Надежда Волгина

ЗАЗЕМЕЛЬЕ

От автора:

1. Герои-мужчины в книге беспринципные «козлы» и ведут себя соответственно.

2. Героиня — обычная девушка. Когда над ней издеваются, не бросается на обидчика с целью расцарапать глаза, рискуя при этом жизнью. Она боится и плачет, потому как далеко не супергероиня. Кто хочет читать про воительницу, вам не сюда.

3. Спасение мира есть, но оно далеко не ядро сюжета. Суть романа совершенно в другом.

4. События происходят в мрачном перевернутом мире, который населяют похотливые самцы, и куда по воле рока попадает героиня.

5. Очень много откровенных сцен. Есть сцены насилия. Возрастное ограничение строго 18+!

ГЛАВА 1

Наверное, многие сейчас счастливы. А мое сердце расколото на множество мелких кусочков. Кто-то в данный момент смеется, а я стою на краю могилы. Вернее, стою я возле свежего холмика и смотрю на сиротливые гвоздики, теребимые ветром. Такое чувство, что там я, а не он.

Как ты мог, Виталька? Как мог оставить меня одну? Почему ты так торопился жить?

— Фай, пойдем… — Рая тронула меня за плечо. — Все в автобусе, ждут тебя. В столовке обед остынет.

Говорить сил не осталось, кивнула и, с трудом оторвав взгляд от злосчастных гвоздик, поплелась за подругой.

Ад начался три дня назад, когда среди ночи зазвонил мой сотовый.

— Алло, — ответила машинально, сознание еще не проснулось.

— Фаина Раневская?

Думаете, шучу? Ничего подобного! Меня, действительно, так зовут. Так назвала меня мама, а фамилия досталась от папы вместе с отчеством Витальевна. Больше мне ничего от него не перепало, в том числе и воспоминаний. Витальке повезло больше — его еще и назвали в честь забившего на нас отца. Хотя, повезло ли? Сейчас я в этом сомневаюсь.

— Да. А кто это?

Голос в трубке мужской, грубоватый. Собеседник тяжело сопел, словно только что пробежал кросс.

— Майор Васильев, — представился мужчина.

Сердце предательски замедлило ход, в руках появилась слабость. Я едва не выронила трубку. Еще до того, как узнала, я поняла — с Виталькой случилось что-то страшное.

— Виталий Витальевич Раневский — ваш брат?

Ответить не смогла. Лишь кивнула и тут же услышала:

— Фаина Витальевна, вы меня слушаете?

Я опять кивнула, как болванчик, и хрипло выдавила:

— Да.

— С вашим братом произошло несчастье…

Он продолжал говорить, а меня заволакивал туман, лишая способности слышать. В уши словно вставили беруши, голова кружилась. Единственное, что слышала отчетливо, — биение собственного сердца, тяжелое и размеренное.

— Где он?

— В морге. Вам нужно утром приехать на опознание.

— Хорошо, приеду.

Вот и все. Виталька тоже бросил меня. Сначала мама, потом тетя Вера, а теперь он… Не осталось никого, только я и огромный чужой мир.

— Фай, слушай, может мне пожить у тебя? — Голос Раисы прорвался сквозь туман безотчетных мыслей, которые были моими спутниками последние три дня. — Как ты одна-то?

Я посмотрела на веснушчатое и доброе лицо подруги и затрясла головой.

— Не надо, Рай. Все нормально.

— Ты бы хоть поплакала, — она потерла покрасневшие от недавних слез глаза. — Так же легче.

— Не могу…

Я пыталась плакать, когда просиживала ночи у гроба, глядя на любимое лицо. Но глаза оставались сухими. Рыдало сердце, прощаясь со счастливой жизнью.

Я смотрела на брата и не могла наглядеться. Он как живой, только ужасно бледный. Лицо не пострадало в катастрофе. Оно единственное осталось нетронутым. Все остальное — переломано, искалечено. Патологоанатом сказал, что Виталька получил повреждения, несовместимые с жизнью.

Ненавижу мотогонки! Теперь ненавижу. Раньше любила смотреть, как гонщики стремительно несутся по пересеченной местности, прыгая с трамплинов, заваливаясь на бок на поворотах. Адреналин бурлил в моей крови, заставляя замирать от восторга.

Как я гордилась Виталькой! Он был одним из лучших — сильный, красивый. Чемпион России по мотогонкам. И где он сейчас? В сырой земле. Даже не в земле, а в песке.

— Рай, почему на кладбище песок?

— Что? — Подруга смотрела на меня непонимающе.

— Ну, почему там нет нормальной, качественной земли?

— Фай, ты что? Зачем об этом?.. — Из ее глаз опять закапали слезы. — Перестань…

— Почему все в жизни так по-дурацки? Как жить?

— Фай, поехали ко мне, — шмыгнула она. — Ну, как ты будешь одна? Поживешь немного с нами.

Как же она не понимает, что я не могу? Что же он один будет блуждать по квартире? Ведь говорят же, что дух усопшего еще сорок дней находится там, где жил.

— Не могу. Не переживай, со мной все будет в порядке.

Ее взгляд выражал недоверие. Она что же думает — я попытаюсь покончить с собой? Для этого, как минимум, нужно быть сильным человеком. А я трусиха, всю жизнь пряталась за спиной более сильного брата-близнеца. Он был даже больше, чем братом. Половиной меня. Все решения принимал он, а я безоговорочно подчинялась. Можно сказать, что он жил за меня.

Вспомнилось, как он заставил меня поступить в университет после окончания школы. Я хотела пойти работать, чтобы хоть чуть-чуть облегчить нам жизнь. Он остался непреклонен.

— Фаина, — он меня всегда так называл, когда сердился. В другие моменты я была Пипой. Это прозвище родилось с детства, когда он плохо выговаривал буквы, а меня, почему-то, все называли фифой. — Я смогу нас обеспечить. А тебе нужно учиться.

Он старался, чтобы я ни в чем не нуждалась, работал, как вол, и занимался спортом. Только благодаря ему я закончила экономический факультет, устроилась работать в банк и сейчас неплохо зарабатывала. А он… он разбился. Неужели это и было его предназначением в жизни — поставить меня на ноги?

Воспоминания прервали приглушенные рыдания. Я посмотрела на другой конец стола. Плакала Валюшка — девушка Витали. Наверное, ей тоже тяжело. Хотя, так, как мне, не может быть тяжело никому. Пройдет время, и она забудет моего брата, найдет себе другого. С такой-то модельной внешностью точно долго не останется одна. А кто мне вернет брата? Никто.

Раиса настояла, чтобы проводить меня до дома. Противно моросил дождь, пока мы молча шли по улице. Несколько раз Рая пыталась заговорить, но, видя мое явное нежелание, замолкала, так и не начав.

— Справишься? — единственное, что она спросила возле подъезда.

Я лишь молча кивнула.

Квартира встретила пугающей тишиной. В ней и раньше-то не было оживленно, не считая последних трех дней, когда со мной постоянно находились соседи и сослуживцы. Наверное, поэтому тишина казалась неестественной, звенящей.

Это была квартира тети, а потом наша. Мама умерла, когда нам исполнилось по шесть лет. Тетя Вера, ее старшая сестра, забрала нас к себе. Так случилось, что она не вышла замуж. Старше мамы на двадцать лет, жила одна, недалеко от нас. Так и зажили мы втроем, а мамину квартиру продали, чтобы было на что жить. Других родственников у нас не было. Мама с тетей Верой осиротели, едва маме исполнилось три года. Старшая сестра заменила младшей мать, а потом и ее детям.

Тетя Вера умерла, когда я заканчивала одиннадцатый класс, и остались мы с Виталей одни на целом свете. А теперь не стало и его.

Так хотелось заплакать, но я не могла, глаза щипало от прятавшихся в них слез, но ни единой не пролилось. Словно кто-то запрещал мне плакать.

Я прошла в комнату брата и присела на краешек дивана. Здесь все было, как при нем. Казалось, он вышел ненадолго и скоро вернется. На спинке стула висел его любимый бежевый свитер, на батарее сушилась пара носков, которые он мне категорически запрещал стирать. Говорил, что трусы и носки мужчина должен стирать сам. Письменный стол с компьютером и шкаф-купе такой же, как в моей комнате, только без зеркальной двери. Когда я хотела и ему заказать шкаф с зеркалом, он так возмутился, что долго не мог успокоиться. Втолковывал мне, что никакой он не нарцисс и созерцать себя в зеркале в полный рост не привык.

С удивлением осознала, что сижу и улыбаюсь, разглядывая компьютер. Вспомнила, как учила его им пользоваться, как он психовал, когда не понимал, что я пытаюсь объяснить. Смешной такой, зарегистрировался вКонтакте и в те редкие моменты, когда находился дома, общался с друзьями, слушал музыку, скачивал какие-то фильмы.

Опять подступили слезы и не пролились. Я вышла из комнаты Витали и плотно прикрыла дверь, словно боялась, что кто-то может войти туда и переделать все по-своему.

Нужно что-то поесть и приготовиться к работе. Оставаться и дальше дома неприлично, начальница и так разрешила три дня не выходить. Есть не хотелось, поэтому я ограничилась чашкой чая и бутербродом с сыром. Потом погладила брючный костюм, повесила на плечики и отправилась спать, хоть еще и не было поздно.

И прежняя жизнь осталась за границами воспоминаний. То, что последовало дальше, никак нельзя назвать реальностью.

ГЛАВА 2

Проснулась я от промораживающего холода. Пахло хвоей. Тихо шелестела листва, и ничего не видно. Зубы выколачивали барабанную дробь. Тело одеревенело. Мне снится чересчур реальный сон? Но во сне, насколько я знала, не мерзнут по-настоящему. И почему так темно?

Я попыталась растереть руки и почувствовала, как миллион невидимых иголок впиваются в кожу. От боли не выдержала и застонала. Попробовала сесть и подтянуть под себя ноги, чтобы согреться. Получилось с трудом.

Что происходит? Где я? Физическая боль и холод не позволяли испугаться. Обхватив себя руками, растирала предплечья. Что-то кольнуло в ногу. Я потрогала это место рукой и вытащила еловую иголку, как поняла по запаху. Значит, я сижу на еловых ветках, накрытых какой-то дерюгой.

Постепенно проступали очертания помещения. Этому способствовал слабый свет, пробивающийся сквозь щели в бревнах. Наверное, луна…

Комната или дом размером с комнату, не отличалась величиной. Возле стены я разглядела что-то похожее на одежду. Соскользнув с еловой кучи и больно ударившись обо что-то ногой, по ледяному земляному полу доковыляла до стены. Одеждой оказалась старая, судя по запаху, фуфайка. Под ней — огромные сапоги. Первым делом сунула в них ноги. Сразу стало теплее. Фуфайка доходила до щиколоток. Я закуталась в нее поплотнее. По телу заструилось приятное тепло.

Вернувшись на еловую насыпь, задумалась. Что было правдой? Виталя разбился, вчера его похоронили… Это правда? Горе накатило волной без предупреждения, заставив сжаться в комок. Как бы я хотела, чтобы это оказалось неправдой! Вот бы сейчас проснуться и увидеть смеющееся лицо брата — как он будил меня, когда я упорно выключала будильник и просыпала на работу. А потом заставлял завтракать… В груди привычно защемило от непролитых слез.

А дальше?.. Я отправилась спать, а потом?.. Потом оказалась здесь. Судя по всему, именно это неправда. Тогда, я должна скоро проснуться в собственной кровати и забыть про этот кошмар.

Потянуло запахом готовящейся еды. В комнате заметно посветлело. Наверное, рассвет. На полу ведра, лопаты, вязанка дров в углу… Кругом грязь и запустение. А пахло все сильнее, пока я не поняла, что рядом с домом, действительно, готовят.

Выходить наружу боязно. Скорее всего, готовит тот, кто меня сюда притащил.

Я подошла к двери и толкнула, опасаясь, что она заперта снаружи. Дверь неожиданно легко поддалась и жутко заскрипела, а потом и вовсе распахнулась. Передо мной лес, окутанный предрассветными сумерками, небольшая полянка и ярко пылающий костер с дымящимся котелком. Кто-то сидел рядом с костром и помешивал варево. Поворачиваться, похоже, не собирался. Я видела широкую спину и темные волосы, спрятанные под воротник теплой куртки. Он наклонился к костру и с шумом втянул похлебку, а потом отложил ложку на большой камень.

Дольше переминаться на пороге глупо, я неуверенно двинулась к костру. Пора узнать, каким образом оказалась в лесу, кто этот мужчина и что ему от меня нужно?

В огромных сапогах идти оказалось неудобно, они все время норовили соскользнуть, приходилось тащить их за собой по земле. Холод проникал под фуфайку. Я плотнее закуталась, обернув ее вокруг себя на манер кимоно и застегнув пуговицу на спине.

Возле костра стало намного теплее, по коже побежали приятные мурашки. По мере приближения, мне открывался сначала профиль незнакомца, а потом я разглядела его лицо, когда глаза привыкли к яркому свету. Но, что это за лицо?! Еще не встречала таких красивых мужчин. В свете костра его кожа отливала бронзой. Наверное, он смуглый, вот и кажется, что бронзовый. Черные волосы волнами окаймляли лицо, открывая широкий лоб, прямой нос, строгую линию губ и квадратные скулы. Глаза не могла разглядеть. Он не смотрел на меня, а что-то искал в сумке, стоявшей рядом на земле.

Это уже становится интересным. Я обогнула костер и присела на поваленное дерево с другой стороны. Ладно, раз он играет в молчанку, я тоже первая не заговорю. Зато, появилась возможность как следует рассмотреть его одежду. Весь в черном, надо же! Брюки со стрелками, батник с круглым вырезом, из которого выглядывает мощная с выступающим кадыком шея. Я заметила золотую цепь, не самую тонкую, она проглядывалась под батником, и фрагменты ее поблескивали на шее. Куртка, по-моему, кожаная и явно дорогая.

Интересно, что он делает в лесу в таком прикиде? Больше смахивает на модель, и место ему на подиуме. Даже ботинки, и те лакированные!

Мое удивление все росло, пока я не посмотрела на его руки и не забыла обо всем на свете. Такие руки могли быть у пианиста или скульптора, возможно еще хирурга. С длинными пальцами, красивой формой ногтями, они грациозно достали из сумки какую-то коробочку, а потом взяли ложку, зачерпнули ей что-то белое и рассыпчатое и добавили в котелок. Я сидела, как зачарованная, не в силах отвести взгляда от такой красоты, представляла, как эти пальцы трепетно порхают над клавишами рояля, выводя сложные пассажи.

— Думал, забыл соль.

От неожиданности я вздрогнула и отвела взгляд от его рук. Ну, конечно, какие еще могут быть глаза у совершенного существа мужского пола? Черные, глубокие, с пушистыми ресницами, они казались обманчиво мягкими. Интуитивно я чувствовала, что доброты в них столько же, сколько снега в пустыне Кара-Кум.

Мужчина смотрел на меня, не мигая, становилось все неуютнее. Я представила, что он сейчас видит, и захотелось немедленно умереть. Растрепанное пугало с карими невыразительными глазами и бледной кожей. Вообще-то, волосами своими я гордилась, когда выпрямляла их утюгом, и они блестели, как вороново крыло, спадая тяжелой массой на спину. Мне все завидовали, говорили, что такие густые и прямые волосы — редкость. Плюс ко всему, они были настолько насыщенно-черными, что не нуждались в окрашивании. Черные волосы и бледную кожу я унаследовала от матери. Это типичный признак национальности иудеев, к которым я и относилась. Тетя Вера всегда говорила, что я дочь своего народа, и должна гордиться такой внешностью. Я же считала свое лицо слишком бледным и регулярно пользовалась тональным кремом.

Но сейчас под рукой не нашлось даже расчески. Да еще и одежда на мне дурацкая! Я расстроено вздохнула — рядом с таким мужчиной нельзя быть дурно одетой, без макияжа и лохматой. В это момент я забыла, что нахожусь здесь по его же милости. Мысль, что я не соответствую ему, затмила все остальные.

— Переоденься, — вновь заговорил мужчина, кивнув на спортивную сумку возле себя. — Я прихватил твои вещи.

С удивлением рассматривала свою одежду: джинсы, свитер, кожаную куртку, когда вновь скрылась в доме. Он позаботился даже о носках и смене белья. Там же я нашла массажку и первым делом расчесала волосы.

Зачем все это? Почему я здесь, с ним, а не дома, продолжаю оплакивать любимого брата? Наверное, стоит задать ему все эти вопросы. Только, почему я испытываю непонятную робость. Это стеснение? Никогда раньше не страдала им в такой мере.

Одевалась быстро, чтобы не замерзнуть на осеннем утреннем холоде. В привычных и удобных вещах почувствовала себя более уверенной.

Что же происходит? Почему у меня такое чувство, будто смерть брата, мое горе остались в прошлой жизни? И кто этот красивый незнакомец?

Я вернулась к костру, все еще не чувствуя себя готовой задать накопившиеся вопросы.

— Мне нужно на работу, — рискнула заговорить я.

— Забудь об этом. Нет у тебя больше никакой работы.

Голос мужчины звучал равнодушно. Он наполнил пластиковую тарелку дымящейся кашей с тушенкой и протянул мне вместе с одноразовой ложкой.

— Как это, нет работы? — решилась уточнить я.

Робость продолжала сковывать меня. Я ужасно его стеснялась.

— Ты больше не вернешься. Забудь о прежней жизни. Теперь ты будешь обитать в другом месте.

Он говорил так спокойно, что я даже не решилась закатить истерику. Я попробовала кашу — вкусно. Мужчина отвинтил крышку термоса, наполнил ее дымящейся жидкостью и тоже протянул мне. Чай пришелся как нельзя кстати, я с удовольствием выпила его маленькими глотками, согревая руки о крышку-чашку.

— И где же я буду обитать?

Слова давались с трудом, будто я спрашивала о каких-то глупостях, не имеющих значения.

— Скоро узнаешь.

Исчерпывающий ответ, прерывающий всякие попытки продолжить беседу.

Мужчина складывал пакеты и пустые банки в целлофановый мешок. Туда же отправилась пустая тарелка из-под каши, которую я съела, надо отметить, с превеликим удовольствием. Наверное, сказалось трехдневное голодание. Он завязал пакет и положил в сумку. Надо же, какой аккуратный, не хочет загрязнять окружающую среду. Взяв ведерко с водой, затушил костер. Потом отнес ведерко и котелок в дом. К тому времени совсем рассвело, и я поняла, что за дом приняла грубо сколоченную избу с плоской крышей. Это даже не изба, а времянка, эдакий охотничий домик.

Какой же он высокий и как грациозно двигается! Я снова залюбовалась незнакомцем. Не могла поверить, что мы в лесу, а не на светском приеме. Он не вписывался в окружающую обстановку.

Все время я сидела на бревне и следила за его движениями, догадываясь, как это глупо выглядит со стороны.

Удивительно! У него даже ботинки не запылились, пока он наводил порядок на поляне. Я сама себе поражалась. Первый раз внешность мужчины до такой степени меня заинтересовала. Так увлеклась, что забыла о собственном горе.

— Пойдем. — Он остановился передо мной и протянул руку, видимо, чтобы помочь встать с бревна.

— Куда?

Только тут я поняла, что он собирается вести меня куда-то против воли. Это напоминало похищение, только не совсем обычное. В роли похищенной я себя не чувствовала. Напротив, испытывала безотчетное желание следовать за ним хоть на край света. Однако что-то внутри меня противилось этому желанию, не позволяя протянуть руку.

— Ты последуешь за мной и будешь делать то, что я велю.

Глаза смотрели, не мигая, засасывая в черноту, голос доносился словно издалека. Протянула руку, не отдавая себе в этом отчета. Его лицо совсем близко. Запах парфюма, тонкий и экзотический. Его размеренное дыхание слегка обдавало лицо, охлаждая разгоряченные румянцем щеки. Глаза засасывали все сильнее, порабощая волю.

— Следуй за мной, — услышала я и, как болванчик, кивнула. В голове ни единой мысли, кроме желания исполнять малейшую его прихоть.

ГЛАВА 3

Мы медленно брели по лесу. Люблю лес в начале октября, в багряном убранстве, пахнущий грибами и прелыми листьями, шуршащими под ногами. Но сейчас я этого не замечала. Видела только стройную высокую фигуру впереди и следовала за ним, сохраняя дистанцию. Мне казалось важным идти именно на таком расстоянии, словно приближение или удаление грозило катастрофой.

Не помню, сколько мы шли. Иногда мне казалось, что мы идем уже целый день, но, когда он внезапно остановился, подумалось, что мы прошли сосем маленькое расстояние.

— Тебе нужно передохнуть. — Он повернулся ко мне и указал на гору сухих листьев возле толстого ствола исполинской сосны.

Только тут я поняла, что ужасно устала и еле удерживаюсь на ногах. А как они гудели, когда я вытянула их, опустившись на импровизированное сидение. Он присел рядом, и я в который раз поразилась, насколько нелепо он смотрится в лесу. В отличие от меня, у него даже дыхание не сбилось. Краем глаза наблюдала, как равномерно вздымается его грудь. Мое же лицо дышало жаром, лоб вспотел, волосы прилипли к щекам и лезли в глаза. В то время как его оставалось спокойным и безмятежным, волосы по-прежнему красивыми волнами обрамляли идеальный овал, будто этот тип только что вышел от парикмахера.

— Можешь говорить, — не поворачивая головы, произнес он, а я вдруг поняла, что сижу и беззастенчиво разглядываю его профиль.

А до того, как он разрешил, я не могла разговаривать? А ведь и правда, всю дорогу мы молчали. Не замечала раньше за собой такой задумчивости. Странно все это…

— Куда мы идем? — задала я первый, пришедший на ум, вопрос.

— Туда, где я живу.

— А где ты живешь?

— Скоро узнаешь.

— А как к тебе обращаться?

Он повернулся ко мне и какое-то время молча рассматривал. Под его взглядом я невольно захотела выглядеть хорошо. Руки сами потянулись к волосам и заправили их за уши.

— Можешь называть меня Филипп.

Вот как? Филя, Филя, Филиппок?.. Я усмехнулась. Ну и имечко! Первый раз заметила на его лице что-то типа недовольства. Видно реакция моя не понравилась, поэтому ненадолго нахмурил брови.

— И зачем я тебе понадобилась, Филипп? — спросила я, сделав ударение на его имени. Правда, получилось это ненамеренно.

— Всему свое время. Узнаешь…

— А сейчас, значит, нет, — удовлетворенно кивнула я. Заранее не рассчитывала получить ответ на этот вопрос.

— Ты меня гипнотизируешь, Филипп?

Он уже откровенно хмурился и буравил меня взглядом. А я ничего не могла с собой поделать, хотелось повторять его имя на все лады.

— Так проще избежать осложнений, — ответил он.

А осложнениями он называл, по всей видимости, мое нежелание идти с ним. Мог бы поинтересоваться для начала. Вдруг, я бы согласилась попутешествовать по доброй воле? Сама-то я знаю ответ на этот вопрос? Со смертью Витали что-то надломилось во мне. Не то, чтобы пропало желание жить. Только… жить так же, как при нем, не хотелось. Может так и надо, взять и поменять все одним махом? Не считая Раи, особо близких людей в моей жизни не было, вернее не осталось. Рая… она, конечно, будет волноваться, если я не найду возможность дать ей весточку. А остальные… на остальных плевать.

— Надолго я ушла из дома? — Чуть не добавила «Филипп», вовремя прикусив язык.

— Навсегда.

— Как?.. — опешила я. — Навсегда-навсегда?

Он лишь кивнул и отвернулся, с неудовольствием разглядывая свежий срез на коре дерева, растущего рядом. Зрелище ему явно не нравилось, он сосредоточенно хмурил брови. Потом покопался в сумке, достал маленькую баночку, подошел к дереву, смазал срез каким-то средством из этой банки и перевязал собственным носовым платком. Я с удивлением наблюдала за ним. Скажите пожалуйста, какие мы чувствительные! Что это было: показательные выступления или приступ особой близости с природой?

— Отдохнула? — спросил он, когда закончил «лечить» дерево.

— Ну, так, не особо…

— Тогда, идем дальше, — он протянул руку, и мне ничего не оставалось, как подать ему свою.

Какая у него теплая и мягкая ладонь! Прикосновение было так приятно, что я невольно на мгновение закрыла глаза. Открыв, увидела его глаза, обволакивающие меня чернотой.

— Не надо, — попросила я. — Я и так пойду с тобой.

— Тогда, без фокусов и молча, — согласился он и выпустил мою руку. Оказывается, он до сих пор ее удерживал в своей. За ощущением комфорта я даже не заметила этого.

Филипп развернулся и уверенно пошел вперед, лавируя между деревьями и не оглядываясь назад. Он передвигался так быстро, что я едва поспевала за ним. В прошлый раз мы тоже так быстро шли? Неудивительно, как много времени мне потребовалось, чтобы прийти в себя.

Пару раз я готова была окликнуть его и попросить идти помедленнее, но вовремя вспоминала о приказе молчать. Зато, думать мне не запретили, чем я и занялась.

Я уже должна находиться на работе. Рая, наверное, оборвала телефон, пытаясь до меня дозвониться. Представляю, как она переживает. Только тем себя и успокаивала, что от меня ничего не зависит. Попроси я Филиппа разрешить позвонить подруге и предупредить, что какое-то время буду отсутствовать, наверняка нарвусь на грубость или что-нибудь похуже. Мелькнула мысль убежать, но я ее тут же отбросила, посмотрев в спину идущего впереди мужчины. Он словно летел, а не шел. Я пыталась определить, касаются ли его ноги земли? Так увлеклась этим занятием, что не заметила большую кочку, споткнулась и полетела на землю. Локоть пронзила резкая боль, и, первый раз за последние несколько дней, из глаз брызнули слезы.

Филипп резко остановился и посмотрел в мою сторону, хоть я и не издала ни звука, молча глотая слезы и пытаясь подняться. Он быстро подошел и поставил меня на ноги. Я вскрикнула от боли в руке, когда он задел ее.

— Поранилась? — спросил он, и я обрадовалась, что не различила в его голосе злобы. — Рука?

Я кивнула, боясь пошевелиться. Рука висела, как плеть, малейшее движение причиняло боль.

— Присядь, — он кивнул на сумку, что валялась рядом. Впопыхах он бросил ее прямо на землю. — Я осмотрю руку.

Филипп помог мне опуститься на сумку, стараясь, чтобы рука оставалась неподвижной. Аккуратно потянул за рукав куртки и откинул ее мне за спину.

— Сейчас может быть больно, потерпи, — предупредил, собираясь задрать рукав свитера.

Филипп очень аккуратно поднимал рукав, но в какой-то момент я все-таки вскрикнула от боли, и предательские слезы вновь заструились по щекам. Рука в районе локтя стремительно опухала, прямо на глазах. Филипп легко ее удерживал и какое-то время внимательно рассматривал, а потом буднично произнес:

— Раздроблена локтевая кость.

От боли я плохо соображала, но поняла, что такая реакция на серьезную рану не может быть нормальной. Филипп, тем временем, обхватил мой локоть двумя руками и закрыл глаза. Я почувствовала, как руку, в том месте, где он удерживал ее, начинает обволакивать тепло. Боль отступала, зато, появились опасения, что он меня сейчас просто напросто сожжет. Когда я уже готова была закричать от практически нестерпимого жара, Филипп выпустил руку.

Я ошарашено уставилась на нее — даже намека на опухоль не осталось, и боль исчезла. Попыталась пошевелить сначала пальцами, а потом и всей рукой — действует, как обычно.

— Это волшебство такое? — не удержалась я от вопроса, разглядывая его серьезное лицо.

— Это ерунда, — отмахнулся он. — Пойдем уже, скоро стемнеет, нам пора прибыть на место. Ты только под ноги смотри лучше.

Получается, идем мы уже почти целый день? Ничего себе! Под каким же гипнозом нужно находиться, чтобы потерять счет времени? К недоумению добавилось чувство голода. Возможно, вспыхнуло оно так резко только потому, что я поняла, как долго мы уже в пути.

К тому моменту, когда Филипп остановился, я уже практически падала от усталости.

— Пришли.

Как ни приглядывалась, ничего даже отдаленно похожего на жилище я не заметила. Мы, по-прежнему, находились в лесу. Как понимать его «пришли»? Только собиралась пристать с расспросами, как застыла от удивления. Филипп проделывал что-то странное. Он вытянул руки вперед, ладонями вниз, и развел их в стороны, словно раздвигая воздух. Я обалдело уставилась на листья возле его ног — они с тихим шелестом разъехались, синхронно движению рук, открывая взору гладкую поверхность квадратной формы. Повинуясь любопытству, я подошла ближе. В этот момент люк начал открываться на манер лифта, только горизонтально. Взору открылась лестница, ведущая в узкую кабину — черную и блестящую.

— Спускайся, — скомандовал Филипп.

— А ты? — без него я ни за что туда не полезу.

— Я следом…

Господи! Что я делаю? Добровольно иду неизвестно куда и зачем. Видно, крышу мою окончательно снесло, раз даже не сопротивляюсь. Хотя, подозреваю, что это было бы бессмысленно. Так я думала, пока спускалась вниз, удерживаясь за перила. Сзади слышала шаги Филиппа. Странно, но его присутствие успокаивало, словно именно ему я вверила свою жизнь.

Как только мы оказались внизу, крышка люка закрылась, кабина засветилась желтоватым светом и стремительно понеслась вниз. От неожиданности я взвизгнула и вцепилась в Филиппа.

— Не бойся, это всего лишь лифт, — сказал он, пытаясь оторвать мои скрюченные пальцы от своего свитера. — Через минуту остановимся.

Плевать я хотела! Пока не приедем, не выпущу его свитер. Для пущей важности еще и уткнулась лбом ему в грудь.

— Отпускай уже, приехали…

Филипп, наконец, оторвал от себя мои руки и заглянул в глаза.

— Странная ты какая-то… В лесу не боялась, а обычного лифта испугалась.

— Ничего себе обычный! — я смотрела, как разъезжаются в стороны теперь уже вертикальные двери, открывая взору длинный черный коридор, окутанный довольно тусклым, но насыщенным желтым светом. — Куда ты меня привез?

— Я тут живу, — просто ответил Филипп. — Теперь это и твой дом.

Мы вышли из лифта и двинулись по коридору, конца которого я не видела. Я не понимала, что со мной происходит. С одной стороны, чувствовала, что боюсь, но еще сильнее обуревало любопытство, что же это за место. Незаметно я притронулась к гладкой поверхности стены. Она оказалась теплой.

— Из чего сделаны стены? — не удержалась от вопроса.

— Это специальный пластик. Как ты уже поняла, колония находится под землей. Здесь нет электричества. Свет мы генерируем сами, — пояснил Филипп.

Колония? Интересно кого или чего? И зачем им я? Столько вопросов, которые я не готова задать. Откуда взялась эта робость? Неужели моя прежняя жизнь была настолько пуста, что я с радостью обменяю ее непонятно на что? Или она резко опустела со смертью Витали, и я ухватилась за возможность вычеркнуть все разом?

— Не вижу тут ни одной лампочки, — единственное, о чем рискнула спросить. Какое-то непонятное чувство тормозило задавать другие вопросы, словно ответы на них могли не понравится до такой степени, что рисковали разрушить иллюзию перемен.

— А их и нет, — Филипп на мгновение повернул голову, и я увидела его красивое лицо. Неизвестно почему, мне стало так приятно, что захотелось петь. Начиная с сегодняшнего утра, я перестала себя узнавать. — Светятся сами панели. Я же говорил, это необычный свет.

— А что это за двери?

Вдоль всего длинного коридора с обеих сторон тянулись двери, такие же черные.

— Это квартиры колонистов, — ответил Филипп.

— А долго нам еще идти?

Я чувствовала, как ноги постепенно перестают мне подчиняться, все более заплетаясь, по мере углубления в бесконечный коридор.

— Пришли, — Филипп остановился у одной из дверей, без номера или таблички. Никакого замка я тоже не заметила.

Он слегка надавил, и дверь поддалась. У них тут нет замков? Я спросила об этом вслух.

— В этом нет необходимости. У нас нет тайн друг от друга.

Его ответ я услышала вполуха. Стояла и озиралась по сторонам. А посмотреть было на что… Никогда в жизни не видела таких длинных комнат! Я с трудом могла разглядеть кровать в ее глубине. В этой комнате было все и ничего одновременно. Душ, ванна, туалет — все не далеко от входа. Никаких дополнительных помещений для этого не предусматривалось. Несколько шкафов, стол, телевизор на стене, даже телефон. Последнему я обрадовалась, но Филипп моментально охладил мой пыл:

— Телефон только для внутренней связи. Домой с него ты не позвонишь.

Я старалась не подать виду, как расстроилась. Зачем, тогда мне он? Кому я тут буду звонить?

Не считая кровати, что маячила зеленым пятном, все остальное было черное, как и стены. Естественно, никаких окон я не заметила. Комнату заливал яркий желтый свет.

— Он что, все время горит?

— Свет? — уточнил Филипп. Я угрюмо кивнула, настроение стремительно неслось вниз, и я не понимала, что так на меня действует. — Он автоматически включается, когда открывается дверь. Его можно приглушить, — Филипп хлопнул единожды в ладоши, и свет перестал раздражать меня яркостью. — Можно вообще потушить, — он дважды хлопнул, и мы погрузились в темноту.

Но, что это? Я резко перестала соображать, когда различила две светящиеся точки, в том месте пространства, где предположительно должны были находиться его глаза. Услышала хлопок и зажмурилась от яркого света.

— Что с твоими глазами? — все еще наполовину ослепшая спросила я.

— Наше зрение устроено иначе, мы видим в темноте. Поэтому глаза светятся. Привыкнешь, — равнодушно пояснил он.

— Как кошки? — Сознание ворочалось в голове с трудом, как будто ему вдруг стало тесно. — Привыкну к чему? Зачем я тут?

Какое-то время Филипп молчал, сосредоточенно меня разглядывая. Выражение его лица для меня тоже оставалось загадкой. Ни один мускул не был напряжен, что говорило об абсолютном спокойствии. Но в глубине его черных глаз угадывалось чувство, похожее на жалость.

— Узнаешь, когда придет время, — наконец произнес он.

— А когда оно придет?

Я была близка к истерике. В какой-то момент поняла, что не для чего хорошего меня не стали бы похищать из дома и водружать под землю.

— Успокойся, Фаина! — я вздрогнула от собственного имени, произнесенного его низким голосом. — Я тебе все расскажу, но не раньше, чем ты обвыкнешься и начнешь работать.

Работать?! Так вот зачем я им нужна?

— Я попала в рабство? — не спросила, а потребовала я.

— Мы не держим рабов. Но… работать обязаны все.

Он издевается?! Так спокойно об этом говорить! А меня спросить не нужно? С какой стати я должна на них работать?

— У тебя нет выбора, — еще более равнодушно ответил он. Но в голосе его я различила угрозу. — Ты нужна нам, и твое желание не учитывается. Спокойной ночи. Чтобы принять ванну, нажмешь на эту кнопку.

Филипп вышел за дверь, оставив меня в состоянии близком к столбнячному. Опомнившись, я бросилась к двери. Можно же попытаться удрать! Дорогу назад, в лес, я помню, иди себе по коридору, а из леса как-нибудь выберусь. Я толкнула дверь и моментально разрыдалась, потому что она оказалась запертой. Каким-то непостижимым образом Филиппу удалось ее заблокировать без замка.

Жалость к себе и загубленной жизни переполняла и выливалась слезами. Я рыдала, сидя на полу возле двери, пока не поняла, что толку от этого никакого, никто не поспешит мне на помощь. Значит, нужно выкручиваться самой. Но сначала стоит подумать и осмотреться.

Я подошла к ванне. Какую тут он кнопочку мне показывал? Кнопка имелась одна, рядом со сливным отверстием, которое оказалось и наливным тоже. В этом я убедилась, когда нажала ее, и ванна стала наполняться зеленой жидкостью с непонятным терпким запахом. Я с удивлением смотрела, как растет уровень воды, и думала, смогу ли залезть внутрь? Не позеленею ли я после такой ванны?

Потрогала воду рукой и убедилась, что она в меру горячая. А как они поступают, если нужна холодная вода. И как быть, если я захочу пить? Я оглянулась и с удовлетворением отметила, что на столе стоит графин, наполненный обычной водой, по крайней мере, с виду.

Нус, попробуем… Я скинула одежду прямо на пол, подальше от ванны. Присела на краешек и зачерпнула воду рукой. Такая мягкая, что кажется мыльной. Аккуратно опустила ноги в воду, по телу заструилось приятное тепло. Не выдержала, погрузилась полностью в зеленую жидкость, когда убедилась, что следов на теле она не оставляет, и я не позеленею после такого купания. Двигаться не хотелось, и я просто позволила себе расслабиться и хоть какое-то время ни о чем не думать. Странно, но вода не остывала, хоть я и достаточно долго пролежала в ней. А, может, это и не вода вовсе, а какой-нибудь специальный химический состав? Нужно будет завтра спросить об этом Филиппа. Внезапно в голову пришла мысль, а увижу ли я его завтра? Что если не увижу его больше никогда? Почувствовала, как внутри растет тоска. Я хотела увидеть Филиппа снова.

Когда поняла, что глаза непроизвольно закрываются, и я рискую уснуть прямо в ванне, заставила себя покинуть теплый водоем. На черной вешалке висело зеленое полотенце, в которое я и закуталась. Голод заявлял о себе все сильнее, настырно теребя желудок. Но кормить меня, по всей видимости, сегодня не собирались. Отпив воды прямо из графина за неимением стаканов, я решила отправиться спать, положившись на утро, как начало нового дня. Сил дальше исследовать комнату не осталось.

ГЛАВА 4

Мне снится сон. Я в этом уверена. Я иду по очень светлому коридору, такому светлому, что ничего не видно. Свет слепит. Коридор выводит меня в огромную круглую комнату, где сидят какие-то люди, кто на полу, кто на лавках вдоль стен. Людей так много, что в первый момент я теряюсь, не знаю, куда смотреть. Все тихо переговариваются между собой и чего-то ждут. Атмосфера ожидания висит в воздухе, я ощущаю ее физически.

На меня никто не смотрит. Через какое-то время понимаю, что меня не видят. Взгляды отстраненно скользят мимо. Зато я вижу себя прекрасно, вернее, я вижу свои руки, ноги… Что за зеленый балахон на мне с широкими рукавами и длинным подолом? Похоже на кимоно — на запахе, с широким поясом.

Ноги сами ведут меня к одной из дверей. Взгляды собравшихся в комнате устремлены именно на нее. Я открываю дверь и вижу Виталю с виновато опущенной головой. Хочу крикнуть, как рада ему, и не могу — голосовые связки парализованы, из горла не вырывается ни звука.

— Ты не должен был покидать мир так рано!

Кто это говорит? Кроме брата я никого не вижу в комнате. Но голос слышен отчетливо и говорит он сурово.

— Мы накажем тебя за срыв предназначения. Ты должен был еще жить, чтобы исполнить свою цель. Из-за твоей глупости рвется цепочка, меняется целый ряд событий. И нам все это разгребать и приводить в порядок. Но хуже всего твоей сестре. Ей предстоит выполнение твоего и своего предназначения.

Да как же так? Что же он такое говорит?! Виталя ни в чем не виноват! Как можно быть виноватым в собственной смерти, если ты не самоубийца.

Хочу закричать, чтобы Виталя услышал, понял, как я рада видеть его и ни в чем не обвиняю. Как рыба на суше открываю рот и чувствую, что воздуха постепенно становится все меньше. Хватаюсь за горло, дышать уже практически нечем.

Виноват… Виноват… Виноват… Эта мысль пульсирует в висках, а я теряю способность видеть. Виталя, помоги, хочется крикнуть, но я только выталкиваю остатки воздуха из легких.

Картинка исчезает, меня окутывает холодный и липкий туман. И тут я начинаю кричать…

Первый раз в жизни я проснулась от собственного крика. Вся мокрая лежала на кровати. Куда подевалось одеяло? И почему темно в комнате? Помню, что не выключала свет, когда ложилась спать. Я его намеренно оставила гореть из-за какого-то суеверного страха. Странно, что я сразу же сообразила, где нахожусь, еще даже не проснувшись до конца. И тут я увидела их — две светящиеся точки.

— Филипп?

Я села на кровати и нащупала одеяло в ногах, затем натянула его на себя. Хорошо хоть вчера догадалась надеть сорочку, такую же зеленую, как все тут.

— Филипп, почему молчишь?

Я не могла определить, на каком расстоянии от меня находятся глаза. Рядом он или далеко? И почему молчит?

А потом все пропало. Я не слышала, как закрылась дверь, не видела, как он передвигался по комнате.

Я хлопнула в ладоши и моментально ослепла. Потом еще хлопнула дважды и только после этого открыла глаза. В комнате никого не было, о чем я догадалась раньше. Что понадобилось Филиппу от меня ночью? И к чему эта таинственность?

Но что это? Показалось или я действительно слышу, как кто-то зовет меня?

— Фаина… Фаина…

По-моему, голос доносится из коридора и очень похож на голос Филиппа.

Я встала с кровати и прокралась к двери, стараясь не издать ни звука. Попробовала открыть дверь, и она легко поддалась. Вот тебе на! Как же так? А раньше была заперта…

Вышла за дверь, оставив свою приоткрытой, чтобы не заблудится на обратном пути.

— Фаина… — услышала опять и прибавила шагу.

В коридоре было темно. Немного света падало из моей комнаты, но он начал рассеиваться по мере удаления.

— Фаина!

Я вдруг остановилась, как вкопанная. Это точно говорил Филипп, и голос его прозвучал у меня за спиной, а совсем не с той стороны, куда я двигалась. Я резко повернулась. Он стоял возле моей двери.

— Что ты здесь делаешь? — требовательно спросил он.

— Иду… Мне показалось, что ты звал меня.

Я окончательно перестала соображать. Не привидение же меня призывало? Я отчетливо слышала его голос.

— Я тебя не звал. Просто решил проверить все ли у тебя в порядке?

— Но… голос был похож на твой.

Мне вдруг стало так страшно, что я рванула обратно и через секунду остановилась рядом с Филиппом, тяжело дыша. Он подтолкнул меня в комнату и вошел следом.

— У нас запрещено ходить по ночам за пределами квартир.

— А как же ты? — машинально спросила я, а сама заметила, что ванна пуста, вода каким-то образом испарилась, не оставив следов. Раньше я не обратила на это внимания.

— Мне можно, — коротко ответил он.

— А, ты на особом положении? — съехидничала я, думая о другом. Голос мне не мерещился, уверена. И если это был не Филипп, тогда кто?

— Как ты устроилась? — перевел он разговор на другую тему.

— Нормально, — пожала плечами. К чему задавать такие вопросы, если меня похитили из собственного дома. Не все равно им, как я тут устроилась? — Очень есть хочется, — пожаловалась я, вновь ощутив приступ голода. Может он и виноват, что мне приснился такой странный и страшный сон. Говорят, на голодный желудок снятся кошмары, как и на сытый, впрочем.

— Прости, я виноват. Совершенно не подумал об этом вечером, — Филипп порылся в кармане и достал две таблетки, упакованные каждая в маленький пластиковый мешочек. — Вот, возьми. Это поможет не хотеть есть до утра.

— Вы этим питаетесь? — с подозрением рассматривала таблетки.

— Не совсем… Питаемся мы нормально, только пища наша немного отличается от вашей. Сама все узнаешь потом. А это… что-то типа витаминов.

Я положила одну таблетку в рот. Какая-то она безвкусная, как прессованная целлюлоза. Может, и принцип действия у нее такой же? Разбухает, заполняет желудок и тю-тю чувство голода. Я все-таки проглотила ее, запив водой, а потом и вторая отправилась туда же.

Подмывало рассказать Филиппу сон, но останавливала стеснительность. Зачем ему мои кошмары? Кому они интересны?

— Мне приснился кошмар, вот и проснулась, — ограничилась я.

— Ложись, помогу тебе уснуть.

Прозвучало это двусмысленно, или мои фантазии стали неприличными, когда осознала, что стою перед ним в одной коротенькой сорочке без нижнего белья? Я почувствовала, что краснею, и резко отвернулась. Забралась в кровать и до подбородка натянула одеяло. Филипп присел рядом.

— Закрой глаза, — скомандовал он.

Я подчинилась. Глаза жгло, как при высокой температуре. На лоб опустилось что-то прохладное. Я поняла, что это рука Филиппа. Его пальцы немного подрагивали, не прижимаясь сильно. Он едва касался моей кожи. Голова слегка закружилась, а веки начали наливаться свинцом. Так захотелось спать, что не осталось сил на благодарность. Уже засыпая, я услышала хлопок и поняла, что он потушил свет.

Непривычно просыпаться утром в темноте. Особенно, если находишься в полной уверенности, что спишь в своей постели.

В первый момент я не могла сообразить, что вообще происходит, пока в памяти не восстановилась цепочка недавних событий. Центральное место в ней занимал Филипп. Неизвестно почему, мысли о нем согревали, настраивали на позитив. Все же остальное, чего я не понимала, сколько не думала, пугало неизвестностью.

На этот раз я решила принять душ и долго искала кнопку, чтобы пустить воду. Еще поняла, что нигде нет мыла. Его, видно, тоже забыли положить, как и стаканы. Пока была занята поисками, случайно встала под душ — вода радостно полилась и окатила меня с головой и прямо в сорочке. Хорошее начало неизвестно какого дня.

