Гринь Ульяна

Чумовая попаданка в невесту

Глава 1. Раз в Крещенский вечерок…

— Ну, что там ещё написано?

— Подожди ты! Вот… Развязать все узлы, снять пояса, распустить волосы.

Лика обвела подружек строгим взглядом и велела:

— Давайте, развязывайтесь! Янка, резинку сними!

Девушки зашуршали, хихикая, исполняя приказ. Я скорчила гримасу и распустила волосы, зачесала их пальцами назад:

— Глупости какие-то! Чем резинка может помешать?

— Так надо, — внушительно ответила Лика. — Ладно, с чего начнём? С воска?

— Давай с воска.

— Кому вина долить?

— Мне!

— Я ещё не допила.

— Плесни чуток…

Мила опустошила бутылку красного в протянутые ей бокалы, а Лика отрезала кусочек свечки и, бросив его в ложку, начала нагревать над второй свечой, которая освещала неровным пламенем маленький круг у стола в старой бане. Всё по канону, строго по книжке, найденной в закромах хозяина дачи. И только девушки. Мы, кстати, все незамужние пока что. Впрочем, у меня есть жених, Матвей, и это к его другу мы приехали праздновать днюху. Остальных девушек я знала постольку поскольку, они были подружками друзей Матюши. Говорят, алкоголь сближает людей, поэтому чувствовала я себя достаточно непринуждённо. Заводилой была Лика. Есть такие негласные лидеры в каждой компании. Всё организуют, обо всём подумают: напитки, закуски, да ещё и культурная программа…

Я, помнится, тоже была такой пару лет назад, когда ещё училась в лицее. А сейчас всё моё время отнимают работа и подготовка к поступлению в универ на будущий год. Ну, и Матвей, конечно. Деньги нужны за квартиру платить, хорошо, что он бомбит по вечерам, а не лежит на диване пузом кверху с пивом и ноутом…

— Милка, тебе гадаем! Давай, сливай воск в воду.

Упомянутая особа взяла ложку и дрожащей рукой, хихикая и стреляя большими глазюками по лицам подруг, опрокинула расплавленный тягучий воск в плошку. Мы чуть было не стукнулись головами, так все ринулись смотреть на результат.

— Чего это? — разочарованно спросила Варя. — Комок какой-то…

— Подожди, — Лика послюнявила палец и перевернула прилипшую страницу книги.

— Похоже на солнце, смотрите, какие лучи! — протянула я.

— Точняк! Солнце… Ща, подождите… — Лика принялась листать странички. — Во! Среди вашего окружения есть довольно эмоциональные особы, с которыми трудно завязать дружбу — при том что добиться беспрекословного повиновения вы от них можете легко…

Она прищурилась на Милу и погрозила ей пальцем:

— Смотри мне, только не со мной: я никогда никому не повинуюсь!

Мила хмыкнула, приосанившись, а мы захихикали. Я допила остатки вина в бокале и спросила:

— Может, ещё за одной бутылкой сходить?

Лика деловито вытащила из-под стола вторую бутылку и ткнула в меня пальцем:

— Янка, тебе гадаем. Вера, открой пока.

Пока Вера возилась с пробкой и штопором, я почти не глядя перевернула нагретый воск в воду, откуда извлекли Милино солнце. Бело-жёлтая струйка булькнула, завернулась в причудливую ракушку и всплыла на поверхность. Лика кивнула, выпятив нижнюю губу:

— Ну, тут ясно, как день! Машина. Во: колеса, капот, дверца… Подожди, посмотрю, что это значит.

— Ей Матвей тачку подарит! — хихикнула Вера. — Подставляйте бокалы, алкоголички!

Мы практически чокнулись пустыми бокалами, и красная струя наполнила их по очереди. Я глотнула вина и скептически покачала головой:

— Скорей уж я ему поменяю его корыто на поновее…

— Это неправильно! — безапелляционно заявила Мила. — Мужик должен обеспечивать семью.

— Ну, мы ещё не семья, так, живём вместе, — отмахнулась я.

— Янка, ты неправильно подходишь к вопросу! — усмехнулась Лика. — Машина вообще означает новый путь, который должен стать счастливым. И ещё это очень яркий сексуальный символ!

— Фаллический! — прыснула Вера.

— Слушай, Фрейдова последовательница! Давай, твоя очередь!

Новый путь, ага, подумала я, потягивая вино. Новый путь домой разве что… Надеюсь только, что Матюша не слишком набухается, и мы сможем доехать без приключений. Снегу навалило столько, что едва загнали «Опель» во двор… И ведь ещё падал, когда мы в баню шли. Ничего, махать лопатой — хорошее лекарство от похмелья.

Какие фигурки выпали Вере и Лике, я не видела. Сидела и думала о машине. Неужели, и правда, купим новую? Нет, глупости, откуда деньги взять? Разве только кредит… Но кредит мы сейчас не потянем, в «Опеле» скоро масло менять и техосмотр приближается неумолимо, как Новый год… Зимние шины уже и так проделали шикарную дыру в нашем бюджете, теперь её, залатанную, снова пробьёт масло.

— Зеркало! Ставь его! Янка, будешь первой?

Мои мысли упорхнули куда-то далеко, и я взглянула на новую инсталляцию. Зеркало — небольшое, овальное, в причудливой раме, на ножке, которое можно было повернуть, меняя угол наклона — и свеча перед ним. О, гадание на суженого! Вот хулиганки!

— Нет уж, я пока посмотрю на остальных жертв! — усмехнулась я, подставив Вере полупустой бокал. Получив его полным, присела позади Лики. Та фыркнула:

— Трусиха!

— Ничего не трусиха. У меня уже есть суженый, так что я вам предоставляю право первыми увидеть своё будущее.

— Ах-ах, — пробормотала Лика, листая книгу. — Трусиха, я же говорю…

— Да, Ян, а вдруг твой суженый совсем не Матвей, — подхватила Мила. — Мало ли, увидишь в зеркале блондина с бородкой, с кубиками на прессе, с большим…

— С большим и блестящим «Порше-Кайенн», — хмыкнула Вера.

— Я хотела сказать совсем другое! — возразила Мила.

— Мы поняли, поняли, — под всеобщий смех уверила её Вера.

— Так, тихо! — шикнула Лика. — Начинаем.

Она поправила зеркало, подвинула к нему свечу и заунывным голосом провыла:

— Суженый мой, ряженый, приди ко мне ужинать!

Девушки на миг замерли, и я вместе с ними, а потом у всех вырвался дикий ржач. Почти в истерике, Мила прохохотала:

— Как же, придёт он! Ты его напугала!

Лика, похоже, обиделась и буркнула:

— Не, ну а чо… Он же должен знать, кто в доме хозяин.

Дверь внезапно скрипнула с таким звуком, будто заорала кошка, у которой вырвали внутренности. Все в бане вздрогнули и выпрямились, не смея повернуться, а от входа раздался весёлый голос:

— Эй, девчонки, вы тут скоро?

— Мишка!

— Козёл!

— Придурок ты!

— Напугал же!

— Уйди отсюда!

— Сбрызни!

— Ой, всё… Я хотел сказать, что мы по вам скучаем, а вы… Ну и сидите тут одни! А я вам вина принёс…

Лика поднялась, быстро простучала босыми пятками по полу и отобрала у любимого бутылку красного, а потом шикнула:

— Иди, иди отсюда! Мы скоро!

Мишка покрутил кудрявой головой и скрылся за дверью, которая, закрываясь, нежно мяукнула. Кошке вставили кишки обратно и зашили рану. Когда Лика вернулась и отобрала штопор у Веры, Мила заметила:

— А ведь работает гадание! Смотри, ты позвала суженого, и он явился!

— Так нечестно, — пробурчала Лика. — Я его убью!

— Ну всё, всё, не ворчи.

Мила села перед зеркалом:

— Как там оно? Суженый мой, ряженый, приди ко мне ужинать!

Все замерли, даже обиженная Лика. Пламя свечи колебалось, отражаясь в зеркале, подёргивалось от случайных движений и едва совсем не угасло, когда Мила разочарованно выдохнула:

— Никого там нет. Вот обман!

— Не обман, а просто ты замуж не выйдешь в этом году, — авторитетно заявила Лика. — Янка, твоя очередь.

— Я не верю в эту ерунду, — предупредила я девушек, садясь с бокалом перед зеркалом.

— Нам пофиг! — хихикнула Вера. — Зато весело!

Да уж. Веселее некуда. Я глотнула вина, чувствуя некоторую нервозность, потом ещё немного, а потом вздохнула глубоко и сказала зеркалу:

— Суженый мой, ряженый, приди ко мне ужинать.

Сначала ничего не произошло, как я и ожидала. Хотела уже объявить об очередной неудаче, но гладкая поверхность зеркала вдруг пошла рябью, а рябь начала сворачиваться в спираль, которую используют мультяшные гипнотизёры. Я замерла, не в силах пошевелиться, и только смотрела в центр этой спирали. Её полоски смешались, стали серыми и почти незаметными, но я видела водоворот, который тянул меня, тянул, незаметный для всех остальных. Страх защекотал всё тело, ледяной змейкой скользнул вдоль позвоночника, и я вдруг ощутила полное безразличие к тому, что произойдёт. Просто позволила спирали вовлечь себя, окрутить, забрать… Голову заломило в затылке, пришла мысль о смерти… Я умру, да… Мне страшно, но я не буду сопротивляться… Просто уйду куда-то за грань…

Последняя мысль была о Матвее. Он точно забудет сменить чёртово масло…

Когда я очнулась, мне было холодно и жарко одновременно. Такое странное ощущение: вверху холодно, а половине тела тепло… Наверное, опять уснула рядом с Матвеем на диване, и этот балбес отобрал у меня покрывало… Блин, вот эгоист!

Голова стучала изнутри пульсирующей болью. Желудок, казалось, существовал отдельно от туловища. Я не могла пошевелить ни рукой, ни ногой, только пальцы двигались на несколько сантиметров. Будто бы всё отлежала на твёрдом. Неужели девки меня так и оставили на полу в бане? Хоть укрыли покрывалом, и то хорошо. А покрывало какое-то ворсистое, пушистое, приятное… На мех похоже. Шуба, что ли? Ни фига себе кто-то хорошо живёт, шубами вот так разбрасывается! Я тоже хочу себе такую шубку мягонькую… Может, всё-таки взять кредит? Один раз живём!

Я попыталась разлепить глаза, попутно ругая себя за идиотские мысли. Какая шуба? Куда я её надевать буду? Только изгваздаю в маршрутках… А на работе ещё и свистнуть могут. Лежи, Янка, и не выпендривайся. Эх, похмелье! Да сколько мы там выпили? Шесть бутылок на четверых, мальчики не считаются — они пили водку. Когда мне от литра вина бывало так плохо?

Глаза, наконец, послушались, открылись, и я увидела над собой бревенчатые балки. И потолок из нетёсаного дерева. Сосны, подумалось мне. Сосновые брёвна распилили вдоль и сложили из них потолок. Вот на эти толстые круглые балки. Это не баня. Блин, куда меня притащили? В доме, вроде, таких потолков не было нигде…

Я скользнула взглядом по комнате. Окошки маленькие, какие-то вычурные, широкие и низенькие. Всё те же бревенчатые стены, с трёх сторон обитые выцветшей тканью. Кровать, на которой я лежала. Рядом с кроватью — роскошный старинный сундук, широкий и длинный, окованный железом и расписанный тусклыми цветами. На сундуке спала, поджав ноги, обутые в самые настоящие лапти, девчонка в длинном платье и с длинной светлой косой. Незнакомая мне девчонка лет десяти-двенадцати.

Так. Янка, походу, ты тоже ещё спишь. И это не похмелье. Это… Блин блинский, это же воронка! Она меня загипнотизировала, из-за неё у меня так башка трещит, а вовсе не от вина! Теперь что же… Мне снится, что я в незнакомом доме, похожем на музей деревянного зодчества? А девчонка тут работает, экскурсоводом-волонтёром.

Тьфу, какие дурацкие идеи ко мне в голову приходят! Немудрено, что она так болит… Сейчас бы таблеточку парацетамола и холодной минералки… Попросить у девчонки? Так надо её разбудить, а из горла только писклявые звуки выходят. Я попыталась откашляться, и боль при каждой встряске буквально расколола голову напополам. Как будто спелый арбуз острым ножом с размаху…

Девчонка сонно пошевелилась и вдруг подхватилась, вперив в меня испуганный взгляд. Глаза у неё оказались голубые-голубые, аж завидно стало. Она вскочила с сундука, прижав ладони к румяным щёчкам и громким шёпотом произнесла:

— Проснулася!

Потом с размаху ударила себя по ляжкам, скрытым длинной юбкой, и ахнула:

— Батюшки! Ой, матушки! Проснулася!

Её коса, как живая змейка, запрыгала по плечу, девчонка перекинула её за спину и бросилась вон из комнаты, не переставая верещать:

— Батюшки-матушки! Проснулася! Ой, люди добрыя, проснулася!

— Ну да, я проснулась, — просипела я ей вслед, приподнявшись на локте. — Чего так орать-то?

И добавила, чуть погромче:

— Водички бы…

Девчонка какая-то… Малахольная. Вот да. Это слово, которое раньше существовало в моём мозгу совершенно абстрактно, приобрело реальный облик. Девица была малахольной. Может, приведёт кого поадекватнее… И где Матвей? Неужели бросил меня тут одну и уехал? У кого я вообще, в чьём доме?

Приподняв голову, я прислушалась. За окном невнятный гул. Свечка трещит перед иконами в углу. Внизу кто-то топает и невнятно бубнит. Железный звук, который ни с чем не спутать — заслонка бряцнула о кирпичи печки. Собака залаяла где-то далеко. Хорошие звуки, напоминающие о деревне и о неутомимой прабабуле… Но совершенно не говорящие, где я нахожусь. Машина бы хоть проехала или поезд прогудел. А так…

Дверь скрипнула, и я повернула голову. В комнату вошла, нет, заполнила её собой пожилая женщина. Румяное, полное лицо, обрамлённое повязанным платком со старинной шапочкой рожками, лучилось самой искренней радостью, улыбка растянула рот, а глаза — голубые, как у девчонки, что робко жалась к стеночке — сияли, роняя слёзы на гладкие щёки. Я хотела было спросить про место, в котором нахожусь, но мне и слова не дали сказать.

— Господи Боже и все святые угодники! Голубонька моя, ласточка моя, мы уж и не чаяли увидеть твои глазоньки, девонька моя! Сподобил Господь, пришла в себя! Ну теперь потихонечку, помаленечку, добро да ехать нам только через два дня!

При этом руки её ни на минуту не оставались без дела. Бубня слова радости, женщина поправила моё меховое одеяло, взбила подушку под моей головой, расправила волосы, принялась заплетать их в косичку. Я мотнула головой — терпеть не могу, когда кто-то, кроме парикмахера, забавляется с моими волосами. Но женщина неумолимо продолжила, всё нахваливая мои глазоньки и сокрушаясь о потере такой длинной косы (чего-чего?)

— Золотце моё, как же ты теперь без косы, это же сила твоя и красота! Столько притирок извели на неё, столько крапивы да мать-и-мачехи рвали, всё умащивали да умащивали… Не иначе, как бесы отсекли, небось, теперь будут на твоей косе ворожить да силы из тебя тянуть! Говорила я тебе: не ходи в баню, не гадай! Да ещё одна! Где ж это видано?

Чего ей от меня нужно, не понимаю! Чем мои волосы до лопаток не угодили? Куда длиннее-то? Только никто мне не говорил, что не стоит в бане гадать, да ещё и в одиночку. С девчонками мы были… Лика предложила устроить крещенские гадания… А этой тётки я не знаю. Разве только в параллельной вселенной моя вторая я…

Стоп, Янка! Какие параллельные вселенные?

Терпеть не могу всякие фэнтезийные романчеги про попаданок по обмену в чужое тело, властных мудаков и всяких говорящих лошадей! Читала однажды такую книженцию — Светка на работе подсунула — отплевалась, закрыла и забыла. Такого не бывает и никогда не случится в жизни. А уж особенно со мной, тем более, что я не верю в подобную муру типа кармы, судьбы, перерождения и прочей мистики. Надо узнать, где я нахожусь, и позвонить Матвею, чтобы забрал меня отсюда поскорее…

— …А моя Богданушка, моя боярышня, будет там самой-пресамой! Красавишной, достойной самого Великого Княжича!

— Кто такая Богданушка? — перебила я тётку, начиная злиться. — И вы — кто вы? И где я?

Со стороны девчонки послышался громкий ох. Женщина замерла, глядя на меня изумлёнными глазами, всплеснула руками и прижала их к необъятной груди:

— Батюшки святы! Неужто головонькой стукнулась моя голубка? Себя не помнишь, меня не узнаёшь… А вот это кто?

Она ткнула пальцем в девчонку, которая сидела, съёжившись, на краю сундука, и таращилась голубыми глазищами на меня. Как на двуглавую собаку, честное слово! Я вежливо пожала плечами. Женщина схватилась за голову, примяв рогатую косынку:

— Ой, лишенько-лихо! Бесы клятые! Унесли память вместе с косой! Что же теперь с нами будет!

Так. Надо как-то потихонечку выбираться из этого логова сумасшедших. С ними спорить нельзя, поэтому буду соглашаться, что бы тётка не сказала.

— То ж Прошка! — чуть ли не возмущённо кивнула на девчонку женщина. — А я… — она ткнула себя пальцем в грудь, — мамушка твоя, нянька Анфиса, неужто забыла? А это вот твоя опочиваленка, — и она обвела рукой комнату, — туточки ты родилась и жила всё время!

Я с трудом кивнула. Во бред!

— А ты у нас боярышня Богдана Сеславна, волей Господа Бога хозяйка наша!

И женщина размашисто перекрестилась, обернувшись к иконам:

— Да будет воля его, станешь Великой Княжной Белокаменной!

Глава 2. Мой дядя самых честных правил...

Боярышня Богдана меня начисто убила. В глазах тётки Анфисы была только искренняя любовь и надежда, что я всё вспомню. Но я ничем не могла ей помочь. Простите, дамы, мне пора. Домой, и как можно дальше от этого притона душевнобольных!

— Ладно, ладно, — осторожно ответила я. — Хорошо. А теперь я хочу прогуляться. Можно?

— Куда? Куда гулять-то? — замахала руками тётка Анфиса. — Тебе лежать надо, голубонька моя! Ежели чего надобно, Прошка притащит. И покушать, и попить… А ты лежи, сил набирайся, скоро дальняя дорога предстоит!

Ага, вот только этого мне и не хватало для полного счастья! И так оказалась в какой-то жопе, а тут ещё дальше завезти хотят… Ну ничего, вот уйдёт эта рогатая, с девчонкой я договорюсь. Убивать меня не будут, вроде как любят пока, а значит, можно делать, что вздумается. Сказали же: я хозяйка. Так что выйду на прогулку, а там сбегу к ближайшей дороге или к домам, буду кричать «на помощь», и мне помогут. Наверное. Будем надеяться.

Спустя некоторое время — сказать, сколько точно, я не могла, так как ни часов, ни мобильника у меня не оказалось — я уже сидела накормленная большими пельменями с грибами и мясом, напоенная вкусной ледяной водой, а Прошка, приподняв мою левую ногу, обматывала её длинной широкой лентой сероватой ткани. Я решила пока ничему не удивляться, но онучи… Это всё же слишком. Я была в рубашке — длинной, немного грубоватой и достаточно просто скроенной, а под рубашкой не было ничего. Совсем-совсем. Данный факт меня несколько огорчал, ибо я надела на день рождения Мишки абсолютно новый комплект белья, купленный для особых случаев, а джинсы просто нежно любила за удобство. И ещё они делали мою попу неотразимой.

Прошка поднесла мне кусок сложенной в несколько раз материи, и я уставилась на девчонку, не понимая, что она хочет от меня. А та аж глаза закатила от моей бестолковости. Встряхнула ткань, быстро накинула мне на голову — в полотнище оказалась дырка! — и расправила складки до пола.

— Поясок таперича, — деловито порылась в сундуке. — Вот этот сегодня, бисером азиятским расшитый.

Поясок мне понравился. Почти произведение искусства — как будто подражание старинным традициям. Фольклор сейчас в тренде, так что пусть будет поясок. Я обмотала его по талии, но Прошка сердито цыкнула:

— Да что с тобой такое, боярышня?! После гадания этого сама не своя…

Она сама передвинула поясок выше, чуть ли не под грудь, затянула его легонечко, красиво сложила кончики, чтобы свисали на боку. Я только вздохнула. Вся эта ситуация начинала немного напрягать. Быстрее бы добраться до дома… Там Матвей, там в полицию можно заявить, ёшкин кот! Тут же, блин, уже почти на незаконное лишение свободы тянет… Так, спокойно, главное — выбраться из этого сумасшедшего дома. То есть, соглашаться во всём, чтобы не заподозрили неладное. Под грудь — так под грудь, мне всё равно.

— Валеночки, боярышня, — напомнила Прошка, кивая на мои ноги. Валенки? Чего? В доме?

Она и правда поставила у кровати валенки. Только не те, что прабабушка надевала зимой, чтобы сходить до поросят, не грубые, серые и с калошами, а светлые, коротенькие, разукрашенные вышитыми цветами и бабочками. Я сунула ноги внутрь и почувствовала тепло. Вот прямо сразу, будто ноги на батарею горячую положила. Хорошо-то как… А Прошка всё не унималась. Достала из сундука очередную штучку и принялась прилаживать мне на голову. Я даже зажмурилась, чтобы ненароком не отшить девчонку. А та всё возилась, завязывая что-то на затылке. Потом отступила на шаг, любуясь, и с довольной улыбкой сунула мне под нос что-то блестящее. Оказалось — зеркало, но такое странное… Будто пластину из лёгкого камня отполировали до блеска! Я машинально глянула в него и вскинула брови. А Прошка спросила:

— А? Ну как? Красавишна?

И сама себе ответила, улыбаясь, как кошка перед сметаной:

— Краса-а-авишна!

— Ну да, ничего так получилось, — пробормотала я, вертя чудное зеркало перед лицом и стараясь рассмотреть себя целиком. Зализанные волосы, как я никогда в жизни не носила… Ну, может, только в начальной школе! На них чуть ли не кокошник с белыми камушками, очень похожими на жемчуг, волнами и переплётами. Но хоть моё лицо в зеркале, и то хорошо. А то ведь всякое может случиться. Думала ненароком, что и правда в какую-нибудь Богданушку превратилась. Аж от сердца отлегло… Глаза мои, карие, косметики, правда, нету — как корова слизала. Нос мой — от папы доставшийся, губы мамины, пухлые, щёки, лоб, всё на месте. Ладно, хватит любоваться своей красотой. Пора выбираться.

— Ну, пойдём, — кивнула я Прошке с некоторой неловкостью. Девчонка вздохнула:

— Пойдём. Только мамушке Анфисе на глаза попадаться нельзя, а то погонит обратно.

— Я не хочу лежать в постели.

— Отдохнуть бы тебе, боярышня… Путь ведь неблизкий скоро. Страшно подумать — в столицу Белокаменного! Это ж сколько вёрст… Два дня в дороге.

— Не хочу, — пришлось даже повысить голос, и Прошка тут же сдалась:

— Добро, добро! Пойдём в светличку, только шубеечку накинь, а то застудишься в сенцах…

Шубеечку? Совсем они тут сдурели, в доме и валенки, и шубу носят…

А она оказалась просто шикарной. Не из драного кролика, а из цельных шкурок, сшитых между собой. По цвету и не определишь — лиса или норка. Правда, накинула её Прошка мне на плечи мехом внутрь. Вот странные люди! Ведь шубу носят мехом наружу! Как увидят такую красоту, если она спрятана под шкуркой. Выделанной и крашеной, конечно, шкуркой, даже с вышивкой всё тех же цветов и бабочек, но всё равно…

Выйдя из комнаты, я в полной мере ощутила заботу Прошки и необходимость тёплых вещей. В коридоре не было обогрева, ни лампочек. Редкий свет проникал сюда из крохотных окошек, в которых вместо стёкол были вставлены какие-то полупрозрачные тряпочки. Зато вдоль стен стояли деревянные ящики, пузатые бочки, доверху наполненные и завязанные тесёмками холщовые мешки. Мне было любопытно, что там, но спрашивать я не решилась. Ну их, пусть хранят хоть динамит, быстрее бы выбраться…

Лестница на первый этаж оказалась узкой, скрипучей и совсем тёмной. Нащупав рукой перила, я кое-как спустилась вслед за Прошкой в небольшой зал. Чуть просторнее моей комнаты, он был и светлее, и ярче украшен. Вдоль стены стояли лавки, а посередине — широкий прочный стол. Такие, кажется, зовут монастырскими. Бревенчатые стены не были обтянуты даже тканью, но зато на них висело оружие — топоры, сабли, ножи. Точно, музей же! Только странно, что все эти антикварные предметы не под стеклом… А красивые какие! Видно, что за ними хорошо ухаживают: начищены до блеска, хоть сейчас снимай с крючков и в битву!

Прошка взяла меня под локоть:

— Пойдём в стряпошную, киселька попьёшь аль кваску. Хочешь ведь?

От слова «квас» меня аж передёрнуло. Терпеть не могу этот напиток. Вот просто выворачивает наизнанку при одном упоминании. Кисель тоже как-то… Склизкий и тягучий, буэ-э-э! Лучше уж, ей-богу, пивка… Вино я пока пить ещё не готова, вон куда оно меня завело! А вот кофе… Может, у них есть кофе?

Нет! Пофиг на кофе. На улицу! Осмотреться и бежать. Рассиживать здесь и распивать кисели с квасами я долго не намерена. Вообще не намерена! Поэтому я повернулась к Прошке и, сдвинув брови (меня здесь любят и выполняют все мои пожелание!), ответила:

— Не хочу. Хочу прогуляться.

— Боярышня, — заканючила девчонка, — ведь прибьёт меня тётка Анфиса, ежели узнает, что я тебя на улицу пустила! Давай в стряпошной посидим маленечко… А не хочешь там — туточки посидим, али в светличку наведаемся, там девки прядут да ткут…

— На у-ли-цу, — твёрдо и по слогам перебила я Прошку. Та вздохнула и махнула рукой:

— Экая ты… Ладно, погоди, платочек на голову накинь, да и я оденуся.

Платок был знатным. Толстый, тёплый, не то вязаный, не то плетёный, красный с белой вышивкой по всему полю. Прошка помогла мне надеть его поверх кокошника, сколола края под подбородком брошью с затейливым камушком, а сама накинула на плечи потёртую, тяжёлую шубку до пола, замоталась в другой платок по самый нос и махнула:

— Айдемо туточки, чтобы тётка Анфиса не увидала.

Дверь скрипнула, и меня обдало морозным паром. Глаза заболели от белизны неба и снега, на которых тёмными пятнами там и сям виднелись люди, строения, похожие на сараи, и самый настоящий частокол из брёвен со сторожевыми башнями. Пара пацанов в тулупах и шапках гонялись за отчаянно кудахчущей курицей, а мужик, одетый так же, кричал на них и грозился палкой. Девушка спешила по двору с вёдрами, из которых плескалась вода и оставляла в высоком снегу дырки и проплешины. Где-то ржали лошади, а в другой стороне лаяла целая свора собак, там слышался звон молотка о наковальню, голоса озабоченных работой людей, и вдруг — чистым задорным кличем поднялось к небу петушиное «ку-ка-ре-ку»…

Я растерянно огляделась, ступив с обледенелого крыльца на мощёный досками двор:

— А это мы где? Что здесь? Деревня-музей, что ли? Реконструкция под открытым небом?

Прошка беспомощно заглянула мне в лицо:

— Боярышня… Может, вернёмся, а? Нехорошо тебе, а? Али лихорадка началася?

— Да ну тебя! Я только хочу узнать, где мы!

— Так ведь… Поместье твоё тут! Борково Городище, по-простому Борки.

Блин! Далось им это «моё» поместье и «моё» хозяйство! Все сумасшедшие вокруг… Или это я брежу? А может, такой реалистичный сон?

Я взялась за руку Прошки, притянула её к себе, взглянула в глаза. Девчонка смотрела просто и открыто, готовая исполнить любое желание, любую прихоть «Богданушки». Мелькнула кошмарная мысль, что со мной случилось необъяснимое и мистическое событие. Ведь машина из воска означала по книге новый путь! Счастливый и сексуальный, к тому же… Уж не перенесло ли меня какой-то силой вне понимания в прошлое или в параллельный мир, в котором живут древние славяне? И поэтому я не слышу ни машин, ни поездов, ни вертолётов, ни телефонных звонков…

Покрутив головой, я сглотнула и хихикнула. Нервно. Нет, это точно бред сивой кобылы. Янка, ты идиотка. Такое случается только в фэнтезийных книжках. Да-да, как в той, Светкиной. Только там девица попала в Средневековье с рыцарями, а я — куда поближе, в свою родную Русь… Догадалась… В прямом смысле этого слова. Всё из-за гадания дурацкого…

— Слушай, Прошка, а давай пойдём за ворота, — предложила я внезапно. За воротами начинается совсем другой мир, возможно. А вдруг там мой привычный, нормальный, современный город? Вдруг там шныряют по шоссе легковушки и натужно гудят моторами фуры, а я тут уже поверила в попаданство?

— Нет, боярышня, за ворота мы не пойдём, — неожиданно решительно отказалась девчонка. — Меня выпорют, а тебя тётка Анфиса в опочивальне запрёт за такие выходки. Давай-ка я тебе лучше покажу телёночка, что родился вчера! Он такой потешный, так весело за ним наблюдать!

— Да не нужен мне никакой телёнок! — рассердилась я и двинулась в сторону частокола по настилу из досок. Ну и пусть тут стоит эта наивная простота, а я пойду сама, не маленькая.

— Да тебе даже ворота не отворят! — снова заныла девчонка, видимо, чувствуя, что я не отступлюсь. — Куда выходить без дружинников?

Но голос её догнал меня, и, оглянувшись, я увидела, как Прошка спешит следом. Вот упёртая! Всё равно сбегу, что мне худенькие девчонки!

— Что, так опасно снаружи? — я постаралась придать голосу максимально язвительный тон и фыркнула. Уж точно не опаснее, чем ходить ночью от метро до дома мимо гопников по тёмному безлюдному парку. Вот честное слово. А сейчас белый день, часов одиннадцать, наверное. Вооружённые дубинками реконструкторы мне ничем не помогут в моей прогулке с целью рекогносцировки…

Один такой, кстати, перегородил мне дорогу, правда, поклонился с почтением, но твёрдо придержал рукой:

— Боярышня Богдана, не велено выпускать без охраны.

— Мне надо, — чуть капризным тоном ответила я ему, оттолкнув кисть, спрятанную в толстой кожаной перчатке грубой выделки. Парень снова поклонился и пробурчал:

— Не велено, не выйдешь.

— И кто сказал? — я вздёрнула подбородок с вызовом, что далось мне нелегко при жмущем кокошнике и тёплом платке.

— Анфиса Акиндиновна не велела пускать. Велела глаз не спускать.

Тьфу ты. И тут тётка Анфиса… Как же мне выбраться из этого поселения? Разве что только ночью? Ведь пойдут же они спать когда-нибудь! Даже самые сумасшедшие волонтёры и реконструкторы когда-то спят. Разве не логично?

— Я же говорила, — удовлетворённо выдохнула Прошка, у которой вот очень заметно упала тяжесть с плеч. Всем своим видом она выражала обиду за недоверие, гордость за охранника, счастье, что я осталась в пределах двора. — Пойдём что ли, глянем на телёночка, а?

— Отстань! — рявкнула я в сердцах, злая на всех этих придурков. Домой хочу, блин! Не хочу здесь оставаться! Хочу вымыться, раскиснуть в горячей ванне, сожрать в одну морду целую шарлотку с клубникой, как раз акция в «Пятёрочке» рядом с домом… Поплакаться Матюше на свои идиотские приключения… Что они меня без трусов оставили… Вообще, хочу увидеть Матвея и обнять его, прижаться носом к плечу, вдохнуть запах его свитера, да чтоб на щеке отпечатался вязаный узор…

Аж взвыть захотелось. Заорать, чтобы меня услышали снаружи. Чтобы вызвали полицию, МЧС, армию, спасателей… Блин, в двадцать первом веке удерживают человека против воли в каком-то идиотском киношном городке! А я разве боюсь их? Я ничего не боюсь, меня папа воспитал так, чтобы бороться за себя и свою жизнь!

Эх, в шубе неудобно, но ладно… Я бросилась в сторону от молодца с дубинкой, мимо Прошки, прямиком к воротам, к свободе. Девчонка ахнула, парень крикнул что-то, и тут снаружи раздался странный ревущий звук. Словно… В рог трубят? В настоящий, мать его, рог. Да ещё так… Требовательно. Почему-то именно это слово в голову пришло. Спешат. Кто? Зачем? Откуда?

Охранник, стоявший на верху сложной конструкции ворот, крикнул что-то, чего я не разобрала, снаружи ответили тем же воплем, и ворота громко заскрипели, створки поехали в стороны, я на несколько мгновений увидела чистую белую равнину, утоптанную дорогу в снегу, редкие скелеты деревьев там и сям… А потом приезжие закрыли вид, я услышала, почувствовала, почти физически — лошадиный пот, запах немытых тел, запах… адреналина? Возбуждённые и в то же время усталые всадники заполнили двор, в котором до того было сравнительно тихо. Они ворвались, как завоеватели, которым не дали отпор. И в этот момент я поняла. Я осознала.

Никакой это не двадцать первый век.

Это она и есть, древняя, мать её, Русь.

А ещё я поняла, совсем краем мозга, что все эти лошади чуть не сшибли меня с ног, что дружинник вовремя оттащил меня за ворот шубы и что теперь я сижу голой жопой в снегу. И что мне, блин, холодно!

Из сугроба сразу и не вскочишь, поэтому пришлось ворочаться, извиваться, чтобы подняться на колени. Снег набился под юбки, припекая ляжки, я задрала подол, пытаясь стряхнуть его с ног, и услышала громкий смех. Прошка тут же кинулась ко мне, оправляя платье, зашипела:

— Да ты что, боярышня, совсем умом рехнулась! Смотрят же!

Блин, блин, блин! Что там делали с оголившимися девушками на Руси? Предавали анафеме? Сжигали? За что мне всё это? Чем я заслужила такой кошмар?

— Снег же! — попыталась объяснить Прошке, но та не слушала:

— Ты же боярская дочь, потерпишь! Тем более, перед таким гостем! Срам!

Я подняла глаза на ближайшего всадника. Тот не хохотал, ухмылялся, снимая перчатки с рук, а потом спешился, спрыгнув в снег. На меня полетели комочки грязи из-под его сапог, и я машинально принялась стряхивать подол шубы. Но застыла, видя, как мужчина подходит ко мне. Увидела совсем близко его лицо — смуглое, обветренное, изрезанное морщинами по лбу и у носа, услышала насмешливый хриплый голос:

— Как же ты выросла, Евдокия! А замашки детские остались.

Сглотнув, я вскинула голову и ответила сипло:

— Я Богдана.

Едва удержалась, чтобы не сказать «Яна»…

— В крещении Евдокия, язычница твоя нянька! Что же, едешь на смотрины?

Он бесцеремонно ухватил меня ледяными пальцами за щёки, повернул лицо направо-налево и цыкнул:

— Вы-ы-ыросла! Лицо не белишь, не румянишь? Зря! Была бы красавицей, а так… Чисто девка дворовая.

И отвернулся от меня, махнул рукой:

— Устраивайте лошадей и отдыхайте! Ты, накорми животину! Ты, малец, беги к воеводе, сегодня пировать будем!

Мужчина схватил своего коня под уздцы, тот фыркнул, попятился, дыша клубами пара, а приезжий засмеялся:

— Но, но, не балуй! Сейчас охолодишься.

И повел его к постройкам в глубине двора. Я дёрнула застывшую в благоговении Прошку за рукав:

— Это кто?

— Дядька твой, батюшки тваво брат. Боярин Яромир.

Глава 3. Степь да степь кругом…

Она была бескрайней, эта степь. Вот так — без конца, без края, без горизонта даже иногда. Мы ехали всю ночь. Как объяснила мне Прошка, это потому что в Борках больше запасов лунного камня, который активен в тёмное время суток. А камня солнечного мало, всего несколько перстней в обозе, посему и ездить днём опасно. Всадники-то отобьются и от разбойников, и от зверья, а вот сани неповоротливые, лошади медленные, да и вообще обоз — лёгкая добыча.

Мы с девчонкой сидели в глубине вторых саней, на мягкой и тёплой соломе, в шубах, в шапках, укутанные по самые носы и накрытые медвежьим тулупом. Он был неподъёмным, давил и грел, как печка. Я спала, изредка просыпаясь от толчка полозьев на камушке льда или от свиста возницы. И, открыв глаза, видела заснеженную степь, дальнюю полосу леса и тёмные пятна лошадей. Дружинники скакали впятером: четверо по бокам и один сзади. Этого замыкающего я уже знала — именно он не позволил мне выйти из городища, а потом повалил в сугроб.

Ещё была свита дяди Яромира. Но те держались особняком, часто отдалялись от обоза, потом возвращались. Мужчины там были хоть куда, все как на подбор, однако с охраной из Борков не дружили. Пировали у воеводы весь день, отсыпались, а вечером уже были готовы к отъезду.

Я тогда не сразу поняла, что происходит. Когда Яромир по-хозяйски завалился в зал с лавками и столом, сбросив на него оружие и перчатки, то развалился у стены и велел прибежавшей служанке:

— Собери-ка на стол для меня и моих ребят, а ещё выставляй мёда да пива! И вина не забудь, я знаю, что у братишки в кладовой есть десяток бутылок из Бизентии!

Я смотрела на него от двери и не могла понять, почему этот человек ведёт себя так по-хамски. Ну, брат моего, то есть, Богданушкиного отца, который, как я поняла, недавно умер от лихорадки. Температура высокая, что ли, у него была? Но Яромир вроде как должен иметь свой собственный город, поместье типа моего, чего же тут искать припёрся? Уж наверняка не визит вежливости.

Наклонившись к Прошке, я шепнула ей на ухо:

— Пойдём в коридор, поговорим.

Мы выскользнули в сени, присев на старый сундук, и я, проводив взглядом всполошённую девку в сбившейся налобной повязке, спросила:

— Чего он тут распоряжается? У него права какие-то есть или что?

— А ты, голубушка, совсем ничегошеньки не помнишь? — ужаснулась девчонка, приложив ладошки к щекам. — Ох, гаданье проклятое!

— Ты не стони, а отвечай по существу! — строго прервала я Прошку. Уже поняла, что ей дай только поныть и поплакать над тяжкой судьбой, весь день будет упоённо этим заниматься.

— Какому такому существу? — девчонка снова попыталась уйти от ответа, но получила мой фирменный сердитый взгляд, вздохнула и начала рассказывать:

— Когда батюшка твой помер, всё управление на тебе осталось. Хозяйка Борков ты. А Яромир владеет Щурковыми Запрудами, отсюдава вёрст семь лесом, а по дороге — все десять.

— И? Чего он тут ищет?

Прошка снова вздохнула, огляделась по сторонам и зашептала, приблизив губы к моему уху:

— Воевода наш старый совсем стал, тётка Анфиса тоже едва ходит. На них двоих городище и держится, помрут — и всё прахом пойдёт. Тебя замуж отдать хотят, чтоб муж законный тут заправлял… А Яромир тут как тут, явился не запылился, решил свататься.

— Так он же дядька мне вроде как! — изумилась я. Во народ! Во нравы…

— Не кровной он, а семьёй усыновлённый, — махнула рукой Прошка. — Да я того не знаю, не ведаю, а бают люди.

— Ну, а Богд… Ой, то есть я — я-то что думала об этом?

Девчонка как-то косо глянула на меня и пожала плечами:

— А тебя, боярышня, не поймёшь без чаши кваса. То плакала, то радовалась, а то вон побегла одна гадать в баню… А вернулася сама не своя.

— Так а смотрины как же? — усмехнулась я. — Вроде говорила тётка Анфиса, что ехать скоро куда-то…

— Смотрины — то другое. Тамочки вас дюжина будет, как Господь Бог рассудит, так и случится.

Она широко перекрестилась, глядя куда-то наверх, а потом снова вздохнула:

— Как отпустить тя в Белокаменную, даже не знаю… По особенности сейчас, когда ты умом маленько тронулася…

Деловой, взрослый тон девчонки насмешил. Я фыркнула, проводив взглядов двух служанок с подносами и жбанами, которые, чуть пригнувшись, вошли в зал. Покачала головой. Незачем мне ехать на смотрины. Только жениха-княжича и не хватает для полного счастья! Надо думать, как попасть обратно домой, а не женихов искать и поместьем управлять…

— А я и не поеду никуда, — сказала, нахмурившись, а Прошка вылупилась на меня и с минуту смотрела, не мигая. Потом кашлянула:

— Грю ж — ополоумела моя боярышня. Как отказаться от смотрин? Это ж повеление княгини! Не явишься — впадёшь в немилость вечную, да хорошо, ежели только ты, а то и дети твои, и внуки будущие!

Она схватила меня за руку и снова жарко зашептала в ухо:

— О себе не мыслишь, голубка, помысли о Борках! Ведь княгине только бровью повести станется, и назавтра войско прискачет, сравняет городище с землёй так, что и следа не найти…

Я только головой покачала. Что мне эти призрачные люди и города? Я из другой эпохи, из другого мира… Я должна вернуться домой во что бы то ни стало. Меня там ждёт Матвей, завтра на работу… Там мама с папой, там моя квартира, мой любимый диван, мой ноут… А здесь только призраки. Их уже давно не существует, они все померли тысячу лет назад!

Прошка отцепилась от меня и, шмыгнув носом, смачно сморкнулась на пол. Мимо нас юркнула большая рыжая собака, обдав запахом мокрой псины. Из зала выскочила одна из служанок, всхлипывая и поправляя на груди рубаху. С кухни — стряпошной, как называла её Прошка — раздался глухой звон разбившейся глиняной посуды. Я вздохнула. Для мёртвых все эти люди слишком… живые! Для сна всё слишком предсказуемо. Да и проснулась бы уже… Похоже, мне придётся принять реальность и жить в этом мире, пока моя семья, друзья и парень живут где-то далеко, в соседней вселенной.

— Ладно, не ной. Поеду я на дурацкие смотрины. Просто так ляпнула, а на самом деле мне даже интересно. И ты со мной поедешь!

Её голубые глаза вспыхнули от восторга, а потом погасли. Прошка отмахнулась:

— Кто ж меня пустит!

— Ой, всё.

Я хотела ещё добавить, что велю и пустят, но тут в сенях показалось грузное тело тётки Анфисы. Она подалась ко мне и прищурилась:

— А ты зачем встала, ась? Велено было лежать да сил набираться! А она по двору гуляет!

— Тётушка Анфиса, мы маленечко… — попыталась оправдаться Прошка, но получила нехилую затрещину и заткнулась. Тут уж возмутилась я:

— Зачем вы её бьёте? Она не виновата, это я захотела!

И встала перед женщиной, вздёрнув подбородок и глядя прямо в глаза. Тётка Анфиса тут же подобрела:

— Ты ж моя неразумная, ты ж моя голубонька, боярышня моя, ну как дитя малое! Вон, дядька приехал справиться о твоём здоровьечке, может, уговорим его тебя сопроводить до Белокаменной! Пойдём-ка, пойдём, поднесёшь ему чарку, поулыбаешься скромненько, как ты у меня научена…

Она подхватила меня под локоть и повела в зал. Там уже сидели, кроме Яромира, большой седовласый старик с морщинистым, словно продубленным от ветра и зноя лицом и несколько других мужчин, помоложе, пониже и поуже в плечах. Все ели прямо руками из общего блюда, пили из металлических кубков, украшенных чеканкой и тёмными камушками, вытирали бороды тыльной стороной руки… Дорогой гость поднял на меня глаза, усмехнулся и, звучно рыгнув, сказал:

— А вот и хозяюшка явилась! Никак не рада меня видеть, Евдокия?

Да, кажется, я выразительно поморщилась. Только недавно отучила Матвея от дурацкой привычки вслух выпускать воздух через рот, всё зря, что ли? Придётся начинать всё с начала… Но, поймав умоляющий взгляд тётки Анфисы, я сказала совсем не то, что хотела:

— Почему же? Я очень рада вас видеть… дядюшка.

Жгучий взгляд чёрных глаз пронзил меня. Вот да. Раньше это выражение было просто книжным оборотом, несколько даже неудачным и слишком пафосным, а сейчас я вживую почувствовала две дырки, прожжённые в моих зрачках. Аж перекреститься захотелось, хотя я никогда не была верующей и в церковь не ходила. Но я снова пересилила себя. Тьфу ты, Янка, представь, что он просто клиент: немного выпивший, качающий права, тупенький мудачок. Улыбнулась, опустив глаза, чтобы спасти сетчатку от ожога, и пробормотала:

— Ещё вина?

Яромир громко усмехнулся:

— Ну, налей, налей, боярышня. Всем налей, хозяйка.

Служанка подала кувшин, и я пошла к столу. Наполнила подставленный кубок и уловила резкий запах вина. Фу, гадость какая… Как они могут это пить? Оно точно с пробкой! Понюхала ещё раз, не обращая внимания на удивлённые взгляды мужчин, и покачала головой. Нет, не затхлое, но слишком густое и необычное. Таким напиться даже литра не надо.

— Что же ты, Евдокия, неужто вина захотелось? — снова усмехнулся Яромир. — Баяли, что ты умом тронулась, вот вижу, правду люди говорят.

— Что ты, батюшка! — вмешалась всполошившаяся Анфиса. — Что ты! Наша боярышня себя блюдёт!

Блюду, ага, ещё как. Захотелось выбежать из зала и хорошенько проржаться с них со всех, но я решила не портить карму. Я Богданушка, мне надо блюсти себя, быть скромной и милой…

— А пошто гадать в баню ходила, а? Отвечай, Анфиса, твои языческие штучки?

Яромир стукнул ладонью по столу так, что тарелки и кубки подпрыгнули и жалобно звякнули. Анфиса сладенько улыбнулась, подобравшись поближе ко мне и поглаживая по спине:

— От скуки, батюшка, от скуки всё да от муки девичьего сердца! Одни потешки, да и только! Страшится боярышня дальней дороги… А как ты приехал, так и духом воспряла. Так и так, говорит, дядюшка меня непременно сопроводит до Белокаменной!

Яромир повёл недоверчивым глазом, потом хлебнул вина из кубка:

— А и не ехала бы никуда. Свадьбу бы сыграли, и делу конец!

— С князьями ссориться решил, Яромир? — подал голос ранее молчавший старик. Мне отчего-то показалось, что он и есть воевода, про которого упомянула Прошка. Дядя фыркнул, как злая лошадь:

— А ты сам подумай, Микита, коли её княжич выберет — Борки ваши с приданым отойдут! Пришлют из Белокаменной наместника, сядет он в этом тереме да будет поплёвывать в потолок и мёд пить, девок щупать. А коли не выберет, Евдокию там вмиг охомутают, да только вместо княжьего наместника приедет другой хозяин. Неизвестно ещё, не пустит ли Борки по ветру…

— Ну ты говори да не заговаривайся, сынок, — чуть повысил тон старик. — Чай не одна поедет боярышня наша.

— А меня вы все знаете давно, и знаете, что я Борками дорожу не меньше Щурков!

— Отец ваш, царствие ему небесное, поделил поместья справедливо. Тебе Щурковы Запруды, а Всеславу — Борково Городище. Помер твой брат, а наследницу на меня оставил. С Белокаменной я ссоры не дозволю!

Воевода поднял голову, обвёл всех тяжёлым взглядом и продолжил:

— Сто дворов, пятьсот душ крестьян да ремесленников, гарнизон пять десятков воинов. Кому мы зерно и шкуры продавать будем, коли княгиня нас на ярмарку не пустит? Может, тебе, Яромир?

Дядя аж зубами скрипнул от бессилия. Видно, что понял — старик говорит правду. Мне стало как-то не по себе: сидят взрослые люди, совершенно мне чужие, и обсуждают мою судьбу. Ехать мне на смотрины к какому-то там княжичу или выйти замуж за вот этого вот хама и махрового мачо. И ногой не топнешь — девам слова не давали… Как же быть-то?

Вспомнила тётку Анфису. Надо улыбнуться и попросить, сладенько так. Даже Матюша со своей принципиальностью никогда не мог устоять перед розовым сиропом в голосе. Я снова шагнула к дядьке, приподняла кувшин:

— Налить ещё вина? — и когда он подставил кубок, сказала чуть тише, для него одного: — Я правда буду рада, если вы сопроводите меня в Белокаменную. А там… Всё в руках господних.

Слова явились сами собой, даже не знаю, откуда. Может, вычитала в какой-нибудь книге. Но они сработали. Яромир поднял на меня взгляд, глаза уже не обжигали, а искали подвох. Я видела это сквозь пелену ресниц, ибо опустила взор, аки красна девица. Дядя поверил. Или сделал вид, что поверил. Ответил:

— Что ж, Евдокия, раз просишь… Да ещё так смиренно… Так тому и быть.

А потом были долгие нудные сборы. Тётка Анфиса с Прошкой и двумя другими девушками перетряхнула вещи из двух сундуков, складывая нужное в один большой, дорожный, с огромными коваными замками. Я даже не смотрела, что там. Носить длиннющие платья и балахонистые плащи — то ещё удовольствие. Вообще с детства терпеть не могу юбки… Что меня по-настоящему огорчало, так это отсутствие нижнего белья. Но это дело было одним из поправимых. Мама научила меня держать в руках иголку, сшить подобие хоть каких-то труселей не проблема. Гораздо сложнее будет объяснить, зачем они мне… Но, думая об этом, я всё больше склонялась к мысли, что мне нужна союзница. И лучше Прошки никого не видела на эту роль.

Но тётка Анфиса давала все мыслимые и немыслимые распоряжения другой девице, которую звала Алёной. Высокая, статная, с длиннющей чёрной косой, Алёна вела себя спокойно и уверенно, словно ездила в далёкие путешествия раз в неделю. Но мне не нравилась эта её уверенность в себе. А ещё я поймала несколько подозрительно долгих взглядов в сторону Яромира. Упрекнуть девушку было откровенно не в чем, но неприятие оказалось сильнее меня. Я органически не вынесу её рядом. Поэтому, пока они собирали сундук, я продумывала хитрый план по замене Алёны Прошкой.

Могу с гордостью сказать, что мне это удалось в полной мере. Уже в санях, когда на меня накинули тяжёлую медвежью шубу, а Алёна занесла ногу, чтобы сесть рядом со мной, я завизжала не своим голосом:

— Я не хочу, чтобы она ехала со мной!

— Боярышня моя! — изумилась тётка Анфиса, уперев руки в круглые бока. — Так ведь оговорено было давным-давно, что Алёна поедет с тобою! И ты никогда не противилась.

— А сейчас противлюсь! Хочу Прошку, не хочу Алёну!

Даже возница обернулся на меня со своего места на передке саней и покачал головой, фырча в бороду. Тётка Анфиса заволновалась, бросая растерянные взгляды на слуг и дружинников, которые, уже в сёдлах, едва сдерживали нетерпеливых лошадей.

— Ну, золотце моё! Мой камушек солнечный! Уже поздно менять, пущай уж Алёнушка едет с тобой, она исполнительная, слова поперёк тебе не скажет, ты же знаешь…

Набрав морозного воздуха в лёгкие, я завопила что есть мочи:

— Про-о-о-ошку хочу! Иначе не пое-е-е-е-еду!

И в доказательство своих слов начала выбираться из саней. Стоявший позади Анфисы воевода сплюнул в снег и рявкнул:

— Прошка! Залазь! А то никогда не тронетесь, знаю я ваши бабьи заскоки!

Прошка, не веря своему счастью, глянула на тётку Анфису, та вздохнула, закатив глаза к небу, и махнула рукой:

— А! Всё едино! Езжай, Параскева, и смотри мне! Глаз не спускай с боярышни! Иначе сдеру три шкуры, ты меня знаешь!

Так началось моё путешествие в Белокаменную. Ночь, степь, вонючий мех шубы и довольная как слон Прошка. Уже когда мы довольно далеко отъехали от Борков, и я перестала различать в сумерках частокол и башенки городища, из-под медведя послышался тихий шёпот:

— Спаси тебя Бог, боярышня Богдана! Век тебе буду благодарна, что взяла меня с собой в Белокаменную.

Усмехнувшись и выплюнув лезущие в рот волоски шубы, я ответила:

— Да ладно уж. За это ты мне окажешь небольшую услугу.

Глава 4. О сколько нам открытий чудных…

На кухне засвистел чайник. Назойливый звук и очень громкий. Прямо ухо режет. Но Янка твёрдо решила купить такой вот, со свистком, вместо третьего сожжённого по вине… ладно, чего уж там! По его, Матвея, вине. Правда, он был не так уж и сильно виноват, ну подумаешь, заигрался. Бывает же! К чести любимой, она даже не ругалась. Ну совсем немножко.

Матвей скосил глаза на Янку. Спит. Вот засада, она так и не проснулась ещё с того момента, как упала в обморок в бане! Правда, «Скорая» приезжала, врачиха поухмылялась, что понедельник, что пить надо меньше, что они не наркологи, вколола чего-то общеукрепляющего и посоветовала обратиться в специализированную клинику. Мол, ничего страшного, проснётся и потребует опохмелиться. Вот, он целые сутки уже ждёт. Хорошо, что сессию уже сдал, как раз каникулы… А Янку он отпросил с работы, сказал — болеет.

Чайник свистел-заливался, и Матвей со вздохом поднялся с дивана. Заварить чай и… подотить немного. Времени навалом до вечера, а там можно и поработать. В снежное время такси пользуется повышенным спросом…

Пакетик с чаем всплыл на поверхность кипятка, окрашивая воду в тёмно-коричневый цвет. Матвей бросил в чашку кусочек сахара, помешал и пошёл обратно в комнату. Бросил взгляд на диван и застыл, как вкопанный. Янка сидела в постели и смотрела на него невменяемыми глазами.

Позже Матвей будет смеяться, вспоминая этот день, но на самом деле ему было не до смеха в течение последующих двух часов. Янка, его весёлая, шабутная, деловая, его любимая девочка, вела себя, как будто не узнавала никого и ничего. Даже его самого! Она то истерически хохотала, откинув голову, то рыдала, спрятав лицо в ладони, и всё звала какую-то Анфису, а иногда Прошку. А он метался от неё к телефону, от телефона к Янке и не знал, что делать и кому звонить… Была мысль вытащить будущую тёщу с дачного посёлка под Москвой, но остановил лишь тот факт, что везти её некому, ведь тесть работает вахтовым методом и как раз на этой неделе не дома. Поэтому Матвей поступил, как настоящий мужчина, приняв весь удар на себя, а именно: крепко обнял вырывающуюся и машущую руками любимую и запечатлел на её губах долгий поцелуй.

Янка сначала трепыхалась, словно семиклассница-девственница, а потом затихла, смирилась, будто даже заинтересовалась процессом и даже ответила неумело. Матвей оторвался от её губ на минуту и спросил тихо:

— Малыш, ну теперь ты меня узнала?

— Нет, — шёпотом ответила она. — Но это… приятно. Продолжай, что ли…

Он продолжил. Со всей нежностью и страстью, на которую только был способен. Янка откликнулась робко, закрыв глаза, зажмурившись даже, чего с ней никогда не случалось. И руки оставила на коленях, сложенные кротко, и сжалась вся, будто не родная…

— Зайчона… — выдохнул Матвей, чувствуя, как возбуждается весь, от кончиков волос до члена, жмущего в ширинке. — Расслабься, ты как не ты прямо…

И взялся ладонью за грудь — Янке всегда это нравилось, сразу с наскока, галопом, дай-дай, а потом уже во втором туре можно и поластиться. Но сейчас она напряглась, сдвинула ноги, руки скрестила на груди. А когда распахнула глаза, в них отразился страх.

— Что опять?

— Молви мне сперва, кто ты? Демон ли искуситель али мой суженый?

— Яна! — Матвей повысил голос. — Прекрати сейчас же!

— Пошто меня зовёшь чужим именем? Богдана я…

Карие глаза полыхнули знакомым гневом. И в то же время что-то непонятное задело Матвея, царапнуло душу. Янка изменилась: не внешне, а внутренне. Как будто сейчас перед ним сидела её сестра-близнец. Нет, бред какой-то! Матвей потряс головой и наваждение исчезло.

— Ян, ну ты что, всерьёз, что ли?

— Демон али суженый? — с лёгким нажимом повторила она. И это тоже было в характере Янки: трубить свою мысль до победного, пока не получит ответа. Ну что же, придётся подыграть. Гадания их эти, хренания…

— Суженый, суженый, кто ж ещё, — проворчал он, снова обнимая Янку. Зажатость не исчезла, любимая не успокоилась, а ещё больше сгреблась в кучку и заявила:

— Тогда спервой свадебку сыграть надобно! А потом уж и миловаться.

От возмущения Матвей на мгновение застыл на месте, а потом резко встал, отмахнувшись:

— Да ну тебя! Мы же договорились. Давно всё решили: сначала я окончу магу, найду работу, подкопим денег и устроим нормальную свадьбу с платьем за шестьсот баксов, лимузинами и голубями…

— Я ничего не поняла, — Янка поднялась с дивана, прикрываясь спереди простынёй, — но спервоначалу свадьба, а уж потом… А как звать тебя, суженый?

Матвей подавил в себе резкое желание стукнуть её чем-нибудь тяжёлым и тяжко вздохнул:

— Матвей.

— Матфей святой апостол-мытарь! — перекрестилась Янка благоговейно. — Какое красивое имя! А скажи мне, Матвеюшка, где у тебя тут отхожее место?

— Какое-какое место? — переспросил он растерянно. Нет, определённо, ей нужно вызвать врача… Скорее всего, психиатра…

— Ну… то место… — и Янка совершенно натурально покраснела, потупив глазки.

— Туалет, что ли? Там, где и всегда, любимая, — попытался съязвить Матвей, но она не поняла, только кротко ответила:

— Я не знаю, уж прости меня. Всё здесь мне незнакомо, да и одёжа не моя.

— Здрасьте, приехали! Ты же сама купила эту ночнушку в «Mexx»!

— Прости, но все эти слова чужие для моего уха…

Этого Матвей просто не выдержал. Пошёл в коридор, открыл дверь туалета и зажёг свет:

— Вот тебе отхожее место.

На кухне он сел на табуретку и выдохнул. Что это может быть? Шизофрения? Что он знает о психических расстройствах? Ничего. А что о них знает Гугл?

Быстро просмотрев несколько статей по ссылкам в телефоне, Матвей крепко задумался. В принципе, признаки шизы должны были уже проявляться некоторое время. Но ничего особенного за Янкой он не замечал. Всё как всегда. Ни тебе эмоциональных взрывов, ни немотивированной агрессии, ни глюков, ни голосов… Она не превращалась постепенно в асоциальную личность, не уходила от разговоров, обожала заниматься любовью, даже когда уставала. В общем, просто ушла в баню с девушками гадать, упала, потеряла сознание, очнулась — гипс. То есть, это… Очнулась другим человеком: Богданой какой-то, говорящей с деревенскими интонациями.

Яна-Богдана вышла из туалета, закутавшись в простыню так, чтобы она скрыла всё тело и даже ноги, осмотрела по-хозяйски кухню и сказала:

— Какой у тебя чистый и светлый ну̒жник! А куда всё уплывает? Внизу дыра есть?

— В канализацию, — рассеянно ответил Матвей, соображая, о чём это она.

— Затейливо! А что ещё есть занятного в твоём тереме?

— Ну… Можно руки помыть. Кстати, тебе не мешало бы душ принять!

Она согласно склонила голову:

— Ежели у тебя так положено… Покажи мне, где я могу умыться.

Так. С сумасшедшими не спорят, шизофреникам потакают во всём, пока не приедет психбригада… Матвей жестом указал на дверь рядом с туалетом:

— Вот здесь наша… умывальня. Прошу.

Янка зашла, любопытно осматривая небольшое помещение, тронула ещё влажное полотенце, глянула в зеркало и обернулась:

— А где воду держишь?

— В кране, суженая моя, — с едва заметной издёвкой ответил Матвей и, протиснувшись между Янкой и стиралкой, открутил кран горячей воды. Струя под напором произвела такое впечатление на любимую, что она ахнула, прикрыв рот ладонью:

— Смотри-ка! Сама! Течёт! Откуда?

— Оттуда, — буркнул Матвей, подтолкнув её к ванне. — Давай, залезай, мойся. Надеюсь, не забыла, как пользоваться шампунем и гель-душем?

Янка зыркнула с затаённой обидой и гордо задрала подбородок:

— Как-нибудь снайдуся! А ты выходи, выходи! Выходи, кому говорю!

Матвей закатил глаза, но решил не спорить. Вышел, прикрыв дверь и напряжённо прислушиваясь к звукам. В голове крутилась только одна мысль: что если этой ночью к Янке придут в голову голоса и скажут, что его, Матвея, надо прирезать? Ведь возьмёт нож с кухни и чикнет, не задумываясь… Надо держать её всё время на виду и стараться не спать… Нет, это хреновое решение. Так он быстро ноги протянет и без ножа. А если попытаться вывести её из этой глубокой галлюцинации? Показать ей, что она никакая не Богдана, а Янка, его зайчона, его любимая девочка! Как можно показать это?

Только одним способом. Который Янка так любит. И совместное купание в тесном душе — одна из их давних привычек. Зайчона такая лёгкая, что он поднимает её без труда, прислоняет к стенке… А Янка охватывает ногами его талию, такая гибкая, страстная, сама насаживается на член и стонет, как будто он мучает её.

Матвей выдохнул, как перед стопкой водки, и решительно вошёл в ванную.

Шторкой они ещё как-то не успели обзавестись, поэтому он просто облизнулся с порога, увидев круглую попку и нежную линию спины, шагнул ближе, подумав с дьявольской усмешкой, что сзади Янка тоже любит. Да, вот так: рукой за грудь, нагнул, второй рукой скользнул между упругих и мягких булочек, погладил всё сразу — от ануса до клитора широким жестом туда-сюда. Обычно его девочка изгибалась, как мартовская кошка, и сама подставляла ему уже влажную розовую дырочку, пульсирующую от ожидания наслаждения. Но сейчас всё пошло не по плану.

Янка замерла, словно окаменела. Матвей направил дрожащую от нетерпения головку прямо по центру, прицелился… и не смог сходу войти. Словно наткнулся на упругую преграду, которая не впустила, не позволила. Ткнулся ещё раз, ещё, а потом Янка завизжала дурным голосом. Голову обожгла резкая боль, и Матвей выпустил гладкие скользкие от воды бёдра, схватился за лоб, по которому нехило прилетело баллончиком с пеной для бритья.

— Ты чего? — попытался он вякнуть, но его не услышали. Янка вопила, как резаная, а вдогонку баллончику полетели прямо в голову кусок мыла, шампунь, гель-душ и даже мочалка. Всё это время Матвей молча отступал к двери, прикрывая лицо, и выдохнул, только когда оказался в коридоре. Визг тут же смолк. Твою дивизию, соседи подумают, что тут кого-то убивают!

Он медленно сполз по стеночке, совершенно охренев и обессилев от такого приёма, и потёр ладонью лоб. Шишка будет, к гадалке не ходи. Да что ж такое? Что стряслось с этой девчонкой? Всегда такая ласковая, готовая к сексу, часто даже больше, чем он сам, а тут орёт, дерётся, а дырочка словно сама обратно заросла целкой… Стоп. Он-то точно не сумасшедший! Он сам лишил Янку девственности два года назад! В первый раз у них всё так и было — не войти сходу, пришлось пальцами работать и куни делать одновременно. Такая же словно резиновая преграда… Но ведь женщина не может стать опять девочкой! Ну, без операции, конечно. Но никаких операций быть не могло, до Мишаниной днюхи они с Янкой занимались любовью дома, на диване, а после днюхи Матвей привёз любимую сразу домой и не оставлял ни на минуту!

Нет, всё это просто бред! Во-первых, зачем Янке вновь становиться девственницей, разыгрывать спектакль, притворяясь древнерусской девицей, да ещё и отказываться от секса? Во-вторых, даже если на минуточку предположить, что её настигла психическая болезнь, то как всё можно было провернуть чисто физически? В-третьих… Ну, не зря же его посетило ощущение, что перед ним сестра-близнец Янки! Но бред, бред и белочка! Теперь что, придётся поверить в попаданку из другого… мира? Измерения? Вселенной? Из прошлого?

Бред.

Шум воды стих, и через пару секунд дверь медленно открылась. Матвей поднял взгляд и увидел Янку (или не Янку?) со шваброй наперевес. Лицо её выражало отчаянную решимость дорого продать свою девичью честь (девичью? блин!), если он снова полезет с недвусмысленными намёками и жестами. С минуту они смотрели друг на друга, и Матвей всё отчётливее сознавал: ему просто необходимо всё понять и как-то проверить. Как-то, значит, совершенно точно. Плева… Ну окей, кто знает, может, зарастание и возможно. Нужно найти что-то конкретное, физическое, что точно никак не имеет права измениться…

Он поднял руки вверх, ладонями вперёд, как для полиции:

— Спокойно. Поставь швабру, я ничего тебе не сделаю. Я просто встану, и мы пойдём поговорим в комнату.

Янка помотала головой, из чего Матвей заключил, что палку она не бросит, и кивнул:

— Ну, хорошо, хорошо. Пойдём сядем и обсудим всё.

Очень медленно, чтобы случайно не нарваться, он поднялся и первым пошёл в комнату. Янка последовала за ним, придерживая одной рукой простыню, обмотанную вокруг тела, а другой — швабру в весьма угрожающей позе. Матвей сел в кресло и указал любимой (незнакомой?) на диван. Янка примостилась на самом краешке, видно, чтобы быстрее можно было слинять в случае агрессии. Матвей кашлянул:

— Яна, что случилось? Зачем ты меня ударила?

— А пошто ты меня снасильничать хотел? — жалобно ответила она. — Коли ты мой суженый, должен понять — я себя блюду, свою честь, до самой свадьбы! А ты вона как, подлез и хотел взять всё без обязанности… Пошто, молви?

— Значит, ты не Яна?

— Богдана я. Богдана Борковичева, в крещении Евдокия, дочь боярина Всеслава Боркова, полновластная хозяйка Боркова Городища, — ответила она и даже выпрямилась, задрала подбородок, чтобы доказать свою значимость.

— Хорошо, допустим. Можно, я проверю кое-что? Ну, я же не могу просто так поверить тебе, без доказательств.

Матвей встал, игнорируя угрожающе качнувшуюся швабру, и указал на ногу девушки:

— Шрам. У Яны шрам на правом бедре. Мы летом катались на роликах, и она неудачно упала — бедром о бордюр. Располосовала кожу, пришлось ехать в больницу и зашивать. Остался шрам. Можно, я посмотрю?

Она (Яна? Богдана?) подумала немного и кивнула. Сама аккуратно приподняла простыню, оголив ногу, причём лицо залилось краской и стало таким милым, словно у маленькой девочки. Ещё немного… Ещё чуть выше… На две ладони над коленом. Длинный, чёткий поперечный и чуть косой розовый шрам должен быть тут. Но кожа ноги оказалась девственно чистой. Волосатой даже. Янка всегда депилировала ноги воском. Раз в неделю. Два дня назад её ляжки и икры были гладенькими, будто попка младенца. А теперь поросли тёмными волосками…

Это не Янка.

Это другая девушка, похожая на зайчону как две капли воды, и в то же время с явными отличиями.

Богдана из какого-то там Боркова Городища.

И Матвею очень сильно захотелось возопить: «Пошто?»

Но вместо этого он просто сидел и смотрел на… Богдану очумело, ещё не сообразив, что ему делать дальше, ещё не задумываясь о том, где теперь его Янка, ещё не представляя, какие испытания принесёт это событие в его жизнь.

Очнулся только, когда услышал плеск воды где-то поблизости. Машинально встал, пошёл на кухню, в туалет. Отметил, что в унитазе плещется не смытое гуано, нажал на кнопку и подумал, чему ещё придётся учить эту древнерусскую деву. И где может течь вода… А потом с ужасом вспомнил про ванну.

