов — премьер-министр, лидер партии либералов.

2

Во время второй Балканской войны.

3

Тесняки — члены революционно-марксистского крыла Болгарской социал-демократической партии, в 1919 году образовавшего БКП.

4

Дружбаш — (неодобр.) — член Болгарского земледельческого народного союза.

5

По новому стилю. Новый календарь в Болгарии ввели в 1916 году.

6

Диканя — примитивное устройство для молотьбы.

7

Приверженец реакционной политической организации «Народный сговор», созданной в Болгарии после 9 июня 1923 года.

8

Ремсист — член РМС — Рабочего молодежного союза.

9

БЗНС — Болгарский земледельческий народный союз.

10

Земледелец — член БЗНС.

Content

Повести

ПОСЛЕ НОЯБРЯ

1

2

3

4

5

6

7

БОРЬБА

ОБ АВТОРЕ

Примечания