Меня настораживало собственное отношение к ситуации. Почему не паникую? Отчего воспринимаю происходящее, как норму? Точно знаю, что нахожусь в адеквате, не считая того отрезка времени в пути, когда Филипп меня загипнотизировал. Пора бы уже начать истерировать и требовать, чтобы меня выпустили на волю. Не в Филиппе ли причина?

Так получилось, что к двадцати четырем годам более или менее серьезные отношения с мужчинами у меня не складывались. Конечно, я влюблялась и не раз. Бывали даже случаи, когда мне отвечали взаимностью. Но все это длилось недолго, отношения прерывались, не успев толком завязаться. Филипп же с самого начала произвел не меня сильное впечатление. Что-то было в нем необычное, даже если не брать в расчет, что таких красивых мужчин я раньше не встречала. Меня к нему тянуло, сама не знаю почему. Хотелось выяснить, кто же он.

Размышляя, я открыла створки платяного предположительно шкафа и первое, что увидела, — то самое «кимоно» из моего сна. Причем больше из одежды ничего не было, то есть выбора мне не оставили, так и пришлось облачиться в зеленый халат. Я даже не могла посмотреть на себя — в комнате не было ни одного зеркала. В голове засела дурацкая загадка: «Без окон и без дверей, полна горница людей».

Я не знала ни сколько сейчас времени, ни какая на улице погода… Что делать дальше, я тоже не представляла. Кругом стояла тишина, как будто я осталась одна во всей вселенной. Такой меня и застал Филипп — сидящей на кровати со сложенными на коленях руками, разглядывающей идеально ровную поверхность стены.

Возможно, у них так принято — врываться без стука. Но я разозлилась, когда Филипп, как ни в чем не бывало, вошел в комнату. А если бы в этот момент я принимала душ? Как, он считает, я бы себя чувствовала?

— Мог бы постучаться, — буркнула я и отвернулась, чтобы не попасть под власть его красоты. Он сменил брюки и джемпер на другие, но неизменно черные, как успела подметить.

— Не нужно стесняться того, что естественно.

— Неужели?

Он издевается или является анонимным членом общества нудистов? Тогда почему сам не разгуливает голышом, раз это так естественно?

— Вижу, ты готова. Пойдем… — Филипп застыл возле двери и напоминал сейчас античного бога — строгого и величественного.

— И куда мы идем? — сварливо поинтересовалась я, когда мы вышли в по-прежнему пустой и тускло освещенный коридор.

— Для начала нужно позавтракать. Потом тебя ознакомят с участком работы, а потом… сама узнаешь.

Как обычно, недомолвки, тайны… Это уже начинало раздражать. Почему бы сразу не посвятить меня во все тонкости моей ответственной миссии? Что изменится? Сбежать же все равно не смогу.

В коридоре по-прежнему было пустынно.

— Тут вообще бывают люди?

Хотелось вредничать, грубить. Я думала о своей работе, где не появляюсь уже второй день. Наверное, скоро меня начнут искать, если уже не начали. Представляю, как паникует Раиса. Жалко ее, поди весь город оббегала. Хотя, вряд ли… Она прекрасно знает, что я могу находиться либо дома, либо на работе, в крайнем случае у нее. Знакомых у меня много, но не таких, у которых можно погостить несколько дней. Да и Раиса не может не понимать, что ее я предупредила бы в любом случае о своих перемещениях.

На душе стало гадко. Именно это определение лучше всего подходило для моего настроения. Филипп молча шел рядом, и я в который раз подивилась длине коридора и тишине, царившей повсюду.

— Ответить не хочешь? — съехидничала я, когда поняла, что мой предыдущий вопрос повис в воздухе.

— Все уже работают. Здесь день начинается рано, — не глядя на меня, ответил Филипп. Невольно пришла в голову мысль, он когда-нибудь улыбается? Или улыбаться тут запрещено? — С завтрашнего дня ты тоже будешь соблюдать режим.

— Как раб на плантации? — едва слышно пробурчала я.

— Что? — Филипп повернулся ко мне. По его лицу было заметно, что он погружен в мысли, и мои слова через одно достигают цели.

— Ничего особенного. Это я так…

Наконец, коридор закончился, вернее вывел нас в круглую огромную комнату, такую же черную и со множеством дверей. Потолок удерживали несколько десятков колонн.

— Ничего себе!

Никогда не видела таких площадей в помещении. В центре комнаты возвышался пьедестал с чем-то по виду напоминающим кафедры, расположенные по кругу.

— Это церемониальный зал, — коротко пояснил Филипп, сворачивая в сторону. — Здесь мы проводим общие собрания.

Он открыл одну из дверей, и мы очутились в менее просторной, но все-таки достаточно большой комнате, заставленной столами. Кафе или столовая, промелькнула мысль. И тут все черное, даже посуда, которую я разглядела на одном из столов, к которому и направился Филипп.

Как по команде, стоило нам сесть за стол, в зале появился молодой парень с объемным подносом в руках. Пока он расставлял тарелки, я рассматривала его с нескрываемым интересом. Высокий, красивый и смуглый. У них тут все что ли такие? Парень не был похож на Филиппа в прямом смысле слова. Более худощавый, даже какой-то хрупкий, с тонкими, почти детскими, чертами лица и прямыми волосами, гладко зачесанными и собранными в хвост. С другой стороны, он был словно братом Филиппа. Черные волосы и глаза, смуглая кожа и такая же пронзительная красота. Только одеты они были совершенно по-разному. В отличие от дорогой одежды Филиппа, на парне был надет костюм такого же зеленого цвета, как мой халат, и, судя по виду, сшитый из той же ткани. Смотрелся он на нем мешком и сильно смахивал на спецодежду. Я спросила Филиппа, в чем причина такой разницы?

— Цвет и вид одежды характеризует принадлежность к определенному слою социальной лестницы. Он, — Филипп кивнул в сторону удаляющегося парнишки, — находится на самой низшей ступени.

— А я, тоже? — от такого заявления я даже забыла, как сильно проголодалась.

— Для женщин существует всего одна ступень, — спокойно пояснил Филипп, принимаясь есть вкусно пахнущее овощное рагу.

— Самая низшая?! — я потрясенно уставилась на него. Вот это дискриминация. Да они дикари какие-то, варвары! Куда же я попала? Теперь мысль о рабстве не казалась мне уже смешной.

— Единственная! — Филипп серьезно посмотрел на меня. — Ешь, у нас не так много времени.

Я придвинула к себе тарелку с салатом, машинально отмечая, что приготовлен он очень вкусно. Несмотря на грустные мысли, с едой я расправилась моментально. Овощное рагу было сдобрено тушенкой. Я не удержалась от вопроса, хоть и дала себе слово больше ничего не спрашивать от обиды за нас — женщин:

— И тут тушенка?

— Мясо мы употребляем только в таком виде и очень мало.

— А почему?

— Такие порядки, привыкай.

Мне захотелось крикнуть: «Привыкать к чему?» С какой стати я должна подстраиваться под их обычаи, режим? Почему вообще они меня принуждают здесь жить и работать? Но вслух я ничего не спросила по той просто причине, что по выражению лица Филиппа поняла, отвечать он мне не станет.

Из столовой мы переместились к другой двери, которая оказалась входом в лифт. Опять стремительный полет вниз, только я уже не рискнула прикасаться к Филиппу, просто зажмурила глаза от страха. Возможно, рассказ о разнице в положениях заставлял меня так себя вести. А может, поведение Филиппа всячески намекало, что мы находимся в разных сословиях. Только, я чувствовала, как между нами разрастается пропасть. И осознание этого не улучшало мое и без того отвратительное настроение.

Лифт доставил нас в небольшую комнату, отделанную грубым необработанным камнем. Здесь было мрачно и сыро. Низший уровень, догадалась я. Из комнаты вела всего одна дверь. Вдруг стало страшно, что ожидает меня за этой дверью?

В первый момент, переступив порог комнаты, я ничего не поняла. Какие-то существа в зеленых бесформенных халатах попадали ниц и прижались лбом к полу. В тусклом свете я разглядела много человеческих спин и черных спутанных волос. В комнате находилось еще много предметов: тележек, каких-то емкостей полных и пустых. В одном из углов высились три кучи одежды, отсортированные по цвету, как я поняла. Черную я уже видела, зеленую — тоже, а вот вид белой одежды стал для меня диковинкой.

— Встаньте! — властно произнес Филипп, и голос его глухо прокатился под низкими сводами подвала, как я обозвала этот уровень.

Существа повставали и врассыпную бросились кто куда. Сколько же их тут? Несколько десятков? Сотня? Глаза разбегались, я не знала, куда смотреть. Тусклый свет мешал рассмотреть лица. Я видела лишь сгорбленные фигуры в неряшливых, местами подранных одеждах.

— Ивана! — вновь прозвучал голос Филиппа.

— Да, мой господин.

Я вздрогнула от неожиданности, когда рядом появилась женщина. Но что это была за женщина?! С землистого цвета лица, испещренного рытвинами, как после оспы, затравлено смотрели на Филиппа воспаленные черные глаза. Она едва доходила мне до плеча, хоть я и сама не отличалась высоким ростом. Потом я поняла, что причиной низкорослости послужил огромный горб на спине женщины. Даже примерно невозможно было предположить, сколько ей лет. Промежуток варьировал между пятьюдесятью и ста годами.

— Это Фаина, — представил он меня Иване, как королевской особе. — Она теперь будет жить и работать в колонии. Дай ей задание и объясни тут все… — Сказав это, Филипп вышел за дверь. Мне же показалось, что с его уходом закончилась моя нормальная жизнь.

— Пойдем, — прошепелявила Ивана, а я только тут заметила, что во рту у нее не хватает по меньшей мере половины зубов.

Я следовала за горбуньей и ловила на себе любопытные и такие же воспаленные, как у Иваны, взгляды. Как успела понять, работали здесь одни женщины. Почти все они были такие же страшные, как Ивана. У многих за спиной проглядывался горб. Уродливые, изможденные с большими грубыми руками они выглядывали, кто из-за чего, и пялились на меня, кто с любопытством, кто злобно… были и такие, что не смотрели вовсе, занимаясь работой.

— Вот, — остановилась Ивана и ткнула пальцем в какую-то кучу. — Будешь работать тут.

— А что это?

— Это твой участок работы, белоручка.

Откуда столько злости? Я с удивлением смотрела на Ивану. Что я сделала такого, за что можно возненавидеть с первого взгляда?

Возле огромной кучи непонятно чего сидели еще несколько женщин и что-то мастерили руками, периодически доставая из кучи какую-то деталь и куда-то ее прикручивая.

— Смотри, как делают они, — Ивана пренебрежительно кивнула на женщин. — Учись быстро, иначе не выполнишь план и будешь наказана.

Я поняла, что в этом огромном подвале Ивана главная. Она командовала запуганными и забитыми созданиями, которых с трудом можно назвать женщинами.

Я присела возле кучи и посмотрела на сидящую справа женщину. К моей радости она не была такой страшной, как остальные. Ее довольно молодое и приятное лицо еще не успело приобрести землистый оттенок, хоть на нем уже и проступала бледность. Черные волосы были аккуратно заплетены в длинную косу. И халат выглядел довольно прилично.

— Привет, — попыталась заговорить я. — Меня зовут Фаина, а тебя?

Она бросила на меня быстрый взгляд и снова уткнулась в пол, проворно работая пальцами. Поскольку ответом мне служило молчание, я снова спросила:

— Объяснишь, что нужно делать?

— Смотри, — тихо произнесла она, — берешь вот эту трубочку, обматываешь ленточкой и вставляешь вот в эту трубочку, — все, что рассказывала, она показывала на деле. Так ловко у нее получалось, что я залюбовалась. Еще мне понравились ее руки, с тонкими длинными пальцами. — … А потом привинчиваешь крышечки с обоих концов. — Она протянула мне готовое изделие, назначение которого оставалось для меня загадкой.

Я вертела в руках длинную тонкую трубочку, не зная, что с ней делать

— Таких трубочек за день ты должна сделать двести, иначе… выпишут штраф. Три штрафа — и наказание…

— Какое? — так же тихо спросила я, потому что голос девушки к концу фразы превратился в шепот.

— Не знаю, — потрясла головой она. — Светлана меня зовут, — и снова принялась крутить палочки.

Я догадалась, что палочки нужно складывать в коробку, что стояли возле каждой женщины. Остальные не обращали на нас со Светланой внимания, безостановочно работая пальцами. Я оглянулась и поймала на себе суровый взгляд Иваны. Вот злыдня! Так и будет следить за мной?

— А что это? — все-таки рискнула опять спросить у Светланы, кивая на коробку с трубочками.

— Коктейльные палочки, — быстро ответила она. — Ими пользуется верхушка.

Вот как? Я должна накрутить двести палочек для коктейлей? Боже мой, куда я попала?

К тому времени, как Ивана стала выгонять всех на обед, я не чувствовала кончиков пальцев. Спина жутко болела от того, что руки приходилось постоянно держать на весу. Долго на корточках просидеть не смогла и вынуждена была опуститься на холодный каменный пол, от этого и неподвижности ужасно замерзла.

Обеденная комната была смежной с той, в которой мы работали. Готовили там же. Длинный стол уже накрыли, женщины суетливо рассаживались за ним на длинных лавках, а я пребывала в каком-то ступоре, плохо соображая.

— Пойдем, — Светлана взяла меня за руку и повела к столу. — Первый день всегда тяжело.

— А потом? — тупо спросила я.

— Потом тоже тяжело, но привыкаешь, — улыбнулась она, отчего лицо ее стало красивым. Огромные глаза засверкали, на щеках заиграли ямочки. Я залюбовалась ею, а она торопливо начала хлебать остывший суп, откусывая маленькие кусочки от ломтика хлеба. — Ешь, а то не успеешь, — не глядя на меня, проговорила она, не переставая работать ложкой.

Сколько же тут времени отводилось на обед? Доесть то, что с трудом можно было назвать супом, такой он был водянистый, я не успела. Ивана вновь погнала всех работать. Делала она это грубо. Дай ей плеть, так она начнет хлестать нас.

В этом подвале делали все: и стирали, и сушили, и гладили… Группа женщин занималась пошивом одежды. Тут же заготавливали мясо впрок. На это я не могла смотреть, как женщины разделывали туши животных и варили мясо в огромных котлах. Кости отдавали в столовую. Видимо из них нам и готовили еду.

Группа женщин занималась странной работой. Они таскали ведрами воду и переливали ее в большие емкости. А перед этим ждали, когда ведра наполняться сочащейся из щелей в стене водой. Что за странный способ добывать воду?

— А почему так? — спросила я у Светланы, наблюдая за женщинами.

— Что? — не поняла она.

— Что они делают?

— Как что? — она ошарашено уставилась на меня. — Пополняют запасы питьевой воды. А у вас не так?

— Где у нас? — теперь уже я смотрела на нее, не понимая.

— Ну, в твоей колонии? Ты же не местная…

Значит, эта колония не единственная? Сколько же их?

— А тебя за что сюда сослали? — тихо спросила Светлана, пока Ивана отвлеклась.

— Ни за что, — так же тихо ответила я.

— Как?! Не может быть! Просто так что ли? — она от удивления на время потеряла бдительность и заговорила громче.

— Разговорчики! — прикрикнула Ивана, слава Богу, не разобравшись, кто это сказал.

— Так не бывает, — наклонилась ко мне ближе Светлана. — Такие, как мы, сюда не попадают просто так.

— Какие такие? — я ничего не понимала.

— Ну, красивые! Посмотри вокруг… Они же все уродины!

— И что?..

— А разве у вас не такие порядки? В нашей колонии такими работами занимаются те, что не пригодны к нормальной.

— А какая считается нормальной?

— Ты не знаешь? — Светлана выглядела испуганной.

— Не знаю, что?

Больше она не сказала ни слова, даже смотреть на меня перестала. Что-то сильно ее испугало. Возможно, догадалась, что я не из какой ни колонии. Пару раз я пыталась с ней заговорить, но она упорно отмалчивалась.

К вечеру я так устала и замерзла, что окончательно перестала соображать. Как по партиям поднимались в лифте и разбредались по комнатам, не помню. Правда, автоматически зафиксировала, что комната Светланы находится рядом с моей. Сил хватило добраться до кровати, куда я и повалилась, моментально уснув.

ГЛАВА 5

— Фаина, Фаина… — чья-то рука коснулась моего плеча. Я откинула ее, как досадную помеху, вторгающуюся в мой сон. — Вставай, Фаина.

Сквозь остатки сна я понимала, что меня пытаются разбудить. Я силилась открыть глаза и не могла, их словно свинцом налили. На лоб легло что-то прохладное, и в голове постепенно начало светлеть. Я смогла разлепить веки и увидела Филиппа, склонившегося надо мной.

— Что, уже утро? — спросила я.

— Нет, вечер. Тебе нужно поесть, а потом… есть еще дела.

Я села на кровати, просыпаясь окончательно. На столе стоял поднос с едой. Увидев мой взгляд, Филипп пояснил:

— Я распорядился принести ужин сюда, когда понял, что ты не в состоянии идти в столовую. Поешь, помойся. Я вернусь за тобой.

— И куда мы пойдем?

Почему мне так страшно? Внутренности замирали от предчувствия чего-то плохого. Что еще они хотят заставить меня делать?

С трудом я переместилась к столу. Тело ломило со страшной силой. Я старалась не стонать, находясь под пристальным вниманием Филиппа. Взяв ложку, вскрикнула от неожиданности и выронила ее. Пальцы прожгла сильная боль.

— Где болит? — Филипп взял мою руку. От его прикосновения по телу пробежала приятная дрожь, сердце учащенно забилось в груди, а на глазах неожиданно выступили слезы. — Пальцы?

Я кивнула, стараясь, чтобы он не заметил моих слез. Откуда они только взялись? Точно не от боли. Боль в пальцах я могла и потерпеть. А вот что делалось с моим сердцем, не знала. Никогда раньше не реагировала так на мужчину. Достаточно было одного прикосновения Филиппа, чтобы в ногах появилась слабость, а в душе трепет.

Филипп обхватил мои пальцы обеими руками и сосредоточился. Я почувствовала тепло, но еще сильнее возбуждение. Через минуту он тоже самое проделал с другой рукой. От боли не осталось и следа. Поле чудесного исцеления локтя в лесу я уже не удивлялась его способности.

— Прошло? — уточнил Филипп, когда я снова принялась за еду, чтобы только не смотреть на него.

— Угу, — кивнула, набивая полный рот и не понимая, что именно я ем.

Филипп ушел, а я постаралась поскорее справиться с ужином, хоть от волнения и не было аппетита. Потом наполнила ванну и забралась в приятную жидкость. Долго нежиться себе не позволила, опасаясь чьего-нибудь вторжения. Еще не хватало, чтобы Филипп увидел меня голышом.

Ванна немного притупила боль в мышцах, в движениях появилась легкость. Я быстро облачилась в чистый халат, который нашла в шкафу. Видно кто-то его повесил туда, пока я была на работе. От воспоминаний мне поплохело, и я подумала, смогу ли и завтра заниматься этой изматывающей монотонщиной? Вспомнился разговор со Светланой. Что она хотела сказать? За что у них женщин отправляют в подвалы? И какую такую обычную работу она имеет в виду? Нужно будет поговорить с ней серьезно, решила я.

Странно, но я поймала себя на мысли, что начинаю забывать прежнюю жизнь. Воспоминания посещали все реже и превратились во что-то туманное, ненастоящее. Видно, атмосфера этого места так действовала на меня.

Снова захотелось спать, и я поняла, что уже достаточно поздно. Срабатывают биологические часы. Когда я уже готова была отправиться в постель, вернулся Филипп.

Какое же это унылое место! Здесь тихо, как в могиле. Не очень удачное сравнение в свете недавних событий. Я тайком усмехнулась, чтобы не привлекать внимания Филиппа, пока мы передвигались по бесконечным коридорам, проходили через какие-то комнаты преимущественно пустые или заставленные какими-то ящиками. Здесь ничем не пахнет, как на поверхности, где постоянно улавливаешь различные запахи. Вернее, здесь присутствует один единственных запах стерильности, как в больнице, что совершенно не сочетается с царящим повсюду черным цветом и одинаковым желтым светом. Странное сочетание, нереальное.

Я соскучилась по людным улицам, щебету птиц, цокоту каблуков по тротуару, шуму дождя за окном. Окно… Боже мой, как же мне не хватает окон! Хоть бы разок выглянуть в одно из них и вдохнуть воздуха, пропитанного выхлопными газами. Точно, могила! А может, я умерла и попала в загробный мир? Но разве он может быть таким? Везде же говорится, что там лучше, чем в жизни. А тут… Все эти уродливые женщины и красивые мужчины (пару таких попалось нам на встречу, одетых в одинаковые зеленые костюмы, опускающих головы при виде Филиппа, лица которых я, хоть и мельком, но успевала рассмотреть). Кроме Светланы я не встретила ни одной более или менее симпатичной женщины. Вспомнились слова Светланы, что хорошенькие заняты другой работой. Какая такая работа, что их не видно нигде?

Размышления прервал Филипп, когда мы остановились у одной из дверей. Он повернулся ко мне и не очень уверенно заговорил:

— Фаина, сейчас тебе предстоит пройти небольшое обследование… — мне не понравилось выражение его лица — какое-то настороженное. О чем он пытается предупредить? К чему такому подготовить? — Это наш научный центр, здесь круглосуточно трудятся наши сотрудники. Они совершенствуют… впрочем, неважно, вряд ли ты это поймешь, — он опять замялся и немного виновато взглянул на меня. Я все больше начинала паниковать. Такое вступление мне было не по душе. — В общем, хотел тебя попросить вести себя спокойно, чтобы избежать ненужных последствий.

— Последствий? А они могут быть? — паника уже вовсю клокотала внутри меня, сотрясая конечности.

— Понимаешь, здесь очень строгие правила, которые никто не вправе нарушать. У тебя уже есть одно предупреждение за невыполнение плана. За три таких предупреждения последует наказание, а я… просто делай, что тебе будут говорить.

— А ты со мной пойдешь? — голос мой сел от страха, и я закашлялась.

— Нет. И для тебя так лучше.

Филипп распахнул дверь, и в первый момент я остолбенела от удивления. Небольшая комната была совершенно белая. Она мне напомнила приемную в больнице. Тут даже пахло медикаментами, а вдоль стен тянулись белые лавочки. В больницах на таких сидят ожидающие своей очереди. Эти же пустовали, но что-то мне подсказывало, что служили они для тех же целей.

— Тебе сюда, — Филипп подвел меня к одной из шести дверей. — Я подожду тебя здесь.

Я нерешительно толкнула дверь и оказалась в маленьком кабинете, заставленном какими-то приборами с бурлящей жидкостью, колбами, пробирками. За столом сидел мужчина и что-то сосредоточенно изучал в микроскоп. И, естественно, он был красив, несмотря на седые волосы и явно преклонный возраст.

— Здравствуйте, — я нерешительно топталась на пороге.

Мужчина оторвался от микроскопа и посмотрел на меня с недовольством. Под его взглядом я чувствовала себя неуютно. Он встал из-за стола и кивнул в сторону стула возле стеклянного двухъярусного столика. Я расценила это, как распоряжение присесть, стараясь не думать о причине его явной враждебности.

С трудом удавалось себя сдерживать, не выказывать страха. Ноги дрожали, когда я опускалась на стул. Дальнейшие процедуры прошли, как в замедленном кино. У меня взяли кровь из вены, из пальца, измерили температуру и давление. Замерили рост и вес. Возникали четкие ассоциации с приемом у терапевта.

За все время, что работал со мной, мужчина не проронил ни слова, что было особенно неприятно. Взгляд его по-прежнему оставался недовольным. Когда он жестом показал, что я могу идти, невольно обрадовалась, слишком тяжело стало находиться с ним в одном кабинете. Правда, указал он не на ту дверь, через которую я вошла. Нужная мне дверь оказалась смежной между двумя кабинетами.

Вторая комната, не в пример первой, была почти пустая. Кроме аппарата в виде большой капсулы и стола, другой мебели не заметила. Мужчина в белом халате сидел ко мне спиной, подключая какие-то проводки, идущие от капсулы, к небольшому пульту рядом.

Я и с ним поздоровалась, решая оставаться вежливой, несмотря на грубость первого врача.

— Одну минуту, красавица. Сейчас настрою и начнем.

Ну надо же! На лице мужчины я заметила улыбку, когда он повернул ко мне голову. Значит, улыбаться они умеют.

— Все готово, — распрямился он и повернулся ко мне всем корпусом. — Проходите, — он сделал приглашающий жест, не переставая улыбаться.

Как же мне понравилось его лицо! Улыбка необыкновенным образом расцвечивала и без того идеальную красоту. Глаза искрились добротой. Я почувствовала благодарность, хотя он ничего особенного не сказал.

— А что нужно делать? — спросила я, подходя ближе.

— Да, ничего особенного, — тряхнул он черными кудрями. — Вам нужно просто полежать спокойно какое-то время, пока я буду сканировать мозг. Это не страшно и не больно.

А я и не боялась. От мужчины шла мощная волна дружелюбия. Он помог забраться в капсулу, а затем прикрепил к моей голове проводки и опустил крышку. Вот тут стало немного страшновато. Сработали боязнь замкнутого пространства и абсолютная тишина. Казалось, ничего не происходит, пока я не различила слабый звон в голове. Постепенно звон нарастал, доставляя все большее неудобство, пока не стал казаться нестерпимым. В этот момент капсула открылась, и меня выпустили на волю.

Мужчина помог мне выбраться, слегка пожимая руку. Я поняла, что сделал он это ненамеренно, в знак дружелюбия, и была ему благодарна.

— Дальше вам туда, — он указал на дверь в смежный кабинет, как я поняла. — Нам еще не раз предстоит увидеться, поэтому предлагаю познакомиться. Меня зовут Алексей.

— Фаина, — улыбнулась я и пожала протянутую руку.

Не хотелось покидать гостеприимного хозяина кабинета, но выбора не было, и я перешла в смежный кабинет, точно такой же по размерам, как два первых. Здесь проверке подверглась моя нервная система. Наверное, на теле не осталось ни одного места, по которому бы не прошелся молоточек невропатолога. Он заставлял меня приседать и следить за его пальцем, задавал много вопросов об общем состоянии моей психики. В общем, к тому моменту, когда разрешил покинуть кабинет, моя нервная система находилась под угрозой серьезного расстройства. Плюс ко всему, от физических упражнений я элементарно устала.

В четвертом кабинете проверке подверглись мои органы чувств. Даже вкусовым рецепторам пришлось пройти испытание, попробовав всю гамму имеющихся вкусов.

Все, что я делала до попадания в пятый кабинет, было неприятно, утомительно, но терпимо. Я как-то не задумывалась, что самые серьезные испытания ожидают меня именно в двух последних кабинетах.

— Раздевайтесь, — услышала я, не успев переступить порог пятого кабинета.

Мужчина сидел на крутящемся стуле, выехав чуть ли не на середину кабинета. Я уже не обращала внимания, на то, что они тут все красивые. Но не заметить откровенной похотливости во взгляде, когда он переводил его снизу-вверх, осматривая меня, я не могла.

— Зачем? — выпалила я первое, что пришло в голову.

— Я должен осмотреть ваши кожные покровы.

— Но я не могу…

— Можете, — перебил он меня. — За неповиновение последует предупреждение. Вы же не хотите этого? Девушка, я врач, меня не следует стесняться, — добавил он через какое-то время.

Говорил он правильно, только похоть из его глаз не исчезала. Я стояла, как соляной столб, не зная, что предпринять или сказать. Одно решила твердо, раздеваться не стану ни за что!

Мужчина какое-то время продолжал крутиться на кресле и нагло рассматривать меня. Потом встал, подошел ближе и заглянул мне в глаза. Я почувствовала легкое головокружение, и пальцы сами потянулись к поясу халата. Даже не успела сообразить, как осталась перед ним совершенно голая.

Несмотря на то, что все дальнейшие события заволокло туманом, я помнила выражение неприкрытой страсти в черных пылающих глазах и настырные руки, шарящие по моему телу. Я чувствовала, как он мнет мою грудь, покручивает соски, гладит по спине, опускаясь к ягодицам. Отчетливо слышала его прерывистое дыхание рядом. От невольного возбуждения, которое граничило с крайним отвращением, я еле удерживала вертикальное положение. Если бы не какая-то сила, что заставляла меня стоять прямо, я, наверное, уже давно упала от наплыва самых противоречивых эмоций.

Даже примерно не могу предположить, сколько длилась эта пытка. Очнулась я уже полностью одетая и пунцовая от стыда и отвращения.

— Умница, — довольно промурлыкал мужчина, слегка потрепав меня по горячей щеке. — Ты хорошо себя вела. За это я провожу тебя в последний кабинет и поприсутствую при осмотре…

Это стало завершающем этапом в череде моих унижений. Мы переступили порог шестого кабинета, и я увидела самое настоящее гинекологическое кресло. Я попятилась к двери, и оказалась в руках предыдущего самца.

— Ну что ты дичишься? Будь паинькой и дяди тебе не сделают больно, — хохотнул он.

С другой стороны ко мне уже приближался второй самец. Это сравнение само пришло в голову и никак не хотело ее покидать.

— Нет, — замотала я головой, а на глаза навернулись слезы. — Я не буду… Я девственница.

Я прибегла к правде, как к единственному шансу на спасение. Но мои надежды разбились о беспощадные слова, произнесенные низким мужским голосом:

— Вот это мы сейчас и проверим…

Что было дальше, помню местами. Как оказалась раздетой и на кресле, память вообще отказалась зафиксировать, видимо, пощадив мой рассудок.

Это не был осмотр. Врачи вели себя, как озабоченные и похотливые самцы. Они по очереди гладили меня там, пока я не достигла крайней степени возбуждения и не застонала. Я чувствовала, как кто-то посасывает мои соски, приговаривая:

— Хороша… Она сладкая, как мед…

Я и там периодически ощущала чей-то язык, который лизал меня и теребил самый чувствительный бугорок, пока я не начинала кричать и извиваться. Затем опять меня ласкали руками, которых было слишком много, и трогали они везде.

Пытка длилась бесконечно долго. Несколько раз я оказывалась на пике возбуждения, чтобы потом с криком низвергаться в бездну отчаяния и отвращения к себе.

— Как жаль, что ты нужна нам девственной, — шептал на ухо чей-то голос, и губы накрывал чей-то влажный рот, пахнущий сексом. — Я бы показал тебе, что значит настоящая страсть…

Когда поняла, что стою полностью одетая, у меня не осталось сил даже соображать. По щекам струились слезы унижения. Хотелось умереть немедленно. Я понимала, что тут произошло. Понимала, что меня насиловали два человека, насиловали изощренно, чтобы не нарушить девственности, заставляли меня испытывать ответную страсть… И еще я поняла, что это чувство отвращения к себе и всем мужчинам будет преследовать меня всю жизнь, сколько бы она не продлилась.

Когда я, окаменевшая в душе, вышла в приемную, Филипп ждал меня на той же лавочке. Я даже не посмотрела в его сторону, пошатываясь, прошла мимо и оказалась в коридоре. Ноги сами несли меня подальше от этого места.

— Фаина! — Филипп догнал меня, когда я успела уйти достаточно далеко. — Фаина! Что случилось? Тебя кто-то обидел?

Я молча продолжала путь. Его слова не то что не достигали цели, они отскакивали от меня, как шарики для пинг-понга. Я не хотела его слышать, видеть… Я не хотела ничего!

— Фаина! — Он взял меня за плечи и развернул к себе лицом. — Скажи что-нибудь!

— Убери руки, — прошипела я, не гладя на него. Всю злость мира вложила в эту короткую фразу.

Филипп вздрогнул и выпустил мои плечи. Я молча продолжила путь. Он проводил меня до двери в мою комнату, но внутрь не зашел. Я даже не заметила этого. Единственная мысль клокотала в голове: «Скорее в ванну!»

После того, как с ожесточением, царапая кожу, терла себя руками, я долго еще лежала в воде, проклиная собственную слабость. Во второй раз я не смогла умереть, как тогда, когда осознала, что из жизни ушел единственный родной человек. Тогда я больше всего хотела умереть и не смогла. То же самое произошло и сейчас. Первой мыслью при погружении в воду была уйти в нее с головой и лежать, пока в легких не останется воздуха, пока вода не затопит меня до краев, унося из этой проклятой жизни. Но я не смогла… Вода сама меня вытолкнула на поверхность, когда нечем стало дышать. Как и тогда, слез не было. Они, как будто, превратились в лед и впитались в сердце, замораживая его изнутри.

Я покинула ванну, когда кожа сморщилась и стала неприятная на ощупь. До такой степени было противно собственное тело, что я не стала вытираться. Так и стояла голая посреди комнаты, пока вода сама не высохла. После этого отправилась в постель, стараясь не думать ни о чем.

ГЛАВА 6

Филипп не появлялся насколько дней. Я с головой ушла в работу, если так можно назвать тот рабский труд, которым я была вынуждена заниматься. Превратилась в думающего робота, который спал, ел и крутил коктейльные палочки. И так повторялось изо дня в день, счет которым я уже потеряла. Даже спала я практически без сновидений, иногда только снились горы тех же коктейльных палочек, как отражение монотонной действительности.

Я умудрялась выполнять план, мастерить двести палочек за смену и не получать больше замечаний. О событиях страшного дня старалась не вспоминать, похоронив их на собственном кладбище, где количество могил стремительно увеличивалось.

Светлана несколько раз пыталась вызвать меня на откровенный разговор, видя, что со мной происходит, но каждый раз дверь моей души захлопывалась перед самым ее носом. Наконец, даже она оставила меня в покое, и я погрузилась в вакуум, где не было ничего.

Филипп появился, когда я возвращалась в собственную комнату после очередной рабочей смены. К слову сказать, выходных тут не было. Я даже примерно не могла предположить, какой день недели, сколько дней я тут провела и какое сегодня число и месяц по календарю.

— Как твои дела, Фаина? — спросил он, и я равнодушно подметила, что голос его звучит грустно. Равнодушие стало моим постоянным спутником.

— Как у всех, — кивнула я на стайку горбуньей, разбредающуюся по своим комнатам.

— Мне нужно сводить тебя к врачу.

Думала, что сердце мое превратилось в камень, и очень удивилась, когда оно трепыхнулось в груди. Сознание опалило воспоминаниями, мгновенными, как вспышка молнии. Филипп уловил перемену в моем настроении и быстро проговорил:

— Нужно просканировать твой мозг, это не займет много времени.

Я молча кивнула и вошла в комнату. Дверь оставила открытой. Мне было все равно, последует он за мной или останется ждать в коридоре. Он зашел следом и прикрыл дверь.

— Что с тобой происходит? — спросил он, подходя ближе.

— Ничего особенного, собираюсь помыться, — ответила я, принявшись развязывать пояс рабочего халата. С некоторых пор меня перестал волновать вопрос, что дверь не закрывалась.

Филипп отвернулся и деликатно удалился вглубь комнаты. Я скинула халат и забралась в горячую жидкость. Это стало моим любимым занятием. Жаль, что в ванне не получалось валяться целыми днями. Даже утром из-за недостатка времени я могла позволить себе только душ. Зато вечером никто не мог запретить мне проводить в ванне столько времени, сколько я пожелаю. Но, видно, не сегодня. Я понимала, что нужно торопиться, что терпение Филиппа не бесконечно. И хотя меня мало волновало его состояние, довольно быстро я выбралась из ванны, обтерлась полотенцем и надела свежий халат, который про себя обозвала парадно-выходным.

— Я готова, — окликнула я Филиппа.

Он подошел, взглянул на меня и ничего не сказал. Со злорадством отметила, что его глаза наполнены грустью, а на смуглом лице проступает бледность. Увиденное доставило удовлетворение, хотя зла ему я не желала, как, впрочем, и добра.

Дорога во врачебный пункт прошла в молчании. Я двигалась на небольшой дистанции позади Филиппа. Идти рядом с ним мешало какое-то чувство, природу которого я не могла определить.

Второй раз за последнее время сердце мое повело себя, как живое, когда мы переступили порог приемной. Оно опять сильнее забилось в груди, и мои ладони слегка вспотели.

Филипп повернулся ко мне, и стало заметно, что он силится что-то сказать, но произнес лишь:

— Я буду ждать тебя здесь.

В этот раз я сразу вошла во второй кабинет через дверь, ведущую непосредственно из приемной. Оказывается, я не разучилась радоваться, потому что добродушный вид улыбающегося Алексея доставил мне настоящее удовольствие.

— Теперь мы будем видеться чаще, а точнее каждый день, — он приветливо схватил мои обе руки и крепко пожал их. — Я рад этому факту.

— Я тоже очень рада, — непривычно было ощущать, как губы непроизвольно растягиваются в улыбку. Этот врач казался мне приятным человеком.

После некомфортной процедуры мы еще немного поболтали. Алексей интересовался моей работой и эмоционально ругался, когда узнал, в чем она заключается. Он умудрился рассказать о многом и ни о чем одновременно. Я узнала, что общество в колонии делится на классы. Тот, в котором обитала я, относился к самому низшему. Туда ссылали всех неугодных. Был еще средний, к которому относился он сам. Я так поняла, что по количеству этот класс многочисленнее остальных. Самой могущественной была верхушка — высший класс. Они выполняли функции и руководителей, и законодателей, и еще неизвестно кого. Алексей рассказал мне, что все ресурсы, которые необходимы для существования под землей, они добывают сами, что у них дефицит питьевой воды. Это я уже и сама поняла, видя, с каким трудом она добывается. В комнате графин не пополнялся, пока не опустошался полностью. Воду они умели экономить. Та вода, что использовалась для купания, была вовсе не водой, о чем я уже тоже догадалась. Ее они добывали в химической лаборатории в большом количестве путем выжимки неизвестно из чего. Кстати, ни мыла, ни мочалки не требовалось для мытья, жидкость содержала все необходимые дезинфицирующие вещества.

Мы тепло простились с Алексеем до завтра, и я с улыбкой покинула его кабинет. Улыбка моментально сползла с лица, как только я увидела Филиппа. Одновременно с этим в его глазах потухла радость, не успев даже разгореться.

На обратном пути он не сказал ни слова. Проводил меня до двери и удалился быстрым шагом.

Лежа в постели без сна, я пыталась размышлять. Почему Алексей вызывал у меня доверие, а Филиппа я не могла видеть? Почему, стоило ему появиться, как я замыкалась в себе? Не потому ли, что считала его отчасти виноватым в том, что со мной произошло? Если даже попытаться думать отвлеченно от той мерзости, что проделывали со мной двое так называемых врачей, сюда-то меня привел именно Филипп. Значит, он и виноват. И что-то мне подсказывало, что он не мог не догадываться обо всех тех бесчинствах, что творятся во врачебном пункте. Знал и привел меня туда. Если даже в тот момент не знал, то потом-то уж точно его поставили в известность, а он даже не попытался хоть как-то оправдаться передо мной. Однозначно виноват, вынесла я вердикт и погрузилась в спасительный сон.

Я иду по темному коридору и захожу в белую комнату. Страх липкими щупальцами сжимает мое сердце так сильно, что оно перестает биться. Я уже словно и не живая вовсе, а превратилась в зомби. Они меня уже ждут, на лицах извращенцев блуждают мерзкие улыбки. Я силюсь закричать, сказать, что не желаю участвовать в этом, что мне противно и страшно, но не могу выдавить ни звука. Монстры приближаются… Вот они уже начинают срывать с меня одежду и тащить к ненавистному креслу. Я вижу себя покорную со стороны…

— Фаина… Фаина…

Я проснулась вся липкая от пота и дрожащая от холода. Этот сон снится не первый раз, но сегодня было особенно страшно. Я всегда просыпаюсь на одном и том же моменте, но сегодня примешалось что-то новое.

— Фаина… — услышала я голос Филиппа. — Фаина…

Так уже было однажды, он звал меня. Это был первый день, вернее ночь моего пребывания здесь. Его голос… в нем столько муки. Что заставляет его так страдать?

Не пойду! Он не заслужил моей жалости.

— Фаина… — голос прозвучал надрывнее, словно зовущий доживает последние минуты.

Я вскочила с кровати и побежала. Думать не оставалось времени. Ему грозит опасность, и я это чувствую. Сейчас не до обид, ему нужна помощь.

Выбежав в коридор, я помчалась в ту сторону, откуда доносился голос. Где же это?.. Ну, позови еще раз.

— Фаина… — услышала я и резко замерла на месте.

Это здесь. Я стояла возле одной из дверей, не решаясь войти внутрь. Когда из комнаты до меня донесся приглушенный стон, я перестала раздумывать и резко распахнула дверь. В комнате царила темнота. Я сделала несколько шагов вперед и услышала, как дверь с грохотом захлопнулась за спиной.

— Филипп? — позвала я и почувствовала, как голос задрожал и по спине пробежал холодок.

Ответом мне была тишина, и где-то впереди засветились две точки.

— Филипп? Это ты? Почему молчишь?

Голос уже дрожал вовсю, выписывая прерывистые рулады.

Точки приближались, но шагов я не слышала. Как ни напрягала зрение, ничего разглядеть не могла.

— Я ухожу… — попятилась я к двери. — Не желаю играть в кошки мышки.

Дверь не открывалась, и тогда я поняла смысл того, что только что произнесла. Я оказалась в мышеловке, куда меня заманили подлостью. Никакого Филиппа тут и в помине нет. Я принялась колотить в дверь и звать на помощь, но продолжалось это лишь мгновение. Сильные руки оторвали меня от пола и куда-то потащили. Я кричала что есть мочи, пока мне не закрыли рот чьи-то губы. От омерзения почувствовала приступ тошноты и принялась пинать насильника, что есть силы. На мои тычки он не обращал внимания и продолжал срывать одежду. Когда его руки начали шарить по обнаженным участкам тела, я завизжала во весь голос во власти всепоглощающей паники.

Что-то с грохотом упало, и я поняла, что меня оставили в покое. Села на кровати, пытаясь нашарить халат, чтобы не выбегать в коридор голой. Послышались звуки возни и приглушенные удары. Насильник был не один, кто-то еще появился в комнате. Вот только для чего? Вряд ли для того, чтобы спасти меня.

Наконец-то я нашла халат и быстро натянула его на себя. Только собралась встать с кровати, как увидела рядом две светящиеся точки. Этого уже мое сознание выдержать было не в состоянии, и я отключилась.

В нос ударил противный и резкий запах. Он тащил меня из бездны, но я проваливалась в нее снова и снова. В те промежутки, когда выныривала на поверхность, чувствовала, как кто-то гладит меня по лицу и повторяет мое имя:

— Фаина, очнись… Фая, все хорошо, вернись…

Я хотела умереть. Не помню почему, но точно знаю это. Как могла, сопротивлялась силе, не позволяла ей вытаскивать меня, мечтала погрузиться глубже в забытье, насовсем.

Что-то теплое легло на лоб. По телу заструилась энергия, а потом его охватило нестерпимым жаром. Я горю в адском пламени, мелькнула догадка. Так мне и надо. Кому я нужна в этой жизни?

— Фаина, открой глаза! — произнес голос Филиппа. Сейчас я его узнала. — Не притворяйся, ты уже в сознании.

Пришлось открыть глаза, хоть и жутко не хотелось этого делать. Филипп сидел возле меня на кровати, злой и растрепанный. Первый раз видела его таким.

— Ты так сопротивлялась, словно хотела умереть, — отрывисто сказал он. Глаза метали молнии, и губы были плотно сжаты, отчего вокруг них залегли глубокие складки.

Я отвернулась, смотреть на него не могла. Оправдываться или соглашаться тоже не собиралась. Пусть думает, что хочет.

— Посмотри на меня!

Я почувствовала его пальцы на подбородке и с силой дернулась, вырываясь. Он не позволил мне этого сделать, обхватил голову двумя руками и повернул к себе. Отчетливо видела, как его лицо приближается к моему, как разгораются глаза, пронизывая меня насквозь и приковывая голову к подушке. Его дыхание охлаждало мои пылающие щеки…

— Я мог бы загипнотизировать тебя, — медленно начал он, — и превратить в послушную марионетку. Ты бы вела себя так, как я велю, во всем.

Его слова хлестали. Он говорил, словно выплевывал их дозировано. Я замерла от страха. Не тех насильников нужно бояться, а его.

— Ты нужна мне живая, а для этого должна слушаться.

Для чего, хотелось крикнуть. Для чего я тебе нужна?

— С этого момента ты будешь передвигаться по колонии только в моем сопровождении, поняла?

Я кивнула, не в силах сопротивляться его воле, взгляду.

— Ночью ты не будешь покидать пределы этой комнаты.

Я снова кивнула. Он выпустил мою голову и немного отодвинулся. Я наблюдала, как он ссутулился и устало потер виски. О чем он сейчас думает? Выглядит, как обычный человек, вынужденный проводить бессонную ночь по вине какой-то ненормальной. Но и я не виновата! Никто не заставлял его похищать меня и приводить сюда! Первый раз за всю жизнь во мне боролись противоположные чувства — сострадание и беспощадность, и я не знала, какое из них побеждет.

— Кто это был? — рискнула спросить я.

Филипп, не мигая, смотрел на меня. Я не сомневалась, что он понял, о ком я говорю. О том, кто звал меня его голосом, а потом едва не изнасиловал. На его лице я видела борьбу, которую он ведет с самим собой. Он уже перестал злиться, но все еще продолжал хмурить брови. Я вдруг подумала, что должна быть благодарна ему за спасение, ведь, если бы не он, меня бы, возможно, уже не было в живых. Постепенно лицо его становилось все более спокойным. Я поняла, что он ничего не скажет, и чаша моей беспощадности резко перевесила. Я отвернулась — не дождется он моего сострадания.