— Твою мать! Твою мать! Мать твою!

Чуть не поскользнувшись на — слава всем богам небольшой — лужице на полу в «умывальне», Матвей резво завернул кран и, не засучив рукав, нырнул рукой прямо в воду, точь-в-точь зимородок за рыбёшкой. Отодрал пробку от слива и выдохнул, чувствуя, как пот кубарем катится по лицу. Удалось избежать катастрофы. Первой, очевидно, но не последней… Матвей бросил три полотенца из бачка на пол, придавил ногой, чтобы впитывали лужицу, и вернулся в комнату, горя желанием высказать всё матом своей новой сожительнице.

Богдана деловито перебирала Янкины шмотки в шкафу, оценивая длину, и, вытащив юбку, которую зайчона терпеть не могла, обернулась к Матвею:

— Молви мне, суженый. Ты мне поверил, а как мне тебя признать? Всё туточки выглядит бесовски. Может, и ты бес али сам диавол во плоти?

— Тьфу ты! — с досадой сплюнул Матвей. — Демоны замуровали, блин! Ага, вот что крест животворящий делает!

И спохватился. Спокойно, только спокойно. Девушка растеряна. Надо её успокоить, надо как-то разрядить ситуацию… Доказать, что он не демон? Да легко.

Матвей оттянул ворот свитера и показал золотой крестик на цепочке:

— Вот, видишь? Я крещённый. Правда, в церковь не хожу, в бога не верю особо, но меня крестили. Сойдёт?

Богдана приблизилась несмело, протянула руку, касаясь крестика, и кивнула со вздохом облегчения:

— Сойдёт. Диавол не смог бы носить святой крест.

— Ну тогда… Ты водку пьёшь?

«Иван Васильевич, вы водку пьёте? — Анисовую».

— Что такое водка? — подняла любопытный взгляд Богдана.

— Алкоголь. Чтобы выпить и расслабиться, — он щёлкнул по горлу, не зная, как ещё объяснить. Она махнула рукой:

— Мёд пью. Пиво если маленько…

— Пиво есть. Пошли на кухню, поговорим за бокалом.

— Пошли, — согласилась Богдана, украдкой повторяя его жест пальцами по горлу.

Матвей покачал головой, вытаскивая из-за системного блока початую бутылку водки. Что там говорят, обращаясь к богу? Спаси и сохрани, чо…

Глава 5. Ой да во зелёном во бору…

Обоз остановился на привал, когда солнце поднялось над горизонтом на две ладони. Я машинально высчитала, вытянув пальцы, что сейчас часов девять утра. Папа научил когда-то давно, в детстве. Как сказал Яромир, мы преодолели уже полпути. Осталась одна ночь, и мы в Белокаменной. Дружинники разбили лагерь на удивление быстро — все работали так слаженно, что я аж загляделась на этот танец. Раз, два, вот уже и шатёр над санями, костёр большой зажжён, снег вытоплен, вода булькает в котелке, а лошади гуртом пасутся у деревьев. У каждой на шее холщовый мешок, в котором с шелестом пересыпается овёс.

Мы вышли размять ноги на прогалину у леса. Как всё-таки трудно сидеть целую ночь! Даже ноги не вытянуть как следует, а особенно мне — обожаю спать на животе, раскинув руки в стороны. Даже Матюша ворчит каждый раз: я то в ухо ему заеду, то толкаю с подушки, то пятками брыкнусь. Интересно, скучает ли он по мне? Думает ли о своей Янке?

Я надеялась, что всё же скучает и думает. Иначе как жить, как думать о возвращении? При мыслях о Матвее мне взгрустнулось. А Прошка заметила, спросила:

— Что стряслось, Богданушка? Молви мне всё о твоих горестях!

Я вздохнула. Да, надо бы рассказать ей всё, причём с самого начала, но как знать, подходящий ли сейчас момент? Вдруг я ошиблась в девчонке, и она побежит к Яромиру, растреплет всё, а уж дядя меня просто прирежет на месте. Кинжальчик у него знатный, видела — на поясе висит в ножнах. Конечно, я умею защищаться. Папа настоял, чтобы брала курсы самообороны. Но одно дело — два-три гопника, а другое — мужик с мечом и кинжалом, который с детства, небось, ими машет.

Нет, надо осторожнее, не с такого наскоку. Сначала поспрашивать, а уже потом рассказывать.

— Прошка, а какие ещё камни существуют?

— Уфти! Про то ли печалишься?

— Печалюсь, что почти всё забыла, — покачала головой я, глядя в весёлые голубые глаза, блестящие из-под пухового платка. — Ты мне рассказывай, я буду потихоньку вспоминать.

— Ну, — серьёзно протянула девчонка, потуже завязывая платок под подбородком, — камни, они на всяк заговор разные. Я не все знаю. Самые что ни на есть нужные: лунный с солнечным, потом материнский — для баб первое дело такой камушек носить, он ить на себя и болезнь примет, и чадо в утробе сберегёт. А ещё есть чадо-оберег, как узнает баба, что тяжела стала, так и вешает на шею. А потом на дитёнка, как появится на свет.

— О как! Получается, никто и не болеет? — удивилась я, притопывая валенками снег.

Прошка махнула рукой:

— Да ну-у-у! Конечно, болеют! Не у всех есть на что купить камни. У тебя-то запас в сундучках, а ежели какая баба из крестьянок, так у ней один камень на всю семью, и тот вынимает только, ежели кто тяжко занедужит.

— Подожди, а зачем мне столько камней? Может, их раздать всем нуждающимся?

Прошка глянула на меня недоверчиво, а потом захохотала от души, напугав лошадей и ближайшего к нам дружинника. Хлопая по подолу шубы красными варежками, она простонала:

— Ой, боярышня, какая ж ты потешная, когда хош меня насмешить! Ой, а я спервоначалу поверила ведь! Ой, не могу! Ой, животик надорву!

— Тьфу на тебя, — обидевшись, я отошла к ближайшей ёлке, принялась обдирать иголки у ни в чём не повинного дерева. Прошка живо догнала, тронула за рукав:

— Ну, не сердися, Богданушка! Тебя эти дни никак не понять… Сама-то себя понимаешь ты?

— Я-то понимаю. Почему камни? Они ценные? Как золото?

Мне хотелось вникнуть. Зачем? А чтоб было. Задержаться здесь придётся наверняка, а поэтому лучше знать всякие традиции и фичи. Камни меня интересовали особенно — тётка Анфиса дала в секрете три мешочка с ними. Один велела подарить княгине, второй княжичу, а третий, самый увесистый, главному советнику князей, воеводе тысяцкому. Только камни, никакого металла. Неужели золото и серебро были не в почёте на Руси?

— Золото? — снова прыснула смехом Прошка, но взяла себя в руки и продолжила серьёзно: — Золото, боярышня, только оправа для камней. Само собой оно хуже железа — гнётся да ломается легко. Камни же добыть — опасная затея! Приисков мало, да и там страшные чудовища стерегут своё богатство! Вырвать камни из их лап могут только самые умелые и храбрые охотники… А бывает, камни с неба падают…

— Метеориты, что ли?

— Звёзды, боярышня, — удивлённо поправила меня Прошка. — Звёздные и есть самые ценные: лунный, солнечный да ещё небесный. Такой камень на триста вёрст в округе есть только у княгини, да и она его с шеи не сымает даже в бане! Бают, он силу даёт великую — мысли читать прямо из головы!

А вот это уже интересно. Княгини надо опасаться. Если вся эта сила камней — правда, то старая вредная правительница и потенциальная свекровь может меня разоблачить! Мне казалось, что это просто сказки, но ведь перенесло меня сюда каким-то образом? Лучше уж перебдеть, чем недобдеть.

— Боярышня!

К нам подошёл один из младших дружинников, отвесил поклон до пояса и сказал:

— Пожалуйте к костерку, похлёбка готова.

— М-м-м, покушать я сейчас совсем не против! — встрепенувшись, почувствовала, как живот подводит. Ещё бы, спали мы ночью мало, как поспишь в трясучих санях… Да и привычка сказывалась — кофе бы попить, как всегда утром, так кофе нет. Значит, надо покушать.

Вокруг огня и котелка на деревянной перекладине уже собрались сопровождающие обоз. Сидели на сложенных в охапки тонких брёвнах, видимо, тут же, у леса, и срубленных наспех. Яромир со своими дружинниками устроились отдельно, хотя и с благодарностью воспользовались общим костром. Они ели запечённые в золе корнеплоды. Картошку, что ли? Нет, вряд ли! Ведь картошку завёз в Россию Пётр Первый, а до него, я думаю, ещё дожить надо… Репу? Или брюкву? Блин, почему я не учила историю посерьёзнее?! Почему к Яндексу не обращалась с самыми важными вопросами? Не сидела бы сейчас как дура и не гадала бы, а знала точно. Спросить стрёмно, начнут снова смотреть, как на умалишённую…

Прошка подала мне глиняную плошку с… супом? В водичке с жирком плавали кусочки овощей, пока неизвестно каких, а маленькая тощенькая девочка лет десяти споро покрошила туда краюшку хлеба. Получив от неё же ложку — круглую, деревянную и даже не окрашенную, я спросила у своей наперсницы:

— А это что за ребёнок? Откуда она взялась?

— Эт меньшая, — отмахнулась Прошка. — С дружиной едет. Пошто едет — ведать не ведаю.

— Эй, девочка, — позвала я ребёнка. — Иди сюда. Тебя как зовут?

Она глянула на меня исподлобья и бросилась прочь, к лошадям. Что за пуганые тут дети? Странно даже. И почему её взяли в такую долгую и тяжёлую поездку?

Детей я любила всегда. Правда, издалека. Своих заводить смысла не было, пока мы с Матвеем перекантовывались на съёмной квартире. Но хотела позже, после свадьбы. Девочку и мальчика. А дети вообще, не мои, клиентов в кафе, обычно были милыми, слегка капризными, но общительными. Теперь же девчушка задела мою гордость, что ли. Чего сбежала? Разве я ей сказала что-нибудь плохое?

— Прошка, чего это она?

— Уж прости её, боярышня, — испуганно ответила та. — Дикарка, что с неё взять! Вроде одного из дружинников сестра.

— А которого?

— Федо-о-от! — кликнула Прошка звонко. От саней отделился парень в кожаной кольчуге (наши реконструкторы даже не умеют делать такие!) и подошёл к костру:

— Чего надобно?

— Боярышня наша спрашивает, чья то меньшая, что суп сготовила?

Парень смутился, зыркнул на меня. Ага, тот самый, что меня к воротам не пускал, а потом скакал заключающим в обозе. Ответил нехотя:

— Ну, моя она… Сеструха меньшая. Что не так сделала?

— Убежала почему-то, — я пожала плечами, улыбнувшись, чтобы он не хмурился. — Испугалась, что ли?

Он снова глянул на меня, но теперь как-то странно. Словно напряжённо размышлял о чём-то, а потом нерешительно проговорил:

— Так ведь… боярышня… вы сами велели… чтоб на глаза не попадалась!

— Я?

Ох, не я, конечно, а Богданушка, дай ей бог счастья и здоровья, заразе такой… Придётся выпутываться.

— Я… ну возможно. Неважно. Позови её. Скажи, что я не сержусь, что не собираюсь ругаться и всё такое.

Федот покрутил головой, но кликнул:

— Меньшака! Подь сюды!

— Что за имя такое? — тихонько спросила я Прошку. Та махнула рукой, между двумя ложками похлёбки ответила:

— Так младших детей в семье зовут.

— Ну правильно. Как кошек называют Кошка… — проворчала я. Нет, ну серьёзно! Пренебрежение какое-то средневековое!

Девчонка подошла, спрятавшись за брата и выглядывая одним глазом и половиной впалой щёчки. Я поманила её:

— Ну, чего ты? Иди сюда, никто тебя не обидит.

Робкими шажками она приблизилась, встала, чтобы не заслонить жар костра, и спрятала взгляд. Одета она была в длинное платье, потрёпанное по подолу, а сверху носила жакет на меху без рукавов. Ничего себе! Наверное, холодно так разгуливать по морозу! Чем они тут все думают? На ногах широкие лапти поверх замотанных вокруг ног портянок, тьфу ты, онучей, даже валенок не дали ребёнку! Платок замызганный, по самые бровки натянутый, по щёки укутывал голову. И косы не видно, а ведь все девушки косу по спине выпускали, все, кого я видела в городище. Мне стало так противно, что ребёнок живёт вот так между взрослых, а никто не позаботится о нём. Московские нищие никогда не вызывали приступов жалости, потому что я знала, что это просто уловка — их показушная бедность и сирость. Тут совсем другое. Небось, Богданушке было неприятно видеть рядом такое забитое, никому не нужное существо, она и отослала подальше от себя…

— Садись, ребёнок, — я похлопала по бревнышку рядом с собой. — Садись, ты кушать хочешь? Суп ела?

Девчонка вскинула на меня полные непонимания и страха глаза, и я в который раз обложила матом Богданушку, правда, молча, про себя. Пришлось встать, взять девчонку за руку и посадить чуть ли не силой на тёплое место. И Прошку подтолкнуть:

— Дай ребёнку поесть!

Та аж зенки выпучила от удивления, но послушно потянулась за плошкой, налила черпаком суп, протянула девчонке, которая схватила и принялась жадно хлебать, то и дело поглядывая то на меня, то на брата. Я спросила в перерыве между двумя ложками:

— Как тебя зовут? И сколько тебе лет?

Девчушка только головой мотнула и бросила растерянный взгляд на Федота. Тот пояснил, перебирая пальцами по ножнам кинжала:

— Не говорит она с малолетства. Крестили Феодосией, а так Меньшакой кличем. Лет… Не знаю я точно. Последыш, мамку родами сгубила. То ли десять, то ли двенадцать годков прошло уж.

Я только и смогла, что брови поднять и окинуть его самым своим злым взглядом. Вот люди! Вот так времена! А о нравах вообще лучше промолчать. Неудивительно, что ребёнок не говорит, если её все обвиняют в смерти матери… А брат ещё и с собой таскает в качестве прислуги! Интересно, сколько ласковых слов Феодосия получила в жизни по сравнению с тычками и окриками?

— Вы так не смотрите, боярышня, — сурово откликнулся Федот. — Так-то мы о ней заботимся, я вот в Борки взял, а дома она одна девчонка на четверых братьев и отца, с утра до вечера крутилась у печки да за скотиной. Ну а что ещё делать с ней? Бесполезная, даже замуж не выдать.

— А где она ехала? Во вторых санях?

— Со мной на лошади.

— Блин, совсем с ума посходили! Так и замёрзнуть недолго! Замёрзнет и отвалится по дороге, а ты и не заметишь!

— Так ить… Держится она.

Федот выглядел удивлённым и растерянным. Наверное, думал, с чего это Богданушка так резко поменяла отношение к замарашке, и что можно от этого ожидать. Но мне было всё равно, если честно. Феодосия вызвала острый приступ жалости и желание сделать хоть что-то, что в моих силах. Ну, одеть, накормить, согреть… А там посмотрим. Она не глупая — по глазам видно, проворная девочка, не ленивая. Пусть со мной пока потусуется, а по приезду в Борки сдам её тётке Анфисе, пусть найдёт работу по силам. Всё лучше, чем прислуживать дружинникам или убиваться по хозяйству, обихаживая братьев и отца, которые её не любят.

Протянув руку, я убрала прядки волос с чумазого личика, и девочка вздрогнула, словно я её ударила. Замерла, как дикий зверёк, которого поймали и тискают дети. Ещё немного, и мёртвой бы притворилась. Ничего, привыкнет. Уж я-то не позволю её обижать.

— Феодосия — это слишком длинно, — задумчиво произнесла. — Феня, Фенечка, так лучше.

И усмехнулась. Фенечка — как раз бесполезная симпатичная штучка. А девочка бросила на меня быстрый взгляд и кивнула. Согласилась, значит.

После супа мне захотелось в туалет. Спрашивать было не у кого — Прошка куда-то слиняла. Повертев головой, я увидела свою наперсницу в весёлом флирте с дружинниками. Вот оторва! Ладно, пусть развлекается, а с кем — это не моё дело. Схожу в лесочек. Правда, ёлки тут росли как-то реденько, надо забраться чуть вглубь бора, чтобы подальше от людей. Не знаю, собираются они подсматривать или нет, но терпеть не могу, когда кто-то знает о том, что я пошла писать. Это уже мамино воспитание. Я даже Матвея стеснялась в первое время, когда с ним начала встречаться…

Лес был тихим и неживым. Будто его заморозили нарочно, чтобы не мешал. Ни ветка не шелохнётся, ни птица не вскрикнет. Я шагала с трудом, выбирая кочки, где было меньше снега, и стараясь не попасть в глубокий сугроб. Время от времени оборачивалась, видна ли наша стоянка. И наконец, решила, что отошла достаточно далеко. Выбрала место под молодой сосенкой, которая тянулась между двумя разлапистыми ёлками, принялась подбирать полы шубы, путаясь и вполголоса ругаясь на идиотскую моду, потом присела осторожно, чтобы снова не попасть голой жопой в сугроб… Тихое журчание нарушило благоговейную тишину леса, и показалось на миг, что ёлки неодобрительно покосились на меня. А потом…

Потом случилось то, чего я ну никак не могла ожидать. С громким визгом, от которого уши заложило и чуть не порвало барабанные перепонки, на меня налетело нечто мохнатое, растрёпанное, злобное. Когти шкрябнули по рукаву шубы, которым я закрылась машинально, вцепились в него, начали рвать… Я почувствовала неприятный незнакомый запах и даже подумала мельком, уж не я ли отложила кирпичей! И только потом осознала, что на меня напали. Дикое животное с когтями на лапах, с крыльями и со странной мордой, похожей на кошачью, посередине которой вместо носа торчал загнутый клюв!

Я заорала от неожиданности и страха, и, конечно, жопа не избежала прямого попадания в снег. Приземлилась удачно, но ударилась спиной о сосну, что-то где-то треснуло, но за визгом птицо-кошки и моими воплями «Иди нах…! Иди нах…!» было непонятно, что именно. Я уже не думала ни о чём, только бы лицо защитить! Хороша я буду, располосованная этими мини-ножиками на смотринах! Да и вообще, всякую гадость занесёт, а тут даже дезинфицировать нечем!

Я отбивалась от твари руками, ногами, шаря по снегу в поисках ветки или чего-нибудь повесомее, но ничего не находила. А кото-птица своими воплями призвала себе подобных, и вот уже не пара, а сразу три когтистых лап и тяжёлых крыльев атаковали меня со всех сторон. Я точно сдохну в этом лесу, неизвестно на какой планете, в каких времени и вселенной! Чтоб ещё раз соблазнилась придурошным гаданием! Чтоб ещё раз бухала в незнакомой компании! Нет, другого раза у меня не будет…

Когти в волосах, в обоих рукавах шубы… Я слабела в неравной борьбе и даже орать перестала, но помощь всё-таки подоспела.

Вжик, вжик, вжик! Противные чавкающие звуки вслед за свистом железа — и меня рывком подняли за шиворот. Запутавшиеся в волосах лапы больно дёрнули кожу, когда Яромир отодрал их и отбросил вместе с обезглавленным туловищем. Три тушки валялись на снегу вокруг сосны, из них вытекала толчками тёмная голубоватая кровь и почти сразу застывала на морозе. Это зрелище заворожило меня. А потом голова закружилась, желудок сжался, выталкивая недавно съеденный суп, и я весьма элегантно блеванула на дядюшкины кожаные сапоги. После этого в мои несчастные мозги весело впрыгнула спасительная темнота и, хихикая над дурочкой, выключила свет…

Глава 6. Вечерний звон, бом, бом…

Когда я очнулась, меня посетило стойкое чувство «дежа-вю». Открывая глаза, я втайне надеялась только на одно: что увижу над собой потолок бани и взволнованные испуганные лица Лики, Веры и Милы. Но нет. Облом. Полог белого шатра, уходящий пиком вверх, чумазая мордашка Фенечки, замотанная в платок, и голубые глазюки Прошки. Вздохнула. Эх, жаль… Счастье было так близко…

— Проснулася! Богданушка, проснулася! Ой, Господь всемилосердный, как же я напужалася!

Прошкин голосок снова вызвал утихнувшую в обмороке головную боль, и я поморщилась, приподнимаясь на локте:

— Замолчи, пожалуйста! Зачем так визжать… Прямо кото-птица, блин…

Фенечка аккуратно поднесла мне плошку с чем-то ароматным. Запахло травами и ягодами. Я приложилась к плошке губами и глотнула. Чай без чая, только очень насыщенный, лучше, чем пакеточный из «Пятёрочки». Освежив рот, спросила:

— А… что это вообще было?

— Боярышня, миленькая… — Прошка присела рядом и взяла меня за руку. — Больше никогда! Никогда-никогда так не делай! Пожалей меня, пожалей нас всех… Ежели с тобой что случится, тётка Анфиса меня просто живой в землю закопает, а ребят из дружины сошлёт в царское войско!

— Прошка, не ной! Я пошла пописать… Облегчиться, понимаешь? Ну чуть дальше в лес зашла, чем надо. Кто же знал, что у вас там монстры обитают!

— Ты меня пуга-а-аешь! — Прошка, естественно, поступила с точностью до наоборот. — Даже Фенька вон знает… Да что там, даже чадо у мамкиной сиськи знает, что в лес зимой ходить поодиночке нельзя! Ведь пора размножения у дрекавок!

— У кого, прости?

— У дрекавок, — терпеливо повторила Прошка. Потом махнула рукой: — А! Всё одно больше в лес не пойдёшь! Я от тебя ни на шаг теперь!

— Где эта шлында, свербигузка, глупердяйка?! Небось, рассусоливает, по шубке убивается?

Рёв дядюшки заставил меня вздрогнуть. Это он меня так оскорбляет? Прошка кинулась к пологу шатра, распахнула его и зашикала:

— Тише, тише, боярин! Только-только проснулася, головушка болит у Богданушки!

— А ну, в сторону, чучундра мелкая! Брысь с дороги!

Прошка юркнула обратно, и в сани влез Яромир, красный от гнева, растрёпанный и просто очень сильно злой. Я вжалась в передок, постаравшись оказаться как можно дальше от этого знакомого мне чудовища, и обнаружила, что сжимаю что-то в руке. Круглое и не слишком большое. На всякий случай сунула это нечто под мех, потом посмотрю. А дядька гаркнул:

— Где?

— Где что? — ответила я вопросом.

— Где твой крест нательный, гузка?

— Я… не знаю…

Растерянно глянула на Прошку. Та пожала плечами, всей мимикой показывая, что тоже понятия не имеет. Крестика у меня никогда в жизни не было, потому что семья моя состояла из твёрдых атеистов. Меня ни к чему не принуждали, религии не высмеивали, но и не поддерживали. Я знала, что могу выбрать любую или никакую, когда вырасту. И выбрала — никакую. Не было у меня необходимости в боге, ангелах, рае и аде. Поэтому сейчас я не знала, что сказать Яромиру. Богдана была крещёной, значит, крестик унесла с собой туда, куда попала. А куда — я не знаю.

— Потеряла? Крестильный крест из кровавика! Вот разиня! Другой надо было надеть! А ты, бестолочь, куда смотрела?

Это уже Прошке. Та уменьшилась в размерах под яростным взглядом дядьки и пролепетала:

— Да я и помыслить не могла…

— «Помы-ы-ыслить не могла!» — передразнил её Яромир. — Дура! Где ларец с каменьями?

— Тута.

Девчонка услужливо подсунула ему резную шкатулку с высокой крышкой, даже распахнула её. Дядька вытащил, почти не глядя, и бросил мне кулон из темного, очень гладкого камушка в виде капли с дырочкой в уголке, подвешенный на простую бечёвку:

— Вот! Кровавик. Надень! И вот ещё, волчий глаз, тоже надень, а то один камень с тобой не справится.

Волчий глаз был просто очаровательным. Жёлто-коричневый, с кругами более тёмных и светлых тонов, он притягивал взгляд и заставлял всматриваться в глубину полированного бока. Я вертела камушки в руке, не решаясь на более близкий контакт, но Яромир снова прорычал:

— Надевай! И не смей ни на шаг отходить от обоза без охраны! Без этой вот дурёхи и троих дружинников! А посмеешь ослушаться — лично разложу на снегу и выпорю конской плёткой!

Я быстро просунула голову в бечёвки, устроив камни под рубахой, в ложбинке между грудей, и ощутила их неожиданное тепло. Странно, я всегда думала, что полудрагоценные камни должны быть холодными… А эти прямо грели не хуже пухового шарфика! Яромир выдохнул:

— Ну, слава Господу всемогущему, теперь хоть какая защита есть. А ты, Евдокия, сиди здесь до вечери. Приставлю Алексия, чтоб приглядел за вами.

И дядька вылез из шатра, не попрощавшись.

В наступившей относительной тишине я услышала два облегченных выдоха. И Прошка, и Фенечка чуть ли не растеклись по меховой облоге саней, настолько были напряжены. Я же откинулась на подушку и поджала губы. Разорался тут, понимаешь… Ну, случайно встретила странных хищных птичек. Или кошек. Или всё-таки птичек? Ладно, неважно… Как знать, не водится ли в здешних местах ещё какая-нибудь подобная живность…

Когда Прошка вышла к костру за чаем, а Фенечка задремала, став похожей на сторожевую собаку, у которой даже во сне уши ловят каждый звук, я устроилась поудобнее и хотела тоже покемарить, но вдруг вспомнила о круглой штучке, которую подобрала в лесу. Пошарила под мехом и нашла.

На первый взгляд штучка напоминала большой жёлтый камень с разводами по всей поверхности. Она была тяжёлой и легко помещалась в ладонь. Взвесив на руке, я подумала, что теперь у меня будет чем запустить в Яромира, если снова начнёт орать. Получив таким камушком по башке, он точно заткнётся и не полезет больше качать права. Надо спрятать куда-нибудь, чтобы никто не нашёл, а то ещё отберут, зная Богданушкин характер. И я спрятала штуковину в единственно секретное место, которое знала с детства: в лифчик. Ну как в лифчик… В рубаху. Туда же, между грудей, как раз поясок поддерживал снизу, а ворот стягивал шнурок сверху. Оттуда не выпадет случайно, а достать можно быстро.

Как раз когда я снова стянула полы шубы на животе, вернулась Прошка. И затрещала, как трещотка:

— Ой, боярышня, как тебе свезло! Нашли цельное гнездовье дрекавок, да и всех побили! Их там не меньше дюжины было! Ежели бы не три, а больше на тебя накинулись бы, Яромир и не успел бы даже! Знаешь, какие они свирепые? Их бьют-бьют, а они прям лезут и лезут! Ужас-ужас!

— Да ладно тебе… Что страшного в таких маленьких животных? — удивилась я.

— Страшно, ведь они человека загрызть могут! У нас мужики в лес в одиночку не ходют, а вдруг дрекавки? И так пропадает кто каженную зиму! Что ни зима, так один мужик не возвернётся с вырубки… Они ж яйца охраняють! Но не боись, боярышня, дружина все яйца расколотила, теперича туточки не будет этих проклятущих диавольских созданий!

Яйца… Эти ужастики несут яйца… А я упала в снег, и что-то треснуло… Кладка яиц. Точно, как Кремлёвские куранты! А что я в руке зажала? Уж точно не камень и не какашку мёрзлую. Яйцо я схватила машинально и принесла с собой, бесчувственная… Мать моя женщина! Это у меня в сиськах сейчас греется яичко этих тварюг?

Так, Янка, спокойно. Чем я рискую? Ведь яйцо не укусит и не съест. Пока пусть полежит там, где лежит, а по приезду в Белокаменную посмотрю, что с ним делать. Да и птенец, едва вылупившись, будет беззащитным, а поэтому… Да фиг с ним со всем, я уничтожила кладку редких птиц! Пусть хищных, окей, но всё же живых существ! Вот они и обозлились на меня… Прекрасно! Я начала свою жизнь в этом мире с убийства невинных животных… Бли-и-ин! А ещё панд спасаю в своём родном мире…

Я так сильно распереживалась за бедных дрекавок, что отказалась и от чая, и от супа, и от каши. К тому же, каша пахла горелым, и меня от неё чуть не вывернуло. Научить их, что ли, масло в котелок кидать, или сами догадаются? Но время пролетело быстро, тем более, что я большую часть дня проспала и даже не выходила в туалет, хотя и хотелось немного. Но решила — не буду. Доедем до столицы, там и облегчусь, а пока потреплю. Не хватало нарваться на какого-нибудь волко-страуса!

А на закате, когда солнце коснулось горизонта краем холодного серо-оранжевого диска, затрубили отправление в путь. Шатёр свернули, костёр засыпали снегом, уничтожив все следы нашего присутствия в этом месте, лошадей впрягли в сани или оседлали, и наш обоз тронулся. Снова затрясло на поворотах и на снегу, но в этот раз со мной были Прошка и Фенечка. Эту последнюю мы переодели в одну из моих рубах, моя наперсница подшила подол крупными стежками, вытащив нитку и иглу из рыбьей кости из другой шкатулки, где хранились всякие полезные мелочи. Косу, которая оказалась обрезана почти по лопатки, мы расчесали и заплели с красной лентой. Когда Прошка спросила у девочки, почему волосы такие короткие, та взялась за косу и сделала резкий жест сжатым кулаком. Обрезали? Отсекли? Кто? А на этот вопрос Фенечка не ответила, зыркнув глазищами и отвернувшись.

В пути она свернулась калачиком у моих ног, как собака, но я не могла выдержать этого. Как можно настолько зашугать ребёнка? Я притянула девочку поближе к себе, подсунула ей под голову половину подушки и накрыла краем шубы. Прошка недовольно проворчала что-то, но мне было положить на её мнение. Фенечка доверчиво прильнула ко мне всем телом. Я протянула руку и обняла девочку за худенькие плечи, подумав, что нужно её подкормить, а то даже по стандартам моего мира она кажется тощей. А уж по стандартам этой древней Руси, где все девки красовались жопой и бюстом, а ещё практически отсутствием талии, Фенечка смахивала на сухую ветку.

Прошка давно сопела в две дырочки, не обращая внимания на тряску, а я никак не могла сомкнуть глаз. Смотрела в небо, где звёзды то мигали на чёрном бархате космоса, то стыдливо заползали под серые облака, и думала, за что получила такое наказание. Что бы я делала сейчас, если бы не этот попадос в другой мир? Вернулась бы с работы, приготовила покушать, плюхнулась бы в разобранную постель с тарелкой и ждала бы Матюшу с ночного такси. А потом бы он приехал, устало ввалился бы в квартиру и стал бы отряхивать снег с куртки и ботинок прямо в коридоре. Мы бы поцапались, я его покормила бы, вымыла бы коридор и пришла бы к нему в кровать, под бочок, разбудила бы минетом и добилась бы примирения самым примитивным и действенным способом…

При этой мысли, только представила, как он ласкает меня, грубо и нежно одновременно, тихонечко застонала от неудовлетворённого либидо. В животе сжалось предательски, захотелось сунуть пальцы под рубаху и накормить огонь вспыхнувшей страсти… Но как подумала о том, через сколько слоёв ткани придётся лезть, сразу расхотелось. Зато Фенечка зашевелилась, словно мои мысли разбудили её, уткнулась носом в плечо, потёрлась. Я погладила девочку по волосам, шепнула:

— Спи, Фенечка…

А потом продолжила тихонько:

— Знаешь, какое у тебя красивое имя? В моём мире есть такой город. Он прекрасен. Мы с Матвеем ездили туда одно лето, сняли там комнатку и провели целый месяц в море… Там есть море, оно называется Чёрное… Даже не знаю почему. Оно голубое на самом деле, не слишком прозрачное, как, например, на Мальдивах, но вода чистая и прохладная… А когда купаешься, она становится тёплой и ласковой… Нам было хорошо… А в городе мы ходили по узким улочкам, покупали сувениры… Привезли оттуда десять магнитиков на холодильник. Зачем нам надо было десять? Лучше бы купили пару бутылочек местного вина…

Я вспоминала Феодосию с ностальгией. Мы купили, конечно, бутылку, но всего одну. Распили её через несколько дней после возвращения в Москву, а потом Матюша устроил мне родео-секс — горячий и жаркий! В то утро мы даже опоздали: я на работу, а он на пары… Зато весь день сладко ныло в груди, в животе, в горле… Горячие ладони, твёрдые жёсткие пальцы, торчащий, как ручка переключения скоростей, член! О-о-о, как бы мне хотелось проснуться рядом с Матюшей и вот так перекатиться на него, заняться его дружком, разбудить, подтолкнуть и получить удовольствие…

Походу, я всё же уснула, потому что от толчка саней вскинулась, ожидая самых жутких неприятностей, но всё было спокойно. Разве что над головой плыл колокольный звон.

«Бом… бом… бом… тирилинь, тирилинь, тинь!»

Колокола отзывались на усилие невидимого звонаря неспешно и степенно, а маленькие колокольчики вторили, словно Табаки Шерхану — подлизывались, поддакивали. Я поднялась и села в остановившихся санях. Прошка тоже проснулась, позёвывая и почёсывая голову. Её волосы сбились и торчали прядями из косы. Фенечка же проснулась, развернувшись, как пружинка, и принялась хлопотать, как всегда молча и деловито. Свернула шубу, с усилием перетащила тяжёлые ларцы к одному краю саней, стряхнула опилки и солому, поправила причёску и платье, накинула на голову платок и повязала его концами на затылке. Потом тронула меня за плечо и махнула вперёд. Я выглянула из-за передка саней. Кучера уже не было, он возился с лошадьми, а мы стояли перед переправой. За рекой светился огнями город.

Белокаменная. Приехали. В животе заскреблось странное ощущение тревоги. Вот и окончился один суматошный день в моём новом мире. Но что ждёт завтра? Пока я в порядке, в относительном, конечно, но в порядке. А там, за каменными стенами незнакомого города — страшноватая княгиня, читающая мысли, княжич, который сам себе невесту не может найти, конкурентки в количестве одиннадцати штук… Оно мне надо?

Я повела плечами в неожиданном ознобе и решила, что больше надо, чем не надо. С Анфисы и воеводы станется меня выдать замуж за Яромира, если я не пройду по конкурсу в невесты княжича. С ним тоже познакомиться не мешало бы, но, по-моему, хуже этого хама и неотёсанного грубияна, как мой дядюшка, не найти.

Кстати, о птичках. Всадник прискакал от реки, бросая примятые комки снега в разные стороны из-под копыт лошади, осадил её прямо перед санями и крикнул:

— Пока стоим, есть маленько время сходить до ветру и киселя горячего попить, вон крестьянка продаёт. Торопитесь!

Тёмные глаза Яромира блеснули из-под шапки, надвинутой по самые брови, и он пришпорил коня, разворачивая его обратно. Прошка вздохнула:

— Ну, пойдём, что ли. Фенька, ты с нами или в санях подождёшь?

Девочка мотнула головой, поудобнее уселась на шубе и даже обняла самый ценный ларец ручонками, показывая всем своим видом, что с места не тронется.

— Ну и Господь с тобой, — отмахнулась Прошка. — На те деньгу, купи для боярышни киселька!

Она сунула девчонке несколько мелких монеток, а я подтолкнула её в бок:

— Не жмись, дай ещё, пусть на всех купит.

Прошка нахмурилась, но не стала противиться, добавила. И потянула меня в сторону от дороги:

— Пошли, вот туточки место найдём, туточки люди ходют, а значится — зверья нет.

— Отстань, у меня камешки на шее есть, — засмеялась я. Не то чтобы я верила в их силу… Верят окружающие — и слава ёжикам!

Мы выбрали местечко у самой реки, где росли густые кусты чего-то вечнозелёного. Смесь ёлки с боярышником, колючая и непролазная. Прошка первой присела, как она выразилась, «посикать». А я оглядывалась, оглядывалась, но никого не увидела. Зато заметила движение на другой стороне реки.

На глаза я никогда в жизни не жаловалась. А тут такое зрелище! Я залипла конкретно, особенно, в свете моих ночных сексуальных мечтаний. Голый парень, абсолютно и бесповоротно голый, на снегу, с мечом. Ёшки-матрёшки! Повернись ко мне передом, к городу задом! Он упражнялся в боевой технике рубки врагов, вероятно, и то скользил по мосткам над обледенелой рекой, то делал ошеломительные выпады вперёд, то защищался от невидимого противника, парируя и уходя от воображаемых ударов. А между ног… Болталось как раз то, что мне снилось совсем недавно. Блин, как плохо видно! Подобраться бы поближе и разглядеть в деталях! Но даже отсюда член казался нормального такого размерчика. Три дня без секса, а я уже засматриваюсь на незнакомцев… Каким должно быть его мужское достоинство в эрекции? У меня аж волна вожделения по телу пробежала, как подумала о том, что вот это вот тёпленькое входит в меня… М-м-мама, роди меня обратно!

Я стояла и смотрела, разинув рот, на это чудо посреди заснеженной реки, как заправская вуайеристка. Блин, Янка, подбери слюни! Надо думать о том, как избежать нежелательных замужеств со всякими претендентами на моё тело и на моё, точнее, Богданушкино поместье и побыстрее попасть обратно домой, к Матвею! К любимому моему мальчику…

Посмотрю ещё немножечко, всё равно писать, пить и есть перехотелось уже. Все мысли только о сексе. Никогда не думала, что я такая нимфоманка… Ну, люблю это дело, можно сказать, очень сильно люблю, но не до такой же степени! Не до сухости во рту и учащённого сердцебиения вкупе с мокрыми трусиками! Блин, трусов-то на мне нет… Надо будет срочно придумать, из чего их сделать, иначе так все полы в княжеских палатах закапаю!..

— Боярышня!

Прошка подобралась незаметно и дохнула через плечо. Я вздрогнула от неожиданности, ибо обо всём на свете забыла, ловя взглядом мускулистую фигуру на мостках:

— Тьфу ты! Напугала!

Девчонка глянула на берег и ойкнула, а потом захихикала в кулачок. Я как-то сразу вспомнила, что она ещё несовершеннолетняя, и прикрыла ей глаза ладонью:

— Не смотри! Рано тебе ещё!

— Уфти, чего я там не видала!

— Голых дяденек!

— Да сколько хош! Вон, как дружинники в бане моются, так и скачут потом в снег голышом! Ить глазам не прикажешь в другую сторону глядеть!

— Всё равно, — пробурчала я. Да уж, нравы тут те ещё…

Парень на мостках положил меч, помахал руками немного, похлопал себя по плечам, а потом, разбежавшись, с плеском прыгнул в прорубь. Тут уж ахнула я. Персидские котята! Мороз же! Помрёт бедняга… Не выплывет! Но нет. Вот голова показалась, за ней руки, плечи. Парень выбрался на лёд и пошлёпал к мосткам.

— Боярышня Богдана! Прошка! Где вы?

Моя наперсница аукнула в ответ и потянула меня к обозу. Эх, жаль… Такое зрелище было… Когда я ещё увижу подобную красоту…

Заря потихоньку начала окрашивать лес за Белокаменной в тусклый оранжевый цвет. Поднималось солнце, переправу открыли, пора. Навстречу смотринам.

Глава 7. Возьмёмся за руки, друзья, чтоб не пропасть поодиночке…

Столица княжества не зря носила своё имя. Её окружал не частокол из брёвен, а самые настоящие каменные стены, белые от снега. В другое время года они, должно быть, немного серели или желтели, но оставались такими же монументальными и высокими.

Мы въехали в Белокаменную, когда рыжее солнце как раз золотило крышу и ослепительные стены княжеских палат, бликуя в стёклах окон, преломляясь в витражах и играя зайчиками на маковках и шпилях. Когда мы проехали под сводом сторожевой башни, провожаемые пиками и полукруглыми бердышами дружинников в ярких красных кафтанах, я завертела головой во все стороны. Всё-таки Борки по сравнению со столицей были просто деревней. Сани нещадно скрипели по широкому настилу дороги, едва присыпанному снегом, лошади мерно цокали копытами и трясли гривами, чувствуя скорый отдых, а отовсюду раздавались звонкие голоса, лай собак, кудахтанье кур и почти художественный звон молотов по наковальне. Вот свинья с бешеным визгом бросилась наперерез обозу, а за ней девчонка с хворостиной. Валенки чуть не спадали с ног, сама ругалась, а, получив в шутку плетью по тулупу, ойкнула и соскочила с настила, провожая взглядом прибывших.

Прошка сидела, раскрыв рот, и любовалась резными наличниками и коньками на крышах высоченных теремов, а Фенечка забилась в уголок, страшась толпы. Я потрепала её по вихрушкам, выпавшим из-под платка, и засмеялась:

— Не бойся, всё будет хорошо!

Она только глазами повела, всей мимикой показывая своё удивление и священный ужас. Мне, признаться, тоже было страшновато, но я храбрилась, уговаривая себя не ссать. Ничего, прорвёмся! Всё когда-то бывает в первый раз. Вот и смотрины тоже.

Пару раз мы остановились спросить дорогу и уже минут через двадцать прочно встали перед длинным амбаром с маленькими окошками и высоким крыльцом. Толстая баба в роскошной короткой шубе, в необъятных платьях и в кокошнике стрелой, покрытом цветастым платком, махнула рукой:

— Ежели на смотрины, то боярышня пущай подымается, а обоз туды езжай!

Прошка помогла мне выбраться из саней, Фенечка с готовностью подхватила ларцы под каждую руку и шмыгнула носом, ожидая указаний. Я вдохнула, выдохнула и скомандовала:

— Ну, девы мои, вперёд! Отступать нельзя, за нами Москва!

Обе «девы» переглянулись, но промолчали. Я подозревала, что Прошка прочно уверилась в моё скудоумие, а Фенечка… Ну, она ничего сказать и не могла.

Поднявшись по скользким ступенькам лестницы под маковку крыльца, я встала перед бабой. Та оглядела меня буквально с ног до головы и, прищурившись, спросила:

— На смотрины?

— Да.

— Кто такая будешь?

— Боярышня Евдокия Борковичева из Боркова Городища, — услужливо подсказала Прошка из-за спины, высунувшись, а потом снова спряталась.

Баба хмыкнула и жестом пригласила меня идти за ней. Мы с девчонками последовали в тёмные сени, освещённые крохотными оконцами. Баба шла быстро, переваливаясь с боку на бок, как гигантский пингвин, минуя сундуки и ларцы, сложенные у стен. Потом распахнула низкую дверцу и втиснулась в комнату, где творился самый настоящий ад.

Девицы-красавицы, числом одиннадцать штук, сидели по лавкам, стояли у окон, расчёсывались, заплетая косу, грызли яблоки и при всём при этом трепались друг с другом и со своими служанками. У каждой их было по две-три, и даже мой пока ещё не искушённый взгляд мог отличить боярышню от простой девки: богатством платья и кокошников, вышивкой, количеством камней в кулонах, а главное — взглядом. Все невесты как одна посмотрели на меня, как им и было положено: оценивающе. Как милиционер, руководящий работник или незамужняя женщина.

Конкурентки. Святые воробушки, как давно я не оказывалась в обществе тёлок, которым хотелось меня уничтожить просто потому, что я шагнула в светлицу!

— А вот и последняя невеста на смотрины прибыла! — объявила баба. — Боярышня Борковичева. Прихорошитесь-ка, оденьтесь, и пора на заутреню идти.

Обернувшись ко мне, она добавила:

— Звать меня Макария, а если что не по нраву али обидит кто, немедля ко мне приходить. Я туточки распоряжаюся невестами, после заутрени покажу вашу светлицу. Об обозных и дружине не тужи — о них позаботются наши люди. Ларцы вели оставить в сенях, никто их не тронет. А сундуки опосля подымут.

Я кивнула, знаком показав Прошке послушаться, а сама смотрела на остальных девиц. Божечки-кошечки, ну кто так красится? Прямо Марфушеньки-душеньки, как на подбор: лица бледные, видно, что пудра белая, да ещё и осыпается, оставляя проплешины; брови ещё покруче, чем у девушек из моего мира — толстые, мохнатые, подрисованные чуть ли как у Равшана; и густой румянец, будто каждую по лицу шлёпали полчаса… Я на их фоне, небось, смотрюсь блёклым больным призраком.

— А ну-ка, боярышни и княжны, пойдём-ка за мной, а вы, девки, опосля гуртом! — скомандовала Макария, и все неохотно подчинились. Красны девицы прошли мимо меня, кто задрав нос, кто любопытно скользнув по мне взглядом, а последняя просто облила кипятком из глаз. Ошпарила, так сказать, метафорически. Мне стало душно, словно её ладонь сжала горло, но всего лишь на мгновение. Камни на груди под рубашкой накалились, обжигая, и всё закончилось. Девушка прищурилась и, опустив ресницы, двинулась за остальными невестами. Я спросила шёпотом у Прошки:

— Это кто такая?

— Княжна Светлана Самарова, — быстро ответила та. — Иди же, негоже опаздывать к заутрене!

Я пристроилась в затылок к Светлане и машинально прижала оба кулона через рубаху к коже. Ничего себе! Или мне только показалось, или эти кусочки горной породы и вправду защитили от чего-то мистического? Вместе с кулонами под ладонь попалось и яйцо. Тут я совсем пала духом. Как могла про него забыть? Вот вылупится кото-сова, что я с ней буду делать?

Под локоть сунулось что-то, и я опустила взгляд. Фенечка. Смотрит и всё показывает рукой мне на грудь. Чего хочет — непонятно. Я спросила шёпотом:

— Чего? Выражайся яснее!

Девочка закатила глаза к небу, потом быстро перекрестилась и поцеловала простенький деревянный крестик, который вытащила из-под рубахи. И снова ткнула пальцем мне в грудь. Ох, а ведь и правда. Крестика-то у меня нет, в церкви была всего раз, да и то подружка затащила… Как креститься, может, и разберусь, а вот крестик… Я обернулась, махнула Прошке. Мы как раз выходили из амбара, и я тормознула наверху лестницы:

— Слушай, а меня без крестика в церковь пустят?

Прошка аж на месте застыла. Видно было, что этот момент она не обдумала никаким местом. Правильно дядька сказал — безмозглая…

— Ой, чё будет-то… — протянула она страшным шёпотом, но Фенечка ткнула её в бок кулачком и стащила бечёвку с шеи. Махнула мне нетерпеливо. Я покачала головой:

— Нет, не надо, зачем…

Она поджала губы и нахмурилась. Вытянула руки вверх, но до моей головы не дотянулась. Пришлось наклониться. Крестик присоединился к кулонам, правда, пришлось поправлять платок и кокошник, но мы справились с этим быстро. Мен умилило это самоотречение настолько, что слёзы чуть из глаз не брызнули, но я справилась с собой и только коротко обняла Фенечку. А та вырвалась, схватила мою руку и поцеловала кисть, потом ткнула пальцем в спускающихся девиц.

— Иду, иду, — улыбнулась я и взялась рукой за перила.

Церковь была расположена в нескольких метрах от гостевого амбара. Большая, белая, с золотыми куполами и колоколами в башенках. Нас провели, как гусынь, цепочкой в широко распахнутые двери, и Макария шёпотом указала, куда становиться. Цепочка сбилась, и я оказалась между блондинкой в шубке из белого меха и очень скромной, очень красивой брюнеткой с курносым носиком и в лисьем полушубочке. Прошка осталась позади, когда я оглянулась, она вовсю шушукалась с другими служанками. Фенечка же в церковь не входила, и мне стало жалко малявку. Надо же, без колебаний отдала, наверное, самую дорогую свою вещь…

Мы стояли почти посередине церкви и слушали песнопения. Все невесты, да и вообще все присутствующие склонили головы, сложили руки в молитвенном жесте, не глядя по сторонам. Я же то и дело посматривала на остальных, чтобы повторять за ними. Но пока все были неподвижны. В голову лезли всякие мысли. Например — за каким буем мне понадобились эти смотрины. Или — какой этот княжич, интересно. Для чего ему невест выбирают? Может, из себя весь страшненький? Вроде как среди знати раньше были распространены родственные браки, значит, плохая генетика, вырождение, сумасшествие… Или это в Европе? А на Руси? Чёрт, почему я не учила историю собственной страны? Помнится, Ивану Грозному невест выбирали… Но мы сейчас не в эту эпоху, вроде бы… Или в эту? Или не на Руси? Вроде история не упоминает свирепых птице-кошек… Хотя их могли перебить и следов не оставить… Нет, палеонтологи нашли бы. Значит, не Русь? Не наша планета? Не наша вселенная? Не наш мир? Сколько вопросов и ни одного ответа…

— Княгиня, княгиня… — послышался шёпот со всех сторон, и я вскинула голову, огляделась. Макария шикнула, призывая невест к порядку, но курносая подтолкнула меня локтем в бок:

— Княгиня с княжичем, сподобилися!

Горожане расступились, дав проход. Впереди шагала женщина. В целом, я бы охарактеризовала её как властную, холодную, неприступную старуху. Сколько ей может быть лет? Пятьдесят? Шестьдесят? Сквозь побелку на лице проступали морщины, щёки горели, а шапочка на голове, украшенная камнями и блескушками, скрывала волосы. От шапочки на плечи ложился белый полупрозрачный платок, шубка скрывала талию, а юбка платья волочилась по полу шлейфом. Шла княгиня так, будто была совершенно одна в церкви, а за ней семенили две старухи, ещё старее, одетые в чёрное и с монашескими клобуками на головах. Чуть позади плёлся парень. Разглядеть я его не смогла, как ни старалась — девицы весь обзор закрыли. Всё, что было заметно: парень был не слишком высок, не особо широк в плечах, не то чтобы очень статен или уверен в себе.

Стоявшие в рядок невесты шушукались, возбуждённо переглядывались, забыв про попа в богатой золотой ризе, который тщетно пытался молитвой перекрыть шум, поднявшийся в церкви. А я не стала им уподобляться. Не рассмотрю сегодня, рассмотрю завтра. Чего я там не видела. Мужиков я видела, парней видела, мускулы видела, задротов видела. По сравнению с этими курицами, которые только и умеют подглядывать за выходящими из бани дружинниками, я видела в сто раз больше. Так что мне не принципиален ни княжич, ни его морда лица. Помолиться, что ли?

Папа научил меня верить в себя и свои силы. Мама научила меня верить в людей и во взаимопомощь, но не слишком на них рассчитывать. В бога верить меня не учил никто. Но в свете последних событий мне стало просто любопытно: зачем я оказалась здесь, в этом мире? Кто перенёс меня сюда? С какой целью? И всё это, вот это вот… ЗАЧЕМ? А пока цели не видно — как узнать, что делать? Ну, допустим, пройду я этот конкурс, смотринами называющийся. Всё только, чтобы выйти замуж? Или родить ребёнка? Я же не из тех куриц, которым достаточно сюсюкать целый день с диточкой и вышивать на пяльцах, пока служанки готовят ужин. Я загнусь от скуки при такой жизни!

А может…

Может, меня послали в этот мир, чтобы что-то изменить?

Дьяк снова затянул сипленьким альтом заунывную песню, поп замахал кадилом и вторил ему басом на незнакомом языке. В конце я разобрала только «Господе поми-и-и-илуй!» Все синхронно закрестились. Я тоже подняла руку с вытянутыми двумя пальцами, коснулась лба, живота, правого и левого плеча. Главное, не опаздывать за девушками. Краем глаза следила за голубой шапочкой княгини. Просто так, на всякий случай.

В церкви стало душно от благовоний, от кадила, источавшего дымок, от множества свечей. Я ощутила тяжесть на правом плече, глянула: брюнетка привалилась ко мне, бледная, как стена, глаза закрыты. Да чтоб тебя… Я ухватила её за руку, похлопала по щеке легонько. Веки девушки дрогнули, поднялись. Слава ёжикам, просто обморок. Брюнетка выпрямилась и стыдливо отодвинулась от меня, шепнув:

— Спаси тебя Бог.

— Ага, не за что, — буркнула я в ответ.

Да когда же это закончится? Уже и ноги устали стоять на одном месте, желудок сводит от голода… Нет, определённо надо было попробовать киселя, который купила Фенечка, но ведь у меня же другие мысли в глупой башке! Мне же на член надо поглазеть! Тьфу блин… Как будто не видела никогда. С другой стороны, кто же знал, что мы сразу по прибытию попрёмся в церковь? Ладно, Янка, терпи, скоро всё завершится, и можно будет позавтракать… Наверное… не будут же невест голодом морить? Хотя некоторых не мешало бы, например, вон ту толстушку в необъятной шубе цвета детской неожиданности. Со спины можно легко спутать с Макарией, разве что шапочка с меховыми полями не похожа на кокошник бабы…

Когда заутреня закончилась, я хотела было вздохнуть с облегчением, но остереглась. У девушек были такие просветлённые лица, что аж застыдилась. А я вот не верю. Я такая. Гадкая я. Я жрать хочу. И Макария, когда нас вывела из церкви, перекрестилась широко и истово (похоже, здесь я воочию увижу определения некоторых слов, которые раньше знала только из словаря!), а потом велела:

— Следуйте за мной, столоваться будем. А опосля княгиня вас посетит.

Прелестно. Наконец-то!

Сумасшедшее утро было вознаграждено завтраком богов. Правда, опять без кофе, но тут мне, наверное, придётся привыкнуть. Пили чай, сбитень и квас. Чай вонял травами, квас я не люблю, а вот сбитень мне понравился — сладкая водичка с остреньким послевкусием. Как я поняла, сахара тут тоже не было, поэтому всё сластили мёдом. На широком, ещё более монастырском, чем все монастырские, столе стояли блюда с пирожками, булочками, караваями. Все брали, что хотелось, и я не стала скромничать. Разнообразие приятно удивило: булочки были с маком, с яблоками, с пастилой, с мёдом, с орехами, с творогом, с чем-то ещё, чего я не распробовала. Девушки жевали и в голос обсуждали заутреню, княгиню, княжича, боярынь, которые были мне незнакомы, а я только слушала, глядя то на одну, то на другую. Больше всех мне понравились та самая курносая брюнетка и две миленькие близняшки, похожие друг на дружку, как две капли воды. Различали их только цвета вышивок на платьях. А так — даже мимика и выражение глаз были одинаковыми.

Больше всего я, конечно, старалась подметить, кто с кем дружит, а кто кого не переносит. Меня, то есть, Богданушку, вероятно, не слишком хорошо знали, потому что никто ко мне не обращался по имени, да и без имени тоже никто. Ну и чудесно. Может, меньше будут прикапываться. В покое точно не оставят. Женское соперничество похоже на змеиную яму. Шипение и мерянье длиной хвоста. Надо особо опасаться тихонь и их козней. Камнями, что ли, обвешаться с ног до головы?

Княгиня пожаловала, когда мы почти закончили завтракать. Дверь отворилась, в комнату скользнула высокая статная девка в кольчуге и обвешанная оружием, с косой, замотанной вокруг головы, а потом появилась старуха. Подметя пол шлейфом платья, она оглядела всех девушек разом и каждую по отдельности. От её взгляда в голове зашумело, и я испугалась — вот оно! Точно мысли читает. Но в ответ на вторжение звёздного камня с его магией на груди у меня неожиданно ожило яйцо. Зашевелилось, заворочалось, пришлось даже рукой прижать, благо, жест получился натуральным — будто воздуха не хватало. Яичко стало тёплым, приятно согрело, отвлекло от гула в мозгах. Я бросила взгляд на княгиню и тут же опустила ресницы, от греха подальше. Пусть думает, что мне страшно.

— Да пребудет с вами Господь, девицы, — заговорила княгиня тихо, но во всеобщем молчании показалось, что она кричит. — Рада видеть вас в добром здравии в стенах моего дома. Сего дня вам даю отдых, после вечери и молитвы вас попарят в бане, а с утра начнутся смотрины. Макария объявит первое испытание, а мы будем следить за его исполнением. Уверуйте — мы выберем самую достойную из вас в жёны княжичу Сергию.

И она вышла, не прощаясь и не глядя ни на кого. Следом так же юрко исчезла девка-телохранительница, а в комнате раздался общий выдох. Испытания… Да, надо будет напрячься, если, конечно, оно мне надо. И ещё одну вещь необходимо сделать перед началом смотрин.

Я встала из-за стола, перешагнула через лавку и направилась в угол, где сидели, как мышки, отложив пироги, все служанки.

— Прошка, пошли-ка поболтаем наедине.

Девчонка с готовностью вскочила, а за ней Фенечка. Да, пусть тоже идёт, так даже лучше.

Глава 8. Не мышонка, не лягушка, а неведома зверушка…

Мы поднялись по узкой и крутой деревянной лестнице на второй этаж, где Прошка распахнула одну из нескольких дверей и поклонилась:

— Вот, боярышня, туточки твоя горничка. Сундуки притащили, пока ты завтракала, ларцы мы с Фенькой снизу подняли, постельку приготовили, печку натопили. Желаешь отдохнуть маленько?

— Желаю с вами поговорить, — повторила я, присаживаясь на кровать. Девчонки так и остались стоять передо мной, ожидая. А я никак не могла решиться. Какой будет их реакция? Впрочем, Фенечка вряд ли поймёт, а если и поймёт, то никому не расскажет. Вот Прошка… Это сложнее. Но всё равно надо. Не могу же я постоянно оправдывать свою безграмотность состоянием после гадания…

— В общем, тут такое дело… — начала я и вздохнула: — Мне нужна будет помощь в испытаниях.

— Эт мы поможем, не сомневайся, Богданушка! — живо откликнулась Прошка, а Фенечка закивала. — Приданое твоё не хуже этой княжны Самарской, а может, и лучше даже! У ней всё девками вышитое, а ты сама, своими белыми рученьками и ткала, и шила, и вышивала, Богданушка!

— Вот об этом я и хотела поговорить! — строго перебила я говорливую девчонку. Она скосила глаза на Фенечку и растерянно спросила:

— О вышиванках?

— О Богданушке! — рявкнула я и тут же постаралась взять себя в руки. Не дело орать, тут спокойно надо. — В общем… Не Богдана я.

Прошка кивнула машинально, потом спохватилась:

— Ну а как же, а как же, боярышня! Понимаем мы, верно, Фенька? По христианскому имени звать будем. Ты Евдокия Всеславовна.

— Бл… ин, — протянула я безнадёжно. — Прошка… Я что, не по-русски говорю? Я не она. Совсем не она. Я не отсюда. Я случайно оказалась на её месте!

— Эт как это? — опешила та. — А кто же ты?

— Меня зовут Яна. Я из… другого мира, вероятнее всего.

— Как же так-то? Как же ты то измыслила?

Я снова вздохнула. Ну вот как ей объяснить?

— Магия это, понимаешь? Меня как-то перенесло сюда во время гадания. На суженого гадала…

— Верно… В бане… — прошептала Прошка, приложив ладошки к щекам. — Ой матушки-и-и… Батюшки-и-и-и… Крестик-то пропал! Лицо не белишь, не румянишь, даже не просила… Ой-ой-ой! И меня ни разу по ряхе не отхлестала! Феньку приблизила… Господе-е-е…

Она повернулась к углу, где стояла на рушнике одинокая икона, и широко перекрестилась. Потом резко обернулась, глянула острым взглядом:

— А Богдана где же?

Я пожала плечами:

— По логике она попала на моё место. В мой мир.

— А что у тебя за мир?

— Ну… — как объяснить-то, если я и сама ничего не знаю и не понимаю? — Ваше будущее. Или возможное будущее. Мы живём в больших домах с маленькими квартирками, ходим на работу, чтобы зарабатывать деньги, ездим не на лошадях, а на механических э-э-э повозках… Вот как-то так…

— Ой, матушка… — растерянно пробормотала Прошка и села на сундук. — Бедная моя Богданушка… Как же она там одна, без меня, без Анфисы…

— Алё, Параскева! Я тут!

Пощёлкала пальцами, чтобы привлечь её блуждающий взор, и сказала твёрдо:

— О ней там позаботятся. И посмотрим, как можно будет провернуть обратный обмен. А пока я здесь вместо неё, и мне нужна ваша помощь. Понятно?

Прошка медлила с ответом, а Фенечка бросилась на колени рядом со мной и обхватила мои ноги руками, спрятала голову в складках платья. Я погладила её по волосам:

— Ну, ты что, Фень?

— Полюбила она тебя, — медленно ответила Прошка. — Ты с ней добра. Богданушка, Бог её простит, терпеть Феньку не может.

— Ну, а ты? Что скажешь?

Девчонка вздохнула, махнув рукой:

— Не понимаю я, как это случилось, да и похожа ты на Богдану, как два колоска промеж собой. Буду пока думать, что ты — это она. Авось и привыкну.

— Так что с испытаниями? — я вздохнула с облегчением, оторвала Фенечку от своего колена и усадила рядом с собой на постель.

— Помогу, куда ж мне деваться? Ты меня в Белокаменную взяла, грех не отплатить добром.

Серьёзное личико Прошки порадовало. Но я всё равно опасалась, что она проболтается кому-нибудь, поэтому предупредила:

— Смотри, не ляпни об этом! Знать не должен никто! Ни одна живая душа!

— Не совсем я бестолковая, понимаю. Да и не поверит мне никто.

— Не поверит, не поверит, а меня на всякий случай возьмут и сожгут на костре, — проворчала я. — Вот в бане будем париться вечером, небось, не просто так… Смотрины же, невеста должна быть невинна…

— А ты что же, не невинна?! — ужаснулась Прошка. — Боже милостивый!

— Уж прости, но в моём мире и в моё время спать с мужчиной до свадьбы — это в порядке вещей и не карается законом! — ехидно ответила я. — Да и как-то не предполагала, что меня занесёт в ваши края, да ещё и в качестве потенциальной невесты для княжича.

— Ой, беда-беда-огорчение! — подвывая, начала Прошка, а Фенечка подняла лицо, заглянула мне в глаза и покачала головой. Мол, и правда, беда. Я пожала плечами:

— Ну, отошлют назад, и дело с концом.

— Позор на Борки навлечёшь, ой, позо-о-ор! На долгие годы! Баять будут, что Борковичи не умеют девок в узде держать, раз сама боярышня порчена до свадьбы оказалася…

— Ну, ёшки-матрёшки, — рассердилась я. — Не ной, а ищи выход из положения!

Прошка махнула рукой, будто уже всё было проиграно заранее, и грустно сказала:

— Пойду-ка спущусь в стряпошную, принесу киселька или сбитня…

Когда она ушла, я завалилась на постель и уставилась в балки потолка. Вот незадача, как сказал бы Матвей. Ну кто бы мог подумать? Интересно, как они будут проверять на девственность? Неужели разложат, как у гинеколога, и смотреть будут? Нет, скорее всего пальцем полезет какая-нибудь сморщенная бабуська… Фу, конечно, не факт, что я позволю кому-то копаться у себя между ног, если это не мой мужчина. Но, если Прошка говорит правду, придётся стерпеть — ради чёртовых Борков, будь они неладны!

И снова яйцо зашевелилось. Прямо заворочалось, словно живое, словно кто-то пытался выбраться из него наружу. Я сердито прикрикнула, оттянув ворот рубахи:

— Ты ещё тут выступать будешь! Сиди смирно!

И поймала изумлённый Фенечкин взгляд. Пожала плечами:

— Ничего страшного, просто яйцо…

А оно треснуло, звёздочками во все стороны зазмеилась скорлупа, послышалось шебуршание. Я замерла, опасаясь за свои сиськи. А из дырочки в яйце показался маленький клювик, окружённый мокрой реденькой шерстью, отломал деловито кусочек скорлупы, скрылся… Глянула на Фенечку — та тоже застыла с широко распахнутыми глазами.

— Мама, — прошептала я тихонечко, чтобы не слишком сильно дышать. А из дырочки протиснулась треугольная кошачья головка со смешными лысыми ушками, высунулись две трогательные лапки с полупрозрачными коготками и живо разломали скорлупу надвое.

— Мама, — пискнула я уже в страхе. Дрекавка поднялась на моей груди, чихнула, раззявив клювик, и отряхнулась по-собачьи. Мокрая шёрстка вмиг высохла, крохотные, ещё недоразвитые крылышки, в которых не хватало перьев, расправились в первый раз, и на меня уставились круглые совячьи глазки.

Как там принято говорить?

Я смотрю на тебя, ты глядишь на меня — искра, буря, безумие… Фенечка только беззвучно разевала рот, пытаясь заорать от страха, а я протянула руку и осторожно коснулась пальцами шерстки на голове малыша. Чистый шёлк, гладенький, мякенький… Погладила, шёпотом протянула:

— Ути-пути, кто тут у нас такой малюсенький…

Я даже не ожидала такой реакции. Дрекавка изловчилась, ухватила меня клювиком за палец, сжала совсем немножечко и заурчала. Клянусь всеми ёжиками мира, она урчала, как домашняя кошка!

— А кто это тут у нас делает кусь? — уже осмелев, я погладила малыша второй рукой. — Кусь-кусь! Ах ты, негодник! Так тебя и назову — Кусь!

Кусь ещё немножко подержался за мой палец, а потом решил прогуляться и разведать, в какой мир его принесло. Первым делом он нашёл и слопал скорлупу своего яйца, разломал её лапками на маленькие кусочки, потом слез к моим ногам, устроился на ляжке и принялся умываться, облизывая длинным язычком ладошки и протирая глазки и ушки. За этим занятием его и застала Прошка.

Мне даже интересно стало, как отреагирует девчонка на дрекавку, хищную и опасную, которая в подтверждение слухам о ней вскочила на все четыре лапы и, растопырив крылья, жутко и страшно зашипела. Это настолько мало походило на оглушающий визг её родителей, что я не выдержала и расхохоталась. Прошка с опаской глянула на меня и спросила вполголоса у Фенечки:

— Чегой-то боярышня веселится?

Я не поняла шутки. Не заметила мелкого хищника? Нет, только не Прошка. Она бы уже вопила на весь амбар! Фенечка только ткнула пальцем в меня и для верности потыкала ещё пару раз. Прошка обернулась и пожала плечами:

— Ну, чего? Не понимаю я вас.

— Кусь, — позвала я тихонько зверька, начиная смутно понимать кое-что. Надо проверить… Дрекавка обернулась на мой голос, опустила крылья и начала карабкаться, цепляясь коготками за ткань рубахи. Добравшись до лица, осторожно обнюхала его — как она могла нюхать клювом, я так и не поняла — а потом приластилась, толкнув головой в щёку.

Тяжёлый стук и звон заставили меня вздрогнуть. Прошка грохнулась в обморок, выронив посуду с киселём.

Опущу, пожалуй, рассказ о том, как мы приводили девчонку в чувство, как уговаривали не бояться Куся, как я наотрез отказалась скормить его борзым на псарне, как дрекавка знакомилась с Прошкой… Но по прошествии некоторого времени, когда солнце уже стояло высоко в зените, хрупкий мир был установлен. А потом я начала следственный эксперимент.

В столовой, когда княгиня пыталась влезть в мою голову, я испугалась, что она прочтёт мысли. Тогда ожило яйцо, словно заблокировало вторжение. Для чего? Скорее всего, чтобы меня защитить. Почему дрекавка решила меня защищать? Чувствовала тепло тела, возможно, даже эмоции. А теперь у нас с Кусем образовалась связь, как у матери с ребёнком. Ведь она увидела меня первой в своей коротенькой жизни…

Прошка согласилась на эксперимент с некоторой опаской, всё ещё боясь Куся. Зато Фенечка доверилась мне мгновенно. Мать моя женщина, эта девчушка может однажды так и жизнь за меня отдать, хотя я никогда не согласилась бы на такую жертву! С дрекавкой на руках я думала о чём-то особенном, о том, чего Прошка или Фенечка никогда бы не выдумали сами, чтобы исключить возможность совпадения. И просила Кусь сделать так, чтобы девчонки выполнили моё задание.