— Утром я приду за тобой. Попытайся немного поспать.

— Запри дверь, — буркнула я. — Вдруг опять захочу погулять…

— Они не запираются, — с удивлением произнес он.

Я посмотрела на него и поняла, что это правда.

— Почему же тогда в первую ночь она не открывалась?

Какое-то время он молчал, а потом сухо ответил:

— Не знаю, но обязательно разберусь.

ГЛАВА 7

Не считая перерыва на обед, Филипп повсюду сопровождал меня. Он появлялся с утра, а потом вечером, когда заканчивался рабочий день. Каждый раз его приход в подвал вызывал всеобщее падение ниц, кроме меня. Даже под страхом расстрела я бы не стала этого делать. Собственно, никто от меня этого и не требовал, разве что Ивана… Она затаила на меня злобу. Скорее всего, началось все с моего появления здесь. Уж больно не понравилась я ей, видно. Только придирки с каждым днем становились все более очевидными. Во-первых, мне повысили план, хотя я и с прежним еле справлялась. Теперь я должна была крутить трубочек на пятьдесят больше в смену. Помимо этого, Ивана постоянно отвлекала меня разовыми поручениями. При этом план на день не урезался, я должна была успевать выполнять все. Спасибо Светлане, которая тайком помогала мне, иначе наказывали бы меня почти каждый день. А замечаний уже накопилось два за невыполнение плана, и я с ужасом думала, что последует за третьим, которое, наверное, сегодня и получу.

С самого утра Ивана отправила меня на кухню, на разделку мяса и заготовку его впрок. Как я поняла, мясо у них тут поступало в очень ограниченном количестве. Каждый кусочек его ценился на вес золота. В ход шло все, даже прожилки. Процесс разделывания туши превращался в трудоемкую работу. Меня как раз и поставили на отделение жил от мяса. Даже острым ножом делать это было тяжело и долго, что особенно волновало меня. Вряд ли Светлана успеет накрутить много трубочек за меня, у нее и свой план не маленький.

В правоте своих опасений я убедилась, когда, спустя полдня на кухне, вернулась в подвал. Светлана тайком сунула мне небольшую горстку палочек и виновато прошептала:

— Больше не смогла, извини. Ивана мне еще повысила план…

Значит, нашу хитрость она раскусила, старая змеюка. Теперь еще и Светлана из-за меня пострадает.

— А что за наказания тут за три замечания? — так же шепотом спросила я у нее.

Светлана бросила на меня испуганный взгляд и, делая вид, что занята работой, быстро проговорила:

— Если сможешь, приходи сегодня ко мне. Только так, чтобы никто не заметил. Расскажу…

Конец смены был предсказуем. Когда все собрались, чтобы покинуть подвал, ко мне подошла Ивана и торжественно громко произнесла:

— За невыполнение дневного плана ты получаешь третье предупреждение!

Среди женщин появилось движение, и я поймала на себе несколько сочувственных взглядов. Впрочем, остальные смотрели с плохо скрываемым злорадством. На уродливом лице змеюки тоже появилась ехидная усмешка. Светлана выглядела расстроенной и виноватой, хотя ее-то я точно ни в чем не винила.

Если Ивана думала, что я забьюсь в истерике от ее сообщения, то очень сильно ошиблась. С гордо поднятой головой я первая покинула подвал.

Филипп ждал меня в холле, и я с удовлетворением и даже злорадством подметила, как все повалились на колени при виде его. Он даже не посмотрел на горстку уродливых созданий, молча развернулся и пошел вперед, подразумевая, что я последую за ним.

По пути домой меня не покидали мысли, зачем он так возится со мной, чего опасается? Очередного ночного покушения? Так я не собираюсь больше шляться по коридору по ночам, кто бы там меня ни призывал и чьим бы голосом. Боится, что сбегу? Так сам сказал, что это невозможно. Тогда, зачем? Из жалости? Нужна она мне больно!

— Я получила третье замечание, — сообщила будничным тоном, когда мы остановились у двери в мою комнату. Каждый вечер Филипп провожал меня, но внутрь не заходил. Через какое-то время возвращался, чтобы вести меня на вечернее обследование.

Филипп дернулся, как от удара, и испуганно взглянул на меня. Я старалась стоять прямо и смотреть ему в глаза, хоть постепенно от его вида страх заползал в душу. Впервые я так явно испугалась предстоящего наказания.

Я наблюдала, как он пытается взять себя в руки, и видела, что получается это с трудом.

— Переодевайся, я скоро вернусь, — наконец проговорил он. Потом развернулся и быстро зашагал по коридору.

Неизвестно почему мне вдруг стало так грустно и одиноко, хоть реви белугой. Сейчас бы посидеть с Раей на ее кухне, поболтать, посплетничать… А вместо этого я тут, еле держусь на ногах от усталости, пальцы на руках горят, как будто я ошпарила их кипятком, все тело ломит, словно мне исполнилось сто лет.

Внезапно стало так жалко себя, что я разрыдалась. Только сейчас я осознала, как много значит свобода. Да, я похоронила единственного родного человека, горевала по нему, но я была свободна. Делала, что хотела, ходила, куда желала, ела, когда и что вздумается. А тут… Тут я почти не ем, сплю мало, ничего, кроме подвала, кабинета врача и своей комнаты не вижу. А как я соскучилась по дневному свету, одному Богу известно! Как же случилось так, что я разом потеряла свою жизнь, не умерев при этом?

Я плакала, уткнувшись в подушку, пока не сообразила, что сейчас явится Филипп, чтобы вести меня к врачу. Едва успела переодеться, как он распахнул дверь. В последнее время он даже не переступал порог моей комнаты, молча открывал дверь и ждал, когда я выйду в коридор.

Его лицо не выражало никаких эмоций, сплошное равнодушие. Как обычно молча мы проследовали в медпункт. Единственная светлая отдушина в череде серых будней — общение с Алексеем. Каких-то десять минут дружеской беседы, а какой заряд бодрости они мне внушали. Я, как ребенок, радовалась этим походам. Алексей был единственным приятным человеком из всех, с кем мне приходилось здесь общаться.

— Как дела? — весело спросил он, но сразу погрустнел, видно, заметив следы недавних слез на моем лице. — Что-то случилось? — озабоченно поинтересовался.

— Да, ничего особенного, — отмахнулась я. Не хотелось расстраивать его. — Просто взгрустнулось, вот и решила пореветь. Еще и предупреждение третье получила…

— Третье?! — взволнованно спросил он, и я почувствовала, как задрожали его руки, когда он помогал мне забираться в капсулу.

— Как всегда, не выполнила план. Теперь меня накажут, да? — прикинулась я наивной дурочкой.

Алексей молчал, украдкой бросая взгляды на дверь. Потом, понизив голос, быстро проговорил:

— Ты же знаешь, что за три предупреждения полагается наказание. Только это…

Он замолчал, а я потребовала:

— Что это? Леша, скажи, что это за наказание?

— Я не могу тебе сказать, — понурил он голову. — Но, я могу попытаться уговорить их смягчить наказание. Точно! Я поговорю с ним! Он должен понять…

Он взволнованно заходил по комнате, как будто забыв, что я тоже тут. Потом опомнился и подбежал ко мне.

— Я поговорю с ним, — посмотрел он на меня проникновенно, прикрепляя проводки к моей голове. — Я объясню ему, что ты еще не готова, что с тобой нельзя так…

— Как?! — выкрикнула я и тут же испугалась, что мой крик может быть слышен в приемной.

Алексей вздрогнул и быстро захлопнул капсулу, видимо опасаясь, что я не перестану кричать.

На этот раз прием закончился быстрее обычного. Алексей был до крайности озабочен, когда помогал мне выбираться из капсулы, и даже не пытался заговорить, как мы это делали всегда. Мне пришлось покинуть его кабинет, когда поняла, что он больше ничего не скажет. Правда, он вышел со мной в приемную и обратился к Филиппу:

— Можно мне с вами поговорить, господин? — его речь сопровождалась учтивым поклоном.

— Жди здесь! — приказал Филипп и проследовал в кабинет за врачом.

Я осталась в тишине и одиночестве. Господин? Почему его все так называют? Какой вес он тут имеет? Явно немалый… Тогда вообще не понятно, почему он лично возится со мной?

Я подкралась к двери, в надежде хоть что-то подслушать. Говорили очень тихо, и до меня долетали обрывки фраз, из которых я мало что понимала.

— … мозг воспален… потрясением… не выдержит, — выхватила я из взволнованной речи Алексея.

— Не тебе решать! — строго произнес Филипп.

— … постепенно… сразу… время…

Алексей говорил слишком тихо. Я ничего не понимала из отдельных слов, что удавалось разобрать. Молила, чтобы он заговорил погромче, чтобы хоть что-то узнать.

От двери успела отскочить вовремя, заслышав шаги. Через мгновение из кабинета вышел Филипп, и его лицо ничего хорошего не предвещало.

На этот раз он схватил меня за руку, не обращая внимания на гримасу боли на моем лице, и поволок за собой. Воспаленные пальцы нещадно жгло, и в какой-то момент я не выдержала и застонала, а потом вырвала свою руку из его.

— Что?! — почти закричал он на меня, резко остановившись.

— Ничего?! — прокричала я в ответ. — Пальцы болят, а ты хватаешься…

Тогда, он молча развернулся и продолжил путь. На этот раз он зашел со мной в комнату.

— Дай руки! — потребовал он, закрыв за нами дверь и не двигаясь дальше.

Я молча протянула ему руки с бордовыми подушечками пальцев. Какое-то время он просто удерживал их в своих, молча разглядывая.

— Какую норму тебе установила Ивана? — наконец спросил он.

— Двести пятьдесят палочек.

Филипп нахмурил брови, но ничего не сказал, как я не ждала. Показалось мне, или в его взгляде на самом деле мелькнуло подобие нежности, когда он обхватил мои руки своими, чтобы лечить привычным способом? Наверное, я умудрилась к нему привыкнуть, раз прикосновение не было противно. Напротив, его горячие ладони приятно согревали, жжение в пальцах не доставляло дискомфорта. Я даже немного разочаровалась, когда он выпустил мои руки.

— Послушай… — куда подевалась его уверенность в себе? Почему заговорил таким странным голосом? — Завтра ты предстанешь перед советом колонии. Избежать наказания не получится, но я попробую… смягчить его.

— И ты не расскажешь, в чем состоит наказание? — это было лишь наполовину вопросом. Прозвучало, как утверждение.

— Завтра ты все узнаешь. А сейчас ложись спать и ни о чем не думай.

Ага! Сейчас прям! Все брошу и завалюсь спать! У меня еще есть дело.

Я подождала какое-то время, давая Филиппу возможность уйти как можно дальше, и тоже выскользнула за дверь. Прокралась к двери Светланы и нырнула внутрь. Она ждала меня и сразу же прижала палец к губам:

— Тссс, пока молчи, — схватила меня за руку и потянула вглубь комнаты. — Теперь можем говорить, только тихонько.

Комната Светланы в точности копировала мою, с той лишь разницей, что над кроватью был натянут балдахин. Интересно, почему мне не устроили такой же? Чтобы моя и без того подневольная жизнь стала и вовсе прозрачной? Усмехнулась собственной мысли, а Светлана сердито зыркнула на меня.

— Смешно ей! Я тут вся от страха обтряслась, а она… Конечно, у меня же нет такого покровителя.

— Это ты о чем? О Филиппе что ли? — не сразу поняла я.

— Да ты его еще и Филиппом зовешь? Хорошенькие дела… Для нас он господин, — она сердито надула губы.

— Свет, не дуйся. Лучше расскажи мне все про наказание.

Ох, не понравился мне ее взгляд в тот момент, какой-то тяжелый и чересчур сочувственный.

— Не знаю, с чего лучше начать, — нехотя промямлила она.

— Начни уже с чего-нибудь. Начни с самого главного! — прикрикнула я, а она схватилась за рот и испуганно взглянула на дверь

— Чего орешь, ненормальная? Ладно… слушай, — она уселась поудобнее. — Ты же видела всех этих женщин, что работают вместе с нами? — она испытующе посмотрела на меня. Я сочла нужным кивнуть. — Думаешь, они всегда были такими уродливыми?

— А разве нет?

Я думала, что они родились такими, и их сослали в подвал, чтобы не портить картину, когда кругом все такие красавцы.

— Ничего подобного! — горячо возразила Светлана, когда я высказала свою мысль вслух. — Не могут же мужчины рождаться красавцами, а женщины уродинами. Это было бы чересчур даже для нас. Их выжали, понимаешь? А потом выкинули, как ненужный хлам.

— Как выжали? — я не понимала ровным счетом ничего.

— Я и сама толком ничего не знаю. В подробности посвящаются только в верхушке и те, кто приближен к ним. Знаю только, что женщина в колониях что-то типа подопытных кроликов, на них ставят опыты или еще что-то… Они высасывают из них все соки, и это превращает их в уродин.

— Но зачем? — я была потрясена подобной жестокостью.

— Не знаю, — чуть не плача воскликнула Светлана, забыв об осторожности. — Это покрыто тайной. С рождения нам вдалбливают мысль, что это великая тайна, что обсуждать это между собой нельзя. Кроме того, такое преображение, — она поморщилась, — считается почетным.

— Как почетным? Почему же тогда они трудятся в подвалах, словно прокаженные?

— Возможно, не все там по принуждению, как мы с тобой. Кто-то соглашается на это добровольно.

— А ты?.. За что тебя туда сослали?

Вот, значит, какая мне уготована участь? Превратиться в уродину? Кто-то планирует ставить на мне опыты? Я потрясенно уставилась в пол, не веря тому, что услышала, пока не поняла, что Светлана продолжает рассказывать.

— … главному…

— Что? Извини, я отвлеклась. Что ты сказала?

— Я сказала, что подошла к самому главному, — недовольно пробурчала она.

— Так это еще не все?

— Ну, всего я тебе и не смогу рассказать, потому что не знаю. Так вот, красивых женщин, как ты понимаешь, у нас очень мало. Все они — собственность совета. Причем отбирают туда самых красивых. Но… — она подняла вверх указательный палец. — Не знаю, что хуже, оказаться уродиной, но свободной, или превратиться в вечную рабыню какого-нибудь выскочки? Меня выбрали в ублажительницы, но, видно, я чем-то не угодила господину, раз он отправил меня сюда, да еще и из колонии выслал, — она злобно скривила лицо.

Я смотрела на Светлану и понимала, что рассказала она мне не все про себя. Собственно, подробности ее личной жизни меня мало интересовали. Гораздо важнее было выяснить, что же ожидает меня завтра.

— Значит, завтра мне предстоит отправиться на опыты?

Так стало грустно, что опять захотелось плакать.

— Честно говоря, я вообще не понимаю, что ты тут делаешь? И зачем тебя приволокли из мира людей? Зачем заставили работать? И почему с тобой возится господин? — Светлана с любопытством принялась меня разглядывать. — Я бы не сказала, что ты — суперкрасавица. Симпатичная, это да, но на роль ублажительницы явно не годишься. Наверное, завтра тебе предстоит пройти через процедуру очищения, а потом посвятить себя почетной миссии женщины, для которой мы все рождаемся…

— Что значит, процедуру очищения?

Слово «очищения» показалось мне страшным.

— Ну… процедура эта не из приятных, но, ничего, потерпишь. Тебя разденут, привяжут к столбу и выставят на всеобщее обозрение верхушки, — равнодушно поясняла Светлана, а на моей голове волосы зашевелились от ужаса. — И тут есть один приятный для тебя момент, — она хитро улыбнулась.

— Какой? — перестав дышать, спросила я.

— Тебя может выкупить кто-нибудь из верхушки, если ты ему понравишься. Хотя… — она опять скептически окинула меня взглядом. — Нет. Вряд ли…

Больше никаких вопросов я задавать не стала. С трудом поблагодарила словоохотливую Светлану и побрела в свою комнату. Лучше бы я умерла вместо Витали, пронеслась в голове мысль. Я не вынесу того, что мне предстоит завтра.

ГЛАВА 8

Я вошла в зал, по периметру заполненный людьми. Не сразу поняла, что там одни мужчины — все одинаково красивые и надменные. Сколько же их тут, сотня, тысяча?..

Это был тот самый зал с полукругом из кафедр в центре, который я уже видела однажды. Полна горница людей, крутилось в воспаленном мозгу. Людей ли?

Ноги отказывались подчиняться. Если бы не рука Филиппа, идущего рядом, я бы, наверное, упала, как подкошенная, и не смогла бы подняться. Страх мешал передвигаться. Мне казалось, что плыву в тумане, откуда выныривают какие-то лица. На самом деле туманом была моя голова, а лица выныривали, когда я бросала взгляд на кого-нибудь.

Полна горница людей, полна горница людей… как заведенная повторяла я про себя. Только это и не давало мне потерять сознание.

Филипп подвел меня к кафедрам. За всеми, кроме одной слева от центральной позолоченной, стояли люди — мужчины. Каково же было мое удивление, на которое я только была способна в тот момент, когда пустующую кафедру занял Филипп, оставив меня стоять одну под взглядами неизвестно скольких пар глаз. Он тоже превратился в зрителя, и эта мысль резанула меня по сердцу острым ножом. Так стало противно, что я даже немного пришла в себя. Наверное, я привыкла к нему, к тому, что он рядом. Здесь, в чужом для меня месте, я невольно воспринимала его, как единственного родного человека. И только сейчас я поняла, что он ничем не отличается от всех остальных. Больше того, похоже, он один из тех, кто является законодателем всего.

Я так разозлилась, что не расслышала слов, обращенных ко мне. Стояла и буравила взглядом пол, пока говоривший не повторил:

— Фаина Раневская, я вообще-то к вам обращаюсь!

Я подняла голову и первое, что увидела, сердитый взгляд Филиппа. Видно было, что он с трудом сдерживает себя, чтобы не обругать меня.

— Фаина Раневская, — вновь заговорил мужчина за самой главной и парадной кафедрой, — согласны ли вы, что заслуженно получили три предупреждения?

Нет, не согласна, уже собралась ответить я, как заметила легкий кивок Филиппа, намекающий на положительный ответ.

— Ну, наверное… не знаю… — промямлила я, поняв, что язык совершенно не слушается, словно я резко разучилась говорить.

— Что? Вас не слышно!

Я снова посмотрела на Филиппа, и он опять слегка кивнул.

— Согласна, — чуть громче и внятнее ответила.

— Известно ли вам, что следует за тремя предупреждениями?

Я смотрела на него во все глаза. Этот престарелый красавчик требует, чтобы я выпрашивала себе наказание?! Они тут все сумасшедшие, мелькнуло в голове. У Филиппа опять начался нервный тик. Он несколько раз подряд еле кивнул, отчего казалось, что его голова мелко затряслась.

Злость придала мне храбрости. Я выпрямила спину и громко произнесла:

— Мне известно, что согласно вашим правилам, за тремя предупреждениями следует наказание.

Голос мой эхом прокатился по залу, а потом замер где-то за его пределами. Повисла неестественная тишина, пока самый главный не заговорил снова:

— По нашим правилам, избежать наказания может тот, за кого лично вступается член верховного совета. Вам повезло, мой первый советник берет вас в ублажительницы. Теперь вы становитесь его собственностью.

По залу пробежал ропот неудовольствия, но глава совета прервал его громким стуком молотка, наподобие судейского. Я не знала, радоваться мне или биться в истерике. С одной стороны, я избежала позора, с другой — стала рабыней. Я перевела взгляд на Филиппа, пытаясь определить, о чем он сейчас думает. Его лицо не выражало ничего, кроме строгой сосредоточенности.

— Советник, — обратился глава к Филиппу. — Проводи ее в свои покои и возвращайся.

Филипп сошел с кафедры, и под сотнями недовольных взглядов мы двинулись на выход.

— Значит, теперь я твоя рабыня? — угрюмо поинтересовалась я, когда мы покинули зал.

— Поверь мне, это не самое худшее, что могло с тобой случиться.

Филипп шел так быстро, что я едва за ним поспевала. Миновав длинный коридор, мы вошли в лифт и стремительно понеслись вверх. Очень скоро лифт остановился, и мы оказались в огромном холле круглой формы.

— Это моя квартира. Осваивайся пока тут, а я вернусь позже.

Пока я осматривалась по сторонам, Филипп уехал.

Ничего себе хоромы! Я даже присвистнула. Только холл по размерам не сильно уступал залу, из которого я недавно вышла. А я еще не видела всего остального, куда вели несколько дверей из холла.

Широкие грани колонн были покрыты зеркалами. В каждом из них отражалась я. Рассматривая себя издалека, я испытала непреодолимую потребность подойти ближе. Как же давно я не видела собственного отражения. В первый момент даже не узнала себя. Я и забыла, какая бледная у меня кожа на лице, почти синюшная. Под глазами залегли круги. Волосы, которыми я так гордилась, утратили блеск и свисали тусклыми прядями. Довершал картину мешковатый халат, делающий фигуру худой до измождения. И это я? Почему-то представила себя рядом с красавцем Филиппом и почувствовала самый настоящий приступ дурноты.

Я присела на один из многочисленных диванов, установленных в простенках между дверями по всему диаметру холла. Интересно, для чего может служить такая большая и бесполезная с функциональной точки зрения комната? Для празднования банкетов? Слабо представляла себе Филиппа в роли гостеприимного хозяина. В голове родилась картинка, как холл наполняется разодетыми гостями, звучит музыка, между гостями снуют официанты с подносами. Почему-то подумалось, что это Новый год, и повсюду красуются гирлянды, а в центре холла огромная елка с яркой звездой на макушке.

Я прилегла на диван и закрыла глаза, чтобы лучше мечталось. Видно стресс сыграл свою роль, и мне не хотелось двигаться, что-то делать… Хотелось просто помечтать, как любила делать это дома перед сном, в те времена, когда все еще было хорошо.

Какой сейчас месяц? Наверное, конец ноября и скоро начнется декабрь, который я так любила… раньше. А потом Новый год и хлопоты с подарками, с приготовлениями. На работе запарка, как всегда в конце года. Походы по магазинам с Раей, выбор подарков ее многочисленной родне. А я ищу Витальке что-нибудь необычное, интересное и нужное. В прошлом году я подарила ему шлем, стоил он целое состояние. Зато радовался Виталя, как ребенок, когда нашел подарок под елкой.

По щекам заструились слезы. Я чувствовала, как они стекают по вискам и теряются в волосах. Прости, Виталь, что не уберегла тебя, что позволила умереть и оставить меня одну.

Филипп, одетый в торжественный фрак, приглашает на танец красивую девушку в белом бальном платье, вышитом жемчугом. Он прижимает ее к себе и кружит по залу среди других танцующих пар…

Я понимала, что засыпаю и нахожусь на грани между сном и явью. Это было такое странное и приятное ощущение, когда ты перестаешь быть хозяином собственных мыслей, и бороться с ним не хочется.

Девушка улыбается ему, а он смотрит на нее с любовью, не обращая внимания на окружающих их людей. Для них не существует никого вокруг, они живут друг другом. Он наклоняется и целует ее, поцелуй длится бесконечно долго. Я смотрю на них и понимаю, что мечтаю оказаться на ее месте. Я грежу этим поцелуем, который она украла у меня. С самой первой нашей встречи мне не дает покоя мысль, какие у него губы, что чувствуешь, когда он прижимается ими к твоим? Но меня нет, есть она. Она хозяйка праздника и она хозяйка его сердца…

Сквозь дрему я слышу какой-то звук. Точно знаю, что он не из моего сна, но глаза не слушаются, они продолжают оставаться закрытыми. Им до боли приятно видеть явную страсть, что зарождается сейчас во взглядах танцующих мужчины и женщины. Вот он отрывается от ее губ и берет за руку. Она послушно идет за ним, и они скрываются за одной из дверей…

Я открыла глаза, все еще находясь во власти эротических фантазий. Филипп стоял рядом с диваном и рассматривал меня спящую. Мне казалось, что прошло несколько минут, но, видно, спала я намного дольше, раз собрание уже закончилось. Почему-то эта мысль меня напугала, и я слишком резко вскочила с дивана. Неожиданно закружилась голова, и я чуть не упала, не обхвати меня Филипп за талию.

Он не торопился отпускать меня, лишь сильнее прижал к себе. Я чувствовала его мускулистое тело и видела губы. Вот они, совсем близко. Стоит только сделать движение навстречу, и я прижмусь к ним своими. Но он же враг! Ведь он виноват во всем, что происходит со мной в последнее время.

Я перевела взгляд на его глаза. Кажется мне, или они стали еще чернее? Неужели он тоже испытывает желание поцеловать меня? Но я не могу… Это желание из разряда неосуществимых, я должна бороться с ним!

— Отпусти меня, — тихо, но четко выговорила я.

Филипп тут же убрал руки, но не торопился отходить от меня. Я наблюдала, как глаза его заволакивает ледяная дымка, и чувствовала, как сердце щемит от непонятной тоски.

— Ты моя собственность, и я вправе делать с тобой все, что захочу, — в голосе Филиппа звучала угроза. — Я мог бы взять тебя силой, принудить быть ласковой со мной. Поверь мне, для этого я располагаю всеми средствами. И ты никому не смогла бы пожаловаться.

— Так в чем проблема?! — с вызовом ответила я. Откуда только взялась эта храбрость, когда в душе я замирала от страха перед его словами, а больше всего взглядом. — Давай, действуй!

— А зачем мне это? — на лице Филиппа проступила явная брезгливость. — Я не привык брать женщин силой. И у меня нет в них недостатка.

Он отошел от меня недалеко, а я почувствовала, как задышала свободнее. Отчетливо поняла, что рядом с ним не могу толком дышать, что-то внутри сжималось, препятствуя циркуляции воздуха.

— С завтрашнего дня ты продолжишь работать. Вечерние процедуры тоже не отменяются, — равнодушно пояснял Филипп, не глядя больше на меня. — Ничего в твоей жизни не поменяется, кроме места проживания. Пойдем, я покажу тебе твою комнату…

Я поплелась за ним, стараясь не выдавать, как мне паршиво. Сама не понимала, что со мной? Как можно одного человека так сильно ненавидеть и хотеть одновременно? Пройдет ли это когда-нибудь? Или тот факт, что теперь мы вынуждены жить вместе, усугубит мое состояние?

Филипп толкнул одну из дверей, и я замерла на пороге, не веря глазам. Это был самый настоящий сад, с живыми растениями. Они были повсюду, даже стены увивала зелень. Я и в реальной-то жизни никогда не встречала подобного буйства красок, собранных в одном месте. Тут росли даже карликовые деревья, и некоторые из них сейчас цвели. А посреди всего этого великолепия стояла кровать. Сон на природе! Не хватало только щебета птиц и дуновения ветерка, чтобы почувствовать себя на воле.

— Но как?.. — я во все глаза смотрела на Филиппа, не в силах скрыть восторг. — Как это все может быть здесь?

— Очень просто, — равнодушно пожал он плечами. — Я создал условия, приближенные к естественным. Свет, воздух… А дальше природа взяла свое.

Тут было так светло, казалось, вот сейчас из-за тучки выглянет солнце.

— Это… очень красиво, — я посмотрела на Филиппа и первый раз испытала чувство настоящей благодарности. — Спасибо.

— Не за что, — он мельком взглянул на меня и тут же отвернулся. Но я успела заметить признаки смущения на его лице.

Филипп показал мне еще, где находится ванная размером с небольшое футбольное поле и столовая, где я буду завтракать и ужинать.

Когда он ушел, я поспешила в свою комнату-сад, не терпелось побродить между растениями, потрогать их руками, вдохнуть волнующих запахов жизни. Я удивлялась этим чудесным созданиям, они умудрялись пахнуть даже в неволи.

Заглянув в платяной шкаф, я с мрачным удовлетворением подметила, что гардероб мой пополнился разнообразием халатов неизменного зеленого цвета. Ну хоть этот мешок можно выбросить, оглядела я свой «наряд».

Филипп не появлялся до самого вечера, пока не пришло время отправляться на обследование. Вернее, пришел он загодя, чтобы мы успели поужинать. В столовой меня ожидало еще одно откровение, которые, я думала, на сегодня закончены. Я увидела сразу трех красивых девушек, не считая Светланы. Они были одеты в неизменные зеленые халаты, правда гораздо более изысканных фасонов, даже кокетливых, вроде тех, что висели в моем шкафу, и один из которых я выбрала на сегодняшний вечер. Девушки по очереди подносили нам блюда и меняли их на столе. Я наконец-то узнала, кто пользуется коктейльными палочками, которых я скрутила, наверное, уже миллион. Эти черные трубочки равнодушно выглядывали из высоких бокалов с какими-то напитками. Вот тут я взбесилась по-настоящему. Схватила одну из них и бросила на стол, разве что не сломала. Пить через нее точно не собиралась. Филипп насмешливо наблюдал за моими манипуляциями.

— Что?! — с вызовом выкрикнула я. — Не собираюсь пить через эту дрянь! Покрути их с мое!..

— И зря, — в голосе Филиппа прятался смех, и я вдруг отчетливо поняла, что хочу его услышать и увидеть, как улыбка меняет его лицо. Но ничего не произошло, он спокойно продолжил: — Коктейльные палочки меняют вкус напитка, они обогащают его кислородом.

— Ничего, обойдусь, — буркнула я и демонстративно припала к бокалу. От злости я вообще не разобрала вкуса напитка. — А это… — я кивнула вслед удаляющейся девушке, — твои ублажительницы?

Филипп кивнул, посчитав, что этого вполне достаточно для ответа.

— Так много? — допытывалась я, чувствуя, как в душе растет неприятное чувство, названия которому я не знала.

— Ну, да… А что тебя удивляет?

— Ах, ну да. Ты же первый советник, — съехидничала я и чуть не подавилась от следующей реплики Филиппа.

— У меня их гораздо больше, чем ты думаешь.

Да что это со мной? Я почувствовала, как руки затряслись, и быстро спрятала их под стол. Уставилась в тарелку, осененная внезапной мыслью. Я ревную! Ревную Филиппа ко всем этим девушкам. На душе было так противно, что захотелось закатить истерику прямо тут, за столом, с морем слез. Я даже почувствовала, как они подступили к глазам. Чтобы не дать им пролиться, начала кусать себе губы, пока не ощутила привкус крови во рту.

— Что с тобой? — услышала я голос Филиппа и еще ниже наклонила голову. — Не нравится еда?

Я боялась, если заговорю, он по голосу поймет, что я готова разрыдаться.

— Фаина, посмотри на меня, — строго потребовал Филипп.

Я затрясла головой, понимая, что слезы уже переполнили глаза и сейчас начнут капать. Филипп протянул руку, чтобы дотронуться до меня, и это послужило сигналом — я вскочила, опрокидывая стул, и выбежала из столовой.

Все, не могу больше, не могу… Прижимая спиной дверь в свою комнату, которую пытался открыть Филипп, я молча рыдала, размазывая слезы по щекам.

— Фаина, открой дверь, — увещевал меня Филипп. — Пусти меня…

— Нет, — крикнула я. — Подожди там, я сейчас…

Я люблю его, осенила меня. Люблю своего врага. Нельзя поддаваться этому чувству. Я должна бороться с ним. Но как? Есть только один способ — напустить на себя побольше равнодушия. Со временем это опротивет ему настолько, что он вынужден будет прогнать меня. Остается решить, как буду жить дальше, если конечно мне дадут такую возможность. Почему-то в тот момент я отчетливо поняла, что жизнь моя продлится не так уж и долго.

Вот и наступил в моей жизни период, когда появился любимый человек. Я понимала, что люблю Филиппа по-настоящему, и что он никогда не узнает об этом. Видно, на роду мне написано испытать тайную и безответную любовь. Как ни странно, я смирилась с собственной обреченностью. Слезы высохли, и я смогла спокойно умыться, причесаться и выйти к Филиппу. На лице не осталось и следа отчаяния, оно теперь разместилось в самом центре сердца, заставляя последнее щемить постоянно.

Если Филиппа и разозлило мое поведение, то он и виду не показал. Встретил меня с абсолютно спокойным лицом. Задал единственный вопрос:

— Готова?

Я до такой степени боялась выпустить свое чувство к Филиппу, что еще больше увеличила дистанцию между нами. Он с недоумением наблюдал, как я практически вжалась в стену лифта, пока он доставлял нас на уровень ниже. Потом первая выскочила из него и чуть ли не бегом устремилась в направлении медпункта.

Я так обрадовалась добродушному лицу Алексея, что не выдержала, бросилась ему на шею и расцеловала. Он покраснел, как рак, и стал улыбаться еще шире.

— Так рада тебя видеть! — чуть не плача проговорила я. Видно, слезы на всякий случай были поблизости, вдруг мне опять захочется их пролить. Даже услужливо выступили на глазах.

— Я тоже рад… — Алексей продолжал улыбаться, ничего не понимая. — Я слышал, тебе удалось избежать наказания? Очень рад этому.

Ну, вот зачем он это сказал? Зачем напомнил, что я теперь собственность Филиппа. Всю дорогу пыталась отвлечься от этой мысли, а он… Он все испортил! Я разрыдалась, мысленно обзывая себя истеричкой.

— Фая, что с тобой? — уголки губ Алексея стремительно поползли вниз. — Он тебя обижает, да?

— Нет, нет… — прорыдала я. — Все нормально. Это просто нервы… Не обращай внимания.

Я сама открыла капсулу и начала неуклюже в нее забираться. Алексей подскочил, чтобы помочь мне, и я отчетливо поняла — его руки, которые должны поддерживать меня, на самом деле ласкают. Это только сегодня, или так было всегда? Он крепче положенного сжимал мою талию. Его пальцы практически касались моей груди. Лицо находилось так близко, что я чувствовала его дыхание на шее, и как шевелились в том месте волосы.

Я обернулась и посмотрела на Алексея. Его лицо было таким, как всегда, — деловым и добрым. Может, я схожу с ума на почве вновь приобретенной любви, и мне всюду чудятся домогательства?

После сеанса Алексей выглядел немного озадаченным, да и мне мешали говорить бестолковые подозрения. В итоге настроение испортилось окончательно. Мрачнее тучи я возвращалась обратно, в жилище Филиппа. Да и сам он пребывал в задумчивости и не пытался заговорить со мной. Что-то творилось вокруг меня, как подсказывала интуиция. И Алексей, и Филипп не просто так себя вели. Была какая-то причина, и скорее всего касалась она меня. Хотя, может это все явилось игрой моего больного воображения, и Филипп просто дуется, а за задумчивость Алексея я приняла банальную усталость.

Вернувшись в свою комнату, я обнаружила, что цветы политы и постель расправлена. Вот как? За меня все будет делать прислуга? Интересно, она из ублажительниц или горбунья? Вряд ли он станет терпеть рядом с собой уродство.

Я завалилась на постель и решила дать волю грусти. В конце концов, кто сказал, что влюбляются только тогда, когда это уместно. И необязательно, что избранник должен быть достойным. На то она и любовь, чтобы настигать нежданно и вопреки всему.

Я думала о Филиппе. Мне нравилось представлять его. Каким бы он был, живи среди людей? Наверное, жутко избалованным женским вниманием. Кто же пройдет мимо такого красавчика? Почему он спас меня от наказания? Из сострадания? Или потому, что у него есть какие-то планы на меня, о которых глава совета не знает?

Как же я устала от бесконечных вопросов! Предчувствия плохого не покидали. Как ни гнала их от себя, они возвращались.

ГЛАВА 9

С утра Филипп проводил меня на работу и сказал, что отныне я буду ходить туда одна. Выглядел при этом более чем надменно, всем своим видом намекая, что не царское это дело. С тех пор, как я поселилась в его доме, Филипп сильно изменился. Правда прошел всего один день, но я чувствовала, что он намеренно сторонится меня. Сегодня он не составил мне компанию за завтраком. Молчал всю дорогу до подвала и не сказал ни слова, оставив меня возле двери.

Вчера вечером я приняла решение поговорить с ним начистоту, попробовать выяснить хоть какие-то подробности собственного будущего. Он, словно догадался о моих намерениях, и сегодня вел себя так, что я не могла даже начать разговор. Он просто не смотрел в мою сторону, как будто меня и рядом не было.

Все это портило мое и без того отвратительное настроение, и в подвал я вошла с твердым намерением бороться, не уступать злобной Иване и игнорировать повсеместное недоброжелательство. Каково же было мое удивление, когда узнала, что норму мне снизили на целых сто палочек. Ивана держалась не менее враждебно, но и в ней произошли перемены — она перестала цепляться ко мне постоянно и загружать дополнительной работой, обращалась с осторожностью и исключительно по делу. Такое положение вещей меня вполне устраивало, надоели вечные придирки этой змеюки.

Светлана сначала смотрела на меня, будто вернулась я с того света. А потом опомнилась и при всех начала обнимать меня и целовать. Я даже испугалась, когда расслышала злобное шипение змеюки, не будет ли у подруги из-за этого неприятностей? Пришлось немного остудить ее пыл, но прервать бесконечный поток речи у меня так и не получилось. Всю смену она шепотом забрасывала меня вопросами, благо Ивана делала вид, что не замечает этого. Когда Светлана узнала, что Филипп взял меня в ублажительницы, ее лицо вытянулось то ли от удивления, то ли от восхищения, точнее не могла определить. Из ее сумбурного шепота я поняла, что даже самые красивые девушки не могут мечтать о том, чтобы попасть на службу к самому первому советнику. Тоже мне великая честь! Мне-то что с этого?

Мой первый рабочий день в новом статусе непонятно кого прошел относительно спокойно. Под неугомонный шепот Светланы и монотонное мелькание пальцев я могла размышлять на самые разные темы. Хотя, только один вопрос волновал меня действительно по-настоящему — что будет дальше?

Первый раз за все время я не брела по темному коридору вместе со всеми в конце рабочего дня. Попрощавшись со Светланой на общем уровне, я отправилась на индивидуальном лифте на этаж Филиппа. Как же тут тихо и пустынно, хоть бы муха какая прожужжала… Интересно, где прячутся ублажительницы? Этот вопрос я решила выяснить немедленно, хоть и сильно устала и мечтала о горячей ванне.

За те два раза, что сталкивалась с девушками в доме Филиппа, у меня сложилось впечатление, что они и не люди вовсе. Даже когда завтракала в одиночестве, а они прислуживали мне, я не заметила на их красивых лицах никаких эмоций, двигались словно живые куклы. Странно как-то… По идее, я же нахожусь ниже их по положению, выполняю самую непочетную работу, а здесь у меня нет никаких обязанностей, напротив, мне еще и прислуживают. Картинка не складывалась в голове.

Размышляя, я бродила по комнатам в огромном жилище Филиппа. Девушек нигде не встречала. Наступило время ужина, но я все оттягивала этот момент, не хотелось есть в одиночестве. В глубине души надеялась, что сейчас вернется Филипп и составит мне компанию.

Одна комната показалась мне особенно красивой. В ней тоже было много растений, чуть меньше, чем в моей. Одна стена была вся уставлена аппаратурой. Половину нее занимала плазменная панель. Сроду не видела таких огромных. Еще были компьютер, что-то типа музыкального центра и какие-то непонятные мне предметы. Рождались ассоциации с центром наблюдения за чем-то или кем-то.

Это явно комната Филиппа, даже размерами она значительно превосходила все остальные и сразу поражала неброской роскошью. Огромная черная кровать была отделана позолотой. Стены не просто черные, а с мраморными вкраплениями, которые светились в темноте, как я убедилась, проделав эксперимент с хлопками. Пол устлан пушистым ковром, что поразило меня больше всего. Захотелось походить по нему босиком, я скинула туфли-лодочки и с удовольствием зарыла ноги в курчавую поверхность ковра.

Вот, значит, где он обитает? Я подошла к кровати и провела рукой по атласному черным с золотом покрывалу. Это показалось мне таким интимным, словно я дотронулась до самого Филиппа. Внутри разгорался жар, и я поняла, что сильно возбудилась. Представила себя рядом с Филиппом на этом царском ложе и почувствовала, как щеки запылали, и внизу живота появилась тяжесть. Боже мой, если я так возбуждаюсь от одной мысли о нем, то что же будет, если он до меня дотронется? Умру на месте, вот что!

Я не слышала, как открылась дверь в комнату. Обернувшись, увидела Филиппа, возвышавшегося в дверном проеме. Стало совсем дурно, словно он застал меня на месте преступления. Интересно, как давно он стоит тут? Видел ли, как я гладила кровать? Догадывается, какие чувства владели мной в тот момент? С такого расстояния не могла определить выражение его лица, больше настораживало молчание.

— Я тут осматриваюсь… Вот зашла сюда… — голос плохо слушался меня, и короткая речь больше походила на детский лепет.

Он не отвечал, молча ждал, когда я подойду ближе. Я чувствовала себя овцой, которую ведут на заклание. Каждое движение давалось с трудом. Он не подвинулся, даже когда я наклонилась, чтобы надеть туфли, и практически врезалась в него лбом. От неожиданности пошатнулась и чуть не упала. Он придержал меня за плечи, и я увидела его глаза. Они горели. Даже при свете я различила в них огонь.

Филипп не выпускал мои плечи, и я чувствовала, как жгут его пальцы кожу сквозь тонкую ткань халата. Я перестала понимать, что испытываю, возбуждение или страх? Какая их этих эмоций была сильнее?

— Я не думала, что сюда нельзя заходить, — снова начала оправдываться. — Дверь не заперта, вот я и подумала…

— Ты опаздываешь к ужину, — заговорил Филипп, перебивая меня. Голос его прозвучал неестественно низко. — Уже все накрыто, ты должна быть в столовой.

Убери руки, — мысленно молила я. Он не двигал и пальцем, а мне казалось, что его руки ласкают, гладят меня. Возбуждение росло со страшной силой, мешая нормально соображать. Я даже толком не понимала, о чем он говорит, надеялась только, что по лицу не видно, в каком состоянии пребываю.

— Пойдем, — Филипп резко убрал руки и отвернулся от меня. — Все остынет.

А в столовой меня ожидал сюрприз. Никогда раньше не видела таких красивых девушек. Она сидела за столом и надменно разглядывала приближающуюся меня. Ее блестящие черные волосы были заплетены в две косы и мягко струились по высокой груди. Тонкая ткань искусно сшитого халата не скрывала напрягшихся сосков. Я не могла не заметить, как они нагло проглядывают и топорщатся. На смуглом лице с идеальными правильными чертами выделялись ярко-зеленые глаза и пухлые чувственные губы. Это женщина показалась мне самим совершенством, только злым и холодным.

— Фаина, познакомься, это Роза, — представил Филипп. — Она тут самая главная.

Глаза красавицы в этот момент запылали зеленым пламенем превосходства. А мое сердце полетело куда-то вниз, пинаемое нестерпимой ревностью.

Роза протянула холеную руку и хозяйски погладила Филиппа по плечу, когда он опустился за стол. Я едва не застонала, когда поняла, что он не сопротивляется, сидит в расслабленной позе и явно наслаждается ее обожанием.

— Я придумала что-то особенное на сегодня, дорогой, — промурлыкала Роза.

Она вела себя, как похотливая кошка. Я совершенно не чувствовала, что ем, хотела только, чтобы поскорее закончилась эта пытка. Не успокаивало и то, что лицо Филиппа оставалось бесстрастным, когда Роза ласкала его глазами и руками. Он словно не замечал этого, одновременно позволяя делать.

— Жду тебя в холле, — произнес Филипп, когда, казалось, бесконечный ужин закончился.

В первый момент я даже не поняла, кому и что он говорит, до такой степени была занята безрадостными мыслями. Лишь, когда увидела полный ехидства взгляд Розы, поняла, что обращается Филипп ко мне. В этот момент она обняла его за шею и, притянув к себе, что-то зашептала на ухо. Я какое-то время наблюдала, как ее губы ласкают его ухо и грудь трется об его руку, пока не поняла, что могу упасть в обморок от дальнейшего созерцания чужой похоти.

Мне было так плохо, что, даже оказавшись в комнате, не смогла разрыдаться. В горле стоял комок и мешал дышать. Руки дрожали то ли от слабости, то ли от злости. Зачем он так со мной? Если хотел лишний раз унизить и указать мне на место, то у него получилось. Чувствовала я себя замухрышкой рядом с такой красавицей. Как никогда понимала, что между мной и Филиппом пролегает пропасть, что для меня же лучше, если приучу себя к мысли не думать о нем, воспринимать, как врага, как это было раньше. И ничего не могла с собой же поделать. Я завидовала Розе, ее возможности прикасаться к Филиппу, ласкать его. Я мечтала об этом, ругала себя, проклинала нас обоих и продолжала мечтать. В который раз я хотела умереть и не могла этого сделать.

Второй сюрприз меня поджидал в кабинете Алексея, когда я увидела, что привычную капсулу заменили на круглый стол с бесчисленным количеством проводов.

— Что это? — спросила я. Сооружение выглядело таким страшным, что я боялась к нему приблизиться.

— Ничего особенного, — пробормотал Алексей, не глядя на меня. — Просто, обследования поменялись. Если раньше мы исследовали только твой мозг, то теперь нужно проверить весь организм.

Выглядел он крайне смущенным и испуганным. Куда подевалась задорная улыбка? Почему нет шуток, к которым я так привыкла?

— И что мне нужно делать? — я боялась задавать этот вопрос, но и молчать больше не могла.

— Ничего особенного, — он кинул первый за сегодня быстрый взгляд на меня. — Просто лежать спокойно. Аппарат все сделает сам.