Прошка на пару минут стала сначала цаплей, расхаживая по комнате и высоко поднимая ноги, а головой кивая, будто ловила лягушек, потом пингвином, переваливаясь с бока на бок и смешно хлопая руками по бокам. Ни она, ни Кусь никогда в жизни не видели пингвина, поэтому мне пришлось хорошенько постараться и представить его, такого толстенького и неповоротливого, с удивлёнными глазами и широкими ластами лап. Фенечка заливалась беззвучным смехом, завалившись на бок и схватившись за живот, но за это веселье поплатилась и она, когда настала её очередь танцевать балет. Сама известная партия в мире — танец маленьких лебедей, когда они сплетают руки и скачут вбок, высоко поднимая колена. Оказалось, лапти отлично заменяют пуанты для специфической стойки на пальцах, а движения неуклюжей девочки переходного возраста могут быть грациозными и плавными. Прошка с завистью протянула:

— Эх, хотела б я так плясать!

В общем, повеселились мы на славу. Жаль, что у меня не было с собой телефона, чтобы записать всё это на камеру и показать им. Пришлось просто рассказывать. А я приготовила им контрольный в голову. Сила внушения Куся была мне уже, в принципе, понятна. Осталось попробовать групповой гипноз.

Я напевала мелодию, стараясь вложить в голос как можно больше пафоса и духовых «пом-пом-пом», а мои верные служанки танцевали вальс, как будто учились этому с детства. Прошка вела, как и пожелала чуть раньше. Головки подняты, спинки прямые, локти выше, на раз-два-три!

Пока они кружились по маленькой комнатке, я погладила Куся по спине, почёсывая за ушками, и шепнула:

— Ты моё маленькое сокровище! Мой верный союзник! Знать бы ещё, чем тебя отблагодарить… Ты хочешь мяска? Или чего-нибудь сладенького?

Кусь вскарабкался на моё плечо, потёрся головой об ухо, и я отчего-то подумала о пироге с рыбой. Пирог с рыбой? Зачем он мне? Ох ты ж, ёлки-палки! Да это же желание Куся! Он хочет рыбки! Мой же ты зайчик!

— Отпусти их, — кивнула на девочек, и те сразу перестали вальсировать, изумлённо глянули друг на дружку, а потом отскочили на два шага назад. Отсмеявшись, я сказала:

— Прошка, сходи, пожалуйста, на кухню… в стряпошную эту. И принеси для Куся пирогов с рыбой. Он заслужил, потому что решит нашу общую проблему с девственностью и баней.

— Как это? — раскорячила глаза девчонка.

— Так это, — передразнила я её. — Я внушу мысль о том, что у меня там всё цело, что я невинна и нетронута, и все в это поверят, как поверили вы, что умеете танцевать вальс, хотя даже не знаете, что это.

Фенечка сделала такое лицо, какое всегда делала моя мама, когда я с гордостью находила ответ на сложный вопрос сама, без помощи интернета или книг. Прошка с уважением протянула:

— Какая полезная животинка…

— А вы их истребляете, — не преминула укорить её я. Не её, конечно, конкретно, а всех людей этого мира…

— Так мы же не знали о том, что она такая…

Прошка вышла из комнаты с задумчивым выражением на мордашке, а Фенечка присела поближе ко мне и показала на Куся. Протянула к нему руку. Зверёк встопорщил шерсть на загривке, поднял крылья, чтобы показаться больше и напугать девочку, но ту, видимо, было не так просто впечатлить. Я осторожно сгребла малыша в ладони, поднесла к Фенечке и сказала тихонько:

— Кусь, это Феодосия, Феодосия, это Кусь.

При этом я вовсю думала о том, какая Фенечка добрая и заботливая, как она меня любит, а значит, любит и мою маленькую зверюшку. И дрекавка прониклась, обстоятельно обнюхала личико девочки, а потом лизнула в щёку и поскребла клювом. Фенечка захихикала, как обычно, молча, погладила осторожно Куся по головке…

Прошка от дверей сказала, поджав губы:

— Макария велела готовиться к бане, помолиться и попросить у Господа защиту от банника.

— Скажи, Прошка, — я запнулась, пытаясь подобрать нужные слова. — Вот вы же верите в бога, да? В Иисуса Христа, так?

Она кивнула, поставив на сундук большую тарелку с аппетитными пирожками. Кусь издал резкий писк и, неуклюже взмахнув крылышками, поднялся в воздух. Правда, почти сразу же упал, но не расстроился от неудачи, а быстро побежал к сундуку и пружинкой вспрыгнул рядом с тарелкой. Глядя, как малыш поедает вкусняшку, зажав её передними лапками, я продолжила свою мысль:

— Как вы можете верить одновременно в нечисть и в бога?

— Ох, голубонька моя! — начала было Прошка умильно, но прервала себя на полуслове: — Забываю я, что ты не Богданушка… Господь — это одно, он с тобой в сердце живёт, о нём мысли, ежели не знаешь, как поступить. Помолишься, и станет легче. Покаешься батюшке, и очистишься. А банники, лешие, мавки, полуденницы, снежницы… Они и без тебя водятся повсюду и навредить хотят, а кто помочь. Ими деток пугают, чтоб в лес не ходили по одному, в печь не лазили, не шастали по полю, когда солнце высоко стоит.

— Понимаю.

Я понимала. Хотя было немного странно, но христианство на Руси установили почти насильно, заместив весь пантеон разных богов одним-единственным. Разве можно в один момент уничтожить верования целого народа? Вот и живут банники в бане, а спасись от них можно, помолившись.

— Ладно, будем считать, что я избавлена от этой повинности, а вы готовьтесь, готовьтесь, — махнув девчонкам рукой, я удобно устроилась на постели и прикрыла глаза. Суматошные последние дни моей жизни вымотали событиями. Пусть мне приснится Матвей. Ну, или хотя бы тот голый парнишка с мостков…

Глава 9. Ах, баня, баня, баня, малиновый ты жар…

Первое моё впечатление от бани было довольно-таки нецензурным. Двенадцать невест, двадцать пять служанок, все голые, косы распущены и липнут к спине, одни сплошные жопы, сиськи, ноги, кстати, все небритые. Кустики внизу живота вызвали у меня лёгкий приступ паники и желание скрыть собственный элегантно депилированный лобок. Как раз перед Мишкиной днюхой привела себя в порядок…

Девы были молчаливы и нервны. От того ли, что, кроме Макарии, в бане были ещё три женщины. Правда, все они были замотаны в простыни, наверное, чтобы не смущать девиц сморщенными и обвисшими телесами. Или жирами.

Я чувствовала себя… Даже не помню, когда мне было так плохо и противно. Все босые — а вдруг грибок подхвачу? Голые — блин, стрёмно-то как! Я не желаю любоваться на голых баб! Мне мужиков подайте лучше! Футбольную команду, при условии, что они не будут ко мне приставать! Ну, на крайний случай, мальчики-дружинники… Вот это была бы парилочка… А так, тьфу, прости господи… Да ещё и бадьи общие! Ну нет, я так не могу! Я хочу в душ, ёшки-матрёшки! В свой личный душ, с горячей водой, с дверью, которой можно отгородиться ото всех, с мягкими полотенцами, которые я стираю с кондиционером… Святые котики, помогите мне пережить это испытание, первое, но явно не последнее!

Кусь сидел у меня в волосах, цепляясь коготками за пряди, и время от времени повизгивал от стресса. Я ясно видела в мозгу картинки, которые он мне посылал — маленькую зверюшку тискают до смерти, душат, убивают… Пыталась успокоить моего личного менталиста и гипнотизёра, приказывая ему оставаться невидимым. Действовало, мягко говоря, так себе. Кусь был близок к истерике, если такое состояние у животного можно было назвать истерикой. Пришлось отойти к стеночке, подальше от невест и их служанок. Зато и не засвечусь безволосым телом…

— Гляди, гляди, — возбуждённо зашептала мне на ухо Прошка. — Княжьи повитухи! Вона как зыркают! Уж эти всё заметют, едва ль не изнутря тебя видют!

— Мне с Кусем ничего не страшно, — я пожала плечами, возюкая мокрой жёсткой мочалкой по животу.

— Как бы у них против Куся не нашлось своей силы, — пробормотала девчонка и приподняла бадью. — Дай-ка я тебя сполосну, голубонька.

— А что, бывали случаи? — встревожилась я. Стало не по себе. Если и Кусь не поможет… То я пропала!

— Как знать, боярышня моя… Как знать.

Прошка плеснула в меня тёплой водой, а мне показалось — высыпала два кило кубиков льда. Мамочки… Как же быть? Как обмануть противных старух с цепкими взглядами?

Кусь завозился, спасаясь от брызг, и заурчал, припав к голове, распластавшись на волосах. Неожиданно стало спокойно, легко, уютно. Даже немного безразлично. Пусть всё идёт своим чередом… Проколюсь — ну и пофиг! Получится обман — просто замечательно! Зверёк взял мои мысли под контроль и твёрдо решил меня успокоить. Ему, небось, ещё ссыкотнее, чем мне…

А бабки-повитухи внезапно перешли в наступление. Создали окружение, взяли девок в кольцо, с помощью Макарии навели относительный порядок в заквохтавшей толпе, и одна из старух ткнула пальцем в княжну Саратову:

— Ты! Поди-ка сюда.

Девушка побледнела, выпрямилась и стала похожа на Зою Космодемьянскую на допросе. Но пасаран, чо! Смерть фашистам… Я затаила дыхание, чтобы не пропустить ни одного кадра из интересного фильма, но старуха утащила княжну чуть дальше, где клубился густой пар. Блин, ну почему? Ничего не видно! Даже не подготовиться психологически… Я обернулась на Прошку, та повела плечами, мол, не спрашивай, я ничего не знаю. Тоже мне, помощница! Если бы не Кусь, я бы совсем пала духом. Но дрекавка не дала мне расстроиться. Урча всё громче, она принялась массировать голову — натурально массировать — и почёсывать коготками. Поэтому, когда вторая старуха ткнула пальцем мне в грудь и велела пройти в гущу пара, я только улыбнулась и двинулась за ней. Не такая прямая и оскорблённая в собственном достоинстве, как княжна, но уверенная и спокойная.

В пару было душно. Но это можно было перетерпеть, особенно тем девушкам, которые регулярно делают чистку кожи лица. Вот там адский ад на земле, а это так — тёплое лето на пляже Москвы-реки…

«Я девственница, невинная девушка, которая никогда не знала мужчины, не целовалась, не обнималась, не любила, а только вышивала, шила, молилась и даже до ветру выходила только в сопровождении служанки». Я повторяла это, как мантру, пока бабка, подшёптывая что-то себе под нос, ходила вокруг меня и трогала мои волосы, плечи, бёдра. И каждый раз, когда я чувствовала ледяные пальцы (в бане?!) на коже, вздрагивала, невольно передёргиваясь. Повитуха провела рукой по животу, качая головой, жмякнула обе груди, чему я не удивилась, но получила моральный шок, потом снова опустила руку и шлёпнула меня по внутренней стороне бедра. Жест вышел совершенно однозначный — раздвинь, мол, ноги, девка. С глубоким вдохом я повиновалась, впустив палец в лоно… Он ввинтился, замер, словно наткнувшись на невидимую преграду, и покинул моё тело.

«Я не тронутая, я невинная, я девственница. Я девственница, девственница…»

— Чиста, — буркнула старуха и оттолкнула меня.

На негнущихся ногах, всё ещё не веря своей удаче, я вернулась к Прошке и Фенечке, едва нашла их в белёсом тумане пара и ответила на безмолвный вопрос в их глазах:

— Всё прошло отлично. Нам уже можно идти?

Прошка с трудом удержалась от победного клича и, чтобы выпустить наружу свои чувства, крепко стиснула в объятиях Фенечку, но та возмущённо вырвалась, показывая на пальцах какие-то непонятные, но явно обидные жесты. Прошка не обиделась, а радостно предложила:

— Пойдём в парилку, боярышня моя! Попарю твои косточки, здоровее будешь!

— Нет-нет, — отмахнулась я, ощутив слабость в ногах и руках. — Хочу вернуться в горницу. Спать хочу.

— Ну, как знаешь!

В другой раз девчонка обязательно бы обиделась и дулась бы не меня, но сегодня она была слишком счастлива для обидок. Я понимала её прекрасно. Если бы на кону стояла честь и жизнь моей семьи, я бы тоже болела душой за результат процедуры. Другое дело, что меня практически изнасиловали пальцем… При мысли об этом я снова почувствовала озноб, заторопилась собрать волосы, накинуть рубаху, спрятав Куся на груди, и вон из бани. Вон, вон, скорее в постель…

Но даже в горнице мои муки не закончились. Наевшийся до отвала рыбных пирожков Кусь вылизал длинным язычком влажную от бани шерстку и, свернувшись калачиком на соболях, уснул с писклявым храпом совершенно счастливого существа. А неумолимая Прошка потащила меня сложить руки перед иконой.

— Зачем?! Я не верю в бога, не умею молиться и даже учиться не хочу! — запротестовала я.

— Ты не хочешь и не веришь, а вот Богдана молится с истовым наслаждением! — наставительно возразила девчонка. — Или лучше, если все поймут, что ты — не она?

— Зануда, — пробормотала я, склонив голову и соединив ладони перед грудью. Прошка права. Надо выдерживать легенду. Я должна стать набожной скромной боярышней, хотя бы на людях.

— Молитвы ты не знаешь, поэтому просто шевели губами, — велела мне моя наставница. — А крестись, когда я крещусь. Знаешь ведь, как?

Знаю. Видела. По телевизору. Неуверенно перекрестилась, как утром в церкви, но Прошка нахмурилась:

— Куда больший-то тянешь? Два перста надобно, откель третий взялся? Христос-Бог и Христос-человек, а третий на что?

В мозгу что-то заворочалось, сонная и очень древняя мысль вылезла из-под тёмной массы насущных и вякнула: «Раскол, Никон, старообрядцы, двоеперстие». И снова вернулась досыпать. Да уж… Не думала, что самолично побываю в той эпохе, где ещё крестятся двумя пальцами. А утром крестилась просто машинально, обезьянничая за другими…

Когда урок богословия окончился, я потащилась составить компанию Кусю. Мои девчонки резво разложили постель, накрыли меня шубой и неожиданно легли по обе стороны. Я опешила сначала, потом спросила:

— Какого буя? У вас что, своих кроватей нет?

Фенечка глянула на Прошку, а та удивлённо приподняла голову с подушки:

— Так ить, боярышня, я всегда с тобой спала! Ох ты ж… Забыла опять.

Она махнула рукой:

— Холодно ночами-то… Печка прогорит, и смёрзнешься! А мы согреем, мы тёпленькие! А хош, пяточки тебе почешу, как раньше?

Я только тяжко вздохнула. О Летающий Макаронный Монстр, дай мне сил и терпения выжить в этом мире…

— Отодвиньтесь от меня, — велела я девчонкам. — Терпеть не могу спать в тесноте. И пятки мои чесать не надо. И массаж делать тоже. Всё, споки!

Прошка наморщила лоб, вероятно, ничего не поняла и решила, что ей этого понимать и не надо. Правда, тоже вздохнула глубоко. Не хватает ей её дорогой капризной Богданушки…

Спала я плохо и постоянно просыпалась. Каждый раз с надеждой открывала глаза, видела в неясном свете месяца потолочные балки и разочарованно засыпала. Не дома. Не сон. Всё взаправду. Завтра первое испытание… Когда небо начало медленно светлеть, я решила сходить прогуляться до туалета. Всё равно не уснуть уже.

Прошка похрапывала, заложив руку за голову, а Фенечка сопела тихонько, как мышка, свернувшись в калачик. Осторожно поднявшись, чтобы не разбудить девчонок, я натянула на мелкую сползшее покрывало, подбитое мехом, и сунула босые ноги в валенки. Шуба моя лежала на сундуке, а поверх шубы развалился Кусь, наблюдая за мной круглыми немигающими глазами.

— Пошли, дружбан, прогуляемся? — предложила я зверёнышу шёпотом. Дрекавка вскочила, вскарабкалась мне на плечо, как цирковая обезьянка, и спряталась под шубой, которую я просто накинула, не завязывая, на тонкую вышитую рубаху.

Вместе с Кусем мы окунулись из тёплой горницы в пронзительный холод сеней. Поёжившись, я смело потопала вперёд, решив, что отхожее место тут должно быть во дворе, где-то на задах амбара. Чуток поплутав в лабиринте лестниц, клетей и нежилых комнат, мы всё же сумели выбраться на свободу.

Снаружи… О, это нельзя было описать словами, это надо было видеть. Месяц, клонившийся набок, будто отстоявший ночную смену и теперь сонно позёвывавший, лениво освещал снежное покрывало, наброшенное на Белокаменную. Оно загадочно мерцало, он не было белым, как днём. Застывшее озеро с тёмной голубой водой. А над озером — небо. Такое высокое, такое глубокое, что посмотри в него чуть подольше, и затянет туда с головой, полетишь, раскинув руки, и уже никогда не вернёшься. До головокружения…

Я ступила на тропинку, вытоптанную в снегу и уже чуть припорошенную за ночь, так что следы валенок стали нечёткими, мягкими, рассеянными, и пошла наугад, любуясь на первозданную красоту зимнего утра перед самым рассветом. Сейчас месяц совсем ляжет, качая рогами, а с другой стороны робко выглянет сонное холодное солнце, потянется лучами, выползая из-под одеяла горизонта, и зевнёт первой отброшенной тенью от церковной колокольни…

Кусь выбрался из-под шубы, его клювик раскрылся, подёргиваясь, будто сово-котёнок принюхивался к запахам, а потом малыш шустро спрыгнул прямо в мягкий снег, утонул в нём и, высоко подскакивая, бросился куда-то в сторону от тропинки. Я ахнула, хотела было позвать зверька, но осеклась. Кусь очень умный, он привязан ко мне, но это всё-таки дикое животное. И, судя по его поведению, вполне себе уже самостоятельное. Проводив взглядом острый длинный хвостик, я со вздохом отправилась дальше на поиски туалета типа «большая яма с домиком вокруг».

Но вместо отхожего места я попала на место с чудесным видом. Кто бы мог подумать, что эта тропинка приведёт меня за городскую стену? А ней оказалась тяжёлая деревянная дверь, обитая железными полосами, и эта дверь была приоткрыта. Куда завело меня любопытство? Правильный ответ, садись, пять. На берег реки с теми самыми мостками, на которых снова махал мечом тот самый голый парень…

О, как он был хорош в беспричинной ярости слепой битвы с невидимым врагом! Теперь я стояла достаточно близко, чтобы разглядеть каждый мускул, каждую напряжённую жилку на шее и руках, каждый тёмный волосок на… На ногах! А не на том, о чём все сразу подумали. Парень держался ко мне задом, поэтому и не заметил сразу. Зато я вволю налюбовалась на подтянутые ягодицы с характерными ямками у бёдер, на ровную талию, рельефные мышцы спины с длинной впадиной вдоль позвоночника… Зрелище пронимало до дрожи, до тянущей боли внизу живота, до возбуждения от самой возможности прикоснуться к этому гладкому телу, погладить, приручить, захватить и не отпускать, пока оно не удовлетворит самую низменную и самую естественную страсть, кипящую внутри…

Замечтавшись, я пропустила его взгляд, пропустила момент, когда парень пошёл ко мне, тяжело дыша и загребая снег жилистыми ногами. Каюсь, засмотрелась на райские кущи, плавно выраставшие из тёмной щетинки живота… И на толстенькую сосиску… Ах, как я люблю сосиски! Особенно такие…

— Ты кто такая, и что делаешь здесь до восхода солнца?

Даже голос у него оказался приятным: с хрипотцой, баритон, очень подходящий к тёмным коротким волосам и трёхнедельной бородке. Всё во мне завибрировало, я облизала вмиг пересохшие губы, перевела взгляд на его лицо и ответила:

— Я это… туалет ищу.

Он буркнул, пожав плечами:

— Можешь облегчиться здесь, я не против.

Ха! Нифига себе заявленьица! Это тут что, так принято? Походу, он меня просто троллит…

— Нет, спасибо, лучше ещё поищу! — я постаралась вложить в тон ответа как можно больше язвительности, но парня это не проняло. Он прислонил меч к мосткам и, перебирая ткань рубахи, которая висела там же, в поисках подола, сказал хмуро:

— Ты так и не сказала, кто ты и откуда.

«Я Гудвин, великий и ужасный!»

— Да вот тут… На смотрины приехала, — неопределённо ответила, прикусив губу. Его движения завораживали. Такой мужской жест — поднять собранную в гармошку рубашку, нырнуть в ворот головой, повести плечами, чтобы ткань скользнула вдоль тела…

— Служанка, что ль?

Он пристально оглядел мои валенки, шубу, непокрытую голову. Прищурился. Усмехнулся. А я улыбнулась в ответ. А потом испугалась, что моя улыбка вышла слишком плотоядной. Ну, а что я могу с собой поделать, если он весь такой вкусный?! Ох, облизала бы… съела бы…

— И как тебя кличут?

Богдана? Евдокия? Или назваться Параскевой? Дилеммочка…

— Яна… то есть, Марьяна, — на ходу поправилась я, следя за руками парня. Размашисто подпоясался, стянув концы кожаного ремня на боку, ловким движением вбил меч в ножны, висевшие сбоку на подвязках…

— А меня зови Стояном.

Глянул мне в глаза, и сердце обмерло, а потом застучало нерешительно, словно боялось не справиться. Красивое имя. Стоян и Яна… Аж перекликается! Решительно отметя мысль о медовом месяце и об именах, которые мы дадим нашим детям, я спросила в свою очередь:

— А ты кто?

— Я-то?

Он накинул на плечи широкий тяжёлый тулуп и глянул в последний раз на замёрзшую реку, потом продолжил:

— Послушник в местном монастыре.

— Какая беспечная расточительность, — пробормотала я. Нет, ну серьёзно! Этот паренёк — монах? Нет, мир несправедлив! В монахи должны идти задротики и толстяки, а не такие вот красавчики с правильными чертами лица, с охренительными мускулами и… сосиской! Ну, ёлки-и-и… Почему же так не везёт и как с этим бороться…

— Чего?

Он подозрительно глянул на меня, смерил взглядом с ног до головы, а я поспешила мило улыбнуться:

— Ничего. Тебе не холодно?

— Я привык, — коротко бросил Стоян и кивнул: — Пойдём, нечего тебе тут делать одной.

В принципе, я была с ним согласна. Но только в принципе. Ведь сейчас я не одна! Я в отличной компании, и пофиг, что он монах. Мы могли бы поболтать немного, и вообще, жаль, что он оделся…

Янка, уймись, зараза! Нимфоманка, блин! О состязаниях надо думать, а не о… сосиске первого встречного! У меня княжич в приоритетах, а не этот… очень привлекательный парень с будущим евнуха! Глубоко вздохнула раз-другой, стиснув края шубки на груди, стиснув грудь… до боли в сосках… и пошла за Стояном к городской стене.

На улице всё ещё никого не было. Пусто, сумрачно, луна почти зашла, солнце ещё не поднялось. По тропинке мы дошли до того места, где Кусь сбежал от меня, и Стоян махнул рукой:

— Вон там отхожее место, смотри не заблудись.

— Спасибо, — смутилась я. Он повернулся ко мне, оказавшись почти вплотную лицом к лицу на узкой тропинке, и, не успела я подумать о чём-нибудь пошлом, взял пальцами за подбородок, приподнял, заставив смотреть в глаза. Святые макарошки, какие у него глаза!

— Береги себя, Яна.

Тёплая влага на моих губах — поцелуй? Это было или приснилось? Он правда поцеловал меня коротко и быстро, прежде чем уйти, не оглядываясь, к церкви?

А я ещё постояла немного, глядя ему вслед. Жизнь — БДСМ, а я забыла стоп-слово.

Глава 10. Вдоль по Питерской…

Дана вертелась под рукой, заглядывая в кастрюли и сковородки, и Матвею пришлось занять её. Чем можно отвлечь древнерусскую боярышню? Конечно, вышивкой. У Янки в шкафу нашлось полотенце под старинную холщовку, в коробке с полезными мелочами — пара иголок и две катушки толстых ниток. Матвей вручил всё это добро Дане и велел:

— Сделай что-нибудь красивое, пожалуйста.

Карие косульи глаза девушки вспыхнули неподдельной радостью, Дана схватила ткань и нитки («моя прелес-с-сть!») и убежала в угол комнаты, на диван. Вот уже час она возилась с вышивкой, напевая что-то себе под нос, а Матвей то и дело поглядывал на неё и умилялся. Короткое Дана шло ей больше пафосной Богданы, да и она уже привыкла.

Он умилялся Дане, а она умилялась всему вокруг. Горячей воде, текущей прямо из крана. Газовой плите. Покупному хлебу. Вилкам. Про телевизор с компьютером и говорить не стоит. Вместе с мобильником она окрестила их «диавольской троицей» и сама смеялась над этой шуткой. Но смотрела новости и фильмы с удовольствием. По прошествии трёх дней Дана осознала, наконец, что эти люди на экране не сидят позади телевизора, а их изображение «магическим» способом переносится на кусок пластика. В первое время Матвей пытался объяснить ей принципы работы современных устройств, но потом махнул рукой и просто говорил: «Так надо» или «Это такая магия».

Сегодня с самого утра шёл плотный противный снег. К счастью, выходить из дома было необязательно: оставалась ещё неделя до начала занятий в универе. Поэтому Матвей усиленно готовился к тому моменту, когда ему придётся уйти и оставить Дану одну дома. Газ, электричество и вода — это она уже почти освоила. Ключевое слово «почти». Но за неделю освоит полностью. Девочка она умненькая, схватывает всё на лету. Готовить, правда, не умеет, но пока это не критично.

Матвей подхватил сковородку с огня и помешал булькающий соус. Он решил устроить для Даны дегустационный день, чтобы хоть как-то развлечь её, да и самому не завыть от тоски. Ему не хватало Янки, особенно по ночам. Где сейчас его любимая? С кем? Помогает ли ей кто-нибудь, как он помог Дане? Вернётся ли она когда-нибудь домой?

Когда его одолевали подобные мысли, Матвей старательно переключал «канал» в мозгу, чтобы не свихнуться. Ответов всё равно нет, так что лучше об этом не думать. Надо думать об обеде. Сегодня в меню исключительно незнакомые Дане блюда из продуктов, которые она даже в глаза не видела в своей древней Руси. Салат из помидоров и лука-порея, картофельная запеканка с бешамелью и голландским сыром, фаршированный кальмарами и креветками перец. Пока получалось довольно неплохо. К застолью прилагались на выбор коньяк и мартини. Правда, Дана отказывалась пить, мотивируя это тем, что девице не пристало, но если вдруг — то всё готово.

Матвей глянул на хлопья снега, добавляющие объём наружному подоконнику, как заграничный шампунь — волосам. Конец января, скоро на занятия… Да и такси поработать тоже не мешало бы, а то деньги улетают только в путь… Как же быть с Даной? Может быть, вызвать Янкину маму и наврать, что с дочкой случился несчастный случай, вследствие которого она потеряла память и стала выражаться старомодными фразами?

Нет, отпадает. Тётя Вера, во-первых, переселится к ним жить «ненадолго, только помочь», во-вторых, соберёт консилиум из всех известных в Москве психиатров, неврологов и иже с ними, а бедная Данка попрощается с собственной крышей. В-третьих, не обойдётся и без дяди Андрея, который организует Дане поездку по местам боевой славы, где они побывали вместе. Результат может быть катастрофическим. Рано или поздно обман всё равно раскроется, и всем придёт армагеддец.

Придётся всё же приучать Дану к самостоятельности. Пусть вышивает. Полотенец и ниток он ей купит.

— Боярышня! — в шутку позвал он девушку. — Прошу к столу!

Дана прибежала тотчас же, замерла в дверях и сложила руки в восхищённом жесте:

— Ой, как всё красиво! А пахнет как… необычно!

— Оно, в принципе, должно быть и вкусно, — скромно ответил Матвей, отодвигая стул и приглашая Дану сесть. — Может, недосолил… Но подсолишь по вкусу.

— Не хочу, чтобы ты растратился на соль для меня, — она покачала головой, взяла вилку — всё ещё неловко, но уже уверенно.

— Я тебя умоляю! Соль стоит копейки! Картошка дороже!

Дана посмотрела на Матвея с недоверием, потом взяла в руку солонку. Потрясла осторожно, удостоверившись, что она полна, и протянула:

— Наверное, у вас богатое княжество, раз каждый может себе позволить держать в доме столько соли…

Матвей очень постарался не рассмеяться и подвинул ближе к Дане плошку с салатом. Попробовав помидоры, девушка наморщила лоб:

— Очень странный вкус. Это овощ?

— Кто говорит, овощ, кто — фрукт, а некоторые считают его ягодами.

— Ягоды сладкие, — возразила Дана. — А это… пряное.

— Если честно, то мне всё равно. Хочешь картошки?

— А это тоже овощ или ягода?

— Это корнеплод, — развеселился Матвей, накладывая ей в тарелку запеканки.

— А-а-а, корешки, значит… Мы их запекаем, только такого у нас нет.

— Конечно, ведь только через несколько веков Пётр Первый привезёт в Россию первые клубни картошки, — менторским тоном сказал он. — А что вы едите, кроме репы?

Они болтали на кулинарные темы почти час. Дана, как и в прошедшие несколько дней, оказалась благодарной слушательницей и обстоятельной рассказчицей. Матвей узнал, как печь хлеб в русской печи, и объяснил всё, что знал, о производстве сахара и муки. А потом невзначай упомянул о десятках разных пирогов и тортов, которые можно купить в магазине недалеко от дома. Дана не поверила. Матвей предложил:

— Ну, тогда пойдём и сама увидишь!

— Как это? — растерялась девушка. — Надо выйти из дома?

— Без этого не получится дойти до магазина! — рассмеялся Матвей. — Одевайся и пошли!

— У меня нет одежды, — опечалилась она.

— Вот беда! Надень Янкины штаны, сапожки, куртку. Они тебе будут впору, ведь вы одинаковые по размерам.

— Я не могу, — Дана опустила глаза. — Мне кажется, если я надену порты и этот тулуп с цветами, то никогда больше не вернусь домой. Да и не хорошо это… Чужие вещи-то.

Матвей встал, подошёл к ней, тронул за плечо, не зная, как утешить. Сказал неловко:

— Дан, не грусти. Всё наладится. Мы обязательно найдём способ поменять вас обратно.

— Эх, Матвеюшка… Знать бы, взаправду ли всё, что со мной приключилось, это Божья воля…

Она была такой печальной, что невольно захотелось её утешить. И, в то же время, Матвей знал, что эта девушка — не его. Не Яна. Уже хотя бы потому, что Янка никогда не звала его так ласково. Мотя, жопа моя, Матик, Матвеище даже! Но никогда Матвеюшка…

— Ладно, иди оденься, я покажу тебе Москву, — нарочито весело сказал он, чтобы не скатиться в тоску. — Сейчас подберём тебе гардеробчик. И не парься. Янка, если оказалась на твоём месте, точно натянула твоё платье.

Через полчаса Дана со смущённым лицом вышла из комнаты на кухню и робко протянула:

— Ну как?

Матвей поднял брови и ответил:

— Вау!

Девушка преобразилась и стала ещё больше похожа на Янку. В джинсах-слим, в толстом, грубой вязки сером свитере, в ботиночках на каблучках она была просто красоткой. Решено! Долой банный халат и длинные ночнушки. Пусть осваивает современную моду!

— Ты охренительна!

— Охренительна, — тихо повторила Дана, и по её лицу было видно, что она пытается увязать слово «хрен» с похвалой. Не поверила. Матвей качнул головой:

— Ну да, тут надо просто выучить. Охренительна — прекрасна. Я охреневаю — я нахожусь в прострации от чего-то. Хрен тебе — не получишь. Хрен с тобой — ну и ладно… Русский язык, самый великий и могучий, особенно что касается матерных слов и приравненных к ним.

— Матерные слова, — уже почти в панике сказала Дана. — А матерные слова обязательны? Их надо всегда всем говорить?

— Нет! — Матвей смеялся. — Только тем, кого хорошо знаешь! Не вздумай кому так на улице сказать!

— А что такое «прострация»?

— М-м-м… Когда ты охренел… То есть… Ну, застыл с раскрытым ртом, что ли.

— А-а-а… Всё это так сложно! У нас говорят: изумился, диво дивное увидел…

— Ну, тип того. Короче, ты просто диво дивное!

Дана подозрительно глянула на него и уточнила:

— Как чудо в перьях?

— Вовсе нет! Просто… ты очень красивая.

Матвей выдавил эти слова, которые, кроме Янки, никому не говорил, а Дана улыбнулась довольно:

— Ну вот, так бы и сказал!

Когда он открыл входную дверь, Дана прижалась к нему, схватила за локоть:

— Ой, боязно мне, Матвеюшка! Боязно-то как!

— Не бойся, я же с тобой.

— А вдруг потеряюся? Что со мной тогда станет?

— С чего бы тебе теряться? Ну, подожди. Вот.

Он протянул ей Янкин смартфон. Всё равно там, где сейчас его любимая девчонка, он ей не понадобится…

— Смотри. Код шесть-пять-три-один. Запомнила?

— Господь всемогущий, что это за закорючки? Куда чего тыкать-то?

Матвей выругался про себя. Всё оказалось намного сложнее, чем он думал. Ладно, мы пойдём другим путём, как завещал великий Ленин. Открыв приложение для пароля, Матвей выбрал графический ключ:

— Смотри, вот так — рисуешь три линии, и он откроется.

Продемонстрировал, протянул Дане. Как ни странно, с рисунком она справилась сразу. Он ткнул в контакты, потом в свой номер:

— Вот так сможешь мне позвонить. Просто нажмёшь на зелёную кнопку, приложишь телефон к уху, и я отвечу. Договорились?

— Диво дивное-е-е! — протянула с уважением Дана.

— Технология, — поправил её со смехом Матвей.

К счастью, шарахаться от машин Дана не стала. Жалась к нему, смотрела широко распахнутыми глазами на мир, но вела себя прилично. Зато разглядывала себя во всех витринах. И походу, ей нравилось. Вертелась во все стороны, чтобы не упустить ни малейшей детали… Правда, краснела ещё немного при взгляде на обтянутую джинсами попу, но это скоро пройдёт.

В Добрынинском было, к счастью, не слишком людно. И то у Данки чуть не случился приступ агорафобии. Матвей дал ей отдышаться немного, а потом взял за руку и повёл сразу к тортикам. Дана смотрела на витрину глазами восторженного ребёнка, а потом прошептала:

— Это всё можно есть?

— Не можно, а нужно! Ну что, выбирай, купим один небольшой и слопаем в две морды!

Дана подняла брови:

— Как же я выберу? Я не знаю, какие они на вкус и какой ты любишь. Что написано на кусочках бумаги?

— Названия. Вот это, например, «Киевский».

— О! Я знаю такой город!

— А вот «Ленинградский»! Тоже вкусный.

— О таком городе я не слышала.

— Ещё бы! Его построит Пётр Первый через несколько столетий после того, как ты…

Матвей хотел добавить «умрёшь», но удержался в последний момент. Блин, ведь она — покойник! Её уже тысячу лет как нет в живых! « — Они не могут кричать, они давно покойники! — Видали, как покойнички стреляют?» Когда он вспомнил эту культовую реплику, стало смешно и одновременно стрёмно, но Дана схватила его за руку:

— Смотри, какой красивый торт! Как он называется?

— «Москва».

— Это тоже город? Я его не знаю.

А вот тут Матвей удивился. Да, города тогда ещё не было, но было поселение на реке, и оно было известно в других, более древних городах… Как же Дана не слышала о нём?

— Ты уверена? Точно не знаешь?

— Уверена, — она удивилась, но ответила послушно.

Как интересно! Что бы это могло означать? Ему показалось, что правильная мысль уже рядом, только за хвост ухватить, но Дана не дала её додумать:

— Матвеюшка, а что тут написано? Смотри, тут ведь два слова, да?

Он глянул на ценник и кивнул:

— Два. «Птичье молоко».

— Ой! Правда? Давай купим его! Ведь птичье молоко делает человека храбрым и неуязвимым! Так Анфиса говорила, моя мамушка!

Матвей улыбнулся, глядя на Дану. Как ребёнок, верит всяким легендам! Но не расстраивать же её… Нет, он не скажет, что в торте всего-навсего агар-агар и сгущёнка. Они купят торт и съедят его с чаем. Станут храбрыми и неуязвимыми…

Уже по пути домой они заговорили о буквах, кириллице и об алфавите, который знала Дана. Утирая лицо от падающего снега, она рисовала кривые загогулины на засыпанной снегом клумбе и называла разные слова. Аз, Буки, Веди, Глаголи… До Матвея наконец-то допёрло:

— Да это же глаголица!

— Мы называем это ведицей, — возразила Дана. Матвей остановился у киоска, где торговали книгами по червонцу, и в глаза ему бросилась обложка с полуодетым джентльменом и девицей в кринолине. Название гласило: «Рабыня лэрда», а ниже маленькими буквами была фраза: «Попаданка в параллельную вселенную». Ну конечно! Никакое это не путешествие во времени! Это параллельные миры, существование которых уже почти доказано британскими учёными! Девчонки поменялись местами, когда гадали на суженого… Должно быть, там точка соприкосновения двух миров. В бане у Мишки, кто бы мог подумать! Эта теория всё объясняет: схожесть миров в целом и отличия в деталях, как глаголица и ведица…

Вопрос теперь стоит в другом. Как поменять обратно девушек без ущерба для здоровья и для обоих миров? Возможно ли это вообще? Или теория вероятности исключает второе попадание тех же тел в то же место и в нужное время?

Матвей потряс головой. Нельзя сдаваться. Но что предпринять?

Он посмотрел на Дану. Девушка рассматривала торс лэрда с книжной обложки, а щёки так и горели румянцем. От мороза или от смущения? Наверняка ещё не видела голого мужчину. Наверняка ещё девственница… И наверняка ей холодно!

— Пошли, боярышня моя! — Матвей взял Дану под локоть, легонько привлёк к себе и потянул в сторону дома. — Чай с тортом пить будем. А то замёрзнешь мне тут…

— Матвеюшка, а из каких трав у тебя чай? — любопытно спросила она.

— У меня чай из чая! — усмехнулся. — Попробуешь и скажешь, вкусно или так себе…

Во дворе из наметённого за ночь снега ребятня лепила снеговиков, а кое-кто замахнулся на целую крепость с башенками и рвом. Матвей заметил среди школьников соседского мальчишку, второклассника Петьку, который иногда отсиживался у них в ожидании матери, если забывал или терял ключи. И в голову пришла неожиданная идея. Матвей подозвал мальчика:

— Петь, иди сюда, дело есть!

Отдав несколько коротких распоряжений по поводу высоты стен крепости, пацан охотно подбежал:

— Здрасьте!

— Привет. Слушай, я чего спросить хотел: у тебя букварь остался с прошлого года?

Петя был озадачен вопросом, но кивнул.

— Одолжишь ненадолго, если тебе не надо?

— Да я насовсем отдам, если мамка разрешит! — махнул рукой мальчик. — Читать-то я уже научился.

— Ну, можешь прямо сейчас спросить?

— Я тебе дам сейчас, а спрошу вечером, — легкомысленно возразил Петя и, обернувшись к друзьям, крикнул: — Я на минутку! Лепите пока западную стену!

— А какая из них западная? — раздался глухой вопрос из-за снега.

— Ну та, напротив восточной!

И он вприпрыжку бросился к подъезду.

Полученный от Пети букварь был потрёпан и кое-где даже изрисован карандашом. В квартире Матвей, раздевшись, вручил книгу Дане и сказал:

— Вот, будем учить пока вместе, а потом сама. Компьютер я тебе показал, буквы и там, и тут одинаковые, достаточно просто ввести в браузерную строку слово — и узнаешь его значение.

Дана аккуратно повесила куртку на вешалку, поставила сапожки на полочку и присела за компьютер в комнате:

— Я буду учиться читать ваш язык? И смогу сама читать маленькие бумажки в лавке?

— Ты сможешь читать всё, что захочешь, — улыбнулся Матвей, глядя, как в её глаза снова зажигаются восхитительные звёздочки радости и недоверия.

— Правда-правда?

— Правда-правда.

Дана вскочила и в один момент бросилась ему на шею. Обняла и прижалась всем телом, шепча на ухо:

— Спаси тебя Бог, Матвеюшка! Ты самый-самый лучший!

Он тоже обнял её, медленно выдыхая, и закрыл глаза. Не совсем отдавая себе отчёт в том, что делает, приник губами к тёплой ямочке у шеи, сжал в объятиях плотное упругое тело и почувствовал, как это нравится ему. И ей тоже.

Глава 11. Ой, мороз, мороз…

— Боярышня! Боярышня! Где ты была?! Я повсюду тебя искала!

Прошка выглядела напуганной и суматошно трясла руками, будто обличала меня во всех мыслимых и немыслимых преступлениях. Я рассеянно ответила, продолжая перебирать отрезы ткани в сундуке:

— Я в туалет ходила.

— Господь великодушный! Спаси и сохрани меня и мой ум!

Она с размаху села на постель и ядовитым тоном спросила:

— А меня не могла разбудить?

— А нафига? То есть, зачем?

— Глупая, ой глупая-я-я! Ну, как ты не понимаешь! Нельзя тебе одной ходить по городу! Никак нельзя! Вдруг кто нападёт да злодейство учинит? Видать, не спать мне больше… Тебя сторожить буду!

— Прошка, не трещи. Лучше помоги мне.

— А что ты делаешь? — она подошла, уперев руки в боки, нависла надо мной карающим мечом.

— Ищу ткань потоньше и помягче.

— Платье, что ль, решила сшить?

Прошка сунула руку между моих и без колебаний вытащила толстенький длинный рулон светло-серой ткани:

— Во, пойдёт?

Я схватила отрез, пощупала, погладила и улыбнулась довольно:

— Отлично! Давай ножницы, иголку, нитки, будем шить!

— Что шить-то? Мерки снять надо спервоначала!

— Трусы, Прошка, трусы!

— Чёй та? — не поняла она. А я только отмахнулась. Ну нафиг. Жопу морозить надоело. Возвращаясь из туалета, я три раза поскользнулась на чуть подтаявшей и снова обледеневшей тропинке, два из которых завершились многострадальным моим седалищем в сугробе. Достало! Хочу трусы. И штаны. И сапоги на нормальной подошве антигололёд. И вообще…

Что вообще, я додумать не успела, потому что в горницу ворвалась Фенечка с Кусем на руках. Сунула мне зверька, который тут же наследил мокрыми лапками на ткани, и принялась жестикулировать. Прошка непонимающе смотрела на девочку, а потом лицо её просветлело:

— Да ты что! Не может быть! Сразу две?

Фенечка довольно закивала, а мне стало интересно:

— Чего две-то?

— Две невесты покинули сегодня утром стены Белокаменной! — торжественно объявила Прошка. — Оказались попорченными.

— Да ты что? — я посадила Куся на крышку сундука и философски пожала плечами, разворачивая ткань: — Баба с возу — кобыле легче.

— Ты могла бы сейчас тоже возвращаться в Борки, — съязвила Прошка.

— Но я здесь. И мне нужны трусы.

— Боярышня, голубонька моя, ты мне расскажи, что это такое? Куда его надевают? На голову ль, на руку? — взмолилась Прошка, которой надоело слышать незнакомое слово. Я хихикнула:

— На жопу, солнце моё! На жопоньку!

— А пошто? — в глазах девчонки отразилось искреннее недоумение, и я вздохнула. Пошто-пошто… По то! Привыкла я к трусам. Ну хотя бы к стрингам. А так — хожу как голая, даже если юбкой всё прикрыто… Нет, всё-таки привычка — вторая натура. Вон они тут все привыкли без белья. Даже Стоян голышом упражнялся, а ведь в трусах удобнее и теплее, не отморозит свои фаберже!

При воспоминании о нагом послушнике и об украденном поцелуе всё внутри снова сладко сжалось, затомило, натянулось… Мать моя женщина, в этом диком краю я становлюсь отпетой нимфоманкой, скоро вообще на мужиков буду бросаться! Даже пока незнакомый княжич покажется мне по меньшей мере Крисом Эвансом, если так будет продолжаться…

Разложив ткань на постели, я примерилась к куску огромными тяжёлыми ножницами и отхватила приличный шмат. Где бы взять мелок, чтобы нарисовать выкройку? Огляделась, но ничего похожего в горнице не нашлось. Разве что по белёному боку печки пальцем повозюкать… Печка! Точно!

— Прошка, дай мне уголёк, пожалуйста!

Девчонка закатила глаза по привычке, но послушно полезла за заслонку, выхватила кусочек обугленной щепки и протянула мне:

— Ой, боярышня, чую, затеваешь дикость...

Примерившись щепкой к ткани, я весело заявила:

— Дикость — это без штанов по морозу бегать! Сейчас нарисую красоту, посмотришь! Ещё себе трусы запросишь.

Прошка быстро закрестилась, бормоча:

— Упаси меня Господь...

Мерку с себя я сняла ниткой. Худо-бедно получилось. Нарисовала ластовицу, а к ней прилепила два одинаковых треугольника. Накинула пару сантиметров на припуск для подгиба и полюбовалась на выкройку. Сказала:

— Ну, он сказал: «Поехали!», он махнул рукой, — и решительно откромсала лишнюю ткань.

Девочки следили за мной широко открытыми глазами, всё ещё не понимая, что из всего этого выйдет. А я посмеивалась про себя. Толстая игла из кости, походу, рыбьей, безбожно тянула ткань, но мне всё было нипочём. Мои трусики, трусишки! Наконец-то будет, чем прикрыть жопку!

— Это точно не на голову, — убеждённо сказала Прошка. Фенечка закивала, заглядывая мне через плечо.

— Некоторые этим думают, — буркнула я, уколов палец острием древней рыбы. Имела в виду себя, конечно. Только тем местом, на которое надевают трусы, я могла соображать, когда села гадать на суженого...

Дверь распахнулась без стука, и мы все втроём вздрогнули. Макария заглянула в горницу, не рискуя втиснуть своё толстое тело в комнату, и сказала тоном, исключающим пререкания:

— Боярышня, на заутреню, после княгиня объявит первое состязание для достойных невест.

И удалилась, развернувшись в проёме, как испанская каравелла под пушками пиратов. Я глянула на начатое шитьё, потом на Прошку. Та засуетилась, разыскивая платье понаряднее, шубку, кокошник с платком, а Фенечка подсела ко мне, показала на иглу и себе на грудь. Потом наморщила лоб и развела руками. Надо объяснить, раз уж она предложила завершить мои трусы.

— Смотри, вот эту часть пришиваешь посередине. А по краям с обеих сторон надо подшить так, чтобы можно было продеть ленту. И шовчик должен быть аккуратным, а то мне потом там всё натрёт нафиг.

Фенечка кивнула с таким серьёзным выражением мордашки, что я не выдержала и чмокнула её в щёчку. Обречённый вздох Прошки был мне ответом. Так как мне порядком поднадоели её моралистское дыхание, я встала в боевую позу и сказала строго:

— Параскева!

— Ась, боярышня? — живо отозвалась она, и я поняла, что она тоже всё поняла.

— Прекрати вздыхать при каждом моём жесте. При каждом слове. При каждом поступке, который выходит за рамки твоего понимания.

— А я чё, я вот платьишко… — пробормотала девчонка, опустив глаза.

— Платьишко — это отлично. Но я попала сюда не по своей воле, мне всё происходящее совершенно не нравится. А теперь слушай. Я тебе обещаю, что пройду все состязания и выиграю, хотя мне нафиг ваш княжич не сдался! А ты взамен прекратишь меня третировать и будешь всячески помогать. Договорились?

И протянула ей руку. Прошка диковато взглянула на мою ладонь, потом на меня. Осторожно пожала пальцы, отдёрнула руку и ответила:

— Договорились. Хочешь чудить — чуди, только не при народе. А так мы завсегда с тобой согласны.

— Ну вот и хорошо. Давай своё платье, что там ещё… Блин, мы теперь каждый день будем ходить в церковь?

— А как же, голубонька, — с готовностью сказала Прошка, помогая мне натянуть кусок ткани поверх рубахи. — Господу надобно молиться, кто же ещё поможет, как не он? Ты бы помолилась перед первым испытанием, поглядишь, как будет легко его пройти!

— Все будут молиться, Прошка. Все невесты. И каждая за то, чтобы победить и стать женой княжича, — пробурчала я. Уроки религии мне не нужны. Пока что бог для меня ничего не сделал.

Солнечное утро искрилось мириадами блёсток. Морозный воздух холодил тело изнутри, через лёгкие, а ещё наполнял его живостью и озорством. Хотелось набрать полные горсти снега, слепить его между ладоней и швыряться в прохожих, в чопорных, хотя и ещё юных девиц, которые всерьёз боролись за право прожить короткую, полную беременностей, родов, боли и кротости, жизнь с невзрачным княжичем Белокаменной. Хотелось орать на весь мир: «Свободу попугаям!» и жечь лифчики… Впрочем, их у меня не было. К сожалению. Поэтому я со вздохом подавила феминистический порыв и степенно двинулась вслед за Макарией и цепочкой таких же гусынь, как и я.

В церкви княгини не было. Княжич тоже не явился. Поэтому заутреня была покороче, но от этого не стала менее занудной. Я снова оказалась рядом с курносой брюнеткой которая сегодня была разодета, как на праздник. Выглядела девушка милой и незлобивой, поэтому я решилась завязать с ней разговор на вызоде с молебна. Спросила про княгиню с княжичем.

Девушка рассмеялась тихонько, чтобы не привлекать внимания, и ответила:

— Так ведь видели нас в перый день. Хватит. Они в своей молельне, мы в общей церкви, теперича только на состязаниях на княгиню налюбуешься. А княжича, может, и вовсе не увидишь.

— Разве ему всё равно, на ком жениться? — удивилась я.

— А в чём разница-то? Что одна девка, что другая — промеж ног одно и то же! Бают, сговорили уже ему княжну, да тут вдруг смотрины...

Она огляделась по сторонам, приблизила голову к моей и шепнула:

— Камней у Самаровых полны сундуки, а плодородия в чреве нет.

Потом улыбнулась и поклонилась легонько:

— Меня Филоменой звать.

— Красиво! — оценила я. — А меня Евдокией.

— Ох, с радостью поменялася бы с тобой именами, — прыснула она. — А то меня дома мамушки Филькой кличут, а тебя, небось, Дусенькой!

— Да один хрен, — махнула я рукой. — Ты откуда?

— С севера, со Старогородской земли. Батюшка мой там купеческим делом занимается. А ты боярышня, так ведь?

— Вроде так, — усмехнулась я. Все эти звания-названия для меня были просто словами, а этом мире, походу, много значили. И я вежливо добавила:

— Из Боркова Городища.

— Это значит, я тебя должна кланяться, — легкомысленно заявила девушка. — Батюшка всё говорит: кланяйся, дочка, кланяйся, спина не отломится.

— Не надо мне кланяться, — пробормотала. — Пока что мы тут на равных.

— И то верно! — засмеялась Филомена.

Завтрак снова радовал изобилием. На сей раз было много пирожков с куриным мясом и со свининой. На убой нас решили откормить, что ли? Стану княгиней — научу их готовить лёгкие завтраки из нормальных продуктов. Одно хорошо: всё, что сейчас стоит на столе, может зваться гордым словом «био». Ни тебе химикатов, ни ГМО, ни гормонов, сплошной натурпродукт и ручное производство. Радуйся, Янка, точно на пользу пойдёт.

Княгиня снова явилась после того, как все поели. Наверное, она специально рассчитывает время визита к невестам, чтобы не лишать их аппетита. Потому что мы опять замерли, будто подавленные её волей. На сей раз женщина специально крутила пальцами амулет на горле. Только я ничего не почувствовала. Может, Кусь меня иммунизировал?

— Господь с вами, благочестивые девицы, — молвила княгиня (именно молвила, я только сейчас поняла смысл этого слова). — Первое испытание начнётся ровно в шестой час у городской стены близ церкви. Как рачительная хозяйка своих земель, желаю отсеять зёрна от плевел, посему первое испытание суть самое важное. Да поможет вам Господь, да пребудет он с вами в своих молитвах.

И ушла, качнув юбками платья.

Филомена схватилась за грудь, выдохнула и прошептала:

— Как она меня пужает!

— Да ну… Что она может сделать? — я пожала плечами и сунула в рот последний кусочек шикарнейшего жирного пирожка с нежненькой тушёной свининой.

— Она мысли чита-а-ает, — жалобно протянула девушка и сморщила носик. — Это страшно!

— А если нет? Если это просто слухи?

— Не желаю их проверять на себе, — Филомена поёжилась и стянула на груди тонкую вышивку рубашки.

Макария заняла место княгини и хлопнула в ладоши:

— Девицы, пора! Покуда доберёмся, солнце в зените будет.

— А что за состязание? — раздался тихий голос одной из близняшек. Толстая тётка нахмурилась:

— Знать вам то не нужно. Дойдём, там узнаете! А ну-ка, живее, живее, чисто рыбы снулые!

На дворе шёл снег. Тяжёлые мокрые хлопья, косо падающие под ветром, засыпали наши недавние следы. Были бы в лесу — точно бы потерялись с таким снегопадом. Но в городе жизнь кипела, и я подозревала, что движение народа в сторону реки было вызвано исконно русским желанием поглазеть на любые забавы. В данном случае, забавой было состязание невест. Глазеть будут на нас.

Прошка подобралась ближе, поднырнула под локоть и зашептала:

— Боярышня, ты не торопися, пущай первыми другие пройдут, так ить легче будет!

— Я, Параскева, первой даже на экзамены ходила, — отмахнулась. — Не бзди, всё будет хорошо!

— Ой-ой, — по привычке заголосила она, только шёпотом, и отстала.

Стало страшновато. Чего мы, интересно, ищем у реки? Рыбу ловить будем? Мало ли что может придумать сумасшедшая старуха… Глянув на Филомену, я заметила, что она побледнела и как-то вся сжалась. Уж она-то знает лучше обычаи этого мира… Может, в курсе, в чём будет заключаться состязание? Но перекинуться словечком не удалось — Макария обвела девушек таким страшным взглядом, что мы предпочли заткнуться. Все.

Когда мы подошли к той самой двери в стене, через которую я попала на берег, когда увидела Стояна вблизи, княгиня со свитой бабок-повитух уже ждала нас там. Сидела в вычурном кресле, расправив юбку и полы тяжёлой шубы. От снега её защищала меховая шапочка, под которой был повязан синий платок с узорами. От платка лицо немолодой женщины стало узким и строгим, а глаза блестели странным светом. Будто желали нас просветить наподобие Х-лучей. Но версию о суперспособностях княгини я всё же отмела. Подумала — как она принимает всерьёз все эти смотрины и состязания… Речь идёт о её сыне, которого, кстати, нигде не видать. Вот уж кому пофиг так пофиг!

Выстроившись в рядок, мы замерли под взглядом тёмных глаз. А княгиня заговорила:

— Скорбь и горе владеют мной, но не умаляют желания передать княжество сыну. Для этого он должен разделить бремя власти с достойнейшей женщиной. С той, которая верит так же глубоко и истово, как я, как он. Которая сможет защитить потомство, наследников, что ей подобает родить в добром здравии и твёрдом уме. Посему…

Она обвела нас всех вместе и каждую по отдельности рукой:

— Вы искупаетесь в проруби со словом Божьим на устах. Это моё повеление и первое испытание.

В рядах невест ощутились шатание, разброд и паника. А если серьёзно, то девушки пребывали в шоке. Шепоток побежал по губам:

— Побойтесь Бога!

— Мороз, снег, какое тут купание?

— Мы все свалимся в лихорадке…

— Так не можно, никак не можно…

Я подняла голову к небу, поймав языком несколько снежинок и улыбнулась. Главное — слово божье на устах, но у меня его нет. Поэтому я пойду в прорубь с именем папы. Как Жанна Д’Арк под флагом. Выдохнула. Ну что, уже начинаем или ждём кого?

Глянула на девушек. Никто не торопился к проруби. Ну, в принципе, они правы: температура воздуха навскидку где-то десяток ниже нуля плюс минус градус погрешности, снежок, ветер — не ледяной и порывистый, но довольно вредный. Я поёжилась. Ну, Янка, быть тебе первопроходцем. Не зря же я когда-то с папой занималась закаливанием и купалась в проруби в Крещение… Давно это было, правда, лет десять назад, но забыть нельзя, как велосипед.

Я сбросила шубу с плеч, разухабисто, как пьяный десантник. Сто грамм не помешало бы, конечно, но никто не предлагал. Прошка скользнула змейкой, запричитала тихонечко:

— Куда ж ты, куда? Погодь! Не лезь!

— Молчи и будь наготове.

Платье, валенки и онучи — всё приземлилось в руки девчонке. Раздевалась я быстро, не глядя на остальных. На берегу послышался гул, и он был явно одобрительным. Болельщики! Воодушевлённая, я ступила на снег босыми ногами и зашипела, как кошка, но сдержалась от других проявлений недовольства. Сейчас ступни привыкнут… Рубаха вот только будет мешать, слишком длинная. Страховать кто-нибудь, интересно, собирается? Или плюхайся как хочешь, а если отнесёт в сторону, лбом лёд пробивай? Одна из старух дала мне в руку зажжённую свечу, а я поймала краем глаза весьма заинтересованный взгляд княгини. Ну и чего пялиться? Садистка какая-то… Ладно, пошла.

Мне хотелось бежать по снегу, чтобы меньше морозить ноги, но я не знала, каковы правила. Поэтому пошла на всякий случай быстро, но шагом. Спустилась с мостков на лёд и приблизилась к проруби, у которой стоял мужик в тулупе с верёвкой в руках. В глазах я заметила мелькнувшую жалость, но лишь на миг. Он протянул толстую верёвку и пробурчал:

— Обвяжись-ка, не то по весне лишь найдём.

— Подожди, — отрывисто бросила я, подбирая подол рубахи. Блин, как-то завернуть надо, чтобы не болталась в воде, а то плавать будет неудобно. Мужика, видно, мой недостриптиз удивил, потому что я услышала озадаченное хмыканье. Пришлось протянуть задний подол между ног и связать узлом с передом на лобке. Как купальник вышло. Ну и отлично. Я подпоясалась верёвкой, удачно вспомнив простой морской узел (спасибо, папа, вот никогда не думала, где пригодятся твои наставления!), и шумно выдохнула. Повернулась к дыре во льду, посмотрела на тёмную мутноватую воду и вдруг осознала, что я готовлюсь сделать. Блин…

Когда я соскочила с края льдины, вода обожгла всё тело сразу. Дыхание перехватило, и я не смогла бы выдавить ни слова, даже если бы очень сильно захотела. Только орала в голове, и ор был не слишком приличный. Цензурными были только предлоги… Как же холодно! Как холодно, твою мать! Мать твою, туда, обратно и налево! Но включился рефлекс, и я судорожно задвигалась, чтобы хоть немного согреться. Не окунать голову! Не паниковать! Дышать! Сколько там надо плавать? Можно уже вылезать?

Верёвка натянулась, и меня подтащило к краю. Раскрыв глаза, я увидела протянутую ладонь в грубой варежке, уцепилась за неё, подтянулась на льду и коленом встала на край. Ух ты ж… Йопанный в рот! Рук и ног я почти не чувствовала, как они работали — не знаю, наверное, это было беспорядочное броуновское движение, потому что из порядочных я могла выдать только стук зубами и тихий, но отчётливый мат, запрещённый к публикации в СМИ у меня на родине.

Мужик подтолкнул меня к берегу, и я побежала, периодически встряхиваясь, как мокрая собака. Выжать рубаху… Растереться… Горячего… Сесть на печку… Где, сцуко, эта Прошка?!

Она встретила меня на берегу, тревожно спрашивала что-то, но я даже слушать не стала — выхватила платье из её рук и принялась растирать руки и ноги, потом завернулась в накинутую на плечи шубу и побрела к княгине. Стуком зубов можно было разбудить мертвецов со всей округи. Болельщики молчали, и это было странно. Могли бы и покричать, шапки в воздух побросать… Для моральной поддержки, так сказать.

Старая садистка встретила меня прищуром глаз, но особо я разглядывать её не стала. Дала б уже отмашку, что ли? Дрожь перешла в ощутимый озноб, я просто тряслась перед княгиней, как цуцик на морозе, а она только кивнула, зараза:

— Боярышня Борковичева прошла испытание. Кто будет следом?

Вот тут я и познала счастье народного восторга. Толпа горожан взорвалась (да, именно так — бум, и уже орут) возгласами восторга и поддержки. Ну, теперь-то поздно уже… Я сразу даже не сориентировалась, куда идти, да и уши заложило от воплей. Хорошо, что Прошка не растерялась и подхватила под локоть, потащила куда-то. Куда — я не видела, да и мне было уже всё равно. Лишь бы в тепло...

Глава 12. Вот кто-то с горочки спустился…

Прошка всё-таки оказалась умницей. Она доволокла меня почти бегом до амбара, вспихнула в прямом смысле этого слова на второй этаж, уложила в постель под две шубы, сгоняла за дровами, до духоты натопила печку и послала Фенечку, которая только смотрела большими глазюками на всю эту суету, за горячим чаем из липы, мяты и мелиссы с мёдом.

Я совершенно не чувствовала себя больной — пробежка после ледяной воды согрела отлично — но моя наперсница решила иначе. Ещё и прикрикивать начала, когда я попыталась встать. Решив не перечить Прошке, я валялась, пила чай и с удовольствием наблюдала за Фенечкой, которая быстро-быстро вышивала красивый и простой геометрический узор на ленте, которую планировалось вставить в мои новые трусики.

Приключение в проруби уже казалось мне несусветной глупостью. Ведь полезла же, моржиха недоделанная, первая, всегда первая, только вперёд, чо! Интересно, повторил ли кто мой подвиг? Хотя по накатанной дорожке идти легче, но мне вдруг стало страшно за Филомену. Вот за кого я не боялась — так это за княжну Самарову. Та, небось, окунулась в прорубь с неприступным высокомерным взглядом и после прошествовала припасть к ручке княгини. Представив такое, я мрачно вздохнула. Самарова была самой серьёзной конкуренткой, и, если бы не Прошка и не Борки, я даже не стала бы трепыхаться. Пусть сами между собой играют в свои игрушки. Но я дала слово… Глупо, ага, а всё равно уже ничего не поделаешь. Да и замужем за княжичем, будущим князем, жить не так уж плохо. Всё лучше, чем за Яромиром.

Я запустила пальцы в бархатную шубку Куся, который согревал меня изо всех своих маленьких сил, и подумала, что стоит наведаться в казармы или куда там поместили мою дружину. «Моя», блин, дружина… Совсем я привыкла к этому миру или что?

Дверь скрипнула, и появилась Прошка с кувшинчиком, от которого поднимался пар и шёл восхитительный запах сбитня на травах. Вот, пожалуйста! Я даже научилась распознавать запах напитка…

— Что я узна-а-ала! — загадочно протянула девчонка, ставя кувшин на сундук и плюхаясь рядом.

Мы с Фенечкой одновременно повернули к ней головы, и я могла поклясться, что выражение глаз у нас тоже было одним и тем же — любопытным.

— Говори уже, не держи в себе, — проворчала я. — Видно же, что хочешь высказаться!

— Когда мы убегли с берега греться, там такое началося! Ты-то, боярышня, красиво окунулася, а что другие невесты вытворяли!

— Меня интересует, сколько из них выбыло из соревно… состязания, в смысле.

Но Фенечка подтолкнула меня плечом сердито — мол, не мешай слушать, и Прошка самозабвенно принялась делиться сплетнями.

После меня в прорубь ломанулась Филомена. Вынесли её без памяти, как и обеих близняшек. Зато княжна Самарова не посрамила мою честь: всё сделала именно так, как я и представляла. С каменным лицом окунулась, чуть не потеряла сознание, но выдержала испытание. Ещё одна девушка, из богатого боярского рода, долго и громко молилась с земными поклонами, а потом прыгнула в воду и выскочила оттуда с непристойным ором. Остальные четыре девицы устроили скандал с истериками, валялись в ногах у княгини, бились о снег в конвульсиях, но даже подола не замочили.

Всё это представление Прошка разыграла чуть ли не в лицах, да так талантливо, что мы с Фенечкой хохотали, не скрывая ни злорадства, ни уморы. Потехи ради и развлечения любимой боярышни для, девчонка даже рухнула на колени, сложив руки в молитвенном жесте и подвывая в полный голос слова божьи. А потом показала, как одна из четверых не прошедших испытание пинает свои ларцы и сундуки от злости и досады. В общем, посмотреть было на что. Но меня интересовал другой вопрос, который я и задала Прошке:

— Слушай, но зачем купание в проруби? Неужели не было чего попроще, чтобы удостовериться в выносливости кандидаток? Или княгиня проверяла нас на послушание?

— Ой, и правда! Ведь ты знать не знаешь!

Прошка присела рядом, протянула мне глиняную кружку со сбитнем и быстро перекрестилась:

— Ведь князь наш, брат старшой княжича, преставился как раз на Святого Николая Чудотворца. А как преставился — потонул в реке, аккурат в том месте, где вы купалися…

У меня аж озноб пробежал по коже. Надо же… Теперь понятно, отчего скорбь и горе. Потерять сына — это страшно.

— Княжич наш маленькой с матерью своей, княгинюшкой Настасьей, гулял на берегу, а как в прорубь упал — одному Богу известно. Ну та и бросилась за ним, ан её вытащили беспамятную, а мальчонку не смогли. Князь за ним — и не выплыл… Как ни искали их баграми, так и не нашли, не сподобилися…

— Ужасы какие-то… — пробормотала я, кутаясь в шубу и прижимая к себе растревоженного Куся. — Ну, а мать? Выжила?

— Померла от лихорадки, болезная… И в себя не пришла, да и лучше так, чем знать, что чадо утопло и муж за ним следом. Ждала княгиня Ольга, выживет ли Настасья, ведь носила меньшого, тот бы стал князем, коли бы родился на свет, да не позволил Бог. Пришлося Ольге созывать смотрины и жену искать для брата покойного князя…

Прошка грустно вздохнула и утерла слезу, потом махнула рукой:

— Так-то. Видать, желает княгиня проверить будущих жён огнём, водой и медными трубами.

— Вот в проруби купнулись, и их осталось шесть, — тихо сказала я.

— Что?

— Ничего. Так, сама с собой. Слушай, а не говорили, какое следующее испытание?

Прошка помотала головой:

— Ты пей сбитничек-то, пей! Не дай Бог, разболеешься после проруби, с меня же Анфиса семь шкур спустит!

Я только отмахнулась, глотая сладкое питьё:

— Что я, себя не знаю? Всё будет норм.

— Да виданное ли дело — нырять в ледяную воду!

— А что, у вас на Крещенье не купаются в проруби? — вдруг удивилась я. — У нас купаются…

— Язычники купаются, голубонька! — ужаснулась Прошка. — Наш батюшка может и кадилом в ухо заехать, ежели ты ему об этом скажешь! Вот как простой люд отгуляет святки, маски поганые сымет да начнёт каяться, в прорубь лезть, а надо бы в церковь сходить, покаяться, молебен отстоять да земные поклоны отбить, да исповедаться, да причаститься… А то вон чего удумали — купаться!

Её глаза заблестели каким-то яростным огнём. Мне стало не по себе — Прошка, оказывается, рьяная христианка! Да мало ли… Она хорошая девочка, пусть верит, во что ей нравится. Только пусть верит потише.

— Ладно, ладно, — примирительно ответила я. — Фенечка, как там мои трусы? Готовы?

Мелкая сделала последний стежок, перекусила нитку зубами и торжественно показала нам готовую тряпку. Я подняла брови: даже если этому изделию было далеко до модных стрингов или тангов, которые я носила дома, оно получилось симпатичным, кокетливым и единственным в своём роде. На сером фоне расцвели красные цветы необычной квадратной формы, ластовица была пришита крепко и аккуратно, ленточки нежно-алого цвета чуть присобрали треугольники ткани. Постаралась Фенечка на славу. Как для себя.

Я расчувствовалась, притянула девочку к себе:

— Ах ты ж моя рукодельница! Просто прелесть! Знаешь что — мы тебе такого жениха найдём! Будет тебя на руках носить!

Фенечка засмущалась, спрятала покрасневшее от удовольствия лицо мне подмышку и засопела там, довольная. Прошка же упёрла руки в боки и нахмурилась:

— Чёй то Феньке жениха сразу? Она мала ещё! А мне?

— И тебе найдём! — сегодня я была готова осчастливить весь мир. — А Фенечка — вообще находка для мужа. Прикинь, всё умеет делать, хозяйственная, и молчит! Да это же счастье!

Прошка задохнулась от ревности, но ничего не сказала. А я стала решительно выбираться из-под мехов. Пора примерить обновочку!

— Куда?! А ну, лежи! — попыталась остановить меня Прошка, но разве ж я послушаю? Встала на ноги, задрала рубаху до груди и, зажав подол подбородком, натянула на себя трусы. Фенечка бросилась завязывать ленточки с одной стороны, Прошка, чтобы не уступать сопернице, — с другой, а я только вздохнула:

— Эх, зеркало бы сейчас… В полный рост…

— Есть зеркало, есть! — вскинулась Прошка и закопалась в сундуке. Вытащила маленькое зеркальце для лица и сунула его мне в живот. Я настроила нужный угол и залюбовалась подтянутыми мышцами, плавной линией бёдер, на которых так красиво лежали, свисая вниз, ленточки бантов. Э-э-э-э, секси-леди! Поменяв положение ног, снова глянула. Матвей бы одобрил, я его знаю. А вот кто одобрит или даже увидит тут? Только девчонки… Напрасная трата усилий и ткани…

Дело близилось к ужину, и у меня засосало под ложечкой. Жра-а-ать! Особенно после купания, отогревания и всяких сбитней с травяными чаями. Опустив рубаху, я деловито осведомилась:

— А мы есть сегодня будем? Собираться в столовой? Или все болеют, и еду никто не готовил?

— Так я принесу, лапонька моя! — с готовностью вскочила Прошка. Но я покачала головой:

— Во-первых, мне хочется видеть других невест. Самой на них посмотреть. А во-вторых, чего ты будешь таскаться с тарелками на второй этаж? Спустимся и поедим нормально.

Даже если Прошка и была недовольна, высказать это она не решилась, помня отпор сегодняшнего утра, и без единого вздоха принялась меня одевать. Фенечка тоже нарядилась в перешитое из моей одежды платье и была готова следовать за нами. Кусь намывал гостей, тёр лапкой мордочку и посматривал на нас хитренько. Впрочем, у этого зверька всегда было такое выражение мордочки. Небось, опять решил сбежать и погулять на свободе. Я наклонилась к кото-совёнку, погладила его и сказала ласково:

— Главное, никому не попадайся на глаза, Кусёныш! И возвращайся скорее.

Уж лучше бы собакой был, честное слово, подумала я, спускаясь по узкой лестнице на первый этаж. Тогда можно было бы его брать с собой… А так… Думай, переживай, что может случиться с милым зверёнышем в городе, полном недоброжелательных людей… И вдруг осознала: ведь то же самое чувствовала моя мама, отпуская дочь одну в школу, на тренировки по дзюдо, в магазин. Как она должна была волноваться! А мне всё было нипочём. Дети думают, что они бессмертны…

В столовой сидели на лавках служанки и чесали языками, совершенно не стесняясь Филомену и княжну Самарову. Когда я вошла, девки зыркнули исподлобья, замолчав на секунду, а потом принялись за прерванный разговор.

— А Настька-то, Настька! Слышали её? Грит, боярышня, да я б за тя нырнула б, токмо б сказала!

— Так ить Настька уж с каким-то хлопцем туточки миловалася…

— Хотела в Белокаменной жить, да не срослось.

— Боярышня ейная больно пугливой оказалася!

Незаметно покачав головой, я подсела к новой подруге. Филомена выглядела не лучшим образом, но держалась изо всех сил. Улыбнулась мне застенчиво, сказала:

— Ох уж эти испытания…

— Слышала, что ты тоже нырнула.

— Кабы не нырнула, собирала бы сундуки да обратно на Север бы вратилася, — кротко ответила девушка. — А батюшка строго наказал туточки жениха найти.

— Суровый он у тебя, — осторожно заметила я. Филомена протянула мне кусок пирога с мясом:

— Не суровый, а деловитый. Хочет туточки укрепиться с торговлей. А как лучше, ежели не через собственную дочь?

— Спасибо. А чем он торгует?

— Меха северных зверей, кованые замки, копья, — вздохнула Филомена. — А этого и туточки хватает… Твоя шуба вон — ах как хороша!

— Реклама — двигатель торговли, — задумчиво заметила я. — Знаешь, на каждый товар найдётся свой покупатель, если правильно его пропиарить.

— Чего?

Серые глаза с тёмным кантиком по радужке глянули непонимающе, и я быстро поправилась:

— Ну, возвестить всему городу, что меха ваши самые тёплые, потому что северный зверь живёт на большом морозе. А замки сделаны иноземными мастерами, поэтому изысканнее и надёжнее.

— Как интересно, — Филомена подалась ко мне. — Думаешь, сработает?

— Всегда это работает.

— Напишу батюшке письмецо, пожалуй. Всё, как ты говоришь, опишу. А ты, когда станешь княгиней, уж не позабудь обо мне!

Я усмехнулась, покачав головой:

— Так-таки и стану! На чём нагадала? На картах или на воске?

Филомена наклонилась ко мне и зашептала горячо:

— Станешь, станешь, не сомневайся. Мы вам с княжной туточки не помеха, уразумела я, что надо княгине Ольге. Ить невестку с характером, а не безответную родильницу… Ты с Самаровой поборешься, а мы уж как-нибудь себе женихов найдём средь боярских сынков. Видала я их, есть хорошие мужчины, как не быть! А тебе уготована великая судьба, тебе быть княгиней Белокаменного, не Самаровой.

— Перестань, — я помотала головой, отложив пирог. Даже неприятно стало — будто за меня всё уже кто-то решил. А ведь я сама ещё не была уверена, нужно мне это замужество или нет… Яромир, конечно, хамло и собственник, но из себя мужик хоть куда, а княжича того один раз видела, и то мельком. А выходить замуж по расчёту за непонятного мямлю мне не хотелось даже из-за денег, не то что из-за какого-то княжества. Поэтому я строго глянула на Филомену и сказала твёрдым голосом:

— Что будет, то и будет, не нам решать. Не слышала ли ты что о следующем испытании?

— Что ты! Княгиня никому не рассказывала, как будет невест проверять, — вздохнула девушка, наблюдая краем глаза за неподвижным лицом Светланы. Та поражала своим спокойствием, словно ей было насрать на смотрины, на княжича и на княгиню вместе взятых. Она ела пирог, запивая его травяным отваром, смотрела прямо перед собой, спину держала прямо. Всем телом, поведением, молчанием показывала, что ей насрать и на нас тоже. Её служанка, опрятная девица с некрасивым топорным лицом сидела позади хозяйки, не участвуя ни в сплетнях остальных, ни в ужине. Походу, Самарова и есть лучшая партия для княжича. Мямля и ледышка. Отличная пара.

После ужина мы с Прошкой поднялись в горницу. Спать здесь ложились рано, как я не привыкла. Световой день закончился — пожалуйте в постельку, боярышня. Но сегодня вредная девчонка решила меня перехитрить. Взяла шубу и легла поперёк порога. Как будто это меня остановит, если захочу выйти прогуляться…

— Уймись, Параскева! — сказала я ей с кровати. — Посмотри на меня, я сплю. Я никуда не собираюсь.

Она не ответила, только зыркнула исподлобья и улеглась головой на согнутую в локте руку. Отлежит себе все косточки, но так ей и надо.

Я и правда никуда не собиралась. Незаметно для себя уснула. И снился мне… Ах-ах, мне снился прекрасный, жаркий, бесстыжий секс с Матвеем! А может, и не с ним, но там точно был парень. Девушку бы я запомнила… Но нет, это абсолютно точно были мужские руки, мужские губы и мужской член, наполнявший меня! Проснувшись, я даже пожалела о таком сне, пожалела о том, что ничего не могу сделать, чтобы вернуть его. От жалости и безысходности, ещё плохо соображая, скользнула рукой в трусики и нашла клитор. О да, детка… Вот так… Ещё… Быстрее… М-м-м…

Через полчаса бесполезных усилий я бросила дурное занятие и приподнялась на кровати. Прошка тихонечко похрапывала у двери, Фенечка спала, как мышонок. А в окне было тёмное небо, чуть синее, чуть фиолетовое… Скоро рассвет. Есть только один человек в этом мире, которого я хочу сейчас видеть. Пусть он окажется на своём привычном месте…

Прошка не проснулась, когда я перешагнула через неё. Даже от тихого, но явно слышного скрипа двери не проснулась. Меньше надо пирожков жрать на ночь, мстительно подумала я, выбираясь в сени. Вместо тяжеленной неповоротливой шубы я прихватила подбитый нежным кроличьим мехом плащ с капюшоном. Вместо валенок сунула ноги в невысокие кожаные сапожки с мягкой подошвой. Так проще скользить по амбару, меньше вероятность, что меня заметят. Да и привычнее такая одежда.

За рекой в это утро разливалось красное марево рассвета, крася полосу леса во все тона оранжевого и багряного, будто вместо зимы стояла глубокая осень. Я быстро побежала по уже знакомой тропинке, которую натоптали с прошлого снегопада, и через несколько минут была возле двери в городской стене. С трудом потянула на себя, скользнула в щель и вдохнула запах снега и влаги.

На мостках было пусто. Неужели опоздала? Он уже отмахал своим мечом и ушёл? Или вообще не приходил? Какая досада… Жалко… Так хотелось увидеть Стояна, коснуться его, почувствовать мимолётный поцелуй на губах… А парень не пришёл.

От обиды я чуть не заплакала. Сдержалась, правда. На кого обижаться-то? Разве только на себя. Сама придумала что-то, сама обиделась… Я встала у стены, прислонилась к ней и показала восходу язык. Вот нахрена мне мужик? Пойду в стряпошной стащу пестик, которым кухарка толчёт травы и орехи в ступке, и сама себя им удовлетворю. А парни пусть идут лесом и очень далеко…

— Ну, ты как петушиный крик — точно перед рассветом, — раздалось над ухом неожиданно. — А вот я опоздал, каюсь.

Вздрогнув, я подняла глаза и увидела Стояна. Он был полностью одет, в плаще, застёгнутом на горле, и с мечом, оттопыривающим край плаща, как шпага мушкетёра. Послушник улыбался так, будто был рад меня встретить.

Глава 13. Наверно милый мой идёт…

Щёки зажглись пожаром, как будто рассветная заря подпалила их. Сглотнув, я выдавила нелепое:

— Привет.

— Утра доброго, — буркнул Стоян, сбросив плащ. — Смотреть будешь?

— Ты поэтому штаны надел? — я уже нашла потерявшееся присутствие духа и добавила в голос чуточку ехидства. Стоян хмыкнул:

— А я думал, ты смотришь, как я мечом махаю! Не срамно-то на уд глазеть?

— Что-то вчера ты мне этот вопрос не задал.

— Не холодно?

— Бывало хуже.

— Ну, тогда стой, смотри.

Он разделся до портов, вынул меч из ножен, взмахнул им, будто хотел разрезать призрак напополам. А я ощутила слабость в ногах при виде его торса. Ну, нет, не может быть у монаха такого тела! Это неправильно, неестественно! Запереть эти великолепные, чуть округлые, чуть выпирающие кубики пресса в келью? Царапать грубой власяницей гладкую кожу на грудных мышцах? Скажите ещё, бичевать до ран мощные, ровные «крылья», сливающиеся с выпуклыми плечами! Спрятать зимний загар, такой изысканный и труднодоступный без солярия, в тёмный монастырь, куда никогда не заглядывает солнце… Красавчик, не делай этого!

Я даже застонала тихонько от отчаяния и жалости. А потом — от желания потрогать его кожу, ощутить скрытую силу мускулов, твёрдость живота… Была бы я в своём мире, просто подошла бы к парню и восхитилась бы его отменной физической формой. Мальчики после таких подкатов становятся мягкими и податливыми, можно щупать всё, что захочется. Но тут данный метод не пройдёт. Что же, придётся идти длинным путём…

«Привези мне, батюшка, цветочек аленький!»

— Где ты научился так владеть мечом? — спросила я, подходя чуть ближе. Стоян в полуобороте ответил:

— Отроком был — дали в руки, до сего момента не выпускаю.

— Хотел стать воином, а тебя отправили в монахи?

Янка, идиотка, оставь этот дурацкий язвительный тон! Стоян обидится и прогонит… Какое жаркое у него тело, неудивительно, что он не замерзает голышом на снегу! Прижаться бы сейчас вот так, к спине, обнять за талию…

— Монахам тоже надо уметь защищать себя и свою паству, — спокойно ответил он, крутя меч запястьем. Потом легко перебросил его в другую ладонь и повторил то же самое.

— Как у тебя здорово получается! Научи меня!

Меч с резким свистом рассёк воздух и замер, а Стоян обернулся ко мне и удивлённо спросил:

— Пошто?

— Пошто, пошто… По то! Может, мне надо!

— Не пристало девице меч в руки брать, — решительно отказался он. — Женское дело — дети и хозяйство.

— Угу, киндер, кюхе, кирхе… — буркнула я.

— Что ты сказала?

— Так, цитата. Ну пожалуйста! Тебе что жалко?

Я включила третью скорость мимиметра — глаза котика из «Шрека». Матвей говорил, что это выражение лица мне удаётся особенно блестяще. А главное, оно работает. Вот и сейчас Стоян слегка отступил от принципов германской консервативной системы ценностей:

— Да ты его даже не поднимешь!

Пхе! Не таскал ты, сладенький, подносов с тарелками и пивными кружками! Я протянула ладонь, глядя на Стояна с легкомысленной улыбкой, и получила широкую ребристую рукоять. Меч клюнул клинком к снегу, но я всё же удержала его. Приподняла, ухватилась и второй ладонью, провела им по воздуху:

— Ух ты! Тяжёлый!

— Говорил же, — буркнул Стоян и хотел было отобрать меч, но я выставила плечо, защищая добычу:

— Не слишком тяжёлый. В самый раз.

На самом деле, я лукавила. Меч весил. Одной рукой точно не повертишь, как Стоян. Но можно же двумя! Вспомнив все свои скудные знания о боях на мечах, почерпнутые, в основном, из фэнтезийных фильмов, я взмахнула в сторону, в другую, а потом сделала весьма эффектный выпад, от которого у моего учителя чуть не случилась истерика. Ха! Смешно ему! Ох, Стоянчик, доберусь я до тебя однажды! Покажу тебе Кузькину мать!

Но не говорить же это вслух! Проще надо быть, и люди к тебе потянутся. Поэтому я только обернулась к парню и с кроткой улыбкой спросила:

— Вот так?

— Ты всё делаешь неправильно, — он мотнул головой и шагнул ко мне сзади. Сильные узкие руки легли поверх моих ладоней, к спине прикоснулся жаркий обнажённый живот, и у меня, как сказал один из великих русских поэтов, в зобу дыханье спёрло… Мамочки! Держите меня семеро!

— Надо так!

Он резко увёл мои руки в сторону, взмахнул мечом, быстро рубанул слева направо и снова поднял оружие вверх, замерев. Замерла и я, чувствуя, как обнимает мои плечи кольцом, чувствуя спиной ровно бьющееся сердце. Даже глаза закрыла, представив, как Стоян касается губами моей шеи, как целует, проникая под ткань рубашки, как бросает меч и сжимает вместо рукоятки мои груди, до боли, до сладкого оцепенения…

— Поняла? — странным сдавленным голосом спросил Стоян. Я качнула головой:

— Нет, давай ещё раз.

И мы повторили движение ещё раз, на этот раз справа налево, а я узнала, каково это — быть стиснутой крепкими руками в другую сторону. К этому восхитительному ощущению прибавилась давящая выпуклость где-то в районе моей многострадальной жопки, и та порадовалась впервые за несколько дней. Ёшки-матрёшки, твёрдый, как рукоятка меча, волнующий, незнакомый, самый настоящий мужской член!

Едва слышный стон родился где-то в моём животе, и я приникла спиной к животу Стояна, забыв обо всём… О мече, в том числе. Он безвольно повис, пока мы стояли почти живописной скульптурной группой «Рабочий и колхозница» и тяжело дышали вовсе не от упражнений с оружием. В мыслях я уже получила два оргазма и курила после секса, подложив руку под голову. А Стоян вдруг резко отшатнулся и проговорил глухо:

— Если хочешь ещё помахать, возьми в руку и покрути немного. А я…

Он подал мне меч и отошёл на пару шагов, загрёб полные горсти снега и принялся тереть шею и грудь. От души. Я бы с большим удовольствием помогла ему, а то и повалила бы в снег, упала бы сверху и показала бы обещанную мать Кузьмы… Но вместо этого попыталась крутануть меч, как это делал Стоян. Запястье заныло почти сразу, я сменила руку, и дело пошло легче. Заодно и тянущее чувство пустоты внизу живота исчезло. Челентано дрова колол, чтобы подавить базовые инстинкты самца, а мы тут с оружием упражняемся. Получается, Стоян тоже? У-у-у, как интересно! А вообще, помогает. Работает метод! Надо взять на заметку.

Через несколько минут Стоян подошёл ко мне и решительно отобрал меч. Я потрясла кистью — она совершенно онемела. Да, работать и работать ещё…

— А теперь иди. Лучше, ежели нас не увидит никто.

— Мне всё равно, — пыталась запротестовать я, но Стоян посмотрел мне в глаза и сказал, коснувшись пальцами щеки:

— Мне нет. Иди, Яна. Мы ещё встретимся.

Иди, Янка, иди, дорогая. Не настаивай. Будет другой день, другой рассвет, будет ноющая тоска в лоне, и когда-нибудь, наверное, представится случай утолить жажду с этим парнем. Я уходила, не оглядываясь. В этот раз. И знала чувством, номер которого останется неизвестен, что Стоян смотрит мне вслед.

Я вернулась в горницу раньше, чем вчера. Перешагнула через Прошку в другую сторону, порадовавшись, что успела: ведь теперь ей не грозит не вырасти. Поправила одеяло на Фенечке, подвинула с подушки нагло развалившегося Куся и прилегла, не снимая платья. Закрыв глаза, увидела воочию Стояна. И улыбнулась. Не хочу я никакого княжича! Хочу послушника! Он ещё не монах, значит, его ещё можно наставить на путь истинный!

Испытания надо завалить. Ну как завалить… Не пройти. Дать Самаровой фору. Пусть выходит замуж за княжича, я не жадная. Зато приберу к рукам послушника. Не захочет — заставлю. Эх, жалко, что здесь никак нельзя просто жить вместе и спать в одной постели без штампика! В смысле, без венчания. А кстати… Надо бы Фенечке отдать её крестик. И, раз уж тут так нужен этот символ причастности к религии, заказать для себя новый. Пусть Прошка об этом позаботится. А я… Я буду думать о Стояне.

Моей щеки коснулось что-то тёплое и шершавое. Зашебуршались крылышки, Кусь встряхнулся и схватил клювиком мой палец, как это вошло у него в привычку. Я повернула голову, встретилась взглядом с прищуренными жёлтыми глазками и сгребла зверюшку в горсть, положила к себе в сгиб локтя.

— Рассказывай, противное независимое животное, где ты сегодня гулял? — почёсывая между треугольных ушек, спросила шёпотом. Кусь заурчал довольно, жмурясь, как настоящий котик, потом протянул лапку и вытащил из-под подушки что-то небольшое, положил мне на грудь. Я ахнула вполголоса, чтобы не разбудить остальных, и схватила рукой вытянутый, как капля, камушек, который оказался ледяным.

— Что это такое, негодник? — ласково укорила Куся. Тот свернулся клубочком, сунув мордочку в крылья и продолжая мурчать, и я сделала вывод, что мне никто не собирается рассказывать о своих похождениях. Ну и ладно. Не очень-то и хотелось, это было просто для поддержания беседы. Рассмотрю лучше камень.

Он был невероятной красоты и чистоты. Белый, как снег, и такой же холодный. Будто из морозилки вынули. Длиной с фалангу пальца, узкий сверху и округлый внизу. Огромная капля, сорвавшаяся с ветки, замёрзла в полёте… Чудесный камень! В нём даже дырочка есть, чтобы продеть шнурок! Так и сделаю, найду кусок бечёвки и повешу на шею, в компанию к защитным камушкам. Кусь пока приносил мне только удачу, нет сомнений в том, что этот его подарок будет тоже к добру… Вдруг он женихов приваживает!

Окрылённая этой мыслью, я хотела вскочить и искать подходящий шнурок, чтобы тут же немедленно прямо сейчас начать ритуал приворота всех-всех женихов, включая и Стояна, но посмотрела на мурчащего Куся и воздержалась. Вот встанем утром, и сделаю. Не буду тревожить зверюшку…

А потом уснула.

Что может быть лучше пробуждения ясным зимним утром от вопля: «Боже милостивый!»? Наверное, всё же ничего. Ну, или чашечка горячего, ароматного, бодрящего кофе в постель. Я разлепила сонные глаза и увидела нависшую надо мной Прошку. У неё был взгляд дикого оленя, подстреленного охотником, а на лице яснее ясного читался вопрос: за что мне всё это?

— Ты чего орёшь? — недовольно спросила я девчонку, и та только молча ткнула пальцем мне в грудь. Скосив глаза, увидела белый камень, который сейчас переливался всеми оттенками светлого и нежного голубого. Точка соприкосновения с кожей горела холодом. Зевнув, я спросила ещё раз:

— Ну, и чего орёшь? Камень. Камней не видела?

— Таких — никогда в жизни! — сурово ответила Прошка. — Откудава он у тебя, боярышня? Подарил кто? Поново выходила одна? Отвечай же!

— Чего ты пристала? Кусь принёс!

— Он-то откудава взял?

— А ты спроси! — съязвила я, поглаживая шелковистую шкурку потягивающегося кото-совёнка. Прошка покосилась на Куся и буркнула:

— Ага, так он мне и ответил… Господь милосердный, только бы не своровал! Только бы не у княгини!

— Да что за шум-гам! Обычный камешек, красивый, голубенький, холодный… Эй, не тот ли это небесный камень, который может мысли читать?

Прошка размашисто перекрестилась и покачала головой:

— Нет, небесный он прозрачный и сверкает на свету. А это… Ох, Боженька, это же камень ледяной!

Она опустилась на колени рядом с кроватью и робко протянула руку, чтобы коснуться камня. Тот сразу же потух и стал молочно-белым. Прошка выдохнула разочарованно:

— Не даётся… Бают, только одного хозяина признаёт, ни продать, ни купить его нельзя, только найти али в дар принять.

— И какая у этого камня сила? — мне стало любопытно. Да и сам камешек не висел без дела, а мерцал, менял цвет, а это само по себе было интересным явлением. Может, преломляемость… А может, температура тела… Но мне больше нравилась теория о заключённой в нём силе, правда, пока неизвестной.

— Ой, боярышня, знать не знаю, ведать не ведаю! — снова перекрестилась девчонка. — Очень уж камень редкий, никто его в глаза не видал, а все рассказывают, что белый, как лёд, и холодный, а некада становится другого цвета. А уж про силу его… Кто расскажет, ежели никто не видал?

— Ну и ладно.

Я легкомысленно сжала необычайный камень в кулаке. Значит, будем тренироваться. На кошках. Что нам стоит?

— Что нам стоит… дом построить… — напевала я под нос, поднявшись с постели, — нарисуем — будем жить! Параскева, помоги найти шнурок!

В общем, на заутреню я пошла уже с тремя амулетами на шее. Прошка на этот раз меня не сопровождала, ибо была отправлена с самым красивым серо-голубым камнем к огранщику, чтобы тот в самые короткие сроки сделал мне нательный крест. Отстояв скучный молебен, я нашла Филомену и спросила:

— Ну как, готова к следующему испытанию?

— Страшновато, — призналась девушка, зябко кутаясь в мех шубы. — Уж не поведёт ли нас княгиня через костёр?

— Думаю, не осмелится! — засмеялась я. — А где остальные? Нас же шестеро было!

— Бают, Лукерья лежит с лихорадкой, — печально вздохнула Филомена. — А сестрица её, Глафира, вон — в добром здравии. И Клавдии не видать, а ведь она всегда первой на заутреню идёт! Не помогла ей молитва, чую.

— И двое заболели, осталось их четыре, — пробормотала я в воротник. Наши ряды стремительно редеют! Княгиня правильно рассудила — одним махом столько сразу выбраковала… Не от страха, так от болезни. Пока эти две валяются в постели, мы пройдём остальные испытания. Э, я же собиралась их провалить!

Собиралась-то собиралась, а позволит ли мне гордость?

Мама всегда занималась привитием мне женских черт и привычек. Наверное, в пику папе. Он воспитывал меня как мальчишку. В походы я ходила не со школой, а с папой. И на рыбалке побывала, и на охоте. К десяти годам знала, что такое карбюратор, коробка передач, и какое масло заливать в двигатель. К двенадцати научилась водить машину. С мамой шила юбочки и брючки, с папой в спортзале увидела разницу между кунг-фу и ушу, научилась без стеснения бить по яйцам и даже одно время пробовала тренажёры. Но самое главное, что внушил мне папа, это никогда не сдаваться. Быть первой везде. Всегда. В любом соревновании. Даже если оно мне не нужно…

— Ты меня слушаешь?

Голос Филомены заставил очнуться от своих мыслей. Я кивнула. Мы как раз входили в столовую. Позади княжны Самаровой. За нами плелась недовольная жизнью Глафира, видимо, двойняшки ей не хватало. Стол был накрыт на двенадцать персон, а нас осталось всего четыре… Как-то даже неудобно стало. Почему мы остались, а остальные выбыли из игры?

Сделав глубокий вдох, я прогнала мамины мысли из головы. Оставила папины. Стоян Стояном, а вдруг он не захочет со мной иметь дело? Они тут все фанатики религии, может, он предпочтёт затворничество всему остальному? А мне придётся валить обратно в Борки и соглашаться стать женой Яромира… Уж лучше княжич при таком раскладе… Нет, Янка, стоп! Перенос в другой мир совсем меня мозгов лишил. Стоян сказал, что мы ещё встретимся. Он ждал меня перед сегодняшним рассветом, значит, завтра я тоже пойду, увижу его и поставлю вопрос ребром. Тем самым, из которого бог якобы сотворил Адаму жену. Потому что нефиг. Послушник с телом атлета возбуждает меня, но в этом чёртовом мире всё решается через свадебку и церковный алтарь. То, к чему я привыкла у себя, здесь осуждается и карается. Мне надо знать точно, что делать и в какую сторону дышать, иначе я слишком многим рискую. Ведь способа вернуться домой пока на горизонте не нарисовалось…

— Слушаю, конечно, — покладисто ответила, пока мы садились за стол на другой конец от Светланы с Глафирой. Две коалиции наметились. Аутсайдеры выбрали своих лидеров. Ну ладно.

— Я говорила про княжичев изъян, — хихикнула Филомена смущённо. — Ну, ты же поняла, да?

— Нет, если честно, — призналась я. Блин, вот так всегда: задумаюсь о своём и прослушаю самое важное…

— Про уд его!

Эти слова девушка прошептала почти неслышно. Уд? Член, в смысле? Что ж у него с главным мужским органом?

— Что, маленький, да? Червячок?

— Ты, правда, не слушала? Толкую ж тебе — агромадный! Прямо лошадиный!

— Лошадиных пенисов не бывает у людей… — автоматически ответила я, а сама задумалась. Сколько там может быть у лошади? Сантиметров сорок? Пятьдесят? Когда-то мы с Матюшей глянули из любопытства зоофильную порнушку, потом никак очухаться не могли. Матвей даже закомплексовал, и тогда у нас случилась необыкновенно жаркая ночь. Доказать мне свою состоятельность пытался, наверное…

А Филомена продолжала, видимо, воодушевлённая собственным смущением:

— Представь же себе такое! А ещё бают, он девиц не знает! Анька мне шепнула такое, я аж не поверила!

— Кто такая Анька? Она-то откуда знает?

— Так девка моя горнишная. Она всё хвостом вертела перед одним дружинником княжеским, так он ей и сказал в большом секрете! В бане, грит, видал!

— Угу, видал… Позавидовал, небось, — буркнула я, хватаясь за пирожок. Тот оказался с творогом, и я съела его в два присеста.

— Какие уж тут завидки, милая, — Филомена последовала моему примеру и довольно простонала: — Ох, надоть бы разузнать, что здешние стряпухи в начин кладут! Вкусно-то как!

— Не отвлекайся. Дальше рассказывай.

— Так ить завидовать нечему. Девки, грит, от княжича с визгами бегут! Как узреют вот такенное вот, так и дёру!

— Ну и дуры, — подытожила я. — Бабы везде дерутся за большие члены, а они визжат…

— Да как можно-то?! — изумилась Филомена. — Господь с тобой, милая, это же жуть какая-то! Лошадиный ни одна девица не выдержит!

— Ты-то откуда знаешь? — я даже усмехнулась. Всю жизнь мечтала попробовать большой и толстый… Уж точно бы от страха не визжала…

— Мамушка говорила со стряпухой, — девушка покраснела, как варёный рак, и заколупала корочку пирожка. — А я подслушала. Ить больно это. В первый раз так завсегда больно, а тут вообще помереть можно!

Эх, Фила, Фила… Ничего ты в мужиках не понимаешь! А мужики тут, походу, ничего не понимают в женской анатомии… Рвать-то зачем? Если можно потихонечку, полегонечку…

Дверь открылась, и снова в столовую проскользнула девка в доспехах, а вслед за ней вошла княгиня. Сегодня на ней была высокая шапка из рыжего меха, а под шапкой платок цвета неба, спадавший на роскошную шубу из лисицы. Сколько у неё шуб, интересно? Обвела нас взглядом и молвила по своему обыкновению, как царица Савская:

— Второе испытание грядёт, девицы. Макария отведёт вас к Белому Кресту. Да сподобит Господь княжича Сергия заполучить лучшую из лучших среди невест.

Развернулась, ушуршала на выход.

А я подумала, что она начала меня раздражать, и неслабо.

Глава 14. Ап-чхи! Ап-чхи! Будьте здоровы! И вам того же!

Уже не цепочка, а всего четыре гусыни в сопровождении пингвина Макарии и курочек-квохтух служанок, мы подошли к Белому Кресту, который оказался высечен из камня и стоял у ворот монастыря. Это был город в городе — со своими стенами, правда, не такими толстыми и высокими, как у Белокаменной, но достаточно внушительными, со своей церковью посреди двора, с постройками, по крепости не уступавшими нашему амбару и княжеским палатам.

— Княжны и боярышни!

О, и сама княгиня тут уже. Приветствует. Даже ухмыляется, как мне показалось.

— Сего дня вам предстоит испытание трудом и смирением. Долг жены князя — быть примером во всём для своих людей. Войдите же вслед за мной в сию обитель нищеты и боли, проявите милосердие и пролейте божью благодать на скорбных телом и духом.

Я повернулась к Филомене и шепнула с усмешкой:

— А ты говорила — костёр, костёр!

— Ох, милая, это куда хуже, — сморщила курносый носик девушка, но потянулась за мной. Так мы и вошли в большой холодный дом: Самарова с Глафирой и я с Филоменой.

Да уж, костёр был бы уместнее. Там хотя бы было теплее. Здесь же, походу, не топили. Экономили, что ли, на больных? С ума сойти! В зале стояли деревянные койки, а на них лежали, метались в бреду, буянили или просто тихо помирали люди.

Сказать, что я офигела, всё равно что промолчать. На полсотни коек в больничке сновали всего несколько монахов в просторных рясах из грубой серой холстины с чёрными капюшонами на головах да двое парней в тёмных балахонах до пола. Стоны и вопли раздавались со всех сторон, а святые люди особо не спешили, видимо, уже давно привыкнув к подобной вакханалии. А я всё вздрагивала, слыша крик боли или настойчивую мольбу попить-поесть. Запах же…

Запах — это отдельная история. Думаю, если бы стояло жаркое лето, я бы уже свалилась в обморок, потому что воняло тут страшно. Нет, не так. Тут страшно ВОНЯЛО. Как в отстойнике городской канализации с примесью крови, мокрой псины и сладковатого запаха гноя. Мельком глянув на Филомену, я поддержала её. Бледная как городская стена, девушка изо всех сил сдерживалась, чтобы не потерять сознание. Полагаю, уже от запаха, ведь нам ото входа не было слишком видно медицинских подробностей. А ещё служанки наши остались снаружи по строгому окрику Макарии.

Надсмотрщица над невестами предусмотрительно держалась у дверей, но громко провозгласила:

— Святые братья! Я привела вам помощниц, как и было договорено. А вы, девицы, идите и утолите нужды страждущих.

— Мать моя женщина, — только и смогла сказать я, прислонив Филомену к стене. — Эй, подруга, тебе как? Нашатырного спирта не найдётся ни у кого?

На меня уставились две пары недоумённых глаз бородатых монахов, и один из них кивнул куда-то вбок:

— Иди с братом Никифором, а я позабочусь о ней.

Филомену оставлять не хотелось, но пришлось. Макария бдела. Я поплелась за сгорбленным монахом, который не останавливаясь тыкал артритным пальцем в койки и бубнил:

— Сменить повязки… Накормить размоченным хлебом… Обмыть ноги и перевязь сделать… Отвар дать меленько…

Я старалась запомнить, но скоро бросила это занятие. Сориентируюсь по ходу. Главное, не наблевать прямо на пол. А так, в принципе, ничего страшного. Монах зыркнул на меня и буркнул:

— Чего стала? Раней начнёшь — раней завершишь.

И то правда. Приняв от него сухие, сложенные в несколько раз куски ткани, я присела на шконку первого больного. У него были замотаны руки по локоть, а лицо пряталось в морщинах и седой бороде.

— Здрассьте, — тихонько сказала я, пытаясь аккуратно размотать кровавую повязку. — Вы, главное, не волнуйтесь. Я сейчас вас перебинтую, всё будет хорошо.

Дедок, которому на вид было лет сто, сперва лежал смирно, а потом принялся громко стонать и отбрыкиваться. Я старалась его успокоить, сама уже чуть не плакала, отдирая присохшие бинты, а потом меня всё достало. Рявкнула:

— А ну, лежать смирно! Я не виновата, что вас не обезболили! Где тут вода? Смочить хоть, что ли…

Обернулась, схватила за длинный рукав балахона мальчишку лет пятнадцати:

— Где можно воды взять? Желательно тёплой.

— Тёплой нет, боярышня. Сей же час из бочки притащу.

Дед между тем унялся и снова распластался по шконке. Я ласково улыбнулась ему, хотя больше всего на свете мне хотелось орать:

— Вот и хорошо, так гораздо лучше… Что у вас с руками? Поранились?

Он не ответил, жуя бородой, только горестно вздохнул. Парнишка принёс бадейку воды, и я нахмурилась:

— Вы и на воде экономите?

Он только плечами повёл, не понимая, и быстро ушёл к другому больному. Я со вздохом зачерпнула воды в горсть и обильно смочила кровавый бинт. Если бы это видела медсестра из нашей районной поликлиники, то шандарахнула бы меня бадьёй по голове без лишних слов, ибо антисанитария, микробы, воспаление, гангрена… Но другого ничего в голову не приходило. Повязку поменять надо. Я уже представляла примерно, что ждёт меня под грязной тканью, и понимала, что дедок, скорее всего, уже не жилец. Всё равно жалко.

С горем пополам бинты таки удалось снять. Руки были обожжены от запястий по локти. Сколько это? Больше десяти процентов кожи? Пипец деду. Воспалённая красная кожа, некипячёные бинты, никакого антисептика… Так, чем у нас прабабуля мазала ранки в деревне? Вроде бы маслом с воском… Да, пчёлы были, это точно. Масло, воск и яйцо — вспомнила! Всё согреть и намазать, а главное, не бинтовать и всё время домазывать.

Хозяйничать в чужом монастыре я не собиралась, поэтому подозвала парнишку и тоном, не терпящим возражений, велела приготовить мазь и немедленно. Послушник, даже если и удивился, виду не подал и убежал куда-то. Я очень сильно понадеялась, что варить мазь, поэтому сказала деду:

— Вы подождите немного, сейчас будет готово средство, вам полегчает.

На соседней шконке я покормила беззубую слабую женщину, размачивая кусочек хлеба в плошке с водой и пропихивая его между воспалённых дёсен. Процесс длился довольно долго, а тут и мазь подоспела. Я критически обнюхала её, пробурчала, что не доложили масла, и подробно объяснила, сколько раз в день надо смазывать дедовы ожоги.

— Масло дорогое, — тихо воспротивился мальчишка. — Меня игумен сошлёт поклоны бить.

— Слышь! Если что, на меня укажи, я с ним почирикаю, — усмехнулась я и поняла по ошалелому взгляду парня, что ухмылка вышла не слишком доброй. Боялась бы я всяких прижимистых монахов…

Пока я справилась с пятью больными, умаялась на славу. Конечно, я проработала два года в бистро, чаще всего в вечернюю смену, и сейчас пыталась представить, что зал полон моих обычных придурошных, которым подай соль, сахар, хлеб, мазик, а тому кружку пива, а этому вилку заменить «онаупала»… Правда, за эту работу мне не заплатят денег. И перекуров не дают…

Я взяла свою паузу сама, когда почувствовала, что ноги не держат. Прислонилась к толстой деревянной опоре, державшей крышу, и вытерла пот со лба. Интересно, когда нас отсюда выпустят? Когда всех обслужим по два раза? Так, а тут что такое?

За балкой, чуть в стороне от зала было огорожено пространство растянутыми на верёвках простынями. О, может быть, это комната отдыха для хм-хм… персонала? Мне совсем не помешало бы немного отдохнуть. Огляделась по сторонам — все были заняты делом, даже княжна Самарова изображала некоторую активность возле маленькой девочки с обмороженными ножками. Решено. Сбегу на несколько минут.

Я проскользнула к простыне и уже собиралась было отдёрнуть занавесь, чтобы спрятаться внутри, как моё запястье схватила крепкая мужская рука, и строгий голос сказал:

— Не ходи туда!

О! Какой знакомый голос! У меня от него мурашки по спине побежали и в трусах новых увлажнилось. Стоян!

Я смерила его нарочито серьёзным взглядом. Мой послушник был в сером балахоне, как тот парнишка, и в тёмном капоре, закрывающем уши. Фу, какой уродливый наряд! Ему больше пошли бы меха, залихватская шапка, как у королевича Елисея, красный кафтан… А не эти… рубища!

— Что ты здесь делаешь?

— Несу послушание, — ответил он тихо. — А тебе туда нельзя.

— Это почему это вдруг? — я задрала нос, чтобы стать выше. — По каким таким правилам?

— Не ходи, прошу, Яна, — совсем шёпотом сказал Стоян, чуть ли не умоляюще. — Там прокажённый.

Пф! Напугал.

— Проказа не так уж и заразна, как вы думаете, — я аккуратно, но решительно отобрала у него руку и, отодвинув занавеску, вошла.

В первый момент мне стало страшно. Укрытый тонким покрывалом, на шконке лежал человек-змея. Чешуистое лицо, лысая голова, полное отсутствие век и потрескавшиеся плоские губы. А поверх покрывала — руки столетнего старика, будто покрытые засохшей коркой грязи. Глаза слабо дрогнули и повернулись ко мне. А я не могла придумать ничего умнее, чем сказать:

— Здравствуйте.

Хриплое квохтанье вырвалось из страшного подобия рта, и человек-змея произнёс невнятно:

— Мне это уже не поможет… а тебе, девица, здравствуй… и спаси тебя Бог…

— Могу я вам чем-нибудь помочь?

Дура, ой дура-а-а! Сейчас он попросит почесать ему пятки или принять ванну, а мне и отказаться не с руки. Сама ведь предложила…

— Да… посиди со мной, коли не испужалася.

— Испугалась, — неожиданно призналась я ему, присаживаясь на край шконки. — Но посижу, потому что знаю, чо вы меня не заразите.

— Травница, что ль? Али болезни всяческие изучала?

— Просто наслышана, — уклончиво ответила я. Был у меня такой период в жизни — смотреть фоточки и читать статейки про всякие уродливые заболевания. Читала и о проказе. То есть, лепре. Но змеиная кожа с чешуйками почему-то упорно ассоциировалась у меня с какой-то другой болезнью. Вспомнить бы, с какой именно…

— Как звать тебя, боярышня? — снова прошамкал человек. — Меня Митрофаном.

— Ян… Евдокия, — вовремя поправилась я. Как бы это всё выучить плотно? И не запинаться…

— Хорошая ты, Евдокия, добрая. Ко мне ведь никто никогда не заходит, кроме святого брата Никифора, он меня кормит. Другие страшатся…

— Проказа может быть заразной только при длительном контакте кожи с кожей, вроде как-то так. Да и сомневаюсь я, что вы прокажённый…

Митрофан попытался прищурить глаза, но у него это плохо получилось. Кашлянув, он попросил:

— Тогда дай мне руку ненадолго…

Я выдохнула, как перед прыжком в полынью, постаравшись, чтобы он не заметил, и вложила пальцы в его грубую ладонь. Рука, похожая на клешню, легонечко сжала мою, а в голове у меня промелькнула мысль. Ведь на такой стадии болезни у Митрофана уже должны были отпасть как минимум первые фаланги пальцев! И лицо было бы похоже на львиную морду… А тут змея… Чешуйки… Рыба… Ихтиандр! Ну конечно! Ихтиоз! Я дура, а все эти люди дикари!

— Я знаю, чем вы больны, — дрожащим голосом произнесла и сжала крепче покрытую наростами ладонь. — Это совершенно не заразно! Это наследственное… Гены… Ну, да вы не поймёте! Просто через кожу, через дыхание нельзя заразиться! Даже Конан Дойл об этом писал! И это даже лечится, правда, здесь… без специальных лекарств…

Я бессильно пожала плечами. Митрофан снова закашлялся, и я поняла, что он смеётся:

— Меня уж не спасти. Но ты добра. У тебя есть сила, большая сила… Камень? Я знаю камни. Они делятся со мной своими тайнами.

— У меня целых три камня, — усмехнулась я, вытаскивая амулеты из-под рубахи. — Вот. Только пока никакой силы они мне не дали.

Митрофан скосил глаза и будто захлебнулся, замолчав и перестав дышать. Я стиснула его ладонь, пытаясь вернуть к жизни:

— Эй, с вами всё хорошо?

— Ледяной камень… — прохрипел он со свистом в лёгких. — Откуда?

— Нашла. А что, вы знаете о его силе?

— Бают, лежит он россыпями в вечных льдах Сиберии, и только три камня удалось добыть… Бают, даёт он силу внушить людям всё, чего тебе надо… А эта капля… Видел я её… У купца одного. Давненько… Не знаю, что с ним сталось…

— Надо же… — пробормотала я, прижав камень к груди. — Внушение, значит. А ничего такая сила, пойдёт!

— Береги каплю. А теперь иди, Евдокия. Устал я…

Поднявшись со шконки, я с жалостью посмотрела на Митрофана. Жил бы он в моё время, его вылечили бы или хотя бы уменьшили страдания. А здесь и сейчас он обречён.

— Спасибо вам за всё. И поправляйтесь.

Отодвинув шторку, я столкнулась со сгорбленным монахом, который нёс в руках плошку воды и кусок хлеба. И такая злость меня взяла, что не смогла удержаться от ядовитых слов:

— Этот человек страдает! Ему нужно размачивать корку на коже, хорошо питаться, а вы его просто уложили здесь и оставили умирать!

— Прокажённый заразит весь монастырь, — буркнул монах. — А ты, боярышня, поди прибери повязки старые.

— Это не проказа, а ихтиоз. Это не заразно! Обеспечьте ему надлежащий уход, а если у вас на это нет средств, я дам!

Монах глянул мне в глаза и почему-то смутился, кротко ответил:

— Добро, боярышня, как скажешь.

Я вышла в зал, окрылённая первой маленькой победой над невежеством в этом мире, осмотрелась, и стало так горько, что захотелось заорать. Лежат больные в холоде, голодные, ни тебе лекарств, ни каких-то трав, зато вон Стоян полы драит! Антисанитария, кровь, грязные повязки… Может, они нарочно так избавляются от немощных? А как же хвалёное христианское милосердие? Нет, с этим надо что-то делать!

Даже ещё не решив, что именно, я быстрым шагом направилась к своему знакомому послушнику, встала перед ним, мешая возить рудиментарной шваброй по доскам пола, и прошипела:

— Почему здесь так холодно? Почему везде грязь?

— Так не успеваем мы, — он хмуро покосился на меня, пытаясь обойти. Я не позволила:

— Кто должен топить?

— Дрова наколоть надо.

— Так наколи. А я полы помою пока.

И схватилась за древко швабры. Стоян мотнул головой:

— Это моё послушание, а ты поди спроси Никифора, чего надо делать.

— Слушай, ты! — от злости мой голос даже сел, и я продолжила тихо и внятно: — Великий воин-монах, машущий удом на мостках! Я и так в курсе, что тут надо делать! Сперва натопить хорошенько! Потом прокипятить все повязки! Потом всех накормить хорошенько! Позвать врача или хотя бы травника и приготовить лекарства, а не эти ваши молитвы и добрые слова. Если ты хочешь, чтобы я этим занялась, не вопрос. Я займусь! Но, если я топором отрублю себе руку или ногу, мой дядюшка вам покажет Кузькину мать! Обещаю!

То ли уд на мостках его задел, то ли Кузькина мать показалась страшной карой, но Стоян безропотно вручил мне швабру и молча удалился куда-то вглубь зала. Я прищурилась ему вслед и тихо, только для самой себя, профырчала пару самых любимых матерных слов.

Никогда не думала, что мыть полы в шубе так неудобно. В том смысле, что будь у меня такая шуба в моей прежней жизни, я бы её, конечно, не снимала, но чёрт возьми! Как же это неудобно! Поэтому уже на втором ряду кроватей я просто сбросила меха с плеч куда-то на шконку и продолжила энергично наяривать шваброй, стараясь чаще макать раздолбанную мочалку в бадью с мутной, почти не мыльной водой. Управилась я быстро — моё любимое кафе было больше этого зала, а за два года я наблатыкалась с полами настолько, что мыть их стало просто детской игрой. Попутно собрала все валяющиеся на полу кровавые тряпки в подобие передника, которое сделала из собственного платья, подвязав его по краям, а, когда закончила, пошла искать монаха, чтобы узнать, где можно всё это дело прокипятить.

Опомнилась только, когда Прошка с Фенечкой, уже чуть не плача, попытались увести меня из этой богадельни. Огляделась. Все невесты давно испарились вместе с Макарией, в зале стало гораздо теплее, а изо всех углов на меня пялились непонимающие больные и монахи. Что ж, похоже, я сделала тут всё, что могла.

А чего это я смущаюсь? У меня же камень внушения есть! Вручив швабру монаху, я постаралась взглянуть ему прямо в глаза и сказала:

— Теперь так должно быть всегда. Это прокипятить… проварить в кипящей воде. И дать всем больным нормальную еду. Я проверю.

С лёгким поклоном божий человек ретировался, а я гордо повернулась и пошла к выходу, приняв на плечи шубу. Нет, вообще беспредел какой-то. Вот стану княгиней — быстро наведу порядок.

Глава 15. Я на воду ворожу – о тебе хочу узнать…

— Прошка, мне нужны карты.

Девчонка посмотрела на меня, как будто я попросила зелёного дракона с фиолетовыми глазами. Фенечка только руками развела, поглаживая вернувшегося Куся по голове. Я вздохнула:

— Ну, неужели у вас не изобрели карты?

— Карту нарисованную? Можно поискать… У дружинников есть али у возницы, можа…

— Не карту местности, Параскева, а игральные карты, блин. На чём вы гадаете?

— А ты гадать собралась, боярышня?

Её подозрительные тон и взгляд чуть охладили меня. Да уж. Догадалась однажды… Хотя, может, этот раз перенесёт меня обратно в мой мир? Эх, было бы неплохо… Но, судя по всему, тут нужно зеркало и Богданушка с другой стороны. Ладно. Карты мимо. На чём можно погадать? Не на косточках же… И не на воске, это вроде как только в Крещенье и в бане практикуют. Я вздохнула, хмурясь.

Хотелось погадать. Конечно, я не верила во всю эту ерунду раньше, но ведь очутилась же здесь! Впору поверить. И в самый раз узнать, как оно там будет дальше… Стояна держаться или всё же попробовать выиграть состязание? Стать княгиней… Поменять все их чёртовы порядки раз и навсегда… Тем более, что на кону отличный большой и толстый член! По словам Филомены, которой шепнула служанка, которой по секрету рассказал дружинник…

Блин!

Что делать как жить?

Фенечка вдруг потянулась ко мне, указала на каплю, выпавшую из-под рубахи. Что? Что с камнем не так? Девочка жестом пояснила, что нужно снять амулет. Я повиновалась. Фенечка широко улыбнулась, показав щербатый рот, и замерла с вытянутой рукой, чуть покачивая кистью, будто что-то крутила. Я непонимающе смотрела на неё, на камень, а потом меня осенило. Маятник!

Когда мне было лет десять, мы с подружкой делали его из иголки с ниткой, подвешивали в пальцах и задавали вопросы, на которые можно было ответить «да» или «нет». Если маятник вращался по часовой стрелке — значит, ответ положительный. Против — отрицательный. Если замирал без движения — значит, надо переспросить по-другому.

Ну что же! Поехали! Я вытянула руку с зажатым в пальцах шнурком и мысленно спросила у капли: «Стану ли я княгиней?» Впилась взглядом в камень. Тот принялся медленно раскачиваться, а потом и описывать круги. Широкие такие, красивые. По часовой стрелке. Отлично. Теперь второй вопрос: «Выйду ли я замуж за Стояна?» Сняла с капли энергию ладонью и снова пустила свободно. А на этот вопрос получила ответ «нет». Закономерно. Последний раз гадаем. Самый важный вопрос… «Пересплю ли я с послушником?»

Капля заколебалась, задрожала на шнурке, потом робко начала движение по кругу. Да! Да-да-да! Ух ты! Аж воодушевление нашло какое-то! А ведь сомневалась — идти утречком на мостки или бросить всю эту затею… Вон как всё оборачивается. Подняв взгляд на девчонок, усмехнулась. Они смотрели на меня выжидающе, потом Прошка не выдержала:

— Ну, боярышня, чё там нагадалося? Спросила, пройдёшь ли испытания али как?

— Спросила! И пройду.

— Вона как! Такой камень врать не станет, — с уважением протянула Прошка. — Значицо, оставаться нам в Белокаменной. Видала, Фенька? Буде наша боярышня править княжеством, а мы при ней в тепле и сытости заживём. Коли нас не прогонит…

— Куда ж я без вас, — расчувствовавшись, я притянула к себе Фенечку, погладила ластящегося Куся, улыбнулась Прошке. И подумала с внезапной тоской, что уже забыла о доме, родителях, Матвее…

— Боярышня, а пойдём вечеряти, — предложила Прошка, смахнув слезинку умиления. — Я узнавала — стряпуха щец обещала запарить! Я б сейчас щец покушала…

— Пошли, бездонный желудок! — засмеялась я. — Кусь, если принесешь мне ещё один камешек с прогулки, я буду очень рада!

Кото-совёнок широко раскрыл клюв и пронзительно пискнул, на что я, испугавшись шума, ответила шиканьем:

— Только молча!

В столовой царствовала Светлана. Сидела она уже на срединном месте, как хозяйка, а по обе стороны расположились близняшки. Теперь их было проще различить: Глафира цвела и пахла, а Лукерья красовалась бледным лицом и синими кругами под глазами. Филомена вяло ковырялась в куске хлеба и время от времени глотала из кружки травяной настой. Брюнетка расположилась в торце стола, подальше от троицы, и явно ждала меня, потому что подняла руку и громко сказала:

— Евдокия! Садись рядышком, похлебай щей!

— С удовольствием, — улыбнулась я, присаживаясь. — Как ты? Как испытание? Я отвлеклась и не видела.

Филомена махнула рукой, приложившись к кружке, и ответила тихонько:

— Просто ужас какой-то… Все эти бедные нищие, с болячками… Я выпачкала своим завтраком кровать одной женщины… У неё были такие ранки на груди… Ох, прости, как вспомню…

Она снова опасно побледнела, и я поспешила перевести разговор в другое русло:

— Как ты думаешь, что мы будем делать завтра?

— Я это даже знаю, — слабо улыбнулась она. — Макария сказала, что утром нас перевезут в княжие палаты, а там начнутся хозяйственные испытания. Спаси её Господь! Больше ничего страшного не будет.

— Это что же… Вышивать будем? Отделять горох от чечевицы? Петь и танцевать?

Блин. Вот тут настоящая засада! Хозяйство и я… Это даже не две, а пятьсот двадцать две разные вещи! Нет, я, конечно, умею готовить макароны с сосисками, яичницу и даже случайно могу сварить удачный суп, но это не моё. О выпечке и говорить не приходится. Сколько раз я пыталась испечь что-нибудь попроще, чтобы порадовать Матвея, но получалась несъедобная дрянь… Вот убирать я умею и люблю. Стёкла протирать, полы мыть, смахивать пыль. Пылесосить вообще обожаю, только тут пылесос ещё не изобрели, к сожалению.

А вышивать я только по канве и умею. Класса до седьмого каждый вечер сидела над пяльцами, а потом пошли мальчики, свидания, всё такое… Гладью вон так и не научилась, как мама не старалась.

— Ох, милая, как же вышивать привычнее, чем в проруби зимой купаться! Али там проверить стряпуху, посчитать расходы на седмицу… Первейшее дело для хозяйки!

— Кому первое, кому последнее… — пробормотала я. Бросила взгляд на своих девчонок. Нет, тут они мне не помощницы. Разве что рассказать и показать, за меня-то не сделают… Придётся самой выкручиваться.

Ночью мне снова не спалось. На этот раз не из-за мыслей о сексе. Я пыталась связать логически предсказание камня и мою нелюбовь к хозяйственным делам. С вышивкой-то я уж как-нибудь справлюсь, а вот с готовкой… Ещё хуже — с подсчётами! Ведь у них совсем другая письменность, как я поняла. Пишут какими-то странными буквицами, закорючки ставят вверху, чтобы букву от цифры отличить. Мне за месяц всего этого не выучить, не то что за два-три дня…

Пока девчонки спали, я открыла большой ларец и вынула оттуда грамоту с изумительно выписанными на шершавой серой бумаге литерами. Какие-то слова прочитать было можно свободно, другие не давались. Это было, видимо, официальное приглашение в княжеские палаты на смотрины. Я с трудом разобрала свои (Богданушкины!) имя и фамилию, а также Борково Городище. «Сего», «вельми», «немедля»… И всё. Мозг отказывался вот так сразу переходить на старорусский алфавит. Я пропала. Только и остаётся, что пойти соблазнить Стояна, переспать с ним и потребовать на мне жениться.

Рассвет я собиралась встретить у окна горницы. Сидела и смотрела, как падает снег, ни о чём не думала. Старалась не думать. Ни Матвей, ни мама, ни папа. Никто мне не поможет. Никто. Сейчас у меня есть только я, Кусь и две полуграмотные девчонки, преданные и добрые, но бесполезные в личном соревновании со Светланой. Кусь может создать иллюзию того, чего нет. Возможно, капля внушит то, чем я хочу казаться. Но разве так я хочу выйти замуж? Разве я вообще хочу выйти замуж? Что мне делать? Делать-то что?

Вот так я старательно не думала. Хотела даже окошко открыть и умыться снегом, но не получилось. То ли не предусмотрено было, то ли сил не хватило. И тогда я решительно накинула плащ, сунула ноги в валенки, укрыла одеялом Фенечку… Ну, вышла, конечно же, чтобы не нарушать уже сложившуюся традицию. Надо же посмотреть, как Стоян меч крутит запястьем… А то ещё день не сложится. Вдруг это он мне удачу приносит?

Жемчуга, жемчуга… Завесили мир жемчужной гардиной, холодной, сверкающей! И она липнет к лицу, заслоняет город, тропинку из-за неё не видно. Но красивая, зараза! Вот бы мне такие жемчуга — огромные, чистые, ровные, один к одному… Глядишь, и потеплеют на моей шее… Или я совсем замёрзну, и не надо будет делать мучительный выбор.

Я не знала, зачем снова тащилась на мостки. Не знала, куда приткнуться. Что было, что будет, чем сердце успокоится… И успокоится ли вообще?

Мой послушник уже тренировался в своём обычном одеянии: порты на голое тело. Слух у него был, однако, как у кошки, потому что, когда я подошла, стараясь не скрипеть подошвами валенок по снегу, он негромко заметил:

— Сегодня ты опоздала.

— Это я думала — идти или не идти, — призналась зачем-то, не отрывая взгляда от его спины. Снег падал на кожу и тут же таял, смешиваясь с потом, и мышцы двигались, переливаясь бликами жемчуга, как у намасленного стриптизёра. Завораживающе всё это выглядело, и я залипла, рукой поддержав челюсть. Стоян обернулся, уперев меч в землю, вытер мокрое лицо и спросил, прищурив красивые тёмные глаза:

— Передумала учиться?

Я только головой помотала, не в силах ответить. Внутри волной нахлынуло желание обладать этим телом. Хоть один раз, хоть ненадолго, хоть пять минуточек… А он словно не замечал моё состояние и поволоку в глазах, потому что потянулся к мосткам и подал мне второй меч:

— Вот, держи тогда.

— Это мне?

Смешок.

— Это Утренняя Заря, женский меч. Им билась против ворогов моя прародительница. Возьми опробуй, он легче моего.

Ладонь обняла рукоять, обмотанную кожаными полосками, коснулась вделанного в кожу камня. Его тепло согрело руку. Тусклый жёлтый с щербинками кругляш. Я перевернула меч, осматривая рукоять. С другой стороны в ней сидел такой же камень, но серый и прозрачный. Стоян кивнул, вытирая от снега свой меч:

— Лунный и солнечный. На стыке утренней зари.

— А у твоего меча есть имя?

— У каждого меча есть имя. Мой звать Сварожич. Он достался мне от прадеда.

Приподняв Утреннюю Зарю, я попробовала описать клинком полукруг. Да, гораздо легче и юрче. Вжик, вжик, меч со свистом рассёк падающий жемчуг снега, и я представила себя Зимой Желановной…

— Обними камни ладонью.

Рука Стояна легла поверх моей, чуть повернула меч. Лунный камень оказался у пальцев, а солнечный — во впадине. Я сбросила плащ, чувствуя совсем рядом жар от мужского тела, и подняла взгляд. Карие глубокие глаза смотрели пристально и неотрывно, словно желая узнать мои мысли. Ох, лучше тебе их не знать, мой послушник! Будь моя воля, уже бы развязывала шнурок твоих портов, чтобы добраться до… сосиски.

Но воля Стояна оказалась сильнее моей. Он велел мне стать рядом и смотреть на него, повторять движения вслед за ним. В этот раз всё получалось гораздо лучше. То ли легкость меча, то ли желание действительно научиться… Понравиться. Удивить. Стать кем-то в его глазах…

— Что ты чувствуешь? — спросил он чуть позже.

— Всесилие, — честно ответила я.

— А холод камней?

— Они горячие, как огонь!

Камни, и правда, грели ладонь. Или это мне казалось от усилий? Мне вообще стало жарко, и я поняла, почему Стоян тренируется раздетым. Тю! Какие мускулы я наращу себе на руках! Как задорно будут торчать мои сиськи! Надо было давно записаться на уроки фехтования! Правда, с моей работой я бы скоро сдохла от такой нагрузки. Ничего, зато теперь есть возможность подкачаться, и я её не упущу. Как не упущу и эти предрассветные моменты наедине с красавчиком почти-монахом, которого страстно желаю совратить… То есть, наставить на путь истинный!

Утренняя заря выпрыгнула из-за леса, скользнув бликом по клинку своей тёзки, и я взмолилась:

— Прости, я больше не могу!

— Утомилась?

Он смеялся. Придурошный! Конечно, утомилась! С непривычки-то. Опустив меч, я прижала руку к груди, пытаясь отдышаться. Если сначала Стоян щадил меня, то под конец его движения стали быстрее, острее и точнее. Приходилось соответствовать. Чёртово папино воспитание! Теперь сдохну от боли в мышцах, как пить дать сдохну!

Надев рубаху, Стоян взял оба меча и кивнул:

— Пойдём. Сюда. Сядешь, отдохнёшь маленько.

Мы опустились на деревянный настил под причалом неподалёку от мостков. Украдкой взглянув на Стояна, я снова вспомнила о своей неудовлетворённости, когда он вытер пот со лба и провёл ладонью по ёжику волос аж до затылка. Я бы тебя погладила сейчас… Дыхание всё не хотело восстанавливаться, и виной тому были уже не физические нагрузки, а дикое желание просто коснуться пальцами его кожи… Мне казалось, что я кончу даже без поцелуя.

— Ну, как?

— Развей, будь добр. Как — моё состояние? Тренировка? Холодно ли? Жарко ли?

— Ты довольна? Тебе хорошо?

— Очень, — мурлыкнула я тихонько. — Правда, всё ноет, но пройдёт.

— Почему ты не сказала мне, что приехала на смотрины невестой?

Вопрос огорошил и озадачил. Милый мой, напомнить, кто первый заикнулся про служанку? Или так поймёшь?

— А зачем? — спросила я настороженно. Как дать ему понять, что я не стремлюсь выйти замуж за княжича? Как, блин, намекнуть, что это его я хочу и никого другого?

— Потому что это правда, Яна. Или тебя звать Евдокия?

Спокойный тон Стояна покоробил. Вот ведь… Не постеснялся моё имя узнать. Впрочем, своё имя я сказала ему сразу же. Настоящее. Рядом с этим парнем мне хочется быть Яной, а не боярышней из далёких Борков. Но разве смею я заикнуться об этом?

— Не страшись. Я никому не скажу, что ты встречаешь уже третий рассвет вместе со мной.

— Благородный какой… — пробормотала я. И почувствовала на щеке его пальцы. Повернулась — Стоян смотрел мне в глаза, будто испытывал. Пальцы скользнули глубже в волосы, чуть подрагивая, лаская, и я поплыла… Полцарства за поцелуй! Ну же! Смелей! Я не укушу…

Но он не торопился. Ноздри раздувались, лицо побледнело, зрачки заполнили всю радужку, но парень держался изо всех сил. Нифига себе сила воли! Вспомнив старый американский фильм, я осторожно подалась к нему, чтобы не спугнуть ненароком, но и ждать вечность не собиралась. Девяносто процентов. Если он не поцелует меня, значит, тут и искать нечего.

Губы прижались к моим в отчаянном порыве. Руки обняли плечи, стиснули. Возбуждение захлестнуло так, что мне чуть не сорвало крышу. Никогда в жизни, никогда-никогда я не чувствовала таких эмоций. И наконец поняла, что означает сочетание слов «раствориться в нём». Я растворялась всем своим телом, всеми ощущениями в парне напротив, который даже не ласкал и не соблазнял меня, а просто прижимался губами к моим губам…

Святые персидские котята! Неужели он девственник? Что за поцелуи семилетки? Мы с Ваней Девяткиным в шестом классе проявили больше страсти, чем этот взрослый мужик! Или он думает, что нельзя меня пугать? Тьфу ты!

Я позволила языку скользнуть по его губам, ощутив их солёную свежесть, утолив жажду и даже голод, когда куснула слегка, не удержавшись. И ясно услышала стон, не боли, но желания…

— Янушка, не надо…

Пофиг, пляшем! Моя ладонь наконец добралась до давно вожделенного выреза в рубахе, коснулась кожи, скользнула внутрь. Мать моя женщина! Гладкая, как у младенца попка, горячая, как кружка заваренного кофе, пахнет мужчиной, потом, терпким ароматом самца! Крыша, издав вопль счастья, резво поехала в неопределённо направлении, а я просто прижалась теснее к Стояну, вовсю пользуясь возможностью потискать и погладить его офигительные мышцы.

Снег, ледяная река, оранжевый рассвет, мужчина, обнимающий меня с робостью подростка, вкус его губ… Крохотный островок простого женского счастья во враждебном мире дикой и древней Руси. И я, влюблённая, талая, поглупевшая, но спокойная Янка, невеста на смотринах. Чужая невеста.

Глава 16. Живёт моя отрада в высоком терему…

— Боярышня-а-а!

Эхо подхватило надоевшее мне слово, понесло над рекой, множа и повторяя, а потом растворилось в лесу. От неожиданности я даже отпрянула от Стояна и с досадой плюнула. Вечно эта девчонка в самый неподходящий момент! Какого буя её принесло сюда? Следить она за мной не могла, иначе призвала бы к порядку гораздо раньше…

— Тебя ищут, — сообщил мне Стоян, облизывая губы. Спасибо, солнышко, а то я тут сижу гадаю — какую боярышню могут звать от городской стены…

— Я не хочу уходить.

— Так надо, Янушка.

От моего имени, прозвучавшего так ласково из его уст, я сразу растаяла, растеклась лужицей, но Стоян, быстро поцеловав меня в щёку, подтолкнул в снежную пелену:

— Увидимся ещё, красивая моя.

Запахнув плащ и накинув на голову капюшон, я чуть ли не ощупью пробралась к двери в стене и обнаружила там заплаканную, красную, простоволосую Прошку. Увидев меня, она кинулась ко мне, едва в ноги не упала и заголосила:

— Господь милосердный! Жива! Уж не чаяла и увидеть тебя! Думала, поново пропала, ушла, померла!

— Тьфу на тебя, какие ужасы говоришь! — разозлившись на сороку, я подхватила её под локоть и потащила к амбару: — Ты чего? Совсем с ума сошла? Погулять нельзя выйти?

— Голубонька! Глафира-то исчезла, как утренний туман, нет её! Сестрица ейная в истерике, служанки с ног сбились, кличут, плачут… Я глянь туда-сюда, а и тебя нет! Бросилась в стряпошную, в отхожую, весь терем обежала, нет моей голубоньки, моей боярышни…

— Глафира пропала? — прервала я тараторившую Прошку, и та закивала так усердно, что голова чуть не отвалилась от шеи:

— Как монета в кармане нищего! Вчерась ко сну отошла, с молитвой, со служанками, утрась только шуба и осталась на месте. В платье б не ушла далеко, обувка вся в горнице! Демоны унесли, не иначе!

— Демоны, ага, конечно, — пробурчала я, стряхивая снег с плаща перед крыльцом. — Служанок надо допросить, одна из них точно в курсе, с кем сбежала Глафира.

— Сбежала? Как это? Куда?

— Святой Макаронный Монстр, Параскева!

Я остановилась на узкой и тёмной лестнице, обернулась на девчонку:

— Ты что, серьёзно? С любовником сбежала ваша Глафира. Замуж за княжича ей не попасть, вот и выбрала сама себе жениха. Если честно, молодец.

Прошка выглядела растерянной. В голове у девчонки не укладывается. А у меня вполне себе. Ну а что? Могу себе представить, каково это — соревноваться с собственной сестрой. А может, уже давно был у Глафиры парень, да только приказали переться в Белокаменную на смотрины, ослушаться не могла… А тут не вынесла душа поэта. Вот и сбежала. Да так, что искать не будут. Вон, как Прошка, подумают, что демоны унесли, и дело с концом.

— Господь с ней, с Глафирой, — наконец ответила девчонка. — Ты-то где была, боярышня? Я же с ног сбилась…

— На берегу! — отрезала я. — Дышала свежим воздухом и смотрела, как падает снег. Всё.

Нет, правда? Может, и про Стояна тебе рассказать? Про поцелуй, про тренировки с мечом? Фиг с два. Это моя тайна. Только моя. Послушник не скажет, он обещал, и я отчего-то ему верю. Однако по пристальному взгляду Прошки я поняла, что больше такие штучки не пройдут. Эта малявка способна на всё, даже привязать себя ко мне на ночь. Ладно. Как-нибудь выкручусь, не впервой.

— Поспешим, что ли, боярышня, — со вздохом сказала Прошка. — Тама уже сундуки выносят, ежели не поторопимся, последними в княжеские палаты прибудем, дадут нам самую плохонькую горничку…

— Мне всё равно, — буркнула, но шаг ускорила. Неважно. Не пойду я за княжича. Я решила свою судьбу в этом мире, раз уж должна была решать. Стоян — вот моя цель.