Если сканировать мозг было просто неприятно, то сейчас, лежа на столе, вся обклеенная проводками, я чувствовала себя ужасно. Из меня словно тянули жилы в разные стороны, тело вибрировало от электрического разряда, подаваемого с определенной периодичностью. Боль была не резкой, но монотонной, давящей, выкручивающей суставы. Кроме того, я не могла даже застонать, каким-то непостижимым образом меня сковала неподвижность, сила, подобная магнетизму, приклеила меня к столу.

После сеанса, который длился вечность, как мне показалось, я не смогла сама подняться и слезть со стола. Со второй или третьей попытки мне удалось это сделать при помощи Алексея. Он практически снял меня со стола. Ноги отказывались держать, голова сильно кружилась. Я повисла на Алексее, он прижал меня к себе и гладил по голове. Сквозь туман я слышала, как он шепчет:

— Бедная моя девочка, что они с тобой делают…

У меня даже не был сил спросить, что именно со мной делают. Жутко хотелось закрыть глаза и уснуть.

Алексей заставил меня выпить какую-то настойку, горькую и терпкую на вкус.

— Пей, станет немного легче, пройдет слабость, — уговаривал он, когда я после каждого глотка отталкивала его руку с чашкой.

Кое-как я проглотила настойку и, действительно, почувствовала, как прибавилось сил. По крайней мере, стоять я уже могла самостоятельно.

— Теперь мне каждый день будут делать такое? — спросила я.

— Нет, что ты! — воскликнул Алексей. — Это нельзя делать каждый день, не чаще раза в три дня…

И на том спасибо, подумала я, выходя в приемную, где меня поджидал Филипп. Ноги плохо слушались, и в ушах гудело, но взволнованный взгляд Филиппа я заметила.

— Как чувствуешь себя? — спросил он, подходя ближе и беря меня под локоть. — Идти можешь?

— Не твое дело, — огрызнулась я, вырывая руку. От резкого движения повело в сторону, и я чуть не упала.

Филипп, негромко чертыхнувшись, подхватил меня на руки и вынес из приемной. У него на руках было так уютно, что я даже испытала чувство благодарности к собственной слабости. Я прижалась к нему и позволила себе обхватить его шею руками. Положив голову ему на плечо, вдыхала пьянящий аромат его кожи с примесью дорогого парфюма. Так хотелось поцеловать пульсирующую на шее жилку, что приходилось силой заставлять себя этого не делать.

Филипп так крепко прижимал меня к себе, что временами становилось тяжело дышать, но я молчала, боясь спугнуть мгновение кажущейся близости.

Он нес меня на руках до самого дома, и первой, кого я увидела, была Роза. Она стояла посреди холла и с презрением смотрела на меня. Тут же захотелось, чтобы Филипп отпустил меня, но я лишь крепче приникла к нему в безотчетном соперничестве.

Он молча прошел мимо своей фаворитки и занес меня в комнату. Даже когда он клал меня на кровать, руки не хотели слушаться и выпускать его шею. Филипп не спешил уходить, несмотря на то, что в холле его ждала такая красота.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он, и мне показалось, что слышу настоящее участие, а не притворство.

— Не очень, — честно призналась я, и от жалости к себе на глазах выступили слезы.

Голова раскалывалась, словно ее кто-то медленно распиливал, глаза жгло, и внутренности скручивало от боли.

— Могу провести восстановительный сеанс, если хочешь, — Филипп подошел ближе и присел на кровать.

Я бы согласилась на любую помощь, а возможность побыть с ним еще немного, откровенно порадовала. В последнее время мы даже говорили мало. Поэтому я лишь молча кивнула.

Филипп проделал какие-то непонятные мне манипуляции с руками — потер их, потряс ими в воздухе, даже подул на них. Я смотрела на него во все глаза, пока он не обхватил мою голову руками, и я не потеряла способность соображать. Он склонился так низко, что я видела искры в его глазах, которыми он вглядывался в мои. Голова разгоралась в его руках, но думала я не об этом. Думала я о его губах, что находились в нескольких миллиметрах от моих. Все мои мысли сосредоточились на них. Я мечтала о поцелуе, зная, что не должна этого делать. Я боялась пошевелиться, чтобы не выдать себя с потрохами. Это был не восстановительный сеанс, а настоящая пытка страстью.

Но самое трудное началось потом, когда Филипп с головы опустился на шею, прошелся по всей длине моих рук, разжигая в них огонь. Затем вновь переместился на плечи и начал исследовать мое тело. Господи, я с трудом сдерживала себя, когда его руки касались груди, задерживались на ней и спускались к животу. Я чувствовала, как напрягаются мои соски, и знала, что он тоже чувствует это. Я боялась застонать от наслаждения и начать извиваться под его горячими всепроникающими руками. Это больше походило на эротический массаж.

Когда Филипп начал развязывать пояс халата, я взвизгнула и схватилась за него руками.

— Он мне мешает устанавливать контакт с твоим телом, — Филипп удивленно смотрел на меня. — Что тебя смущает?

— А ты не догадываешься? — я чуть не задохнулась от возмущения. Еще изумлял тот факт, что он выглядел совершенно спокойным, в то время, как я сгорала от страсти.

— По-твоему, я не видел обнаженную женщину? — усмехнулся Филипп.

Это было первым подобием улыбки, что я увидела на его лице. Картина так поразила, что я замерла с открытым ртом.

— Ты чего? — удивился Филипп. — Так смотришь, будто я позеленел резко, — и опять усмехнулся.

— Ничего, просто…

Ну уж нет, не дождется. Еще подумает, что я только и мечтаю о его улыбках и знаках внимания.

— Продолжим? — деловито спросил он и снова взялся за пояс халата.

— Нет, — твердо произнесла я и убрала его руки. — Мне уже итак легче. Спасибо.

— Как знаешь, — Филипп пожал плечами и неожиданно улыбнулся — задорно, по-мальчишечьи. — Кто бы мог подумать, что ты такая стеснительная?

Пока я размышляла, что можно на это ответить, он неожиданно наклонился и поцеловал меня. Я совсем растерялась и, наверное, выглядела до крайности глупо, раз Филипп по-настоящему рассмеялся.

— Ты такая строптивая, что я не смог удержаться, — все еще продолжая смеяться, сказал он. — Спи, поздно уже, — перестав смеяться, добавил он и покинул меня обалдевшую обдумывать случившееся.

Я дотронулась до губ, не в силах поверить, что он действительно поцеловал меня. Пусть это был мимолетный поцелуй, быстрое касание, но я почувствовала его губы. Они были теплые, мягкие, такие родные, словно созданы специально для меня. Он просто дразнился и даже примерно не представлял, какую бурю эмоций я испытала, когда наше дыхание смешалось. Ему смешно было, а мое сердце плакало от горя, когда я поняла, насколько сильно люблю его.

ГЛАВА 10

Как же мало мне теперь было нужно для счастья! Целый день, крутя ненавистные палочки под монотонное жужжание Светланы, я радовалась мысли, что сегодня не нужно никуда идти, что обследования не будет. Я распланировала вечер, возвращаясь домой. Филиппа не видела со вчерашнего дня, но надеялась, что он пребывает в хорошем настроении, и у меня получится выведать у него хоть что-то.

Звуки музыки донеслись, еще когда я ехала в лифте. Она ласкала слух и расслабляла. Никогда раньше не слышала такой. Я даже не могла определить, какие чувства она вызывает во мне? Восторг? Нет, не то… Счастье? Это точно не про меня. Желание? Наверное… Именно желание испытывала я по мере приближения к жилищу Филиппа. Но чувство испарилось, стоило открыться дверцам лифта.

Холл был полон гостей. Кто-то танцевал под завораживающие звуки, кто-то восседал на диванах. Здесь были и мужчины, и женщины. Все красивые и неприступные.

Я стояла в лифте, не зная, что делать? Искала глазами Филиппа и не находила. На меня уже стали обращать внимание, нужно было что-то предпринимать, но я не знала, как пробираться в свою комнату сквозь эту толпу.

— Фаина, ты чего тут стоишь? — Филипп появился в поле моего зрения, и я с облегчением перевела дух. — Иди, переоденься и присоединяйся к нам.

Он взял меня за руку и вывел из лифта.

— Ты не предупредил, что будет так шумно, — укорила я, пока мы побирались вдоль стенки, чтобы не мешать танцующим. — Что празднуешь?

— Сегодня большой праздник — День Земли! В этот день она проснулась для жизни и дала жизнь людям.

— Странная теория, — пробормотала я, в надежде, что он не услышит.

Но Филипп услышал. К тому моменту мы достигли моей комнаты и оказались в относительной тишине.

— Это не теория, Фаина, это традиции, идущие из глубокой древности, — Филипп не выпускал моей руки. — Вы, люди, не цените свою землю, не задумываетесь, каково ей, а мы по крупицам собираем то полезное, что помогает нашей земле выдержать натиск прогресса.

Эк загнул. Мне аж неудобно стало, будто именно я разрушаю землю. Собственно, никогда раньше не задумывалась о пользе или вреде, которые могут нанести именно мои поступки земле. Она вечная, я и сейчас так думала.

— А вы разве не люди? — спросила я о том, что волновало меня гораздо сильнее.

— Отчасти, да.

— Как это?

— Физиологически мы люди, но внутри мы люди Заземелья. Это идет из глубокой древности. Уже много веков, как мой народ поселился здесь и посвятил себя службе нашей кормилице.

— А чем отличаемся мы от вас? — любопытство распирало меня. Наконец-то приподнялась завеса над тайной, что окутывает меня на протяжении многих дней. Я понимала, что сейчас не время, но вопросов накопилось столько, что хоть на часть бы получить ответы.

— Прежде всего, сознанием. Вы мыслите примитивно, мы — глобально. Вы разрушаете свою землю, а мы свою оберегаем. Нам доступна магия, а вам нет, — Филипп выпустил мою руку. Надо же, оказывается все время разговора он держал ее в своей, а я даже не замечала, так естественно это было. — Переодевайся и выходи к нам. Все будет нормально, это лишь праздник, — успокоил он, заметив признаки волнения на моем лице.

Переодевайся! Легко сказать! Во что только? В ненавистный зеленый балахон? Что-то я не заметила, чтобы женщины были так одеты. Сегодня в холле наблюдалось самое настоящее буйство красок. Даже Филипп сменил черный костюм на серебристый и стал еще красивее, если это возможно.

— Платье на кровати, — с улыбкой произнес Филипп, наблюдая за сменой эмоций на моем лице.

Я оглянулась и почувствовала себя Золушкой. На кровати лежало красное платье. Как я его сразу не заметила? Оно же такое яркое!

Моментально забыв про Филиппа, я, взволнованная до крайности, подошла к кровати. Никогда раньше у меня не было вечернего наряда, да еще и такого. Из чего же оно сшито? Я потрогала ткань, гладкую, как шелк и теплую, как шерсть. Платье переливалось всеми оттенками красного. Тут же стояли туфли, тоже красные, только матовые, на небольшом каблуке.

— Нравится? — спросил Филипп, и мои волосы трепыхнулись от его дыхания.

Он стоял за спиной, очень близко, а я даже не заметила, как он подошел. От его близости меня мгновенно бросило в жар.

— Помочь тебе одеться? — он дотронулся до моих волос, убирая их в сторону. А потом я почувствовала его губы на своей шее.

Я понимала, что он забавляется, дразнит меня, и ничего не могла поделать с нарастающим возбуждением.

— Еще чего! — с трудом ответила, задрожав всем телом, когда его губы переместились к основанию шеи, а рука приспустила халат, оголяя плечо.

Я плавилась под его легкими поцелуями и горячим дыханием. Платье было забыто, музыка в холле тоже не достигала моих ушей. Я вся сосредоточилась на его губах и руках, обхвативших меня и поглаживающих живот, едва ли не касаясь груди. Мне было стыдно, но в данный момент я мечтала, чтобы это не заканчивалось никогда.

Филипп развернул меня к себе, и я, наконец-то, почувствовала вкус его губ не в едва уловимом касании, а в страстном, глубоком поцелуе. Это уже не было шуткой ради забавы. Я поняла, что он возбужден не меньше, если не сильнее меня. Его губы нежно терзали мои, а руки развязывали пояс халата и скидывали его на пол, как досадную помеху.

Я обхватила его голову руками, зарывая пальцы в шелковистые волосы, и притянула к себе, отдаваясь во власть поцелуя. Филипп оторвался от моих губ лишь для того, чтобы рассмотреть обнаженное тело. Глаза горели золотом, когда он гладил мои плечи, живот, обхватывал грудь, словно измеряя ее руками. Мое тело так откликалось на его ласки, будто только этого и жаждало всю жизнь. Рядом с ним я чувствовала себя настоящей красавицей. Его пальцы терзали мою плоть, и я едва сдерживала крик наслаждения.

И вновь наши губы встречались в жарком поцелуе, взрывая мой мозг фейерверком страсти.

Мы уже давно переместились на кровать. Я хотела почувствовать его обнаженное тело так же, как он мое. Но все закончилось, как только я начала снимать с него пиджак.

— Что я делаю? — Филипп потрясенно смотрел на меня все еще горящими страстью глазами.

Он резко отодвинулся, а мне вдруг стало стыдно, и я прикрылась халатом.

— Я не должен этого делать, — он встал с кровати и отошел от меня на безопасное расстояние. — Одевайся, буду ждать тебя в холле.

Вот и все. Филипп превратился в прежнего. Куда делся тот мужчина, что еще пять минут назад сжимал меня в объятьях? Комнату покидал привычно холодный и равнодушный Филипп, который был моим врагом.

Руки не слушались, когда я надевала платье и пыталась застегнуть его. Испытанное унижение заставляло их дрожать и терять петли. Лицо пылало, а губы до сих пор хранили вкус губ Филиппа. Больше всего хотелось зарыться с головой в одеяло и ни о чем не думать. Хотя, последнее получилось бы вряд ли, все мысли были только о Филиппе, о его поцелуях, ласках и последних словах.

Стоять и дольше возле двери и прислушиваться к музыке становилось невыносимым. Я решительно толкнула дверь и, как и в лифте, мгновенно растерялась от ярких красок нарядов и громкой музыки.

Я стояла возле двери и озиралась по сторонам в поисках Филиппа. Казалось очень важным найти в толпе именно его, чтобы почувствовать себя спокойнее. И я нашла, только не одного. Филипп кружил в медленном танце Розу. Она прижималась к нему всем телом и целовала в шею, как еще несколько мгновений назад делала я. Он по-хозяйски обнимал ее и улыбался, когда она периодически что-то шептала ему на ухо.

Филипп меня не замечал, словно и вовсе забыл о моем существовании. Зато меня прекрасно видела Роза и подтверждала это красноречивым взглядом, в котором сквозило: «Видишь, он мой, и только мой! Тебе тут ловить нечего».

Пытаясь замаскировать разочарование и горе под маской равнодушия, я опустилась на близстоящий диван. Так я самой себе казалась менее заметной.

В зале постоянно мелькали девушки с подносами и предлагали гостям какие-то блюда и напитки. Одна подошла ко мне с вежливой улыбкой на губах. Аппетита у меня не было, а вот горло промочить не мешало бы. Я с благодарностью взяла бокал с розовой жидкостью. Не знаю, что это было, но явно небезалкогольное, потому что от нескольких глотков освежающего напитка голова моя слегка закружилась, и настроение немного улучшилось.

Я не переставала следить взглядом за Филиппом. Музыка сменилась другой, и он повел Розу к дивану, не переставая обнимать за талию. Казалось, о моем существовании он забыл напрочь. Мне стало совсем плохо, когда я увидела, как Роза садится не рядом с Филиппом, а к нему на колени, и он позволяет ей это, как само собой разумеющееся.

К слову сказать, атмосфера в холле царила более чем раскрепощенная. Многие пары, не стесняясь окружающих, целовались и позволяли себе такие вольности, от которых я непроизвольно краснела. Это какие-то Содом и Гоморра. Тут не было откровенного разврата, но везде я подмечала намеки на него — в жестах, мимике, даже музыка, и та была чересчур чувственная.

То ли напиток так на меня подействовал, то ли наблюдаемые вольности, но я почувствовала признаки возбуждения. А может, это отголоски воспоминаний сыграли со мной злую шутку.

Я встретилась взглядом с Филиппом и поняла, что меня заметили. Я видела, как загорелись его глаза, когда он рассматривал мои оголенные плечи и глубокое декольте. Заметила его интерес и Роза, как я поняла по быстрому, полному злобы, взгляду, брошенному на меня. Она повернула его лицо к себе и припала жарким поцелуем к его губам. Я перестала дышать, наблюдая, как он отвечает на поцелуй, считая секунды, которые казались вечностью, что он длился. Мое сердце почти перестало биться, когда Филипп оторвался, наконец, от губ Розы и ссадил ее со своих коленей. Затем он встал и направился в мою сторону. Последнее, что успела заметить, пока не забыла о ее существовании, пронзительный предупреждающий взгляд Розы.

— Потанцуем? — Филипп протянул мне руку в приглашающем жесте.

Хотелось ответить грубостью, послать его куда подальше, но я не смогла, потому что еще больше хотела, чтобы эти руки обняли меня и прижали к себе.

— Тебе идет это платье, — прошептал Филипп мне на ухо, выводя на середину холла, а я почувствовала, как от его дыхания по коже побежали мурашки и мгновенно затвердели соски. Окинула себя взглядом и с ужасом заметила, что они отчетливо проступают под легкой тканью платья. — Не волнуйся, тут каждый занят самим собой, чтобы что-то замечать, — с лукавой улыбкой прошептал Филипп, проследив за моим взглядом.

Его взгляд был таким осязаемым, словно трогал меня. Я возбуждалась все сильнее, ноги становились слабыми, а руки задрожали, когда я протянула их к его плечам. Хорошо, в этот момент, Филипп прижал меня к себе, иначе я бы просто упала, чем точно привлекла бы внимание окружающих к собственной персоне.

Филипп был не совсем прав, когда утверждал, что до нас нет никому дела. Как я заметила, две пары глаз вели пристальное наблюдение. Роза непрерывно гипнотизировала меня сверлящим взглядом. А вторая пара принадлежала мужчине, который чем-то напоминал Филиппа внешне, особенно лицом. Только у Филиппа оно скорее выглядело благородным, а у этого диким и страшным.

— Кто это? — спросила я, незаметно указывая взглядом на мужчину.

— Это мой брат — Савелий, — неохотно ответил Филипп.

— Родной?

— По отцу, — немного помедлив, кивнул Филипп.

— Ты с ним не очень дружен? — догадалась я.

— Нет. И давай больше не будем говорить на эту тему.

Он крепче прижал меня к себе и зарылся губами в волосы. Рука легла на обнаженную часть спины, и я моментально забыла о Розе, Савелии… обо всем на свете. Мы просто танцевали, отдавшись во власть мелодии, и было так хорошо, уютно, как будто вокруг не было не души.

ГЛАВА 11

Время для меня замедлило ход. Вернее, я перестала его замечать. Каждые три дня, после работы я отправлялась на процедуры и каждый раз после этого чувствовала себя все хуже. Сначала я при помощи Алексея, но все-таки почти самостоятельно, могла слезать со стола. Потом ему пришлось снимать меня оттуда и передавать Филиппу, на ногах я уже стоять не могла. Филипп на руках относил меня домой, проводил восстановительный сеанс, и на утро я чувствовала себя более или менее сносно.

— Это началось, да? — спросила меня как-то Светлана, наблюдая, как я во время обеда в холостую ковыряю ложкой в супе, даже не пытаясь отправить ее в рот.

— Что? — равнодушно поинтересовалась я. В последнее время мы с ней почти не общались. Мне в принципе ничего не хотелось, а она, видя мое состояние, не приставала и даже как-то сторонилась.

— Ну это! — она многозначительно посмотрела на меня, а потом по сторонам.

— Что это? — переспросила я, отдавая себе отчет, что не все чувства во мне умерли. Шевельнулось что-то, похожее на раздражение.

— Высасывают энергию? — с придыхание, почти шепотом добавила Светлана.

Я не стала отвечать ей. Стало вдруг так противно, что она спрашивает об очевидных вещах, о чем не может не догадываться. Все вокруг видели и понимали, что со мной происходит. Такой вывод напрашивался, когда я ловила сочувственные взгляды тех, кто раньше смотрел с неприязнью. А она… Это какое-то нездоровое любопытство, интерес того, кто вроде бы и сочувствует, но в то же время безумно счастлив, что происходит это не с ним.

Так я потеряла ту, которую считала своим другом в этом месте. Разбираться, кто прав, а кто виноват, у меня уже не оставалось сил.

С каждой последующей процедурой мне становилось все хуже. Скоро целительные силы Филиппа перестали улучшать мое состояние. Единственным желанием было оказаться в постели, закрыть глаза и провалиться в забытье, без сновидений, без воспоминаний о прошлой жизни.

В памяти стали образовываться провалы, которые казались мне бездонными ямами. Образы Витали и Раи превратились в два расплывчатых пятна. Иногда я даже не могла вспомнить, кто это.

Единственный человек, кого хоть как-то воспринимала, был Филипп. Я еще способна была определить, что он тоже изменился — похудел и побледнел. Это, пусть и слабо, но успокаивало, значит, ему не все равно, что со мной происходит.

В один прекрасный, а может и не очень, день я не смогла подняться с постели. Когда зашел Филипп проверить, собираюсь ли на работу, я толком не смогла открыть глаза. Стоило только приподнять веки, как голова начинала кружиться, рождая приступ тошноты.

— Фаина… Фая… — позвал Филипп. Я чувствовала, что он стоит рядом, хотела протянуть руку, но не смогла пошевелить и пальцем.

Хотелось сказать ему, как мне плохо, заплакать, но максимум, что смогла сделать, — выдавить две сиротливые слезинки, которые скатились по вискам, затерявшись в спутанных волосах.

Я слышала, как Филипп быстро удалился. Не прошло и пяти минут, как он вернулся, подхватил меня и прислонил к себе спиной. Его пальцы аккуратно раздвинули мне губы и что-то вложили в рот. Я ощутила горечь и поморщилась. А потом поняла, что к губам прижимается что-то прохладное.

— Выпей, Фаина, от этого почувствуешь себя лучше.

Я напрягла все силы и заставила себя глотнуть воды из стакана, кое-как протолкнула таблетку в горло. Видно на это ушел остаток сил, потому что я потеряла сознание.

Очнулась я оттого, что меня кто-то одевает. Филипп смешно пыхтел, пытаясь вдеть мою руку во что-то мягкое и пушистое. Увидев, что я открыла глаза, с облегчением перевел дух.

— Слава богу, ты очнулась. Теперь дело пойдет быстрее. Можешь привстать?

— Сейчас попробую, — пробормотала я и очень удивилась, поняв, что могу встать и удерживаться сидя на кровати.

Мои ноги уже были одеты в теплые штаны, и я никак не могла сообразить, что это и зачем? Впрочем, соображала я вообще туго в последнее время.

Филипп продолжал бороться с рукавами, и я поняла, что он пытается натянуть на меня какую-то шубу.

— Зачем это? — запротестовала я. Хотелось спать, чтобы меня никто не трогал.

— Чтобы на улице ты не замерзла.

— На улице? — это слово показалось мне знакомым. Я повторила его несколько раз про себя, пока до меня не дошел смысл. — На улице?!

— Да, и нужно собираться быстрее, — терпеливо пояснил Филипп, но в голосе его я уловила напряжение. — Ты можешь встать?

— Попробую…

Он придерживал меня, пока слезала с кровати. Голова кружилась, и я шаталась, но все-таки могла держаться на ногах.

— Отлично! А теперь пошли. Только, тихо, — предупредил Филипп.

Кое-как мы добрались до лифта. Интересно, почему нужно соблюдать осторожность? Мы бежим от кого-то? Любопытство пришлось оставить на потом, сил говорить не было, все они ушли на короткий путь до лифта.

Я не верила, что мы действительно выбрались на поверхность. Снег! Как зачарованная смотрела на снег и свои ноги, утопающие в нем.

— Это как сон, — вдохнула я полной грудью морозный воздух. — Мы на воле…

Только сейчас я осознала, что подземелье было тюрьмой, в которой я томилась бесконечно долго.

— Пойдем. Нам нужно спешить, — Филипп взял меня за руку и потянул за собой.

Ноги не слушались, и я упала в снег. Лицо обожгли миллионы кристалликов, но больно не было. Я готова была кувыркаться в снегу, пока не промокну. Только, сил не хватало, чтобы хоть пошевелиться.

— Я понесу тебя, — Филипп поднял меня, отряхнул, и в следующий миг я оказалась у него на руках. — Ты слишком слаба, чтобы идти самостоятельно. Лучше закрой глаза и спрячь лицо, идти будем быстро.

Я сделала так, как он велел, — с удовольствием уткнулась лицом в его куртку, вдыхая родной, пьянящий запах. Филипп натянул мне на голову капюшон и… полетел в прямом смысле слова. Моя спина чувствовала давление воздуха, что намекало на нешуточную скорость нашего передвижения. В какой-то момент любопытство одержало верх над осторожностью, и я оторвала лицо от Филиппа и повернулась навстречу ветру. В тот же миг задохнулась ледяной волной и подумала, что умираю.

— Я же велел не высовываться, — укорял Филипп. Он поставил меня на ноги, согнул пополам и постукивал по спине, выгоняя лишний воздух. Я безбожно кашляла и продолжала задыхаться. Из глаз текли слезы.

— Я не высовывалась, а просто посмотрела, — просипела я

— Прошло? — Филипп выпрямил меня и развернул к себе лицом.

— Почти, — кивнула я, с опозданием сообразив, как ужасно, должно быть, выгляжу с красным носом и заплаканными глазами. — Далеко еще? И куда мы идем? — с вызовом спросила я.

Филипп рассматривал меня какое-то время, а потом рассмеялся.

— Ты похожа на помолодевшего Деда Мороза. Нос один в один.

— Тебе бы так, — буркнула я и отвернулась. — Кто же знал, что ты вздумаешь полететь со скоростью самолета.

— А кого я предупреждал? — он снова развернул меня к себе и неожиданно поцеловал.

Как же давно это было в последний раз, что успела забыть ощущения. Губы терзали, язык ласкал, а дыхание согревало. Он скинул капюшон с моей головы и зарыл руки в волосы, крепче прижимаясь к губам. Теперь я уже задыхалась от длинного поцелуя, но ни за что бы в этом не призналась.

— Мы почти добрались. Забирайся и больше так не делай, — предупредил он, снова беря меня на руки.

Через несколько минут стремительного полета он опустил меня на землю, и я мгновенно потеряла дар речи.

— Что это? — единственное, что удалось выдавить.

На небольшой поляне, окруженной густым и белоснежным лесом, стоял сказочный терем. Именно таким он казался — небольшой, двухэтажный, с расписными ставнями и узорчатыми балконами, и с остроконечной крышей.

— Мое жилище, — ответил Филипп, явно довольный произведенным эффектом.

— Как? А там… под землей?..

— Там я провожу не так уж и много времени, — с улыбкой ответил он. — Предпочитаю общение с природой замкнутому пространству.

Еще бы! Тут и выбирать не из чего. Только меня почему-то не спросили о предпочтениях.

На яркие эмоции ушли остатки моих сил, и в дом меня Филипп опять вносил на руках. Он занес меня на второй этаж в небольшую комнату. Сил не осталось, даже чтобы как следует осмотреться. Единственное поняла, перед тем как уснуть, что в доме-тереме приятно пахнет деревом и уютом.

Филипп раздел меня и укрыл толстым одеялом.

— Холодно. Сейчас растоплю печь, и сразу потеплеет. Ты спи, теперь нужно набираться сил.

Все это я слышала, засыпая. Ответить уже не смогла.

Я иду по ледяному коридору. Он сказочно красив — стены, потолок и пол разрисованы морозными узорами, блестят на невидимом мне солнце. Я босая, но холода не чувствую. Смотрю на ноги и понимаю, что они не касаются поверхности пола. Я лечу, не как птица, нет. Я лечу, как дух, словно лишилась плоти.

Коридор выходит в зимний сад. Красота! Незнакомые мне карликовые деревья, в белом убранстве, окружают небольшую беседку, в которой кто-то есть. Немного жутковато заходить внутрь, но этот кто-то явно ждет меня. Я вижу только белый силуэт и понимаю, что это мужчина.

Нужно набраться сил и войти в беседку.

— Фаина. Пипа, не бойся, иди сюда, — зовет меня голос Витали.

Вот, значит, кто там? Я, не раздумывая, оказываюсь внутри и вижу его, как живого, даже еще красивее. Только… очень серьезного.

— Виталя, как я рада тебя видеть! — хочу броситься ему на шею, но он останавливает меня жестом.

— Нельзя. У нас мало времени, нужно поговорить.

— Но как?..

Я хочу, чтобы это продлилось дольше. Я так соскучилась!

— Слушай меня внимательно, — серьезность брата меня пугает. Он так себя ведет только тогда, когда я делаю что-то неправильно, и нужно наставить меня на путь истинный. — Ты расплачиваешься за меня. Я должен был стать их жертвой, но не успел…

— Что ты говоришь такое?! Какой еще жертвой?

— Меня должны были принести в жертву, но я ушел. Тогда они решили забрать тебя.

— А как это, жертва?.. Они секта какая-то?

— Тут все сложнее гораздо… — он хочет продолжить, но появляется едва различимый сначала и быстро нарастающий свист, вой. — Беги, Пипа! Беги быстро! Я не должен был звать тебя сюда.

Он злится и что-то кричит, и делает жесты к выходу. Я только понимаю, что нужно бежать. Вокруг воет уже со страшной силой. Я кричу, но не слышу ничего. Меня затягивает в коридор. Виталю не видно, он скрылся в сером и густом тумане.

Я не хочу… Хочу остаться с ним. Я так соскучилась!

Меня тормошили чьи-то руки, звали по имени, а потом подняли и прижали к чему-то теплому и знакомому. Никак не могу проснуться, в ушах все еще стоит нестерпимый вой.

— Это сон, всего лишь сон. А еще пурга… не бойся.

Так приятно, когда ты взрослая, а тебя укачивают словно ребенка. Я открыла глаза и улыбнулась. Он здесь, рядом… значит, можно ничего не бояться. Я обняла его за шею и крепче прижалась, воплощая затянувшееся желание — целуя горячую шею. И все равно, что разыгралась пурга, что порывы ветра сотрясают терем. Главное, что он рядом.

— Ты не бойся, дом крепкий, — прошептал Филипп, обдавая мое ухо жаром. — Ему все нипочем.

— А я и не боюсь, — мои губы нашли его и нахально заставили ответить на поцелуй. — Уже ночь? — спросила я, сообразив, что в комнате темно.

— Почти, — ответил он, покрывая мое лицо легкими поцелуями и расстегивая сорочку.

Руки Филиппа проникли под тонкую ткань и гладили мою спину. Я пошевелилась, помогая ему освободить меня от этой ненужной преграды. Он опустил меня на кровать и накрыл своим телом, целуя в губы, потом в шею, опускаясь все ниже. Когда его губы коснулись груди, я застонала от наслаждения. Какой же он нежный! Как трепетно ласкает мою грудь!

Филипп включил ночник над кроватью.

— Хочу видеть тебя. Не смущайся…

А я не могла не смущаться под его жадным взглядом, когда он ласкал губам грудь, а потом наблюдал, как она реагирует на ласки, как напрягаются соски под его пальцами.

— Ты такая красивая и естественная. Мне нравится смотреть на тебя.

Его глаза горели. Я видела, что он сдерживается, чтобы не сделать мне больно, оставаться нежным. А я хотела сама не знаю чего. Низ живота налился тяжестью, меня выкручивало от нестерпимого желания. Я хотела его со страшной силой, хоть и не знала, как это — быть с мужчиной.

Когда рука Филиппа погладила меня по животу и нерешительно двинулась вниз, я задрожала от волнительного предвкушения и робости.

— Раздвинь ноги, — попросил он, когда я сжала их в непроизвольном порыве стеснительности. — Хочу видеть тебя всю, твою страсть…

Он мягко, но настойчиво развел мои ноги в стороны и какое-то время рассматривал, то, что находилось между ними, что я считала самым сокровенным. Поверить не могла, что это я лежу перед мужчиной совершенно нагая с раскинутыми в стороны ногами.

— Ты такая страстная, — рука Филиппа потянулась ко мне, и я задохнулась от восторга, когда он коснулся меня там. — Влажная, нежная… — бормотал он, погружая пальцы в мою плоть и наблюдая, как она сочится влагой. — Я хочу, чтобы ты узнала, как это. Сейчас…

— Я тоже хочу тебя, — кое-как смогла ответить я. Голос срывался от страсти, я вся извивалась под его умелыми пальцами.

Что он творил со мной? То погружал пальцы во влажную щель, то легко теребил ими самую чувствительную точку. Я не могла терпеть эту сладкую пытку и начала стонать и извиваться.

— Боже мой, как я хочу тебя! — произнес Филипп, лишь на мгновение бросив терзать мою плоть, чтобы поцеловать. — Никогда не встречал раньше таких, как ты. Сама жизнь…

Филипп наклонился ниже, и я с ужасом осознала, что он собирается сделать. Лицо залила волна жара, когда его язык коснулся меня там. Пик был близок, и я едва не потеряла сознание, когда достигла его. Вся страсть выплеснулась в одном единственном крике, который эхом пронесся по дому.

— Я хотел, чтобы ты испытала это, — сказал Филипп, когда меня перестали сотрясать конвульсии оргазма. — Это помогает восстановить силы. Такие эмоции — самые полезные.

— И все?

Ушам своим не верила. Все это он проделал со мной ради того, чтобы я окрепла?

Я надела сорочку и отвернулась от него. Слезы обиды жгли глаза. Я так надеялась, что он испытывает хоть чуточку того же, что чувствую я. А это, оказывается, была всего лишь секс терапия?

— Что с тобой? — Филипп дотронулся до моего плеча. — Плохо чувствуешь себя? Через пару дней ты наберешься сил. Вот увидишь, как быстро ты окрепнешь.

— А что потом? — я резко села на кровати и схватилась за голову, которая нестерпимо заболела. — Что будет, когда я окрепну? Ты вернешь меня в подземелье? — слова давались с трудом. Голова болела все сильнее.

— Да что с тобой?! — удивился он. — Я же хочу, как лучше, без позволения главы вывез тебя сюда…

Я посмотрела на него. Он это серьезно? Выкрал меня? Что же будет ему за это?

— Что со мной делают? — решилась спросить я. Собственно, идиллия любви и счастья уже разрушилась до основания. Я поняла, что по-прежнему являюсь для него клиенткой, за которой приятно наблюдать.

— У тебя забирают жизненную энергию, — немного подумав, ответил Филипп.

— Зачем?!

Хотелось закричать, я еле сдерживала себя, чтобы говорить спокойно. Отголоски недавней страсти все еще вспыхивали в мозгу, мешая мыслить разумно.

— Твоя энергия идет на восстановление матушки земли. Энергия женщины способна творить чудеса.

— А я? Что будет со мной, когда вы заберете всю энергию?

Я смотрела на Филиппа и пыталась угадать его чувства. На красивом лице явственно читалась борьба, только, чего и с чем понять не могла. Он сейчас напоминал религиозного фаната, который с молоком матери впитал безумные идеи по спасению мира, и свято верит в них.

— Не думай об этом. Все будет хорошо, — скороговоркой произнес он.

— Как я могу?!. Ты понимаешь, что говоришь сейчас?! Это же касается меня, а ни кого-нибудь еще. Как я могу не думать, что ждет меня в будущем?

Господи, как же болит голова, нестерпимо, до тошноты. Но я должна высказать ему все!

— Кем вы себя возомнили? Спасителями земли?! И вы решили принести меня в жертву ради ее спасения?

Филипп дернулся, как от удара. Я отчетливо вспомнила свой сон и слова брата про жертву.

— Скажи, на моем месте должен быть Виталий? Да?

Он молчал, а мне становилось все противнее.

— Он разрушил ваши планы, тем, что умер? И я стала компенсацией? Третий сорт не брак? Да? Что же ты молчишь?!

Я уже почти кричала. Слезы лились по щекам от разочарования и злости, а еще от боли, потому что мне казалось, что голову медленно распиливают сразу на несколько частей. Меня трясло от слабости, еле удерживала вертикальное положение.

— Фаина, успокойся. Тебе вредно сейчас так волноваться…

— Успокоиться?! Могу ли я, когда ты несешь такой бред? Посмотри на меня, — потребовала я, когда поняла, что он прячет глаза. — Скажи мне, что ты чувствуешь? Как относишься ко мне?

— Ты мне нравишься, — ответил он, так и не рискнув взглянуть на меня. — Очень нравишься, — добавил чуть тише.

— И ты готов принести меня в жертву? Позволить высосать из меня все силы и выбросить, как ненужный хлам?

Если я думала, что Филипп хоть чуточку чувствует себя виноватым, то сильно ошибалась. Он неожиданно выпрямился и посмотрел на меня холодно и сурово. Куда только подевался тот страстный мужчина, что был со мной всего несколько минут назад?

— Ты не понимаешь, о чем говоришь. Наши желания не имеют значения, когда речь идет о земле!

— Куда уж нам…

Я хотела, чтобы он ушел и немедленно. Не могла больше смотреть на броню, сквозь которую не способно проникнуть ничего разумное, человеческое.

— Мы выполняем свой долг. И ты ничего не сможешь с этим поделать.

— Уходи, — с трудом выговорила я. Сил сидеть уже не было, и я опустилась на кровать. — Оставь меня одну, я спать хочу.

Не пойму почему, но мне важно было прогнать Филиппа. Не чтобы он сам ушел, чувствуя себя победителем, а чтобы ушел он по моей воле. Хотя, о чем я рассуждаю? Как можно прогнать человека, в чьей власти ты находишься? Все зря… Бессмысленные порывы спасти себя и свою любовь.

Филипп ничего больше не сказал, не дотронулся до меня. Просто встал и ушел, чему я отчасти была рада. Теперь можно закрыть глаза и попытаться уснуть, если смогу забыть его губы, руки… и то, каким он стал после.

ГЛАВА 12

Разбудили меня голоса, и я сразу вспомнила, где нахожусь. Один голос принадлежал Филиппу, второй мне был незнаком. О чем говорили, не могла разобрать, но догадывалась, что обо мне.

Я встала с кровати, стараясь не шуметь. Чувствовала себя, как после продолжительной болезни — слабость во всем теле мешала двигаться уверенно, приходилось держаться за стены. Но сильнее слабости во мне жила уверенность, что очень важно подслушать, о чем говорят. И что от того, смогу ли я это сделать, каким-то образом зависит моя жизнь.

Спасибо двери, которая не скрипнула, когда я выходила на лестницу. Голоса стали громче.

— Говори тише, она может проснуться, — услышала я предостережение Филиппа.

— Ты должен сегодня же вернуть ее обратно.

Говорящий был зол, как поняла по интонации и стальным ноткам. Слова чеканил, и голос его не слушался, говорить тише не получалось.

— Я никому и ничего не должен! — Филипп не уступал ему в упрямстве. Я прямо представила, какое сейчас у него надменное выражение лица. — Забыл, с кем разговариваешь?

— Ты нарушаешь закон, — настаивал собеседник.

— Ей необходимо восстановить силы. Передай главе, что мы пробудем здесь два дня.

— А чего ты с ней возишься? — в голосе мужчины появилась подозрительность. — С каких это пор тебя волнует состояние жертвы?

Меня передернуло от этого слова. Опять вспомнила свой сон. О чем хотел предупредить меня Виталя?

— Повторяю, — медленно процедил Филипп, и прозвучало это угрожающе, — не нужно мне указывать, как поступать. Через два дня я верну ее, и процедура продолжится…

Вот, значит, как он решил? Два дня меня подпитывать свежим воздухом и волей, чтобы потом опять заточить в подземелье и вытягивать жизненные соки?

Силы оставили меня, и я с трудом вернулась в кровать. В голове лихорадочно бились мысли — что предпринять, как выпутаться из всего этого? Помогать мне никто не собирается, это я сейчас отчетливо поняла. Все манипуляции Филиппа были нацелены на продление пытки, на извлечение еще большей выгоды из моего организма. Я понимала, что собираются меня медленно убивать. Если я не воспользуюсь возможностью бежать сейчас, другая уже вряд ли представится. Но для того, чтобы бежать, нужно окрепнуть. В теперешнем состоянии я не смогу пройти и нескольких метров в заснеженном лесу. О том, как буду выбираться из леса, я предпочла не думать. В конце концов, не вижу разницы между замерзнуть в лесу и сгнить заживо в неволе, крутя ненавистные палочки. Первое даже казалось предпочтительнее.

Филипп зашел в мою комнату через несколько минут. Значит, гость уже отправился восвояси. Я сделала вид, что только что проснулась.

— Как чувствуешь себя? — поинтересовался он будничным тоном, словно не было вчерашней ссоры, и это не он только что рассуждал, насколько медленно меня нужно убивать.

— Не очень. Кружится голова…

— Я принесу завтрак, а потом мы с тобой погуляем. Тебе сейчас нужно как можно больше находиться на свежем воздухе, в общении с природой.

Что я и собираюсь предпринять в скором времени, подумала про себя, слиться с природой, возможно, навечно.

— Можно мне принять душ?

Я плохо представляла, как буду это делать, но до ужаса хотела оказаться под струями обычной, человеческой, воды, обладающей волшебным свойством смывать негатив.

— Я помогу тебе, — кивнул Филипп. Ни сочувствия, ни сожаления, ни доброты в его лице не было. Сплошное равнодушие, которое подавляло. Как ни старалась, не могла отделаться от воспоминаний, каким он был вчера, до того, как стал самим собой. Какой Филипп был настоящий — тот, что ласкал меня вчера иди этот — равнодушный и холодный?

Он помог мне встать с постели и, придерживая за талию, довел до ванной, что была рядом с моей комнатой, на том же этаже.

Когда он взялся за края сорочки, чтобы помочь мне раздеться, я слабо запротестовала, попросила оставить меня одну.

— Ты еле стоишь на ногах и можешь потерять сознание от слабости, — отклонил он просьбу. — Я уже видел тебя, так что прекрати вести себя, как ребенок.

Все так же равнодушно он принялся снимать с меня сорочку. Я почувствовала его ненамеренные прикосновения к коже и поняла, что возбуждаюсь. На глазах выступили слезы бессилия перед этим примитивным инстинктом, с которым я не могла совладать. Достаточно было ему приблизиться, как я начинала мечтать и несбыточном. Хотела ненавидеть его и не могла. Понимала, что люблю чудовище, и не знала, как с этим бороться.

— Думаю, что тебе удобнее будет в ванне, — не глядя на меня, сказал Филипп и пустил мощную струю в керамическую емкость в форме кувшинки. Все время он не переставал меня поддерживать, но так отстраненно и равнодушно, что я не выдержала и заплакала.

Увидев слезы, Филипп истолковал это по-своему.

— Скоро тебе станет лучше, потерпи. Уже сегодня почувствуешь прилив сил.

Он помог мне забраться в ванну и опустил в горячую, но не обжигающую воду. Я откинулась на специальную подушку и закрыла глаза от невольного наслаждения.

— Полежи немного, а потом я тебя вымою, — донесся до меня голос Филиппа.

Я открыла глаза и посмотрела на него. Все так же равнодушно, можно даже сказать изучающее, он рассматривал меня в воде. Стало так противно, что захотелось сжаться в комок, чтобы у него не осталось возможности ничего видеть. Я бы так и сделала, если бы силы позволили, но их хватило только на просьбу оставить меня одну хоть ненадолго.

— Вернусь через несколько минут.

Какое же облегчение испытала, когда дверь за Филиппом закрылась, и я осталась одна. Если бы можно было еще ни о чем не думать, просто наслаждаться купанием. И почему именно моя жизнь превратилась во что-то непонятное, а сейчас над ней и вовсе нависла угроза? Они все одержимы безумной идеей спасения своей земли. Сумасшествие какое-то! Для них человеческая жизнь ничего не значит, лишь бы не страдала земля. Возможно, отчасти они и правы, но какие методы используют во имя спасения!

Мне вдруг до ужаса стало жалко их женщин, которые рождались, чтобы мучиться, даже не осознавая этого, с гордостью неся крест. В их мире было место только мужчинам, а женщины в лучшем случае годились для плотских утех. Поразительное свинство, неоправданная гордыня и потрясающий эгоизм!

Я пыталась припомнить те редкие моменты, когда Филипп сбрасывал маску надменности, становился похожим на обыкновенного человека. Ведь было же такое! Значит, он не родился злодеем? Это общество, которое вырастило его и приблизило к верхушке власти, сделало его таким. Не могла я думать о нем спокойно. Невольно вспоминала поцелуи, ласки… и начинала возбуждаться. Господи, это наваждение какое-то — я хотела бежать от человека, без которого не могла жить. Я даже не знала, какое из живущих во мне чувств к нему сильнее — любовь или ненависть.

Размышления прервал приход Филиппа. Без предисловий он взял флакон с гелем, выдавил немного на руку и начал намыливать мне плечи, спину, руки… Когда коснулся груди, я почувствовала истому во всем теле и украдкой посмотрела на него. Смуглый, в футболке с коротким рукавом, с немного растрепанными волосами он выглядел, как обычный человек. Выдавив еще немного геля, он вернулся к моей груди и принялся, не спеша ее намыливать, плавно обводя руками, задевая пальцами напрягшиеся соски. Он не смотрел на меня, а я пыталась скрыть возбуждение и тайком наблюдала за ним. О чем он сейчас думает, интересно? Не может же он ничего не испытывать, касаясь моего тела?