В горнице было уже пусто. Сундуки и ларцы снесли на первый этаж, только Фенечка торопливо подбирала забытые ленты, капор, кружку. Куся нигде не было видно. Или ещё не вернулся, или предусмотрительно спрятался от толпы. Прошка буквально втолкнула меня в комнату, сдёрнула намокший от снега плащ, набросила на плечи шубу, повязала кокошник, платок, напялила шапочку, отороченную мехом, отступила на пару шагов и довольно ухмыльнулась:

— Вот теперь красавишна!

— Зачем всё это? — спросила я, устраивая руки в рукавах шубы. Прошка снова вздохнула — с полной безнадёгой, как мне показалось:

— Боярышня моя, ты прошла главные испытания, допущена к палатам, разве ж можно туда идти неприбранной, неодетой? Народ смотрит на тебя! А ежели ты станешь ихней княгиней опосля? Как ить они тебя вспомнят? А должны вспомнить величавой лебедью! Ох, лицо бы набелить… Фенька, где ларчик с красками?

И тут я рассердилась:

— Нет уж! Кожу портить вашими белилами не позволю! Я столько на косметолога извела денег, столько вытерпела, чтобы прыщики вывести, так теперь снова все поры нафиг позабивать? Запомни, Прошка, никаких красок!

— Боя-а-а-арышня! — заныла девчонка. — Так ить красивше! Личико белое, щёчки румяные! Губки тоже…

— Нет!

Мне показалось, что даже Фенечка покачала головой. Но отступать от своих принципов я не намерена даже ради моды этого дикого века. Я собираюсь долго жить, а не помереть от глубокой старости в сорок лет.

Прошка обиделась, но ничего не сказала. И мы вышли из горницы, чтобы отправиться к месту моей будущей публичной и позорной казни хозяйством.

В одном моя наперсница была права. Народ смотрел. Простой люд прямо-таки коридор нам сделал, чтобы проводить до княжеских палат. Я шла, стараясь не спешить, не бежать, как привыкла дома, и думала тихонечко, глубоко дыша: «Всё пройдёт, всё закончится. Я величавая лебедь. Я боярышня. Невеста княжича.» Отличным помощником оказался и снег, скрывающий лица всех на свете от меня, а моё застывшее лицо — от толпы.

Мы прошли мимо церкви, казармы, парочки деревянных теремов, чтобы достичь красивого крыльца, очень похожего на то, по которому бегали стрельцы, догоняя «демонов». Из белого камня с широкими и высокими ступенями, оно вело вверх, на огороженную площадку, покрытую покатой черепичной крышей с коньками. На самом верху площадки стояла княгиня и молча ожидала, когда мы поднимемся. Четыре гусыни вслед за Макарией взгромоздились по ступенькам, служанки молча тащили особо ценные ларцы следом. Княгиня обвела нас внезапно тёплым взглядом и поприветствовала:

— Пожалуйте, девицы, в мои хоромы. Следуйте за мной. Макария устроит вас и разъяснит, что буде далей.

Мы прошли через анфиладу комнат с высокими потолками, на которых были портреты каких-то святых, послушно следуя за княгиней. Терпеть не могу переезды, да ещё и в незнакомые места, да ещё и у чужих людей… А ведь ещё на заутреню тащиться по сложившейся традиции! Ноги и руки постепенно начинали о себе напоминать, злорадно ноя и хихикая над бедной Янкой. Перетрудилась с мечом — получай, фашист, гранату! Сейчас бы растянуться на кровати, расслабиться, укрывшись меховым одеялом… Так нет. Пока устроимся, пока отстоим молебен, пока завтрак, а там, небось, и испытание новое начнётся.

Может, и правда попросить Прошку пяточки почесать?

Но всё обернулось в неожиданную сторону. Макария привела нас в длинную узкую горницу, где лежали на полу толстые, дутые от соломы тюфяки с наброшенными на них мехами и вышитыми подушками. Ткнула пальцем в середину комнаты и сказала:

— Вот ваша горница. Пущай служанки внесут поклажу и проваливают в людскую. Здеся вы будете сами.

Девицы переглянулись, и Филомена робко спросила:

— Как же мы без горнишных девок?

— Сказала ж: сами.

— А в церковь выйти?

— Княгиня Ольга вас примет в своей молельне.

— А причесаться, одеться как? — с ноткой возмущения отозвалась Самарова под возбуждённое шушуканье служанок. Я только фыркнула, чтобы не рассмеяться. Деточке нужна нянечка! Меня окатило ушатом ледяной воды из глаз Светланы. Ишь ты, то кипяток, то лёд! А ещё и защитные камни на груди снова ожили, согревая, окутывая ровным невидимым облачком покоя. Княжна даже отшатнулась, будто почувствовала отпор. А может, и почувствовала? Неужели капля сработала, как резонатор?

Макария кашлянула, окинув нас строгим взглядом, и сказала как отрезала:

— Сами.

Потом прошлась по горнице, и под её шагами заскрипели тоненько, жалобно доски пола. Повернулась к нам:

— Выходить вам теперича только в садик можно. Туточки есть молельня, мыльня, стряпошная. Займётеся вышиванием да тканьём в светлице княжны Марьи. Вскорости буде и новое испытание, а пока что отдохните.

— По палатам-то можно ходить? — каким-то усталым голосом спросила Лукерья.

— Можно, — дала царственным жестом отмашку Макария. — Благослови вас Господь, девицы.

Она проследила орлиным взглядом, как служанки вносят и ставят у тюфяков ларцы с камнями, деньгами, украшениями, и выгнала всех из горницы, прикрыв за собой дверь. Мы остались вчетвером.

Переглянулись.

А я подумала, что прямо как в летнем лагере: свободные койки, занимай какую хочешь. И, подхватив свой ларец с филигранным замком, вырезанным из красного камня, потащила его к тюфяку поближе к изразцовой печи:

— Чур, моя шконка подальше от параши!

Сказала негромко, больше для себя, но девы посмотрели на меня странно. Даже Филомена, которая всё-таки не растерялась и быстренько устроилась на соседней кровати, слегка подпихнув её к моей. Лукерья переглянулась со Светланой, и они обе устроились подальше от нас, благо тюфяки не были тяжёлыми.

Два лагеря. Две группировки. Я прищурилась, откинувшись на локтях. И даже стало смешно, насколько очевидным было желание княгини столкнуть нас нос к носу в маленькой горнице. А может, это она просто не подумала ничего плохого…

Филомена с трудом подтянула к себе ларцы и присела рядом со мной:

— Ох, милая… Что-то мне не по себе…

— Есть от чего, — тихо ответила я. — Будет очень весело, я тебе обещаю.

— Как бы мне хотелось сейчас попасть домой…

Её голос был полон грусти и свойственного Филомене детского умиления. По маме скучает, наверное. Я тоже скучала. Немного. Но, если мой новой подруге стоит просто сесть в сани и проехать несколько десятков километров, чтобы оказаться дома, у меня всё гораздо сложнее. Поэтому волевым усилием я задвинула мысли о родителях подальше, в самый уголок мозга, и бодренько сказала:

— Давай-ка лучше обустраиваться. Есть тут простыни, или так спать будем?

Фокус удался. Отвлечь Филомену получилось быстро и незаметно. Она, видно, дома делала часть работы за свою ветреную Аньку, потому что постели мы застелили довольно резво. На тюфяк полагался тканый ковёр, на ковёр — покрывало, потом простыня, украшенная вышивкой, а сверху — одеяло, подбитое гораздо более толстым мехом, чем предыдущее, в амбаре. Надо полагать, наш статус повысился. Девицы должны быть рады. Все, кроме меня. У меня же Стоян в башке — с его тёмными глазюками, с богатырской грудью, гладкой, как попка фитоняшки… И ощущение мягких вкусных губ на моих губах… Даже княжич с предполагаемым членом XXL не радует больше того трепетного чувства, которое я испытываю, когда думаю о послушнике.

Бонусом я решила повесить шторку, чтобы отгородиться от Светланы с Лукерьей. Длинная бечёвка у меня есть, лишняя простыня найдётся, не хватает только молотка с гвоздями. А где можно раздобыть эти мужские штуки в дамских покоях?

— Я пошла искать инструмент, — сообщила я Филомене и, накинув плащ, шагнула за дверь. Подруга пыталась что-то сказать, но я не слушала её испуганных слов.

Длинные сени, снова анфилада комнат — со столами и лавками, с лавками вдоль стен, с сундуками, с ткацкими станками и пюпитрами, в которых была зажата неоконченная вышивка… В глазах рябило от красного и золотого. Стены были окрашены пёстро и, по моему мнению, весьма безвкусно. Ну ладно, это не мой дом, мне плевать. Я толкнула дверь в конце коридора и попала в большое помещение с печью и столами.

Стряпошная. Тьфу ты, кухня. Сухощавая женщина в простом платье и в рогатой шапочке на платке, вооружившись огромной лопатой, вынимала из устья печи поджаренные румяные караваи. Девчонка чуть постарше Прошки месила тесто на столе — худенькие жилистые руки мяли и колотили будущий мякиш так, словно тот был поверженным врагом. Вторая девчонка, строгая и серьёзная, скоблила длинным ножом пузатый бок репки. Глянув на меня из-под повязанного на лоб платка, спросила хмуро:

— Вам, боярышня, чего тут надобно? Коли проголодалася, то пущай горнишная прибегает, а то получим взбучку от княгини!

— А у нас отобрали служанок, — весело сообщила я. — И мне ничего не надо, только узнать, где я могу найти молоток и гвозди.

Все три обернулись и посмотрели на меня такими взглядами, что мне стало не по себе. Что сейчас обо мне подумают? Да пофиг. Гвозди-то всё равно надо…

Женщина у печи озадаченно вытерла пот со лба и велела:

— Фаська, подь покличь Кузьму со млатом! Пущай боярышне приколотит чаво тамочки надоть.

Фаська отложила репку и поднялась, бормоча что-то под нос. Я улыбнулась ей, сердитой, и попросила:

— Пожалуйста!

— Да пожалую, пожалую, — ворчливо отозвалась девчонка, выходя в сени.

Тут уже я задумалась. Блин, я без Прошки как без рук… Точнее, без языка. Скоро начнут болтать, что Богданушка двинулась по фазе и разговаривает, как обезьяна. Ёшки-матрёшки! С этим надо что-то делать. Вот прямо сейчас надо как-то осваивать эту древнюю речь! И вести себя потише, что ли… Внимания не привлекать. Но как?

— Можно, я тут пока посижу? — спросила я у женщины. Та пожала костистыми плечами:

— Да мне-то что, сиди, боярышня. А ну как волосы дымом пахнуть будут?

— Ничего, отмою, — ляпнула я и подумала: а когда отмою? Может, тут баня только по субботам? Нет, я на это не подписывалась! И так уже три дня без душа, без умывания… А зубы мои, небось, уже начали разрушаться без щётки с пастой… Надо срочно принимать меры! Не то превращусь в столетнюю старуху ещё до тридцатника!

Так. Чем раньше зубы чистили? Мелом? Гадость какая! Веточкой размочаленной? Надо во двор сходить, отломать одну. Или это в преисторические времена? Блин, Янка… Надо было историю учить в школе наизусть, а в Гугле искать исключительно полезную информацию, а не мемасики и мимимишные фоточки котов!

В сенях заскрипели тяжёлые валенки, в дверь ввалился большой бородатый мужик в армяке и стащил с головы мохнатую шапку:

— Кому туточки чего приколотить?

— Мне, — поднялась я с лавки. — Только я сама. Дайте мне молоток и гвозди.

Они все снова уставились на меня, как на чудо-юдо, но я выдержала откровенно недоумённые взгляды и протянула руку. Кузьма осторожно, издалека подал мне «млат» — здоровенный молот на толстой деревянной ручке — и ссыпал на стол кучку железных гвоздей с широкими шляпками. Гордо задрав нос, я присвоила их и прошла между застывшими восковыми статуями из сценки «русский быт в древней Руси» в сени.

Ладно, Янка, спокойно. Всё образуется. Язык выучу, гигиену налажу, авось за неделю с моими зубами и волосами ничего не случится. А вот жрать надо поменьше, ага. Уже чувствую, как мой плоский животик и попа как орех наполняются литрами противного жира! Хотя, если продолжать упражняться со Стояном в махании мечом, ожирение мне грозит. А ещё лестницы эти кривые… Кто их только делал? Все ступеньки разной высоты, вроде так незаметно, а ногами чувствуешь…

Я ворвалась в горницу, потрясая млатом (язык не поворачивался называть его уменьшительно-ласкательным имечком), и теперь уже три гусыни уставились на меня, как на призрака в ночи. Проигнорировав взгляды Шерхана и Табаки от древнерусских боярышень, я направилась к стене, в которой светили два небольших окошка. Филомена пошевелилась и выдохнула:

— Что же ты надумала, Евдокия?

— Сейчас узнаешь, — легкомысленно ответила я, примерившись чугунным широким бойком к шляпке гвоздя. Простыни тут широкие, сшитые из трёх кусков холстины, значит, надо вешать высоко. Пришлось даже на цыпочки потянуться, но гвоздь я вбила относительно легко, если не считать, что он был слишком толстым, а млат — слишком тяжёлым. О-о-о! Млат… Молот, Янка! Возьмём среднее между двумя словами.

— Филомена, иди сюда, будешь держать бечевку, — позвала я подругу. Она подошла с горящими глазами:

— Господь милосердный, это ты сама научилась так? Или у тебя в усадьбе кузнец добрый?

— Небось, в Борках и мальчишек учат пироги печь, — презрительно отозвалась Самарова, а Лукерья засмеялась, как добросовестная подлипала. — Ничего дивного, что с них взять? Дикие лесные люди.

Филомена испуганно охнула, а я только плечами пожала, решив не обращать внимания. Пусть тявкает, аристократка недобитая, я на неё завтра посмотрю, как она причёсываться будет и натягивать кокошник без служанки.

Глава 17. Вдоль по улице метелица метёт…

День выдался на редкость скучным. Ни девочки мои, ни Кусь не скрасили его. Зато уши раскалились от вроде бы безобидных ремарок княжны Самаровой и от сплетен, которыми меня отвлекала Филомена. К счастью, подруге вовсе не нужна была собеседница, достаточно было следовать разговору вполуха и вставлять разные междометия, подходящие по смыслу.

— …А стряпуха сказала чернавке, что княжна будто умом тронулася после смерти брата: то всё лежала, а то молилась цельные дни и ночи!

— Ух ты!

— Ну а как тут не тронешься, коли целая семья под лёд ушла, да не простая, а князь наш, владетель земель отседова до самой Итиль-реки!

— Угу…

— А и Настасья, грят, малахольной стала, как второго носила. Бают, сама она старшенького в прорубь кинула…

— О!

— Да, да… Туточки девка одна — чернавка сказывала — понесла от дружинника, а невенчанная была. Так родила она ребёночка, в лес с ним пошла, как вставать дозволили, а вернулась босая, в одной рубахе и без чада…

— Да?

— Да! Грят, кикиморам подбросила, а сама всё бродила, бродила… Хохотала и плакала…

— М-м-м…

Так я мучилась до самого ужина, страстно желая остаться одна, совсем одна, в полном и невероятном одиночестве, на необитаемом острове, в пустом ангаре, в тёмной комнате даже. Я бы не боялась тишины, честно-честно! Я просто закрыла бы глаза и наслаждалась тем, что никто не говорит рядом со мной…

Но, несмотря на зудящую пчёлку, неутомимую сплетненоску, мне удалось немного обследовать княжеские палаты. Оказалось, что это женская половина, прямо как в гареме. Мужская часть располагалась в другом крыле, у ведущей к ней двери стоял дружинник с бердышом и вежливо, но решительно преграждал нам дорогу, когда мы хотели заглянуть туда. Ну как мы… Я хотела, а Филомена пыталась меня отговорить. Мне не повезло, но я особо не страдала. Мы погуляли по большому двору, покрытому дощатым настилом, постояли под развесистыми деревьями с чёрными ветками, покрытыми сверху белой коркой снега, заглянули во все уголки и даже нашли мыльню, которая оказалась обычной маленькой банькой.

Выйти отсюда, и правда, будет нелегко. Но не сидеть же несколько дней взаперти?! Да и со с Прошкой, с Фенечкой увидеться охота! Пожмякать Куся, спросить его, удачной ли была охота… А вдруг он нашёл ещё какой симпатичный камушек… Да и Стоян будет ждать меня на рассвете. При мысли о послушнике моё сердце замирало, с трудом заводясь и наполняя тело волнующей щекоткой. Уже даже не страстью, а тем самым возбуждением, которое тревожит первые ночи влюбившейся девушки…

Вечером мы снова отправились в молельню, украшенную аскетично и просто. На стенах висели офигительные старинные иконы, похожие на те, которые мелькали иногда по телику в криминальных новостях. Почерневшие от времени, войн, пожаров, даже плохо сохранившиеся, они крались, продавались, изымались, назывались величайшими ценностями… А тут просто висели на гвоздиках, ещё красивые и блестящие от лака или воска. Невозможно было не восхититься в первый раз. Но уже во второй они были мне параллельны. Я автоматически крестилась и думала о посторонних вещах. Например, почему Стоян не выходит у меня из мыслей. Не может быть всё дело только в физическом влечении! Влечение у меня уже было. И проходило за пару часов… А тут… Я даже про Матюшу забыла!

Как же я хочу ещё раз увидеть вблизи мощный торс, мускулы — непрофессиональные, не сушёные, несовершенные, но такие… пышущие силой, здоровьем, хорошей едой, а не протеинами из банки! Всё ладно в теле послушника… Нет излишка, нет пафосных бугров, нет выступающих венок, которыми гордятся наши качки. Но сразу ясно, что любого качка Стоян положит играючи, ловко и быстро. Посмотреть бы на это…

И снова в животе заныло, в груди затомило… И капля на коже раскалилась добела, словно и ей жарко стало. Очнувшись от своих мыслей, я заметила взгляд княгини. Не слишком добрый взгляд. Вот зараза! Небось, опять пыталась мысли читать, да что-то помешало… Куся рядом нет, значит, ледяной камень меня охраняет! Святые ёжики, надо уже прекратить витать в облаках и открыть глаза, смотреть и видеть, слушать и слышать… Раскусят меня как пить дать!

Притворившись, будто молитва довела меня до экстаза, я простояла до конца молебна с опущенной головой, с глазами в пол, а потом вышла так же, следуя за краем платья Филомены. Чья-то рука коснулась моего плеча, и я даже вздрогнула от страха — княгиня?

Но это оказалась молодая девушка с тонким лицом, которое поэт мог бы назвать одухотворённым и не от мира сего. Но мне она показалась анемичной и больной. В глазах, правда, блестела искра, даже не понять сразу чего именно: то ли живости, то ли большого ума, то ли просто доброжелательности. Красивая брюнетка в строгом сером платье почти без вышивки, с длинной косой чуть ли не до колен, она обратилась ко мне тихим бесцветным голосом:

— Евдокия, здравствуй. Мы с тобой покамест не знакомы, а хотелось бы поговорить маленько. Пойдём в светлицу, посидим, заодно и покажешь мне, как вышивать умеешь.

Вроде бы неприметная девушка, а я сразу ощутила большую силу духа, идущую от неё. Это не служанка. Это княжна, сестра нашего загадочного жениха и погибшего князя. Мария, если память мне не изменяет. Отчего ж не посидеть, отчего не почирикать с возможной будущей золовкой? Я ответила кивком и последовала за девушкой в комнату, которую заметила раньше.

Мария села за пюпитр с начатой вышивкой золотого льва, а мне указала широким жестом на все остальные творческие приборы. Вышивать не хотелось, но пришлось. Ибо ткачество я осваивать была пока не готова. Иголочка была красивенькой, тонкой, гораздо тоньше Прошкиной рыбьей. Нитки же — просто говно, простите за мой французский! Неровные, где-то лохматые, то толстые, то совсем невидные… Тяжко вздохнув себе под нос, я взяла начатое кем-то рукоделье и примерилась. Мастерица, видимо, хотела вышить цветок, по цвету — мак. Наметила контур, заполнила два лепестка плотными длинными стежками и бросила. Ну окей. Будем продолжать.

— Скажи мне, Евдокия, немного о своей семье, — прошелестела Мария, прилежно укладывая нити в лапу льва.

Ха! Отличный вопрос! Знать бы ещё на него ответ… Я неуверенно начала:

— Ну, мои родители умерли. Мама очень давно, я её совсем не помню, — даже совсем не соврала! — А отец несколько лет назад.

— Значит, тебе один путь остался, замуж за влиятельного боярина, — с лёгким кивком сказала она. — Ты хорошо показала себя на смотринах… Ты мне нравишься.

— Спасибо, — осторожно ответила я.

— Моему брату нужна такая жена, как ты. Он не особливо решителен, потому как не готовили его к этой жизни. А ты могла бы влиять на него. Посему я и хотела поговорить.

Ага, вот с этого места поподробнее, как говорится! Не сама Мария пришла со мной чирикать, ох, не сама! Небось, мамаша подослала. Княжич ихний совсем зашуганный малый, да и как быть другим с такой родительницей? Значит, потенциальный подкаблучник. Значит, надо подобрать ему жену с сильным характером… Пусть вон Самарову берут, у неё тоже характер, да ещё змеиный. Чем не княгиня, млин!

Все эти мысли вихрем пронеслись в моей голове, а вслух я сказала только вежливое:

— Что же, поговорим.

— Матушка печётся прежде всего о княжестве, а потом уже о нас, своих чадах. Так и дóлжно быть. Спервоначала простой люд. А ты и храбра, и сердобольна. Мыслила ли ты о том, что сделаешь, ежели станешь княгиней?

Мыслила, а как же! Только как-то больше для себя, а не для людей… Хотя… В больничке местной надо бы улучшить условия гигиены и лечения. А так — пусть живут, как хотят, что мне до людей? Но не думаю, что Марию устроит такой ответ. Поэтому ответила, как кандидатка в Мисс мира:

— Главное, чтобы не было войны. А так, по мелочам, надо помогать простому народу зарабатывать. Ведь тогда они и налоги будут исправно платить. То есть, эти, как их… подати!

Острый серый глаз кольнул меня всего лишь на миг, и Мария снова превратилась в тихоню-вышивальщицу. И не заметила бы, если бы не следила за девушкой из-под ресниц. Вот неспроста говорят, что в тихом омуте… Или это у неё специально такая маска разработана? А что, удачно. Кто от серой мышки будет скрывать свои мысли? Да такой довериться — первое дело! И выслушает, и жилеткой притворится, а потом мамане всё выложит вечерком. Конечно, им надо выбрать жену княжичу, чтоб и его контролировала, и интересам семейства подчинялась. Филомена отпадает в полуфинале: она девочка миленькая, но сама ведомая, куда ей на княжича влиять? Лукерья, хоть и встала после проруби, но здоровьем подкачала — вид у неё, если честно, не очень. Близняшка была крепче, но сбежала. Остались мы с Самаровой. Но за моей конкуренткой наверняка стоит многочисленная родня, знатный княжий род, который начнёт тянуть одеяло на себя и, в конечном итоге, просто подчинит Белокаменное себе. Другое дело я, то есть, Богданушка. Сирота из дикого лесного края, с характером, но достаточно податливая и открытая советам. Благодать для старой княгини.

Значит, исход смотрин уже известен. Значит, меня будут подталкивать. Значит, всё уже решили… Как всегда, за меня и без меня. А этого я очень сильно не люблю.

От злости я уколола палец и сунула его в рот. Вкус крови… Красной, как недовышитый мак. Спокойствие, Янка. Терпение. Ведь уже решила провалить испытания, но теперь придётся потрудиться. Совсем открыто спалиться, например, показаться всем со Стояном, зашкварно. Борки жалко, Прошку, Фенечку… Надо провернуть всё это дело хитрее, потребуется время, а у меня его очень мало.

— Слов нет, Евдокия, для моего брата ты даже слишком хороша, — с лёгкой улыбкой промолвила Мария. — А для княжества в самый раз. Что же… Скажу тебе тайну, али не выдавай меня другим невестам!

Опаньки! Вот меня и начали продвигать в рейтинге!

— Я молчок и роток на замок, — поклялась детской клятвой. Блин, ну зачем оно мне? Зачем?

— Грядёт новое испытание, а будет оно простым и сложным. Удивить матушку, братца и бояр сытным застольем.

Мария лукаво глянула от вышивки, и я облегчённо вздохнула. Тут мне Самарову никак не переиграть. Да даже и Филомена справится лучше, чем я. Всё. Прямо как камень с души! Проиграю и отдамся на милость Стояна!

Мы поболтали ещё немного о природе, погоде, кокошниках и вышивке, и я, постаравшись как можно изысканнее извиниться, ускользнула от рукоделия и от несостоявшейся будущей золовки в горницу невест. На сердце было одновременно легко и как-то тревожно. Что-то случится… Не сегодня так завтра, или в ближайшие дни, но случится. А может, просто волновалась за исход смотрин. Мария думала, что помогает мне, выдав тайну испытания, что я подготовлюсь и буду иметь возможность всех победить. Даже неудобно обманывать её ожидания… Но что поделать, я не собираюсь быть куклой в политических игрищах. Конечно, здесь престижнее быть княгиней, чем простой боярыней. Но вот только честно — оно мне надо?

Глядя, как Филомена расчёсывает длинные волосы изящным черепаховым гребешком, и слушая её тихую болтовню, я с тоской вспоминала свою прежнюю жизнь. Какое же это было счастье — знать, что сама выбираешь свою дорогу! Знать, что, по большому счёту, не нужна никому, кроме родителей и парня, что никто не требует от тебя жертв ценой в целую жизнь. Знать, что не сможешь изменить своего парня, но, если припрёт, можешь его поменять. А здесь… Замуж за того, за кого скажут, иначе опала и позор. Живи с ним до самой смерти, терпи ласки и член, который даже не выбирала, рожай от него детей и чем больше, тем лучше. Не хочу! Не желаю! Никогда!

Я легла спать с твёрдым намереньем в ближайшие дни выбраться из этой тюрьмы и поговорить со Стояном. И снились мне бесовские, языческие игрища с прыжками через костёр, и были мы все голые, а пламя вздымалось высоко в небо, опаляя ноги, и чьи-то руки гладили меня, губы целовали, облизывая щёки…

Подхватившись в один момент, я успела поймать Куся, который пытался меня разбудить и получить свою порцию внимания. От моего движения сово-котёнок чуть не улетел к двери, но, к счастью, мои руки оказались быстрее. Стиснув зверюшку в нежных объятиях, я зашептала в мягкую, чуть влажную шёрстку между ушек:

— Кусенька, миленький! Как же ты тут оказался? Как пробрался? Главное, чтобы тебя не заметили, понимаешь?

Дрекавчонок тыкался мне в лицо головой, потираясь и мурлыча, потом ухватил клювом палец и заурчал с выражением блаженства на мордочке. Ах ты, сорванец! Только сейчас я поняла, как сильно привязалась к Кусю, и чувство умиления переполнило меня до краёв, как кипящее молоко — кастрюлю. Мы немножко потискались — чисто для баланса счастья в природе, а потом зверёк спрыгнул на пол, оглянулся на меня, поцокал коготками к двери. Вернулся, снова отскочил. Словно звал за собой.

Ну, раз зовёт, надо идти! Может, удастся с Прошкой или Фенечкой увидеться…

Я накинула плащ с подбивкой из меха, скрыла волосы под капюшоном и сунула ноги в валенки, а потом почему-то подумала, что именно так начинались все мои утра в Белокаменной. И всякий раз я шла на свидание со Стояном… Но сейчас это невозможно. Из княжьих палат выхода нет, я проверяла.

Кусь вёл меня уверенно и безошибочно — прямо во внутренний дворик. Точно, Прошка его послала. Соскучилась, небось, заразка малая! Вот прямо такая заразка, что увидела бы сейчас — задушила бы в объятиях от радости! Неужели, тоже привязалась к ней, как к Кусику? Но Прошки во дворе не было. Зато была обледеневшая тропинка, словно политая нарочно водой. Сово-котёнок скользил по ней, как заправский хоккеист, потерявший клюшку, чуть распустив бесполезные крылья для баланса и управляя хвостом, как рулём. Мне пришлось немного сложнее, но валенки отлично цеплялись даже за лёд. Я, конечно, чудом избежала новой посадки жопой в снег и подумала, что неплохо было бы обезопаситься и сшить ещё одну пару трусов.

— Эй, Сусанин, куда ты меня ведёшь? — шёпотом позвала я Куся, едва не вписавшись в угол мыльни. Зверёк виртуозно обошёл препятствие в виде крыльца, проскальзывая лапами по льду, притормозил и юркнул в щель между избами. О-о-о! А я там пройду?

Прошла. Была бы в шубе — застряла б точно, а так ничего, только инея на плащ собрала с брёвен. Кусь нетерпеливо повизгивал впереди, а его шкурка блестела не хуже алмазных копей из-за сброшенного с крыши моим неповоротливым телом снега.

— Иду я, иду, — ворчала, протискиваясь боком и надеясь, что впереди нет тупика.

Впереди был забор с калиткой. Ну как забор — белая стена. Ну как калитка — решётчатая дверца из кованых прутьев. Я толкнула, потянула на себя — закрыто. Вон какой замок, амбарный! Кусь издал звук закашлявшейся вороны и со всей дури прыгнул на средний прут. Тот покачнулся, и я поняла, что снизу он не приварен к решётке. Только снег держит на месте. Копнув валенком вокруг прута, без труда отогнула его и проскользнула в щель.

Вокруг меня был город. Свобода!

Я схватила Куся на руки и чмокнула в холодный клювик:

— Ты ж мой герой! Как только догадался?!

Куснув меня за палец в порыве бескорыстной любви, кото-совёнок спрыгнул с рук и умчался куда-то за дома по рыхлому тяжёлому снегу. А я только улыбнулась ему вслед. Какая удача, что я не раздавила яйцо вместе с остальными…

До двери в городской стене добралась без приключений. Рассвет близился, я не опоздала. Стоян сказал, что мы ещё увидимся, правда, не сказал, когда именно. Нет, он не изменит своим правилам. Он придёт. Потому что, если он не придёт, я умру от огорчения и тоски…

Тихий скрип несмазанных петель. Резкий порыв ветра с ледяной реки. Ни с чем не сравнимый вид снежного простора и тёмного пятна леса. Рваные облака чуть светлее глубокого сине-фиолетового неба. И он. Мой послушник. Мой атлет. Мой воин…

Усилием воли, просто нечеловеческим, я заставила себя оторвать взгляд от гладких мышц и скрытой портами попки, оглядела мостки. Накидка, рубаха, ножны… А вот и Утренняя Заря! На ходу снимая плащ, заскользила валенками по снегу, обошла Стояна по кругу, чтобы не попасть под удар, взяла меч и встала рядом. Примерилась.

Влево. Вправо. Удар. Отход. Вправо. Влево. Удар. Отход. Голос:

— Вот уж не думал, что придёшь.

— И тебе тоже здравствуй.

— Держи меч выше. Локтями держи.

Засранец. Я тут, понимаешь, ночами не сплю, о нём думаю, а он — «локтями»! Фу таким быть!

Ты мой, Стоян. И никто не изменит этого.

Глава 18. Ночью звёзды горят, ночью ласки дарят…

От злости или от обиды у меня просто отлично получились даже самые сложные выпады с вывертом запястья. Может быть, это потому, что я представляла вместо воображаемого врага одного вполне себе реального послушника. Даже в раж вошла и не заметила, как Стоян остановился, опустив меч и посмеиваясь. Потом увидела, что в общем-то тренируюсь одна, и замерла, тяжело дыша:

— Ты чего?

Стоян схватил все вещи с мостков, меня за руку и потянул к причалу. Мы нырнули под пахнущие плесенью толстые доски, и я очутилась в кольце сильных рук.

— Янушка…

Меня взяли в плен без сопротивления: глазами, губами, руками. Враг окружён и сдаётся на милость победителя… Он целовал меня может и неумело, но страстно, жарко, стремительно. А я таяла Снегурочкой от горячности моего — МОЕГО — послушника. Не сравнить со вчерашним робким чмоком! Вот только руки… Как положил на талию, как обхватил, так и держит. Непорядок! У меня же всё внутри сжимается от нетерпения… Садист, а не парень! Намекнуть ему, что ли…

Умирая от желания, я взялась за его ладони и отвела от талии, а Стоян так и застыл, в позе «без рук», не смея пошевелиться. Только губы жили своей жизнью, ласкали мой язык, дразнивший и манивший не без умысла. О, персидские котята, какой же этот парень нерешительный! Медленно переложила узкие мозолистые ладони себе на плечи, закрыла глаза. Ну, не робей, Стоянчик, солнышко, покажи мне, на что ты способен…

Вздох из приоткрытого рта:

— Янушка… Что ты делаешь?

Промычав что-то неопределённое, я с насаждением ощутила, как его губы скользнули со щеки к шее, оставляя влажную дорожку на коже, впились в ямочку у ключицы, а руки легонько огладили плечи, забираясь под ворот рубахи. Совсем немножко, словно спрашивали — можно ли? Можно, сладкий мой мальчик, можно всё! Всё, что тебе захочется! Я подалась к нему, греясь в тепле, исходящем от груди. Снег? Мороз? Какое там! Мне было так жарко в руках Стояна, что я забыла, кто я и где нахожусь…

Стон:

— Голубка моя… Милая, красивая моя…

Да, да! Ещё! Говори мне эти слова, не молчи… И пальчиками, пальчиками шевели активнее! Ну пожалуйста! Я сама стонала, дивясь собственной уязвимости и пьяному возбуждению, охватившему каждый кусочек кожи. Я даже готова была молиться этому богу, который стоял между мной и рычавшим от страсти парнем. Боже милосердный, дай его мне хоть ненадолго!

— Янушка…

Он колебался, и мне снова пришлось подтолкнуть его лицо туда, куда оно стремилось, но никак не могло добраться. Ладони обняли бюст так невесомо и неслышно, что я подумала — кажется, но нет. Стоян, не видя препятствий, неостановленный и непрогнанный, зарылся носом в ложбинку между грудей и застыл, будто пробуя их на вкус. Лёгкая дрожь пробежала по моему телу, бёдра прильнули к животу парня, и я с вожделением потёрлась о ствол… огурец… нет, баклажан! прятавшийся в портах. Руки сами потянулись к завязанному узелком шнуру, но не удержались от соблазна — погладили от корня до самого кончика. М-м-м, в наше время Стоян сделал бы головокружительную карьеру в порноиндустрии!

А в этом мире он отчего-то отскочил от меня на пару шагов, сдавленно пробормотал:

— Нет! Не надо!

— Ну почему… — я подалась к нему, не сводя взгляда с подрагивающего бугра под портами, но Стоян отвернулся, схватив накидку, прикрылся ею, и я ясно услышала досадливый стон. Мурлыкнула, прижимаясь к его спине, пока руки скользили по животу, груди, задевая маленькие соски:

— Вернись ко мне…

— Нельзя так, Янушка, это грех, — он вырвал эти слова из собственной глотки, спина напряглась так, что я даже испугалась за его мышцы. Лопнут, блин, от натуги!

— О чём ты? Ведь ты этого хочешь не меньше, чем я!

— Я вижу тебя по ночам, во снах, — глухо ответил Стоян. — А потом просыпаюсь и молюсь. Грех это… Сам грешу и тебя толкаю в геенну огненную…

— Грех — это себя истязать, — тихо сказала я, отступив на шаг. — Слушай, ты же теоретически ещё не монах?

— Пока нет.

— И теоретически можешь им не становиться…

— Могу.

— Тогда что нам мешает быть вместе?

Я не узнала свой голос. Напряжённый, как спина Стояна, неестественно звонкий, острый… Ты ли это, Янка? С каких пор так заморачиваешься из-за парня? Стоит ли овчинка выделки? Дрожь снова пробежала по телу, вздыбив волоски на руках, на шее у кромки волос. Ёшки-матрёшки, я хочу его, целиком и только для себя! Хочу не только тело, но и душу, ласковые слова, улыбающийся взгляд тёмных глаз! Хочу научиться владеть мечом, а Стояна научить любить меня… До рассвета. До боли в лоне. До самой смерти. Просто быть с ним…

— Янушка, голуба моя, ты же невеста, — отозвался Стоян, всё ещё не оборачиваясь. Я фыркнула:

— Я не хочу идти за княжича!

— Пошто, лю́бая?

— По то! Чего я там не видела?

— За княжичем будешь жить, как за каменной стеной. Княгиней будешь. Все богатства твои, чернавки, горнишные девки…

— Ага, а ещё рядом рохля и мямля, маменькин сынок!

— Рохля? — удивился он, покосившись на меня.

Я фыркнула и ссутулилась, опустила руки, как безвольный зомби, изображая княжича Сергия в церкви, когда он тащился за мамашей, цепляя ногу за ногу. Стоян прищурился:

— Вот такой он, княжич, значится? Ну а камни? Говорят, сундуки у княжьей семьи полны самых разных камней, какие никому не снились! Камни дают власть…

— Без любви никакие камни не нужны, — я коснулась ладонью его плеча, дрожа, провела вниз по спине, рисуя волну. Стоян отчего-то расслабился, откинул голову и позволил себе выдохнуть:

— Подумай хорошенько, боярышня! Опосля буде поздно.

— Не надо мне сто лет, чтобы подумать. Я хочу быть с тобой.

«Я хочу быть с тобой… Я хочу быть с тобой» — голос Бутусова, скорбный и внушительный, зазвучал в голове. Нет, нет, иди вон, не надо мне таких песен!

— Просто быть с тобой, жить, засыпать и просыпаться рядом… И освоить, наконец, тот пассаж с мечом, ну, когда ты вьёшься волчком!

Он обернулся ко мне, снова обнял, поймал взгляд. Тёмные глаза смотрели серьёзно и колко. Стоян сказал тихо, наклонившись к уху:

— Смотри не испужайся после… Может, я страшный, может, зверь дикий, может, чудовище?

— Ах-ах, сейчас описаюсь и ночами спать не буду, — так же шёпотом ответила я, прижимаясь к его груди.

— Свербигузка! — с улыбкой обозвал меня Стоян. — Рассвело, глянь. Бежала б ты, а то хватятся, шум подымут!

Я только улыбнулась, крепче прильнув к нему. Парень потянулся, накинул на меня плащ, оттолкнул легонько:

— И как только за стену выбралась из княжеских хором… А? Отвечай, лудка!

— Места надо знать! — я только язык ему показала, а Стоян хмыкнул:

— Ишь! Покажешь после?

— Будешь хорошим, послушным мальчиком — покажу!

Он покосился на меня как-то странно, но ничего больше не сказал.

Вдвоём мы выбрались из-под причала. Слава ёжикам, в такое раннее время никто не ходит на реку, а вот в городе уже, небось, шастают первые работники. Туда только порознь и можно. Перед дверью Стоян остановился, коснулся моей щеки пальцами и сказал строго:

— Не ходи боле простоволосой, Яна. Раз уж мне обещалась!

— Что же мне, шапку носить всё время? — не поняла я.

— Не мне тебя учить, голубка моя. Сама всё знаешь.

Последний поцелуй — самый сладкий, самый нежный, самый долгий — и я уже на улице. Огляделась, быстрым шагом двинулась вдоль забора к заветной калиточке с выломанным прутом. Щёки отчего-то горели, ныло в груди, словно застудилась, и только камни тихонечко постукивали под рубахой один о другой — тук-тук, тук-тук. В такт сердцу, в такт шагам. Тук-тук, Янка, тук-тук, Стоян твой, тук-тук, счастлива ли ты?

Счастлива.

Обернулась, бросила взгляд на оранжевое марево, поднимающееся из-за леса, и улыбнулась, выдохнув. Так счастлива, что хочется петь! Делать мы этого, конечно, не будем, да и счастье пока неполное. Заполучу Стояна целиком — тогда и спою что-нибудь любимое, из русского рока…

А пока надо выведать у Филомены, что носить на голове, чтобы не ходить простоволосой.

* * *

В горнице было темно и сыро. Опять Петяха заснул да за свечой не уследил… Печка совсем погасла вон. Стоян бросил взгляд в угол. Спит мальчишка. Армяком укрылся, шапку под голову, только светлые вихры с одной стороны, да босые чёрные пятки с другой торчат. Тоже нашёлся тивун княжеский!

Стоян усмехнулся, сбросив накидку и накрыв ею ноги сотничьего сына, взял пару полешек и отворил ещё тёплую дверку печи. Пришлось заново разжигать огонь, но даже глухой звон кресала над щепами не разбудил мальчишку. Чада всегда спят крепко. Стоян протянул заледеневшие ладони к быстро разгоревшемуся огню, с удовольствием погрелся, потом прикрыл дверцу, прислонился к изразцовому боку печи. Янушка не шла из головы. Застила взор эта девица, впору думать, что ведьма! Взаправду ведьма, только коснулась, и он не смог удержать желания, спустил семя, не воспротивился греху… Пришлось до мыльни идти, порты бросить в стирку, а домой возвращаться в одной рубахе.

Утренняя Заря лежала на лавке, мерцая солнечным камнем. Нет, не может эта боярышня быть ведьмой, вон, меч её признал, в руки дался, греет ладонь. Со времён язычницы Бояны, княгини и воительницы, ни одна женщина рода не смела коснуться её оружия. Баяли, однажды обернулась Утренняя Заря супротив внучки Бояниной да порезала той лицо. А Янушка крутит мечом да не запыхается! Сила в этой девице и внутри, и снаружи. Умна, пригожа, любознательна… Видит он её рядом: и в постели на соболях, и в гриднице на пиру, и в баньке на полке́. Закроет глаза — и вот она, Янушка, княгиня Белокаменной, по левую руку от него за столом, а детишек полна палата, и все походят лицами на него, Стояна, а очи у них карие, гречишного мёда, как у матери…

Отвалившись от печи, Стоян прибрал мечи: повесил Сварожича на стену рядом с парными дамасскими кинжалами, а Утреннюю Зарю чуть пониже пристроил. Неча ей в оружейной пылью зарастать, пусть ждёт туточки хозяйку свою новую, законную.

Свеча, разгораясь, искрила и дымилась перед иконой, а он стоял, полузакрыв глаза, и молился, то и дело осеняя себя святым крестом. Слова псалтыря, давно вбитые в голову отцом Порфирием, когда ученьем, а когда и палкой, говорились словно сами собой. А мысли то и дело сбивались. То на Янушку, то на неизбежность судьбы, то на видение кареглазых детишек… Точно таким был маленький Макарка — егоза, балабол и утеха для всех, от чернавки до тысяцкого. «Помяни, Господе Боже наш, в вере и надежде живота вечнага преставившихся рабов твоих Евпатия, Анастасию, отрока Макария. Даруй здравие и не забудь в своих мыслях Ольгу, Марию…» Стоян заколебался и добавил тихо: «И Евдокию». Да, теперича он будет поминать Янушку в своих молитвах…

«Во имя Отца и Сына, и Святога Духа. Аминь»

Стоян перекрестился медленно и широко, как учил отец Порфирий («не то в аду привяжут тебе калёное железо к руке, ако тяжко поднять да до плеча донести»), потом поклонился образу, отошёл к сундуку. Пихнув Петяху в бок, тихо сказал:

— Пробудись, тивун, мне порты надобно.

Мальчишка вскочил, затёр глаза кулаками, а Стоян потрепал его по вихрам:

— Ляг на лавку, поспи малёха ещё.

— К заутрене? — спросил Петяха сонно.

— Разбужу.

Мальчишка добрёл до лавки и кулём свалился на неё, мгновенно заснув. Стоян оделся и с улыбкой прилёг на постель, накинул одеяло на грудь, закрыл глаза. Ему сон не грозит. Мысли о Янушке не дозволят забыться…

* * *

В хоромах я едва не заблудилась. Ещё бы — столько коридоров, пардон, сеней, комнат, пардон, светлиц… Добралась до кухни, пардон, стряпошной, и остановилась перевести дыхание. Стряпуха уже растапливала печь, зевая при этом и крестя рот. Я хотела отщипнуть кусок хлеба, лежавшего на столе и показывавшего румяный бочок из-под холщового рушника, но заметила на лавке ступку с пестиком. Из камня выточенные оба, но ступка-то пофиг, а вот пестик… Форма у него ещё такая… Приятная! На баклажан немного похожа…

Недолго думая, я схватила его и сунула под плащ. Никакого хлеба и не надо, быстрее подняться в горницу и облегчить собственные страдания… Дома у меня было несколько штук фаллоимитаторов, на случай выходных, когда Матвей уезжал к родителям в Подмосковье. Он всегда ревновал меня к моим игрушкам, но пару раз играл вместе со мной. Непередаваемые ощущения… Как они остались далеко!

Пестик почти согрелся в складках одежды, когда я осторожно отворила дверь в горницу и на цыпочках прокралась в постель. Самарова тоненько похрапывала, закутавшись в два одеяла, Филомена сопела, свернувшись в клубочек, а Лукерья то и дело постанывала, шмыгая заложенным носом. Всё спокойно, бури нет. Нырнув под соболей, я спохватилась — ведь не помыла же! Эх, опять вставать, разбужу… Ладно, будем надеяться, что никаких таких микробов я никуда не занесу.

Задрать подол рубахи, отодвинуть край трусиков — как предварительные ласки. Горячий клитор, пульсирующий от одной мысли о том, чем я занимаюсь, от образа Стояна и его напряжённого члена, бугрящего порты, от предвкушения сладких минут — как куни опытного партнёра. Лизнуть горчащий специями пестик, облизать его — молниеносный минет. Погладить твёрдым, прохладным камнем влажные жадные губы, провести по промежности, словно не решаясь, вернуться к клитору и огладить его со всех сторон, оттягивая момент — подразнить немного перед неизбежным. Толстый округлый кончик, вытянутый, как попка огурца, медленно раздвигает складки, приятно холодя, нагреваясь от тела, проникает внутрь, заставляя сердце бешено колотиться, возвращается обратно по велению моих пальцев, но не выходит полностью, нет… В этом самый смак — угадать точку невозврата, после которой он выскользнет, оставив ощущение пустоты. И толкнуть его назад за секунду до этой точки. Протолкнуть глубже, чтобы дольше тянуть обратно… И ещё глубже, а потом ускорить движение… Но не стонать, иначе все проснутся! Прикусить губу, молчать, сдерживать слишком шумное дыхание! Ждать разрядки, идти к ней — секунда за секундой, неотступно и быстро.

Всем хорош пестик… Только он не Стоян, не живой, не горячий, слишком совершенный! Вместо оргазма, как бывало раньше, я получила только раздражение. Решила сдаться, хотя это было не в моих правилах. Пестик отправился под подушку, а горница наполнилась зёвами и умилительными стонами потягивающихся девиц. А мне придётся стирать трусы. Желательно, чтобы никто этого не видел… Рубаху тоже надо поменять, а то начинает потом подванивать, прямо противно.

Жуткий вопль огласил округу. Наверное, его было слышно даже в Борках. Вопль, переходящий в визг — это классика, но я всё равно вздрогнула и подскочила на тюфяке, а Филомена просто заорала в ответ. Что случилось?

Спрыгнув на холодный пол босиком, я отодвинула занавеску и увидела дивное зрелище. Княжна Самарова держала за хвост самую настоящую дохлую мышь и верещала как резаная. Постаравшись не задохнуться от смеха, я решительным шагом подошла к ней, вырвала трупик из скрюченных пальцев и отбросила подальше к двери. Сказала с упрёком:

— Чего так орать?! Это просто мышка.

— Дохлая! — Светлана тряслась всем телом и смотрела на меня с ненавистью. — Она была у меня на груди, и я прекрасно знаю, кто подложил её!

Я не выдержала и рассмеялась, представив, как ношусь по подклету в погоне за несчастной перепуганной мышкой. Ну Кусь, ну удружил! Спасибо! Во-первых, за незабываемую возможность лицезреть княжну, умирающую от страха и отвращения, а во-вторых — и это чистый сарказм — за такую подставу. Теперь она мне отомстит. Не то чтобы я сильно боялась этого, но заразу-аристократку придётся всё время держать в поле зрения… А мне неохота, да и другие занятия найдутся, поинтереснее.

Дверь распахнулась, и перед нами предстала Макария, обширные телеса которой были затянуты в рубаху с воротом, раскрытым до самых грудей. Зрелище ещё то, добавьте мощные слоновьи ноги, покрытые тёмной щетиной, и длинные жиденькие волосы цвета сивой кобылы… Тётка прищурилась и гаркнула:

— Что тута стряслося, что верещите аки козы недоенные?

Надеюсь, мой смешок она не услышала, а глаза я потупила, прикрыв ресницами. Самарова уже пришла в себя, вспомнила, что она княжна, и процедила сквозь зубы:

— Ничего, прости. Сон… Просто ужасный сон.

— Сон, баешь? Сон значится… Вы у меня больно много спите, девицы! А ну, одевайтесь, умывайтесь и пожалуйте на заутреню! А уж после я вам найду занятие! Будьте покойны!

Макария развернулась величественной каравеллой, будто это она правила княжеством, и выплыла из горницы. Я только усмехнулась. Если всё пойдёт по плану, очень скоро меня здесь не будет.

Глава 19. Почки заячьи верчёные, головы щучьи с чесноком…

Пока мы умывались в холодной воде (подогреть-то некому), Самарова бурчала себе под нос, и, похоже, это были проклятья. Я только посмеивалась, поплескав себе в лицо и утершись чистым, жёстким холщовым полотенцем. Вообще это полезно для кожи, бесплатный пилинг! Чего мне не хватало в этом мире — это резиночек для волос. Были ленты, которые можно заплетать в косу, но коса уже приелась. Хотелось завязать хвостик, выпустить чёлку, завить кудряшки, сделать крупные локоны… Перекраситься, в конце концов! Но фигвам, как говорится, индейское жилище! Носи, Янка, косу да сарафан и не возникай.

После заутрени, которую я отстояла с уже привычной скукой, Макария привела нас в светлицу с вышивками:

— Вот вам занятие. Княгиня будет вназырь разглядывать вашу работу, уж постарайтесь, как умеете.

Девицы переглянулись и побрели выбирать вышивку. Я хотела было усесться за свои вчерашние маки, но Макария придержала меня за руку:

— А ты, Евдокия Борковичева, пойди за мной. Твоё испытание почнётся сего дня.

Аж сердце в пятки ухнуло. Как это — сегодня? Кто меня первой назначил? Почему я? Ничего же тут не знаю, провалюсь с позором!

А потом я опомнилась. Ну и дура! Вселенская межмировая дура! Ведь собиралась же провалиться, чтобы с чувством глубокого удовлетворения выйти замуж за Стояна… Эта мысль вдохновила меня (не без помощи образа секси-послушника), и я, гордо вскинув голову, последовала за Макарией. Краем глаза заметила, как девицы смотрят на меня: кто с жалостью, а кто злорадно. Кому-то будет что обсудить за вышивкой.

В стряпошной уже была суета. Из жаркой печи вынимали хлеб, а на столе лежали приготовленные сырые караваи. Запах стоял невыносимо вкусный — как в пекарне, и я зажмурилась от удовольствия. Макария подпихнула меня вперёд и громко сказала стряпухе и девкам:

— Боярышне оказывать всяческое внимание и содействие! Смотрите мне, не посрамитесь!

Уплыв приглядывать за остальными невестами, она оставила меня один на один с персоналом. Я решила уточнить:

— Это я готовить буду? В смысле, я как-то с печью не очень…

— Ты, боярышня, вели, а мы сделаем, — не слишком дружелюбно отозвалась стряпуха. По выражению её лица я поняла — женщина терпеть не может, когда в её кухне хозяйничают другие. Ладно. Хорошо. Будем импровизировать.

— А можно мне пока чаю? — улыбнулась и присела за стол. Надо подумать над меню. Никаких пирогов. Определённо никаких салатов. Зима, а у них холодильников нет. А что есть? Ведь хранят они где-то мясо, рыбу, яйца?

— Можно и чаю, отчего ж нет, — пробурчала стряпуха, буравя меня маленькими, близко посаженными глазками. — Фаська, дай боярышне. А стряпать-то чего будем?

— А вы что умеете? — усмехнулась я.

— Так ить князьям служим! — подбоченилась стряпуха. — Меня Анисьей звать, тамо вон Афанасия али Фаська по-простому, а она Марфой зовётся, Марфушей. Ну то они так, на подхвате. А я и хлеб, и пироги, и щец наварю, и ушицы ароматной, а ещё вот княгиня любит икорку красную туды подпустить…

— Икорка — это хорошо, — пробормотала я и глотнула чая из кружки, которую неприветливая Фаська поставила передо мной. Икорка… Может, им бутеров с икрой наделать? Ведь у нас это деликатес, между прочим! Минуточку. Как там сказала Мария? Удивить княгиню энд компани сытным застольем… Удивить я могу… Удивлять у меня в крови. Удивлять — это вообще моё второе имя!

В голове забрезжила идея. Такая себе неплохая маленькая идеечка. Что едят в моём мире и чего не знают в этом? Мать моя повариха, шаурму! Шаурмечку, шаурмяшечку, шауремочку мою любимую! Ну а что? Ничего особенного не надо, а должно получиться сытно и необычно. Так. Лаваш заменим блинами, курячье мясо, небось, найдётся, а там по вдохновению овощей, салатик… И икру туда тоже! Икрой блюдо не испортишь, это я вам ответственно заявляю, тем более красной!

— Скажите-ка мне, Анисья, — вкрадчивым голосом произнесла я. — Что вы знаете о соусах?

Положение дел в этой части галактики оказалось весьма плачевным. Соусов на застойной консервативной Руси не знали от слова совсем. Помидоров тут и в помине не было. Про картошку я знала — только Пётр Первый завёз её из Голландии, а пока на полях царила капуста, репа и свекла. Бледно-жёлтое подобие морковки огорчало. Зато в леднике, куда отвела меня Фаська, стояли бочки, набитые маринованными огурцами.

— Тутака хрустячие, — объясняла чернавка, маша рукой направо и налево. — Тамака мяконькие, энти с хреном, а энти с капусткой. Яблоки мочёные, груши. Капуста с вишней, капуста с хреновым листом и свеклой, а энта — с морквой и брюквой. Тутака у нас грибочки, тутака рыжики, тутака опята да маслята.

— О-хре-неть, — только и смогла произнести я в конце этой экскурсии. Бочки поражали воображение. И их количество, и их пузатость. Жратвы тут… Есть не переесть!

— Знаешь что? Давай-ка всего понемножку поднимай в кух… стряпошную, — распорядилась я и огляделась: — А из молочного у вас что есть?

— Свежее млеко только недавно притащили, наверху в кадушке стоит. А тамака у стеночки в жбанчиках сливки, сметанка, простоквашенка. Чего душа желает!

— Масло растительное?

— Эвона в кувшине конопляное, поред льняное. Какое надобно?

— Оба, — рассеянно ответила я, рассматривая аккуратные кулёчки из белой холстины, завязанные шнурками. — Это масло сливочное, что ли?

— Оно, боярышня. Чистые сливки, сама била в жбане, руки малёха не отвалилися.

— Маслобойку не судьба изобрести? — проворчала. Ох, походу, я тут индустриальную революцию произведу. Локального масштаба… Ну а что? Пара венчиков, две шестерёнки, ручка и жбан. Крутим ручку, сбиваем масло. И песенку поём…

Янка, хорош отвлекаться на рационализаторские мысли! Ужин надо, а у меня ещё конь не валялся… Подхватив белый кулёк и сунув его под мышку, я взяла оба кувшина с маслами, пошла к лестнице погреба. Сзади тащилась Фаська и бурчала себе под нос:

— Ох уж эти мне боярышни… Ум потеряли, чисто малахольные, сами носют, сами мож и стряпать собрались…

Ну, извини! Я мысленно показала чернавке язык. Кто виноват, что я привыкла сама делать, а не распоряжаться и рассиживать в ожидании? А почему бы и не стряпать самой? К печи я, конечно, подходить не умею, а вот салатик порезать, шавушку завернуть — это с радостью! Салатик, блин… Тут целый винегрет получится! Свекла, капуста, маринованные огурчики… Ещё и грибов туда порезать, заправить конопляным маслом, пусть давится княгиня! Картошки, правда, нет, но вместо неё можно положить репу или какую брюкву… Это не проблема. Майонез для шаурмы тоже сделать можно, вон Фаська будет взбивать масло с желтком. Куриное филе или свинячье найдётся, надеюсь. Капусту, грибы и морковку, луком заполировать, в блины завернуть… Это всё фигня. Что делать с десертом?

Мы с Матвеем любили вечерами (когда таковые выпадали свободными) обжираться самодельным сливочным мороженым. Причём миксера в доме не было. Взбивали сливки по очереди, а отдыхали, тряся рукой, чтобы расслабить мышцы. Вот такое у нас было хобби… Взбивалось, в принципе, легко, но долго. А теперь в моём распоряжении целых две чернавки, отчего же не воспользоваться?

Через час стряпошная была полна дыма, пара и любопытных глаз. Даже Кузьма, приволокший бадью свежей ледяной воды, остался на несколько минут поглядеть, «чегой-то туточки боярышня непонятного задумала». Впрочем, Анисья быстро выпроваживала незваных гостей, да ещё и грозилась плетьми, ежели начнут языками трепать. Мне было не до них. Едва решили вопрос с картошкой, бросив вариться в чугунок с десяток репок среднего размера, возникла проблема венчика. Венчика попросту не было. Заменить его вилкой не удалось по причине полного отсутствия таковых. Это я знала давно, потому что мы ели либо руками, либо широкими круглыми ложками, но надеялась, что в княжьих палатах найдётся цивилизованный столовый прибор. А вот шиш мне. Пришлось импровизировать.

Кузьма зело удивился, когда ему велели вбить чистых новых гвоздей в деревянную плашку и прикрепить её на длинную ручку. Он чесал в затылке, крякал, примеряясь и не понимая, что именно от него хотят, ворчал на тему ненужных приблуд. Пришлось популярно объяснить ему, что ужин готовится для княгини, и без этой приблуды никак не обойтись. Княгиня здорово припугнула мастера, и вскоре самодельная вилка была готова. Девки принялись взбивать жирнючие сливки в деревянном жбанчике, посмеиваясь и перешёптываясь о моей персоне. Блажь, говорили, когда я приходила смотреть готовность сливок и просила не толочь, а нежно покручивать запястьем. Ничего, вот будет готово мороженое — облизываться будут, а не дам. Ибо нефиг.

Анисья пекла пресные лепёшки, в которые мы собирались заворачивать начинку. Тут всё просто: вода, мука, соль, конопляное масло. Как на пиццу тесто. Только раскатывать надо тоненько. Стряпуха оказалась мастерицей и всё сразу поняла. Лаваши получались отличные, сердце пело, всё дрожало внутри от предвкушения. Шауремочка моя!

Пока все были заняты делом, я не сидела сложа руки, а вдохновенно смешивала ингредиенты на винегрет. Шаурму решила сделать минималистичной: лук, капуста, мясо, а вот с винегретом разошлась на всю катушку. Даже мочёных яблок туда покромсала. Получалось вкусно. Необычно, не как дома, но вполне приемлемо. Даже репка не портила общее впечатление, хотя я и боялась.

— Боярышня, глянь-ка, готово али как? — позвала меня Фаська. Я посмотрела в жбанчик — гребешки чуть затвердевших сливок прямо порадовали. Всё идёт по плану!

— Готово! Куда поставили охлаждаться молоко с яйцами?

Марфуша метнулась в сени и принесла с морозца чугунок, в котором мы подогрели желтки с мёдом и жирное парное молоко. Аккуратно ложкой выложила взбитые сливки, перемешала так, чтобы не было комочков, и велела:

— Прикрой хорошенько и поставь на мороз.

— Поново? — удивилась чернавка, но пошла выполнять. Поново, деточка, поново. Это же мороженое, а не сливочный крем!

Куриные грудки последовали в печь вместо заготовленных лавашей. Я снова пересчитала тоненькие лепёшки, хмурясь. А вдруг не хватит? У нас их вышло сорок. Княгиня плюс княжич, плюс княжна. Плюс человек двадцать бояр, плюс тысяцкий, плюс сотники. Если предположить, что этих последних будет десять, то каждому достанется и ещё останется. Так. Самое главное. Мазик!

Фаська только-только отдохнула руки после сливок, как я подсунула ей ополоснутый жбанчик и вилку-самоделку:

— Давай, теперь будем соус делать.

Девчонка посмотрела на меня, как будто я — Сталин, репрессировавший всю её семью, но ничего не сказала. Походу, в своих молитвах она меня не упомянет.

Два желтка, соль, чёрный перец «ох и дорогущий, зараза, а что в нём такого, не пойму» размешать и вливать понемногу пахучее конопляное масло. От льняного я, поразмыслив, отказалась, ибо оно оказалось зеленоватым и странным на вкус. И взбивать точно теми же движениями, что и сливки. Фаська, бурча, принялась за работу, а я освободила место на столе под шаурмячную…

— Экая ты, боярышня… — Анисья покачала головой, глядя, как я раскладываю ингредиенты по столешнице. — Неуёмная! Али стряпух нет у вас в усадьбе?

— Есть, — мурлыкнула я в такт песенке, которую напевала про себя. — Так самой же интереснее! Я вообще много чего люблю делать сама.

— Не твоя это работа, — поучающим тоном заметила Анисья. — Чай не в крестьянской избе жить собралася. Ить княгиней станешь, коли приглянешься! А княгине должно время проводить в заботе о муже да вышивкой заниматься. Коли сама княгиня почнёт в стряпухины дела мешаться али стирать порты на реке — кому ж тогда землями управлять?

Хм, какая интересная мысль! Чего там управлять-то? Пусть мужик управляет, он для этого поставлен князем. Хотя вон Мария говорила, что брат её ни на что не способен. Не-е-ет, колись оно ежом, пускай Самарова всем занимается: и хозяйством, и прислугой, и землями, и муженьком пусть тоже командует. Мне этого и даром не надо. Только Стоян, только счастье!

Ещё час мы собирали отдельные ингредиенты в полноценную шаурму. С непривычки дело шло медленно, а мой внутренний перфекционист желал, чтобы каждая штука была прекрасной, чтобы точно соответствовала той шаурме, которую мы покупали у дяди Анзура на площади рядом с домом. Древнерусский кебаб получился пахучим, жирненьким, пах чесноком и сушёным эстрагоном, который совершенно неожиданно оказался в наличии в стряпошной.

Винегрет разложили по большим салатницам, которые Аксинья упорно звала чиниями. Мороженое ещё раз взбили вилкой и снова сунули на мороз. Потом, при подаче, украсим красными ягодами мочёной клюквы. Получится непередаваемое сочетание кислого и сладкого.

Анисья разогнула спину, покряхтела, окинув критическим взглядом стол с тарелками, и заметила вполголоса:

— Ох, будут завтречка наше бояре дристать от этих чудес!

— А вдруг не будут? — скривила я рожицу и подумала, что так даже и лучше. Так я точно провалю это испытание. Надёжный способ, всем невестам советую.

— Шла бы ты, боярышня, приоделась да прихорошилась, — скосила на меня глаза Аксинья. — Тебе надобно прислуживать-то. Подашь чарочку княгине, опосля княжичу…

— Ну нифига себе! Я готовила, я и подавать должна?

— Так ить хозяйка будешь! — удивилась моему возмущению стряпуха.

— Ай, буду, хрен с вами, — отмахнулась я и вышла из стряпошной. Пока поднималась в горницу, думала, что надо бы заготовить какую речь. Ну там, поблагодарить за внимание, за данную мне возможность, за гостеприимство… Ладно, сымпровизирую чего-нибудь. Наряд — вот моя главная проблема. Ну, платье какое-никакое найду в сундуке. Есть там и мягкие войлочные тапки типа сапожок до щиколотки. Бусики-шмусики, браслетики какие… А для усиления эффекта надо накраситься, как эти чучела — мука, свекла, уголь. Интересно, как они мукой пудрятся — без основы? Или мажутся чем-нибудь? Блин, как тут всё сложно…

Оделась я и прихорошилась, слава ёжикам, без компании, ибо остальные невесты сидели в светлице и прилежно вышивали. Основательно перерыв шмотьё в сундуке, лихорадочно вспоминая наставления Прошки по поводу слоёв одежды, я выбрала длинную рубашку из тонкого беленого полотна, по подолу, низу рукавов и вороту которой тянулись плотные широкие полосы красной цветочной вышивки. На рубашку натянула платье цвета августовского бледного неба. Все кромки платья были обшиты тесьмой, в которую явно были вплетены золотые нити. Из такой же тесьмы оказался и двухметровый поясок с кисточками на концах. Пришлось обмотаться им вдвое, чтобы не болтался по ногам. Видать, Богданушка потолще меня была. Расчесала волосы и заплела аккуратную низкую косу, вплетя с середины голубую ленту. Голову покрыла тончайшим кружевным платком, а поверх обвязала лежавшей в ларце нитью каменных бус разных цветов. Вроде так носили… Пусть будет, в крайнем случае, введу новую моду.

Лицо надо было набелить. Грациозной ланью я метнулась в стряпошную, ничего не объяснив ошарашенным моим вторжением работницам, схватила плошку муки, уголёк из печи и половинку свеклы, снова убежала наверх. Три раза начинала, три раза смывала всё с морды лица, пока, наконец, мука не легла более-менее ровно, а не валялась комками по лбу и щекам. Повозюкав свеклой по скулам, обрела слегка нездоровый румянец — чахоточная в последней стадии! Выдавила немного сока и пошлёпала обмакнутым в него пальцем по губам. Ну а напоследок нарисовала себе прекрасные соболиные брови. Ну как соболиные… Почти брежневские. Поуже чуток всё-таки. К брежневским я пока готова не была, даже ради провала испытания.

Глянула на себя в зеркальце и вздохнула:

— Ну всё. Прынцесса! Не, не прынцесса. Королевна!

И подбоченилась, как Чурикова в старом мамином любимом фильме. Потом отмахнулась от своего отражения и полезла в ларец. Достала и взвесила в руке три мешочка с камнями. Лучшего случая не предвидится, чтобы их отдать. Тётка велела лично передать, но мы не пойдём лёгким путём. Вон, завязочки есть, можно привязать к кубкам. Главное, не ошибиться, а поэтому пойду к чернавке, которая будет сервировать стол. Взятка это, ясен пень, но с такой красотой, как у меня, да с таким угощением никакая взятка не поможет.

Предзакатное солнце щедро лило оранжевый сироп через окна в трапезную. Я оглядела накрытый стол и склонила голову набок. Получилось более чем прилично. К моему угощению Анисья по собственной инициативе прибавила плошки с капустой, огурчиками, свеклой, грибами. Кувшины с медовухой, пивом и дорогим бизанским вином теснились между блюдами с шавушечкой. По моему настойчивому требованию Фаська собрала со всех хором разнообразные маленькие плошки и теперь, пыхтя и отдуваясь, расписной ложкой пыталась наполнить их сладким мороженым. Марфуша следила через плечо, дивясь необычному десерту, и аккуратно раскладывала сверху по три-четыре клюквины. Всё было готово. И меня взял мандраж. Мама дорогая, как всё пройдёт?

Правда, насладиться тревожной дрожью я не успела. В трапезную вплыла величавая княгиня, за ней семенила бледная, как смерть, Мария и подволакивал ноги княжич. Девки-чернавки выстроились сбоку, чтобы не мешать проходу, и я во главе. Глаза опустила, как они, стиснула край платья пальцами и долго смотрела на свои побелевшие костяшки, пока шуршало платье княгини.

За ней вошли и долго рассаживались бояре в шубах, воины в кожаных доспехах. А я думала только об одном — как бы выглядел в таких доспехах Стоян? Наверное, ему идёт. Вот бы посмотреть… Вот бы он был здесь, в трапезной, да попробовал бы мою шаурму… Понравилось бы ему? Или скривился бы, отплёвываясь?

— Ну что же, боярышня Евдокия из Борков, — молвила княгиня важным голосом, когда шум стих. — Налей-ка мне вина в кубок.

Вздрогнув, хотя и ожидала чего-то подобного, я взяла кувшин с края стола и пошла вдоль стеночки к месту, где сидела княжеская семья. Обогнула по правую руку княгиню, налила ей в кубок вина и по давней привычки официантки сделала то же самое для княжича. Он поднял лицо, и на меня глянули тёмные серьёзные глаза, окружённые веером чёрных ресниц.

Сглотнув, я моргнула пару раз, но видение не исчезло. Стоян сидел на месте княжича, разодетый, как жених. А хорош-то как, хорош! Аж слёзы из глаз от такой красоты: рубаха с вышивкой по вороту, кафтан с золочёными вставками, плащ с пряжкой у горла, а на пряжке орёл летит, раскинул крылья. Шапка с мехом. Неужели не снимают её, когда едят?

Стоян?

Княжич — это Стоян? Ах, подлюка! И ведь молчал, как рыба об лёд! Ни словечком не обмолвился, что он и есть жених… Вот козлина! Твою ж налево… Даже матерных слов уже не хватало. А этот… нехороший человек с улыбкой протянул мне кубок:

— Налей и мне, Евдокия.

Налью. Ох налью! Налить бы тебе на башку твою дурную, но, думаю, княгиня не оценит моего жеста. Ну, я и налила. Случайно. На рубашку и порты. Плащ пожалела — красивый, дорогой, наверное.

Стоян остолбенел с протянутой рукой. По одежде расплывалось отвратительное розовое пятно, которое три не три, а не отстираешь. Бояре зашумели, а со стороны дружины послышались смешки. Пусть ржут. Вот стану княгиней — покажу им Кузькину мать! А пока…

— Ой, прости, прости, княжич! Я не нарочно, прости, пожалуйста!

И бросилась промокать холщовой салфеткой его порты. Отметила походу вздыбившийся холм между ног, шепнула тихонечко, чтобы никто больше не расслышал:

— Если ты думаешь, что я отомстила — забудь. Месть ещё даже не начиналась.

А выпрямившись, поклонилась чуть ли не в пояс:

— Прошу прощения за свою неловкость. Отведайте угощения и не держите на меня зла!

— Сядь и ты с нами, Евдокия, — голоском трепетной лани предложила тихоня Мария.

— Прости меня, но моё место пока ещё не за этим столом, — ответила ей с достоинством и вышла из трапезной, стараясь выдать перекошенный от злости рот за милую улыбку.

Глава 20

Матвей открыл дверь ключом и с ходу принюхался. Гарью не пахло. Выдохнул. Это был самый навязчивый его страх с тех пор, как Дана поселилась в квартире — что она спалит кухню. Или зальёт ванную. Но вот уже несколько дней его мрачные прогнозы не оправдывались. Более того, Дана активно занималась хозяйством. То полы выдраит с раствором жуткого хозяйственного мыла, которое уговорила купить, то постирает в ванне шторки руками, радуясь, что вода горячая… То приготовит совершенно невообразимое нечто, которое оказывается жуткой вкусняшкой!

Вот и сегодня с порога на него пахнуло выпечкой. Только сейчас Матвей понял, как был голоден целый день! Сбросив ботинки и куртку, он позвал:

— Дана! Ты где?

— Я тут, — донеслось из комнаты.

Матвей не смог удержаться и всё же заглянул вначале в кухню. Источающая тёплый домашний запах вкусняшка лежала под полотенечком на столе, но приподнять его, чтобы посмотреть, он не успел, потому что Дана подошла сзади и стащила с головы шапку:

— Ужель стоя есть собрался?

— Нет, — виновато ответил Матвей. — А что это?

— Кулебяка.

— О, а кулебяку я знаю, — обрадовался он. — Мы её покупаем в супермаркете напротив метро.

— Ну, уж моя всяко вкуснее будет, — мягко улыбнулась Дана.

— Сейчас проверим!

Живот выразительно пробурчал что-то вроде «Скорее бы!» Матвей потёр руки, плюхнувшись за стол:

— Ну, давай!

Дана метнулась к духовке, полотенечком схватила сковороду с высокими бортиками, поставила на стол, подложив разделочную доску, отрезала кусок и лопаточкой положила на тарелку перед Матвеем. Подала вилку, нож и замерла в ожидании.

Матвей торопливо отрезал кусочек запеченной в тесте рыбы, положил в рот, прожевал. И наморщил лоб:

— Дан, ты рыбу откуда взяла?

— Купила! — гордо ответила девушка. — А что такое случилось?

— Целую рыбину?

— Ну да…

— А ты её чистила? Потрошила?

Дана широко распахнула глаза, испуганно глядя на него, потом прошептала:

— А её надо чистить?

Матвей крепился недолго — рассмеялся, выплюнув кусок кулебяки в салфетку. Слёзы блеснули в глазах Даны. Бедный ребёнок! Расстроилась… Он вскочил, замявшись на секунду, но всё-таки обнял Дану, прижал к груди и закачал:

— Ну чего ты? Не плачь из-за ерунды! Забыла и забыла, ничего страшного. Давай закажем пиццу, а потом я тебе покажу пару суперских сайтов с пошаговыми рецептами…

Её руки скользнули по талии, Дана с детской непосредственностью приникла к нему — доверчиво и открыто, подняла лицо с дорожками слёз на щеках:

— Давай!

Ему захотелось стиснуть её до боли, зацеловать, сорвать одежду и насытиться, наконец, этим телом, но Матвей взял себя в руки. Нечеловеческим усилием воли. И сказал чуть дрогнувшим голосом:

— Тебе с сыром или с грибами?

* * *

— Пришлась ли тебе по нраву нынешняя вечеря?

Мария подняла голову от вышивания и взглянула на мать. Та читала при отблеске многих свечей дорогую книгу из Бизантии, расписанную монахами. Лицо княгини Белокаменной казалось безмятежным, но Мария знала, что это всего лишь маскарад. Матушка озабочена. Крохотная складочка меж бровей выдаёт её. И не о вечере хочет говорить. О невесте. Что же ответить?

Мария знала, что зависима от матери и от брата. Вот уже два года ходят разговоры о сватах из Нововолоховских земель, да только сватов тех никто так и не видал. Временами Марии хотелось убежать из хором хотя бы с сотником Михайлой, обвенчаться с ним в маленьком монастыре на границе княжества и жить где-нибудь в лесу, далеко от матери, от бояр и от дел важных… Но молитва и епитимьи пока спасали от беды. А ещё живой ум, который надо было прятать да притворяться тихой и милой девицей.

— Дивные кушанья пробовали мы сего дня, — осторожно ответила Мария, накладывая стежок за стежком львиную гриву.

— Дивные-то дивные… Уразумела ведь, о чём я толкую, лисица!

Со вздохом Мария склонила голову над полотном:

— Уразумела. Чудная она, эта Евдокия. Али мне по нраву.

Княгиня отложила книгу, встала, запахнув опашень, прошлась по светлице, обняв руками плечи. Задумчиво сказала:

— Вельми чудна. Баяли мне, что глупа и капризна, да нешто не верится теперь…

— Скрытна, — качнула головой Мария. — И сильна.

— Светлана тоже сильна, — возразила княгиня, глядя, как метель поднимает вихри снежинок за окном. — Нешто зябко мне…

— Позвать Федору, пущай подкинет дров в печку?

— Не нать. Светлана мне по нраву. А тебе, значит, Евдокия…

Мария усмехнулась одними губами. Эх, матушка, матушка! Разве ж им решать, кто достоин править княжеством поред Сергия? Сам он решать должон. Хотя и не будет…

Дверь в светёлку скрипнула, и вошёл, пригнувшись, сам братец.

— Матушка, сестрица, о чём келейничаете?

Он чмокнул походя Марию в макушку и плюхнулся седалищем на лавку, крытую тяжёлой тканиной.

— О невестах твоих, Сергий, — ответила княгиня. — Да о вечере сего дня. Сладкое больно лепо вышло, нать стряпухе велеть готовить почаще. Что мыслишь?

— Мыслю, толковая хозяйка выйдет из этой девицы, — равнодушно ответил брат, и Мария удивлённо хлопнула глазами. Ох, темнишь ты, Сергиюшка! Ох, скрыть нешто хочешь!

— Она вино на тебя пролила, криворукая!

— Так ить волнительно, небось, было. Да и не станет прислуживать за столом боле. Негоже хозяйке.

Как ты уверен в себе, Сергий. Мария подняла на него взгляд, поймала улыбку в глазах и уразумела, наконец, что верно Евдокию выбрала для брата. По нраву ему эта дикарка из Борков.

Что ж, так тому и быть. Только матушка не скоро примет его сторону. Коли примет.

— Да и стати в ней нет особливой. То ли дело — Самарова. Вот где и краса, и коса, и на троне княжьем сядет как влитая! Невеста достойная, и в роду у ней как на подбор одни мальчишки да по паре девок токмо.

— Ну так и у Евдокии род не последний. Батюшка её вроде как с отцом в походы хаживал.

— А матушка родами померла. Уразуметь надобно — может и сама помереть, и ребёночка с собой забрать.

Брат встал — резкий, смурый, точно отец их покойный — и сказал глухо:

— А я верую, что пошла Евдокия в Боркову породу. Ни снег, ни зной её не возьмёт, что уж о женских хворобах баять! Крепка девица телом и духом, уж не Настька малахольная точно. Хочу Евдокию, и точка!

Княгиня обернулась, и лицо её показалось Марии серым и больным в свете свечей. Ох, не к добру это. Надо матушке дать покой, надо поберечь её маленько. Уже хотела подняться, дабы усадить княгиню в кресло, но та отмахнулась рукой:

— Сиди, Машка, не встревай. А ты, Сергий, вбей себе в башку — твои хотения мне мало любопытны. Хоть ты мне и сын любый, единственный теперь, али перво-наперво мыслить нать о продолжении рода да о городе нашем белокаменном. Да о землях. Тебе наследника нать, а мне преемницу, что его вырастит да тебя окоротит в неумерных рвениях! И доста бегать на реку мечом махать по утрам! Князем вскорости станешь, а всё по-монашьи мыслишь!

Она покачнулась, будто силы покинули её, но брат успел подхватить под руки и усадить в кресло:

— Матушка, что с тобой? Мария, зови Федору, пущай принесёт чего горячего!

Вскорости в светлице засуетились, забегали чернавки, и Мария, пользуясь этим, шепнула брату:

— Ступай, Сергиюшка, с утречка к матушке явись! Завтра твоя ненаглядная за вышивку сядет, уж я ей подскажу нужные ниточки и узоры. А на речку к ней не ходи боле! Узнает кто — позора не оберёшься!

— Откуда ты…

Сергий схватил её за руку, стиснул до боли, а Мария улыбнулась, сквозь зубы ответив:

— Бога благодари, глупый, что моя Глаша за тобой приглядывает, а не матушкины дружинницы! Ступай же.

Сплюнув с досады, брат ушёл, стуча коваными каблуками сапог по доскам сеней. Мария потёрла покрасневшее запястье и стёрла улыбку с губ. Старшой братик, а ни бельмеса в жизни не понял. С самого рождения, с первого крика они не распоряжаются собою. Всем заправляют отец, мать и бояре.

* * *

Мои сокамерницы и подруги по несчастью, читай, невесты, уже отошли ко сну, утомлённые трудовыми буднями в вышивальне, когда я решила сделать вылазку на кухню и нажраться, как свинья. Опционально — набухаться. Ибо сил терпеть неведенье уже не было. Получилось только со второго раза. В первый в сенях и комнатах началась непонятная беготня, чернавки шныряли туда-сюда, и я предпочла переждать в горнице. Из их всполошённых ахов я поняла, что кому-то нездоровится. Небось, анемичная Мария заболела.

В любом случае, в стряпошную я всё равно спустилась. Когда мне хочется есть, меня не остановит даже танк, что уж говорить о служанках и самой княгине. Тёплая печь грела ещё немного, на лавках сопели Фаська с Марфушей, укрывшись тулупами, а на столе стояли остатки сегодняшнего угощения.

— От поганцы, — приговаривала я, набирая на тарелку ручной работы две шаурмы, три ложки винегрета, солёных грибочков, пару огурчиков. — Не доели! Ну и ладно…

Кувшин с вином тоже пригодится.

— Ничего… Вот стану княгиней — будут у меня шаурму жрать на завтрак, обед и ужин!

И мороженого тоже взять. Ретрограды. Чем им мороженко не угодило?

Всё съем. А они — сами себе злобные буратины.

Нагруженная едой, я с трудом поднялась на второй этаж, очень сильно постаралась не скрипнуть дверью и сгрузила всё на свою постель. Вместо ночника у нас был очень красивый камень, который заряжался целый день, а потом до утра отдавал слабенький зеленоватый свет. Не ярко, конечно, но мимо рта шаурму не пронесу.

Устроив свой маленький пикничок, я осторожно села по-турецки в самую середину, задрав рубашку, чтобы не мешала, расстелила прихваченное полотенце и взяла в руки мою прелес-с-сть…

Нет, вкус, конечно, не тот… Совсем не тот… Но текстура очень похожа. Просто глаза закрыть, отрешиться от грибов и отсутствия салата, забыть про печной дым, представить, что мазик на подсолнечном масле, и… Ложки-матрёшки, шавушечка дяди Анзура! Без лишней скромности, просто один в один! Мы с Матюшей позволяли себе её купить всего пару раз в месяц — всё-таки здоровый образ жизни, то да сё. Но зато наслаждались по полной программе. С пивом, с обязательной халвой, которую делала матушка дяди Анзура, с хворостом… Как это было вкусно! Как это было давно…

Я глотнула вина прямо из кувшина, вытерла рот и вдруг подумала, что нахожусь в этом мире всего неделю. Неделю, Карл! Семь дней назад я ещё планировала, в какой комнате Мишкиной дачи проведу потрясную ночь с Матвеем, а сейчас жру самодельную шаурму в горнице белокаменной столицы княжества в параллельном мире… Ага, и раздумываю, как победить спящую за ширмой соперницу в борьбе за право обладать большим членом княжича. Прямо задача века…

Стоп, Янка. Подожди-ка, осади коней. Что, вот так сразу забыла про Матвея, про свою жизнь, про все проекты, давно построенные и утверждённые? Собралась здесь куковать остаток дней и рожать детишек для Стояна? Стать такой же каргой, как и его маманя, забить на себя, помереть в сорок лет седой и измождённой?

Мне стало себя очень жалко. Вот прямо до слёз, которые незамедлительно брызнули из глаз. Пришлось даже хлебнуть большой глоток вина, после которого состояние моё слегка улучшилось. Мороженое начинало таять, и я с удовольствием слопала два шарика. Больших шарика. Заполировала их ещё вином. Жизнь определённо налаживалась. Да, Стоян. Да, княжество. А что поделать? Никто не говорил, что будет легко. Кто знает, вернусь ли я домой? Кто знает, увижу ли вновь Матвея? А может, он вовсе и не моя судьба… Может, моя судьба именно здесь, в этом чудаковатом параллельном мире?

* * *

Он поправил прядку волос, щекотавшую его ухо, и покрепче обнял Дану. Она тихонечко промяукала что-то и причмокнула губами. Матвей провёл пальцем по её щеке и улыбнулся. Совсем как ребёнок спит… Такая милая, такая нежная, такая женственная! И совершенно неожиданно сексуальная. Стеснительная… Но не жеманная. Натуральная, настоящая, женщина. Уже.

Всё случилось само собой. После пиццы с бокалом красного вина они долго болтали про разные яства, которые готовили поварихи в древней Руси, потом ради смеха искали их рецепты в интернете, а потом наткнулись на страничку с описанием свадебного пира. Дана с грустью посетовала на то, что никогда никто её теперь не посватает, не позовёт замуж, и помирать ей старой девицей. Тогда Матвей встал на колено и предложил ей руку и сердце. Правда, без кольца. Но пообещал, что и кольцо, и шампанское будут обязательно, попозже. И свадьба будет. А Дана бросилась ему на шею со счастливым видом… Ну, а там уже вопрос гормонов.

Она оказалась девственницей, но уговаривать себя не заставила. Видно, что тоже хотела этого. Стонала и вскрикивала не то от боли, не то от изумления самим процессом и тем, как её тело с готовностью откликается на ласки Матвея. А ему самому сперва казалось, что в его постели снова Янка, но потом… Дана была совсем другой. Ведомой. Доверчивой и многогранной. С ней любые привычные позы приобрели совсем другой смысл и вывели на новый уровень удовольствия. С ней Матвей не занимался сексом — они занимались любовью.

Рука Даны скользнула в полусне по его животу, и Матвей ощутил знакомое возбуждение. Член наливался кровью, требуя новой порции ласк. О да, детка! Повернись на бочок… Вот так… Спи. Большие груди с крохотными бусинами сосков так удобно ложатся в руки. Изгиб ягодиц, несовершенных, но таких желанных, словно создан для его паха. Их тела вкладываются друг в друга, как будто две части Лего, как будто кто-то сознательно подогнал детальки до миллиметра, до полградуса, до полной гармонии…

Быть может, Дана и есть его судьба? Его суженая, навеки, на всю жизнь?

* * *

Вжик, вжик.

Камень скользит по клинку, мягко, ласково, будто гладит светлую сталь. Оружие надо точить, даже если не рубишь врага. Надо любить его, относиться к нему, как к своему брату. Жалко, что брата Стоян так не любил никогда, как свой меч.

Вжик, вжик.

Брат, брат… Пошто оставил их, пошто оставил княжество? Неужто так любил жену и сына? Можно ли любить до той грани, чтоб жизнь отдать и не задуматься? Стоян не знал, каково это. Его уделом должна была стать жизнь монашеская, ряса, ризница, молитва. Служение народу для старшого сына, служение Богу — для меньшого. С семилетнего возраста Стоян чаще бывал в церкви, чем в хоромах. Отец Порфирий не жалел для его ни слов, ни тычков, хотя на похвалу бывал скуп, однако его похвала была дороже всего. Понимал Стоян, что из любви наказывает священник, не из злобы. А родной отец, батюшка-князь, токмо старшого жаловал, про остальных детей отзывался с неохотой, будто и не было их. Мария-то понятно — другому двору рождена, выйдет замуж и уйдёт, али ценна невестой. Можно думать, с кем союз скрепить, с кем заручиться. Меньшой сын — лишь обуза. Корми, одевай да учи, а пошто? Всё одно в монахи, в целибат да святость. Кому та святость нужна?

Вжик, вжик.

Не дожил отец до того дня, как погиб его старшой, любимчик. Из-за бабы-дуры погиб, сына спасаючи. А меньшой, заноза, огузок, сядет вскорости на место княжье, на трон, шелками обитый да камнями защищённый. Не может Стоян бросить отцу в лицо свою злость. Не может показать, каким стал назло всем. Да и не отцова заслуга в том. Порфирия, священника, заслуга.

Вжик, вжик.

Сварожича Стоян получил в тот день, когда церковник поймал его на задворках мыльни. Девки голышом в снегу купались, ладные, крепкие, белотелые… Выскочили из баньки с визгами в сугроб, мешанина из титек, ног, рук… Даже дружину удаляли в банный день из двора, чтоб не маялись соблазном парни. А Стоян спрятался да подглядел. Уж как с удом совладал — сам не помнит. А отец Порфирий подкрался, за ухо оттащил от бревенчатой стены. Стоян думал — выдаст палок по седалищу да сотню поклонов отбивать ночью за епитимью. Ан нет. Меч принёс, дал в руки, словно сокровище небывалое, да велел упражняться каждый раз, как прильёт желание плотское ко чреслам. Запугал ещё — мол, с таким орудием, как в портах Стояновых девку порвать насмерть можно. «Посему, сын мой, не бери грех на душу, молись, маши мечом, стань лучшим среди монахов воином, дабы себя сберечь да церковь не посрамить».

Вжик, вжик.

Янушка… Боярышня Евдокия… Любая, дерзкая, горячая! Шаловливая и опасная, аки дрекавка. С ней невозможно усмирить плоть, да и боязно — вдруг порвёт, вдруг покалечит? Не простит себе никогда ведь… А как по-иному? Видно предначертано им маяться всю жизнь. Али без Янушки он не сможет. Молиться нать. Просить Бога о милосердии, о продолжении рода, чтоб дал этой девице вытерпеть и не разлюбить Стояна…

Вжик, вжик. Готов меч. Острый — волосок на лет перерубит. И Стоян готов. Пора. До рассвета всего ничего осталось.

Глава 21

Проснулась я на рассвете. Ясное дело, отчего. В туалет захотелось. Неудивительно — кувшинчик вина выдула вечером! Да ещё солёного налопалась… Пришлось вставать, одеваться и тащиться вниз. Но это и к лучшему: заодно верну посуду, правда, пустую. С небольшой долей удачи никто и не узнает, что я пировала ночью в горнице. Мало ли, может, у них тут такое не принято…

В стряпошной жизнь ещё не началась, чернавки всё так же спали по лавкам, а нерастопленная печь смотрела на меня огромным чёрным зевом. Удача посетила меня. Поставив блюдо и кувшин на стол, очень сильно постаравшись не звякнуть и не стукнуть, я задом вышла в сени и быстрым шагом направилась к выходу во дворик. Голова немного кружилась с вечера, тяжёлая и гудящая, но морозный плотный воздух освежил её, проветрил и опустошил. Хорошо-то как! Как там Иван Васильевич говорил? Лепота-а-а! А не прогуляться ли мне до речки, не выбить ли пьяную дурь из организма посредством тяжёленького женского меча? Не облагородить ли вид на лес молодым послушником, который неожиданно оказался княжичем и моим возможным женихом? Конечно, я обещала ему мстю, и она будет, и будет она страшна, но не сейчас. Попозже. После свадьбы. А пока можно и помиловаться под причалом…

Я скользнула в проход между избами и услышала сзади тихий низкий голос:

— И куда это боярышня собралась на рассвете одна?

Плащ мой словно зацепился за гвоздик, не давая удрать, и пришлось обернуться. Высокая нескладная девица в мужской одежде, в кольчуге, с косой, окрученной вокруг головы, смотрела строго и осуждающе. Похожа на охранницу княгини, но не она. Может, у будущей свекрухи их несколько?

— А тебе, прости, какое дело? — вежливо ответила я, пытаясь вырвать ворот плаща из цепких обветренных пальцев девки.

— Княжна Мария, храни её Господь, велела присматривать за тобой. Негоже шляться по городу в одиночку.

— Так что, ты меня проводишь, что ли? Свечку подержишь? — съязвила я. Девка криво улыбнулась:

— Провожу. До горницы.

— Интересно, как? Будем драться, крик поднимем. Сбегутся все…

— Не будем.

Она выпустила мой плащ, улыбка стала шире и чуть слаще:

— Ты же не глупа, вроде как метишь на место княгини. Должно бы самой уразуметь — негоже. Муж твой будущий как тебя уважать станет, ежели бегаешь за ним?

— Я не за ним, — пробормотала и нахмурилась. Святые персидские котята… В чём-то эта каланча несомненно права. Я ломлюсь в чужой монастырь со своими порядками и считаю, что всё в норме. А Мария, видно, и правда, ко мне прониклась… Не от чистого сердца, ясен пень, у княжны свои замыслы, мне пока непонятные, но пока они совпадают с моими планами. Ладно, допустим. Но не покидать же поле брани побеждённой!

— Вообще-то я собиралась потренироваться с мечом, пока все спят, — улыбнулась и я. — Раз нельзя, придётся тебе со мной… упражняться. Тащи мечи.

Ах, что за прелесть — видеть ошарашенное лицо охранницы! Но, к её чести, справилась девка с собой очень быстро. Прищурилась, склонила голову к плечу и спросила почти ласково:

— А не страшно?

— Даже не надейся! — хмыкнула я.

Она вытащила короткий женский меч из-за пояса, а сама, оглядевшись, достала из-под балки избы длинную толстую палку, повертела в руках и велела:

— Нападай.

Почти полчаса я пыталась просто разоружить охранницу, выбить палку из её рук, увернуться от ударов. И, только сдавшись, поняла, как Стоян меня щадил. Ишь, джентльмен! Вот девка погоняла бедную Янку чуть ли не по всему двору, семь потов согнала, но так и не удалось победить её. Надо будет попросить тренироваться со мной.

Мокрая, как мышь под метлой, я сгребла трясущейся рукой горсть снега и обтёрла лицо, а охранница, добродушно посмеиваясь, вложила меч в ножны и сказала просто:

— Хорошая у нас буде княгиня. С такой и дружинниц не нать!

— Откуда ты знаешь, нас ведь четверо осталось, — пробурчала я, стряхивая снег с платья. Девка пожала плечами:

— Что у меня, зенок нет? Чать не слепая.

Потом ласково подтолкнула меня в сторону хором:

— Али на реку покамест не ходи. Боле так.

Ну, боле так боле. Стояна, конечно, увидеть хотелось до боли в груди, но лучше потерпеть немного и оторваться по полной программе потом. Когда потом-то? После свадьбы? Блин. Всё у них через штампик!

В последующие три дня я маялась от безделья и невозможности выйти на улицу. Невесты по очереди устраивали банкеты, сначала Самарова, а за ней Лукерья и Филомена. Причём княжна в стряпошной не торчала, а отдала распоряжения и поднялась в вышивальню, спускаясь время от времени поглядеть, как идёт процесс готовки. После вечери, где она прислуживала, как и я, княгине, поднялась в горницу довольная, как стадо слонов, и долго шепталась о чём-то со своей подпевалой. А я… Я все три дня шила трусы.

Филомена была в шоке, когда узнала, для чего предназначена «сия тряпица». Она даже пыталась меня отговорить от такого постыдного шага — как можно, носить порты по-мужески! Приведённые аргументы, как-то: в месячные удобнее, не дует, впитывается хорошо, её не удовлетворили. Зато Мария, которая кротко вышивала своего льва, заинтересовалась и попросила научить делать «женские порточки».

В общем, мы отлично провели время. Если не считать фырканья Самаровой, то было даже весело. Я осваивала каплю, пытаясь воздействовать по мелочи на девушек, и получалось вроде неплохо. Но камень тяготил меня. Если бы не защита, которую он давал от кипяточных и ледяных взглядов княжны-ведьмы, давно сняла бы и положила в ларец от греха подальше. Грел он мне душу, но и чем-то отталкивал. Наверное, не для меня вся эта магия.

С такой мыслью я брела рано утром — в привычку вошли эти дорассветные вставания — по лестнице в стряпошную, чтобы ухватить пару кусков душистого вчерашнего хлеба и стакан парного молока. Есть было охота страшно! А ещё хотелось выйти, вдохнуть свежего воздуха вместо свечного дыма и пота из-под мышек… Опционально хотелось прижаться к сильному телу Стояна и ощутить его гладкую кожу под подушечками пальцев… Фиг знает, чего мне хотелось ещё, но всё внутри просто дрожало от безадресного гнева.

Адресного. На себя я злилась. Вот нефиг быть такой дурой и гадать в непроверенных местах с непроверенными заклинаниями! Что бы я сейчас делала, если бы осталась дома? Спала бы в своей постельке, тесно прижавшись к горячему боку Матвея, и видела бы последний сон перед будильником…

В сенях было темно, поэтому я не заметила высокую фигуру, притаившуюся за дверью. И, когда меня схватили за руку и потянули куда-то, завизжала от страха и неожиданности. Шершавая узкая ладонь плотно закрыла рот, на пару секунд перекрыв воздух, а меня саму прижали к стене, навалившись сверху. Всё, пришёл мой конец!

— Янушка, это я, не кричи!

Тьфу ты, бес ходячий! Выдернувшись из удушающих объятий, я зашипела, как сотня разъярённых кошек:

— Стоян, я тебя когда-нибудь убью!

— За что, любая?

Дышал он тяжело, переволновался, видать. Ну, или перевозбудился. Оттолкнув несостоявшегося насильника, я поправила ворот платья и с достоинством ответила:

— А вот за такие шутки.

Прислушалась. Вроде всё тихо. То ли мне показалось, что я громко визжала, то ли сон у древних славян крепче, чем у современных. Обернулась на Стояна. Он смотрел виновато, исподлобья, и был настолько милый, что мне жутко захотелось поцеловать его. Вот прямо так и затискала бы! Но делать этого я, конечно же, не стала — вовремя вспомнила, что всё ещё сержусь за то, что притворялся послушником. А Стоян прямо как по заказу руки протянул:

— Янушка, стосковался по тебе, голубка моя!

— А ну!

Шлёп по пальцам! Он аж остолбенел:

— Пошто?

— По то! Зачем врал?

— Когда это я врал?

Утибоземой какие честные и искренние глазки! Вылупился на меня, как будто серьёзно не знает, о чём говорю!

— Тогда, милый мой, когда мне лапшу на уши вешал, что послу-у-ушник, что готовишься стать мона-а-ахом! А сам всё прекрасно знал с самого начала! Проверочку устроил? Ну и как? Удовлетворён результатами?

Тёмные глаза совсем почернели, даже страшно стало на миг — вдруг в демона превратится? Но Стоян неожиданно подбоченился и даже подбородок задрал:

— Пошто лаешься? Неужто нать напомнить, кто тут главный?

— Мамаша ваша! — ехидно бросила вполоборота. — И невесту тебе тоже она выберет, и это буду не я!

— Ну, ты… много не выдумывай тоже… — пробурчал он, сразу сникая. — Слушает она и меня.

— Ага, конечно. Слушает, аж заслушивается.

Злиться на Стояна уже не хотелось. В самом деле, чего я завелась? Походу, намечается небольшой локальный апокалипсис, в моём мире называемый ПМС… Шагнула к парню, обняла за талию и приникла всем телом:

— Ладно, забыли и забили! Я тоже соскучилась! А как ты узнал, что я в стряпошную пойду?

— Глашка шепнула, — с видимым наслаждением сжимая меня руками, ответил Стоян. — Грит, лучше потихоньку потереться в сенях, чем на виду у всех на реке…

— Умная деваха, — одобрила я, потираясь щекой о его щёку, о мягкую бородку.

— Что мне с её ума, когда ведать не ведаю, как матушку умаслить, — тёплые губы скользнули по озябшей шее, лаская ямочку у плеча.

— А ногой топнуть не вариант?

— Слова какие чудные говоришь… Как топнешь, ежели она мать и княгиня? У меня власти над нею нет.

Власти нет? Так будет!

Отстранившись, я схватилась за каплю, лениво теплившуюся на груди, стащила кулон и надела бечёвку на шею Стояну:

— Вот теперь у тебя над всеми есть власть.

— Яна, — его голос дрогнул. — Что это? Неужто… ледяной камень?

— Он самый.

— Откуда он у тебя?

— Какая тебе разница? Бери и пользуйся. Только про меня не забывай!

Он поднял моё лицо, заставив взглянуть в глаза:

— Любая моя… Голубка ясная! Ты разумешь ли, что отдаёшь в чужие руки? Этот камень — большое богатство и большая сила!

— Во-первых, не в чужие, а в твои, — проворчала я, опуская взгляд и снова прижимаясь к нему. — А во-вторых, неловко мне с ним… Не для меня. Тебе нужнее.

— А ну как возьму и забуду про тебя? — с едва заметной усмешкой спросил он, обнимая крепче.

— Не забудешь. У меня своя магия есть.

Поцелуй застал его врасплох. Глаза прикрылись, губы впились в мои с таким желанием, что я испугалась. Возьмёт меня прямо здесь, а ведь рассвет близко, сейчас Анисья подтянется, чернавки проснутся… Походу, переборщила я с магией любви!

— Эй, уймись, бешеный! — вырвав губы из сладкого плена, шепнула я Стояну. — Иди уже, а то увидят! Тут все так пекутся о нашей чести, что надо бы и нам о ней позаботиться!

— Правда твоя, Янушка, — вздохнул он с сожалением. — Не стоит поддаваться искушению за несколько дней до свадьбы.

— Прямо-таки несколько дней? — не удержалась я от иронии. Неужели всё уже готово, ждут только окончательный выбор невесты? И вдруг меня зазнобило. Ведь это начало и одновременно конец! Здесь нет разводов, насколько я поняла, нельзя переиграть, нельзя ошибиться. Если я выйду замуж за Стояна, то придётся жить с ним всю оставшуюся жизнь!

Я подняла на него взгляд, словно ища ответы на вопросы в глубине его души. А вдруг мой послушник совсем не такой, каким хочет казаться? Вдруг он латентный садист, или играет в нежности, а потом бросит меня вышивать бесконечные гобелены и рожать бесконечных детей?

Но в глазах Стояна не было нежной доброты и чего-то особенного, что я видела в глазах Матвея. Сейчас зрачки были расширены от страсти и только от неё… Выбора нет, придётся узнавать всё в процессе. Жаль, что здесь не приняты гражданские браки.

— Несколько дней, и ты будешь моя, боярышня! — последний поцелуй, и Стоян скрылся за небольшой, почти не видной дверью, сказав на прощанье: — Увидимся сегодня, любая.

Сегодня?

Я машинально повернула к лестнице, вскарабкалась на второй этаж и только там поняла, что ничего не захватила поесть, так меня ошарашил мой княжич-послушник. Сегодня… Что же такое будет сегодня?

А сегодня была перестановочка. После завтрака, прошедшего в странном молчании, Макария поднялась с нами в горницу и велела мужикам тащить мои сундуки и ларцы в другую комнату, которая располагалась поближе к покоям княгини и Марии. Такой чести удостоились только мы с Самаровой, Филомена же улыбнулась мне то ли грустно, то ли с облегчением, и сказала:

— Вот мы и расстанемся. Я тут поживу ещё маленько, а ты уж не сплохуй! Княгиней станешь — не забудь про меня!

— Так а… Как же ты теперь? — огорчилась я, причём вполне искренне. Эта девушка нравилась мне своей кротостью и добрым настроем.

— Да вона вчерась на меня глядели бояре да сотники на вечере!

Она даже приосанилась с гордостью, продолжив:

— Вроде как не ударила в грязь лицом, накормила их добренько! Данась дан жду — мож, сватов кто пошлёт?

— Было бы хорошо, — пробормотала я. Останется здесь Филомена — будет у меня хоть один друг, кроме Прошки с Фенечкой…

Кстати, их мне тоже неожиданно вернули.

Мелкая с порога бросилась ко мне в колени, уткнулась лицом, обхватила руками ноги и застыла. Я со смехом потрепала её по коротким волосам:

— Что такое, Фенечка, зайка? Соскучилась?

— Ой, боярышня моя, как ты туточки без меня?! — запричитала Прошка, заламывая руки. — Кто тебе косоньку плёл? Кто одеваться подсоблял? Кто ночами грел?

— Ещё спроси, кто пяточки чесал! — от моего смеха даже Фенечка удивилась, глянув на меня непонятливо снизу-вверх. Неужели здесь в таком почёте чесание пяток?

— Да ну вас, девчонки! Сама как-то перебилась, но я так рада, что вы вернулись! Давайте уже устраиваться, и расскажите, что там в городе делается, где вы жили, как?

Словоохотливая Прошка рассказала мне в деталях всё, что я хотела и даже чего не хотела, занимаясь при этом привычными ей делами. Проветрила платья в сундуке, согрела воду, перетряхнула постель… Жили они с дружиной в казарме, никто на честь их не покушался, слава Господу, прислуживали дядьке Яромиру, а он-то, ох, он… Только и делал, что пил брагу да медовуху, да матерился страшными словами, да всё грозил кому-то… Опосля на Феньку вызверился, что крестика нету, да Федот защитил сеструху. А крестик от резчика притащили, вот он, боярышня б надела лучше… Как оно там со смотринами, а то ведь им, служанкам никто ничего не кажет? Видала ли княжича вблизу? Каков он, аж мочи нет, так хочется самой увидать…

Я, как могла, отвечала, но про результаты промолчала. Не то чтобы боялась сглазить. Просто никогда не любила делить шкуру неубитого медведя. Мало ли что случится…

Время клонилось к полудню, солнце высоко стояло над лесом, заглядывая в оконце, девки мои весело выбивали запылившиеся меха, и тут снова появилась Макария, едва не раздвинув дверной проём телесами:

— Боярышня, приоденься да прихорошися, гулять с княжьей семьёй пойдёшь. Ты, девка, поблизу будешь. А ты, — на Фенечку указала, — туточки останься. Негоже в лохмотьях княгине на очи ясные показываться.

В лохмотьях? Девчонка не обиделась, за неё оскорбилась я. Зашипела на Прошку:

— Достань где хочешь платье на Феодосию! И шубку с валенками приличными! Будут мне тут всякие указывать и пенять на одежду!

— Где ж я сей час достану чего? — попробовала возмутиться Прошка, но, увидев мой нехороший взгляд, потупилась и пробурчала: — Иду, иду, будет вам платье с шубой…

Вскоре мы уже выступили маленькой, но кокетливой группой на парадное крыльцо хором. В роскошных шубах, о которых только могут мечтать московские красавицы, закутанные в платки, только набелённые, нарумяненные лица и торчат! Надо сказать, Параскева управилась с макияжем на раз-два, ей даже не потребовалось смывать и пересыпать муку. Княгиня нарядилась, как новогодняя ёлка — в голубое и тёмно-серое, золотом расшитые платок и верхушка меховой шапки, а валенки белые выглядывали из-под полы, даже снег под ними хрустел значительно и важно.

На Стояна я старательно не смотрела, зато вежливо и радостно поздоровалась с Марией. Глянула на Прошку — та подавала мне какие-то яростные знаки. Чего хочет? А-а-а, надо припасть к ручке будущей свекрухи! Так я и сделала, впрочем, довольно неловко на мой взгляд. Однако княгиня милостиво улыбнулась и кивнула мне:

— Не желаешь ли взглянуть на наших борзых да гончих?

— С большим удовольствием, — скромно ответила я.

Собак я никогда особенно не любила, но об этом меня не спрашивали.

— Сергий, сын мой, пошли человека выбрать лучших собак, — велела княгиня. — А ты, Евдокия, скажи мне про твою сладость — може ли стряпуха её и летом хранить?

Глава 22

Кто бы знал, как тяжко сосредоточиться на вопросах и ответах, когда сзади тебе в шею дышит парень, которого уже неделю хочешь без перерыва! Но я держалась изо всех сил и старалась выглядеть и говорить прилично. За словами тоже следила, мало ли… Вырвется вместо «снега» «член», и всё… Или ещё какой-нибудь синхрофазотрон. И так на меня смотрят с опаской, а тут вообще шугаться начнут.

Про мороженое я вежливо объяснила княгине, что температура его хранения должна быть не выше минус восемнадцати, а в погребе такой температуры не достичь летом. При цифрах княгиня покосилась на меня, но сказала сдержанно:

— Больно вкусный получился сладкий лёд. Летом в жару был бы хорош.

— Ну, летом можно и другие десерты готовить, — ляпнула я. — Смузи, например, с ягодами. Или крем-карамель!

— Научишь стряпуху, — велела княгиня. — Желаю всегда завершать обед дертом!

— Десертом, — тихо поправила её я. Во вляпалась… А может, так и лучше? Соблазним старуху вкусняшками и между делом сыграем со Стояном свадьбу.

Так мы шли и аккуратно разговаривали про еду, потом княгиня принялась расспрашивать меня про Борки. Вот тут я начала обливаться холодным потом, ибо о родной усадьбе Богданушки знала только то, что успела увидеть в первый день. Оглянулась незаметно на Стояна, скорчила плаксивую рожицу — может, поймёт, что мне нужна помощь? Он понял, но не сразу: схватился за каплю под кафтаном, прижал рукой к груди. Мне показалось, что действует не слишком. То есть, совсем не действует. Эх, сглупила… Надо было каплю самой использовать. Да кто же знал, что сама княгиня будет меня пытать…

А она вдруг остановилась, замолчала, словно какая-то идея пришла ей в голову, а потом сказала с непонятной улыбкой:

— Можа, устроим охоту? Собаки засиделись на псарне, да и вучьи меха в это время самые тёплые!

— Матушка, людям понравится! — с готовностью откликнулся Стоян. — Давненько у нас не было охоты!

— Евдокия, что мыслишь? — обратилась княгиня ко мне. Я не мыслила… Иначе чем можно было объяснить моё поспешное согласие? Явно не большим умом! А ведь ещё и обрадовалась:

— Конечно, охота это отлично!

Гринписа на меня нет… Или порки хорошей.

— Поглядим, что скажешь за наших собак. Я мыслю, у вас в Борках добра псарня? Как иначе? Леса вокруг, зверь докучает…

Лай собак, который я услышала издалека, пробудил во мне некоторые сомнения. Странный какой-то лай, словно всех псов душили одновременно. Я вытаращила глаза, стараясь рассмотреть нечто в месиве из рыжих, серых, белых с серебристым шкур, которые неистовствали в загоне наподобие лошадиного, но не сразу поняла, что увидела. А когда поняла — ужаснулась.

Узкие длинные морды с выдающимися скулами, пего-рыжая шерсть, широкие в основании уши, переломленные посередине и спадавшие красивой складкой на затылок, а главное — хвост: тяжёлый и пушистый… Эти странные древние славяне приручили вместо волка лису и из неё вывели породу охотничьих… собак? лис? Тьфу, зверей… Сходство с борзыми было потрясающим: длинные и тонкие, сильные ноги, вытянутое тело, глубокая грудь. Но в то же время становилось ясно с первого взгляда, что волк тут совсем ни при чём! Даже и близко не стоял.

— Эх, хороши-и-и! — с чувством произнесла княгиня, приблизившись. — Михайло, покажь-ка найболих собак своры!

Мужичонка в армяке и меховой шапке, ловко орудуя хлыстом, пробрался между подвывающих собак, схватил одну за холку, выпихнул вперёд. Лисопёс скакнул лапами на жердь ограды, вывалив язык и щуря глаза. Уши его легли назад, выказывая полную покорность. Княгиня лично потрепала зверя по голове и ласково позвала:

— Буран, Буранушко!

Он самым натуральным образом улыбнулся, растянув пасть до самых ушей, зафырчал, закрякал от удовольствия… Мать моя женщина! Я первый человек нашего мира, видевший борзую лису!

— Глянь-ка, Евдокия! Нет никого борзее Бурана. А Белка хватает вука за загривок и уж боле не пустит!

Белка была не рыжей, как могло показаться, а чуть розоватой — белой с рыжим подшёрстком. Чуть мельче Бурана, чуть компактней, она суетилась под его лапами, пытаясь пролезть между жердинами. Михайло щёлкнул хлыстом в воздухе, бросив басом:

— Белка, не балуй, сука!

И та застыла, поджав толстый хвост между ляжек под живот.

— Что ж, видала где таких собак? — с нескрываемой гордостью спросила княгиня, и я совершенно честно ответила:

— Нигде и никогда.

— Охота завтра после заутрени, — бросила она Михайле. — Подготовь лошадей и для Евдокии со Светланой.

Ну, окей. Нет, совсем-совсем не окей… Собаки, охота — это всё ещё можно перенести, а вот лошадь… Такого варианта я не предусмотрела. Милый боженька, сделай так, чтобы езда на лошади оказалась как на велосипеде, чтобы мышечная память не подвела меня! Хотя, чему там подводить: я на лошади-то сидела два раза в жизни, и то в детстве, у бабушки в деревне… Да ещё и «на слабо». Может, сказаться больной и не поехать? Светлана ведь поедет, она и в прорубь нырнула, чтобы не проиграть, а верховую езду дети знати наверняка практикуют с раннего возраста и часто…

Янка, ты пропала.

Теперь уже окончательно и бесповоротно.

Возвращалась я в хоромы в подавленном состоянии. Это слово очень точно отображало мои ощущения: будто зубчик чеснока раздавили лезвием ножа. Только распластаться на тюфяке и поплакать маленько. Со стороны могло казаться, что я задумчива и сосредоточена, но на самом деле в моей несчастной, пустой от мыслей голове метался одинокий тараканчик и вопил: «Что делать-то? Что делать?» Ответ у меня был только один, но в рифму и не совсем подходящий для ситуации. Вряд ли бегающую без штанов попаданку поймут и оценят…

Ничего не поделать, пришлось опять обращаться за помощью к Прошке. И делать это деликатно.

— Параскева, походу, я в полной жопе! — с отчаяньем сказала ей, когда мы закрылись в горнице. И Прошка, и Фенечка глянули сначала мне в глаза, потом на задницу, поэтому пришлось пояснить:

— Не я целиком там, а положение у меня безвыходное. Завтра охота, а я на лошади не умею сидеть.

— Ох, беда-беда… — прошептала Прошка, видимо, только сейчас вспомнив (снова!), что я не Богданушка. Голубые глазищи наполнились страхом. Так, всё ясно. Настоящая хозяйка Борков отлично ездила на лошади. А я — просто самозванка. И делать мне на этих смотринах нечего, Самарова победила. Уж она-то точно завтра поскачет с места в галоп. Янка же крякнется с коня кверху седалищем…

Фенечка подёргала меня за рукав и попыталась изобразить что-то жестами. Мы с Прошкой смотрели на её усилия, но ничего не понимали, кроме лошади. Устав пытаться, девчонка махнула рукой и просто потащила меня к выходу. Прошка, охая и бурча, влезла в скинутые валенки и побежала за нами.

Рысцой пробежавшись до выхода, потом по морозной улице до казарм, где жила наша дружина, остановились у ворот. Фенечка знаком велела подождать и скрылась во дворе.

— Вот куда она, козявка? — злилась Прошка. — Кого звать пошла? Неужто не разумеет, дурочка, что не можно никому тайну открыть!

Я молча прислонилась к обледеневшей стойке ворот, на что девчонка немедленно откликнулась:

— А ну-ка распрямися! Негоже так валиться на кажную стенку!

— Негоже то, негоже сё! — в сердцах бросила я. — Что у вас тут гоже-то?

— Чуть, боярышня! — испугалась Прошка. — Услышат!

— Ну и пусть, — пробурчала. Пусть слышат, мне уже всё равно…

Из-за ворот выбежала Фенечка, которая тащила за руку брата. Федот хмурился, но, увидев меня, ухмыльнулся:

— Чтой-то боярышня в гости пожаловала? Давно про нас не вспоминала, а туточки здрасьте!

— Ты не рычи, Федька, а лучше подсоби! — мгновенно бросилась в атаку Прошка. — Дружинник ты али нет? В верности боярышне клялся?

— Ну, — кивнул он серьёзно.

— Баранки гну! — фыркнула Прошка. — И таперича клянися, что не буш всяческих вопросов глупых задавать, а подсобишь, как надобно!

— Клянуся! — парень осенил себя крестом и глянул на меня: — А чего надобно-то, боярышня?

— Завтра княгиня охоту устроила, а я на лошади… давно не каталась, — с запинкой объяснила я, краснея под слоем мучного макияжа.

Федот прищурился и начал:

— Так ить… Аккурат перед Крещением седлала Журку и в деревню ездила! Я ж сопроводил тогда…

Под грозным взглядом Прошки он осёкся и вздохнул:

— Ладно, ладно. Уразумел. Ща лошадку выведу, а ты, боярышня, платье смени покамест.

Качая головой, он удалился обратно во двор, а я удивлённо спросила:

— Чем же платье не подходит?

— Идём, идём! — заторопила меня Прошка. — Верхами ездить — есть своя одёжа.

Блин! Только бы не амазонка и не английское седло! Давайте сделаем так, чтобы здесь женщины ездили по-мужски, а?

— Прошечка, солнышко, — я схватила девчонку за локоть и зашептала в ухо: — Может, не надо никакой другой одёжи? Может, я так попробую?

Та глянула на меня уже почти устало и закатила глаза:

— Пошто поново дуришь, боярышня? Доста уж! С ума меня сведёшь! Я уж и жалею, что ввязалася заместо Алёны…

— Ну, чего ты сразу…

Мне стало стыдно. Кто-кто, а уж Прошка точно не виновата в том, что со мной случилось. Надо собраться с духом, взять себя в руки… что ещё? Сжать кулаки и стиснуть зубы. Чёрт с ним, с платьем. Надо думать о предстоящей охоте и о том, чтобы не опозориться перед княгиней и Стояном. Чтобы переиграть Светлану, занять первое место, иначе… Яромир и Борки. А мне Яромира не хочется. Совсем.

Да и боялась я напрасно. Конечно, удобнее было бы в штанах, но одежда для конной езды оказалась довольно-таки продуманной. Во-первых, нижняя рубаха от бёдер была разрезана по бокам, что логично — не мешала и не задиралась. Во-вторых, юбка верхнего платья спереди выглядела обычной, а сзади в неё был вшит широкий клин из простёганной двойной холстины. Настолько широкий, что его приходилось придерживать рукой сбоку. Прошка сварливо объяснила, что его подгибают под седалище, дабы голая кожа и промежность не тёрлись о седло. Вместо валенок наезднице полагались высокие кожаные сапожки и миленькая короткая шубка из вывернутого меха, а на голову — плотно повязанный концами вокруг шеи платок и шапочка, похожая на мужскую.

Когда я была готова к выходу, посмотрелась в зеркало. Лепота непоправимая! Я прямо даже сама себе понравилась. Юбка, конечно, полнила, даже, можно сказать, толстила нещадно, но в целом получилось очень даже секси. Фенечка, наблюдавшая за действом, в восторге прижала ладошки к щекам, а Прошка удовлетворённо выдохнула и протянула:

— Ой, хороша-а-а!

— Хороша-то хороша, а свалюсь с лошади опять жопой в сугроб, — озабоченно ответила я ей, поправляя шубку на боках, натягивая поплотнее шапку и топчась в сапожках, чтобы размять их. Чем они были удобны — не надо заботиться о правой и левой стороне. Одинаковые. Между прочим, с похмелья отлично, просто сунул ноги внутрь и пошёл!

Когда мы спустились к заднему, чёрному входу, нас там уже ждал Федот с лошадкой под уздцами. Зверюга мне сразу не понравилась. Но по сравнению с нашими лошадьми она была хотя бы помельче, да ещё выделялась почти полным отсутствием гривы, а хвост оказался, как у льва, с кисточкой внизу. Вообще, в здешних лошадях было нечто первобытное, будто эволюция обошла животное стороной. Ладно, не стоит придираться, достаточно взглянуть на здешних собак. О вуке я вообще думать не хотела. Может, они так зовут мохнатого носорога…

Федот отвёл нас подальше от улиц, на небольшой участок, свободный от домов, полностью укрытый снегом. Перекинул поводья на спину лошади и обернулся ко мне:

— Ну, боярышня, садись.

Боярышня во мне сразу поскучнела, захотела пройтись погулять, и мне пришлось просто подтолкнуть саму себя к лошади. Как это делается-то? Надо вроде взяться за луку — вот это выпирающее спереди — вставить ногу в стремя… Мама дорогая… А если лошади приспичит двинуться?

— Да не боись ты, она смирная.

Федот словно угадал мои опасения. Неужели все мысли написаны на лице? Так. Янка, соберись. И аллес, гоу-гоу!

Лошадь трясла головой, переступала с ноги на ногу, хвост её постоянно дёргался, поэтому оказалось нелегко просто вставить носок сапога в железное стремя. Мне всё время казалось, что зверюга шагнёт куда-нибудь, и я останусь враскоряку почти на шпагате. Прошка подтолкнула меня в спину:

— Давай же! Ножку туда, ножку сюда, платьишко на седло…

Легко сказать! Эх, с богом! Я оперлась носком на перекладину стремени, ощутив немедленно, как лошадь напряглась, подтянулась на руках и села в седло. Ухтыжматьтвою! Холодная кожа обожгла ляжки. Хорошо, что трусы не забыла надеть, а то бы получила оргазм промежности!

Прошка замахала руками, шипя:

— Платье, платье!

Кое-как нащупав второй ногой второе стремя, я приподнялась над седлом и, держась одной рукой, другой принялась запихивать заднюю часть юбки под себя. Федот фыркал, едва сдерживаясь, Прошка вовсю фейспалмила, и ни один идиот мне не помог. Ну ничего, справилась сама. А им я ещё припомню!

Села. Взяла рукой поводья. Блин! Мне надо за что-то держаться, я так точно свалюсь! Попробовала одной рукой вцепиться в луку, а второй сжала узду, но Федот замахал на меня:

— А как управлять будешь?

— Я упаду!

— Ногами держись! Коленками! Да не жми сильно!

Ну конечно! Вовремя сказал! Эта живая гора подо мной отреагировала мгновенно на судорожное сведение коленей шагом вперёд, и я не удержалась от панического крика:

— Мама, куда она?!

Федот схватил лошадь за узду прямо возле морды:

— Ша, ша-а-а, стой смирно! А ты, боярышня, не вижжи! Конь тебе на то и даден, чтоб вёз. Жмёшь бока — значит, тронулся. Повод натянешь — значит, станет. Совсем, что ли, всё забыла?

— Забыла, — сквозь зубы ответила я, пытаясь найти идеальную позу: чтобы держаться в седле и не падать, но не заставлять лошадь двигаться. Далось мне это непросто, а путём долгих попыток. Я даже ощутила себя более-менее комфортно. Но следующее испытание не заставило себя ждать.

— Добро? Таперича шагом, — велел Федот. — Трогай.

Чего трогать? Бока ногами? Я попробовала. И тут же в полной мере ощутила, что подо мной не камень и не деревянная скульптура, а живое существо. Шаг вперёд, бока ходят ходуном, я качаюсь, я судорожно хватаюсь за повод, лошадь намертво встаёт, я тыкаюсь грудью по инерции ей в шею. Вторая попытка. Учитываю собственные ошибки, злясь на лошадь, трогаю, несколько секунд всё идёт, как надо, а потом я чуть сильнее сжимаю ноги и лечу куда-то в снег от того, что мадам кобыла скакнула в сторону.

Удар о землю был совсем не сильным, поэтому поднимаюсь сама и со злостью шагаю к задержанной лошади. Ногу в стремя, руки на луку, платье под задницу, повод в руки. Плавно. Нежно. Трогаю. Держу вожжи свободно. Походу, слишком свободно. Лошадь мотает головой, кожаные полоски скользят в ладонях, я пытаюсь их догнать, но мадам кобыла уже свободна и решает поискать травку под снегом. А я лечу кубарем через неё, едва не запутавшись в стременах.

Второе падение тяжелее первого. Перед глазами туман, приходится трясти головой, чтобы прийти в себя.

— С-с-ука, — шипение вырывается из моего рта, словно там спрятался клубок змей. Теперь фыркает Прошка, а Федот смеётся, уже не скрывая этого.

— Не сука, а кобыла, боярышня! — сквозь смех говорит он и подводит эту заразу ко мне поближе.

— Мать…

Мать…мать… привычно повторили горы…

Третья попытка оказалась более успешной. Мне даже удалось прогуляться по кругу раз пять. Ладно. Завтра, скорее всего, я уже не упаду. Но это не точно.

— Может, рысью? — спросил Федот с сомнением. — Охота быстро скачет.

— Нет, на рысь я пока не готова, — помотала головой. — Мне надо переспать с этой идеей.

— Гляди сама, — протянул он.

— Слушай, а ты можешь договориться с конюхом, чтобы он мне выделил самую спокойную лошадь? — с надеждой спросила я Федота. — Ну, он же не зверь! Не захочет, чтобы я насмерть разбилась…

— Денег бы…

— Прошка, принеси ему денег. Или камней, чем там платят у вас…

— У нас, — тихо сказал Федот. — Или у вас?

Секунду мы смотрели друг на друга с подозрением в глазах, а Прошка — с ужасом. Потом я махнула рукой:

— Ладно, чего уж там. Расскажи ему.

Глава 23

Я смотрела на охотничий обоз и не могла понять, как все вуки, птички и остальные ёжики ещё не разбежались подальше в дикие леса. Потому что он был длинным, плотно забитым людьми и довольно-таки шумным. Лисоборзые повизгивали, волнуясь на длинных поводках, в другой стороне тявкали хором гончие — приземистые и быстрые длинноухие собаки с чёрными лапами, рыжей короткой шерстью и белой манишкой; спереди перекликались мужчины — все сплошь бородатые и усатые, в тонких армяках, подвязанных поясами, в длинных кожаных сапогах, вооружённые нагайками и ножами, а сзади гарцевали на горячих, рвущихся в галоп и ржущих недоэволюционировавших лошадях дружинники. Весь этот шум сливался в нелепую какофонию, в которой только идеальное ухо музыканта могло различить некий зачаток приятной мелодии.

Княгиня сидела на прекрасной белой лошади с гривой щёточкой и длинной пушистой кистью на конце хвоста. Ноздри животного раздувались, оно то и дело трясло головой, явно недовольное вынужденной остановкой обоза. Тогда княгиня ласково гладила лошадь по шее, успокаивая. Стоян мелькал там-сям, возбуждённый предстоящей охотой, и теперь даже в присутствии матери совершенно не походил на того мямлю и рохлю, которого я видела в первый день прибытия в церкви. Брошенные на меня взгляды издалека рождали смуту в груди, но совершенно напрасно. В сей момент я не была способна думать ни о чём, кроме собственных мышц.

Тёмный коник, которого мне выделили на княжьей конюшне по спецзаказу Федота, звался Гнедко. У него были добрые, совершенно глупые чёрные глаза и вид дохлой мухи. Конюх объяснил мне, как мог, что этот зверь уже не мужик, поэтому его мало что интересует в жизни, кроме овса. Слушался Гнедко по-своему. Тупил пару мгновений перед тем, как тронуться или остановиться. Добродушно покачивал спиной в шаге. Терпеливо ждал, пока я взгромозжусь на него и устроюсь. В общем, идеальная лошадь. Зато Самарова выбрала себе быструю и резкую крапчато-серую кобылу, которая коротко ржала, вскидывая морду, и злобно косилась на любого, кто приближался к ней. Свояк свояка…

Мария верхом не ехала. Она со служанкой и нашими горничными девками чинно села в расписной возок на полозьях, запряжённый тройкой, и только смотрела из окошка, изредка помахивая рукой мне или матушке. Глаша, та самая дружинница, что остановила меня однажды утром во дворике, шныряла поблизости на юркой, низенькой и коренастой лошадке и наклонялась к окошку, видимо, уговаривая подопечную не слишком высовываться и поберечь здоровье.

В целом, пока охота мне нравилась. Ровно до того момента, как обоз остановился у опушки, конники разделились на две группы, и меня каким-то образом унесло между других лошадей в сторону леса. Возможно, у Гнедка там были закадычные дружбаны, или это я, сама того не осознавая, постаралась отдалиться от Светланы. С нами были рыжие голосистые гончие, и они волновались всё сильнее, заставляя Гнедко досадливо трясти тяжёлой башкой. Лай лисособак напоминал мне кряканье, правда, более отрывистое и напористое. Интересно, какие тут утки?

— Ну как, боярышня? Устала, небось?

Федот подъехал незаметно, вырвав меня из очень своевременных размышлений о внешности и вкусовых качествах здешних диких птиц. Глаза парня озабоченно ощупали мою фигуру, и он кивнул:

— Не вались на холку. Скоро вука выгоним, бает ловчий — вчерась тут пару видал. Держися.

Я сглотнула, выпрямляясь. Нет, так хуже… Спина ноет. А ноги вообще в серпантин скручиваются со вчерашних опытов. Но это можно пережить, лишь бы не упасть… Если я упаду, то уже не поднимусь сама. Придётся дружине меня нести, а это сомнительное удовольствие. Для меня.

— Держися, — повторил Федот и пришпорил лошадь, продвигаясь в голову группы.

Держуся. А что ещё делать?

Уж не знаю, что Прошка рассказала вчера парню, отведя в сторону, но он проникся. До такой степени, что перед началом охоты лично проверил все подпруги моей лошадки, подсадил в седло и постоянно крутился поблизости. Иногда в его глазах я замечала испуг и непонимание, но они быстро исчезали. Видать, я слишком походила внешне на Богданушку, и Федот старательно гнал от себя мысли об иномирном происхождении этой другой, странной боярышни. Ну, чудит девица, мало ли, захотелось почудить, что теперь делать…

Затрубил рог, лошади встрепенулись, и даже Гнедко ускорил шаг. Собаки так вообще ополоумели, с громким своеобразным лаем, похожим на вой, рвясь с привязи.

— Вука учуяли, — отрывисто бросил проезжавший мимо охотник. Я крепче схватилась за поводья, помня о том, что натягивать их не стоит, если надо ехать. Вук мне не был нужен никаким местом, я вообще охоту не люблю. Но здесь её ценят — вон княгиня говорила про мех… Значит, надо смириться пока. Помелькать. Не высовываться. А потом восторгаться собаками, добычей, процессом. И главное — не упасть.

Мелькала я вполне эффективно. Когда собак спустили, те бросились вперёд, ловко лавируя между деревьев. Разделились, рыская в обе стороны от намеченного пути всадников, а потом откуда-то донёсся звонкий крякающий лай, который вскоре подхватила вся свора. И охота началась. Без меня. Ибо всадники перешли на рысь, а мой Гнедко замешкался, зачапал потихоньку вдогонку. Придётся выдумывать причину тому, отчего я отстала. Не обвинять же лошадь — это неэтично. Ну там, подпруга ослабла, или ветка меня выбила из седла…

Гон был слышен уже в некотором отдалении, а мы неспешно следовали ему. Гнедко с удовольствием пропахивал копытами снег, а я стискивала зубы. Без удовольствия, ибо устала страшно. А ведь говорили, что конный спорт заставляет худеть только лошадь! Врали, заразы! Все мои мускулы были сейчас в напряжении, кроме, пожалуй, ушных. Даже лицевые работали, особенно, жевательные и зигоматические. Но не от застывшей улыбки, как бывало раньше, на работе. Болели даже зубы, которые я так плотно сжимала, что уже и не замечала боли…

Не заметила я и посторонние звуки, которые вроде были связаны с охотой, а вроде и нет. Просто в один момент быстрый скрип снега под копытами, шумное дыхание чужой лошади и её короткое ржание насторожили меня, но было поздно.

Серая кобыла вылетела из-за деревьев прямо под ноги Гнедку, и тот шарахнулся от неожиданности, захрапел и встал на дыбы. С воплем, способным напугать пару-тройку свирепых вуков, я судорожно потянула повод на себя, стараясь удержаться в седле, но оно выскользнуло из-под задницы. Гнедко, почувствовав свободу, рванулся вперёд, а я всё-таки крякнулась спиной в снег, на миг потеряв сознание.

А когда открыла глаза, увидела Светлану. Она сидела на лошади, смотрела на меня сверху вниз, и, походу, в её глазах явно читалось превосходство. Святые макарошки, просить помощи, чтобы подняться, тут не у кого… Я оперлась ладонями о сугроб, пытаясь выкарабкаться из него, но Самарова пришпорила кобылу, и та с негодующим ржанием вскинула передние копыта чуть ли не над моей головой. Пришлось отползать подальше, а лошадь, понукаемая всадницей, преследовала меня. В конце концов Светлана разразилась ярким смехом, который я никогда не ожидала услышать от этой холодной статуи:

— Что же, не любо быть подмятой? Там тебе и место, кура драная! Ты никто, дикарка с границы! Куда сунулась? На мой трон княжий позарилась?

— Эй, полегче, — пробормотала я, садясь и опираясь спиной о тонки ствол дерева. — У нас смотрины, тебя пока ещё не выбрали!

— Меня с князем Евпатием сговорили ещё в детстве! Откуда он Настьку малахольную достал только, упокой её Господь… Я должна была стать княгиней, я!

Красивое узкое лицо Светланы перекосилось в гневе и бессильной злобе. Охренеть, сколько времени она в себе держала такую волну негатива… Как-то надо потихонечку от неё подальше… Ещё затопчет лошадью!

— И это меня Сергий возьмёт в жёны, меня, а не тебя, уразумела?

В этот момент я видела только её глаза — совершенно сумасшедшие, яростные, полыхающие жаждой мести. А ещё ножку в тонком кожаном сапожке, твёрдо стоящую в стремени… Что задумала эта чокнутая? Хочет меня убить? Неужели не понимает, что подозрения падут на неё в первую очередь? Но я же не дамся! Я буду драться до конца…

Светлана махнула рукой. Скрип снега за спиной… Я даже обернуться не успела, как была схвачена за плечи, за ноги, вздёрнута в вертикальное положение. Взгляд налево, направо — у, ёлки, походу, я пропала! Мужики самого натурального бандитского вида, заросшие бородами по самые брови, вонючие, в драной потрёпанной одежде держали крепко, стиснув мои плечи словно клещами. Отлично…

Один из банды выступил вперёд, протянул руку:

— Плати остаток.

Светлана прищурилась, доставая из-за пояса шёлковый мешочек, в которых обычно здесь хранили камни, и бросила его мужику:

— Держи. Делай с девкой, что хочешь, но чтобы она исчезла с концами, понял?

— Это всенепременно, светлая княжна, — усмехнулся он, повернув ко мне голову, и бесцветные глаза вспыхнули недобро. Пипец Янке, ой пипец! Орать надо, на помощь звать!

Я попыталась. Честно попыталась продать свою жизнь подороже и завопила во всю мочь лёгких, но рот тут же накрыла ладонь одного из мужиков. Меня тряхнули, злобно ругаясь, а нос затопило зловоние из беззубой щели в войлоке бороды:

— А ну цыц, пыняха! Не то живо шею сверну!

Реакция желудка на недостаток кислорода в дыхании мужика не заставила себя ждать. Я блеванула ему в руку, сотрясаясь всем телом, показала ему свой завтрак с киселём, а Самарова только брезгливо поморщилась:

— Уводите её отсюда поборзее! Да запомни, вожак, чтоб сгинула без следа, иначе моя дружина найдёт вас да перережет всех!

Топоток копыт её кобылы быстро стих между деревьев, а меня подхватили за талию и, обмотав руки за спиной какой-то длинной тряпкой, перекинули через седло Гнедка. Этот вид перевозки мне решительно не понравился, ибо воняло лошадиной мокрой шерстью, давило в живот, я болталась, как говно в проруби, и очень боялась упасть вниз головой под копыта. Но как только я пыталась высказать своё недовольство, мне тут же прилетал тычок от одного из бандитов. Было страшно. Очень страшно, а ещё — я не могла поверить, что необыкновенное приключение, начатое в бане у Мишки на даче, завершится так стремительно и печально. Мне казалось, что я достойна большего…

Везли меня долго, но даже оглядеться по сторонам не было возможности. Смотреть на снег и мелькающие копыта с подковами вскоре надоело. Я качалась куклой, беспомощной поклажей, и развлекала себя мрачными мыслями о возможных способах казни, которым бы подвергла вероломную сучку Самарову… Если мне удастся выбраться из этой заварушки, я вспомню всё, что читала когда-либо о средневековых пытках. Ноженьки ей в испанские сапожки обую! Посажу под падающую каплю! Хоть я и убеждённая пацифистка, ради такого случая поступлюсь своими принципами.

Зло должно быть, и будет наказано!

Если я… То есть, не так. Когда я освобожусь, сама или с чьей-нибудь помощью, я накажу его самолично. Руки, блин, с ногами повыдергаю и скажу, что так и было!

В один прекрасный момент меня сняли с коня, и я уже понадеялась, что путь закончен, но не тут-то было. Как куль муки, я была брошена в хлипкие сани — просто полозья с набросанными поверх ветками, мне связали руки и ноги крепкой верёвкой, а потом просто накинули на голову мешок. Он вонял псиной и куриным помётом, сани тряслись, словно мы ехали не по снегу, а по кочкам и ямам… Лучше бы сразу в лесу убили, честное слово, чем такие страдания… Я себе все бока отбила и бедную жопу в придачу, пока не доехали до места назначения.

А место это оказалось в самом сердце леса. Пусть даже красивого, укрытого белоснежным покрывалом снега, величественного и всё такое, но, когда с меня стащили мешок, я мгновенно поняла, что мы в чаще. Плохо, очень плохо. Небось, эти бандюганы ловко запутали следы. Когда меня хватятся, найти это место будет нелегко… Унюхают ли собаки? А вдруг, когда хватятся, подумают, что я сбежала, как Глафира? Что меня демоны унесли прямо с конём? И как эти каторжники живут в диком лесу зимой? Так, костёр, окей… Землянки, точно крысиные норы. Шалаши, обтянутые шкурами, прямо как индейские фигвамы. Куда меня определят? Из шалаша легче выбраться, чем из землянки… Хоть бы не в землянку!

Да, я собиралась бежать. Дура дурой, ну да ладно. В этот момент замёрзнуть в снегу для меня было предпочтительней, чем быть зарезанной кинжалом одного из этих разбойников! Да и не факт, что меня бы сразу зарезали… Вон как косится на меня тот, что ведёт к стоянке, ухмыляется, показывая сгнившие чёрные пеньки зубов!