Как я ни старалась, скрыть возбуждение не получилось. Когда рука Филиппа скользнула на живот, а потом еще ниже, я не удержалась и тихо застонала, подаваясь вперед. Но длилось это секунду, он тут же убрал руку и приступил к мытью ног.

Он так старательно исполнял обязанности банщика, что даже запыхался, бедный. Лоб покрылся испариной, впрочем, причиной ее появления скорее всего послужила жара в ванной. Это мне было хорошо в воде, а ему, наверное, не очень.

— Встань, ополосну тебя, — велел Филипп, когда тщательно промыл все пальцы на моих ногах. — Не стоит тебе слишком долго тут находиться. Влажные пары полезны, когда в меру.

Надо же, какая предусмотрительность! Все усилия направил на то, чтобы жертва как можно быстрее восстановила силы. Сплошная польза, как ни крути. Только мне-то с нее что? Чувствовала себя свиньей, которую откармливают специально чтобы забить. Только свинье повезло больше, она не умела думать. Я же делала это постоянно и постепенно сходила с ума от собственных мыслей. Если так и дальше пойдет, то до полного истощения я дойду уже в бессмысленном состоянии. Если не найду возможность сбежать…

Филипп поливал меня из душа, смывая остатки пены. Потом завернул в огромное банное полотенце и помог выбраться из ванны. Я пыталась не обращать внимания на его близость, но получалось плохо. В замкнутом влажном пространстве я острее ощущала его запах, ни с чем несравнимый. Видела, как вздымается его грудь, как непослушные пряди волос лезут в лицо, мешая ему. Хотелось убрать их или это было неосознанное желание притронуться к нему. Он вспотел, и на футболке проступили мокрые пятна. Как же он сейчас был похож на обычного человека, а не на суеверного безумца, обладающего магическими способностями.

— Оденься. В шкафу ты найдешь все необходимое, — велел Филипп, когда в сопровождении пара мы вырвались из ванной в прохладный воздух спальни. — Справишься? Или помочь тебе?

— Как-нибудь сама.

Ответ прозвучал грубее, чем планировала. Агрессия шла вразрез с чувствами, что испытывала, глядя на него. Она проскальзывала, как защитная реакция на несправедливость, и контролировать ее я не могла. А надо бы, если хочу притупить его бдительность и попытаться сбежать отсюда. Что он сказал? Я проведу здесь еще пару дней. Сколько у меня времени для осуществления плана? День, два?.. Вряд ли стоит рассчитывать на два дня. Были бы силы, предприняла бы побег уже сегодня. Но физически я была все еще слаба. Нужен хотя бы один день, чтобы окрепнуть. А потом… потом буду действовать по ситуации.

— Жду тебя на кухне. Позавтракаем, а потом выведу тебя на прогулку.

Как собачонку. Вымою, покормлю, выгуляю, полюблю… На последней мысли запнулась. Как-то не вписывалась она в логический ряд. А так хотелось! В глубине души не могла не мечтать о повторении блаженства. Сильнее хотела только оказаться дома, проснуться и понять, что приснился страшный сон.

В шкафу нашла толстый свитер и джинсы. Все оказалось впору, и я с удовольствием облачилась в нормальную одежду, а не дурацкий халат. Даже носкам с начесом обрадовалась, как сундуку с сокровищами. Как мало мне стало нужно для счастья! Обычная одежда, а я чуть не расцеловала шкаф от восторга.

Еще на лестнице я почувствовала аппетитные запахи, доносящиеся с кухни. На запах и шла, так как точно не знала, где находится это царство кулинарии.

Филипп стоял у плиты и что-то помешивал в сковороде. А я-то думала, кто ему тут готовит? А он, оказывается, сам? И никаких ублажительниц? Или он и их тоже периодически вывозит сюда для восстановления сил?

Разыгравшийся аппетит не позволил и дальше изводить себя сарказмом и ревностью. Я уселась за стол на манер почетной гостьи и принялась рассматривать кухню. Огромная, обставленная современной мебелью с встроенной техникой. Такие я видела только по телевизору. Все такое чистое и блестящее. Кто же у него тут убирается?

Филипп уже переоделся после купания, сменил футболку и джинсы на сухие. Он гармонично вписывался в обстановку кухни, как самый яркий ее элемент. Выбивался из общей гармонии цветастый фартук, которым он подвязался. Я чуть не рассмеялась, когда он, со сковородой в руках, повернулся, и я разглядела это буйство флоры. Еле сдержалась, предугадывая его реакцию.

— Яичница с колбасой и помидорами подойдет? — деловито спросил он, ставя сковородку в центр стола и доставая из буфета тарелки и вилки.

Я так проголодалась, что съела бы яйца и сырыми. А от запаха вообще сходила с ума. Но признаваться не собиралась, а лишь снисходительно кивнула головой.

— Тогда, налетай! — он снял со сковороды крышку и сунул мне в руку лопатку. — Накладывай, сколько хочешь, а я пока организую напитки. Ты что будешь, чай, кофе?

— Молоко, — решила повредничать я. — Теплое, пожалуйста.

На него я уже не смотрела, накладывая аппетитное месиво, божественно пахнущее. Никогда не пробовала такой вкуснятины! Да он просто бог кулинарии! И колбаса… это так по-человечески.

— Ну, как? — поинтересовался он, ставя передо мной стакан молока.

— Вкусно, — решила я быть честной. — Обалденно! — не удержалась, добавила.

Филипп неожиданно рассмеялся, а я чуть не подавилась. Интересно, по какому поводу веселье? Цирк ему тут не устраивали и в клоуны не записывались! Я с возмущением уставилась на смеющегося него.

— Ты так ешь, как будто в последнее время тебя кормили не изысканными блюдами, а баландой.

— Соскучилась по колбасе, — моментально нашлась я с ответом. Не дождется он больше похвалы от меня.

Филипп сел напротив меня и принялся гипнотизировать взглядом, прихлебывая из маленькой чашки ароматный черный кофе. Я обожала кофе по утрам. Зачем только потребовала молока? Лишила себя забытого удовольствия. Решив, что виновато молоко, я залпом осушила стакан, чтобы оно не маячило передо мной.

Есть под пристальным наблюдением становилось все более неудобно по мере утоления аппетита.

— Может, займешься делом, — сварливо спросила. — А то мне кусок в горло не лезет.

— Не сказал бы, — опять рассмеялся он. — Исчезают с тарелки только так.

— А теперь не лезет. Чего вылупился? И почему сам не ешь?

— Мой завтрак — чашка кофе, — умозаключил Филипп. Вид у него, при этом, прямо профессорским стал.

— Интересно… А там, значит, ты ел исключительно из чувства солидарности?

Не хотелось даже думать о противном подземелье, не то что называть его вслух. Сразу вспоминались страшные женские лица, красивые мужские, повсеместная раздражающая зелень и блеск черного. От отвращения передернула плечами, что не укрылось от Филиппа.

— Что-то не так? — всполошился Филипп. Ну точно наседка. — Получилось невкусно?

— Нормально, — буркнула я. Идиллия семейного завтрака развеялась от мрачного видения подземелья. Я буду не я, если не найду способ сбежать от этого соблазнительного тирана и всей их ненормальной шайки.

ГЛАВА 13

Теперь я понимала, чем их мир отличается от нашего. На первый взгляд все то же самое, даже смена времени года такая же, как у нас. Но тут все идеальное, куда ни глянешь. Чем-то деревья в лесу, особенно сейчас, в белом убранстве, как в соболином меху, напоминали мне их мужчин. Такие же красивые и надменные, лишенные сострадания и простых человеческих радостей. Здесь совершенно нет ветра, словно и ему запретили дуть, чтобы не нарушить идеальную картину спокойствия. На небе ни единого облачка, и что-то мне подсказывало, что тут всегда так. Но это же противоестественно для зимы, когда чаще наползают снеговые тучи и можно неделями ждать скупого солнечного света. Интересно, есть ли тут звери? Или к ним у населяющих этот мир мужчин примерно такое же отношение, как к своим женщинам? Хотя нет, судя потому, в каком дефиците у них тут мясо, животных либо очень мало, либо к ним относятся, как к святыне.

Я брела по ровной, утоптанной тропинке и не могла не думать, что ходят тут преимущественно одни мужчины. Судя по серости женских лиц, они годами, а то и десятилетиями не видят дневного цвета. Что же за гадство тут творится? И как можно допускать такое?

— Что-то ты сегодня молчаливая какая-то? — раздался за спиной голос Филиппа.

Он сопровождал меня на прогулку, разве что в ошейник не заковал. Шел на определенном расстоянии, не сокращая и не увеличивая его.

— А толку с тобой разговаривать? — буркнула я себе под нос, но он расслышал.

— В каком смысле?

— А в таком! — я резко развернулась, так что он чуть не налетел на меня. Выглядел при этом ошеломленным, чему я тихо порадовалась — хоть так удалось на время стереть маску надменности с этого красивого лица. — Еще ни на один вопрос ты мне не ответил? Или ты хочешь, чтобы я беседовала с тобой на отвлеченные темы? Может, поговорим о литературе? Или театре?

— У нас нет ни театров, ни книг, — без тени улыбки ответил он, уже успев совладать с собой.

— Естественно, зачем они вам?

Если кучка особей мужского пола считает себя идеальными во всех отношениях, то зачем им нужно просвещение и духовное воспитание. А их забитые женщины, наверное, и вовсе о таком не слышали.

— Но я люблю читать книги и часто бываю в ваших театрах.

Теперь настал мой черед удивляться. Скажите пожалуйста, да он ценитель прекрасного.

— Что еще ты хочешь узнать? — все так же спокойно поинтересовался Филипп.

— У меня единственный вопрос, на который ты отказываешься отвечать. Зачем я тут?

Я заметила колебания на его лице, и робкая надежда зародилась в душе. Быть может сейчас я что-то узнаю, хоть самую малость.

— Я не могу тебе на него ответить… пока, — добавил Филипп после паузы, и у меня в душе опять все опустилось. — Могу сказать лишь, что так вышло.

— Что значит вышло?! — я едва ли не кричала. Гнев накатил такой силы, что распирал изнутри. Мне хотелось обхватить его точеную шею руками и душить, пока не расскажет правды. Хотелось бить его по красивому лицу, пока оно не превратиться в кровавую маску, чтобы стереть это безразличное выражение. А лучше всего мне ослепнуть и оглохнуть прямо сейчас, чтобы не видеть и не слышать его. Может хоть так станет легче, да смогу умереть спокойно. Хотя этого мне, скорее всего, ждать осталось недолго. Если не найду возможности сбежать… О том, что ждет меня в этом мире, пусть и на воле, старалась не думать раньше времени. — Что значит вышло? — повторила я, и на глазах выступили слезы. Злость сменилась отчаянием. Не может свободолюбивая птица жить в клетке. А я себя сейчас чувствовала именно такой.

Я отвернулась от него, не желая показывать слезы, и ускорила шаг, насколько хватило сил. Но буквально через секунду Филипп схватил меня за руку и повернул к себе лицом.

— Если я скажу, что ты оказалась здесь случайно, тебе станет легче? — всматривался он в мое заплаканное лицо.

— Тогда почему вы меня не отпустите домой? — всхлипнула я.

— Это против правил. Совет не позволит уйти тебе, да и опасно отпускать человека, который знает про наш мир.

— Хорошо. Тогда разрешите мне жить тут, но так, как я того хочу.

— Это против правил. Женщинам тут отведена определенная роль, а ты лишь одна из них.

— Но я не ваша женщина! — снова закричала я. Это уже напоминало начало истерики. Я вся затряслась, и Филипп был вынужден прижать меня к себе.

— Успокойся, тебе вредно сейчас нервничать.

— Да что ты заладил: вредно, успокойся… Как может быть вредно что-то тому, кого принесли в жертву?!

Я вырывалась и рыдала. Мне уже было все равно, как я выгляжу, что он подумает… Лишь бы не видеть и не слышать его.

Филипп вынужден был меня отпустить, чтобы я сама же себе не навредила. Я побежала, куда глаза глядят. Но надолго меня не хватило — силы оставили почти сразу же, и я повалилась в снег. Филипп вытащил меня и принялся отряхивать. Но к тому моменту я уже еле стояла на ногах, и всю обратную дорогу к дому он нес меня на руках.

К обеду я не спустилась, хоть Филипп и настаивал. Не то чтобы я чувствовала себя уж больно плохо, просто мне хотелось, чтобы он так думал. На самом деле, когда истерика закончилась, и я отлежалась с час, то поняла, что ко мне возвращаются силы. Но следовало копить их и прикидываться слабой. А еще мне нужно было разработать план побега. И совершить его я решила этой ночью. Хоть Филипп и говорил, что уйдем мы отсюда послезавтра, но планы его могли запросто измениться. А для меня это был последний шанс.

Я уже откровенно томилась от скуки, когда Филипп решил нанести мне визит.

— Как ты себя чувствуешь? — с порога поинтересовался он.

В черном пуловере и джинсах он выглядел так, словно только что сошел с глянцевой обложки журнала. Волосы мягкими и гладкими волнами обрамляли будто высеченное из мрамора лицо. Я пыталась прочитать на нем хоть какие-то чувства, но напрасно. Филипп смотрел на меня равнодушно, как на случайную прохожую, с которой он встретился в толпе таких же незнакомцев.

— Не очень, — соврала я, играя роль. — Слабость во всем теле.

— Я тебя привел сюда, чтобы восстановить силы, — скривился он. — А твои истерики слабо этому способствуют.

— Ну извините, — съехидничала я и отвернулась к стене. Не могла больше смотреть на весь этот лоск без единой капли человечности. — Такая уж уродилась.

— Могу провести восстанавливающий сеанс, — предложил Филипп, и снова его голос прозвучал до противного скучно.

Я представила, как его руки касаются моего тела, и жар не заставил себя ждать, заливая лицо и шею. Если я даже от мысли об этом так возбуждаюсь, то что будет, когда он приступит к делу. Ну уж нет! Снова чувствовать себя униженной и сгорающей от неудовлетворенной страсти я отказывалась.

— Спасибо! Как-нибудь сама. Мне просто нужен покой. Думаю, завтра я буду намного бодрее.

И очень надеюсь, что далеко отсюда. Я слабо себе представляла, куда пойду и что буду делать, лишь бы оказаться подальше от него и его чертовой колонии, населенной такими же придурками.

— Ты ничего сегодня не ела, а это тоже не способствует восстановлению.

И зачем он только заговорил об этом? Мой желудок сразу недовольно заворочался и заурчал. Я даже испугалась, что Филипп может услышать, поэтому поспешно произнесла:

— Аппетита нет совершенно. От мысли о еде даже мутит.

Какой там мутит! Да у меня перед глазами плавали котлетки, пельмени… Я бы сейчас целую корову съела, вместе с костями.

— Ужин будет через два часа. Жду тебя внизу. Если не спустишься сама, сделаю это силой.

— Хорошо, — все так же деланно слабо отозвалась я, а про себя подумала, что скорее бы эти два часа пролетели. Поужинать мне нужно обязательно. Иначе я потеряю сознание в лесу от голода и замерзну в ближайшем сугробе.

Время тянулось мучительно медленно. Стрелки часов, что тикали на стене, словно кто-то приклеил. Лежать я больше не могла и устроилась сидя в подушках. Больше тут нечем было заняться, разве что бесцельно слоняться по комнате. Ни книг, ни телевизора… чем они вообще тут живут? Фанатичной идеей спасения земли? Кучка ненормальных садистов!

Когда с кухни до меня стали доноситься запахи готовящейся еды, лежать стало совсем невыносимо. Тогда я решила обследовать окно, на предмет, легко ли оно открывается. То, что до земли было не так уж и далеко, я уже знала — стандартная высота второго этажа. Двух простыней должно хватить. Если что, еще и сорочку свою пущу в расход.

Обычные деревянные рамы с примитивными шпингалетами, сразу же убедилась я и тихо порадовалась. Попробовала открыть окно, и поняла, что поддается оно легко и беззвучно. Вот и отлично! Осталось притупить бдительность Филиппа настолько, чтобы он спал спокойно всю ночь и не хватился меня до утра. А поэтому я снова вернулась в постель и добросовестно ждала его прихода, мучимая сильнейшими позывами голода.

Как и обещал, пришел он через два часа, когда я уже окончательно извелась и выглядела, наверное, как самая настоящая больная. Хорошо хоть он мысли мои не читает, иначе сразу бы понял, что глаза у меня блестят не от лихорадки, а руки трясутся не от слабости.

Филипп помог мне встать и надеть халат. В данный момент меня даже не взволновала его близость. По лестнице я спускалась старательно плохо, все время спотыкаясь. Он вынужден был поддерживать меня, а в какой-то момент и вовсе подхватил и донес до стола на руках. Кажется, играть роль у меня получалось хорошо.

Я не могла ни оценить старания Филиппа. Стол был сервирован в лучших традициях романтического ужина. В богатом, украшенном позолотой подсвечнике горели три свечи. Бутылка шампанского охлаждалась в ведерке со льдом. Бокалы и приборы блестели так, что даже слепили. Правда стул у него выдвинуть элегантно не получилось, потому что держал меня на руках. Пришлось действовать ногой, что получалось плохо. Тяжелый стул не поддавался, и Филипп тихонько ругался, вызывая у меня улыбку, которую я старательно прятала. Так приятно было его помучить, что я даже крепче обхватила его шею. И тут же пожалела, вдохнув его запах и почувствовав губами тепло его кожи.

Наконец, он меня водворил за стол, расстелил на коленях салфетку и сам опустился на соседний стул, восстанавливая дыхание. Пахло умопомрачительно — смесью мяса и овощей, у меня даже голова слегка кружилась в предвкушении какой-то вкуснятины. Но опять же, я старалась не подавать виду — сидела и скептически оглядывала стол.

— Пока ужин доходит, — Филипп кивнул на духовой шкаф, где красовалось что-то под золотистой корочкой, — предлагаю выпить по бокалу шампанского. Надеюсь, тебе оно не повредит.

Нет, конечно. Накроет только, как медным тазом, с голодухи-то, а так совершенно не повредит. Но бокал я выпить себе позволю, просто потому что уже сто лет не пила этот напиток, который считался у меня самым любимым. Да и интересно попробовать, отличается ли их шампанское от нашего.

Может немного сладковато, на мой вкус, сделала я вывод, пригубив прохладную пенящуюся жидкость. Перед этим, конечно, все было как положено — Филипп произнес тост за мое здоровье (лицемер чертов!), и мы с ним чокнулись, как старые добрые друзья. Здоровья он мне желает! Как только их земля носит таких? Хотя, что тут удивительного. Она, как все хозяева, падка на лесть и преклонение.

Когда Филипп достал из духовки стеклянную емкость, я едва не потеряла сознание от голода. Пришлось даже вцепиться в стул до боли в руках. Мне хотелось немедленно наброситься на то, что оказалось передо мной на тарелке, дымилось и источало самый прекрасный в мире аромат. Но я заставила себя чинно взять вилку, отковырнуть кусочек, подуть на него и даже понюхать, прежде чем отправить в рот. Восхитительно! Я чуть не сказала этого вслух, вовремя прикусив язык. Из чего это приготовлено? Чувствовалось, что в блюде есть баклажаны, букет каких-то трав, незнакомых мне, но безусловно подчеркивающих вкус. Я пыталась определить, есть ли тут мясо? Какие-то кусочки, по составу похожие, попадались, но что-то мне подсказывало, что это не мясо. Скорее всего, соя или спаржа, как достойный заменитель. Но общего впечатления отсутствие мяса не портило. Блюдо можно было отнести к шедеврам кулинарного искусства.

— Как оно называется? — спросила я, когда утолила первый голод и справилась со слюноотделением и головокружением.

— У нас его называют корак. А вообще это разновидность вашей мусаки.

Греческая мусака? Никогда бы не подумала. Это блюдо напоминало ее очень отдаленно, разве что количеством слоев ингредиентов.

— Вкусно, — решилась я на похвалу, стараясь, чтобы голос мой не звучал слишком восторженно.

— Я старался, — опять по-мальчишечьи улыбнулся Филипп.

Реакция моего сердца не заставила себя ждать. Оно болезненно сжалось, что я даже невольно скорчила гримасу. Ну почему он временами ведет себя так, словно является самым прекрасным мужчиной на свете? Почему не разрешит мне ненавидеть себя, как того заслуживает? Ведь это все тот же Филипп, который завтра снова планирует пустить меня в расход.

— Что случилось? Тебе плохо?

— Голова закружилась, — соврала я. — Уже прошло…

И все-таки мне хотелось запомнить его навсегда. Я тайком любовалась его лицом, каждой черточкой. Впитывала в себя его красоту и только сейчас позволяла себе думать, что окажись мы в других условиях, и мое чувство, возможно, имело бы шанс на взаимность. Да, это была иллюзия, рожденная парами алкоголя, но в тот момент мне так хотелось в нее верить. Глаза жгло от невыплаканных слез, но я старательно улыбалась и глотала шампанское, чтобы хоть чуть-чуть притупить дикую душевную боль.

Ужин подходил к концу. Я знала, что через считанные минуты все закончится, и растягивала их, как могла. Просить второй раз добавку не рискнула, иначе Филипп догадается о моем притворстве и усилит бдительность. Настала пора говорить «спасибо» и вставать из-за стола. Что я и сделала, собрав всю свою волю в кулак.

Филипп тут же оказался рядом со мной. Наверное, испугался, что я могу потерять сознание, теперь уже от обжорства. Не смогла удержаться и заглянула в его глаза, которые тут же начали темнеть. Он стоял так близко, что я чувствовала тепло, исходящее от него. Ну протяни руку, дурочка, дотронься до него в последний раз. Ведь в лесу тебя ждет почти верная смерть. Именно этого я опасалась больше всего, а не того, что он меня поймает.

Я подняла руку и кончиками пальцев коснулась его щеки. Он тут же перехватил ее и прижал ладонью к своим губам. По телу моему побежали мурашки, а ноги тут же подогнулись в коленях, так что Филиппу пришлось подхватить меня. Наши губы, казалось, сами потянулись друг к другу и слились в жарком поцелуе. Я отдавалась ему вся, пытаясь нацеловаться на всю мою недолгую оставшуюся жизнь. Руки Филиппа блуждали по моему телу, и вот уже халат валяется у ног, а губы его целуют мою грудь сквозь тонкую ткань сорочки.

Он подхватил меня на руки и перенес в гостиную, опустил на пушистый ковер возле ярко пылающего камина. Ткань сорочки поползла вверх. Его руки прошлись по моему телу, интимно лаская его и снимая сорочку. И вот я уже лежу перед ним совершенно нагая, сгорающая от страсти, которую так желаю и ненавижу одновременно. Филипп снова склонился надо мной и прикоснулся к груди, накрывая сосок губами и заставляя меня стонать и выгибаться ему навстречу. Рука его гладила мой живот, спускаясь все ниже, пока не добралась до внутренней поверхности бедра. Он легко согнул одну мою ногу в колене, да я и не сопротивлялась. Все мои желания были сосредоточенны на одном, чтобы он поскорее коснулся заветного бугорка. Но Филипп сделал это лишь мимолетно и тут же вернулся к животу и к груди.

— Ты уже такая влажная, — выдохнул он мне в губы, накрывая их своими. — Я безумно хочу тебя, — прервал он поцелуй, возвращая руку к самому сокровенному, погружая пальцы в мою плоть, принимаясь терзать ее в сладостной пытке.

— Так возьми меня! — взмолилась я. Пусть это случится сейчас. Не хочу умирать, так и не познав, как это быть с мужчиной.

— Не могу, — простонал он. — Но я сделаю тебе хорошо.

И он принялся осыпать поцелуями мою шею, грудь… спускаясь все ниже. Только тут до меня дошел смысл его слов. Снова, в силу каких-то неизвестных мне обстоятельств, он не доведет начатое до конца. Продираясь сквозь всепоглощающую страсть, эта мысль достигла моего сознания. Я так не хочу! Мне надо или все, или ничего!

Я резко оттолкнула Филиппа, так что он упал на спину. И плевать, что он может догадаться о моем притворстве, поймет, что я гораздо бодрее, чем прикидывалась. В данный момент меня интересовало только то, как сделать так, чтобы он больше не смел ко мне прикасаться.

— С ума сошла? — Филипп сел и возмущенно смотрел на меня.

— Не смей меня больше трогать никогда, ты, похотливая скотина!

Я смотрела на него, даже не пытаясь замаскировать ненависть.

— Да что с тобой? — он выглядел растерянным.

— А ты не догадываешься? — больше всего мне сейчас хотелось плюнуть ему в лицо.

— Ты злишься, от того что я не могу быть с тобой, — осенило его.

— Ответь мне на один простой вопрос, — я уже тоже сидела рядом с ним, одетая в сорочку, — для кого или для чего ты бережешь меня?

Я с волнением наблюдала за сменой эмоций на его лице — от упертого желания играть в молчанку, до решения сказать мне правду.

— Ты представляешь для нас двойную ценность. Потому что ты девственница и жительница другого мира, — наконец, заговорил он. — Не представляешь, какая мощь сокрыта в тебе, как много пользы она способна принести нашей земле…

Больше я его не слушала. Только сейчас я осознала всю меру его фанатичности. Он ничем не отличается от всех тех мужланов, что допрашивали меня на совете. И он никогда не пойдет против них и своих законов. Да и не надо ему это. Для него я лишь очередная игрушка, коих у него много.

— Проводи меня в комнату. Я спать хочу, — попросила я, не глядя больше на него. В душе любовь боролась с отвращением. И я даже не знала, кто мне более противен: он со своими фанатичными убеждениями или я, находящаяся под властью нелепого чувства?

Филипп не стал спорить. Он больше не пытался прикоснуться ко мне. Принес халат из кухни и помог мне его надеть. По лестнице поднимался рядом, поддерживать себя я ему запретила. Даже идти с ним бок о бок было противно, а уж его касания сейчас я бы просто не вынесла.

ГЛАВА 14

Мне было очень страшно от того, на что собиралась решиться. За окном царила непроглядная тьма. Я старалась бесшумно ступать по комнате, чтобы не дай бог Филипп не услышал. Оставалось надеяться, что он уже спит. Но на всякий случай побег планировала осуществить не раньше полуночи.

Пальцы дрожали и не слушались, когда я связывала концы простыней. Надо бы спуститься на кухню и накрутить хотя бы бутербродов в дорогу. Но я до ужаса боялась разбудить Филиппа и упустить свой единственный шанс. Мне и так предстояло сделать столько, прежде чем окажусь далеко отсюда.

Я упорно гнала мысли о чужом и враждебном лесе. Куда пойду? Что буду делать? Это все я решу потом. В конце концов, говорят замерзать совсем не больно и не страшно. Сяду в сугроб и усну. В любом случае, я выбираю смерть, чем такую жизнь.

Ровно в полночь громко пробили часы в каминной комнате. Я задрожала от страха, настолько пугающе они прозвучали в тишине. Как я раньше-то их не слышала? А если их бой разбудил Филиппа?

Еще с полчаса я полностью одетая прислушивалась к тишине в доме, не скрипнет ли половица в соседней комнате, где, как я знала, находилась спальня Филиппа. То и страшило, что в данный момент нас разделяла лишь тонкая перегородка. Да еще и дверь моя не закрывалась изнутри. А тянуть и дальше было нельзя.

Выждав положенное время, я подошла к окну и на пределе аккуратности открыла его. В комнату проник ледяной воздух, к ночи мороз усилился. Мелькнула мысль, что тонкий, типа лыжного, костюм на мне ненадолго защитит от холода. Хорошо хоть на ногах обыкновенные валенки, и толстыми перчатками меня снабдил Филипп.

Край одной простыни я привязала к спинке кровати, которая на мое счастье находилась прямо возле окна. Оставалось надеяться, что узлы, которые были вовсе не морскими, выдержат тяжесть моего тела. А длины простыней должно было хватить до земли.

Если бы не перчатки, содрала бы я свои руки в кровь, потому что спуском мое стремительное скольжение назвать можно было с натяжкой. Уже через секунду я оказалась в сугробе, наделав, как мне чудилось, немало шума.

Не обращая внимания на обжигающий снег, забившийся за ворот куртки и в рукава, я рванула, что есть силы, подальше от этого дома. Бежала, глотая ледяной воздух, не разбирая дороги, пока не выбилась из сил. Да и не так много я поднакопила этих самых сил. Наверное, преодолела не больше километра, как повалилась в сугроб.

Я лежала на ледяной перине и смотрела в черное небо, без единой звездочки. Интересно, есть ли они тут вообще? Что это за странный мир, куда меня забросил злой рок? В любом случае, я пока не могла двигаться, а поэтому позволила себе поразмышлять. Ни звезд, ни луны, но в лесу все видно. Хотя это, наверное, от снега. Везде проложены аккуратные тропинки. Интересно, кем и для чего? Деревья растут вроде и хаотично, но не настолько, как у нас в естественных лесах. Их лес скорее напоминает искусную имитацию натурального. И это отсутствие ветра. А еще каких-нибудь звуков. Ни треска сучков под чьими-нибудь лапами, ничего. Да тут звери, наверное, и не водятся. Впрочем, это обстоятельство меня скорее порадовало.

Какой сейчас месяц? Конец ноября? Да в это время частенько дуют ветра, валит снег. Тут же все это бывает как по заказу, ровно в необходимом количестве. Я сомневалась, что высота сугробов может тут быть выше человеческого роста, или иной год выдается бесснежная зима. Скорее всего, тут год из года все повторяется. Дурацкий, запрограммированный мир. С идиотскими законами.

Валяться и дальше в сугробе я себе не позволила. Во-первых — опасно, а во-вторых — так можно и замерзнуть. Тем более что я уже поймала себя на мысли, что с удовольствием бы свернулась калачиком и уснула.

Замерзать я начала, когда прошла уже приличное расстояние. Костюм оказался теплее, чем я думала. И я по-прежнему не знала, куда иду. Ничего даже отдаленно похожего на человеческое жилье, я не встретила. В нашем лесу я бы и не ждала подобного, но тут… Почему кто-то другой не может выстроить себе тут дом, раз Филипп смог?

Я чувствовала, как постепенно силы покидают меня. Сначала передвигалась все медленнее, а потом и вовсе еле переставляла ноги. Замерзла я к тому времени окончательно и уже с трудом представляла, что делаю вообще.

Казалось, этому лесу нет конца и края. Или это я хожу по кругу? Наверное, Филипп уже хватился меня и бросился на поиски. Машинально я оглянулась и с удовлетворением заметила, что на утрамбованной тропинке не остаются следы. Хоть в этом удача оказалась на моей стороне.

Я осознавала, что до бесконечности так продолжаться не может. Горло уже саднило и жутко хотелось пить. Идти я больше не могла — ноги сами подкосились, и я упала в сугроб. Осталось закрыть глаза и ждать смерти.

Сколько прошло времени, я не знала. Из мерзлого небытия меня вырвало какое-то копошение.

— Открывай глаза, кому говорю! — услышала я старческий голос. — Нечего тут валяться. Я с ног сбилась, пока разыскала тебя. Велела же идти в мою сторону, а тебя куда понесло?..

Кто это и с кем разговаривает? Я пыталась пошевелить закоченевшими конечностями и рассмотреть лохматый комок чего-то, склонившийся надо мной.

— Да полезай уже в сани, сколько можно таращиться, — больно пихнул меня ворчащий комок. — Пора уносить отсюда ноги, пока тебя не выследили.

Тут я поняла, что меня хотят спасти, а я этому никак не способствую. Кое-как, превозмогая боль во всем теле, я заставила себе вскарабкаться на то длинное и плоское, что называлось санями. Плюхнулась на них боком и больше уже пошевелиться не смогла. Ворчунья или ворчун, я пока не разобралась, закинула туда же мои ноги и проворно заковыляла вперед. Дальше я ничего не видела, потому что, наверное, опять провалилась в обморок. В следующий раз очнулась снова от ругани:

— Да вы посмотрите на нее! На руках я тебя точно в дом не внесу. Давай-ка собери силу в кулак и иди сама, ножками, — дальше последовал ряд ударов по моим щекам — болючих и увесистых.

— Оставьте меня в покое, — нашла в себе силы оттолкнуть ее руку.

— Вот, правильно, злись, голубушка. Так сил прибавится, — и старуха принялась снова хлестать меня по щекам.

Да что же это такое? Убить она меня что ли решила? Для этого спасала? Я сконцентрировала все усилия и вложила их в единственный толчок, отпихивая старуху от себя.

Она повалилась на снег, но даже не думала обижаться, а наоборот довольно расхихикалась.

— А теперь вставай и иди в дом, — велела она, отсмеявшись.

У меня получилось. Сначала перевалилась на колени, а потом заставила себя встать на ноги. Старуха тут же меня подхватила, подставляя «дружеское» плечо, увешанное лохмотьями. Слава богу, крыльцо перед домом было одноступенчатое, больше я бы точно не смогла преодолеть. Да и домом деревянную развалюху назвать можно было с натяжкой.

В нос ударило тепло и запах трав, едва я переступила порог. Старуха отвела меня за занавеску в единственной, по всей видимости, комнате, заставила раздеться догола и уложила на кровать, которой служил огромный сундук. Больше всего на свете я хотела спать. Глаза сами закрывались. Остатками разума я подчинилась, когда к моим губам поднесли что-то твердое, и в рот полилась теплая приятно пахнущая какими-то ягодами жидкость. А потом я вырубилась.

Разбудил меня приглушенный разговор за занавеской. Один голос я узнала сразу же, он принадлежал старухе. А вот второй заставил меня задрожать от животного страха. Голос Филиппа произнес:

— Кто у тебя там? Почему я должен говорить тише?

— Важный пациент. Тебе же не поздоровится, если разбудишь его. Болен он сильно… И чего ты вообще приперся сюда?

— И это говорит мать своему сыну, — усмехнулся Филипп. — С теплом же ты меня встречаешь.

— Да какой ты мне сын, изверг проклятущий? — зашипела старуха, и я чуть не сказала «Есть!», вовремя прикусила язык. — Говори, чего нужно и мотай отсюда подобру-поздорову.

— А то что? На собственного сына руку поднимешь?

— Охота была мараться…

Послышался звук шагов, и что-то заскрипело, словно под тяжестью чего-то ощутимого.

— Рассиживаться тут вздумал?! — снова заговорила старуха. — Я тебя в гости не звала.

— Да мимо я шел, вот и решил заглянуть, — примирительно произнес Филипп. — Ищу я кое-кого, беженку одну.

— Подумаешь, мало их от вас сбегает что ли? — усмехнулась старуха. — Одной больше, одной меньше. Что-то раньше тебя самого на поиски не отряжали, кто попроще ходил. Да и почему тут ищешь, на поверхности? В своих лабиринтах и смотрите, там же они все прячутся.

— В том-то и дело, что эта где-то тут, — пробормотал Филипп. — Ну да ладно. Найду, куда ей деваться? Лес окружен магической защитой, из него не выберется. Лишь бы живой найти.

— Да как же она на поверхность-то попала? — натурально так удивилась мать Филиппа. Я даже восхитилась ее артистическим способностям.

— Да!.. — в сердцах воскликнул он. — Неважно, в общем. Напоишь настойкой своей, да пойду я…

За занавеской что-то зашуршало, задвигалось. К этим звукам прибавились ворчания на тему ходят тут всякие, от дел отрывают. Голоса Филиппа больше слышно не было. Я лежала, боясь даже дышать громко, не то, что ворочаться. Разглядывала закопченный потолок и стены в тусклом свете, что проникал из-под занавески.

Значит, старуха — мать Филиппа? И судя по всему, они не очень-то и ладят между собой. Да и, как ни крути, она спасла меня. Правда, еще нужно выяснить, для чего я ей понадобилась, и не сменила ли я одну тюрьму на другую.

Я до последнего опасалась, что Филипп заглянет за занавеску. За те минуты, показавшиеся мне часами, что он шумно прихлебывал что-то в полном молчании, я думала, что сойду с ума. Наконец, он встал, как поняла по все тому же скрипу и сказал:

— Спасибо, мать, за твою волшебную настойку. Я еще зайду…

— А то ж… — проворчала она. — Глаза бы мои тебя не видели.

— И вот еще что, — вновь заговорил он. — Если встретишь беглянку, не привечай ее и не помогай. Я ведь все равно узнаю. А тебе может не поздоровиться. Совет только потому не трогает тебя, что ты наша мать.

Дверь хлопнула, и я позволила себе расслабиться. Но надолго ли?

— Проснулась? — шторка колыхнулась и вошла чистенькая старушка. Я даже не сразу признала в ней хозяйку ворчливого голоса и тех лохмотьев, что были надеты на ней в лесу. — Как чувствуешь себя?

— Сносно, — с опаской ответила я. Все еще не знала, чего от нее ожидать. — Есть ужасно хочется, — призналась я. Живот аж судорогой сводило от голода.

— Это хорошо, — захихикала старушка и в тот момент я точно узнала ее. Смеялась она препротивно, скажу я вам, в лучших традициях Бабы Яги. — Ну пошли, кормить тебя буду.

— А?.. — я не знала, что и сказать, но голой расхаживать по ее дому точно не собиралась, хоть и натоплено тут было знатно.

— А ну да… — старушка метнулась обратно за занавеску, и я подметила горб на ее спине. Значит, она одна из тех? Но лицо у нее не было изуродовано до такой степени. Старое, морщинистое, но это скорее в силу древнего возраста.

— Зови меня бабой Агатой, — велела мне она, вернувшись с ворохом вещей. — Вот тебе сорочка, настоящая льняная. Это платье шерстяное, добротное. Таких уже не делают, — она кидала в меня вещь за вещью, не заботясь, куда они попадают. Я только и успевала отбиваться. Слава богу, что-то типа лаптей из соломы она поставила возле сундука, а то бы точно прибила. — Одевайся, давай, скоренько, да айда ужинать. И разговор у нас будет длинный.

Я пыталась соображать, приводя себя в более или менее божеский вид. Одежда мне вся пришлась в пору, как будто на меня и сшита была. И к телу она легла очень приятно, не обманула Агата. Немного непривычно было натягивать теплые чулки на подвязках. Прошлый век, какой-то, усмехалась я. Но когда на них надела лапти, то поняла, что ноге очень тепло и уютно.

Итак, что мы имеем? Агата — мать Филиппа. Но они явно враждуют. Любят, конечно, друг друга, все-таки родные, но не сошлись во взглядах. А это что значит? А то, что бабка эта, скорее всего, мне больше союзник, чем враг. В любом случае, враг Филиппа — мой друг. Но почему-то не верилось, что помогла она мне исключительно, чтобы насолить сыну. Что-то ей самой от меня нужно, и скоро я это выясню. И как она, интересно, узнала, что я сбежала и иду по лесу? Неужто колдунья?

— Садись, — велела мне баба Агата, похлопав по обыкновенному пню возле такого же пня, только намного большего диаметра, служившего столом.

К слову, вся мебель в комнате была сделана из таких вот пней. Даже кроватью ей служили несколько пней пониже и пошире, составленных вряд и накрытых чем-то типа перины. Только сундук за занавеской не вписывался в общую картину. Но мне тут нравилось. Приятно пахло древесиной и травами, пучки которых были развешаны повсюду.

Стол стоял рядом с печью, и я почувствовала жар от нее, когда опустилась на самый ближней к ней пенек.

— Ешь, — старуха придвинула ко мне деревянную тарелку, полную картошки, тушеной с настоящим мясом. Заметив мой восторг, смешанный с удивлением, Агата опять захихикала. — Браконьерствую понемногу. Не могу есть их суррогаты.

— А много вас тут? — я обвела глазами комнату, но имела ввиду всю поверхность земли.

Она поняла меня правильно.

— Может и есть кто еще, но точно не из нашей колонии. Из нашей я одна такая.

— Какая? — уточнила я, понимая все меньше и не переставая уплетать за обе щеки жаркое, запивая киселем.

— Непокорная, — снова рассмеялась баба Агата. — Меня Филипп вывел сюда, когда стала совсем немощная и больше ни для чего непригодная.

— Филипп?! Но как же?..

— Да, деточка, Филипп. Знаю, что ты сейчас думаешь. Как может такой фанатик поддаться чувству. Но когда выбирать приходится между тем, кого любишь очень и чувством долга… в общем, ему не позавидуешь. Он и сейчас считает, что поступил очень скверно. Но, думаю, поверни время вспять, предложи ему изменить все и оставить меня там умирать, он сделал бы так же.

— Вы его так сильно любите и все же не хотите видеть?

— С чего ты взяла? — вытаращила она глаза, как тогда в лесу, и у меня холодок побежал по спине, такая страшная она в тот момент стала. — Да я бы все отдала, чтобы увидеть его еще хоть разок, но не ходит он ко мне. Один раз всего явился, когда силой призвала его, по делу. И после этого снова ни ногой.

Так, о том, как она его призывала, я уточню позже. Сейчас меня больше интересовало другое.

— Но я же своими ушами слышала, как вы сейчас с ним разговаривали?

— С ним? Ах, это… Так то Савелий был, брат его, изверг проклятый. Мой второй сын — старший.

— Как Савелий? А голос… так похож.

Савелий. Я пыталась припомнить, как он выглядит? Очень похож на Филиппа, только более мощный и сильный. И лицо его намного грубее, словно высечено из камня. Волосы такие же черные, только Филипп распускает их, а Савелий в тот единственный раз, когда видела его, был с хвостом. И глаза… Меня даже передернуло, стоило вспомнить, как он тогда смотрел на меня. Льдистый холод с примесью злобы и еще чего-то.

— Он — настоящее отродье, — с печалью в голосе произнесла баба Агата. И я сразу поняла, что и старшего сына она тоже по-своему любит, как и он ее, судя по всему. — Родила я его от настоящего садиста, которому меня отдали в ублажительницы. Только для этого я и нужна была ему. Как только появился Савелий на свет, отец забрал его у меня и вышвырнул, как ненужную вещь. Наверное, тогда бы я и сгинула в тех казематах, если бы не выяснилась, что дети у меня рождаются, наделенные редким даром… — она запнулась, — но это неважно. В общем, за это глава совета сделал меня своей ублажительницей, и на свет появился Филипп. У них с Савелием разница два года. Отец Филиппа не такой суровый, как тот, первый. Он разрешил мне быть при сыне, но и работать заставил, как всех остальных. Младшего сына я растила до шестнадцати лет. Он любил меня, конечно, но во всем подражал отцу. Поэтому, не воспротивился, когда и тот меня вышвырнул. Но, правда, потом он помог мне бежать.

— Получается, что Савелий ищет меня? — рассуждала я, забыв уже про Агату. — Но это значит, что Филипп доложил о моем бегстве.

Конечно! Разве могла я мечтать о другом? Скорее всего, не найдя меня утром в комнате, доме, Филипп сразу же отправился к совету сообщить о моем бегстве. И теперь на мои поиски отправили Савелия.

— А он кто? — спросила я, вспомнив про Агату и заметив, что наблюдает она за мной очень пристально.

— Савелий-то? Начальник стражи он. Самый лютый из всей ихней шайки. Он бы и меня сдал им, если бы не придумал, как можно использовать тут, на поверхности, — она снова вздохнула. — А Филипп… не жди его любви, девушка, — она посмотрела на меня очень ясными глазами. — Не сможет он, потому что слабый. Мечется он по жизни между природной мягкостью и врожденным фанатизмом. Глазом не моргнет, принесет тебя в жертву. Потому что ты женщина и чужая.

— А откуда вы знаете?..

Я ей ничего не рассказывала. Савелий тоже об этом не упоминал. Так откуда же она может знать, что я из другого мира?

— Вот мы и подошли к самому главному, то, что ты должна знать, — кивнула Агата и облокотилась на стол. — Для этого я и привела тебя сюда.

ГЛАВА 15

— Сначала ты должна узнать, где оказалась, что это за мир, так похожий на ваш, но только на первый взгляд.

У меня было столько вопросов, на которые, чувствовала, сейчас получу ответы, что я даже заерзала от нетерпения. Мне хотелось их задать все сразу. Но кажется, Агата и сама об этом знала, и беседа наша предполагалась долгая, неспешная. Самым разумным в данной ситуации я сочла засунуть свое нетерпение поглубже и внимательно ее слушать, не пропустив ни слова.

А она не торопилась продолжать. Для начала встала, кряхтя, подошла к двери и задвинула массивный засов.

— Это чтобы никто не помешал, да тебя не увидел, — объяснила она, возвращаясь к столу. Я уже к тому моменту готова была лопнуть от нетерпения. — Представь себе муравейник, густо населенный, — посмотрела она на меня, и в глазах ее я заметила вековую усталость. — Только муравейник этот кипит жизнью внутри, а снаружи гладкий ровный, без единой трещинки. Только избранным самцам разрешено выбираться на поверхность, вдыхать свежего воздуха. Кому-то это право дадено в силу рождения, а кто-то заслужил ратными делами. Но кучка этих величественных муравьев остается все равно мизерной. Ой забыла, муравейник этот накрыт невидимым куполом настолько мощных заклятий, разрушить которые не в силах никто. Не ныне живущими они были наложены, не в их власти и снять. Да и желающих среди ныне живущих членов совета и прочих представителей верхушки нет. Так вот, муравейник этот и есть упрощенная модель нашей земли. Вся жизнь внутри ее, в бесчисленных лабиринтах, колониях, что сообщаются между собой. А тут, на поверхности, царит идеальная гармония, создаваемая столетиями.

Агата замолчала ненадолго, а я рискнула спросить:

— Получается, именно этот купол заклятия и не пускает всех желающих на поверхность?

— Именно, — кивнула Агата. — Только избранных пускают сквозь него и тех, кто с ними. Поэтому ты смогла выйти на поверхность с Филиппом. Но об этом чуть позже…

Она снова задумалась, но лишь на секунду, словно боялась, что я опять начну задавать вопросы и собью ее с мысли.

— Давным-давно, несколько тысячелетий назад, наша земля ничем не отличалась от вашей. Тут повсеместно кипела жизнь, работали заводы, фабрики. А потом группа ученых изобрела способ изготовления какого-то высокопрочного сплава, для которого использовался чистый кислород. Этот кислород брали из воздуха, пока он не стал до такой степени разреженный, что дышать им уже было невозможно. От кислородного голодания стали гибнуть люди, растения, животные. Приближалась экологическая катастрофа, которая грозила гибелью нашему миру. Вот тогда и восстали впервые духи земли, они стали карать людей войнами, ураганами, наводнениями… Повсюду царила разруха и голод. А кислорода становилось все меньше. На поверхности жить уже стало невозможно. И именно тогда ученые изобрели способ добывать искусственный кислород. Но наверху он вступал в реакцию с остатками натурального и заражался вирусом, испарялся. Тогда появились первые колонии — люди поняли, что под землей можно жить и принялись окапываться.

Все больше людей спускались под землю. Муравейник разрастался. Все меньше жизни оставалось на поверхности. В какой-то момент духи так разозлились на людей, что наложили мощное заклятие, не позволяющее выбираться на поверхность, запирающее жителей внутри муравейника. Лишь избранным оставили они право нарушать эту границу. И эти избранные обязаны были регулярно общаться с ними, докладывать обо всем. Вот так зародился тот мир, в котором ты и оказалась. На протяжении долгого времени члены совета служили духам земли. Они наполняли ее энергией, которую высасывали из женщин, питали ее, обогащали.

— А почему именно из женщин? — не выдержала я. Все восставало во мне против такой несправедливости.

— Да потому что женщина считается прародительницей всего, как хорошего, так и порочного. Именно ей приписывают вину в гибели земли. Именно она и должна искупить ее.

— Но это же дикость какая-то! — я больше не могла сидеть, до такой степени меня взбесили спокойные рассуждения Агаты о женской участи. Хорошо ей так говорить, она тут, на поверхности. А те бедолаги с серыми лицами, несчастные дети, что рождаются девочками?.. Они же изначально обречены.

Агата какое-то время наблюдала за мной, пока на лице ее не появилась удовлетворенная улыбка.

— Вижу, ты поняла все правильно, — снова заговорила она. — Можешь себе представить, до какой степени разрослось убеждение, что только так можно спасти землю, за многие годы, столетия?

— Но это несправедливо! — снова воскликнула я. Даже слов не находила от возмущения.

— Согласна, — спокойно кивнула Агата. — И даже больше скажу тебе — духи думают так же. И они уже опасаются новой катастрофы, которая будет грозить вырождением земли, когда не останется женщин, способных на деторождение. А так случится рано или поздно. Уже сейчас процент бесплодных самок, как называют женщин мужчины, растет. Пока еще каждая вторая может иметь детей, но так будет не всегда.

— И почему же тогда ваши хваленые духи не восстанут и против этого?

— А что они могут сделать? Они сами наделили кучку людей сверх способностями, пока те не посчитали себя всемогущими и не перестали их слушаться. Духи теперь не имеют власти над советом, — вздохнула Агата.

— А откуда вы все это знаете? — осенило меня.

— От них самих, — она подняла указательный палец.

— Так вы?..

— Да, я общаюсь с ними, уже давно. Духи сами даровали мне такую возможность, как только я выбралась на поверхность. Вот почему меня не трогают, и только так я могу попытаться воздействовать на совет. И по моей вине ты оказалась здесь.

— По вашей? — я потеряла дар речи. Так это она виновата во всех моих бедах?

— Да, по моей, — повторила Агата, и я заметила тень вины на ее лице. — Это я выкрала тебя из твоего мира и отправила Филиппа в тот домик на опушке.

— Но зачем?

Я понимала все меньше и готова была поколотить старуху, если она и дальше будет ходить вокруг да около. Мне жизненно необходимо было услышать именно сейчас, почему же я все-таки оказалась тут.

— Филипп должен был привести твоего брата. Но я не знала тогда еще, что умер он. Ты переместилась сюда случайно, вместо него. И сын мой, не зная, что с тобой делать, привел в колонию. На свою беду ты еще и девственницей оказалась. А для совета эта большая удача. Не так часто сюда попадает приток свежей энергии, да еще и девственной. Поэтому они и приняли тебя без разговоров. К сожалению, я об этом узнала слишком поздно, — вздохнула она.

Я пыталась осмыслить услышанное. Получается, я стала жертвой ошибки, и теперь уже неважно чьей.

— Но зачем вам был нужен мой брат?

— Он должен был стать избранным, чьего появления на свет мы ждали долгое время. Но духи не учли того, что он был обычным смертным.

— Виталя не был обычным! — закричала я. — Он был самым лучшим, — слезы полились у меня из глаз. — И я теперь не уверена, что смерть — это самое плохое, что с ним могло случиться.

Как же мне было плохо. Вся боль утраты снова навалилась на меня. Я словно оказалась в том дне, в том моменте моей жизни, когда мне позвонили из полиции. Получается, не случись с ним несчастья, он бы просто пропал из моей жизни, и я бы никогда не узнала, что с ним произошло.

— Как вы можете?! — рыдала я, даже не видя толком Агату. — Как вы можете распоряжаться чьей-то жизнью? Какое мне дело до того, избранный он или нет?! Для меня он был братом и самым лучшим человеком на свете.

Я упала на стул и согнулась пополам. Боль скрутила такой силы, что я еле терпела. Дышать становилось нечем, и я хватала ртом воздух. Беспросветное отчаяние пропитало меня насквозь. У меня не осталось никого и ничего в этой жизни. У меня и саму жизнь отняла кучка фанатиков.

В глазах потемнело, и мелькнула мысль, что наконец-то я умираю.

— Вот. Открывай, давай, уже глаза. Смотри на меня. Видишь меня? — доносился до меня, как через слой ваты, отдаленно знакомый голос. Не хочу… Там лучше… В нос ударило что-то жутко вонючее, отчего запекло в легких. Я дернулась, снова выныривая на поверхность. — Хорошо, девочка, возвращайся ко мне, — продолжал увещевать голос. — Не время еще…

Я лежала на полу, и надо мной склонилось лицо Агаты. Все это я поняла не сразу, а только когда почувствовала холод и вспомнила наш разговор. Голова болела где-то в области затылка. То ли я приложилась этим местом как следует, то ли от той дури, что продолжала совать мне под нос старуха. Я оттолкнула ее руку и попыталась сесть.

— Давай-ка, помогу тебе. Да на кровать отведу. Слаба ты еще и телом, и разумом, чтоб разгуливать.

В тот момент я ее до такой степени ненавидела, что с радостью отказалась бы от помощи, если бы нашла в себе силы передвигаться самостоятельно. Но меня шатало так, словно я выпила не меньше бутылки водки. Ног не чувствовала и в голове гудело безостановочно.

Агата уложила меня на все то же ложе и заботливо подоткнула со всех сторон одеяло. Она хотела было уйти, но я, переборов отвращение, схватила ее за руку. Я должна выяснить все!

— Для чего вам понадобился мой брат? — с трудом проговорила я. В горле все еще стоял комок, мешая нормально дышать.

— Давай продолжим разговор позже. Тебе нужно поспать. Сейчас принесу зелье… — старуха снова сделала попытку уйти, и снова я ей не позволила.

— Нет, сейчас… — я нашла в себе силы отодвинуться к стене, освобождая ей место на сундуке. Другой мебели тут не было.

— Ладно, — сдалась Агата и со вздохом опустилась на мое ложе. Я видела, что ей этот разговор тоже дается тяжело, но жалости в моей душе не было. Для меня все они были злодеями, решившими, что вправе вершить человеческие судьбы. — Он родился избранным, я уже говорила. Духи мне сообщили, что в твоем мире появился человек, способный разрушить магическую защиту, против которой бессильны даже они.

— Виталя? Но как?..

Как может обычный человек, даже такой, каким был мой брат, бороться с силой, против которой не могу пойти даже духи?

— Не один, конечно, — Агата смотрела на меня как-то затравленно, словно стыдясь того, что должна сказать. — У меня есть дочь, — наконец, заставила она себя продолжить. — Она родилась через год после рождения Филиппа. Кто ее отец, я даже не знаю, потому что тогда вела совершенно скотскую жизнь — ложилась под любого желающего. От Анны я отказалась сразу же, стоило ей только появиться на свет. Не хотела я даже видеть, как растет и взрослеет очередная жертва. Ее воспитал приют, и, достигнув совершеннолетия, она примкнула к повстанцам. Она, как и я, одна из немногих, кто может общаться с духами. Мы с ней не видимся, но от Савелия я знаю все о ее жизни. Повстанцы живут там же, под землей. Их много, и они организовали отдельные поселения. Но они бессильны против совета и, как правило, туда попадают женщины, уже ни на что негодные. Есть там и мужчины, что добровольно отказываются от благ, положенных им по рождению, ради собственных убеждений. Но и их совет не трогает, во-первых, потому что таких мало, а во-вторых, поддерживая иллюзию мирной жизни. Для совета главное, чтобы повстанцы не нашли способ выбраться на поверхность. В общем, моя дочь там, с ними.

Я не понимала, причем тут ее дочь? Во мне ее история рождала только раздражение. Я не могла пожалеть мать, что отказалась от собственного дитя.

— По каким-то одним им известным признакам духи определили, что союз моей дочери и твоего брата породит силу, способную прорвать этот магический купол и выпустить всех желающих на поверхность. Вот собственно и все. Ради этого я и отправила Филиппа за твоим братом, а он привел тебя.

— А что значит союз? С чего вы вообще взяли, что Виталя захочет этого?

Получается, ему хотели еще и женщину навязать для какого-то священного союза. Да одна мысль, что я там осталась одна, не позволила бы ему тут на кого-то еще обратить внимание.

— Мы могли только надеяться на это, мечтать, — тихо отозвалась Агата. — А теперь и эта мечта умерла вместе с твоим братом.

— А вы спросите у своих драгоценных духов, может можно еще притащить кого-нибудь и принести в жертву вашему уродливому миру?

— В тебе сейчас говорит злоба и обида, — отозвалась Агата, и в голосе ее звучала лишь грусть. — Не можешь ты нас понять, потому что себя чувствуешь глубоко несчастной. И я тебя не осуждаю за это. Кто мы для тебя? Во мне только теплится надежда, что рано или поздно ты проникнешься всей глубиной нашего горя и простишь меня. Сама себя я вряд ли смогу простить за еще одну погубленную душу.

Ну уж нет! Губить себя я не позволю. Буду сопротивляться всеми силами. Еще даже примерно не знаю, что предприму дальше, но безмолвной жертвой точно быть отказываюсь.

В голове роились мысли, наслаиваясь одна на другую. Я пыталась выцепить главную, но она все время ускользала. Половина мыслей была связана с Филиппом. Теперь я понимала, почему, явно желая овладеть мною, он этого не делал, доводя и себя и меня до нервного истощения. Понимала, но не оправдывала. Напротив, в моей душе разгоралась все большая ненависть к нему, его фанатичности и слабости духа. Он хотел меня не меньше, чем я его, и не мог, не желал побороть свою похоть. И спас он меня от наказания исключительно ради того, чтобы продлить мои муки и потешить свое эго. Ради этого же привел в свой дом, на поверхности. Я была для него игрушкой, которая пока еще нравится в силу новизны.

— Отдыхай, детка, — услышала я голос Агаты и поняла, что она все еще сидит рядом. — Набирайся сил. И постарайся, если не простить, то хотя бы понять меня.

Она скрылась за занавеской, но тут же вернулась, неся чашку.

— Вот, выпей, — протянула она чашку мне, помогая сесть. — Это быстро поставит тебя на ноги. К сожалению, я не могу вернуть тебя обратно — портал открывается только избранным. Но я могу попытаться пристроить тебя тут, на поверхности. Пока еще не знаю, как, но что-нибудь придумаю обязательно.

Агата ушла, а я лежала без сна. Господи! Зачем мне нужна жизнь, тут? Да забери ты ее, если можешь слышать меня отсюда. Воссоедини ты меня на своих небесах с любимым братом. И пусть весь их мир катится куда подальше, с Филиппом, его матерью, братцем, уродливыми женщинами и красивыми мужчинами… Я не хочу больше ни видеть, ни слышать никого. Я готова расстаться с жизнью, если мне светит только такая.

Наверное, подействовало зелье, потому что веки мои налились свинцом, и я стала проваливаться в сон.

— Пипа, иди сюда, не бойся. Тут нам никто не помешает.

Я стояла перед нашим домиком на дереве, который мы с Виталькой смастерили на даче. Там мы прятались от тетки, когда она хотела заставить нас пахать на огороде. Конечно, прятаться получалось недолго, и она нас быстро находила, но в такие минуты мы чувствовали себя великими заговорщиками. Да и с дерева нас еще нужно было согнать.

Виталик выглядывал из домика и весело махал мне. Но это же сон. Я же точно знаю, что его нет в живых. Да и домика того давно не существует. Его разрушили новые хозяева дачи, когда тетка продала ее.

— Да залезай же, чего ты? У меня не так много времени, — Виталик резко посерьезнел.

Последний аргумент оказался самым весомым, и я принялась карабкаться по дереву. Если бы это не было сном, то в жизни бы я на него не взобралась. А во сне все получалось легко и естественно — словно я белка, а не человек.

— Не делай этого, — жестом остановил меня Виталий, когда я оказалась в домике и попыталась его обнять. — Не сможешь, я же мертв, только разочаруешься, — с грустью в голосе добавил он. — Если бы ты знала, как мне хочется прикоснуться к тебе.

— Виталя, что с нами сделали? — чуть не плача, воскликнула я.

— Вижу, ты уже все знаешь, — сосредоточенно кивнул он. — Я хотел предупредить раньше, но не мог до тебя добраться, когда ты оказалась тут. Из нашего мира не пускают в этот. Но я нашел способ, — он улыбнулся так, как делал это при жизни — по-мальчишечьи задорно. — Придумал место, которого уже нет у нас и воспроизвел его тут. И сработало! Теперь мы сможем иногда тут общаться.

— Что мне делать? — спросила я, очень надеясь, что он посоветует единственно правильную вещь.

— Если бы я знал, — вновь загрустил он. — Не представляешь, как меня изводит мысль, что ты тут из-за меня.

— Вместо тебя, — поправила его я. И это совершенно разные вещи. — Думаешь, мне было бы легче, если бы они забрали тебя? Я не могу себе такого представить…

— А знаешь, — перебил он меня, как делал в детстве. Он никогда не мог дослушать собеседника, если его осеняла какая-то мысль. — Я бы смог полюбить эту Анну.

Вот уж не думала, что из всех возможных тем он выберет именно эту. Мне даже захотелось ударить его. Я даже думать уже забыла об этой Анне.

— Она мне снилась, — продолжал Виталик, — но я еще тогда не знал, что это она. Наверное, именно наша несостоявшаяся любовь могла бы разрушить защиту. Ты должна ее увидеть. И может это тебе поможет многое понять.

— Я не хочу! — закричала я. — Не хочу. Понимаешь?! Я не хочу никого тут видеть, ничего понимать! Забери меня отсюда, прошу тебя. Пусть я тоже умру, и окажусь рядом с тобой.

— Это невозможно, — Виталя с грустью смотрел на меня.

— Не хочу, не хочу… — как заведенная, повторяла я, закрыв глаза. Когда открыла их, поняла, что я уже не на дереве, и наш домик с Виталей внутри растворяется в туманной дымке.

— Не уходи! — закричала я и попыталась снова вскарабкаться на дерево. Но только провалилась в туманное пространство.

ГЛАВА 16

Что же получается? Если бы Виталя не погиб так скоропостижно, то он смог бы с легкостью забыть меня, когда переместился сюда? Ну может не с легкостью, но со временем бы точно смирился с собственной участью, влюбился в эту Анну, будь она неладна, и присоединился бы к их движению сопротивления? Эта мысль не давала мне покоя в течение нескольких последующих дней. Я все время муссировала ее и так, и эдак, но каждый раз страдала от неприятного осадка, остающегося в душе. Ночами я призывала его, чтобы продолжить беседу, выяснить все для себя до конца, но брат мне не снился.

Все это время я сидела в четырех стенах. Агата мне строго настрого запретила выходить на улицу. Сама она часто исчезала куда-то. Иногда не возвращалась подолгу. В такие дни она велела мне запирать дверь изнутри на засов и никого не впускать, ни при каких обстоятельствах. Да я бы и сама не пустила. Мне вообще жутковато было оставаться в ее доме одной. Все здесь дышало оккультизмом, колдовством. Она постоянно готовила какие-то снадобья. Иногда к ней приходили пациенты, как она сама их называла. Тогда мне велено было сидеть тихо, как мышь, за своей занавеской и не высовываться даже в том случае, если ее будут убивать. Я понимала, что такая секретность вызвана, прежде всего, моей же безопасностью, но все равно чувствовала себя пленницей.

Здоровье мое быстро поправлялось заботами все той же Агаты. Она по часам заставляла меня пить какие-то микстуры, настойки. Через день водила в баню, что примыкала прямо к дому, и парила меня так, что выползала я оттуда еле живая.

В те редкие минуты, когда она отдыхала от постоянных дел, я приставала к Агате с расспросами. Так я узнала, что совет колонии до такой степени озабочен здоровьем и процветанием природы на земле, что вырубают деревья при малейших признаках их заболеваний. У них даже есть специальная свалка, куда свозят только древесину. Именно оттуда Агата и добыла всю свою «мебель».

— Я люблю дерево, — говорила она и любовно гладила пенек, на котором сидела. — Оно живое, как и все мы. А эти отщепенцы даже к нему относятся по-варварски. А ведь его тоже можно лечить.

А ведь и правда! Я вспомнила, как Филипп, в первую нашу встречу смазывал скол на дереве какой-то мазью. Значит, унаследовал он тоже кое-что от матери — любовь к природе. Только почему же он людей до такой степени не любит?

Агата рассказала мне, что животные в их лесах водятся только в специально отведенных местах — в чем-то типа наших заповедников. Что каждая голова у совета на счету. Они за ними ухаживают, разводят, опираясь на всякие научные методы, выводят сильные живучие породы. Несмотря на научных подход, там тоже царит естественный отбор — заведомо слабые особи пускаются в расход, им даже шанса не оставляют попробовать жить. Только так они и добывают мясо. Вот почему у них его так мало, а вскоре и вовсе может не стать, потому что поголовье все крепчает.

Агата и тут пошла против всех остальных. Она занимается настоящим браконьерством — отлавливает забредших за территорию заповедника зверюшек и убивает их. Оправдывает свое поведение тем, что без мяса жить не может. Вот почему ее кухня всегда изобилует этим ценным продуктом. Железная леди, как окрестила я ее про себя. Узнавая ее ближе, я проникалась большей к ней симпатией, и многое стала понимать лучше.

Еще из ее рассказов я поняла, что сильно страдает она из-за того, что не видит Филиппа. Из всех детей он особенно был близок ей, потому что любила она его отца. Мне даже казалось, что любовь ее не умерла до сих пор, несмотря на то, что он вышвырнул ее, как только перестала быть нужна. Он и сейчас прекрасно себе поживает. Оказывается, отец Филиппа и есть глава совета, который допрашивал меня с пристрастием, когда меня хотели привязать к позорному столбу и наказать. Козел, вот он кто! И что-то мне подсказывает, что Филипп унаследовал от него многое, если не все.

Каждый раз, вспоминая Филиппа, я испытывала обиду за свою поруганную любовь. Я много думала об этом и все меньше понимала, как же он ко мне относится. Временами казалось, что и он неравнодушен, возможно не любит, но какую-то симпатию испытывает. А иначе зачем ему было спасать меня от наказания? Но когда вспоминала его циничное отношение, подслушанные разговоры, да и его высказывания, понимала, что приписываю ему чувства, которых нет и в помине. Но все равно, побороть свою любовь к нему пока не могла. Она всегда перевешивала ненависть. Мне оставалось лишь удивляться, как можно к одному человеку испытывать столь противоречивые чувства.

Несколько раз к Агате приходил Савелий. В такие минуты я с ума сходила от животного страха. Сидела и тряслась за занавеской, хоть старуха меня и заверила, что не зайдет он сюда. Вроде как наложила она какое-то заклятие на эту часть дома. Но его я боялась, как никого. Слыша его голос, который теперь мне не напоминал голос Филиппа, я представляла, как угрожающе он выглядит. Тогда, на балу, когда впервые увидела его, столько ненависти было в его глазах. За что?! За что он может до такой степени ненавидеть меня? Что сделала плохого лично ему? Я даже фанатизму не могла приписать подобное чувство. Фанатики не ненавидят. В худшем, а может, лучшем, случае они остаются равнодушны к жертве.

В один из дней, когда пошла уже вторая неделя моего пребывания у Агаты, она снова собралась уйти из дома по каким-то своим делам. Мне поручила обобрать листья с высушенных пучков трав, измельчить их и разложить по мешочкам. Я даже такому заданию обрадовалась, потому что большую часть времени здесь страдала от безделья. В лучшем случае мне разрешалось кашеварить, но этого дела я даже немного побаивалась, не знала, как правильно обращаться с подобием печи, что растапливалась тут безостановочно. А уж удерживать тяжеленые чугунки неудобными ухватами у меня и вовсе не получалось. Агата смеялась надо мной и называла беспомощной белоручкой. Но делала это беззлобно и даже как-то по-матерински. В общем, моя помощь в готовке сводилась к нарезке мяса и овощей.

— Не забудь закрыть дверь на засов, — как обычно, предупредила меня Агата. — Быстро не жди обратно. Задержусь допоздна, ложись без меня.

Она ушла, а я продолжила заниматься порученным делом. Мне нравилось возиться с травами, растирать их между пальцами и вдыхать тонкий аромат. Не все, конечно, пахли одинаково приятно, но некоторые запахи до такой степени поражали меня, что я не могла нанюхаться. У нас таких трав точно не было, иначе их бы уже давно использовали в парфюмерной промышленности. В такие моменты я представляла, как бы пахли духи, настоянные на этих травах, и с сожалением вспоминала женщин колонии, которым подобная роскошь точно без надобности. В очередной раз все в моей душе восставало против несправедливости и беспросветности жизни этих бедняжек. А их мужчин в такие моменты я ненавидела всей душой.

С травами я провозилась довольно долго. Когда закончила, поняла, что скоротала большую часть времени, и можно отправляться спать. Конечно, была бы я сейчас дома, то повалялась бы какое-то время с книгой в кровати, но тут такого добра не имелось.

Я сложила мешочки, которых собралось возле моих ног не меньше десятка, на специальную полку, подкинула поленьев в печь, как учила меня Агата, и отправилась к себе за занавеску. Только скинула платье, как услышала скрип входной двери. Все внутри меня похолодело — я поняла, что забыла запереть дверь на засов. Ни жива ни мертва стояла, не двигаясь и ожидая, что вот сейчас в доме раздастся ворчливый голос Агаты, и она примется распекать меня на тему беспечности и забывчивости. Вместо этого услышала тяжелые шаги, а через секунду едва не упала в обморок, когда занавеска отъехала в сторону, и моему взору предстал Савелий.

От страха и неожиданности я дернулась и налетела на сундук. Ударившись ногой и едва не воя от всепоглощающей боли, упала и на коленях заползла в угол, между сундуком и стеной. Панический ужас заставлял меня действовать, как ему того хотелось. Я ровным счетом ничего не соображала. Слышала только, как стучат мои зубы и видела ноги Савелия, в огромных сапогах, что не спеша приближались ко мне.

— Так и знал, что мать тебя прячет, — раздался его низкий голос.

Я продолжала трястись и смотреть на носки его сапог.

— Встань! — приказал он.

Даже если хотела бы это сделать, не смогла бы. Мое тело перестало на время быть моим, я его вообще не чувствовала.

— Встань, кому говорят! — повторил Савелий, и в следующий момент ухватил меня за волосы и резко потянул вверх.

Из глаз моих непроизвольно брызнули слезы, так стало больно. Зато я сразу почувствовала свое тело и как можно быстрее поднялась на ноги.

Савелий не торопился выпускать мои волосы, но хватку ослабил. Боль отступила, и я могла уже больше не закидывать голову назад, упираясь ею в стену. Зато теперь мой взгляд уткнулся в его грудь. Под распахнутой курткой и рубахой с вырезом чуть ли не до пупа я разглядела бугры мышц. Чуть выше видела мощную шею и выпирающий кадык. Дальше я бы смотреть не рискнула, если бы он не выпустил мои волосы и не схватил за подбородок, поднимая его вверх.

С ужасом взирала в его серые прозрачные глаза. Вот, что еще было совершенно разное у них с Филиппом. Глаза! У Филиппа они были темно-карие, почти черные, а у этого светло-серые, замораживающие.

Какое-то время Савелий изучал мое лицо. Он стоял так близко, что мне не хватало воздуха. Взгляд его не выражал ничего хорошего. Казалось он только и делает, что сдерживает себя, чтобы не прихлопнуть меня на месте, как назойливую муху.

— Собирайся, — наконец, сказал он, выпуская мой подбородок и отходя в сторону. — Я отведу тебя в колонию.

Реакция моя была молниеносной. Я даже не успела подумать, как метнулась к занавеске с твердой намеренностью бежать, куда глаза глядят, лишь бы подальше от этого дома и от того, кто в нем сейчас находился. И я бы успела выскочить за дверь, если бы Савелий в последний момент не ухватил меня за ворот сорочки. Теперь уже шею пронзила острая боль, и я услышала, как затрещала легкая ткань. С ужасом сообразила, что сорочка порвалась спереди, строго по шву, обнажая плечо и грудь. Савелий это тоже увидел и застыл на месте.

Я лихорадочно пыталась прикрыться, но мне и этого не дали сделать. Одним рывком Савелий дорвал сорочку донизу и скинул обрывки ткани с моих плеч. Я осталась перед ним совершенно нагая. Его лицо из угрожающего превратилось в страшное. Он стоял рядом и пожирал меня глазами. Я видела, как двигается его кадык, когда он периодически сглатывал. Невольно ощущала, как напряглись мои соски и потяжелел низ живота. Ненавидела свое тело лютой ненавистью за реакцию на чужую неприкрытую страсть.

Плохо соображая, что делаю, во власти страха и возбуждения я попятилась в сторону. Савелий последовал за мной, сокращая расстояние между нами. Наткнувшись спиной на стену, я запаниковала по-настоящему. Следующую попытку к бегству он пресек, схватив меня за шею и сильно сдавливая ее, так что я почувствовала удушье и на глазах выступили слезы.

— Я бы мог удавить тебя прямо сейчас, — прорычал он, подходя ко мне еще ближе, касаясь моего тела своей одеждой. — Свернуть эту хрупкую шею, как глупой курице…

Наверное, Савелий вовремя опомнился, или мой вид, хватающей ртом воздух, ему намекнул, потому что в следующий момент он разжал пальцы, и я смогла свободно вздохнуть. А еще через секунду я почувствовала его губы на своих губах, а его рука больно сжала мою грудь.

Что творило мое тело в этот момент! Оно откликнулось на поцелуй жаркой волной страсти, которая больше напоминала животную, нежели человеческую. Я готова была откусить себе язык, который по собственной воле ответил на ненавистный поцелуй. Сознание прострелила мысль, что уже однажды я испытывала подобное, но она так же быстро улетучилась, сметаемая новой волной страсти.

Рука Савелия перестала терзать мою грудь, доводя до безумия, и двинулась ниже, пока не проникла в центр сосредоточия всех моих желаний. Ушам своим не поверила, когда поняла, что из моего горла вырвался стон. Вот тут уже я не смогла оставаться бездейственной, заставляя включиться мозг и побороть желание. Я уперлась Савелию в грудь и резко оттолкнула от себя. Он потерял бдительность, и я отскочила в сторону. Какое-то время он ничего не предпринимал, видимо, пытаясь привести мысли в порядок. Лишь взгляд его продолжал блуждать по моему телу, на которое я уже натягивала платье.

— Одевайся, — проговорил Савелий, окончательно приходя в себя. — Жду тебя на улице. И без фокусов, иначе придушу, — выплюнул он, развернулся и скрылся за занавеской.

Какое-то время я стояла и лихорадочно соображала, что же можно предпринять. Глянула на окно в своей половине, но тут же отбросила эту мысль. Ведь все равно не смогу убежать. Оставалось только подчиниться. Но от мысли, что придется вернуться под землю, я покрывалась холодным потом. Точно знала, что ничего хорошего меня там не ждет. Скорее всего, мне светит быстрая смерть от истощения. Уж они-то постараются оперативно высосать из меня остаток жизни.

Поняв, что вынуждена подчиниться, я принялась одеваться. Все это время мой мозг не бездействовал, копаясь в воспоминаниях. Что-то здорово отвлекало меня даже от мысли о неминуемой смерти. Что-то только что произошло… Странное, знакомое… Знакомое! Точно! Его губы! Я уже чувствовала их прикосновение, и было это тогда, когда ночью меня звал голос Филиппа. Так вот кто это был? Савелий? Именно он тогда хотел меня изнасиловать, а Филипп спас. Получается, он извращенец какой-то, и недавний эпизод это только подтверждает.

Я уже обувала валенки, когда снова появился Савелий.

— Мне тебя силой отсюда вытаскивать? — слава Богу, спокойно проговорил он. — Пошевеливайся, путь нам предстоит долгий.

Я подумала про Агату, что надо бы как-то предупредить ее, но писать тут было нечем и не на чем, да и прочитать она вряд ли сможет.

— Твоя мать будет волноваться, — предприняла я последнюю попытку, неспешно застегивая куртку и надевая на голову капюшон.

— За нее не переживай, — усмехнулся он. — Я сам ей все расскажу.

В его голосе прозвучала явная угроза, и я с опозданием подумала, а не достанется ли Агате за то, что прятала меня от совета? Но, с другой стороны, он же ее сын. Неужели выдаст собственную мать? Тут я не знала даже, что предположить. Судя по всему, они на все способны.

И дальше тянуть время было нельзя. Я понимала, что лелею призрачную надежду на возвращение его матери. Уж она точно бы нашла способ спасти меня. Но чуда не произошло. Когда Савелию надоело ждать, он схватил меня за руку и силой выволок из дома. Морозный воздух проник в легкие, и в первый момент я едва не задохнулась. Тут по-прежнему не было ветра, и звезды не освещали небосклон, но как же приятно было оказаться на улице!

— Иди за мной, — велел Савелий и первый ступил на тропинку.

Какое-то время я шла и оглядывалась. А ну как Агата вернется… Но вскоре ее маленьких домик скрылся и виду. Прощай относительная свобода, и все то, что с ней было связано. Прощай Агата, ее я уж больше точно не увижу. Но какое-то время, пока жива, я буду хранить о ней теплые воспоминания. Замечательная старушка, хоть и с заскоками.

Савелий не оборачивался, пер вперед, как танк. Интересно, его даже не интересует, успеваю я или нет? Или он итак знает, что тащусь я за ним, как овца на заклание? Ради эксперимента я остановилась. В ту же секунду остановился и он. Хоть в лесу и было темно, я разглядела опасный блеск его глаз, когда он повернулся ко мне лицом.

— В чем дело? — голос его грубо прорезал безмолвие, не нарушаемое даже скрипом снега под нашими ногами.

— Мне надо отойти, — как-то вдруг нашлась я. Природной потребности не испытывала именно сейчас, но это была единственная возможность попробовать сбежать от него.

— Зачем? — не понял он сперва, а потом спохватился: — Ах, это?.. Идем…

Он схватил меня за руку и потащил за собой, сворачивая с тропинки. Ноги наши сразу же провалились в снег. Я начерпала его полные валенки, но вырваться не смогла — Савелий еще сильнее сжал мою руку. Придурок чертов! Сам в сапогах по колено, а мне теперь с мокрыми ногами идти.

— Здесь! — указал он мне под дерево, возле которого мы остановились.

— Что здесь? — не поняла я.

— Здесь делай свои дела, — ответил он, и в голосе его прозвучало раздражение.

— А ты? Будешь глазеть на меня?

Да что же это за дикие нравы! Как, он думает, я буду справлять нужду под его пристальным вниманием?

— Естественно, — теперь он уже ухмылялся во всю ширь. — Не стянешь штаны сама, я помогу тебе.

Мне вдруг подумалось, что он ненормальный, буйно помешанный. Стало так страшно, что я едва не описалась. Вот и появилась та самая естественная потребность, которую я симулировала пару минут назад.

— Вижу ты так замерзла, что вряд ли справишься с застежкой, — снова заговорил Савелий, и рука его коснулась пояса моих брюк. Его ледяные пальцы проникли за толстую ткань и обожгли живот. Я взвизгнула и отскочила.

— Убери руки. Я сама… — к тому времени я уже настолько хотела в туалет, что руки сами принялись расстегивать штаны. Иначе, не только моим ногам быть мокрыми. — Пожалуйста, отвернись, — взмолилась я, чувствуя, что готова разрыдаться от бессилия.

— Черт с тобой, — выдохнул Савелий и нехотя развернулся на сто восемьдесят градусов.

Мне уже было не до деликатности и стеснения. Захоти он сейчас повернуться, я бы не смогла остановиться. Но, слава Богу, он этого не сделал.

На обратном пути к тропинке он уже не тащил меня за руку. Я старалась наступать в ямки от его ног. Но, собственно, сильнее мои ноги промокнуть уже не смогли бы, я чувствовала, как в валенках таит снег и хлюпает влага.

Попрощавшись с последней возможностью бежать, я решила пойти другим путем и поговорить с Савелием. Как только мы вышли на тропинку, я схватила его за руку и заставила развернуться в свою сторону.

— Послушай, — начала я, понимая, что ни слов у меня нет подходящих, ни голос мой не звучит уверенно. — Ты же понимаешь, что ждет меня там? — я сделала паузу, но он продолжал хранить молчание. — Верная смерть. Тебе не жалко меня? — выпалила я первое, что пришло в голову.

Савелий какое-то время продолжал молчать, разглядывая меня. Я даже стала сомневаться, что моя пламенная речь достигла его сознания. А может он и думать вовсе не умеет? Тупой, как сибирский валенок? И следующая его фраза подтвердила мои опасения:

— Заткнись и иди за мной!

Вот и все. Парламентер из тебя, Фаина, никудышный.

ГЛАВА 17

Наш бесконечный поход напоминал мне тот день, когда проснулась я в лесной избушке и первый раз увидела Филиппа. Тогда мы тоже шли долго, практически без остановок. Только кругом царила золотая осень. Погода радовала теплом, солнце грело еще по-летнему, воздух был насыщен духмяным ароматом. И тогда перед собой я видела статную фигуру Филиппа. Мне так нравилось смотреть на него, что даже усталости не ощущала.

А если бы сейчас передо мной не шел Савелий — широкий, как буйвол? Даже его походка мне напоминала этого опасного животного, когда он наклоняет голову вниз, смотрит исподлобья и бьет копытом, готовый к броску. Если бы вдруг на его месте оказался Филипп, почувствовала бы я облегчение? Скорее всего, нет. Тогда я еще не знала, кто он, куда и зачем меня ведет. А сейчас… какая мне разница, кто сопровождает меня в последний путь? Да, Савелий не такой красивый и нежный, но суть-то у них одна, только выражается по-разному.

Я устала. До такой степени, что еле переставляла ноги. Несколько раз спотыкалась на ровном месте и падала. В такие моменты мне даже не давали отлежаться — грубо хватали за шкирку и ставили на ноги, заставляя идти дальше. Я чувствовала, как мерзнут мокрые ступни в валенках и интуитивно желала простудиться до такой степени, чтобы заболеть и умереть. Только быстро. Не допусти Господь, чтобы я долго мучилась перед смертью.

В какой-то момент я в очередной раз упала. Савелий снова поднял меня, но я опять как мешок повалилась в снег. Ног я уже к тому времени не чувствовала совсем.

— Вставай! — навис он надо мной. — Не притворяйся тряпичной куклой.

— Не могу, — простонала я. — Не видишь, что я правда не могу больше идти?

За все время нашего путешествия это было первое подобие диалога. Весь остальной путь мы проделали в молчании.

— У тебя что-то болит? — подозрительно поинтересовался Савелий.

— Господи, дай ему ума! — тихо взмолилась я. — Я просто устала до смерти. Еще пара шагов, и в колонию ты доставишь остывающий труп.

Даже говорить было тяжело. Больше всего на свете хотелось закрыть глаза и забыться.

Какое-то время Савелий хмуро рассматривал меня. Я этого не видела, но чувствовала. Точно знала, что лицо его сейчас перекошено от злобы. Поэтому и предпочла уставиться в беззвездное небо, хоть в нем и не было ровным счетом ничего интересного или романтичного. Да и не до романтики мне было уж точно.

Савелий негромко выругался и подхватил меня на руки. Сделал это так легко, словно и не весила я ничего.

— Обними меня за шею, — велел он, когда, не зная, куда деть их, я свесила руки, как плети. — А то так ты похожа на тяжеленный мешок с овощами.

Прозвучало грубо, но я подчинилась, чтобы не услышать в свой адрес что-нибудь похлеще. От такого, как он, можно всего ожидать. Руки мои коснулись его разгоряченной кожи. Я чувствовала твердость мышц и боялась даже подумать, насколько он силен. Савелий перехватил меня поудобнее, и невольно я уткнулась лицом в его шею. От прикосновения он вздрогнул и замер на секунду, а потом еще крепче прижал меня к себе и двинулся вперед.

Он пах силой, если такое вообще возможно. И мне не было это противно, не хотелось отвернуться или отодвинуться подальше. Напротив, я удобнее устроила голову на его плече, согреваясь в тепле его кожи, касаясь его щекой, носом… губами. Я чувствовала на себе его крупные руки, ощущала их жар даже через одежду. Одна рука касалась моей груди, и я понимала, что делает он это намеренно. Временами его пальцы шевелились, поглаживая мое полушарие. Что вытворяло в этот момент мое измученное тело. Я возбуждалась, несмотря ни на что. Ненависть, злоба, страх… все отошло на второй план. Меня снова затопила животная страсть, как тогда, в доме Агаты. Внизу живота все пульсировало, отзывалось на каждое его прикосновение. Мысли путались. Когда он временами смотрел на меня, и я ощущала его дыхание на своем лице, тогда мне больше всего хотелось ощутить вкус его губ снова.

Это было какое-то сумасшествие. Полуживая, истерзанная морально и физически, я думала о близости с этим животным. Ненавидела его всеми фибрами души и возбуждалась от единственного его прикосновения.

Пытка закончилась, когда Савелий резко затормозил и без предупреждения опустил меня на землю. Я пошатнулась, но устояла. Значит, все-таки отдохнула у него на руках. Только ноги мои замерзли окончательно — пальцев в валенках я не чувствовала.

— Пришли, — промолвил он, но не спешил что-то делать дальше. Я поняла, что он переводит дыхание. Запыхался бедный тащить тяжелую ношу, злорадно подумала я. Поделом тебе, солдафон проклятый!

Ему хватило пары минут, а потом я увидела знакомое движение руками, и створки лифта разъехались в стороны. Как зачарованная я смотрела, как в кабину впорхнуло облачко снега, моментально оседая на полу. Воздух поверхности смешался со спертостью подземелья. И я уже не ощущала ничего, кроме щемящей, всепоглощающей тоски, что затопила в тот момент мою душу.

— Спускайся, — Савелий подтолкнул меня в спину.

— Отпусти меня! — взмолилась я в последний раз, чувствуя, как слезы застилают глаза. Это был безотчетный порыв, я не хотела этого. Когда поняла, о чем прошу этого варвара, испытала дикое унижение. Да и выражение глаз его не предвещало ничего хорошего. В них крупными кристаллами застыл лед, промораживая меня насквозь.

— Пошли, — он первый ступил на лестницу и потащил меня за собой.

Пришлось приложить максимум усилий, чтобы не рухнуть в кабину. У меня получилось преодолеть лестницу без потерь. Я забилась в противоположный от Савелия угол и всеми силами старалась не заскулить от горя, пока мы ехали вниз.

Спуск наш затянулся. Или мне кажется, что лифт движется слишком долго?

— Почему мы так долго спускаемся? — не выдержала, спросила я. — Куда ты меня везешь?

Ответом мне было молчание и взгляд Савелия, от которого мороз пробежал по коже. Меня затрясло от неконтролируемого ужаса.

В этот момент лифт дернулся и остановился, двери разъехались в стороны, и я увидела мужчину. Он стоял, расставив ноги и заложив руки за спину, как солдат американской армии. Даже одет был примерно так же — штаны неопределенного цвета, заправленные в сапоги, и безрукавка с таким же вырезом на груди, как у Савелия. Последний вытолкнул меня из лифта, так что я чуть не растянулась на черном блестящем полу.

— Делай, что положено, — только и сказал он.

— Слушаюсь, — раздалось в ответ.

В следующий момент сквозь застилавшие глаза слезы, я увидела, как створки лифта скрывают от меня Савелия. Меня с силой ухватили за ворот куртки и потянули вверх.

— Иди за мной, — раздалась грубая команда, и я поняла, что если не подчинюсь, получу такого пинка, что мало не покажется.

Это был совсем другой коридор. Потолки здесь были такими низкими, что солдат, идущий впереди, едва не касался их головой. Они давили, и создавалось впечатление, что не хватает воздуха. Освещался он очень тускло, и ни единой двери по бокам.

Несколько раз мы сворачивали, пока не вышли в небольшую комнату — такую же темную. Мрак. Мрачность тут царила такая, что пропитывала насквозь, лишая остатков мужества. Я чувствовала, как подкашиваются ноги. Из последних сил старалась держаться. Знала, что если покажу, насколько мне страшно, или упаду, мне же будет хуже.

Солдат подвел меня к одной из дверей, что располагались по всему периметру комнаты. Открыл ее большим ключом и втолкнул меня внутрь. Еле успела сгруппироваться, чтобы не удариться об косяк — дверь была очень низкой, даже для моего роста.

Это была камера — клетушка по размеру. Солдат зашел следом за мной, и в ней уже не осталось места. Я невольно прижалась к тому, что, по всей видимости, служило ложем — горизонтальный выступ в стене без намека на постель. На нем лежала лишь груда чего-то темного.

— Раздевайся! — велел солдат, и в голосе его я не уловила ни единой эмоции.

— Зачем? — спросила я, а саму уже колошматила нервная дрожь. Даже скрыть ее не могла — руки ходили ходуном и коленки вибрировали из стороны в сторону.

— Так надо, — он приблизился ко мне почти вплотную. — Не разденешься сама, это сделаю я.

Непослушными пальцами принялась расстегивать куртку. Остатки разума затмил животный страх. Что со мной еще собираются делать?!

Когда справилась с одеждой и осталась в одной сорочке, замерла в нерешительности.

— Снимай! — поступила новая команда.

Я затрясла головой, глотая слезы. За что? За что я должна подвергаться тут постоянным унижениям? Что же это за место такое, где царят совершенно дикие нравы. Я попятилась, но лишь уперлась в выступ в стене. Да и солдат не бездействовал — без лишних слов он схватил меня за сорочку, разорвал ее и скинул на пол, как это сделал не так давно Савелий. И вот теперь уже перед ним я стояла, в чем мать родила, не в силах ни двинуться, ни сказать что-то… Да и мыслей в голове не осталось, словно ее вытрясли основательно.

Если до этого команды поступали достаточно оперативно, то теперь солдат не торопился, разглядывал меня с дебильной улыбкой на лице. Протянул руку, потрогал мою грудь, потеребил сосок. Я к тому моменту уже толком и стоять не могла — рыдания сотрясали. Они все тут извращенцы, похотливые самцы. Заглянул за спину и как следует промял мои ягодицы. Как я все это вытерпливала, не знаю. Но когда его палец скользнул мне в промежность, я громко вскрикнула и повалилась на скамью. Сквозь туман дурноты и унижения наблюдала, как солдат облизнул палец и довольно причмокнул.

— А ты вкусная сучка. Хотел бы я тебя поиметь…

Я отползла на край скамьи, подтягивая к себе коленки и практически вжимаясь в угол. Я старалась закрыться от его неприкрытой похоти. Он разве слюни не пускал. Рыдала к тому моменту я уже в голос, и сама себя ненавидела за слабость. Это только в кино героиня может заехать насильнику между ног и вырубить его на какое-то время, не опасаясь последствий. В жизни же все было не так. Я точно знала, что сделай я ему хоть что-то, он убьет меня, не раздумывая. И, возможно, для меня это было бы наилучшим исходом, но решиться на такое я не посмела, струсила.

Больше он не пытался до меня дотронуться, да и похоть на его лице уступила место маске равнодушия. Он сгреб ту темную кучу чего-то, что лежала тут же, на лавке, и кинул в меня со словами:

— Оденься!

Я прижала к себе жесткую ткань, словно отгораживаясь ею, как щитом. Но солдат на меня уже не смотрел — развернулся и покинул камеру, не забыв запереть ее.