« — Ведьму сжечь! — Но ведь она такая красивая! — Ладно, будь по-вашему. Но потом всё-таки сжечь!»

Нет, такой поворот событий мне совсем не нравится! Ведьма типа как немного против! Живой я им точно не дамся, а труп насиловать не будут… Надо продумать план Б.

— Привёл голубу?

Скосив глаза, я увидела страшненького бородача с раскоряченным носом — обе ноздри были порваны и вывернуты наружу. В животе опять предательски булькнуло, пришлось дышать глубоко и сосредоточенно, чтобы не остаться с пустым желудком. А бородач уже и руку протянул, и губы сложил трубочкой, причмокнул:

— Эх, хороша боярышня! Оставит ли нам одноглазый малёха позабавиться?

— Ужо позабавишься! — замахнулся на него ручкой хлыста тот, что меня вёл. — Решит вожак, что с ей делать, тада и поглядим, хто и куда. А пока…

Он подтолкнул меня без особого почтения к фигваму на краю стойбища:

— Пока боярышня будет смирной и посидит в шатреце.

Внутри стояли мешки и ларцы, наверное, с награбленным добром, а на земле, очищенной от снега, лежали внакидку ковры. На них мне и пришлось сесть по знаку разбойника. Он снова ухмыльнулся, скользнув взглядом на моё платьев районе груди, потом ниже, к складкам юбки между колен, и я явно увидела движение его шеи. Даже из-за бороды заметно было, как дёрнулся кадык. Мне стало холодно, будто на голову вывалили целое ведёрко льда.

— Позабавимся, голубка, но после, — процедил бандит и вышел, пригнувшись.

Вдох-выдох. Расцепить зубы. Пошевелить пальцами, покрутить запястьями. Крепко связал, ублюдок! Хитро́ как-то, не просто обмотал… Не растянуть, не ослабить верёвку. Что остаётся? Сидеть и ждать у моря погоды? Нет, это не в моём характере! Паниковать тоже не стоит. Действовать надо.

Прежде всего я осмотрелась. Неплохо было бы, если бы на полу валялся какой-нибудь кинжальчик или ножницы… Гвоздик тоже хорошо. В общем, заточенное нечто, чем можно было бы измочалить верёвку на запястьях. Пошарив по коврам и мешкам взглядом, я не нашла ничего подобного. Эх, и в карманах нет. Впрочем, карманов тоже нет. Упс. Мою связку ключей бы сюда, там открывашка с острым зубчиком… Но не судьба. Ладно. Не стоит отчаиваться, папа всегда говорил, что не бывает безвыходных ситуаций. Что бы он сделал на моём месте? Ну окей, папа вряд ли оказался бы на моём месте, но вдруг?

Сидеть было неудобно — спина устала. Да и вчерашне-сегодняшняя конная прогулка начала отдаваться во всех мышцах. Ползком, отталкиваясь пятками и подпрыгивая на многострадальной жопе, я добралась до ближайшего ларя и прислонилась к нему, откинув голову на пирамидальную крышку. Ларь был жёстким и откровенно твёрдым, окованное железо больно впилось в шею. Поелозив по ковру, нашла позу получше, и меня вдруг обдало жаром.

За каким буем мне нож, если у ларя острые железные уголки?!

В общем и целом, я могу порекомендовать древние сундуки и ларцы всем узникам, желающим освободиться от пут. Главное — приноровиться, а потом всё само пойдёт как по маслу. С непривычки, правда, дело движется медленно и неловко, есть риск расцарапать руки в кровь, однако уже через пятнадцать минут верёвка, туго охватывающая мои запястья, ослабла. Видимо, я удачно попала на узел, хотя и действовала вслепую. Зато согрелась и снаружи, и изнутри, ругая себя за недальновидность. Вот зачем отдала каплю Стояну? Мне бы сейчас пригодился камень, внушающий волю окружающим! Или Кусик бы пригодился. Но его ищи-свищи, он кот, который гуляет сам по себе… Мой милый, няшный Кусенька… Охотится, небось, скачет по снегу или спит в вырытой норке. А может, и пробрался в мою горницу, зарылся в меха на кровати и посапывает беззаботно…

Острое чувство беспричинной тоски пронзило моё сердце. Да, звучит несколько киношно и пафосно, но я ощутила именно укол, как будто тонким стилетом попали в грудь и достали до самого сердца. Усмехнулась горько — вот и я становлюсь, как они все здесь. Скоро начну разговаривать устаревшими словами и выражениями, не останется во мне ничего от той Янки, которая когда-то давно (неделю назад) жила в Москве и работала в кафе на Покровке…

За шкурами фигвама тихо поскреблись. Я замерла, прислушавшись. Звуки, раздававшиеся снаружи, не изменились — ржание лошадей, стук деревянного молотка, вычурная брань хриплых голосов. Но это странное скребение выделялось изо всех остальных. Словно кто-то решил подкопаться под полог из шкур… Оглянувшись, я ничего особенного не заметила, но звук повторился.

Когти. Маленькие когти копают землю.

Сердце застыло в груди, а потом застучало сумасшедшими маракасами. А через минуту мне на грудь бросился пушистый и грязный комок шерсти в окружении оперённых крыльев и принялся ласково урчать, потираясь о подбородок велюровой треугольной головой.

Глава 24 Эх, полным-полна моя коробушка…

— Кусь…

Моё горло словно сжали невидимой рукой. Зверёныш дорогой, не бросил мамочку… Видно, почувствовал на расстоянии, что мне грозит беда, ощутил мои волнение и страх, примчался… А я даже погладить его не могу. Руки связаны ещё, не допилила узелок. Но стоило мне подумать об этом, как зверёныш проворно спустился на пол, нырнул мне за спину и принялся там копошиться. Острые, как ножики, коготки быстро расправились с верёвкой, и я смогла, наконец, вытянуть занемевшие запястья, покрутить ими, а потом схватить любимца в объятия:

— Кусёныш, лапочка моя! Как ты меня нашёл?

Малыш коротко приластился, поурчав, и отскочил от меня к стене фигвама, к ямке, прокопанной в мёрзлой земле. Я распутала верёвку на ногах и с сомнением прищурилась:

— Я туда не пролезу, балда!

Кусь взглянул на меня с непониманием, склонив голову набок, а потом пискнул и провёл лапой по шкуре фигвама, распоров её когтями.

— Смело, — оценила я. — Меня поймают.

Но зверёныш уже прыгнул в образовавшуюся дыру. Мне ничего не оставалось, как последовать за Кусем.

Лихие разбойники совершенно неосмотрительно посадили меня в крайний фигвам. Надо было в центр тащить, там у меня шанса не было бы никакого. А так — скрытая шалашом, я птицей метнулась по высокому снегу к елям, по следу Куся короткими перебежками побежала в глубь леса. Наверное, бандиты рассчитывали на моё благоразумие. В одиночку в незнакомом лесу это, конечно, безумие. Не знали они, как и я не знала, что Кусь уже спешит на помощь. Всё-таки у нас с этим мимими-совёнком есть ментальная связь. Не мыслями, а образами. Эмоциями даже, я бы сказала.

Но на самом деле я сказала совсем не это, а шёпотом произнесла любимое выражение нашего дворового алкоголика, слесаря дяди Севы. Ибо провалилась по ляжки в сугроб под елью. Ну мать жеж перемать, когда мои приключения закончатся уже? Оказалось — уже закончились, потому что в сугробе я нашла довольного Кусика. Между корней ели была выкопана отличная нора, присыпанная снегом, прикрытая раскидистыми лапами. Тут даже звуков разбойничьей стоянки почти не было слышно. Зверёк покрутился по узкой норе, где мне пришлось сесть и пригнуться, потом пискнул тихонько, словно спрашивая — понравилось ли? Оглядевшись, я вынуждена была признать, что жилище моего личного сово-котёнка было хорошо спрятано, очень надёжно, никто меня здесь не найдёт, я в полной безопасности… Даже погрызть можно всяких косточек с остатками мяса…

Тьфу ты! Это точно не мои мысли! Вот хитрюга этот Кусь! Как ловко внушает, что надо пересидеть в норе… Но в мои планы смерть от холода посреди леса совершенно не входила. Поэтому я ласково сказала Кусю:

— Миленький, Кусенька, мне необходимо вернуться в город, понимаешь? Нужно известить Стояна о разбойниках, о том, где я нахожусь! Иначе я здесь замёрзну. И умру.

Изо всех сил посылала малышу образ собственного хладного трупа, и, похоже, Кусь впечатлился. Он забрался мне на грудь и принялся самоотверженно греть, распустив уже выросшие крылья, обняв меня лапками. Это было умилительно, но я всё же рассмеялась тихонько:

— Дурачок, не поможет ведь! Я не могу жить зимой в лесу, как ты!

Кусь чихнул, с надеждой заглядывая мне в глаза, однако я была неумолима:

— Нет, нет и нет. Даже ради тебя.

Малыш вздохнул совсем по-человечески и, вероятно, принял волевое решение, потому что куснул меня по своему обыкновению за палец и принялся выбираться наружу. Надо полагать, он всё же очень беспокоился о моей безопасности: я беспрерывно и безнадёжно думала, как же хороша эта дырка в земле, и как отлично в ней сидеть и ждать возвращения Куся.

Да уж. Распрекрасная нора. Запахнув полы влажной тяжёлой шубки, я откинула голову к стенке и прикрыла глаза. Всё равно видно слабо… А так хоть посплю. Ох нет, спать нельзя! Холодно, вдруг не проснусь уже никогда? Распахнув веки, принялась бессмысленно пялиться в темноту, прислушиваясь к треску деревьев на морозе, доносившемуся с поверхности. Вскоре совсем продрогла. Интересно, как Кусь собирается выполнить моё поручение? Может, найдёт Прошку или Фенечку? Лучше бы Прошку, хотя мелкая к нему ближе…

Через несколько минут ноги затекли, и я начала искать удобное положение. Передвинулась в сторону, задевая макушкой за корни, и вдруг нащупала рукой что-то, чего здесь быть не должно было. Шёлк. Провела пальцами и обнаружила витой шнурок. Похоже на мешочек. С дыркой в боку. А внутри что-то твёрдое.

В темноте ничего не разглядеть (спасибо, Кэп!), но наощупь я поняла, что это камни. Много камней, крупных, холодных и тёплых. А вот ещё мешочек внутри, интересно, что в нём? Хоть какое-то занятие нашла — попыталась развязать шнурок, который оказался затянут очень крепко. Но недаром же я маме помогала распутывать мотки ниток! Уже через несколько минут терпеливого колупания узелок поддался, и я сунула пальцы в мешочек. Не камни. Это… Нет, не может быть!

Схватив содержимое, я пододвинулась ближе к лазу, из которого сочился слабый свет от блестящего снега, и поднесла найденный предмет к глазам. Ёшки-матрёшки!

На моей ладони лежал запотевший и кое-где покоцанный, но вполне ещё новый смартфон.

— Вот так номер, чтоб я помер, — тихонько пробормотала я, разглядывая телефон, как диковинку, со всех сторон. — Откуда ты здесь взялся, дорогой мой аппарат?

Известная марка, бескнопочный, с гладеньким экраном… Это не артефакт, сохранившийся с тёмных времён, так что вариант с моим временем здешним прошлым можно отмести сразу. Были у меня подобные мысли, каюсь… Значит, будем считать, что я не одна такая попаданка сюда. Кто-то был в этом мире из моего и обронил телефончик. Может, в мешочке ещё чего есть интересного?

Порывшись в шёлковом кисете, я обнаружила столько всего, что уровень интересности зашкалил за красную отметку. Там лежали: мужское портмоне с парой банковских карт и тысячей рублей, связка ключей от дома и машины марки «Тойота» на брелоке с Пикачу, часы автоматические Fossil, паспорт в обложке с красными разводами. Его-то я и схватила жадно, развернула, вгляделась в глаза лысого мужика лет сорока с лишним. Какой-то Вознесенский Геннадий Петрович с московской регистрацией, характер нордический, не женат. Гена. Крокодил, блин! Откуда ж ты, Гена, тут взялся? Может, это ты портал открыл, а меня и затянуло за компанию?

Но подумать обстоятельно об этом я не успела. Лес надо мной наполнился топотом конских копыт, лязганьем железа, криками — то устрашающими, а то жалобными… Кто-то кого-то гнал и убивал. Я даже перекрестилась машинально, не рискнув высунуться наружу, чтобы подсмотреть, кто и кого. Только бы не Куську… Только бы не бандиты…

Мне на голову посыпался снег вперемешку с еловыми иголками, а потом я очень удачно поймала свалившегося мне в руки кото-совёнка. Глазищи Куся были сумасшедшие, шерсть топорщилась на загривке, а сердечко в груди билось так быстро, что я испугалась — не выскочит ли? Поспешно обняла малыша, спросила шёпотом:

— Что там за ужас творится?

Хаос из образов и противоречивых эмоций буквально нахлынул на меня, и я забыла, что надо дышать. Кони, мечи, стрелы, собаки, разбойники, Стоян со злым лицом, кровь, страх, боль… Омагад, отрубленные головы и руки!

— Кусенька, маленький мой…

Я зарылась носом в шелковистую шерстку, прижала моего храброго котика, уютно спрятав его на груди, и сказала:

— Я никому не позволю тебя обидеть, запомни! И никогда не забуду, что ты для меня сделал, мой герой!

Всё, пафос обуял меня с ног до головы, аж в глазах защипало от слёз. Я поспешно вытерлась руквом и решила думать о другом. Как же Кусь умудрился привести сюда дружину?

Зверёк ловил все мои мысли и отвечал на них в собственной манере. Я будто воочию увидела, как дрекавка пробралась в лагерь разбойников, нашла Гнедка и, перекусив повод, погнала бедного мерина галопом туда, откуда нас привели. Лошадь страшно боялась Куся, поэтому пыталась убежать от его запаха и острых коготков. А мой маленький затейник направил Гнедка прямиком к обозу, устроил там переполох, привлёк внимание Федота и Стояна и повернул мерина обратно.

— Да уж, — усмехнулась я. — Ты отчаянный парень, Кусь…

— Евдоки-и-я!

Знакомый голос с тревожными нотками. Не тот, который мне хотелось бы услышать сейчас, но тоже сойдёт! Я сунула зверька за отворот шубы, и Кусь притаился там, цепляясь коготками за платье. Мешочек с артефактами моего мира и камнями этого я плотно завязала шнурком, примотала к поясу. Пока не стоит никому показывать его содержимое… На всякий случай. Поднялась, насколько смогла, в яме и вытянула руки в дыру:

— Эй, я здесь!

Меня крепко ухватили за запястья и легко вытащили на поверхность. Тёмные глаза на обветренном лице, забрызганном кровью, блестели — и я ничуть этому не удивилась — яростью. Имя у дядьки такое. А потом Яромир вздохнул:

— Чего те неймётся, Евдокия? Как попадёшь в переделку…

— Самой уже надоело, — стиснув зубы, ответила я и обвела глазами возбуждённых недавней схваткой дружинников. Из-за деревьев выбежала лошадь, на которой сидел с мечом наперевес мой любимый послушник-княжич, и от сердца сразу отлегло. Он здесь, он прискакал освободить меня!

— Нашли?

Всего одно слово, один взгляд, и я поняла, что всё было не зря. Ради этого момента можно было пережить в разы больше, чем похищение страшными бандюками. Меня обнял этот взгляд, обласкал, согрел мокрую и жалкого вида, и было в любимых глазах Стояна всё, чего так давно хотелось: и нежность, и облегчение, и остатки перенесённого страха, и надежда на хороший исход дела…

Осадив коня рядом с нами, Стоян спешился, спрыгнул на снег. Первым порывом его было обнять меня, прижать к себе, но я оценила самоотверженность будущего князя. Он сдержался. Как большой. Зыркнул только на Яромира непонятно, а потом спросил:

— Евдокия, добра ли?

Я только кивнула, плавясь от умиления и счастья. Святые котята, как мне хотелось оказаться с ним наедине! Почувствовать его руки на своём теле, поцелуй на губах, ощутить себя слабой женщиной, которую нашли, защитили, вырвали из лап разбойников… Но увы, пока было нельзя. Федот глядел исподлобья, дядька вытирал комком снега меч в розовых разводах. Неужели они вот так просто порубили в рагу всех, кто был в стойбище? От этой мысли меня передёрнуло, но Стоян, заметив, сказал твёрдо:

— Не страшись, боярышня, никто тебя боле не тронет. Пришло им возмездие людское, а ждёт и божеское наказание!

— Я хочу домой… — ответила я ему тихо, запахнув шубку, плотнее прижав Куся к боку. Ноги вдруг задрожали, слабея, и пришлось ухватиться за первую попавшуюся руку. Она принадлежала Яромиру, но я, честное слово, не выбирала. Дядька заботливо поддержал и махнул Федоту:

— Дай коня боярышне!

— Нет! — вырвалось у меня. — Никаких коней! Я лучше пешком!

Похоже, верховая езда станет для меня надолго самым нелюбимым видом передвижения. Я была готова шагать пять километров на своих двоих, только бы не садиться в седло снова. Стоян нахмурился и протянул мне ладонь:

— Со мной поедешь, Евдокия. Федот, помоги!

Парень готов был разорваться надвое, но, к сожалению, такие опции не были предусмотрены при создании богом человеческого организма. Поэтому дружинник только кротко вздохнул и оперся о седло небольшой косматой лошадки, ожидая окончательного решения знатных особ. Яромир мотнул головой:

— Негоже, светлый князь, тебе с девицей в седле ехать. Не жена она тебе, не наложница.

— Невеста моя, а откуда тебе знать, не жена ль уже? — усмехнулся Стоян, опять окидывая меня тёплым взглядом любящего мужчины. Яромир заметил это, раздул ноздри, будто хотел кинуться в драку, но сдержался. Склонил голову:

— Будь по-твоему, князь.

— Князем кличешь, а я пока не помазан на княжество. Али желаешь клятву верности принести? — каким-то новым голосом: твёрдым и одновременно вкрадчивым спросил Стоян, глядя на Яромира прищурившись.

Тот помедлил, видимо, просчитывая варианты. Поднял взгляд на меня, выдохнул, воткнул меч в снег и опустился на одно колено:

— Я, Яромир, сын Мирослава, боярин Щурковой Запруды, животом своим и крестом нательным присягаю на верность тебе, князь Сергий из Белокаменной, и клянусь в преданности твоему роду, служить тебе и твоим сыновьям, пока дух един с моим телом.

Вытащил из-под кожаных доспехов крест из серого камня, приложился к нему губами. Лично меня это впечатлило. Ещё и лицо у дядьки было такое мрачно-одухотворённое… Расстался с надеждой отвести меня к алтарю? Так для меня это было ясно уже давно. Зато породнится с княжеской семьёй. Почему бы и нет? Стоян тоже остался доволен, ибо протянул Яромиру руку со словами:

— Я принимаю твою присягу, Яромир, сын Мирослава. Мысли, покуда не объявлено о нашей с Евдокией свадьбе, негоже молвить о том, что тут видел и слышал.

Повернувшись ко мне, он поманил ласково:

— Садись в седло, боярышня моя, а я поддержу. Так и доберёмся до охоты.

Ой чё творится, чё деется… Милый мой, любимый, за тобой не только в седло, за тобой на край света пойду и взберусь, только совсем не представляю, как это сделать! Конь-то у тебя высокий, не Гнедко зачуханный! Но тут Федот метнулся на помощь, опустился в снег, подставив спину.

— Я не… — попыталась было отказаться шагать по живому человеку, но Стоян подтолкнул в спину, раз-два, аты-баты, и я как-то сама собой оказалась сидящей поперёк седла. Мгновенно княжич присоединился ко мне, обнял кольцом сильных рук и разобрал повод:

— Поедем не спеша, лю́бая моя, а ты поведай мне не таясь, как попала к разбойникам.

А чего таиться?

Я с наслаждением прислонилась плечом к его жаркому телу, уложила голову рядом с его лицом и честно обо всём рассказала: от трудности верховой езды через желчное выступление Самаровой до побега из лагеря разбойников. Стоян сперва мне не поверил.

— Княжна? Не лги мне, Янушка, не могла она…

— Она сделала это, — я пожала плечами. — Устранить конкурентку самое то.

— Кого?

— Соперницу. Или подслушала где что, или сама догадалась, но поняла, что из нас двоих у неё меньше шансов выйти за тебя замуж.

— Древний род ведь… Как посмела помыслить о таком?

Стоян выглядел оскорблённым и подавленным. Будто он виноват в преступлении Светланы! Я ласково коснулась ладонью его щеки:

— Ну, ты-то чего волнуешься? Отошли её домой и забудь о ней.

Он покачал головой, потёрся бородкой о мои пальцы:

— Не так всё просто, Янушка. Самаровы имеют влияние на западе от наших земель. Коли мы их обидим, соберут войско и пойдут войной, а нам война нынче не потребна никак!

— То есть, что она хотела меня убить, наняла для этого бандитов и заплатила им — это нормально? А если она проиграет испытания — это кровная обида и месть?

Мне стало самой обидно донельзя. Что за дурь в головах у этих людей? Суд тут есть? Трибунал какой-нибудь? Вот подам на Самарову в суд, пусть оправдывается и блеет, как овца. Не ожидает ведь, что я осталась в живых, испугается, небось!

— Лю́бая моя, горлица белокрылая… Ведь никто боле не слыхал и не видал, что было промеж вас. А разбойников уж нет на этом свете.

— Моё слово против Светланиного, — задумчиво протянула я. — А раз она княжна, то ей и поверят, так?

Стоян промолчал, о чём-то напряжённо думая. Кусь дал о себе знать, закопошившись под шубкой, но я прижала малыша рукой. Даже если ему жарко, потерпит немножко, пока не приедем домой…

— Знаю!

Лицо моего любимого княжича даже просветлело и преобразилось. Ещё немножко — и лампочка зажжётся над головой, как у мультяшного кота.

— Знаю, как доказать вину Самаровой!

Он лукаво глянул на меня и потянулся губами к моим губам. Поцелуй был весь пронизан торжеством и страстью, и я ответила на него с наслаждением, едва ли не впервые уступая мужчине право решить и действовать. Пусть борется за нас и за справедливость, а я побуду маленькой и слабой. В кои-то веки.

Глава 25 И смеётся сталь, от крови пьяна…

Я проснулась поздно. Настолько поздно, что сама себе удивилась. За окошком горницы давно сияло солнце, отражаясь в мириадах снежных кристаллов, на небе не видно было ни облачка, а город жил своей обычной жизнью. Словно не случилось ничего особенного.

Но ведь случилось!

За один день больше, чем за всю неделю в этом мире, а за неделю в этом мире больше, чем за всю мою жизнь!

Не могу сказать, что мне не нравился этот вечный драйв. Отпуск, конечно, не помешал бы, но он пока ещё не положен. Да и после вчерашнего я поняла, что место княгини не обезопасит меня. Когда-то давно читала статьи в ЖЖ про отравленных жён Ивана Грозного, про их насильный постриг в монастырь, про клановые войны, в которых женщины были только лишь игрушками, и про себя радовалась, что живу в относительно мирное время. В моём мире достаточно соблюдать правила личной безопасности и уметь защититься от насильника. Здесь же удар может прилететь отовсюду. Даже от тех, кто ближе всех к тебе…

Потянувшись, чтобы поменять позу, я охнула от тугой, ноющей боли в мышцах. Надо же, всё равно болит! А ведь вчера меня парили в бане, да сильная чернавка старательно молотила тело пахучим липким берёзовым веником, а Прошка растирала, мяла, щипала. После охоты все мы в баньке мылись, только вперёд меня княгиня с Марией, а Светлану после впустили. Уж не знаю, что сказал матери Стоян, только та на невест даже взгляда не бросила, а тут же удалилась в свои покои. Мной завладела Прошка с зарёванным лицом, принялась тормошить, расспрашивать, подвывать даже. Правда, эти подвывания я быстро остановила, сунув ей мешочек, взятый из норы, а Фенечке из-под полы — Куся. Слабым голосом пробормотав: «Чтоб ни одна живая душа…», добралась до постели и рухнула ничком. Разбудили меня в баню, после, уже высушенную и тепло одетую в чистое, накормили, напоили и оставили в покое. Я видела, что Прошка разрывается от любопытства и желания попричитать, но решила все разговоры отложить до завтра.

И завтра наступило.

Прошка вплыла в горницу, аки челн с хоругвью. На расписном подносике дымилась чиния, распространяя по комнате сладкий терпкий запах ягод и мёда. Рядом лоснились румяными бочками пирожки — аппетитные, пухленькие и весёлые. А уж моя Параскева выглядела так, будто лично вчера взяла вука голыми руками — гордая, важная и довольная.

— С чего это ты светишься так? — спросила я. Не то чтобы мне так было интересно, но, спросив, ощутила приступ любопытства: никогда Прошка не была чему-то настолько рада.

— Боярышня моя! — пропела девчонка, ставя поднос на сундук. — Проснулася? Али наспавалася? Али вставать желаешь да наряжатися?

— Параскева! Что стряслось?

Мне уже стало страшновато. А уж как оделась моя девчонка — прямо сама боярышня, да и только. Платье новенькое, лента в косе вышитая, кокошник вместо обычного ободка… Не к добру это всё, ой не к добру!

— Что ты, что ты! Вот, покушай кисельку малинового, а после мы тебя умоем, причешем…

Фенечка тоже появилась в горнице разнаряженная, словно у неё свадьба. А на мордашке застыло выражение разделённой тайны, в которую я пока ещё не была посвящена. Прищурившись, велела им обеим:

— А ну, быстро мне всё рассказали! Мигом! Иначе не встану!

Я уже поняла, как надо на них воздействовать. Метод Богданушки. Патент можно получить и проводить мастер-классы…

Прошка даже не растерялась, как случалось обычно. Она повела головой легонько, словно пава (ага, Василиса Прекрасная рукой взмахнула…), и ответила:

— Скажу, боярышня, уж не серчай, голубушка! Али покушай спервоначалу, силы тебе нать.

Силы мне нать… Вот блин блинский. Неохотно я взяла пирожок, откусила, подставив ладонь под капнувший сок начинки, и кивнула:

— Давай, говори!

— Не гневайся, боярышня моя, а токмо Федот мне во всём признался, — тихонечко сказала Прошка, краснея ближе к ушам. — Молил никому ни словечка, а не могу тебе лгать. Ить всё сказал, что вчерась было в лесу промеж княжичем и нашим Яромиром.

— Вот болтун, — нахмурилась я. — Сказали ж ему молчать, как рыба об лёд… А он треплет языком!

— Он токмо мне… — замахала руками Прошка. — А я токмо тебе! Разве ж не разумею я? Да и не мог он мне не сказать…

И потупилась с какой-то новой улыбочкой на губах. Я бросила взгляд на Фенечку — та вдохновлённо изображала в лицах сцену пламенного признания в любви. Вероятно, между Федотом и Прошкой. Не выдержав, я фыркнула от смеха, а девчонка зашлась в своём беззвучном хохоте. Прошка почуяла неладное, обернулась и застала Фенечку застывшей в воображаемом поцелуе с вытянутыми губами.

— Ах ты, щучья дочь! — взвизгнула Прошка, хватаясь за полотенце, хлестнула мелкую, но та ловко увернулась и, корча рожицы, прыгнула за кровать, спряталась за моей спиной. Я вступилась за Фенечку:

— Отстань от неё! Лучше скажи, это правда? Ты с Федотом замутила?

— Мутила? Чёта я мутила? — даже обиделась Прошка. — Так, прогулялася до ограды и обратно…

— Ой ладно! Небось, целовалась, обнималась! — и я передразнила её, как Фенечка только что — зачмокала губами в воздухе. На меня Прошка сердиться не могла и смущённо затеребила в пальцах край полотенечка:

— Ну что же… Было дело… Может, он сватов заслать желает!

— Какие ещё сваты, ёшкин кот! Тебе сколько лет?

Я даже глаза закатила. Совсем с ума посходили! Ладно Прошка — молодо-зелено, но этот конь взрослый о чём думает?!

Прошка же выпрямилась, глядя строго и сердито:

— Пятнадцать минуло, боярышня. Самый срок замуж-то! Молви — благословишь ли?

«Гoспoди, вседержитель! Ведь я-тo забыл, где я. Гoспoди! Забыл!»

— И правда, чего это я… — пробормотала, глядя на такую новую девчонку. — Если любишь его, то выходи замуж.

Прошка залилась румянцем и бросилась на колени, схватила мою руку и принялась целовать. Вот только этого ещё и не хватало!

— Параскева! Уймись! — строго сказала я и выдернула кисть из цепких пальчиков. — А жить где будете? В Борки вернётесь?

Девчонка вскинула на меня испуганный взгляд, и мне показалось, что такого поворота она не ожидала. Растерялась.

— Неужто прогонишь от себя? Ежели из-за Федота… Не прогоняй меня, боярышня, не пойду за него, вот те крест!

И Прошка размашисто перекрестилась. Аж с лица сбледнула! С чего она вообще взяла, что я собралась её прогонять? И откуда прогонять-то? И Фенечка подлезла под руку, приластилась, заглянула в глаза умоляюще. За подружку просит, ишь! Я покачала головой укоризненно:

— Да вы чего? Я же просто спросила!

Прошка сложила ладошки перед грудью:

— Ну а как же? Ты же с княжичем обвенчаешься, останешься в Белокаменной, в этих вот палатах… Можа, других девок горнишных возьмёшь — покрасивше, постатней… Туточки они все красавицы, куда нам с Фенькой до них…

— Параскева! Вот сейчас ты меня рассердила. А ну, подвиньтесь, встану. И по шее надаю!

Мелкая испуганно отползла обратно за кровать, Прошка стала белее беленой печки, а я поднялась, кряхтя и постанывая от боли в ногах и седалище. Я точно этих двух стукну. Я же пошутила, а они всерьёз попрятались… Ещё и сплетни распускают. Ух, дайте мне ремень в руки!

Но не успела я собраться с духом и отругать девчонок, как дверь скрипнула и в горнице появилась чужая горнишная — и правда, покрасивше и постатней моих. Поклонившись мне в пояс, она сказала грудным глубоким голосом:

— Княжна Мария видеть тебя желает. Соизволь пожаловать.

— Соизволю, — удивлённо ответила я. — То есть, пожалую. Вот оденусь и тут же пожалую.

Девица снова поклонилась и ускользнула в сени. А я повернулась к Прошке:

— И что это было? Зачем я понадобилась княжне?

Девчонка отмерла, бросилась к сундуку и начала выхватывать оттуда платья и рубашки, встряхивая, мельком оглядывая каждую и отбрасывая на кровать. При этом сосредоточенно бормотала:

— Ой, батюшки! Ой, матушки! Неужто уже? Ох, какой же наряд найти? Ох, не ошибиться б! ить говорила тётка Анфиса, да я, малахольная, рази ж слушала…

Глядя на эту панику, Фенечка от доброты сердечной бросилась помогать, но отшатнулась, увидев Прошкин кулак:

— А ну не лезь, куда не просют! Боле косоньку боярышне расчеши да заплети!

Новая Прошка была впечатляющей. Даже у меня возник рефлекс бросить всё, встать навытяжку и плести косу, плясать польку, делать то, что она прикажет. Но я успешно поборола его, решительным шагом проковыляла к бешеной в своей деятельности Прошке и встряхнула её за плечи:

— Уймись, говорю. Что ищешь?

— Платьишко, — попыталась вырваться Прошка. — Матушки твоей подвенечное, да перешитое на тебя на первый выход… Пусти-и-и…

— А что, в этом нельзя? — я кивнула на обычное платье, в котором я прислуживала на званом ужине.

Мне показалось, что у бедной Параскевы глаза выскочат из орбит. Она ничего не ответила, но посмотрела так, что я заткнулась. Пусть. Лучше сяду и киселя попью. Подумаю, за каким буем меня соизволит приглашать на аудиенцию хитрая лиса Мария.

Вариант номер один. Отхлебнув глоток ягодного густого отвара, я усмехнулась. Княжна решила опередить события и заручиться моей поддержкой уже в качестве невестки. Вариант номер два. Хочет меня предупредить о чём-то ещё, что хочет устроить неугомонная Светлана. Вариант номер три. Собирается устроить допрос по поводу моего похищения разбойниками. Хотя зачем ей это? Хотели бы знать, не попортили ли меня в лагере бандитов — подослали бы снова морщинистую повитуху в баню…

Прошка громко вскрикнула:

— Вот оно! Нашла!

И выдохнула так, словно избавилась по меньшей мере от рака. Отставив плошку с киселём, я оглянулась и увидела платье, которое девчонка держала в руках за плечики. Простого покроя, светло-бежевое, длинное в пол, как рубашка, оно отличалось богатой вышивкой по переду, подолу и вороту. Красными и золотыми нитями бежали, переплетаясь, бесконечные извилистые стебли, листья, цветы, то связываясь в пучки, то рассыпаясь пышным веером. Умелая рукодельница вшила в каждый мелкий цветок по камешку: ясно-жёлтые, глубоко-оранжевые, коричнево-горчичные, они вместе выглядели так, словно роса увлажнила головки только раскрывшихся ромашек.

— Ого, — только и смогла сказать я, завороженная платьем, а Прошка с гордостью поддакнула:

— Лепота, а?!

— Лепота… А разве оно не свадебное?

— Свадебное в другом сундуке лежит, завёрнутое в три холстины, — сообщила довольная девчонка. — Это тётка Анфиса велела надеть на задний день смотрин, точно перед свадебкой! Давай-ка, боярышня моя, голубка сизокрылая, вона рубашечка тонкая заготовлена… Ждёт ить сестрица княжичева, вскорости породнитеся, нать уважить девицу!

Уважим, отчего не уважить… Не понятно только, отчего визит к Марии должен сопровождаться торжественным надеванием особенного платья, но ладно, Прошка лучше знает.

Обряженная в эту бежевую прелесть, подпоясанная тяжёлым поясом из защитных камней, в новом, причудливо изогнутом кокошнике с девятью маленькими пиками, делающими его похожим на корону, я степенно направилась в покои княжны в сопровождении Прошки и горнишной девки. Комнат у сестры Стояна было три: светлица, молельня и опочивальня. Мария молилась у иконы, на которой была изображена Божья матерь с младенцем. Когда я вошла, девушка обернулась. Глаза были печальными, но тонкие губы сжаты решительно. Мария кротко сказала:

— Поди сюда, Евдокия, помолись со мной. Утрась матушка приняла малую схиму, отошла от мира.

Я замерла, не веря своим ушам. Вот это новость! Только непонятно пока — хорошая или плохая. А Мария чуть изогнула губы в улыбке и добавила тихо:

— Сергий будет помазан на княжество после помолвки. А с кем обручится… Поди же, склони голову, вознеси Пресвятой Богородице мольбу. Я смиренно прошу её, чтобы выбор брата пал на тебя, а соперница твоя была отослана в свои земли с миром…

— Боюсь, что с миром не получится, — ответила я вполголоса и подошла к Марии, стала сбоку и глянула на икону. Вздохнула и перекрестилась. Божья матерь смотрела строго, словно спрашивая: за чем пришла? О чём просишь? О хорошем ли, о плохом?

О хорошем, что за вопросы дурацкие! Чтобы всё уже наконец устаканилось, чтобы Светлану наказали, чтобы Стоян был со мной… Разве я многого хочу?

— Знай, Евдокия, что я всегда тебя поддержу, — шепнула Мария.

— Спасибо, — вежливо ответила я. — А я тебя. Только ты мне хорошенько всё объясни… Держаться-то мне как?

— Матушка княжну желала за братцем видеть. Чувствовала в ней твёрдую руку да холодный разум. А в тебе, Евдокия, есть сердце да добрая душа. Держись, как и ране — буди достойна да не возносись надо всеми.

Она положила руку мне на пальцы и сжала легонько:

— Народ к тебе душой тянется — проста ты, не дерёшь нос. Так держись. Глаза доле, а ногами крепко на земле стой. Брату ой как нать жена, что и плечо подставит, и похвалит, и пожурит, коли есть за что.

— Кто бы мне когда плечо подставил, — проворчала я, не решаясь выдернуть руку. Хорошая девчонка эта Мария, но себе на уме. Кто её знает, какие в этой гладко причёсанной головке планы…

— Ить муж голова, а жена — шея, — усмехнулась Мария. — Чрез тебя просители пойдут, чтоб ты князю шепнула словечко на ложе. Тут тоже нать меру иметь да видеть каждого вназырь — что за человек, пошто просит, кому от этого добро али зло будет…

— Я поняла. Не дура.

— Была б дура, я б не шепталась с тобой сегодня.

Мария перекрестилась широко, потом глянула на меня лукаво:

— Ох и хороша! Чем матушке стать твоя не по душе пришлась? Хороша, только тонка больно. Ну ничо, откормим тебя маленько!

И засмеялась. А мне совсем не смешно было. Вот уж чего делать не собираюсь, так это толстеть в угоду всем окружающим.

— Ну, пойдём, что ли, — снова став серьёзной, сказала Мария. — За тобой послала, чтобы вместе спуститься в тронную залу. Так ить спокойней, да?

— Да уж, — пробормотала и, поколебавшись, взялась за предложенный мне локоть. Спокойнее мне было бы, если бы я знала, что княжна затеяла. Но, в общем и целом, появиться в этой самой тронной зале с командой поддержки — очень хорошая идея.

Появились мы красиво. Мария в нежно-зелёном платье с воротом из изумрудных камней и я в бежевом выгодно оттеняли друг друга. За нами шли важная мелкая Прошка и высокая горнишная княжны, а сзади следовала Глаша-охранница. Зала была большой и относительно светлой, с обтянутыми красно-золотистой тканью стенами, с расписными сводами, углы которых уходили столбами в пол, а на полу лежали узорные ковры всё в том же цвете. В торце под драпировками стояли два широких кресла: одно побольше в центре помоста, второе поменьше сбоку. К ним вели три ступеньки, засланные красной дорожкой. Почти что Голливуд! Я сразу представила себя в меньшем кресле рядом со Стояном… Вот видела это и всё тут. Только, чтобы видение превратилось в реальность, надо пройти унизительный суд.

Что будет суд, я поняла с первого взгляда. Лавки, стоявшие по периметру стен, были все заняты боярами и дружинниками. Я их видела на торжественном ужине и надеялась, что никто не отравился с непривычки моей шаурмой. Ибо сейчас их поддержка была бы нелишней. В глубине залы толпились люди попроще, видимо, ремесленники, а особняком держались несколько священников во главе с тем, что служил в местной церкви заутрени. Светлана…

Самарова стояла возле одной из колонн. В светлом платье, обвешанная камнями с ног до головы, спокойная и холодная, как всегда. Взгляд её был прикован к трону — ничего не выражающий взгляд. Ей насрать на всё и на всех. Она будет держаться своего до конца. И никто ничего не докажет. Свидетелей не осталось. За мной Стоян и Мария, а за ней богатая родня, с которой не захотят ссориться. Кому пришел полный трындец? Мне.

Гулкое эхо шагов и бряцанье металла заглушили перешёптывания публики. Все разом обернулись к открытой двери, и я тоже, хотя знала, кто войдёт.

Стоян показался мне совсем чужим, незнакомым, изменившимся в один момент. Хмурился строже, губы складывал в нитку, даже лицо стало квадратнее и суровее. При одном только взгляде на любимого сердце забилось, будто пойманная птица в клетке. Святые синички, какой же он… мужик! Настоящий князь! Именно такими я представляла русских царей — мощь в теле и в духе, а глаза… Не глаза, а лезвия кинжала! Самый властный властелин из всех возможных. Куда там трёхсотлетним эльфам и боссам-олигархам! И сексуальный… И мой, только мой.

Мой княжич на меня глянул только мельком, садясь на трон. Дружинники встали сзади и по бокам, положив руки на рукояти мечей. Один остался в тени — мальчишка совсем, светленький, с цыплячьей шеей, а по возрасту чуть старше Фенечки. В руках пацан держал нечто, завёрнутое в дорогую вышитую тряпку, и выглядел при этом так, словно ему доверили не просто объект, а саму жизнь княжича.

— Бояре честны́е!

Любимый голос, такой бархатный обычно и ласкающий слух, а сегодня тоже новый — твёрдый, уверенный, заставил меня забыть обо всём. Будто кто-то погладил по спине вдоль позвоночника, медленно и сильно.

— Дружина моя славная! Мастеровые люди! Все вы знаете, что матушка моя, светлая княгиня Ольга, утрась оставила трон, ушла от мирских дел и передала мне княжество. Её молитвы нас поддержат, а вы не забывайте в своих рабу Божью монахиню Марфу.

Он обвёл залу тяжёлым взглядом, который тоже был нов, и продолжил после паузы:

— Дабы быть помазанным на княжество, мне нать обручиться. Смотрины завершились, али осталось две невесты. Обе девицы достойны стать княгиней Белокаменной, токмо на обеих я жениться не могу. Посему, дабы отделить зёрна от плевел, проведу сей же час последнее испытание, а вы все тому станете свидетели.

Я краем глаза заметила, как Светлана вздёрнула нос. Поёжилась. Что ещё он придумал за испытание? Какому богу молиться, чтобы всё наконец закончилось? А может, он со вчерашнего дня переиграл всё? Может, решил жениться на Самаровой?

Словно укол в сердце…

Посмотрела на Стояна долгим взглядом, пытаясь понять, но он не послал в ответ ровным счётом ничего: ни ласки, ни усмешки, ни одобрения. Да что ж такое… Как знать, что задумал этот сумасшедший? Вчера сказал, что придумал ловушку для Светланы, а сегодня, возможно, эта ловушка обернётся против меня?

Стоян сделал знак рукой, и мальчишка приблизился к трону, почтительно подал завёрнутую в тряпицу штуку. Мой княжич принял бережно, развернул и представил на всеобщее обозрение…

Утреннюю Зарю.

Меч тускло блеснул в предзакатных солнечных лучах, пробивавшихся сквозь витражные окна, а публика явно не вкурила, в чём тут фишка. Зато я вкурила. И как-то сразу стало легко и спокойно. Зато Светлана удивилась. Глаза раскорячила — вышла из образа.

Стоян спустился со ступенек, неся меч на вытянутых руках:

— Княжна Самарова, изволь принять оружие. Этот меч принадлежал моей пращуре, воительнице Бояне. Он и выберет новую княгиню.

Я подалась вперёд, предчувствуя веселуху. Мария тихонечко охнула и схватила меня за локоть:

— Вот же охальник! Как он мог? Евдокия, не волнуйся… Будь спокойна! Он не посмеет…

А мне захотелось рассмеяться.

Светлана колебалась, но всё же шагнула вперёд, легонько, плавно, осторожно взяла меч. Двумя руками. По напрягшимся скулам на хорошеньком лице я поняла, что такая тяжесть ей в новинку. Обняла ладонями рукоять.

И тут я поняла, о чём толковал мне Стоян в одно из снежных утр на берегу. Меч задрожал в руках Самаровой, и ей пришлось с силой стиснуть рукоять, чтобы удержать его. И вдруг она взмахнула руками, беспорядочно, неловко, вскрикнула:

— Нет! Помогите!

Руки опустились книзу, меч словно сам взметнул острие вверх и кончиком приник к обнажённой белой шее княжны. Надавил. Капля крови выступила на коже, и Светлана замерла, будто сражённая заклинанием неподвижности. Все в зале замерли вместе с ней. Наверное, было бы слышно, если бы муха пролетела. Не приняла Утренняя Заря невесту.

Стоян улыбнулся. От этой улыбки стало нехорошо. Мне. А что чувствовали остальные, я даже представлять не хотела. Он спросил громко:

— Дала разбойникам денег, дабы те умыкнули и убили Борковичеву боярышню? Отвечай.

Светлана побледнела, хотя, казалось, и так уже была белой. Стоян прищурился:

— Отвечай же.

— Да, — тихонько выдохнула Самарова, не смея пошевелиться.

— Все слышали? Нать оставить Утреннюю Зарю покарать княжну за ея злодеяние?

Бояре переглянулись, что-то зароптали, но особых протестов я не заметила. Дружинники были посмелее: кивали, переговаривались одобрительно. Один только священник казался даже не оскорблённым, а опечаленным. Он поднял руку с крестом и зычно провозгласил:

— Милосердия прошу, княже!

— Боянин меч не ведает милосердия, — качнул головой Стоян. — Он и мужчин её рода слушает, лишь когда желает. Княжна Самарова сама виновна, осуждена, и меч решит — будет ли наказана.

Так, Янка, соображай. Очень хочется дать Утренней Заре возможность поработать палачом, но сейчас мне важнее не наказать заразу, а поднять собственный рейтинг. И теперь я поняла, зачем Стоян так хитро всё обставил. Поняла прямо на лету, и внутри всё опьяняюще заиграло, словно кровь превратилась в шампанское. Ну что же, мой выход, дамы и господа! Готовьте фанфары, аплодисменты и платочки для особо нервных.

Твёрдо ступая мягкими сапожками по ковру, я приблизилась и тихо, но отчётливо попросила Стояна:

— Позволь мне попробовать.

Он улыбнулся и отступил на шаг. Глаза Светланы уже не были такими холодными и безразличными, как несколько минут назад. Они остекленели от ужаса, а где-то в глубине взгляда надвигалась штормовая волна паники. Я коснулась пальцами рукоятки меча. Он был напряжён, как живой, и едва заметно дрожал. А может, это Светлана дрожала… Узнает ли меня Утренняя Заря? Не направит ли острие и против меня? С этим ножичком надо ухо держать востро.

Обняла ладонью рукоять. Ощутила всем телом, как вспыхнули, нагреваясь, камни. Дрожь передалась мне, но тут же ушла. Меч узнал, позволил взяться за него удобнее. И — если можно так сказать о неодушевлённом предмете — расслабился. Не чувствуя больше сопротивления, я резким движением вниз отвела острие от горла княжны.

И услышала сзади выдох.

Поганец Стоян и сам не был уверен, что всё получится? Вот негодяй! Ну ничего… У меня как раз накопилось на сердце, вот поженимся — в первую же ночь отомщу! Свяжу по рукам и ногам и задразню насмерть!

Зала ожила пару секунд спустя, разразившись одобрительными выкриками, бряцаньем оружия и женскими визгами восторга. Светлана, не выдержав стресса, закатила глаза и осела на пол. Девки-охранницы ловко подхватили её и унесли за дверь. А я… Я держала Утреннюю Зарю в руке, наслаждаясь окутывающим меня теплом камней, пульсирующей в венах мощью, всесилием, которое дарил меч… Стоян сделал знак дружиннику, и тот принёс тяжёлый кожаный ремень с ножнами, которым мой княжич самолично опоясал мои бёдра. А потом взял меня за вторую руку, повернул к народу и сказал внушительно:

— Поклонитесь будущей княгине Белокаменной Евдокии!

А мне шепнул:

— Душа моя, готовься к свадьбе.

Глава 26. Венчание, венчание, судьбы моей избрание…

В следующие четыре дня я не видела будущего мужа даже на помазании. Прошка, моя верная шпионка, рассказала мне всё в деталях и красках, так что я смогла живо представить торжественную церемонию. И корону княжескую, украшенную семью небесными камнями, и елей с миррой крестом на лбу моего жениха, и вручение ему посоха с хлыстом, и пение церковного хора… Теперь Стоян стал настоящим правителем принадлежащих ему земель, а просители потянулись вереницей за милостью или правосудием. Спал он урывками по три-четыре часа в день, ел в маленькой комнатке рядом с тронной залой, а всё остальное время занимался делами, оставшимися от матушки. Об этом Прошке рассказал Федот, которого Стоян взял в личную дружину, когда парень признался в намеренье жениться на горнишной будущей княгини.

Будущая же княгиня, то бишь, я проводила время в обществе портних, служанок и дружинниц, обсуждая детали свадебного застолья, церемонию и фасон наряда, в котором пойдёт под венец. Мария не отходила от меня почти ни на шаг, Фенечка с Прошкой развлекали, как могли, ибо я ужасно скучала. Это было так тоскливо — не сметь выйти на улицу («чтобы, не приведи Господь, не сглазили!»), не перекинуться словечком со Стояном («до свадьбы и не мечтай!»), даже в стряпошную не спуститься («дым да чад, а как косоньку после выветривать?») … Но я терпела, стиснув зубы, улыбалась молча, в душе благодарная за то, что моё вынужденное затворничество скрашивалось девушками и их сплетнями.

Но всё когда-нибудь заканчивается. Закончилось и моё ожидание. Вечером четвёртого дня меня отвели в баню, где сперва мы весело шлёпались вениками, плескались горячей водой, а потом плели из моих вычесанных волос «красоту», которую торжественно сожгли в печке. Прошка ревела, Фенечка гримасничала, девки подвывали. Я только хмыкала, глядя на них. Мне сказали, что это необходимо, да и мне поплакать не мешало бы, а то семейная жизнь не сложится. Я честно попробовала, но меня пробило на хи-хи. Поэтому соблюдение традиций я оставила на совести девок, а сама пыталась представить какой будет моя свадьба. Правда, получалось тоже плохо.

Ночью я долго не могла уснуть, потихоньку ворочаясь между Прошкой и Фенечкой, стараясь не потревожить Кусика, который сопел, свернувшись в клубочек, у меня под мышкой. Это был самый неподходящий момент для мыслей, однако избавиться от них не получалось. Страх холодил спину. Как-то быстро всё случилось, слишком быстро. А свадьба в этом мире — навсегда. Слово-то какое — навсегда! Безнадёжное слово… И даже не в любви дело. В любовь с первого взгляда я никогда не верила. Даже смеялась над излишне романтичными подругами. В самом деле, шок, искра, любовь… Так не бывает! Бывает физическое влечение, общие интересы, схожесть характеров и исходящая из них лёгкость в общении. Ну, а когда влечение пройдёт, что останется?

Я снова и снова вызывала в памяти образ моего княжича, пытаясь понять, что влечёт меня к нему. Кроме желания секса, конечно… Сравнивала с Матвеем. Впрочем, сравнивать было не слишком удобно — условия жизни слишком разные. Мотя мне давал полную свободу выбора, никогда не запрещал ничего, кроме, наверное, спать с другими мужчинами, да и то об этом не говорил — доверял. Стоян был строже в этом смысле, да тут иначе и нельзя. Зато и выражал свою страсть ярче, красивее, нежнее. Заботился. Будет ли заботиться всегда, вот в чём вопрос. Что случится, если вдруг я ему надоем, если встретится другая девушка? В моём мире можно спокойно развестись, разбежаться в разные стороны, а здесь? Прикажет меня убить или в монастыре заточить…

Под утро я всё же решила, что жизнь — штука сложная, длинная, а проблемы надо решать по мере их возникновения. Уснула, но ненадолго. Разбудили, поганки, принялись хлопотать, вовлекли в процесс одевания, расчёсывания косы, носились вокруг с тряпками да бирюльками… Невесте полагалось выглядеть печальной и словно неживой на венчании. Так я и выглядела. Правда, вместо печали незаметно позёвывала и клевала носом. Смотрела с трудом. А ведь посмотреть было на что.

Церковь была полна народа. Священник в золочёной ризе нараспев читал молитвы, а мальчики-служки подпевали тонкими голосами. Свечи потрескивали, испуская аромат воска и каких-то особенных благовоний, дымили, иногда начинали чадить, и тогда молодой послушник в серой рясе беззвучно скользил по стеночке, чтобы снять нагар. Нас обмахивали кадилом, из которого вился сизый приятный дым, от которого всё время хотелось чихать. Корона, которую положили мне на голову поверх кружевного покрывала, скрывавшего лицо, давила и норовила съехать при каждом движении, поэтому я старалась не шевелиться. Только крестилась вслед за Стояном, невесомо поднимая руку. Платье было красным, но из-за плотной вышивки казалось серебристым. Богданушка разукрасила его таким количеством камней, что девки одевали его на меня втроём. Зато несла на плечах эту тяжесть я одна. Тяжесть была прекрасной, такой невыразимо торжественной, что аж светилась жаждой замужества от той, которая делала платье. И кружево… Если бы не духота, царившая под полупрозрачным покрывалом, я бы неустанно восхищалась изяществом работы и умелыми ручками Богданы. Но сейчас я могла только молиться, чтобы церемония поскорее закончилась.

Она закончилась. Нам сообщили, что теперь мы муж и жена перед лицом Господа, связали руки — мою правую, Стоянову левую — вышитым полотенечком, и пригласили на выход. Нет, в действительности, всё было гораздо пафоснее и торжественнее, но я практически засыпала и валилась с ног, поэтому точных выражений не запомнила. Зато потом нас привели в трапезную, где посадили в торце широкого и длинного стола. Сев, я практически расплылась по лавке, тем более, что корона осталась в церкви, и уже не надо было балансировать, чтобы удержать её на макушке. Правда, фату снять так и не разрешили, из чего я поняла, что кушать мне не придётся…

Вокруг царило веселье, мёд-пиво лилось по усам, правда, попадало чаще в рот, поэтому гости выкрикивали пожелания в частушках, смачно обсасывали куриные ножки и хохотали над особо удачными фразами игривого характера. Я сидела, периодически закатывая глаза, хорошо, что под кружевами не заметно было. Стоян взял меня ладонью за пальцы, погладил едва заметно и шепнул:

— Лю́бая… Скоро удалимся отсюда.

— Я есть хочу, — пожаловалась шёпотом.

— Там и перехватим кусочек, — он усмехнулся сдавленно, чуть сильнее сжал руку, и я ощутила его дрожь. Кусочек он перехватит, конечно… Набросится на меня прямо от дверей! Или, как вариант, я на него. Ох… Скорее бы! Затворницей я совсем одичала, даже не погладишь себя — девки вечно рядом…

Боярыни с Макарией во главе завели какую-то грустную песню, завыли тоскливо, а потом набежали девчонки, уволокли меня в другую комнату, затормошили, смеясь, скинули фату и принялись расплетать косу.

— Ой, а что вы делаете? — пыталась отбиться я, но Прошка схватила мои руки, затрясла, смеясь и плача одновременно:

— Ох, боярышня моя, косы твои женские плетём! Княгинюшка наша! Случилося, слава Господу, дождалися!

— Косы, косы… — проворчала я. — Кому нужны те косы, если всё равно сейчас в спальню…

— Показать надобно всему честному народу, что заплела косоньки…

Ох ты ж мать-перемать! Небось, им ещё и окровавленную простыню придётся предоставлять? С этим у нас точно будут проблемы, посему будем брать кровь из пальца… Эта мысль меня насмешила, но девки не оценили моё поведение, смотрели с укором. Я вытерла брызнувшие слёзы, притворившись, что плачу по ритуалу, и Прошка решила меня подбодрить:

— Ох, да не волнуйся, голубонька! Не обидит тебя, чай, муж! Ты уж его ублажи, не буянь, как привыкла!

— Ублажу, не сомневайся, — сдавленно хрюкнула я, старательно маскируя смешок под всхлип, пока горнишная крепила на моей голове рогатую шапочку с подвесками и жемчужными нитями, которые красиво разложили по плечам и груди.

С песнями и чуть ни с плясками меня вывели обратно к гостям, покружили по трапезной, обвели вокруг стола и вручили мужу. Стоян взял меня за руки, и я увидела на его лице румянец. Ну чисто тургеневская барышня! Волнуется! Успокаивать придётся… Может, ещё и откачивать…

А кушать-то хочется! И секса хочется! И выпить… И вообще, свадьба слишком затянулась, пора опробовать брачное ложе!

Но сначала нам пришлось обойти ещё раз стол, уже вместе, пока все гости развлекались тем, что швыряли в нас зерно горстями, снова пели непристойные частушки, желали молодому князю мужской силы и множество детишек, в идеале, штук десять…

Потом нас отвели в дальнюю комнату, больше похожую на сарай. Нет, серьёзно? Холодный сараюшко, где по углам были понатыканы пыльные мешки с ларями, без окон, без печки. Только кровать высокая, накрытая соболиными мехами, да свечка одинокая в плошке на сундуке. Там же и нехитрая снедь — хлеб, сыр, масло, куски мяса, кувшин и два кубка… Голодными не останемся. Только вот интересно — девки нас оставят когда-нибудь или свечку держать будут и советами помогать?

Я шикнула на Прошку:

— Ну, идите уже, а?

— Чекай, чекай…

Она самолично проверила подушки, покрывала, поправила свечку, ещё раз вернулась к подушкам, потом зашептала:

— Милая моя, голубонька… А как же оправдаешься с невинностью?

— Ой, иди ты уже за дверь! — я развернула девчонку к выходу и практически вытолкала вон, потом махнула остальным: — И вы, марш все! Давайте, быстрее!

Они выскочили с поклонами, притворили за собой дверь, а я выдохнула:

— Совсем уже…

Стоян подал голос:

— Янушка! Наконец-то, любая… Мы одни.

— Я думала, они никогда не уйдут, — пробурчала я, оборачиваясь.

Муж стоял у постели, сжимая руками пояс. Аж костяшки побелели. Подошла, еле сдерживая рвущееся дыхание, прижалась к нему:

— Неужели уже можно? Не оттолкнёшь, не скажешь, что грех?

Он не понял, что я смеюсь, серьёзно качнул головой, а руки обняли крепко, сжали мои плечи.

— Янушка… Княгиня моя…

Поцелуй оказался сладким, нежным, каким-то даже трогательным, и я отдалась во власть сильных рук Стояна, которые уже вовсю шуршали моим платьем, пытаясь найти застёжки. Чтобы не тратить время зря, я принялась тянуть его ремни и завязки, но вскоре поняла, что с раздеванием у нас будет большая проблема. Ну вот что за одежда? Нет, чтобы свитерок стащить, джинсы расстегнуть, трусы вон и всё — готовы к труду и обороне! А тут и рубахи, и кафтан, и штаны какие-то хитроподвязанные…

Впрочем, Стоян тоже уже пыхтел. Сказывался недостаток опыта, а ещё мелкость Богданушкиных пуговок, сделанных из жемчужин. Терпела я это непотребство недолго: оттолкнула мужа и сама начала выковыривать драгоценные кругляшки из тугих петелек, приговаривая:

— Я вам устрою модный приговор! Я вам покажу, как надо пуговицы пришивать и петли делать! Да что ж такое, даже в постель не лечь после свадьбы, просто издевательство какое-то!

Стоян усмехнулся, сбросив штаны, рубаху, откинул покрывало на постели:

— Янушка, дай подсоблю.

— Подсобит он…

Расстегнув платье до груди, я ужиком вылезла из него, стащила уродский платок с головы, оставшись в одной рубахе. Сапожки долой, онучи идиотские туда же! Нет, мне предстоит большая работа по внедрению нормальной одежды! А начну, пожалуй, с чулок!

Холод заставил побыстрее юркнуть под покрывало, которое пахло травами и влажным подполом. Так здорово было бы развалиться прямо на этих соболях, гладить мех и чувствовать, как он сексуально щекочет кожу… Хоть бы жаровню какую притащили, так ведь нет. Решили нас сразу заморозить, чтобы не вылезали из постели пока не заделали наследника… С таким горячим обнажённым телом рядом вообще не проблема!

Горячее и обнажённое навалилось на меня со всей дури, оказалось тяжёлым и сопящим, принялось нащупывать местечко между ног, куда можно и нужно приткнуться. Губы завладели моим ртом, не давая шанса запротестовать, и я уперлась в плечи Стояна, вырвалась с трудом, чтобы возмутиться:

— Эй, господин насильник, а предварительные ласки будут?

— Молчи, Янушка, молчи, голубка моя… — выдохнул Стоян. — Я и сам боюсь, но так нать, милая…

Ох ты страсти какие! Боится он! А вот я с таким раскладом не согласна. Греться в постели — это хорошо, но надо бы с толком, со вкусом, неторопливо! Мне же распробовать хочется, какой там у него член, посмотреть, погладить… Хочется ласкать и быть обласканной. Элементарно завестись хотя бы. А тут прямо рапт и хард порно!

Всё-таки мне удалось выскользнуть из-под этой горы мышц и откатиться в сторону. Стоян непонимающе смял рукой покрывало и попробовал рявкнуть:

— А ну, иди сюда!

— Нет уж, милый мой! Ты, может быть, и князь, и мой муж, и вообще, хозяин в этом доме, но в вопросах секса полный профан, так что позволь мне покомандовать хотя бы под одеялом!

Игривый тон не слишком понравился ему. Складочка между бровей испортила его мужественное лицо, поэтому я протянула руку, пальцем разгладила переносицу и сказала тихо:

— Поцелуй меня, мой князь!

Он потянулся ко мне, ухватился губами за рот, как я когда-то (ох как давно!) под причалом, прикусил, облизнул… Мурашки по коже заставили выдохнуть со стоном, закрыть глаза от родившейся муки в лоне, прижаться плотнее. Рука Стояна скользнула по моему плечу, робко и неуверенно, вниз, к груди, и я помогла ей — обнять ладонью тугую выпуклость, чуть сжать, чуть надавить. Найти сосок и обвести его кругом. Муж, как мальчишка, оробел, не зная, что делать с этой игрушкой, попавшей в ладонь, а мне хотелось, чтобы он уже всё знал и умел, чтобы утолил моё возбуждение сам. Краем сознания я понимала, что не стоит надеяться на это и что придётся взять инициативу в свои руки.

И взяла.

Вновь и вновь дивясь твёрдости и затаённой силе мышц, провела ладонями по его телу от груди до паха. Запуталась пальцами в густых кучерявых волосках и с замеревшим сердцем нащупала тот самый орган, который виделся в беспокойных эротических снах… Нет, я должна это увидеть! Потому что не врали служанки и дружинники — объём вдохновлял! Рванувшись из-под поцелуя, я откинула покрывало, щурясь в полумраке сеней, и увидела.

— Ма-а-ать моя женщина…

Стоян растолковал мой восхищённый выдох по-своему: смутился и попытался закрыться, меняя позу, но я не позволила. Он простонал:

— Янушка, пошто смотришь…

— Любуюсь, — прошептала я, касаясь пальцами гладкой головки, высунувшейся из-за кожицы воинственного, поистине шедеврального члена. — И хочу поиграть!

— Лю́бая моя… Это мой изъян и мой крест. Тебе от сего дня придётся нести его со мной. Молю токмо об одном: стерпи покамест наследника не зачнёшь, а после дам зарок никогда не…

Я даже не слушала, о чём он говорит. Моё внимание было направлено лишь на член, задорно торчавший из райских кущ и распалявший и без того шарахнутое воображение нимфоманки Янки. Видели когда-нибудь порноактёра Джеймса Дина? Вот посмотрите, не погнушайтесь! Такой же длинный, но ещё толще и внушительней, раза в полтора точно, если не в два. Венки, оплетающие ствол, так и манили погладить их, что я сделала. А Стоян застонал, откинувшись на подушки, попытался рукой остановить меня:

— Янушка, что ты творишь…

— Ох, что я творю-ю-ю, — усмехнулась и, наклонившись ниже, лизнула головку, как мороженое.

Уже забытый вкус, забытое предвкушение того, как эта громадина войдёт в меня, заполнит до отказа… Я увлеклась, совершенно не думая о Стояне, как оголодавшая змея, которой, наконец, дали покушать. Головка точно помещалась во рту, утыкаясь в нёбо, как будто была сотворена исключительно для меня и для моего ненасытного языка. А он самозабвенно ласкал тугую уздечку, присобранную кожицу, прижимался по всей поверхности, словно тело к телу… Стоян уже не сдерживался и стонал в голос, безнадёжно цепляясь пальцами за меха, а потом в один момент просто дёрнулся и замолчал, замер, как натянутая вибрирующая струна. Мой рот заполнился вязкой терпкой спермой, которую я от неожиданности проглотила и подумала: как, уже?

Глава 27. Одна Луна, метель одна, и вьется впереди Дорога Сна...

— Яна! Что ты натворила?

Голос Стояна звучал слабо, но укоризненно. Осторожно положив обмякший член на его бедро, я вытерла рукой губы и прилегла рядом с мужем:

— А что такое? Тебе не понравилось?

Он покосился на меня странным взглядом, на щеках вспыхнул румянец.

— Понравилось. Токмо ить теперь-то как? Наследника-то…

— Ой, всё! Не буди во мне кролика! — засмеялась я и нежно поцеловала его в губы: — Я правда голодная! Давай поедим, а потом продолжим, а?

— Как это?

Он походу искренне не понял, что можно заниматься любовью несколько раз за ночь и вообще за всю жизнь? Святые синички, с половым воспитанием тут совсем плохо! А мне с мужем крупно повезло: девственник, почти монах, смущается, как барышня… Только воспитывать его ещё и воспитывать.

Я встала, нашла на полу рубашку и натянула её на озябшее тело. Стоян вдруг подскочил, обнял меня сзади, жарко дохнул в ухо:

— Янушка, молви, неужто не страшишься… любви моей?

— Придурошный, — ласково боднула его головой в щёку. — Вот уж страшный дикий зверь!

Потом обернулась и шёпотом добавила:

— Я предвкушаю!

— Как же… Что же другие… девки… Визгали токмо, бегали!

— За других дур не отвечаю. Нам хоть вина принесли, не водички? В горле пересохло.

Он встал, задумчивый, налил из кувшина тёмное рубиновое вино в затейливые, вырезанные из янтаря кубки и вернулся. Я жадно выпила сразу половину и выдохнула:

— Ох, как хорошо! А ты что, есть не хочешь?

— Я хочу… — он снова смутился, придвигаясь, пробормотал: — А ты правду сказала — ещё можно? Ну, ещё один разок…

Не выдержав, я рассмеялась. Стоян насторожился, зыркнул подозрительно, и пришлось его поцеловать, обняв ладонью бородатую щёку:

— Милый мой, любимый! Мы будем заниматься любовью, пока ты не выдохнешься, поэтому советую хорошенько подкрепиться!

Он выдохнул и залпом осушил свой кубок. Капельки вина густо скользили по светлому янтарю, создавая сюрреалистическую картину, напомнив, что мне надо будет выкручиваться с девственностью, которой у меня, увы, уже нет. А может, просто рассказать Стояну правду? Если он меня любит, должен поверить… Если любит.

Так, спокойно. Решаем проблемы по мере их возникновения, ведь уже договорилась сама с собой. А пока что у меня всего одна проблема — неудовлетворённость, усиленная вином, голодом, воздержанием. Минет не успокоил, а только распалил желание. Моя нога потёрлась о шерстистую ляжку Стояна, в груди заныло, спустилось в живот. И я решительно отставила кубок:

— А впрочем, забудь о еде! Потом, всё потом!

И, поднявшись, уселась ему на колени. Стоян опешил:

— А… како? — и указал на своё ещё вялое достоинство. Я поджала губы в смешке:

— Неужели ты считаешь меня неспособной возбудить этого жеребца?

— Любая… Молви, откель всё умеешь? — он стиснул моё тело в объятиях, вдруг глянул хмуро: — Ужель была с мужчиной до меня?

— Это очень, очень долгая история, мой князь, — мурлыкнула я в ответ, укладывая его насильно на соболей, поглаживая ладонями чуть влажные плечи, описывая круги по груди и улыбаясь. — Обещаю всё рассказать тебе, но потом… Всё пото-о-ом!

Он расслабился, поплыл, глаза подёрнулись поволокой, а я ощутила своей многострадальной, а теперь вознаграждённой за все мучения жопочкой восстающее из пепла достоинство, упирающееся мне в зад. О нет, в анал я его точно не пущу, но поэксплуатирую знатно за мои страдания!

Восторженной дурочкой я никогда не была, и прекрасно понимала, что без смазки здесь не обойтись. Масло должно сойти. Ну и поза тоже важна, пока я не привыкну к безумному размеру! Стоян собирался меня долбить до упора в миссионерской, неудивительно, что боялся порвать. Тут надо аккуратненько… Мог бы и сам догадаться, коли девки «визгали», ну да ладно.

« — И кто вас только воспитывал, скажите, пожалуйста! — Когда папа Карло, а когда никто».

— Стоянчик… — шепнула, пригибаясь совсем близко к его лицу и целуя в губы. — Я на секундочку!

Чувствуя, как призывно сжимается влажное лоно, молнией метнулась к сундуку, загребла немножко подтаявшего масла и вернулась в позу валькирии-победительницы. Когда моя ладонь принялась ласкать член Стояна, обмазывая жёлтым натуральным и жирным лубрикатом, мой муж застонал не то от приятных ощущений, не то от досады, и протянул:

— Янушка, не томи!