Какое-то время я продолжала сидеть, прислушиваясь к тишине. Освещение в камере было еще более тусклое, чем в коридоре и комнате. Его хватало только на то, чтобы понять, что она не более полутора метров в ширину и столько же в длину. У противоположной от кровати стены имелось небольшое отверстие в полу. Как я догадалась еще и по запаху, царящему в камере, служило оно туалетом. Больше ничего — ни умывальника, ни сливного бочка, ничего. Мне даже не оставили воды, хоть к тому моменту в горле так пересохло, что аж саднило.

Я развернула тряпье и поняла, что это что-то типа тюремной робы, только не полосатая, а, скорее всего, черная. Ну может темно-зеленая, рассмотреть точнее оставалось невозможным. Делать нечего, пришлось натягивать ее на себя. Слава Богу хоть чистая. Конечно, размер не мой. Особенно рубаха болталась на мне — того и гляди плечи проскочат в вырез и свалится она благополучно на пол.

К тому моменту, как облачилась в робу, я поняла, что от пережитого стресса и недосыпания меня ужасно клонит в сон. Я все ждала, что дверь откроется и мне кинут что-то типа матраца, но этого не случилось. Да уж, даже если я заключенная, то все равно такого скотского отношения не заслужила. Делать нечего, легла на лавку, свернулась калачикам, подтягивая колени к голове и моментально вырубилась.

Мы с Виталей сидели на кухне, в дачном домике и играли в города — нашу любимую игру. Он называл город, а я придумывала свой на последнюю букву его. И так до бесконечности, на сколько хватало нашей фантазии. Иногда мы выдумывали названия городов, некоторые из них звучали особенно по-дурацки. Тогда мы смеялись и кидались друг в друга едой. Нам было лет по шесть, не больше.

Рядом с Виталей жужжал вентилятор. Его звук раздражал меня, давил на уши. В кухне царила духота, а поток воздуха от вентилятора заставлял меня мерзнуть и дрожать. Игра уже перестала веселить. Я забралась на стул с ногами, вся тряслась и смотрела, как Виталий смеется.

— Выключи, пожалуйста, — попросила я.

А он все так же со смехом придвинул вентилятор ближе ко мне.

— Выключи! — закричала я. — Холодно же!

Он, не обращая внимания на мой крик, захватил ложку каши и запустил в меня. Вязкая масса ударила в лицо, залепляя нос, мешая дышать. В горле застрял огромный комок обиды, раздирая его на части.

— Выключи! — снова закричала я, пытаясь прочистить нос. Но ничего не получалось. — Холодно, холодно, холодно…

Я проснулась от промораживающего холода. Мои зубы стучали друг об друга. В ушах гудело безостановочно, а голова горела, словно в огне. Меня трясло так, что я едва удерживалась на полке, даже подпрыгивала временами, когда тело сотрясала особо крупная дрожь. Прогулка по лесу с мокрыми ногами не прошла для меня даром. Все-таки я заболела, как и мечтала. Но я не хотела, чтобы мне было настолько плохо. Просила же быстрой смерти. Господи, почему ты опять решил поступить по-своему?

Сколько прошло времени, не знаю. Временами я, то ли сном забывалась, то ли впадала в беспамятство. В такие моменты передо мной мелькали фрагменты прошлой жизни, но все они носили отрывочный характер. Только и видела, что калейдоскоп лиц. Чаще всего появлялось лицо Раи — то веселое, то грустное… Реже видела Виталю в разных возрастах. Передо мной словно проплывала вся моя жизнь, как в ускоренной перемотке.

Резкий звук открываемой двери вырвал меня из очередного беспамятства. Я только слышала, как в камеру кто-то вошел, но даже открыть глаза не смогла. Головна боль была чудовищной силы. Я тихо стонала и продолжала трястись. Наверное, температура выросла еще сильнее. Ну давай же, достигай пика, когда сворачивается белок и наступает смерть.

Снова хлопнула дверь, и воцарилась тишина, нарушаемая лишь стуком моих зубов и стонами. Опять лица, лица, лица… Вот Рая что-то кричит мне, но я не слышу ни звука, кроме единственного — навязчивого гудения. Какой же силы ветер дует! Он просто сметает меня, продувает насквозь!

Подо мною вязкая хлюпающая грязь, в которую я погружаюсь все сильнее. Вот уже тело мое увязло в ней наполовину. Я вижу, как черная зловонная толща поглотила мои руки и ноги, как наползает она на живот… Еще чуть-чуть, и моя голова погрузиться в нее. Грязь проникнет в горло, затопляя меня медленно, отвоевывая сантиметр за сантиметром, пока не заполнит легкие, вытесняя из них остатки воздуха. Не хочу, не хочу… только не так!

Сильные руки выдергивают меня из грязи и прижимают к чему-то теплому, приятному. Остывшее тело согревается, тепло обволакивает его. Я не могу открыть глаза, но чувствую, что меня куда-то несут. Кажется, меня раздевают, а потом я кричу, потому что тело погружается во что-то холодное обжигающее…

Боль прожигает мою руку в месте локтевого сгиба. Я лежу на чем-то мягком, слышу голоса, но так далеко. Кто это говорит? Где я? Несколько голосов кажутся мне знакомыми, но пульсирующая боль в голове мешает вспомнить.

— Бедная девочка, держись. Я не дам тебе умереть…

Это говорит мужчина. Я точно знаю его. Но никак не могу вспомнить откуда, кто он. Эта дурацкая боль.

Кто-то прижимается ко мне, покрывает лицо поцелуями. На губах задерживается особенно долго. Мне неприятно, но нет сил оттолкнуть, обругать. Не надо меня целовать! Оставьте все меня в покое! Дайте умереть в тишине, в одиночестве. Не нужен мне никто, раз я никому не нужна. Прочь! Все прочь отсюда! Хочу закричать, вырваться, но сознание снова погружается в темноту.

Кажется мне, или играет музыка? Я открыла глаза, и взгляд мой уткнулся в белый потолок. Где я? Что это такое приятно звучит, лаская слух? Постепенно возвращается память, ворочается, как тяжелые жернова, в моей голове. Темница, похотливый солдат… А потом безостановочная боль. И всему виной Савелий. Это он хладнокровно обрек меня на мучения. Ненавижу его. Так сильно, как никого еще в жизни ни ненавидела.

С трудом поворачиваю голову. Замечаю иглу в моей руке. Я под капельницей. Значит, это больница. Вспоминаю, как кто-то нес меня куда-то. Но все воспоминания так отрывочны. Прислушиваюсь к себе. Как я себя чувствую? Вроде сносно, не считая ужасной слабости, когда трудно пошевелить даже пальцем на руке. И во рту все пересохло, словно я пересекла пустыню Сахару.

Но какая же приятная музыка. Она ласкает слух и не понятно, откуда льется. Кажется, что прямо из стен. Первый раз за длительное время я с наслаждением закрываю глаза и погружаюсь в сон, убаюканная ласкающими звуками.

В следующий раз меня будит какой-то резкий звук. Что-то упало и разбилось совсем рядом со мной. Послышались приглушенные ругательства и кряхтения. Совсем рядом с кроватью разглядела спину в белом халате, и едва не закричала от радости, когда мужчина повернулся, и в нем я узнала Алексея. Вот он — мой самый лучший доктор в мире и друг по совместительству.

— Наконец-то! — подбежал он ко мне. — Наконец-то ты пришла в себя. Я боялся, что твой сон перерастет в летаргию. Как ты себя чувствуешь?

Он потрогал мой лоб, посчитал пульс… Я очень хотела ему ответить, но получилось выдавить одно единственное слово:

— Пить.

— Конечно, родная. Какой же я дурак!

Алексей метнулся к шкафу и налил в стакан воды. Из пузырька капнул в нее несколько капель чего-то и чуть ли не бегом вернулся к кровати. Как малого ребенка, он аккуратно приподнял меня и прижал спиной к себе, поднося к губам стакан.

Я глотала жидкость горьковатую на вкус, как самый приятный напиток в мире. Мне было так хорошо, что в первые с момента моего появления тут захотелось жить дальше. А это значит, что я должна бороться. Осталось выяснить, как мне это делать.

ГЛАВА 18

Сколько проболела, даже примерно не могла предположить. Почти все время я спала. Изредка приходила в себя и понимала, что нахожусь все в той же белой палате. Пару раз передо мной мелькало сосредоточенное лицо Алексея, но чаще видела какую-то женщину. Она кормила меня и поила, а также регулярно приводила в порядок — обтирала и переодевала во все чистое и сухое.

Сначала мне было ужасно плохо. Это я понимала в те редкие периоды бодрствования, когда могла размышлять хоть короткое время. Почти всегда болела голова, и тело обволакивала такая слабость, что трудно было даже пальцем пошевелить. Не помню, чтобы когда-нибудь раньше так болела, хоть и лежала в больнице с воспалением легких. Тогда меня прокололи антибиотиками, и уже на третий день я чувствовала себя отлично и недоумевала, почему не отпускают домой. Тут же все было по-другому. Я не различала сон от яви. В те моменты, когда просыпалась, мне казалось, что продолжаю спать и наконец-то хоть что-то вижу, потому что в остальные периоды я проваливалась в забытье, как в яму — ровным счетом ничего не ощущая и не видя. И эта женщина… Я понимала, что она реальная, медсестра, но бледная и уродливая внешне она до такой степени выглядела гротескной, что не казалась настоящей.

Как-то я очнулась и поняла, что не испытываю желания тут же снова закрыть глаза и отключиться от реальности. Даже спокойно могла шевелиться, и в голове царила небывалая ясность.

Я присела в кровати, стараясь не сгибать руку, в которой торчала игла от капельницы. Первым желанием было вытащить ее. Что-то мне подсказывало, что все, хватит уже пичкать меня медикаментами. Но потом я все-таки решила дождаться Алексея и спросить у него совета.

Пока болела, палата мне казалась огромной. Наверное, в бреду стены ускользали от меня, и реальность искажалась. Сейчас я поняла, что комнату даже палатой трудно назвать — клетушка полтора на полтора метра, в которой только и помещалась, что моя кровать и штатив с капельницей. Еще возле кровати стоял стул, а больше ни для чего и места не было. Зато тут имелось аж две двери. Как позже узнала, одна вела в коридор, а вторая в персональный санузел. Как раз коридорная дверь меня и отвлекла от созерцаний. Вошла все та же медсестра, неся что-то типа сервировочного столика.

— Рада, что тебе лучше, — улыбнулась она, и на мгновение ее лицо стало почти нормальным. — Доктор так и сказал, что сегодня ты почувствуешь себя здоровой и сможешь нормально позавтракать.

Интересно, откуда он это узнал с такой точностью? Но мысль эта не успела оформиться в голове — улетучилась, как только я уловила запах еды. Проголодалась я так, как не каждый медведь, наверное, после зимней спячки. Боролась со слюноотделением, пока медсестра пристраивала столик на кровати. А потом накинулась на еду, плюя на нормы приличия. Слава богу, на это время меня оставили одну, и я могла посвинничать вволю, засовывая в рот огромные куски и глотая их практически не жуя.

Я смела с подноса все за считанные минуты. Не успела закончить, как снова пришла медсестра и молча забрала поднос. Откуда она узнала, что я уже поела? Камеры у них тут что ли? Не успела подумать, как почувствовала, что краска стыда заливает лицо. Вот они повеселились, наблюдая за самой дикой трапезой в мире. Ну и ладно. Кому и что мне тут доказывать? Хорошей для них я все равно не стану, как и просто человеком, достойным, чтобы к нему относились по-человечески. В таком случае, мне тоже плевать на них на всех. Единственно, хотелось бы выяснить, что ждет меня дальше. Догадывалась, что ничего хорошего, но к неприятностям тоже нужно быть подготовленной.

Снова вернулась медсестра и сняла капельницу. Действовала она оперативно, но в полном молчании. А мне так о многом хотелось ее расспросить. Я даже попыталась узнать, сколько дней уже тут нахожусь, но та только бросила на меня мимолетный взгляд и быстро удалилась. Такое впечатление, что ей запретили со мной разговаривать.

Что же мне тут делать? В полной тишине и одиночестве? Здесь даже заняться нечем, не на белые же стены смотреть. Спать я тоже не хотела, наверное, выспалась на неделю вперед. Думать я уже больше не могла — от мыслей в душе рождалась беспросветность, которая душила и мешала радоваться тому временному равновесию, что установилось в моей жизни. Возможно, уже завтра все изменится, но хоть сегодня я могу представить, что все у меня хорошо.

Периодически я погладывала на дверь — ждала, что вот сейчас она откроется и войдет Алексей. Уж он-то точно не будет молчать, ответит хоть на часть моих вопросов. Но проходил час, за ним другой, а в палату никто не входил. Наконец, я отчаялась ждать и попыталась уснуть. Зато смогла свернуться калачиком и укрыться с ухом одеялом — никакие капельницы мне теперь не мешали.

Напрасно я думала, что у меня ничего не получится — вырубилась я практически сразу. И на этот раз мне даже приснился сон. Я видела Раю, свою работу… Мы были на обеде, в нашей столовой. Ели и болтали, как делали это всегда, каждый день. И в какой-то момент я поняла, что все это мне только снится, что никогда уже этого не будет на самом деле. Я поняла это во сне. Помню, как застыла на полуслове, с занесенной вилкой. Как удивилась Рая и пыталась меня растормошить. А по щекам лилась влага — безостановочно. Я смотрела на подругу, на ее растерянное лицо, пыталась найти в себе силы хоть что-то сказать, объяснить, но не могла вымолвить ни слова. А потом Рая начала отдаляться от меня, словно мой стул, с сидящей на нем мною, кто-то увозил все дальше и дальше. И снова душа моя рвалась на части, а ничего сказать я так и не смогла, пока Раю полностью не скрыл от меня густой туман.

Вот тогда я проснулась и поняла, что плачу наяву. Подушка намокла от слез. Я перевернулась на спину и вскрикнула от неожиданности. На стуле сидел Филипп и молча разглядывал меня.

— Что ты тут делаешь? — вырвалось у меня. Я пыталась пригладить волосы, кутаясь в одеяло и принимая полу сидячее положение. Еще не хватало тут валяться перед ним — растрепанной, сонной и заплаканной.

— Жду, когда ты проснешься.

— И давно ждешь?

— Не очень.

Вот и поговорили. В душе зарождалась горечь. Сидит тут — красивый, желанный — а на лице маска равнодушия. Да и не маска это, скорее всего. Он на самом деле ничего не испытывает. А я еле сдержала порыв броситься к нему на шею, когда увидела. Сама даже не подозревала, насколько соскучилась. Сразу вспомнилось все — какой он может быть страстный и ласковый, с какой теплотой и любовью умеет смотреть. Но не придумала ли я все это? Не видела ли в его глазах отражение тех чувств, что испытывала сама? Да и было это, как казалось сейчас, в прошлой жизни, которых за короткий промежуток времени я умудрилась прожить несколько.

— Слушаю тебя, — вновь заговорила я, стараясь, чтобы голос мой звучал ровно. Ни за что на свете не позволю ему догадаться о том, что испытываю в настоящий момент.

— Врач сказал, что состояние твое пошло на поправку, и разрешил забрать отсюда.

Еле сдержала усмешку. Забрать куда? Опять в тюрьму? Или на каторжные работы? Тоже неплохо, как вариант. Разговаривать охота отпала. Только и спросила:

— Когда?

— Прямо сейчас. Одевайся, жду тебя в коридоре, — Филипп кивнул на кровать. Только тут я заметила, что мне вернули мой уродливый халат. А это значило, что в тюрьму я вряд ли вернусь. Тогда, куда?

Филипп уже скрылся за дверью, а я какое-то время продолжала сидеть в кровати. Нутро сопротивлялось, кричало «не подчиняйся», а разум и интуиция спорили с ним в унисон, что если и дальше буду тянуть время, то сделаю, прежде всего, хуже себе. Терпение Филиппа не безгранично. Уже одно то, что пришел он за мной сам, а не прислал своего дикого братца, говорило о многом. Я даже примерно не могла предположить, куда он меня отведет. Из всех вариантов склонялась к самой первой келье, куда поместили меня по прибытии. А это значит, что завтра мне отправляться в подвал — к мегере Иване и запуганной Светлане. Господи. Как же я устала от всего этого! Почему не могу проснуться и понять, что всего этого нет?

Обуреваемая тоской и жалостью к себе, борясь с подступающими слезами, я заставила себя встать и облачиться в халат. На пороге в последний раз обернулась и окинула взглядом палату. Привыкнуть к ней я не успела, но покидала ее с тяжелым сердцем. Здесь я хоть почти все время была предоставлена самой себе. А что будет дальше?

Филипп ждал меня в коридоре. Во взгляде его проскользнуло нетерпение, но говорить ничего не стал. Молча направился вперед, сделав мне знак следовать за ним. Уже в лифте я догадалась, что везет он меня к себе.

— Я все еще твоя ублажительница? — спросила я, почувствовав, как краснею. Неизменно для меня это слово звучало слишком интимно. В него я вкладывала особый смысл, не очень приличный. И себя в этой роли точно не представляла, но отлично представляла Розу, например. И фантазия моя все время рисовала откровенные сцены, где она была главным действующим лицом. Вторым лицом, конечно же, был Филипп.

Лифт остановился, и дверцы бесшумно разъехались в стороны. Игнорируя галантность, Филипп вышел первым.

— Твоя комната та же, — только и сказал он, делая вид, что ничего не слышал минуту назад.

— Ты так и не ответишь мне? — загородила я ему дорогу. Он вынужден был остановиться и слегка попятиться от меня, словно я представляю из себя угрозу.

— Иди в комнату. Поговорим позже.

— Когда? — не унималась я, не отступая в сторону.

— Я приду через полчаса. А ты пока прими ванну.

Терпеть и дальше назойливую преграду в виде меня он не стал. Просто-напросто обошел меня и скрылся в своей комнате.

Сколько меня здесь не было? Я разглядывала комнату, утопающую в зелени. В ней ничего не изменилось. Скорее всего, жилиц тут новых не было, а вот чистоту кто-то поддерживал, судя по порядку, царившему повсюду. Когда я покидала ее, выглядела она несколько иначе. Сборы мои были больше похожи на бегство, да и Филипп подгонял ежесекундно.

У Агаты я провела почти две недели. А вот сколько проболела, даже примерно не представляла. Неделю, две?.. Странно, что Алексей так и не поговорил со мной. Догадались они что ли, что нас связывают дружеские чувства? Наверное, ему разрешали делать свою работу, только когда я была в беспамятстве. Но и факт самого беспамятства я уже подвергала сомнению. Что-то мне подсказывало, что в таком состоянии меня держали искусственно — поди вкалывали регулярно снотворное. Именно поэтому я спала без сновидений, не считая последнего короткого сна.

Ванну принимать мне категорически не хотелось. Я присела на кровать и терпеливо ждала Филиппа. Раз он сказал, что придет через полчаса, значит так оно и будет. Что-что, а педантичностью он выделялся во всем — начиная от манеры одеваться и заканчивая точностью исполнения данных обещаний.

Часов у меня не было, но я даже не успела глубоко погрузиться в раздумья, как дверь распахнулась без стука, и вошел Филипп. Он успел переодеться во все свежее — тоже черное, но другое, идеально отутюженное. Волосы его еще были влажными. Чистюля! Еле сдержала ухмылку. Надеюсь, ему не будет противно разговаривать со мной немытой.

Он не подошел к кровати — присел на гранитное ограждение большой клумбы, метрах в трех от меня. Интересно, что его смущает до такой степени? Чувствовала себя, как прокаженная, в капюшоне с прорезями для глаз и колокольчиком на шее.

— Ты сделала величайшую ошибку, сбежав от меня той ночью, — первым заговорил Филипп. Лицо его по-прежнему не выражало эмоции, словно я не достойна была ни единой из них, даже гнева.

— А у меня был выбор? — с вызовом ответила я, задрав подбородок. Страха и слез от меня он не дождется.

— Естественно. Мы бы пробыли там еще два дня и вернулись бы сюда. Чувствовала бы себя ты намного лучше…

— Для чего? — перебила я. — Для чего ты меня вывел на поверхность?

Я старалась говорить спокойно, хоть сильнее всего мне хотелось заорать на него, наброситься с кулаками.

— Тебе необходимо было набраться сил. Нужна была передышка.

— Ты сам себя слышишь?! — не выдержала и закричала я, вскакивая с кровати. — Передышка для чего? Чтобы потом продолжить высасывать меня? Или так меня на дольше должно было хватить?

Как он может до такой степени хладнокровно рассуждать? Будто речь идет не о чьей-то жизни, а о том, какой костюм ему выбрать на вечер.

— Я подслушала твой разговор, там, в доме. Именно это и подтолкнуло меня к побегу, — решила не таиться я. — Ты говорил обо мне так, словно я и не человек вовсе.

При этих словах, Филипп быстро взглянул на меня, то так же мгновенно снова отвел взгляд в сторону. К слову, всю свою тираду я произносила в пустоту, он на меня попросту не смотрел. Я ждала, что он хоть что-то ответит, но Филипп заговорил на другую тему:

— Где ты пряталась все это время? — спросил он и снова посмотрел на меня. На этот раз в его глазах светился интерес инквизитора.

Вот тебе раз! Что же получается? Что Савелий не раскрыл моего убежища? И коту ясно, что сделал он это не ради меня, да и вряд ли мне это хоть как-то помешало. Значит, он не хотел выдавать мать? Я задумалась. И как это его характеризует? Одно могла сказать с уверенностью, ему было не все равно, что с ней сделают. А наказание она могла понести и нешуточное. Ну тогда, благодарность мою он заслужил, хоть душа его и продолжала оставаться для меня потемками.

— А это имеет какое-то значение? — съехидничала я.

Хотелось хоть как-то его разозлить. Но старалась я зря — Филипп все так же спокойно ответил:

— Можешь не говорить. Я все равно узнаю, и тот, кто тебе помогал, будет наказан.

«Даже если этим кто-то окажется твоя мать?!» — хотелось выкрикнуть. Неужели Агата была права, и Филипп настолько жидок, что готов переступить даже через самого родного человека, который к тому же еще и любит его по-настоящему?

— Ладно, я здесь не для этого, — снова сменил он тему. — Через несколько дней ты предстанешь перед советом, на котором будет решаться, как именно тебя наказать за побег. Мне удалось уговорить их не помещать тебя снова в тюрьму. Но! — он сделал паузу и посмотрел на меня. Его черные глаза по-прежнему не выражали ничего. — Передвигаться ты можешь только внутри моего жилища. На все двери я наложил заклятие. Не хотелось прибегать к подобным мерам, но доверия к тебе больше нет. Покинуть мои покои у тебя не получится. На совет я тебя буду сопровождать лично, а дальше ты поступишь в распоряжение верхушки нашей общины. Твою дальнейшую участь будут решать они.

— А зачем ты это сделал?

Именно сейчас мне было жизненно необходимо услышать, какие мотивы двигали его поступками. Почему он решил спасти меня от тюрьмы, хоть, возможно, и на короткое время?

— Скажем так, я не равнодушен к женской красоте. А тюрьма неподходящее место для цветка.

Скажите пожалуйста. Как красиво звучит… и цинично. Какая разница, где увядать? Но вслух я этого спрашивать не стала. Большинство моих вопросов Филиппу оставались без ответа. Так какой смысл напрасно сотрясать воздух.

— А как же моя работа? — задала я вопрос, ответ на который меня не особо и интересовал. Подспудно мне хотелось подольше его задержать в своей комнате. Несмотря ни на что, меня влекло к нему. В душе еще сохранились остатки теплых чувств, что испытывала еще недавно. Да и все еще не хотелось верить, что он настолько плох, каким кажется.

— Эти дни ты работать не будешь.

— А процедуры?..

Я не просто так спросила об этом. Мне необходимо было увидеть Алексея, поговорить с ним. Он единственный хоть что-то отвечал мне. Да и можно было включить хитрость, приложить максимум усилий, чтобы вытянуть из него побольше информации.

— Я же сказал, что никуда за пределы моих покоев ты выйти не сможешь. Покинешь их только вместе со мной, через несколько дней.

Больше вопросов не осталось. Одно я поняла точно, что на какое-то время стала пленницей Филиппа. Ну что ж, это не самый плохой вариант, учитывая то, как я провела последние несколько дней.

— Ужин ты пропустила, — вновь услышала его голос. Смотреть на него уже мне не хотелось. — Я распорядился, чтобы тебе принесли его в комнату через десять минут. Постарайся ни с кем не разговаривать, — Филипп встал и направился к двери. — Прислуга предупреждена, что беседы с тобой запрещены. Очень надеюсь на твое благоразумие.

Дверь за ним бесшумно закрылась, а я продолжала тупо разглядывать ярко-малиновый цветок на клумбе, на которой только что сидел Филипп. Я пленница — певчая птица в золотой клетке, лишенная голоса. Сколько это продлиться, не знаю. Что ждет меня впереди, покрыто тайной. Но точно ничего хорошего. Ну хоть от похоти самцов в форме я на какое-то время избавлена. И на том спасибо.

Дверь тихонько отворилась, и вошла бледная девушка с большим подносом. Ее я здесь раньше не видела. Возможно, новенькая. Хотя, я же не знаю, насколько велик штат прислуги у Филиппа. Но судя по цвету лица, она точно не ублажительница.

Девушка поставила поднос на стол и, не говоря ни слова и не глядя на меня, удалилась. Как же мне хотелось хоть с кем-нибудь поговорить в этот момент! Пусть даже со Светланой, которая и сама ничего толком не знает. Мне необходима была поддержка, чтобы кто-то успокоил, внушил мысль, что ничего страшного со мной не случится. В те моменты, когда я задумывалась о ближайшем будущем, меня охватывала паника, казалось, что впереди ждет что-то очень страшное, неподвластное даже воображению.

К еде я даже не притронулась — так и пролежала, гладя в потолок, не зная, о чем думать. К одному выводу я пришла точно, что мне нужно хоть что-то узнать, чтобы хоть к чему-то себя подготовить. Единственный человек, который сможет ответить на мои вопросы, просто заговорить со мной, был Филипп. Значит я должна отправиться к нему. Побороть неприязнь, запихнуть подальше гордость и спросить у него, что именно ожидает меня на совете.

Я подошла к двери и прислушалась к тишине в холле. Не могла с уверенностью утверждать, что уже ночь, и все разбрелись по комнатам. Крадучись вышла за дверь и убедилась, что холл пустует, и освещение приглушено. Значит, и правда, ночь.

Из-под двери Филиппа просачивался свет. Ну хоть он не спит, и на том спасибо. Разбудить его я бы точно не посмела. И до завтра терпеть сил не было. В таком состоянии я не смогу уснуть.

Мягкий ковер заглушал звук моих шагов, когда пересекала холл. Стучаться не рискнула, боясь нарушить могильную тишину. Приоткрыла дверь и заглянула внутрь. В следующий момент я зажала рот, чтобы не закричать.

ГЛАВА 19

Увиденное шокировало меня своей откровенностью, развратностью. Голая Роза сидела ко мне лицом. Я видела ее полную округлую грудь с темными крупными сосками, как она колышется в такт движениям. Вот руки Филипа обхватила ее окружности, пальцы завладели сосками — слегка оттягивали, крутили их. Роза гортанно застонала, откидывая назад голову, ускоряя темп. Она как гимнастка выгнула тело и оперлась руками по бокам лежащего под ней Филиппа. Теперь я видела, как сочиться ее плоть, как ритмично она насаживается на пульсирующий страстью орган. Слышала хлюпающие звуки и шлепки ее ягодиц об его тело.

Рука Филиппа двинулась вниз, нашла ее точку и принялась теребить ее пальцами. Стоны Розы стали громче, удлинились и слились в единый вой. Она задвигалась еще быстрее, пока не выкрикнула в последний раз — громко, пронзительно и не обмякла как-то сразу, наклонившись вперед, тяжело дыша и сотрясаясь всем телом в конвульсиях оргазма. Черные волосы упали на ее лицо, закрывая от меня отпечаток страсти. Сейчас она была похожа на ведьму. Тело ее блестело от пота.

Несмотря на то, что кровать находилась далеко от меня, видела я все так отчетливо, словно стояла рядом. Возбуждение от картинки чужой страсти окатывало меня волнами, между ног все намокло, увеличилось в размерах и пульсировало. Лицо мое пылало, а губы пересохли. Глаза слезились, оттого, что смотрела, не мигая. Я не понимала, что со мной происходит, почему стою и смотрю, вместо того, чтобы убежать в свою комнату — закрыть плотно дверь, не видеть и не слышать ничего.

В какой-то момент я поймала горящий страстью взгляд Розы. Губы ее растянулись в ехидной ухмылке, приоткрывая белоснежные зубы. Она откинула с лица волосы за спину и обхватила грудь руками, выгибая спину. Она все еще продолжала сидеть на Филиппе. Таз ее заелозил по нему усаживаясь поудобнее. Она снова начала ритмично двигаться, теребя свои соски длинными пальцами с ярко-красным маникюром. Все это время она пристально смотрела на меня, словно гипнотизировала, лишала возможности двигаться.

Я видела, как Филипп обхватил ее бедра и принялся еще ритмичнее насаживать на себя. Наверное, его кульминация была не за горами. Я даже различила глуховатые стоны сквозь подвывания Розы.

Кажется, я испила чашу унижения и возбуждения до дна. Филипп дернулся под Розой, и я поймала на себе ее победный взгляд. Только тогда заставила себя отвернуться, чувствуя, как и меня сотрясают волны оргазма. На ватных ногах, едва сдерживая стоны то ли наслаждения, то ли отчаяния, я добрела до комнаты и без сил повалилась на кровать, поджав под себя ноги, стискивая то, что до сих пор пульсировало и сочилось.

Как же мне было плохо! Голова гудела и кружилась, лицо все еще пылало и не хватало воздуха. Рыдания душили, заставляя в тщетной попытке хватать воздух ртом. Крик рвался из горла, но я усилием воли заталкивала его обратно. Каталась по кровати, сжимая зубы так, что рисковала раскрошить их в порошок.

Я крепко зажмурила глаза. Не могла смотреть на эти пышные растения повсюду. Вся эта флора напоминала мне покои Филиппа, наполненные страстью. Мне даже казалось, что я улавливаю этот специфический запах секса. Он бил в ноздри, лишая меня возможности мыслить, возбуждая все снова и снова. В какой-то момент к горлу подкатила тошнота — еле успела добежать до уборной, чтобы расстаться с теми крохами еды, что получила за сегодня.

Засыпала я в бреду, видя себя на месте Розы, слыша стоны Филиппа. Наваждение не оставляло меня, продолжая преследовать, впиваться в мозг раскаленными щупальцами.

Проснулась, как от толчка. Свет заливал комнату, хоть я и помнила, что выключила его. Рядом с кроватью стояла Роза — ослепительно красивая, в халате на запахе, переливающимся всеми цветами радуги. Полы халата разъехались в стороны, открывая ее стройные смуглые ноги.

— Что тебе здесь нужно? — уселась я в кровати, натягивая одеяло до подбородка. Меня все еще колотил озноб, сорочка на мне промокла, словно я сбила высоченную температуру.

— Понравилось тебе то, что видела? — низкий, с хрипотцой, голос Розы прокатился по комнате, отражаясь от стен и застревая в моих ушах.

Я молчала. Больше всего мне хотелось, чтобы она сейчас растаяла у меня на глазах, как Снегурочка из сказки, растеклась небольшой лужицей на полу. Не могу сказать, что ненавидела ее в тот момент. Нет. Наверное, испытывала стыд такой силы, когда любой свидетель позора становился врагом. А то, что я невольно увидела некоторое время назад, считала собственным позором. Невозможность не смотреть, уйти тогда, вообще выбивала из колеи.

— Молчишь? Ну что ж, твое право, — снова заговорила Роза. Она опустилась на кровать, откинув полы халата. Словно специально сделала это так, чтобы я заметила, что нижнего белья на ней нет. Лишь на мгновение передо мной мелькнул ее идеально выбритый лобок, но этого хватило, чтобы лицо мое залилось краской, а губы Розы разъехались в ехидной ухмылке. — Думаешь, можешь составить мне конкуренцию?

Я сглотнула, видя, как под тонкой тканью ее халата напрягаются соски на пышной груди. Роза и это заметила, выпрямляя спину еще сильнее, выпячивая грудь вперед. Я вообще не понимала, что со мной происходит. Словно сама атмосфера вокруг меня опять наполнилась животной страстью. Снова я почувствовала, как возбуждаюсь. Даже заелозила по кровати, чтобы прогнать это ощущение. Отчетливо вспомнила, как сжимал руками эту грудь Филипп, насколько идеально выглядела Роза без одежды.

— Он любит меня. Только меня, понимаешь? — сквозь гул в ушах донесся до меня ее голос. — Я умею делать так, что он считает меня незаменимой в постели. То, что увидела ты, было завершающим этапом наших любовных утех. Самой интересное ты пропустила, — гортанно рассмеялась Роза, облизывая полные чувственные губы.

Я даже представлять себе не хотела, а может, боялась, то, о чем она сейчас говорила. Роза придвинулась ближе ко мне, и под ее пристальным взглядом я снова занервничала.

— А от меня-то ты чего хочешь? — спросила я и поняла, что голос мой больше похож на писк больного мышонка, каким я себя сейчас и чувствовала.

— Не пытайся перейти мне дорогу, — в голосе Розы прозвучала явная угроза. — Поверь мне, если тебя найдут мертвой в постели, то убиваться никто не станет, быстро забудут.

Да я, если бы даже захотела, не смогла бы этого сделать. Где я и где она? Мало того, что внешне проигрываю Розе, так еще и статус у меня почти преступницы. Хотя, почему почти? Для них я и есть преступница. Но размусоливать эту тему, как сама, так и с Розой я не планировала. А вот другая мысль внезапно пришла в голову.

— Слушай, если ты так боишься, что я могу помешать тебе быть любимой игрушкой Филиппа, помоги мне сбежать отсюда.

Намеренно сделала ударение на слове «игрушка», захотелось уколоть ее, унизить. Но Роза даже виду не подала, лишь усмехнулась.

— А зачем мне это? Не считаешь, что я получу гораздо большее удовольствие от созерцания твоего медленного угасания? Как ты будешь слабеть с каждым днем, становиться похожей на тень?

— Вот оно что? — все равно я недоумевала, за что она так ненавидит меня. Сердце Филиппа я у нее не похищала, внешне сильно ей проигрывала. Своеобразный комплекс неполноценности? — Боюсь этого удовольствия я тебе не доставлю, — пробормотала я скорее себе, нежели ей.

— Что ты сказала? В каком смысле?

Первый раз видела следы растерянности на этом красивом лице. Вот оно что? Филипп не посвятил ее в дальнейшие планы, касаемо меня. А ограниченный ум Розы моментально сделал выводы, что если меня не пустят на опыты, то значит повысят в положении, и я стану особой приближенной. Догадка эта даже рассмешила, да и Роза сейчас выглядела глупее некуда, что сразу сводило на нет весь ее внешний лоск.

Но переубеждать ее я не стала. Вместо этого сказала, вложив в голос всю грубость, на которую только была способна:

— А не пойти-ка тебе куда подальше, сучка ты драная!

Я была так зла на эту красивую стерву, что меня аж колотило от собственной ярости. Я даже подалась вперед, когда увидела, как она побледнела. Ни разу в жизни не дралась, даже в школе, хоть и видела, как это делают другие девчонки. Но сейчас готова была постоять за себя. И не потому что пыталась кого-то у нее отбить, а потому, что она меня бесила. Ее гнилая сущность выводила меня из себя. Она сейчас являлась для меня воплощений всей той порочности и беспринципности, что царила в этом богом забытом мире. Мне казалось, что расцарапай я морду ей, нанесу брешь всему их обществу.

Наверное, мое лицо выражало что-то такое, что Роза отпрянула, вскочила с кровати и попятилась от меня. А я еще и кулаки сжала для пущей убедительности.

— Ты еще пожалеешь, — прошипела она, как змея, у которой вырвали жало.

— Это мы еще посмотрим, — не менее храбро отозвалась я, хоть пыл мой и начал уже спадать. Держалась из последних сил.

— Ты тут совершенно одна, и защитить тебя некому.

— Но и не тебе вершить мою судьбу, — с новым вызовом выкрикнула я. — Убирайся! И не смей больше переступать порог моей комнаты!

Когда за Розой закрылась дверь, еще какое-то время я чувствовала себя победительницей. Но очень быстро эмоции угасли и на смену им пришло отчаяние. Она права! Я совершенно одинока в этом мире. Где-то на поверхности живет Агата, но она не сможет мне помочь, пока я здесь. Ей не под силу проникнуть в колонию. Знание, что у них тут есть движение сопротивления, меня тоже слабо успокаивало. Если бы я могла хотя бы примкнуть к ним. Но я пленница. Сижу в золотой клетке, под надзором самого прекрасного стража на свете. Да и сколько продлится мое роскошное заточении, я тоже не знала. Догадывалась только, что недолго. Да и со слов Филиппа так выходило. Даже с Алексеем мне не дали пообщаться, словно чувствовали, что нас связывают более теплые, нежели врача с пациенткой, отношения. Хотя, что касается Алексея, у меня тоже были веские основания сомневаться в его искренности. Вспоминая те моменты, когда я что-то чувствовала во время нахождения в больнице, я пришла к выводу, что Алексей вполне успешно и безнаказанно пользовался моей беспомощностью. Все эти липкие поцелуи и прикосновения… Не привиделись же они мне. Сон не несет в себе правдоподобности. А я все прекрасно чувствовала, только отреагировать не могла. И больше некому было так себя вести. Так что, пожалуй, Алексей мне тоже никакой не друг, а один из озабоченных самцов этой стаи. Возможно более дружелюбный и ласковый, но не менее озабоченный.

Остаток ночи я провела без сна. Когда зашел Филипп, чтобы пригласить меня на завтрак, чувствовала я себя отвратительно. Глаза слипались, а телом завладела слабость. Кроме того, стоило мне его увидеть, как перед мысленным взором всплыла картинка их с Розой оргии. Сразу же стало так противно, что я не сдержалась, скривилась и отвернулась.

— Что-то случилось? Тебя кто-то обидел? — поспешил спросить он.

Надо же! Какая предупредительность.

— Нет что ты! Все прекрасно! За исключением одного — как сильно я вас всех ненавижу! — выпалила я и только потом задумалась о последствиях.

Но Филипп на мою тираду, можно сказать, отреагировал никак.

— Жду тебя в столовой. Не опаздывай. После завтрака тебя ждет предварительное заседание совета, на котором будут присутствовать только глава и первые советники.

Вот тут мне стало страшно. Одно дело осознавать, что что-то там предстоит через сколько-то дней, и совсем другое, когда тебе сообщают, что позор твой начнется через пару часов, а то и меньше. Меня бросило в холодный пот, сонливость как рукой сняло. Я заметалась по комнате. Почему-то захотелось выглядеть лучше — снять этот ненавистный халат. Я распахнула створки шкафа, но ничего, кроме таких же халатов, там не обнаружила. Даже то платье, которое любезно предоставил мне Филипп на балл, бесследно исчезло.

Непослушными пальцами я развязывала пояс халата, чтобы сменить его на более свежий. Понимала, что нужно прийти в себя, успокоиться и позавтракать. Силы сегодня мне еще пригодятся, как подсказывала интуиция.

Но аппетит решил улетучиться окончательно. Когда я переступила порог столовой и увидела за столом, где и мне было отведено место, довольную физиономию Розы, мне поплохело окончательно. В этот момент она что-то взяла со своей тарелки и поднесла ко рту Филиппа с сахарной до слащавости улыбочкой на губах. Одного Роза не понимала, что все ее старания напрасны. С того самого момента, как увидела их с Филиппом вместе, он мне стал противен, как мужчина. То ли проявились собственнические наклонности моего характера, то ли увиденное до такой степени шокировало меня откровенностью, но я больше совершенно не хотела его. Любовь испарилась так же быстро, как и нагрянула. Мне даже неприятно было находиться поблизости от него. И в их парочке бесила меня гораздо больше Роза. Именно она мне сейчас казалась врагом номер один.

Всячески стараясь придать своему лицу равнодушное выражение, я опустилась за стол. На Розу с Филиппом не смотрела, все внимание сосредоточив на чем-то типа омлета с ветчиной на тарелке. У меня даже получилось сделать так, чтобы не дрожали руки, когда я брала вилку с ножом и резала содержимое тарелки. Силой заставляла себя есть, кусочек за кусочком отправляя в рот. Я даже воспользовалась ненавистными палочками для коктейлей, вспомнив, что они обогащают содержимое стакана кислородом. Мне нужны силы, мне нужны силы, — безостановочно твердила я самой себе. Даже примерно не представляла, для чего, но точно знала, что они мне понадобятся.

После завтрака Филипп дал мне ровно полчаса на то, чтобы привести мысли в порядок. В назначенное время он зашел за мной, чтобы сопровождать на совет. Снова мы ехали в лифте, только вышли в этот раз не в том огромном зале с кафедрами, а комнате поменьше, с длинным столом у стены. Я насчитала одиннадцать стульев с одной стороны стола. Значит, свидетелей моего очередного позора будет именно столько. В данный момент, кроме нас с Филиппом, в комнате никого не было.

— Становись сюда, — услышала я его голос. Он стоял возле сооружения, напоминающего ворота в здании аэропорта — металлоискатель. Только эти выглядели более массивными и толстыми в сечении. — Ставь ноги в углубления, — снова велел Филипп.

Я заметила в полу две ямки. Страшно было подчиняться, но и выбора у меня не было. Откажись я делать это добровольно, меня заставят силой. В этом я не сомневалась. Послушна вошла в ворота и разместила ноги в углублениях. Тут же на щиколотках защелкнулись металлические кольца, не известно откуда появившиеся. Такие же кольца защелкнулись на запястьях.

— Что это? — испуганно дернулась я, поняв, что не могу пошевелить ни ногами, ни руками.

— Кольца, измеряющие эмоциональный фон человека, — охотно пояснил Филипп. — Тебе будут задавать вопросы. К сожалению, мы не можем заставить тебя отвечать на них правдиво. Но твой эмоциональный фон, который будет отражаться вон на том экране, — он указал на огромную плазму на стене, — будет говорить нам, насколько правдивы и искренни твои ответы.

— Зачем все это? — не выдержала и закричала я. Приближалась истерика, с которой я боялась не справиться. Но как же мне не хотелось рыдать перед этими мужланами. — Неужели не проще просто подвергнуть меня наказанию?

Филипп смотрел на меня с жалостью. В этот момент я поверила, что он действительно сожалеет, что приходится подвергать меня всему этому. Но моя душа уже не способна была откликнуться в ответном чувстве.

— Если бы ты только знала, как я хочу оградить тебя от всего этого, — хрипло произнес он, приближая ко мне свое лицо. Его рука легла мне на щеку, переместилась на шею и быстро скользнула по груди, вызывая жар во всем теле. Да что же это такое! Я же ненавижу его! — Ты допустила огромную ошибку, сбежав от меня в лесу. Я виноват, понимаю, — с жаром прошептал он, почти касаясь моих губ, обдавая лицо горячим дыханием, — что доверился твоему благоразумию и утратил бдительность.

Я хотела увернуться, но тело не реагировало на команды. Проклятые кандалы обездвижили меня окончательно. Филипп прижался к моим губам, раздвигая их языком, проникая в рот. Руки его скользили по моему телу, забираясь в вырез халата, лаская грудь. Он приспустил халат с плеч, обнажая меня по пояс. Я с ужасом взирала на то, как он целует мою грудь, вбирая по очереди соски в рот, посасывая их. Возбуждение нарастало, мне уже дышалось с трудом. Больше всего на свете мне хотелось оттолкнуть его, но именно этого я и не могла сделать.

От мысли, что он специально привел меня сюда раньше, чтобы воспользоваться моей беспомощностью, кинуло в холодный пот. Когда Филипп в очередной раз собрался поцеловать меня, я, что есть силы, плюнула ему в лицо, вложив в плевок всю свою ненависть и презрение. Он не спеша утерся и гаденько так осклабился, отчего лицо его превратилось в уродливо-пошлое.

— Ты сейчас в моей власти, — заговорил он, не переставая терзать мою грудь. Пот по мне уже стекал струйками от бесполезной борьбы с возбуждением. Филипп то зажимал пальцами мои соски, то поглаживал их ладонями, едва касаясь. В этот момент я ненавидела собственное тело, себя. Но больше всего я ненавидела его. — Представляешь, какая картина предстанет перед членами совета, когда они войдут в зал и увидят тебя обнаженной.

Я тут же представила себе эту картину. Вот она я — распятая, с халатом, болтающимся на поясе. Смотрите на меня, трогайте, делайте, что хотите. Слезы отчаяния выступили на глазах. Я молча глотала их, но упорно продолжала смотреть на Филиппа, следить за выражением его лица.

— Ты не самая красивая женщина, — продолжал он. — Но есть в тебе нечто особенное, на что многие могут позариться. А в совет входят прежде всего мужчины, лучшие из них.

По всей видимости, сейчас он говорил о себе любимом. Ну еще бы, кто еще может так похвалить, как не сам себя. Я даже закрыла глаза, но лишь на мгновение, так мне стало противно. А Филип, меж тем, пробрался ко мне под халат и переключился на самую чувствительную точку моего организма. Терпеть уже не хватало сил, и я громко застонала, чем только вызвала его очередную усмешку.