— Какой ты интересный! — промурчала, наклоняясь. — Ты же не хочешь мне сделать больно, правда?

— О-о-х, — только и смог сказать он в ответ, когда я осторожно направила его член в себя. Но Стоян хотя бы мог говорить, а я совершенно потеряла дар речи. Ослепла, оглохла… Вся превратилась в одно большое влагалище, в которое вторгался завоеватель. Медленно вторгался, мучительно медленно и жестоко приятно. Какой там пестик… Даже единственно знакомый мне пенис Матвея не мог сравниться с этим чудов… чудным членом! А его обладатель дышал тяжело и только постанывал, впившись в мои глаза очумелым взглядом.

— Янушка…

— Тш-ш-ш, молчи, дай побалдеть, — откликнулась я, закрывая глаза. Вниз, ещё немножко вниз, мышцы ног напряжены, ладони щекочет мех… А теперь вверх, и снова вниз. Я скольжу на твёрдом шесте, как стриптизёрша, неуклонно погружаясь всё ниже и погружая его всё глубже, едва удерживаясь, чтобы не вогнать его в себя на полную длину. Нет, нет, минет был слишком быстрым, а я хочу растянуть удовольствие, хочу прочувствовать каждую секунду действа, каждый миллиметр моей прелес-с-с-сти… Как долго я этого ждала!

— О-о-ох, люблю тебя, голубка моя…

— А я тебя как люблю, мой… сокол! — простонала от восторга и взвизгнула, когда Стоян, прижав меня к себе, рывком перевернул и уложил спиной на соболя: — Что ты делаешь?

— Люблю, — просто сказал он и двинул бёдрами. Меня словно пронзило разрядом чистейшего наслаждения, о котором я лишь догадывалась до этого момента. Вечность! Вот чего я хотела. Остаться навсегда в таком состоянии…

К сожалению, запас сил для своего первого раза Стоян израсходовал слишком быстро. А я не успела даже настроиться на секс, витая где-то на седьмом облаке, поэтому, когда мой любимый новоиспечённый супруг застонал особенно протяжно и замер, пульсируя в глубине моего тела, непроизвольно вскрикнула:

— Ещё! Ну?

Облако растворилось подо мной, и пришлось планировать. Чтобы не разбиться о твердь разочарования. Стоян с глуповатой улыбкой на лице практически рухнул рядом, едва успев высунуть член наружу, и твердь покачнулась, взметнув облачко надежды. Но нет, мужик погиб в расцвете сил. Его член, напротив, всё ещё жил, наперекор судьбе торча на двенадцать часов. Какая выносливость… Но как насчёт меня? Кто позаботится о моём оргазме, который пока улетел не очень далеко? Его можно догнать…

— Стоянчик… Ты живой? — позвала я мужа, обречённо поглаживая низ живота и не решаясь коснуться клитора.

Он промычал что-то неразборчивое и приподнявшись на локте, запечатлел нежный чмок на моих губах, потом снова откинулся на подушки. Нет, вот это вот уже безобразие!

— Может, ты мне поможешь? — я осторожно взяла его кисть и перенесла себе на лобок, нащупала указательным пальцем мужа «бутон райского наслаждения» и легонечко потёрла.

— Янушка, что ты делаешь? — изумился Стоян, вмиг просыпаясь от спячки.

— То же, что и с тобой, — мурлыкнула я, закрывая глаза. — Делаю хо-ро-шо… Не останавливайся! Да-а-а, вот так…

Я снова поднималась на облачке в небеса, и руки сами собой потянулись к грудям, сжали их, ускоряя вознесение, несильно ущипнули за соски. А губы снова накрыл тягучий поцелуй, уже по всем канонам, как я учила… Мой муж скользнул ртом по щеке к уху и шепнул:

— Любая, дай-ка я ещё раз… Коли можно.

— Нетерпеливый…

Заветное седьмое небо было уже совсем рядом, и я выключила свет и звук, чтобы стать маленькой пуговкой в складках лона, чтобы не пропустить момент и получить вою законную награду за воздержание. Затеребила соски и вдруг почувствовала, как губы Стояна сомкнулись на одном из них, куснули осторожно. Искра пронизала моё тело, словно я коснулась оголённых проводов, оно выгнулось, и я улетела надолго, краем уха успев услышать тревожный возглас Стояна…

Конечно же, насладиться прибоем мне не дали. Муж растормошил, растопырив глаза, повторяя:

— Янушка! Янушка! Что с тобою, милая?

— Чего ты паникуешь? — недовольно откликнулась я, приоткрыв один глаз. — Оргазм у меня. Ты доволен?

Стоян отшатнулся, отдёрнув руки:

— Это что за хворь такая?

Засмеявшись, я притянула его к себе, обняла. Он лёг рядом, хмурясь, а мне пришлось объяснять:

— Ну, кончила я… Как ты только что. Искра, шок, наслаждение… В общем, оргазм.

— Девы семя не спускают, — недоверчиво сообщил он. — Отчего ж ты… Думал, плохо тебе, помираешь!

— Вот ещё! Не дождёшься! — хмыкнула я, устраиваясь на его плече головой. Стоян убрал лезущие в глаза волосы и спросил осторожно:

— И что же, даже больно не было? Ить грят впервые завсегда больно…

Тяжкий вздох вырвался из моей груди. Без разговора не обойтись. А для разговора надо выпить ещё вина.

— Не было, Стоянчик, — откликнулась я, вставая. — Потому что… это был не первый раз.

Я не видела его лица, но слышала дыхание. Оно резко изменилось — стало прерывистым и злым. Понимаю, что это нонсенс, но да. Стоян дышал зло и… нехорошо. Разлив остатки вина по кубкам, я обернулась и взглянула ему в глаза, очень сильно постаравшись выглядеть уверенно и спокойно, хотя внутри всё сжалось. Он ревновал. И ещё — мне показалось, что раскаивался. Любовь зла, милый. Ты меня выбрал, тебе со мной жить. И с тем фактом, что я в первую брачную ночь оказалась не девственницей. Впрочем, ты меня ни о чём и не спрашивал.

Протянув ему кубок, я отпила вина и услышала:

— Евдокия, ты ведь лгала мне!

— Я не Евдокия.

Святые ёжики, как ему объяснить? Прошка с Федотом до сих пор думают в глубине души, что их боярышня — двинутая на голову, но Стоян вроде как поинтеллигентнее будет, поучёнее. Поймёт ли? Поверит ли?

— А кто же?

— Яна. Я не знаю, как тебе сказать… Я не отсюда.

Села на постель, поджав ногу, и заметила, как он смотрит на мой живот, на лоно. Чуть ли не с тоской смотрит. Жалеет, что связался? Или решает, что со мной делать?

— Знаю я, из Борков.

— И не из Борков.

— Откуда же?

А вот и грозная нотка появилась. Князь, чо уж… Командовать будет теперь. Так мной не покомандуешь особо, а вот приказать может своим дружинникам — и пипец зайчику. Надо как-то помягче и подоступнее…

— Понимаешь, Стоянчик, я издалека.

Глоток вина.

— Там, в моём мире, всё по-другому. Там… ну представь, что это как здесь, но много-много лет спустя.

— Как это? В каком мире-то? Яна!

В глазах появилась растерянность. И надежда. Что я объясню или что скажу, что пошутила? Я постараюсь, миленький… Постараюсь.

Вино закончилось, а у меня в горле пересохло. Я никогда столько не говорила. Рассказала про дома высотой в несколько теремов, про железные повозки без лошадей, про заводы, поезда и пароходы. И всё это время меня не оставляло впечатление, что я придумываю какую-то странную историю, которая происходила не со мной, и вообще неизвестно, происходила ли. Может, я — настоящая Богданушка, может, просто в бане при гадании упала в обморок, ударилась головой и теперь отчего-то выдумала себе новую личность?

Стоян молчал. На лбу его появилась поперечная морщинка, а глаза щурились. Не верит.

— Ну, и у нас всё гораздо свободнее в плане секса… Понимаешь? Я жила с одним парнем, собиралась выйти за него замуж, а тут так вышло. Меня перенесли сюда, не спросили моего мнения.

— А кто надоумил тебя на смотрины ехать?

Какой странный голос у него. Колючий, холодный. Как в то утро, когда я впервые пришла на берег и увидела Стояна голышом с мечом в руках…

— Меня все за Богдану приняли, она ведь исчезла и наверняка попала на моё место. Что же мне, на всех углах кричать о том, что я — не она?

Он стукнул кулаком по постели и залпом проглотил вино из кубка. А потом сказал жёстко:

— Значит, наша свадьба неправая.

— Отчего же? Я Евдокия, или Богдана, мать её, если хочешь! Я на неё похожа, ты меня любишь, я тебя люблю, — наоборот, мягко ответила я и потянулась к Стояну, боясь, что он отстранится. Но он обнял меня, пригнул голову к плечу:

— Голубка моя, люблю без ума…

— И, между прочим, если бы я была девочкой, мне было бы больно, и я бы визгала, — тихонечко добавила я, пытаясь под шумок поправить ситуацию. Стоян коснулся губами моего виска:

— А ты и визгала, княгинюшка! Да баешь, от приятности!

Я засмеялась, обхватив ладонями его торс. Погладила, умиляясь выпуклости мышц. Они мои! И весь он мой! Мой князь, мой муж, мой любимый…

Уже поваленная и прижатая к кровати тяжёлым телом, задыхаясь от нахлынувшего возбуждения, я услышала:

— А кто окромя меня знает о твоей тайне?

— Горнишные мои и Федот…

— Никому боле ни слова, Янушка.

Ещё через полчаса мы расцепились, тяжело дыша, как после спринта на двести метров, и Стоян натянул на наши разгорячённые тела меховое покрывало. Очень удачно, потому что буквально через две минуты с весёлыми криками и свистом в сени ввалились чуть ли не все гости. Преувеличиваю, конечно, было там человек шесть молодцев из дружины, которые на свадьбу играли роль дружек для Стояна. Один из них подбоченился и заявил нагло, что желает видеть простынь и убедиться, что невеста была непорочна до свадьбы. Я аж замерла в своей норке из покрывала, а мой муж посмеялся со всеми и велел им убираться прочь, ибо мы ещё не закончили. Засим последовало несколько шутеек о том, что молодой князь никак не может поймать в силки трепетную лань, но, в конце концов, все вымелись из сеней, оставив нас наедине.

Я вздохнула:

— Ну вот, придётся всё-таки резать, чтобы добыть кровь. Дай нож, пожалуйста.

Стоян поднялся и взялся за свой кинжал. Выдернул простыню из-под меня, разложил и покосился как-то непонятно на меня. Протянув руку, я попросила:

— Только не очень сильно, а?

Он усмехнулся и полоснул лезвием кинжала по собственному предплечью. Кровь брызнула и растеклась по светлой простыне, а я ахнула и схватила рубашку, чтобы зажать рану:

— Придурошный! Надо было палец уколоть!

С трудом оторвав кусок подола, я быстро замотала руку мужа, заткнув свободный конец импровизированного бинта. Стоян мотнул головой:

— Заживёт и так.

А потом застыл столбом, глядя в угол. Оттуда раздалось угрожающее шипение, такое знакомое, что я тоже глянула. И не поверила своим глазам. Кусь сидел на мешке, растопырив крылья, встопорщив шерсть на загривке, и шипел, как целое гнездо змей. За несколько дней он настолько вырос, что я умилилась:

— Мусенька! Какой ты стал большой!

Стоян покрепче ухватил кинжал и тихо сказал мне:

— Отодвинься подальше, как только нападёт — я убью дрекавку.

— С ума сошёл! — возмутилась я, вставая, накинула на плечи покрывало и, несмотря на попытки мужа удержать меня, двинулась к Кусю. Стоян отчаянно заслонил меня собственными плечами, а мой зверёк расправил крылья, взмахнул ими и ринулся на него. От ужаса я не нашла ничего умнее, как броситься наперерез и чуть не напороться на кинжал. Зато Куся поймала, прижала к груди, несмотря на отчаянный писк и визг, который уже начал напоминать вопль его родителей. Стоян воскликнул:

— Брось! Я расправлюсь с ней!

— Так! Тихо оба! — рявкнула я.

Кусь нырнул мне под мышку, уловив ярость «мамочки», а муж изумлённо смотрел на сие действо, потом спросил, заикаясь:

— Это… как это… это же дрекавка…

— Это МОЯ дрекавка! Я её нашла и высидела! То есть… Ну, он вылупился у меня на груди!

— Женска особь, — буркнул Стоян, всё ещё недоверчиво поглядывая на виднеющийся из-под мышки клюв Куся.

— Откуда ты знаешь?

— Женские летают. Мужеские не умеют.

— Так ты у нас де-е-евочка! — протянула я, почёсывая Куся, теперь уже Кусю, за ушками. Дрекавка схватила меня за палец клювом и проурчала что-то не слишком довольное.

— Ну-ну, не дуйся! Это Стоян, мой муж, очень хороший парень! А это Кусь, мой зверёк и соратник, полезный товарищ, умеет выделывать всякие разные штучки!

Очень хороший парень сел на постель с видом дурачка и почесал в затылке:

— Янушка, одного уразуметь не могу! Како ты помыслила дрекавку взять? Оне ж яростные да злющие!

Кусь проклекотала возмущённо из-под моей руки, и я успокаивающе погладила зверёныша по спинке.

— Дикие, может, и злющие, а Кусенька мой… то есть, моя воспитанница! Она умница и здорово мне помогла на смотринах!

— Ох, любая… Тяжко буде людям принять, аль я твёрдо знаю сей час — не ошибся с выбором жены.

Я присела рядом с ним, прислонилась к его плечу, и Стоян обнял меня за плечи. Подул в ухо:

— Иди-ка, ложися. Время наследника зачать! А после - спать, на одном ложе... На всю жизнь.

Глава 28. Ты устал смотреть на праведные лица…

Солнышко грело нос, щекоча, и я чихнула. Разлепила глаза, отодвинула в сторону балдахин и поймала целый сноп лучей. Зажмурилась. Улыбнулась. Новый день…

Место в кровати рядом пустовало. Я провела ладонью по впадинке на тяжёлой подушке, набитой гусиным пухом. Она ещё хранила тепло тела мужа. Рано встаёт мой князь, как всегда до рассвета, да мечом машет, а после идёт землями управлять. Сегодня у него посол из Северного княжества…

Посол!

Я подскочила на постели и хотела спрыгнуть на пол, да запуталась в покрывале. Скомкала его, отшвырнула в сторону и села. Успокойся, Янка, всё будет хорошо. Ещё рано, солнце низко, а посол прибудет дай бог к полудню… До этого надо сделать туеву хучу дел, а ещё переодеться потом! Если Прошка не подготовила платье, её надо убить.

— Параскева! — взвыла я, плеская в лицо приятной холодненькой воды из кувшина. — Прошка, мать твою! Проснись!

Взяла моду сопеть по утрам, и не добудишься! Ладно, сама оденусь. Уже давно научилась.

На скрип сундука Прошка таки появилась. Влетела в опочивальню неприбранная, доплетая косу на ходу, засуетилась, пытаясь скрыть зевок:

— Ох! Уже поднялася! Чёж так рано-то? Фенька ток спустилася за кисельком…

— Не мельтеши, соня, — усмехнулась я, натягивая голубое платье поверх чистой рубахи. — Подай лучше щётку.

— Я сама, сама, свет Янушка, и причешу, и косоньки заплету…

Прошка явно чувствовала себя виноватой, потому что мягко усадила меня на сундук и принялась водить щёткой по волосам, которые за полгода отросли почти до пояса. А я перебирала в ларце украшения. Ожерелье надеть? Или лучше вот это колье с синими камнями, а к нему серьги крупные… Пальцы наткнулись на гладкий кругляш, который горячо стрельнул искрой и зацвёл бирюзой, словно кусочек неба отразил. Капля. Давно Стоян её не надевал. Да и я уж позабыла совсем о ней. А камень, видать, скучает. Я поношу его, но не сегодня. Без него спокойнее…

— Как тебе косоньки закрутить, Янушка?

— Уложи в рогалики по бокам, — рассеянно ответила я Прошке, а сама нанизала на пальцы перстни. Родовой княжеский, родовой Борков и подаренный Стояном совсем недавно янтарный с доисторическим комариком внутри. Моя любимая горнишная уже заколола свёрнутые косы по бокам головы и одела на них шапочку из белёного льняного полотна, а потом стянула и завязала на затылке шнурочек. На шапочку накинула полупрозрачный платок, концы которого красиво спадали по плечам и спине, а поверх закрепила жёсткий обруч из золотых пластинок, украшенных крупными камнями глубокого синего цвета. С обруча на уровне висков струились подвески, которые сделал для меня по спецзаказу местный умелец — тоненькие цепочки, перемежённые небольшими колечками из другого металла. Всё это блестело на солнце, покачиваясь, издавало мелодичное звяканье, а главное — обязывало держать спину прямо. Иначе серьги путались в подвесках, и Прошка сердито ворчала, разбирая украшения.

Закончив одеваться, я подошла к окну и распахнула его. Свежий воздух ворвался в опочивальню, заставил меня зажмуриться по-кошачьи и вздохнуть полной грудью. Стремительно приближалось лето, дни становились всё длиннее, ночи — всё теплее, а птицы щебетали на ветках деревьев во дворике хором всё раньше и раньше. Надеть ли тонкую шубку или лёгкий опашень? Обернулась к сундуку, прищурилась на обе одёжки и посчитала:

— Эни бени рес, квинтер финтер жес, эни бени раба, квинтер финтер жаба…

Выбор пал на опашень, и я порадовалась этому. Всё же там, куда мне идти сегодня, шуба точно ни к чему. Но она такая хорошенькая, что я не могу просто уложить её в сундук и переложить мешочками с полынью… Эту шубку мне подарила Филомена. Кроткая, милая Фило всё же осталась в Белокаменной — к ней посватался старший сын тысяцкого. Парень был высок, усат и разухабист, и моя подружка влюбилась в него без памяти. Сейчас она уже прятала юбками вздувшийся острый животик, а повитуха пророчила сына.

Вздохнув, я словно увидела цепкий взгляд старухи, той самой, что мне палец совала в интим. Уже месяц она ходит за мной и приглядывается, всё живот трогает. Видно, непонятно ей, как при таких разгульных ночах с мужем у меня до сих пор месячные…

А я и сама не знала. Вдруг в наших мирах гены несовместимы? Вот и не выходит ничего. А Стоян ждёт наследника напрасно…

В стряпошной царила, как всегда, суматоха. Анисья вынимала из печи румяные хлеба, а её помощницы-чернавки отжимали творог в тряпицах.

— Здрава буди, княгиня, — сунув на лопате в печь новую порцию колобков из теста, стряпуха вытерла пот со лба и приветливо поклонилась: — Что желаешь на обед и на вечерю?

— Будь добра, Анисья, запеки нам с князем рыбу, а остальным как обычно. Вечером можно и щи, а можно и окрошку — уже тепло.

— А и сделаю, как велишь, — согласилась та. — Марфушка, сбегай в ледник, принеси рыбы красной два добрых шмата, как княгиня любит!

Девчонка потопала к лестнице в кладовую, а я улыбнулась:

— Спасибо, Анисья. Да, вот ещё что. Сегодня посол из Северных земель будет, уж не знаю — пригласит ли его князь к столу. Приготовь ему тоже рыбы на всякий случай.

— Марфушка! Три шмата!

Когда мы вышли, Прошка покачала головой, сказала мне тихо:

— Вот уж ты до рыбы охоча, княгинюшка моя! Мясо бы ела, как я, да караваи, тогда б у нас ужо наследничек подрастал бы!

Я только кивнула машинально, ворча про себя, что кто-то слишком много хочет решать за меня, а потом осознала, что именно только что услышала. Резко остановилась, обернулась к Прошке:

— А ну-ка, признавайся! Ты что, ждёшь ребёнка?

Моя девчонка опустила глазки и зарделась, аки маков цвет. Тут и слов не надо было — всё с ней ясно стало. Но сдержаться я не смогла:

— А что ж ты не сказала, дурында? Я бы тебя не дёргала по пустякам! Так, значит, теперь никакой беготни по лестницам — Фенечка сбегает, она молодая! И тяжёлые подносы не носи! И спать надо побольше, по утрам я сама одеваться буду!

Прошка аж сбледнела с лица — испугалась:

— Ты что, княгинюшка?! Да как так-то? Да я помру боле, него сяду на седалище и буду глядеть на вас с Фенькой! Тяжела ж, не хвора!

— Ой всё! — отмахнулась я и хотела от избытка чувств обнять Прошку, но та отстранилась, сразу построжевши:

— Не нать! На людях не балуй, говорили ж!

— Вот вечно ты меня с настроя сбиваешь, Параскева! — вздохнула я. — Ладно, будущая мамка, пошли, нас ждут уже.

— А ты, Янушка, когда уж нам маленького принесёшь? — понизив голос, Прошка засеменила рядом, заглядывая в глаза. — Вона как добро сложилося: я ить смогу кормилицей твоей быть!

— Когда получится. Да и кормить, если что, я буду сама.

— Как это? — аж опешила девчонка.

— Так это! — передразнила её. — Тебе всего пятнадцать! Куда тебе кормить двоих? Вообще уже с ума сошла! Да и вообще… Ребёнка должна мать кормить, что за мракобесие такое!

— Ох, поново ты некакие твои порядки заводить собралася… Как же тяжко с тобою, Янушка, помыслить не можешь!

Я только засмеялась. Обожаю девчонок! Они такие… Взрослые! В моём мире такие шмакодявки только и думают, что о косметике, нарядах, мальчике из параллельного класса. А здесь в двенадцать уже обручаются, в пятнадцать женятся, работают наравне с родителями… Фенечка вон — на что дитя дитём, а и то с Петей начала миловаться. Оба они прислуживали княжеской чете. Петька, или как Стоян звал его, Петяха, сын сотника, давно жил в хоромах в качестве тивуна, то бишь что-то вроде личного камердинера. С Фенечкой они были похожи: оба серьёзные не по годам, оба молчаливые, оба преданные до мозга костей. Я едва отговорила мужа, который хотел их поженить. Ограничились обручением, да и пришлось условиться с Петькиным отцом — если дети передумают и откажутся от свадьбы, претензий ни у кого не будет. Однако пока мелкота проводила много времени вместе за решением простейших хозяйственных вопросов, и им это нравилось. Петька понимал Фенечку без слов, а она так смотрела на своего жениха, что умиляла меня каждый день.

Монастырскую больницу я навещала раз в три дня. Белый крест стал для меня своего рода талисманом. Вот и сейчас, проходя мимо в приветливо распахнутые ворота монастыря, я коснулась пальцами щербатого камня. Перемены, меня ждут перемены. Крест отчего считал нужным сообщить мне какие-то эмоции каждый раз, когда я трогала его поверхность. Во зло или во благо — как знать…

С Прошкой мы проведали больных, причём я строго-настрого запретила ей трогать тех, которые кашляли или сморкались. Нечего тут милосердствовать, надо о ребёнке думать. А после двух часов проведённых в моральной поддержке, кормлении слабых и немощных, перевязках, я нашла седого неприветливого брата Никифора и спросила:

— Как себя чувствует Митрофан?

— Боле кажный день, — коротко ответил монах и жестом пригласил меня следовать за ним.

В ВИП-отделении, которое я самолично устроила для «ихтиандра», было тесно, но чисто и тепло. Митрофан уже сидел, читая редкую в этих местах церковную книгу, которую я принесла ему из библиотеки Стояновой матери. Увидев меня, попытался подняться, но не устоял на ногах и сел на кровать. Я покачала головой с улыбкой:

— Здравствуй, Митрофан.

— И тебе не хворать, княгиня Евдокия. Уж прости, ещё слаб.

— А ты бы лёг. Как здоровье?

— Твоими молитвами пока жив, — чуть сварливо отозвался мужчина. — Брат Никифор меня кажный день в ванну сажает, я уж такой чистый, что мочи нет!

— Ты же знаешь, что твоя болезнь неизлечима, но можно продлить жизнь и улучшить её качество, — наставительным тоном ответила я, присаживаясь на край кровати. — Скажи мне, Митрофан, ты много повидал на своём веку, а видал ли людей, которые были странными? Ну вот будто не из этого мира?

Данная мысль пришла в голову спонтанно. Вчера только перебирала вещи крокодила Гены и думала, где он может быть и как с ним встретиться. Потом боялась этой встречи. Потом жаждала её. В конце решила не заморачиваться, а надеяться на лучшее. А сейчас свела факты и вспомнила, что Митрофан говорил мне о купце, который владел каплей. Каплю Кусь явно нашла в мешочке Гены. Значит, Гена либо и был тем купцом, либо ограбил его. Что предпочтительнее — даже не знаю.

— Даже и не пойму, о чём толкуешь, светлая княгиня, — пробормотал Митрофан. Но меня ведь не проведёшь! Скрывает что-то. Точно, как Кремлёвские куранты.

— Лучше скажи, Митрофанушка, — ласково попросила я. — Не отступлюсь. Так или иначе выведаю, что знаешь!

Больной неохотно поднял на меня взгляд. Глаза без ресниц чуть сощурились. Митрофан покачал головой:

— Ты другая, княгиня, и он другой. Не наши вы оба. Аль сгинул он, непременно сгинул, иначе капля бы не далась тебе в руки и не приняла бы тебя.

— Жаль, если так, — искренне огорчилась я. Мне действительно хотелось хоть один раз встретиться с Геной, спросить, как у него вышло перенестись в этот мир. А там, чем чёрт не шутит, может, и найти способ вернуться обратно…

При этой мысли я встала, прошлась по тесной комнатке. Хочу ли я вернуться в мой мир? Конечно, хочу! А как же Стоян? Прошка с Фенечкой? Кусь? Ну… Девки замуж выйдут, родятся у них детки, да и Богдана, небось, перенесётся на своё место… Кусь поскучает и в лес улетит, к своим сородичам. Стоян… У него будет та же жена, только немножко другая. И родит ему наследника. Она-то не забивала себе гормоны противозачаточными таблетками…

Толку думать об этом, если всё едино нет способа снова обменяться местами…

Посла Северных земель мы встречали в тронной зале. Я, заглянув в стряпошную, уже сидела на своём троне помельче, когда из потайной двери сзади вышел мой муж в сопровождении Федота и Петюхи, бряцнул мечом о ступеньку и наклонился надо мной:

— Любая! Здравствуй!

— И ты не хворай, — приняв нежный поцелуй в губы, ответила ему словами Митрофана. — Всё-то ты в трудах, великий князь, аки пчела. Даже с женой утром словечком перекинуться некогда.

— Зато ночью перекинулись, и не токмо словечком! — он подмигнул мне, а потом обласкал таким жарким взглядом, что в животе сразу потянуло, заныло, дрожь пробежала по телу. Да, ночами мы живём, как простая пара, а не как князья. Ночами нам хорошо и спокойно…

Только муж уселся на свой трон, вошёл дьяк с козлиной бородкой и провозгласил зычным голосом, читая с грамоты:

— Посол светлого князя Североземельского Авдей Мотыгин видеть тебя желает!

— Проси, — кивнул Стоян, чуть вольготнее устроившись на неудобном сиденье. Я же, наоборот, напряжённо выпрямилась. У мужа своя задача: не уступить соседскому князю часть территорий, покрытых густыми лесами, но и не поругаться с послом. Для этого были приготовлены подарки для княжеской семьи и самого Авдея, который, по словам знакомых с ним белокаменцев, очень уважал борзых собак. Моя же миссия была совсем другого рода. У князя подрос старший сын, наследник, и ему активно искали достойную невесту. По возрасту он как нельзя лучше подходил Марии, из себя был пригож, характером силён, смел и добр. Несколько дней назад, узнав о посольстве из Северных земель, моя золовка прибежала в смятении и буквально бросилась мне в ноги, умоляя замолвить за неё словечко. Измаялась бедная в четырёх стенах, замуж ей хотелось больше жизни.

Но Стоян был настроен скептически. Брак между Марией и северным княжичем был выгоднее нам, чем им. Даже приданое не могло бы перевесить чашу весов в сторону более чем скромной невесты. Однако мы тоже не пальцем деланные. Я решила пойти конём и позвала из монастыря молодого и очень талантливого иконописца, заказав ему портрет Марии. Поначалу меня даже предать анафеме хотели. Ну не принято тут рисовать иные лики, чем святые! Сторговались мы с монастырским начальством на тёмном фоне, исключительно простой одежде и атрибутах крайне религиозной девицы. Нимб, правда, рисовать не стали — не заслужила. Но портрет вышел, как живой. Княжич просто не сможет не влюбиться в Марию!

Однако поговорить с послом мне удалось только за обедом. Он прибыл в сопровождении сестры — румяной, полной и отнюдь не скромной дамы. Которой выпало по этикету сидеть рядом со мной. По счастью, рыбу она не любила, зато обожала пироги и кулебяки, которых у Анисьи всегда было заготовлено без счёта. Заинтересовавшись соусом, в который я макала хлеб, она начала выспрашивать рецепт, а с него мы плавно перешли на хозяйственные проблемы и инновации.

— А недавно мы опробовали новую маслобойку, — похвасталась я. — Чернавки довольны — масло сбивается быстрее и легче.

— Так ить и у нас быстро! — возразила Мотыгина. — Жбан на плечи ремнями повесила и ходит себе, работает, а масло бьётся.

— Наши ручку крутят. Час-полтора и готово!

— Ручку? Как это? — любопытно спросила сестра посла. Улыбнувшись, я сказала ей доверительно:

— А покажу. Вот после обеда сходим в стряпошную, и всё покажу.

Потом наклонилась ближе и, понизив голос, добавила:

— Есть у меня ещё подарок для вашего старшего княжича, только ему надо передать лично в руки!

Я и правда устроила ей экскурсию в сердце хором, в кухню. Продемонстрировала маслобойку, венчик для взбивания яиц, после провела в вышивальню. Там вовсю орудовали девицы дома — кузнец изготовил для них особенные тонкие иголки по моему заказу. И портрет Марии удалось передать, и саму золовку показать. Мотыгина осталась всем довольна, обещала посодействовать, составить протекцию. Правда, не задаром: за пару новеньких шлифованных иголок и быстрый рисунок механизма шестерёнчатой передачи маслобойки.

Потом мы всем кагалом ходили выбирать щенков борзой, чтобы торжественно подарить послу, потом были в церкви, потом…

Потом я села в тронной зале принимать просителей. Бабы из окрестных деревень, боярыни, дочка мельника, которую заставляли против воли выходить замуж… Когда последняя терпила вышла с поясными поклонами, я выдохнула, посмотрела на спящую сидя у трона Прошку и расслаблено съехала в неудобном кресле, опершись на подлокотник. Тогда-то в зале и возник старец в белой хламиде с посохом в руках. Этот гость даже напугал меня: походу, он просто появился из ниоткуда, совершенно точно не в дверь вошёл!

— Кто ты и зачем явился? — спросила я строго, выпрямляясь. Старик огладил длинную седую бороду и хмыкнул так, что сердце тревожно застучало набат. Сейчас что-то случится.

Глава 29.У меня на Москве-то и колокола звенят…

— Кто ты? — повторила я, но уже не так уверено. Старик приподнял посох над ковром и ответил:

— Аз есмь волхв. А ты пойдёшь со мной.

И стукнул деревяшкой о пол. Я захотела закричать дружине, на помощь, но горло словно перехватило, и ни один звук не смог вырваться из горла. А потом воздух колыхнулся вокруг меня, а когда успокоился, я уже стояла посреди поляны в лесу. И даже голова не успела закружиться в этом странном полёте. А вот по прибытию мне ужасно захотелось свалиться в обморок. Ибо стало страшно. На зелёной, почти нереальной травке в круг стояли замшелые, наполовину вкопанные в землю камни. А мы оказались точно посередине этого самого круга. Если бы я смотрела исторический фильм, подумала бы, что трепетную деву, то бишь, меня будут приносить в жертву, ударив в сердце кривым ножом…

Старик был тут же — стоял, раскинув руки, подняв лицо с закрытыми глазами к небу, и шевелил губами. Волхв — это вроде бы дохристианский жрец. Чего ж ему от меня-то надо? И что он делает — молится, что ли? Может, и мне помолиться — пришёл мой последний час? Грохнут, как крокодила Гену, и поминай как звали…

Хотя, если бы волхв хотел меня убить, сделал бы это прямо в тронной зале и испарился бы тем же способом, что и появился. А раз пошёл сложным путём, значит, хочет о чём-то перетереть вне стен, которые у нас везде имеют ушки. Это я себя так успокаивала, а на самом деле трусила ужасно. Хорош уже молиться, переходи к делу, а то ожидание прямо убивает!

Словно услышав меня, старик опустил руки и оперся на посох, который вошёл во влажную землю на несколько сантиметров. Глянул выцветшим глазом:

— Ну здрава буди, княгиня. Дело у меня к тебе есть.

— Дело? — удивилась я. — Отчего же не поговорили в хоромах?

— Не мой дом там. А тут, — он обвёл посохом кромку леса, — царство моё, моё капище, мои боги…

— Ладно, поговорим здесь, — согласилась я, не видя другого выхода. — Только уж будь добр, потом обратно меня верни, договорились?

Старик только усмехнулся. Присел на один из камней, деловито достал из своего балахона кисет и длинную изогнутую трубку. Вот самый настоящий, типичный, можно сказать, старикан, которому некуда спешить. Сейчас пока он её набьёт, пока раскурит…

Так и вышло. Когда трубка задымила вонючим сизым дымом, совсем непохожим на табачный, волхв прищурился и сказал прямо:

— Знаю я, откуда ты. Всё знаю. Геннадь вон тож оттуда был, да сплыл.

Всего ожидала, только не этого. Нормальная такая заявочка. Даже и не скажешь ничего в ответ, разве что только отпираться ото всего надо. Я уже и рот было открыла, но волхв помахал трубкой и сердито предупредил:

— Даже не вздумай лгать! За ложь тебя Перун молнией вдарит!

— Ну конечно, — усмехнулась я. — Ярило ослепит, а Дионис вином напоит. Я в ваших богов не верю.

— Ты не веришь, а они в тебя верят, — и старик пожал плечами, прямо как папа. Небось, от Гены научился нашим жестам. Да. Я поверила ему сразу. И в то, что волхв всё знает, тоже. Знать бы ещё — чего он от меня хочет? Какое дело-то?

— Ладно, — отмахнулась. — Зачем ты меня сюда перенёс? И как?

— Взгляни.

Он вытянул в мою сторону свой посох. Наверху у того красовался длинный вытянутый набалдашник, украшенный камнями в три ряда. Солнечный, лунный, а вот этот, наверное, небесный, а рядом ледяной, да ещё разноцветные, которых я никогда не видела. А между ними узоры вьются, вырезанные на деревяшке, грубоватые, но затейливые. Неплохая коллекция! И что с того?

Старик заметил мой непонимающий взгляд и снова прищурился. Повёл посохом из стороны в сторону, как маятником, зашептал что-то под нос, и я застыла, глядя, как появляется под набалдашником неясная пелена. Будто стирается защитный слой, а под ним — картинка. Такая знакомая! Такая родная… Купола Василия Блаженного, Кремль, брусчатка Красной площади… Солдатики в чёрной форме печатают шаг, а где-то, неслышные, бьют на Спасской башне куранты…

Сразу и ноги ослабели, и голова закружилась, а вокруг всё поплыло. Схватившись за грудь, я села на траву, с отчаяньем глянув в последний раз на исчезающую картинку. Волхв снова ткнул посохом в землю и кашлянул:

— Твой ли град?

— Мой, — выдохнула я. — А как…

— Волхвы черпают магию из матушки-земли, из воздуха да воды. Не суть важно то. Геннадь мне нужен был, ходил туда-сюда, носил мне камни из вашего света, травы, коих тут не найти… Теперь ты будешь носить!

— Это с какого перепугу?! — удивилась я. Нет, конечно, заманчивая перспектива — вернуться домой, но таскаться по мирам с контрабандой… Увольте. Да и как я объясню всё Стояну? Как объясню Матвею? Жить на два дома, на два мира? Это не по мне, не моё! Я уж или там, или здесь!

— Думаешь, ничем тебя не возьму? — старик скривил губы недобро, качнул головой. — Ежели скажу князю, что его жена ведьма из иного мира, тебе шею свернут.

— Мой муж всё знает! — с вызовом бросила я, но это не смутило волхва. Он повернул посох в руке, и на меня глянул небесный камень с набалдашника. Я услышала:

— А народ, мыслишь, захочет под ведьмой жить? И князь не защитит, и сама никуда не сбежишь.

Голову пронзило резкой болью. Схватившись ладонью за лоб, я с ненавистью глянула на проклятого волхва. Сила посоха… Его камни чище и крупнее моих. Тем более, я их и не ношу. Зря, вот зря! Сейчас бы можно было побороться, а так… Куськи тоже нет, она живёт своей жизнью. Как быть, что делать?

Покорись, стучало в голове, покорись. Не время ещё, ох не время. Молодая, не пожила совсем. Что тебе стоит сгонять пару раз в Москву и вернуться? А там посмотрим, как старикана обмануть и избавиться от него…

— Как? Как ты меня туда отправишь? — сдавленным голосом спросила я, уже всё решив для себя.

— Посохом.

— А вернёшь как?

Ухмыльнувшись, волхв вынул из складок балахона небольшой флакончик, пузатый, запечатанный бумагой и воском:

— Как соберёшь всё, выпьешь и очутишься здесь.

— Я вам не верю, — медленно покачала головой. — Откуда мне знать, может, это зелье от простуды?

Старик снова пожал плечами, затянулся из трубки и молча глянул на меня. Думай, Янка, думай. Если бы меня захотели удалить от Стояна, проще было бы сразу убить. И надёжнее. Вон Светлана лоханулась, не сделав этого, и теперь кукует в монастыре, вышивая рушники и постельное бельё. Даже семья от неё отказалась… Волхву нужны камни. Да, в моём мире вот эти вот кругляши, кроме драгоценных, не стоят почти ничего, а тут они дороже всего. Травы… Фауна и флора у нас должны немного отличаться, вполне может статься, что обычный подорожник здесь настолько редок, что проще организовать доставку из параллельной вселенной…

— Хорошо… Ладно, ты выиграл. Когда?

— Сей же час, — спокойно ответил старик, словно с самого начала был уверен в моём согласии. Уж не обладает ли он способностью видеть будущее? С него станется.

— Мне нужно взять хотя бы… Одну штуку, — с запинкой возразила я, думая о мешке с Гениными вещами. Но волхву необязательно говорить, что именно мне необходимо. Впрочем, я и сама не знала ещё, за каким буем мне телефон и ключи безвременно почившего межмирового контрабандиста. На всякий случай. Пусть будет.

Пару секунд старик размышлял, потом кивнул:

— Тревогу подымешь — умрёшь страшной смертью.

Виски снова сдавило тугим кольцом боли, и я кивнула:

— Да поняла я уже, поняла…

Посох описал в воздухе круг, губы старика зашевелились, и прямо в воздухе передо мной открылся самый настоящий портал. Именно таким я его себе и представляла: колеблющееся прозрачное марево, сверкающий обод, а внутри — моя опочивальня, пустая, светлая, уютная…

— Мне туда, что ли? — уточнила. Волхв только указал на круг:

— Войди и выйди тот час. Жду тебя.

Ждёт он… Вдох-выдох. Ой, мама… Зажмурившись, я шагнула в светящееся кольцо и открыла глаза. Только чуть опалило жаром, а так ничего особенного! Оглянулась — портал сиял прямо за спиной. Из сеней слышались голоса чернавок, и мне вдруг стало тоскливо. Куда меня буря несёт? А если не вернусь сюда? Если противный старик всё же обманет?

Нет, Янка! Надо надеяться на лучшее. Всегда. Так учил папа, а у меня есть возможность снова увидеть его. Ведь даже не надеялась! И маму, мамочку мою… Бабушку, Матвея… Быстро взять мешочек и в портал. Куда же я засунула Генины вещи? Под платья в сундук, но вот в который? Немерено их тут, нет чтобы нормальные шкафы придумать! Вот вернусь и в первую очередь велю сколотить шкаф с полочками, вешалками, и вообще…

Нащупав под грудой шёлка и атласа кисет, я схватила его и шагнула к порталу. В этот же самый момент увидела, как открывается дверь. Ох нет! Никого сейчас видеть не хочу! Вернусь, тогда и расскажу Стояну обо всём. Он точно поможет мне прижучить волхва!

Юркнув в круг портала, я выскочила на поляне посреди леса и чуть не сбила с ног зазевавшегося старика. Взмахом посоха тот закрыл выход в хоромы и недовольно пробурчал:

— Тебя токмо за смертью посылать.

— Слушай, вот не надо начинать! — рявкнула я. — И так из-за тебя личной жизнью рискую!

— Да не буду ж я тебя каждый день гонять, — фыркнул он. — Вот листа. Геннадь писал, осталася. И вот эту траву принеси, да не перепутай!

Список, написанный чётким угловатым почерком, пучок высохших травок, которых я никогда не видела, и флакон с возвратным зельем я сунула в мешочек, а потом раздражённо спросила:

— Так это ты нас с Богданой местами поменял? Зачем?

— Безо всякого намеренья, — буркнул старик. — Совершал обряд на Водосвет. Кто знал, что вы на зеркале гадать почнёте обе в одно время, вы, рождённые в один и тот же миг в разных мирах?

— Случайность… Блин, так и знала, не надо было поддаваться этим дурам и гадать…

Старик поднял посох, качая головой, и начал шептать неразборчивые слова, крутить набалдашником в воздухе. Тот завертелся спиралью, сгущаясь, превращаясь в воронку, а потом… Я увидела в туманной пелене её — Красную площадь, опять и снова. Мой город! Моя Москва! Моя прошлая жизнь, такая далёкая и такая близкая одновременно!

— Иди. И как соберёшь да захочешь вернуться, выпей отвар да скажи: «Верни, откуда пришла». Поняла?

— Поняла, — со вздохом ответила я, прижав мешочек к груди. Поколебалась. Оглянулась на лес. Увижу ли я когда-нибудь снова всех, кто стал мне дорог в этом мире?

Шагнула в портал и вывалилась с другой стороны, больно ударившись коленями о брусчатку.

Москва ошеломила меня.

И это ещё не главная улица! Люди, люди, сколько людей, мама дорогая! А воздух? Почему он такой тяжёлый и плотный, аж дышать невозможно? Кое-как поднявшись с колен, прижав руку к груди — наверное, чтобы помочь лёгким дышать, я тревожно огляделась. Как отреагируют прохожие на появившееся из ниоткуда чучело в кокошнике, платке и длинном платье?

К своей чести москвичи и гости столицы отнеслись к данному явлению вполне адекватно. Нет, смотрели, конечно, но без тыканья пальцем, без ахов и охов. «Ну, царь, ну, Иван Грозный… Что тут такого?» Вот и славно, вот и хорошо. Отдышаться бы, чекнуть коленки, а потом домой. Куда это мне надо? На метро будет ближе всего, думаю. А деньги у меня на метро есть? Денег-то у меня и нету… Пешкарусом топать придётся.

Я машинально прижала к себе Генин мешок, и меня осенило. Кошелёк же! Полезла проверять — так и есть, в отделении для монеток лежала помятая сложенная вчетверо бумажка на сто рублей. Уф, на одну поездку хватит!

В метро было душно, пахло потом и немытыми телами. Родина моя! Всего пять месяцев прошло, а я уже отвыкла от такого скопления народа… Ну ничего, скоро вернусь обратно, в мой терем, в мои владения, там хоть дышать можно нормально!

До дома я добралась уже к вечеру. От метро пешком, потому что сил не было ждать редко ходящего автобуса. Ног не чувствовала от слова совсем, поэтому во дворе остановилась ненадолго, передохнула перед подъёмом. Мыслей в голове почти не было. Стучала набатом только одна — сейчас я увижу Матвея. Соскучилась ли? Соскучилась. Честно.

В подъезде пахло сыростью. Как я раньше не замечала этого запаха? Не замечала обшарпанных стен, щербатых ступенек, потёртого лака на перилах… Дверь в квартиру тоже нуждается в покраске. Пупочка звонка посерела от грязи. Замок весь поцарапан. И трель, разнёсшаяся по квартире, меня просто выбесила. Пошлая мелодия. Это было популярно в девяностых, мама рассказывала. Скоро тридцать лет…

О чём я думаю, пронеслось в голове, пока я слушала шаги Матвея. Щёлкнул замок, дверь открылась, и я улыбнулась:

— Ну, привет!

До боли знакомое лицо, ещё любимое и родное, исказилось в гримасе недоумения, растерянности, шока даже. Он просто стоял и смотрел на меня несколько секунд, а потом ответил:

— Янка… Как? Откуда?

— Оттуда, — усмехнулась я. — Ты не ждал, а я явилася!

Он улыбнулся как-то машинально, а за его спиной раздался беззаботный женский голос:

— Матюшенька, кто там пришёл?

Вот так номер, чтоб я помер… Жаркая волна обдала меня с ног до головы, и я только сейчас вспомнила про Богданушку. Да, точно, она же где-то жила всё это время! Совершенно логично, что на моём месте, как и я на её. Ну, теперь как-то надо будет решать и это… Вот только как?

Она показалась в дверном проёме. Да, похожа на меня, почти как две капли воды. Чуть толще, чуть крупнее в чертах лица, чуть проще. Улыбается. Смотрит на мою одежду непонимающе, а потом до не доходит. Теперь передо мной уже двое растерянных. А мне отчего-то смешно. Даже не знаю отчего — ведь у Богданы выпирает из-под кухонного передника живот. Да, Матвеюшка, времени даром ты точно не терял. А ведь не хотел ребёнка! «Выучиться надо, работу найти, денег подкопить, чтобы потом уже сразу ипотеку…»

Я прислонилась к стене, прикрыла глаза. Матвей сразу метнулся ко мне:

— Ян, ты в порядке?

— В порядке, — буркнула. — Зайти хоть можно?

— Да конечно! Заходи, что мы в коридоре…

Тон виноватый, глаза побитой собаки. Да не парься ты, Мотя. Живи.

— Мне только забрать телефон, паспорт, кое-какие вещи… Карточку тоже.

Я вошла, чувствуя, что это уже не моя квартира. В ней что-то неуловимо изменилось с другой хозяйкой — то ли уюта прибавилось, то ли сумасшествия убавилось… Да ладно, фиг с ним. Здесь моя история с Матвеем заканчивается. Жалко? Немножко… где-то в глубине души. Очень глубоко. А чего я хотела? Чего ждала? Да и сама… Хороша. В общем, всё случилось так, как и должно было случиться. Вон, Богданушка счастлива, ждёт наследника, возвращаться к себе явно не собирается. И мне надо с неё взять пример, забыть Матвея и два года, которые мы провели вместе.

Матвей вышел в коридор с моим рюкзаком и полиэтиленовым мешком:

— Вот, тут твой кошелёк и паспорт. В пакете джинсы и две майки, твои любимые. Телефон… Я дал Богдане, но, если хочешь, верну.

Я отмахнулась:

— Не надо, пусть пользуется.

Телефон мне подарил Матвей на день рождения. Как подарил, так пусть теперь и… Глупо, но мне не хотелось забирать ничего, что было бы связано с ним. Неправильная из меня женщина выросла…

— А карта?

— Карта, да… Но там мало осталось… Мы с Даной купили коляску.

Он снова улыбнулся растерянно и кивнул на бывшую боярышню — мол, сама видишь. Вижу я, вижу. Богдана усмехнулась:

— А ты, я гляжу, неплохо там устроилась. Всё-таки вышла за княжича?

Тут и Матвей нахмурился. Ага, да, дорогой. Ты тут бебика заделал другой бабе, а я с другим мужиком живу венчанная! Мне даже стало смешно. Закинув рюкзак за спину, вежливо ответила Богдане:

— Да, и очень счастлива в браке. Чего и вам желаю. Всё, привет, мне ещё ехать…

Покрутила неопределённо рукой в воздухе и вышла, не глядя на них. Куда ехать-то? Надо бы к родителям, но сначала осмотреться, позвонить им. Ведь я пропала почти на полгода! Надеюсь, Мотя не пытался выдать Богданушку за меня? Только тётка Анфиса с Прошкой могли нас перепутать, а мама родная никогда в жизни не приняла бы эту толстушку за свою дочь…

Уже на улице я опустилась на скамейку. Силы оставили меня, захотелось поплакать. Но я одёрнула себя вслух:

— Соберись, тряпка! Думай лучше.

Думать не хотелось. Хотелось на ручки. Или сразу в постельку под бочок к любимому мужу. Пошёл ты в жопу, Матвей! И, конечно, всего тебе самого хорошего. У меня есть Стоян, который без ума от своей Янушки, надо только сделать то, что потребовал старик, и вернуться домой. Дом не всегда там, где ты родилась. Чаще всего он там, где тебя любят и ждут. Вон Геннадий мотался между мирами, наверное, так и не решил для себя, где остаться. А я решила. Моя жизнь, моё счастье там, на княжеском троне Белокаменной. Пусть даже без водопровода, картошки и мобильной связи.

Янка, ты тупая корова!

Я полезла в мешочек и вытащила паспорт Гены-крокодила. Где там у нас место жительства? У меня же и ключи есть от его квартиры! Ленинградский проспект, отличный райончик, прямо возле метро. Чудненько, значит, нам туда дорога!

Глава 30. Ты вернешься домой по знакомой тропе из неведомой дали…

Жил мой незнакомый друг и коллега Геннадь в сталинке прямо у станции метро «Сокол». Неплохо устроился, нечего сказать. Квартира на третьем этаже, окна во двор, без лифта, правда, но тоже ничего. Я очень боялась, что ключи не подойдут, что квартира будет сдана или расколочена в отсутствие владельца, но всё оказалось в порядке. Стальная дверь и камера над ней отпугнули всех возможных вандалов или воров.

Я вошла, открыв замок маленьким треугольным ключиком. Чуть ли не на цыпочках вошла. Вдруг у крокодила были крокодилиха и крокодилята? Но квартира была пустой и тихой. Даже соседи не шумели, а снаружи доносился только невнятный фоновый звук проспекта. Прошлась по комнате, даже обувь не снимая. Обстановка чуть выше среднего по больнице: ковры, мебель не новая, но солидная, ремонт довольно свежий. Пахнет затхлостью, застоявшимся воздухом, запущением. Да, видно, Гена давно уже коньки отбросил…

Положив мешок на столик в гостиной, я прошла в спальню. Широкая двуспальная кровать, застеленная в ниточку, зеркало в дверце шкафа. Машинально глянув на своё отражение, я плюнула с досады. Надо же, в таком виде по Москве разгуливать! Как меня только в дурку не забрали?! Хотя, если честно, в городе и не таких чудиков видали. Стащила с волос обруч с платком, шапочку, бросила на покрывало. Подвески тихонечко звякнули, будто пожаловались, а в ответ им из гостиной донёсся гулкий, негромкий бой часов. Прозвучало жутковато и странно. Всё не в тему. Всё не так.

Переодевшись и сложив княжеское платье в пластиковый пакет, вернулась в гостиную. Надо найти зарядку и попробовать включить Генин телефон. Хотя это мне не поможет — в наш век паролей и логинов, отпечатков пальцев и фэйс-айди… Может, есть какая записная книжка, чтобы хоть знать, в каком направлении искать камни по списку, а особенно травы. Но телефон надо зарядить всё-таки…

Сунув руку в мешок, я вытащила кошелёк, паспорт, телефон и лист бумаги. Он оказался мокрым насквозь, а я ойкнула, ощутив резкий укол. Удивившись, раскрыла мешок пошире, и сердце ёкнуло, прежде чем ухнуть в пятки.

Флакончик с зельем разбился на мелкие осколки, о которые я порезала палец. Содержимое, естественно, тю-тю… Видимо, когда выпала из портала на булыжники мостовой.

— Вот теперь наступил полный и бесповоротный писец, — тихо сказала я сама себе, чувствуя, как приливает жар к глазам. Я застряла. Я больше никогда не смогу вернуться к Стояну.

Отчаянье и жалость к себе переполнили мою чашу, и я заплакала, зажав палец, из которого капала кровь. Зарыдала громко, в голос, как ребёнок. Всё пропало. Всё…

* * *

Лето я встретила нестандартно — в поисках работы. В моей любимой забегаловке, откуда меня благополучно уволили, вакансий не было, и я вяло бегала по городу, подыскивая нормальное кафе. Но, как назло, нигде официантка не требовалась. Жила я у Гены вот уже три недели. Ни соседи, ни участковый, никто на свете меня не беспокоил. И я старалась не высовываться, тенью скользила по подъезду и по двору. В свободное время перерыла всю квартиру. Крокодил был мужиком рассеянным, поэтому всё записывал в файликах компьютера. По сей же причине пароль у него стоял один и тот же на всех устройствах. Простенький раз-два-три-четыре. В файлах я обнаружила код-пин банковской карты, базу постоянных продавцов камней, проверенные фитоаптеки, а ещё список покупателей. Вот что они покупали, поняла я не сразу, а только когда нашла тщательно завёрнутые в холстину иконы. Старинные, блестящие воском, которым их натёрли полгода-год назад в другом мире. Контрабандист покупал их за гроши и переносил сюда, где продавал за бешеные деньги. Поганец и жук помойный. Но ловкий, тут надо ему отдать должное. Видно, состаривал их кустарным способом, чтобы вопросов не задавали неудобных…

Маме я рассказала ровно половину правды. Мы виделись два раза. В первую из встреч моя сильная и всегда улыбчивая мама упала в обморок, а потом долго плакала. Упрекала, что я её не предупредила об отъезде, о том, что порвала с Матвеем, что уволилась и никому ничего не сказала. Я винилась, тоже плакала, хотя раньше слезливости за собой не замечала, а папа только молчал. Мне было плохо оттого, что я не могу рассказать им о своих настоящих приключениях, зато смогла уверить родителей, что больше никуда не пропаду.

Ко всему прочему, меня постоянно тошнило. Сначала я списала расстройство желудка на резкую перемену питания, хотя при попадании в другой мир такого не случилось. Ну, мало ли. Вдруг это из-за возврата к некачественным, захимиченным продуктам с ГМО? Но по прошествии трёх недель стало ясно — здесь дело совсем не в еде. В аптеке мне со смешком посоветовали сперва сделать тест на беременность, а потом идти сразу на приём к терапевту.

И тест показал, что ночи со Стояном даром не прошли.

Я ждала ребёнка от мужа из другого мира.

* * *

Яркий осторожно шагнул на тёмные камни выщербленной неровной мостовой. Горло сразу схватило, будто воздух стал ядом. Голова закружилась, и пришлось схватиться за луку седла, выпустив повод, но умный конь только преступил ногами, ожидая приказа. Подковы радостно звякнули о камни, эхо стен отразило звук многократно, гулко, неожиданно. Мелкие люди с узкими щёлками глаз, оказавшиеся рядом, сперва шарахнулись от лошади со всадником, а потом весело зачирикали на непонятном тарабарском наречье, прицелились в Стояна блестящими вещицами. Стрекот и вспышки света заставили его вздрогнуть и сжать в ладони рукоять Сварожича. Оружие ль, музыкальный струмент? Чего хотят эти басурмане?

Кусь высунула голову из-под плаща, пискнула слабо, и Стоян ощутил страх дрекавки. Ему и самому было впору кричать от ужаса и погнать Яркого галопом, размахивая мечом. Но нельзя. Нельзя показывать свой страх. Пусть даже он сочится сквозь кожу.

— Тише, милая, — шепнул он Кусь, прикрывая голову зверька ладонью. — Ищи Яну, ищи.

Подобрав повод, тронул коня, выехал из-под сводов башни. Эх, Яркий, прости. И тебе страшно, но ты отважный боевой жеребец! Негоже обоим трястись, нать отыскать княгиню.

Боже всемилосердный! Как можно жить в таком месте? Ни единой травинки, ни полосочки леса, ни живительной влаги — лишь камень да камень вокруг, что стены, что земля в камне… Коню-то удобно, но как не задохнуться в таком граде? Стиснув зубы, Стоян упорно гнал Яркого вперёд, пока Кусь не забеспокоилась, не вылезла и, цепляясь за толстую шкуру лошади, не полезла по шее к голове. Яркий всхрапнул, запрядал ушами, но не посмел вырваться из-под руки Стояна. Дрекавка устроилась на макушке, припав к тяжёлому затылку лошади, и куснула Яркого за правое ухо. Конь заржал от обиды, но зверюшка заурчала ласково, успокаивающе, распластала крылья по шее. Словно направила Яркого куда нать.

Хоромы-то, хоромы какие! Каменные, высоченные, голову задрать наверх глянуть — шапка слетит! Ить людей сколько надобно построить такие палаты! Видать, богатейший князь живёт тут, а, може буде, и сам царь! Кусь тянет куда-то вперёд, а как? Там несутся эти угрожающие механические повозки без лошадей, о которых говаривала Янушка. Разве токмо наперерез им, али костей не собрать после…

Осадив Яркого перед дорогой, Стоян огляделся. Сердце уже не сжимало страхом. Его жена здесь, она живёт в этом граде и не страшится повозок, как же можно ему, князю и мужу, страшиться? Он воин! Воин и правитель, не монах!

С лязгом, способным вогнать в ступор любого врага, Сварожич вырвался из ножен на свободу. Блеснул в тусклом солнце, едва пробивающемся сквозь плотные облака…

— Дорогу князю! Дорогу!

Он понукал коня без нужды — тот сам нёсся быстрее ветра, чуя смерть в самоходных повозках. Позади стоял крик, шум и оглушительные вопли возмущённых повозок, но Стоян не оглядывался. Дробный топот копыт Пригнувшись, раздув ноздри, словно слившись с конём, он гнал вперёд, а Кусь пищала где-то рядом и шипела, растопырив крылья…

Осадив коня прямо перед носом у аккуратной старухи с клюкой, Стоян спрыгнул на камень дороги. Люди, странно одетые, некоторые чуть ли не нагие, обходили его стороной, смотрели, как на умалишённого али на юродивого в лохмотьях. Баушка ткнула клюкой и прошамкала:

— Эт чево, милок, кино, шоля снимаетя?

Стоян оглянулся, ища взглядом улетевшую Кусь, и сказал со всем почтением, на которое был сей час способен:

— Прости меня, добрая женщина, не разумею твои речи. Я ищу жену мою, Яну. Знаешь ли её?

— Чево-чево? Валерьяну? Так вона аптека-то, милок, закрыта она на обед, приходь попозжей!

И старушка, отмахнувшись, побрела по дороге, постукивая клюкой. Стоян недоумённо сдвинул шапку на затылок, потом нахлобучил её поплотнее на голову. Где же Кусь, диавольское отродье?! Яркий шуганулся от дивной повозки на двух колёсах, потому как оседлавший её мальчонка в срамных коротеньких подштанниках нахально протрезвонил чем-то оглушительным. Стоян подобрал повод, положив ладонь на морду коня:

— Ша, Яркий. Ша. Я верую, скоро найдём Янушку…

И верно — Кусь выскочила из ворот, вырезанных прямо в стене палат, налетела на грудь Стояну, метнулась обратно. Там стало быть её хозяюшка! Там!

Цокот копыт гулко ударил по ушам, смрад почище чем в отхожем месте, стены исписаны загадочными рунами… В каком месте живёт его княгинюшка, его любая! Она достойна самых прекрасных палат, а не такого убожества! По своей ли воле ушла сюда? По навету гнусному? Али принудил кто? Волхв пользовал Янушку, силой держал, но клялся, что должен был вернуть её, токмо не пришла она…

Кусь визгом позвала к одной из дверей, врезанных в палаты. Стоян перекинул повод через железные перила и привязал Яркого, похлопал по крупу, а потом направился к двери. Дёрнул за ручку, но отворить не смог. Ударил кулаком, ногой, заколотил в гладкое дерево двери:

— Янушка-а-а! Отвори мне! Это я, Стоян, муж твой!

Неожиданно дверь поддалась, распахнулась, и перед Стояном предстала толстая женщина с круглым лицом в мужеских портах и короткой ночной сорочке без рукавов, гаркнула хрипло, точно ворона:

— Ты чего буянишь? Щас полицию вызову, алкоголик!

Кусь проскочила между ног бабы, похожих на пеньки, метнулась вглубь по лестницам. Стоян рявкнул в ответ:

— В сторону, чернавка! Постыдилась бы! Проход дай князю!

От изумления баба покорно отстранилась, испуганно ойкнула:

— Наркома-а-н… Ох и развелось наркоманов…

Не слушая её, Стоян ринулся вслед за Кусь по ступеням. Янушка здесь, совсем рядом! Голубка его ненаглядная!

* * *

Звонок в дверь застал меня врасплох. Мама, что ли, пришла? Что-то рано… На меня вдруг накатило странное чувство. Новости хорошие? Письмо? Какое к воробушкам письмо, я же не в древней Руси! Надо бы открыть. Радость меня ждёт…

Усмехнувшись, я поднялась из-за компьютера и пошла к двери. Ага, радость, долгая дорога, казённый дом! Как в плохом шансоне. Казённый дом будет, если заявится какая-нибудь бывшая крокодилиха с заявой в полицию на узурпацию жилья и кражу денег…

Открыв дверь, я взглянула на пришедшего. Родное лицо… Какое родное… Любимое… Глаза тёмные сияют… Так сияют, аж мочи нет, воздуха в груди не хватает! И в голове стучит дятел… Сил нет, ноги ватные…

Очнулась я на полу. Меня трясли и что-то кричали… А мягкая лапка била по лицу, настойчиво, но нежно. Влажный шершавый язычок охаживал щёки, и я поморщилась, открывая глаза. Куськины круглые жёлтые глазищи посмотрели на меня, потом дрекавка заурчала так ласково и радостно, что я расчувствовалась:

— Маленькая моя… Как же ты тут очутилась?

Стоп, а я где?

Всё ещё в квартире Гены. В моём мире. Валяюсь на полу в коридоре. На груди у меня сидит изрядно потяжелевшая Кусь, трепеща крылышками, а надо мной склонился мой любимый иномирный муж, князь Белокаменной, Стоян.

Грёбушки-воробушки! Глюки у меня начались, что ли? Откуда? Как? Настоящий он или только мне привиделся? Схватилась за рукава его кафтана — вполне себе реальные, шершавые, царапающие золотой нитью расшивки…

— Ты как сюда попал? — повторила я уже ему. — Зачем? Мы же отсюда не выберемся!

— Волхв мне дал возвратное зелье на двоих, любая, — широко улыбнулся Стоян. — Как же не выберемся? Желаешь со мной пойти? Али тут останешься?

При последнем вопросе он посерьёзнел, согнал улыбку с губ, ждал, когда я отвечу. Я покачала головой. Как же мне захотелось его стукнуть! Неужели, и правда, подумал, что я сбежала от него?

— Ты беспросветный дуралей, мой высокопоставленный муж! Помоги-ка мне подняться.

Сильные руки подхватили меня и мгновенно поставили на ноги. Оказавшись в вертикальном положении, я привалилась к Стояну, обняла за талию, скользнув руками под плащ, и вздохнула:

— Конечно, я желаю пойти с тобой. Если бы не разбила флакон с зельем — давно бы уж вернулась!

— Милая моя, голубка сизокрылая…

Он сжал меня в кольцо рук, так крепко, что у меня дыхание перехватило, а потом шепнул на ухо:

— Мир твой прекрасен, али страшен. Идём же скорее, душу мне томит, а и дышать нечем!

— Подожди, — растерялась я. — Ведь маме надо сказать… Она же умрёт от беспокойства!

— Твоя мама?!

Стоян так удивился, что я усмехнулась. Походу, он совсем не думал о моей семье в этом мире. Но мне надо думать о родных. Я не хочу, чтобы мама поседела или сошла с ума с моими прыжками в другой мир… Как бы только обставить это… Правду же говорить нельзя!

Кусь исчезла в комнатах, исследуя новую местность, а я потащила мужа на кухню. В растрёпанных чувствах — счастливая и печальная одновременно — я не знала, что делать, что сказать, поэтому принялась расспрашивать его:

— Как же ты меня нашёл? Кто подсказал? И волхв — как ты узнал про него? Как отыскал? Неужели, отпустил?

— Ша, милая, — смеялся Стоян, а глаза его сияли. Потом рассказал.

Прошка видела краем глаза, в полусне, как в зале появился старик в балахоне, а потом пропал. Когда она обнаружила моё исчезновение, то не придала значения этому, как она думала, видению. Только потом, после того, как обшарили весь город, как ныряли в реку, как с собаками рыскали по лесу, решилась кинуться в ноги князю и повиниться. Она же и предложила использовать Кусь, чтобы найти и схватить волхва. Под страхом смерти жрец природы признался, как похитил меня и заставил сгонять в другой мир за камнями и травками. Ну а потом дело техники — посохом старик перенёс Стояна с конём и дрекавкой на Красную площадь, передав два флакона с зельем и волшебные слова.

Муж как раз рассказывал о своём героическом сражении с машинами на проспекте, когда хлопнула дверь в коридоре, и на кухню заглянула мама:

— Ян, а чего у тебя всё нараспашку? Представляешь, кто-то лошадь привязал у подъезда… Ой!

Она заметила Стояна и застыла, прижав ладонь ко рту. Блин, надо было маму подготовить, но нет так нет. Придётся импровизировать.

— Мамуль, познакомься — это мой… муж!

— Муж? Как это? Ты замуж вышла? Ты же ничего не говорила…

Мама выглядела растерянной, и я просто обняла её, прижалась щекой к плечу, как раньше, и сказала тихо:

— Да, мамулечка, вышла… Так получилось. И ещё, понимаешь… Я должна вернуться к нему.

— Я понимаю… понимаю… Но ты же будешь звонить?

— Там нет мобильной связи, — грустно усмехнулась я. — И почты нет.

— Голубями письма присылай! — оценила мой юмор мама. — Ну, познакомь меня, что ли! А то я на минутку забежала, картошки под саженцы купила да семена помидор. Пусть у тебя постоят пока, ладно?

Когда она ушла, я едва не расплакалась:

— Мне будет её не хватать! Как подумаю, что больше не увижу ни её, ни папу…

— Не грусти, милая моя! — Стоян обнял меня за плечи, прижал к себе. — Коли волхва не казним, сможешь ещё сюда переходить не одиножды! А пока нать возвращаться.

— Нать… Слушай, а вот как раз заберу картошку и семена! Вырастим — увидишь, как это вкусно! А ещё тут иконы из вашего мира, надо их обратно в церковь отдать. И ещё…

Я замялась. Сказать сейчас или когда вернёмся в Белокаменную?

— Что, любая?

— У нас будет ребёнок, — улыбнулась я, глядя ему в глаза. Тёмные радужки будто посветлели, вспыхнув золотистыми искрами, морщинки собрались в уголках глаз, Стоян недоверчиво переспросил:

— Ребёнок? Чадо? Наше? Наследник?

— Или наследница!

— Ребёнок… — ладонь его спустилась с плеча на мой живот, обняла его, обласкала, и я замерла от этой неги, счастливая, спокойная, умиротворённая. Как я люблю его! Как люблю этого ребёнка! Как люблю жизнь…

Когда мы спустились во двор и Стоян посадил меня на своего белого коня, а потом сам сел позади меня, мне вдруг стало страшно. А что если зелье не сработает? Если мы застрянем тут? Но муж протянул мне флакон и улыбнулся:

— Пей, Янушка, да не забудь слова наговора сказать.

С его уверенностью я сразу забыла о своих колебаниях. Сорвав бумагу, залепленную воском, в один глоток осушила зелье и произнесла:

— Верни, откуда пришла.

Муж сделал то же самое. Воздух перед лошадью сгустился, заворачиваясь в спираль, крутясь, раздвигаясь, и я увидела поляну с камнями, связанного волхва и стерегущих его дружинников. Кусь запищала радостно — ей не терпелось попасть в родной лес. А Стоян поцеловал меня в губы и сказал, направляя коня в портал:

— Едем домой, любая моя княгиня. Соскучился я по тебе — словом не сказать!

КОНЕЦ

Content

Гринь Ульяна Чумовая попаданка в невесту