— Ну уж нет, не получишь ты от меня такого подарка, — он резко убрал руку. Даже не знаю, что сильнее испытала в тот момент — облегчение или разочарование. — Так вот, увидев тебя голой, наверняка кто-то да захочет испытать с тобой близость. А впереди тебя ждет наказание, и даже я не знаю, в чем оно будет заключаться. Кроме того, девственность твоя нам больше не нужна. Твоя строптивость перевесила чашу весов. Будь готова к тому, что осудят тебя по всей строгости. И радуйся, если я стану первым, кому ты достанешься. Но об этом ты меня должна попросить, прямо сейчас.

— Даже не подумаю, — зло процедила я сквозь зубы. — Ты мне противен.

— Ну-ну…

Руки Филиппа потянули за пояс халата, и я с ужасом увидела, как тонкая ткань спадает с меня, оставляя совершенно обнаженной.

— Удачи тебе, Фаина. Теперь можешь рассчитывать только на себя.

Он покинул зал, оставив меня совершенно одну. Находясь на гране потери сознания, я с ужасом ожидала, что вот сейчас откроется дверь, и я предстану во всем великолепии перед высокопоставленными самцами.

ГЛАВА 20

Сколько времени прошло, не знаю. От крайнего унижения, мне кажется, я потеряла способность соображать. Уже не понимала, где нахожусь, не осознавала, что стою тут обездвиженная, совершенно голая. Мое состояние больше напоминало транс, в который меня погрузили, а вывести забыли.

— Почему ты в таком виде?!

Голос ворвался в вязкое сознание и принялся рыть в нем траншеи, прежде чем я поняла, кому он принадлежит. Мышцы затекли от неподвижности, и я с трудом, превозмогая боль, смогла повернуть голову к двери. Но Савелий уже сам направлялся ко мне семимильными шагами. Первым делом он натянул на меня халат и завязал пояс так, что я вскрикнула от боли, окончательно скидывая с себя оцепенение.

— Кто это сделал?! — снова прорычал он, поднимая за подбородок мою поникшую голову и заставляя взглянуть в его горящие глаза. — Кто привел тебя сюда так рано, да еще и?.. — не договорил он и характерно мотнул головой.

— Филипп…

— Подонок! — выплюнул он и принялся мерить небольшой зал шагами. — Подонок… — снова донеслось до меня. — Совет начнется не раньше, чем через час, — Савелий вернулся ко мне и снял с моих рук и ног оковы, едва лишь коснувшись их.

Оказавшись на свободе, я поняла, что ноги не держат, и рухнула бы, не подхвати меня вовремя Савелий. Чертыхаясь, он сгреб меня в объятья и донес до скамьи, что тянулась вдоль стены в аккурат под той самой плазмой, на которой вскоре должно было отобразиться мое эмоциональное состояние.

— Зачем он это сделал, чертов ублюдок? — бормотал Савелий, усаживая меня на скамью.

Силы покинули окончательно, и сидеть прямо не получалось. Тогда Савелий опустился рядом и прижал меня к себе, растирая плечи и руки, пока по ним не заструилось приятное покалывающее тепло.

— Сейчас станет легче, потерпи… — приговаривал он, активно работая руками и натужно дыша. — Это просто реакция на стресс…

Зачем он это сделал? В отличие от тела, мозг мой ожил гораздо быстрее и сейчас работал с повышенной активностью. Я бы могла рассказать Савелию, почему его брат так поступил со мной. Чтобы потешить свое эго, унизить меня окончательно, чтобы заставить молить о пощаде, валяться в его ногах. Только одного он не учел — мне даже не стоит уже бояться смерти, потому что я и так не считаю себя живой, с того самого момента, как вновь оказалась в колонии. Даже если бы от этого зависела жизнь, не стала бы я уступать Филиппу. А в данной ситуации так и вовсе сработала обреченность, я больше ни на что не надеялась. И все это я могла бы рассказать Савелию, только смысл?.. Что изменится? Он такой же, как его брат. Возможно, менее изворотливый, более примитивный и грубый, но такой же подлый и беспринципный.

Я с трудом заставила себя посмотреть на него. Не знаю, что он увидел в моих глазах, только в его промелькнул страх. А чего могут опасаться субъекты, подобные ему? Неприкрытой ненависти, которую единственную я и испытывала в настоящий момент.

— Это будет честный суд, — быстро заговорил Савелий. — никто не собирается тебя унижать и оскорблять.

Он перестал уже растирать мои плечи, лишь крепко прижимал к себе. Настолько крепко, что в какой-то момент я почувствовала боль и пошевелилась, высвобождаясь. Отодвинувшись от него немного, я наконец-то смогла задышать спокойно.

— О какой честности ты говоришь? — тихо заговорила я, когда ко мне вернулась эта способность. — Это понятие исчезло из моей жизни, как только я оказалась здесь…

Слезы, которых я думала уже не осталось, защипали глаза и принялись скатываться по щекам крупными каплями, падая на халат. Как зачарованная, смотрела, как они впитываются в грубую ткань, оставляя на ней темные кляксы. Не думала, что все еще способна жалеть себя. Неужели я вынуждена ошибаться все время? До самого конца?..

— Что будет дальше? — с мольбой посмотрела я в прозрачные и от того страшные глаза Савелия.

Показалось мне, или взгляд его на мгновение смягчился? Не стал добрым или ласковым, нет. Но что-то в нем дрогнуло. На долю секунды, но я точно знала, что это не было плодом моей фантазии. Или мне до такой степени хотелось верить, что в нем есть хоть толика обыкновенного человеческого тепла и понимания.

— Я не знаю, правда, — так же тихо ответил он, зачем-то наклоняясь к моему лицу и втягивая носом воздух. А затем и вовсе обхватил мое лицо ладонями, повернул к себе и принялся большими пальцами растирать слезы по щекам. — Я даже не вхожу в совет, — продолжал говорить Савелий. — На совещаниях присутствую по долгу службы… — как стражник. Личный стражник моего позора на сегодня. — … На решение я повлиять не смогу… — а разве хотел бы? — Твоя вина очень велика.

Я ждала, что он скажет еще хоть что-то, но поняла, что не дождусь. Савелий молчал, продолжая удерживать мое лицо и пронзая меня своим ледяным взглядом. Я пыталась отыскать признаки сочувствия в его глазах, но только осознавала, как их холод все сильнее пронизывает меня. По телу пробежал озноб, и зубы невольно громко клацнули.

— Тебе холодно? — удивленно пробормотал Савелий, прижимая меня к себе и прикасаясь горячими губами к моему ледяному лбу. — Ты вся дрожишь…

Он скинул с себя форменную рубаху и укутал меня в нее, не переставая прижимать к себе. Мой ледяной нос приник к его обнаженной и гладкой коже на груди. От Савелия исходил такой жар, что я моментально начала согреваться и даже более того. Его жар каким-то чудодейственным образом проник в меня, воспламеняя внутренности. Так что даже дышать стало нечем. Мысль, что напоминаю себе сейчас огнедышащего дракона, насмешила, и я тихо прыснула ему в грудь. Сама себе в этот момент показалась выжившей из ума. Видимо, Савелий подумал так же, раз никак не отреагировал на мою выходку. Или это было проявлением своеобразной деликатности?

Через какое-то время мне стало нестерпимо жарко, и я вернула Савелию куртку, поймав на себе его задумчивый взгляд.

— Тебе пора, — произнес он. — Скоро прибудет совет и начнется заседание.

— Так скоро? — я почувствовала, как краска отливает от лица. По спине скатилась противная струйка пота.

— Пойдем…

Савелий встал первый, поднимая меня за руку. Не выпуская моей руки, подвел к злополучным воротам и, как до этого его брат, заковал в кандалы. Неужели так необходимы эти крайние меры? Но, наверное, он вынужден подчиняться чему-то типа устава. Мне хотелось в это верить, а не в то, что он такая же сволочь, как и его брат.

— Жди, — только и сказал он, перед тем как удалиться.

Я проследила за ним взглядом и убедилась, что зал он не покинул, а вытянулся возле двери, приступая к исполнению обязанностей стража.

Не прошло и пяти минут, которые мы провели в полном молчании, как дверь в зал распахнулась, впуская пятерых мужчин, во главе все того же убеленного сединами красавца, что допрашивал меня в прошлый раз. Теперь я знала, что он отец Филиппа. Последний, к слову, тоже входил в совет. Я поймала на себе его злобный взгляд. Впрочем, тут же поняла, что злость его направлена на брата, потому что глаза Савелия выражали примерно те же чувства. И мне достались уже отголоски злобы, после того, как Филипп скрестился взглядом с братом и понял, что именно тот спас меня от неминуемого позора. В эту минуту я была почти благодарна Савелию. Да что уж там, я готова была расцеловать его только за то, что лишил брата подобного удовольствия. По делам мерзавцу! Но разве об этом я должна думать? Ведь даже примерно не представляю, что ждет меня впереди.

Глава совета на меня даже не смотрел, пока усаживался за овальным столом и устраивал руки на изогнутых подлокотниках стула. Остальные четверо, включая Филиппа, нет-нет да бросали на меня взгляды, и, как обычно, в них я прочитала целый букет эмоций — от праздного любопытства, до ненависти. Последнее относилось к Филиппу. Скажите пожалуйста, не получил желанную конфетку! Только сейчас я начала осознавать, до чего же он неуравновешенный тип, что и сам порой не знает, чего захочет через пять минут. Все его якобы благородные поступки разбивались об уродский характер и избалованность.

Надо было мне оглянуться на Савелия и поймать его настороженный взгляд, чтобы осознать, что думаю не о том. Но оформиться мысль не успела — один из членов совета, который по-видимому, исполнял роль секретаря, заговорил хорошо поставленным голосом:

— Предварительное заседание совета, посвященное совершению противоуставных действий на территории колонии Заземелья, объявляю…

— Отставить! — громогласно заявил глава совета. — Подсудимая не является жительницей нашего мира и колонии, в частности. Не вижу смысла тратить на нее наше время и силы. За неповиновение и побег ей полагается высшая мера наказания…

В этот момент я снова взглянула на Савелия и заметила, как сильно он побледнел. Мне даже показалось, что выглядит он испуганным.

— …Повторного заседания тоже объявлять не будем, как и тестировать подсудимую на детекторе эмоций. Властью, данной мне духами, я приговариваю эту преступницу, что посмела глумиться над нашими обычаями, к высшей мере наказания. А именно, к заточению в энергетическую яму до полного расставания с жизнью. Прошу составить протокол заседания совета по всей форме, — обратился глава совета к секретарю. Я только и успела подметить, как вытянулось лицо Филиппа. Видно, ожидал он, что я выпью чашу унижений до дна. Ан, не вышло. — Главному стражнику приказываю взять подсудимую под стражу в зале суда и собственноручно препроводить в яму. На этом заседание совета считается закрытым.

Сквозь пелену слез я наблюдала, как все пятеро встают со стульев и покидают зал. Не хотела плакать, но слезы лились против воли. Во мне больше не осталось сил сопротивляться и выглядеть сильной. Энергетическая яма, энергетическая яма… сверлило мозг. Что же это такое? Как долго меня будут лишать жизни и каким образом? Сильно ли я буду мучиться? Или все пройдет быстро?

Что-то коснулось моих рук и ног. Только почувствовав легкость в конечностях, я поняла, что оковы с меня сняли.

— Пойдем, — услышала я голос Савелия, а потом и увидела его самого. Сейчас он смотрел на меня с жалостью. А еще он показался мне очень расстроенным и потерянным, словно не ожидал подобной жестокости от совета. Хоть я даже примерно не знала, в чем будет заключаться наказание, но чувствовала, что мне предстоит пройти через что-то ужасное.

— Все так плохо, да? — еле сдерживаясь, чтобы не разрыдаться в голос, спросила я.

— Да, — угрюмо кивнул Савелий. — Хуже, чем я предполагал. Пойдем, — повторил он, — путь нам предстоит неблизкий.

Он взял меня за руку, и так у него это получилось нежно, словно боялся раздавить тонкое запястье. Наверное, Савелий решил быть ласковым напоследок, с иронией подумалось мне. Повстречай я его в другом мире, в нормальных условиях, возможно, он показался бы мне даже симпатичным. По крайней мере, он единственный в этом зале смотрел на меня, как на человека, а не на препарируемую для опытов лягушку. Филипп первым покинул зал. Больше всего в тот момент он напоминал побитую собаку. Разве что хвост не поджал по причине его отсутствия. Испугался что ли?.. Где-то на задворках памяти плеснулось чувство, что еще совсем недавно испытывала к этому чернокудрому красавцу. Возможно, он тоже питал ко мне что-то теплое, но где-то очень глубоко в душе. Кто знает, может быть сейчас он жестоко корит себя, что не сумел, вернее, не посмел, спасти меня. Но скорее всего, все это игра моего воображения, сожаление о поруганной любви. В любом случае, Филипп остался в прошлом. И пусть будущего у меня практически нет, но и о пройденном я думать больше не буду. В эту минуту я отчетливо поняла, что здесь не осталось никого и ничего. Если мне предстоит умереть, то буду вспоминать Виталю и мечтать о воссоединении с ним.

Мы с Савелием покинули зал, и начался наш путь по бесконечным темным коридорам. На лифте мы спускались вниз, на какой-то уровень, а потом долго шли по коридорам, петляя из стороны в сторону. Затем снова лифт и коридоры, коридоры… Савелий уверенно сворачивал в разные стороны, а мне казалось, что подобный путь запомнить невозможно.

После очередного спуска, когда мне казалось, что мы уже достигли центра земли, Савелий резко остановился. Чем ниже мы спускались, тем темнее становились коридоры. И сейчас я почти ничего не могла различить. Одно поняла, что нахожусь не в коридоре, а в душном тесном помещении с низким потолком.

— Пришли, — впервые после зала заседаний совета заговорил Савелий.

— И что ты собираешься делать?

Я даже не увидела, а поняла по мимолетному блеску его глаз, что Савелий посмотрел на меня.

— Спустить тебя в яму, — слишком равнодушно прозвучал его голос.

— И где?.. Где она?! — практически прокричала я. Голос мой мгновенно поглотили стены подземелья. Здесь было так сыро, что меня начинала бить крупная дрожь.

— Под нами.

Савелий наклонился и что-то потянул на себя. Мои глаза уже немного привыкли к темноте, и теперь я рассмотрела крышку люка в земляном полу с большим металлическим кольцом, за которое и ухватился Савелий.

Когда он откинул люк, я увидела черные влажные ступени лестницы, ведущей вниз.

— Следуй за мной, — велел Савелий. — И без глупостей.

На что он намекает? Что нарушает устав? Что положено первой пустить меня, а он должен замыкать шествие, как настоящий стражник. И он пошел на уступки, прокладывая путь вниз. Ну что ж, и на том спасибо. Лишний раз убедилась, что в этом угрюмом стражнике гораздо больше человеческого, чем во всех его красивых собратьях. Почему-то снова в памяти всплыл образ Филиппа. Чем он сейчас занят? Убивается от горя или милуется с Розой. Не сдержала дрожь отвращения от невольных воспоминаний.

Мне казалось, что лестница бесконечная. Несколько раз я поскальзывалась, и тогда Савелий придерживал меня, пока не восстанавливалось равновесие. А потом возобновлялся спуск. Удушливо пахло плесенью и почему-то мышами, хоть я и понимала, что грызуны на такой глубине водиться не могут. Скорее всего, здесь царила вековая затхлость. Когда последний раз хоть кто-то спускался сюда? И как Савелий хоть что-то умудряется разглядеть? Я уже практически ослепла от темноты.

Наконец мы достигли дна, во всех смыслах этого слова. Для меня это было дном всей моей непутевой жизни, а для него — окончанием длинного и навязанного чужой волей пути. Что-то громко щелкнуло, и в следующий момент я ослепла от яркого света. Прошло несколько секунд, в течении которых Савелий меня не трогал, прежде чем я смогла открыть глаза. Мы находились в залитой светом черной комнате с напоминающей по форме саркофаг капсулой посередине. Оказывается, все то время, что я привыкала к свету, Савелий подсоединял какие-то провода к капсуле и включал многообразные приборы. Некоторые светились голубыми экранами, на других появлялись какие-то диаграммы. Их было тут такое количество, какого я не встречала даже в кабинете Алесея.

— Что со мной будет?

Я понимала, что пытаюсь ухватиться за соломинку, чтобы не поддаться паническому страху. Готова была говорить без умолку, лишь бы он ничего со мной не делал, не заставлял лезть в капсулу, которая именно для этого и предназначалась, как я догадывалась. Но Савелий молчал, продолжая активизировать приборы, лишь бросал на меня мимолетные взгляды. Что выражали в данный момент его глаза, я так и не смогла рассмотреть.

Наконец, зажужжало, загорелось табло и загудело, казалось, все в этой комнате. Савелий откинул крышку саркофага и повернулся ко мне.

— Тебе нужно забраться в него, — ровным, ничего не выражающим голосом проговорил он, глядя словно мимо меня своими прозрачными глазами.

— А если я этого не стану делать?

— Тогда я тебя силой туда помещу, — еще более равнодушно предостерег он.

Я снова заплакала. Не для того, чтобы разжалобить его, а потому что трусила ужасно. Не смерти я боялась, а пути к ней. Наверное, я даже призывала коварную старуху с косой, но кто решил, что я должна мучиться перед тем как испустить последний вздох? Кто решил, что я должна испить чашу унижений до дна?

Савелий подошел ко мне вплотную и положил руки мне на плечи:

— Забирайся внутрь, — велел он.

В его голосе не слышалось ни грубости, ни угрозы. В нем не было ничего, что я так хотела распознать. Бороться больше нет смысла. Я проиграла. Все, что могу сейчас сделать, достойно с ним расстаться. Не могу не плакать, слезы сами наполняют глаза и скатываются вниз, но больше он не услышит от меня ни единого слова. Он такой же враг, как все они. И пощады я больше просить не стану.

Я даже почувствовала, как невольно выпрямилась моя спина, и в ногах появилась твердость. На Савелия я больше не смотрела. Молча прошла к капсуле и забралась внутрь Еле сдержала дрожь от соприкосновения с холодной металлической поверхностью. Закрыла глаза, чтобы больше ничего не видеть. Жаль так же не могла отключить слух, который улавливал лязг металла, когда Савелий защелкивал все замки.

В комнате воцарилась тишина, но я точно знала, что все еще нахожусь в ней не одна. Даже сквозь шум работы приборов я улавливала натужное дыхание моего последнего стражника. Ни за что решила не открывать глаза. Прошло еще несколько секунд, как я различила звук удаляющихся шагов, пока не остался такой разноплановый и одновременно монотонный гул.

Он ушел, ушел… Оставил меня умирать. Я прислушалась к своему организму. Пока еще не испытываю ровным счетом ничего. Но что-то мне подсказывало, что силы из меня уже начинают высасывать все эти проклятые аппараты.

Через какое-то время я ощутила легкое покалывание во всем теле, словно через меня пропускали несильный ток. И это еще было терпимо. Покалывания усиливались, и вскоре я поняла, что перестала чувствовать руки и ноги. Гул приборов проник в голову, разрывая ее на части. Почему-то вспомнился какой-то старый фантастический фильм, где голова робота раскрылась, и из нее выдвинулся какой-то прибор. Наверное, робот в тот момент чувствовал себя примерно так же, как я. А меня уже вовсю тошнило от головной боли. Лежа на спине, прикованная по рукам и ногам, я рисковала захлебнуться собственной рвотой, если и дальше так пойдет. Ну что ж, возможно, так будет даже лучше — умру раньше запланированного срока и лишу кучку идиотов удовольствия получить от меня для их матушки земли невиданные силы.

Меня не вырвало, а вот сознание периодически ускользало. Тогда я проваливалась в небытие — видела свою прежнюю жизнь, когда был жив еще Виталя, и я даже примерно не представляла, что есть такие места, как Заземелье. Выныривая на поверхность из небытия и чувствуя, как силы все больше покидают меня, я мечтала, чтобы обмороки не заканчивались, плавно перетекая в смерть.

И все-таки я могла думать. Во все более редкие минуты просветления, когда по телу проходили волны сильнейших судорог, как предвестники близкого конца, в мозгу пульсировала единственная мысль, что будь жив брат, ни за что бы не допустил такого. Он бы обязательно нашел возможность вытащить меня отсюда. А не стало его, и я лишилась единственного человека, которому была дорога. И еще я вспоминала Филиппа, хоть и дала себе слово больше не думать о нем. Как сильно я ошиблась! Готова была подарить любовь тому, кто в ней совершенно не нуждался.

ГЛАВА 21

Где же мои куклы, посудка?.. Почему вокруг только игрушки Витали? Так ведь не честно. И пусть я не собираюсь играть, но приятно смотреть на давно забытые вещи и вспоминать о счастливом детстве.

А как я здесь оказалась? Я была… Я была в яме. Воспоминания оживлялись в обратном хронологическом порядке. Яма — бесконечные лабиринты — суд — Савелий… Почему в обратном, я и сама не понимала. Словно кто-то включил перемотку в моей голове. Лента закончилась на том моменте, как Филипп покинул зал. Подлец! Но злиться я сейчас не могла. В голове билась мысль, затмевая все остальные — все закончилось? Все наконец-то позади, и я получила долгожданное забвение, вечную жизнь? Получается, я легко отделалась? Ведь не очень долго и страдала перед смертью. Но почему я оказалась в домике на дереве, из нашего с Виталей детства? Значит ли это, что человек после смерти попадает в то место, о котором чаше всего думает непосредственно перед переходом? Ничего против не имела, и наверное, потом я смогу перемещаться в этом пространстве, о котором еще даже представления не имела. Но сейчас меня кое-что не устраивало. Почему воспоминания искажены, где мои игрушки?..

Дверь скрипнула, и показалось улыбающееся лицо Витали.

— Виталя! — обрадовалась я и хотела броситься ему на шею.

— Пипа! — предостерегающе вытянул он руку. — Не делай этого…

— Но почему?! Теперь-то можно. Теперь мы оба покинули землю.

— Не спеши. Лучше присядь, — велел брат, опускаясь рядом со мной на низенькую детскую лавочку.

Ничего не понимала. Неужели в загробном мире настолько строгие правила, что не разрешают еежадж даже обнять любимого человека? Получается, и тут нет свободы? Душа тоже вынуждена подчиняться правилам?

— Ты не умерла, — вновь заговорил Виталя, заставляя меня вздрогнуть.

— Как?

— Ты жива, Пипа…

Но почему он такой грустный? Наверное, заплакал, если бы мог. Но, скорее всего, тут не плачут.

— Тебе очень плохо, — продолжал говорить брат, глядя на меня со вселенской грустью. — Лучше бы ты умерла.

— Господи! Ты можешь толком объяснить, что со мной произошло?! — закричала я.

Неизвестность пугала, и лицо брата мне очень не нравилось. Никогда раньше, при жизни, он так на меня не смотрел.

— Тебя спасли, — голос Витали звучал приглушенно, словно говорил он издалека. — Но поздно! — он сжал руки так, что я заметила, как побелели костяшки его пальцев. — В организме начался необратимый процесс, и ты полностью потеряла способность двигаться.

Я, как зачарованная, вытянула перед собой руки и покрутила кистями в разные стороны. Не могу двигаться? Я — овощ? В детстве мы с подружками любили играть в больницу. Мне чаще всего выпадала роль тяжело больного пациента. Периодически от меня требовали полной неподвижности, даже пальцем нельзя было пошевелить… В такие моменты я представляла, что может испытывать человек, который все слышит, понимает, даже может говорить, но совершенно обездвижен. Помню, какой страх на меня накатывал, когда я осознавала всю глубину трагедии людей, вынужденных так жить. Вот и сейчас у меня на голове зашевелились волосы от неконтролируемого ужаса.

— Но я не хочу… Зачем меня спасли? Кто это сделал?

Я смотрела на Виталю и читала все ту же грусть в его глазах. Он мне ничем не поможет. Разве что в его силах предупредить, как он и сделал, собственно. Снова попробовала переступить ногами, и у меня получилось. Я даже услышала, как скрипнули старые доски пола. Тут все так реально. Даже не верилось, что на самом деле меня тут нет, что это брат призвал меня, а где-то сейчас я сплю.

Виталя не смотрел на меня, погруженный в задумчивость. Снова захотелось дотронуться до него, ведь я так давно этого не делала. Несмотря на запрет, я протянула руку и в следующее мгновение липкий и ледяной холод окутал меня с ног до головы. Брат встрепенулся и заговорил, но я его не слышала из-за усиливающегося завихрения вокруг меня. Ветер свистел в ушах, а между нами густела стена тумана, за которой я уже почти не различала Виталю. В попытке закричать я поняла, что стоит мне еще раз открыть рот, как липкий холод проникнет внутрь и убьет меня. И я испугалась. Ужасно, неконтролируемо. Возможно, так бы я получила долгожданное забвение, но было так страшно, как никогда в жизни.

Взгляд уткнулся в потолок — низкий, прорезанный глубокими трещинами. Они были настолько глубокими, что легко различались в тусклом свете, который даже толком не освещал комнату, а прятал тени в углах, заставляя сердце биться с удвоенной силой. Я не видела эти тени, поскольку не могла пошевелить головой. Но воображение мое рисовало их зловещими.

Стоило мне попробовать пошевелить рукой или ногой, как я поняла, что во сне Виталя сказал правду — я паралитик. Правда, голова не лишилась способности двигаться, но что-то мешало. Да и при малейшей попытке трепыхнуть ею простреливала резкая боль, и я упиралась во что-то твердое, что и сдерживало движения. И еще я поняла, что мне жутко плохо. Не то чтобы у меня что-то болело, нет. Не считая головы. И если не двигать ею, то и боли не испытываешь. Но внутри меня царила такая слабость, что напрочь отсутствовало желание выздоравливать, что-то делать еще… жить. Наверное, так чувствует себя человек, погруженный в глубокую депрессию, когда организм его перестает вырабатывать гормон радости. Именно в такие моменты люди решаются на самоубийство. И тут уже не выбираешь, страшно тебе или нет, остается одно желание — не жить. Но я даже этого не могла сделать, хоть и не раздумывала бы и способ бы нашла точно. Теперь я превратилась в пленницу собственной неподвижности.

Но что-то же я могу?! Или мысли, одна мрачнее другой, — все что мне осталось? Я разлепила запекшиеся губы и попробовала заговорить. В хриплом и протяжном стоне не узнала собственный голос. Но это значило, что и эту способность мне оставили. Итак, что мы имеем? Я вижу, слышу и скорее всего разговариваю. И все… Больше ничего.

Какой-то звук рядом заставил меня замереть. В следующую секунду в поле моего зрения показалось лицо. Все, что могла различить в первый момент в царящем полумраке, так это взлохмаченную шевелюру склоняющегося надо мной человека.

— Проснулась?

Алексей? А голос принадлежал именно ему. Значит, я в больнице? Но зачем?! Зачем тогда кому-то понадобилось меня спасать? Чтобы подлечить и снова медленно убивать? Или все-таки я нахожусь в другом месте? Помнится, потолки в больнице гораздо выше, идеально ровные, да и света там поболее…

— Где я? — скорее прохрипела, чем проговорила я.

— В лагере повстанцев.

Что это за звук? Судорожный вздох, всхлип?.. Я почувствовала, как на лицо упало что-то теплое и влажное. Он плачет?

— Прости меня, — зашептал Алексей и принялся покрывать мое лицо поцелуями. — Я опоздал, пришел слишком поздно… Я и подумать не мог, что они осудят тебя на такое… — он бормотал что-то еще, но я уже не слышала, задыхаясь от его губ, которые были повсюду на моем лице.

— Леша, прекрати, хватит, — взмолилась я так громко, как только смогла. — Я задохнусь.

— Прости, — опомнился он, оставляя мое лицо в покое.

От попыток шевелить головой она жутко разболелась, и тошнота накатывала волнами.

— Какой же я дурак!

Он исчез из поля моего зрения и замолчал ненадолго. Я попыталась утихомирить боль, сохраняя полнейшую неподвижность. Получилось почти сразу. Значит, и головой мне шевелить нельзя. Наверное, поэтому ее заковали во что-то тесное.

— Леш, так это ты меня спас?

Судорожный вздох послужил мне ответом.

— Леша, я хочу видеть тебя, — попросила я.

Тут же его лицо снова оказалось в поле моего зрения.

— Что со мной?

Он врач, значит сможет сказать точно, на что я могу рассчитывать.

— Когда я пришел, позвоночник твой уже начал распадаться на молекулы. Отсюда и паралич. Хорошо, что до головного мозга не дошло, иначе…

Хорошо? Я бы так не сказала. Если бы не боялась новой вспышки боли, усмехнулась бы. Уж лучше бы и мозг мой настиг этот чертов распад. Тогда бы я была полноценным овощем.

— И ничего нельзя сделать? — задала я вопрос больше для очистки совести, чем из интереса.

— Можно! — тут же ответил он, и я почувствовала, как в душе шевельнулась надежда. — Шанс призрачный, но есть. Есть одна точка на позвоночнике человека, найдя которую можно восстановить двигательные функции. И я ее обязательно найду. Только мне нужна моя аппаратура. Фаина, мы спасем тебя, слышишь? — он приблизил свое лицо к моему. Слава богу, не делал попыток дотронуться до меня или снова поцеловать. — Я найду эту точку, верь мне! Вот только вернусь в колонию за всем необходимым…

— Верю, Леша, верю…

Я действительно ему поверила, и в душе затеплилась надежда, разгораясь все сильнее.

Значит, это он спас меня? Милый, трусливый, влюбленный доктор? А я-то думала… А что я думала? Что меня спасет Филипп? Но он же уже показал свое истинное лицо, да и Агата меня предупреждала. И уж тем более я не могла рассчитывать на помощь Савелия — сурового и непреклонного стража этой колонии, хоть он единственный и проявил признаки человечности перед казнью. Но про Алексея я и думать забыла, а он обо мне оказывается помнил все это время. Милый Леша, спасибо тебе, хоть и не знаю пока, есть ли за что благодарить.

— Нельзя медлить, — вновь заговорил Алексей. — Дорога каждая минута, и мне нужно спешить.

Он встал с моего ложа, на котором сидел до сих пор, как я догадалась, и я смогла рассмотреть его чуть лучше. Как же он осунулся! Кожа да кости.

— Ты главное жди и не теряй надежды. Я тебя очень люблю, — показалось мне или он смутился в этот момент? — И потом я тебя обязательно заберу отсюда.

Алексей ушел. Я осталась одна и мысли одна грустнее другой завладели мной. А что еще мне осталось, как не думать, думать…

Он сказал, даже пообещал, что заберет меня отсюда. Но куда? Вряд ли Алексей, рядовой доктор, относится к верхушке, у которой есть возможность выходить на поверхность. Тогда, куда он собрался меня вести? Здесь, под землей, мне нигде нет места. Я верила ему. Верила, что он найдет способ излечить меня, вернуть способность двигаться. Только вот ради чего будут все эти усилия? Господи! Если бы я мола сейчас закрыть глаза и, открыв их, оказаться дома! Как же я об этом мечтаю. Пусть все окажется дурным сном. Молю тебя, Господи! Ведь ты же можешь все, заботишься о тех, кто в тебя верит. Не считаю себя особо набожной, но я всегда верила в тебя, как в высшую силу, которой подвластно все. Так почему же ты меня оставил, обходишь своим вниманием? Или ты не в силах увидеть меня в этом проклятом мире?

От всех этих мыслей вернулась головная боль и тошнота, как вечный ее спутник. Мне казалось, что я уже никогда не буду чувствовать себя нормально. Сколько времени я уже здесь? Несколько месяцев, полгода?.. Где край выносливости моего организма, который я никогда не считала крепким. Рая меня так и называла — развалина. Особенно по вечерам, после трудовых будней. Сейчас кажется, что все это было не со мной, когда мы с ней забредали в какую-нибудь кафешку, зимой погреться, а летом подольше насладиться вечерней прохладой. Когда просто кофе с пирожными заказывали, а иногда и что-нибудь покрепче, чтобы взбодриться. Частенько засиживались допоздна, и тогда Виталька звонил и отчитывал меня. Где же осталась та жизнь, счастливая? Все началось со смерти брата, а потом… потом наступил ад.

Кажется, скрипнула дверь, и я слышу чьи-то шаги. Легкие, как шуршание листьев на аллее в парке при дуновении ветерка. Веки сами опустились на глаза. Не хочу никого видеть, кто бы это ни был. Алексея я не ждала так быстро, а кроме него никому не рада. Кругом чужие. Я совершенно одна в этом заброшенном мире.

Шаги приблизились к моему ложу и замерли. Я упорно держала глаза закрытыми, чувствуя, как кипит во мне обида на всех и вся. Сейчас я всех подряд считала виноватыми в том, что со мной произошло. Даже Виталю, за то что умер так не вовремя. И Раю, что не настояла тогда пойти ночевать ко мне, оставила меня одну… Все могло бы сложиться иначе, если бы…

— Здравствуй, Фаина!

Голос показался мне настолько мелодичным, как Венский вальс, под звуки которого все в душе начинает трепетать. Захотелось взглянуть на его обладательницу. Я открыла глаза и увидела лицо, настолько прекрасное, что невольно зародилась мысль о неуместности его обладательницы здесь. Только, какая же она бледная! Прозрачная кожа отливала серостью, огромные глаза смотрели на меня с лаской и состраданием. Я прямо физически почувствовала, как меня обволакивает ее жалость, и в душе встрепенулось раздражение и что-то еще, похожее на давно забытое желание жить и бороться.

— Кто вы? — голос мой прозвучал агрессивно, но именно этого я сейчас и хотела.

— Меня зовут Анна.

Анна? Так она?..

— Вы дочь Агаты?

— Покинутая дочь, — кивнула девушка, и голос ее прозвучал ровно, даже равнодушно. Сразу стало понятно, что о матери она думала чаще, чем хотелось бы, но мысли эти уже ее не ранили, стали привычными.

Значит, вот она какая сестра Филиппа и Савелия и нареченная моего брата — прекрасная, как ангел, и очень несчастная. Моя жалость наложилась на ее, и между нами возникло что-то новое, магнетическое, что притягивало нас друг к другу, словно наши души оказались в близком родстве. Сейчас я поверила Агате, что Витале суждено было соединиться с Анной. Глядя на ее лицо, я понимала, что только такой и могла бы быть невеста брата.

Анна словно читала мои мысли. Губы ее дрогнули в улыбке, и она опустилась на мое ложе так чтобы не исчезнуть из поля моего зрения.

— Я рада, что мы встретились, — улыбнулась она, и мне показалось, что из-за грозовых туч выглянуло солнце, освещая все вокруг. Поймала себя на мысли, что любовалась бы ею вечно. — Вы очень похожи с братом.

— А вы встречались? — удивилась я.

— Не в этой жизни, — грустно улыбнулась она, мечтательно глядя поверх моей головы. Я даже почувствовала себя осиротевшей, когда эти огромные глаза лишили меня своего внимания. — Он — моя половинка, лучшая… И она умерла вместе с ним, — снова посмотрела она на меня, согревая взглядом. Удивительная женщина! Одним своим присутствием она умудрилась сделать так, что я на время забыла о своем плачевном состоянии.

— Вы его любите? — прошептала я, чувствуя, как глаза наполняются слезами. Впервые за все время моего пребывания здесь, я жалела не себя.

Она молчала, но слова и не нужны были. Я все читала в ее глазах, наполненных любовью. И почему-то мне стало стыдно расспрашивать ее дальше, словно я вторгалась во что-то настолько личное и сокровенное. Боже мой! Почему же ты допустил, чтобы эти два сердца потеряли друг друга? Могла бы я мечтать о лучшей жене для своего брата?

— Как ты себя чувствуешь? — теплая рука Анны коснулась моей щеки, стирая одинокую слезу.

— Я не знаю, — честно ответила я. — Ужасно болит голова, стоит пошевелить ею. А всего остального я не чувствую…

— Мы специально зафиксировали твою голову, — кивнула она, вмиг став серьезной. — Нужно потерпеть… Я принесла снадобье, которое уменьшит боль.

Я почувствовала, как моих губ что-то коснулось.

— Выпей, — сказала Анна, вставляя мне в рот соломинку. — Оно горькое, но очень действенное.

В рот полилась горечь, как желчь, которую помнится я пила в детстве, когда меня тетка лечила от чего-то, кажется от боли в животе. Благо, снадобья было всего несколько глотков, которые я заставила себя сделать. Тошнота прошла, не успев зародиться, и в голове чудесным образом прояснилось. Боль отступила моментально. Анна поняла это по выражению моего лица и радостно улыбнулась.

— Полегчало? Действие снадобья сохранится часов пять, а потом я снова приготовлю его. Не волнуйся, оно совершенно безвредное. Много лет мы вырабатывали его состав, прежде чем начать пользоваться. Оно нам здорово здесь помогает…

Мне обо многом хотелось ее расспросить, но навалилась такая усталость, словно я только что одна разгрузила вагон. Глаза отказывались держаться открытыми, и сознание принялось растекаться, как масло по сковороде.

— Я добавила в снадобье снотворное, чтобы ты поспала. Нужно беречь силы… — откуда-то издалека донесся смутно знакомый голос. Но к этому моменту я уже практически спала.

Все тот же тусклый свет и потрескавшийся потолок стали свидетелями моего пробуждения. Сколько прошло времени? Утро сейчас, день или вечер?.. Почему Алексей до сих пор не вернулся? Наверное, путь не близкий от поселения повстанцев до колонии. Некстати вспомнилось, как долго мы шли с Савелием, когда он вел меня к яме. С тех пор все так изменилось, что я уже не могла восстановить в памяти, что чувствовала тогда. Но я ходила, владела собственным телом. А сейчас. Сейчас я даже нужду не могу справить самостоятельно. Если Алексей мне не поможет, попрошу его лишить меня жизни. Конечно, он будет сопротивляться, но должен же понять, что это нельзя назвать жизнью. Даже если меня наконец-то все оставят в покое, что мне это даст. Ровным счетом ничего. Кроме того, я сейчас обуза для еще кого-то. Да и какой смысл во всем этом? Никто ровным счетом не станет жалеть обо мне. Ну разве что Алексей, да и то недолго. Через время он забудет о своей влюбленности и начнет новую жизнь, занимаясь все тем же — забирая красоту у несчастных жительниц этой колонии.

Анна пришла, когда я уже отчаялась кого-нибудь увидеть и решила, что все меня покинули. Ох как мне не понравилось ее лицо! Маска скорби сделала его некрасивым и особенно болезненным.

— Что случилось?

— Ты спала почти сутки. Бедняжка! До чего они тебя довели. Организм твой полностью износился. Но ничего, сейчас я тебя накормлю, и ты сразу почувствуешь прилив сил…

Что она говорит? Почему не смотрит на меня? И движения все такие суетливые, нервные.

— Анна, посмотри на меня! — громко велела я. — Что случилось?

Я буквально утонула в темном грустном омуте. Уверена, что по телу побежали мурашки, только почувствовать их я не смогла. Зато явственно ощутила, как от ужаса и предчувствия чего-то ужасного на голове зашевелились волосы. Теперь я уже боялась услышать правду…

— Алексей… — промолвила Анна, и в голосе ее я различила слезы. — Он не придет.

— Что с ним?

Можно было и не спрашивать. Я уже обо всем догадалась.

— Его схватили и… казнили, — совсем тихо добавила она и заплакала. Я лишь слышала приглушенные рыдания, лица Анны не видела. Лишь кровать содрогалась в такт ее всхлипываниям.

Алексея казнили? Боже мой! И в его смерти повинна я одна. Пусть все закончится прямо сейчас. Господь или духи этого мира, сжальтесь над всеми нами, заберите мою жизнь прямо сейчас, пока я не успела навредить еще кому-то. Меня душили рыдания, ком в горле разрастался и дышать становилось все труднее. Мне было так плохо, как никогда до этого. Леша умер. Больше никогда я не увижу его доброе влюбленное лицо. Он умер из-за меня.

— Почему? Почему его казнили? Так быстро?..

Какое-то время в комнате стояла тишина. Я понимала, что Анна пытается успокоиться и привести себя в порядок. Минуты текли медленно и казались часами. Я настойчиво хотела услышать ответ на свой вопрос, но не торопила ее, кусая губы.

— Всех, кто пересекает границы нашего поселения, ждет смерть в колонии. Это закон, — наконец заговорила Анна. — Мы для них изгои, в жизнь или вернее существование которых они не вмешиваются. Но никому из их мира нельзя приходить к нам. Это карается моментальной смертью.

— Но почему вы тогда разрешили ему вернуться?! — выкрикнула я, чувствуя, как что-то внутри меня прорвалось. Поток слез хлынул из глаз. Я захлебывалась и больше не могла говорить.

— А разве мы могли ему помешать? — теперь Анна смотрела на меня с грустной улыбкой. — Неужели ты не понимаешь, что он сознательно пошел на риск, ради любви к тебе?

Если бы я и с могла что-то ответить, помешал шум борьбы и громкие голоса за дверью. Анна встрепенулась и натянулась, как струна. А я отчетливо различила голос Савелия. Слов не разобрала, да и зачем. Вот теперь точно все!

ГЛАВА 22

— Только не это! — пробормотала Анна и вскочила с ложа.

Она замерла, прислушиваясь к звукам за дверью. А там уже завязалась настоящая драка. Удары чередовались с возгласами боли. Что-то падало, билось о стены… Голоса Савелия я больше не слышала, но догадывалась, кто выйдет победителем в схватке.

— Кажется, твой брат пожаловал, — усмехнулась я, испытывая странное равнодушие.

Стоит ли удивляться, что он пришел сюда за мной? Такие, как он, не отступают и доводят дело до конца. Для него долг превыше всего.

— Он мне не брат, — сквозь зубы процедила Анна.

Я с удивлением наблюдала, как из хрупкой и душевной девушки она превращается в стальную леди. Губы ее сжались в тонкую линию, четче обрисовав контур скул. Глаза прищурились и недобро посматривали на дверь.

— Если он думает, что я сдамся без борьбы, то очень сильно ошибается, — изменившимся голосом заговорила она. — Я сейчас…

Звук захлопываемой двери отозвался болью в моей голове, но равнодушия к собственной участи это не нарушило. Какая разница, что произойдет дальше? Алексей мертв, и вместе с ним умерли крохи надежды на выздоровление. Но любопытство пока еще жило отдельно от меня. Я с удивлением прислушалась и поняла, что все звуки стихли, стоило только Анне появиться там. До меня доносился ее голос, но говорила она настолько тихо, что слов разобрать было невозможно.

Я уже решила, что Анна победила и избавилась от Савелия, когда дверь с грохотом распахнулась. Сначала я услышала легкие торопливые шаги, а потом и голос Анны произнес:

— Не подходи! Зачем тебе она? Вы итак уже получили все что хотели. Так дайте же ей умереть спокойно, а нам попытаться спасти ее или уменьшить ее муки…

Голос ее вибрировал в повисшей тишине. Я догадалась, что Анна едва сдерживается, чтобы говорить спокойно. Догадывалась, что сейчас она преграждает путь Савелию, хоть и не могла этого видеть. Все бы отдала, чтобы посмотреть на его лицо! Как он сейчас выглядит, с каким выражением смотрит на сестру?

— Уйди! Не заставляй меня применять силу.

Угроза была явной. А не для красного словца. Он не посмотрит, что перед ним единокровная по матери сестра. На пути достижения цели он и ее сотрет в порошок. А этого я точно не могла допустить.

— Анна, пусти его, — попросила я, чувствуя, как срывается голос от еле сдерживаемых рыданий. — Так будет лучше для всех.

Я не лукавила. Именно в этот момент отчетливо осознала, что ни единый человек больше не должен пострадать из-за меня. А уж тем более жители этого поселения. Не хватит ли лишений на их век? А мне уже все равно нечего терять. Отчасти я даже была благодарна Савелию, что явился ускорить мой конец.

— Не делай этого! — взмолилась Анна. На мои слова она даже не обратила внимания. — Она теперь все равно изгой, так оставьте ее в покое!

— Я делаю то, что должен…

— Должен?! — Анна рассмеялась, и я представила, как она, должно быть, страшно выглядит сейчас. Ее смех волной презрения прокатился по душному помещению, отскакивая от стен и концентрируясь где-то в середине моего лба, вызывая резкую боль. Не хотела бы я, чтобы кто-то вот так смеялся мне в лицо. — О каком долге ты говоришь? Ты, что состоишь на службе у убийц, по чьей милости загублено уже столько душ. Оставь ее в покое, — повторила Анна уже перестав смеяться. — Как оставил всех нас. Она теперь находится у нас, а для таких путь в колонию закрыт.

— Последний раз прошу, пусти по-хорошему, иначе…

— Иначе что? Убьешь меня? Так действуй, за чем же дело стало?

— Нет-нет, Анна, — закричала я. — Уйди, прошу тебя, уйди. Не стой у него на пути. Если тебе хоть немного меня жалко, сделай так, как он просит.

Лишь мои рыдания нарушали повисшую тишину. Ни Анна, ни Савелий какое-то время не двигались и ничего не говорили. Лишь бы она уступила, лишь бы уступила, пульсировала в раскалывающейся голове мысль. Он все равно добьется желаемого.

Савелий приблизился бесшумно. Сквозь слезы я увидела его лицо и очень бледную, сильнее чем обычно, Анну. Они похожи, мелькнула посторонняя мысль. Только лицу брата не хватало теплоты сестры. И глаза у нее, как у Филиппа — черные и глубокие.

Столько злобы во взгляде! Вперемешку с какой-то мукой. Если воображение не шутит со мной. Словно я кость в его горле, которую он тщетно пытается достать. Что вонзается все глубже, заставляя страдать сильнее. Ну конечно, наверное, до меня у него и провалов-то в работе не было. Представить Савелия проигравшим или не выполнившим задания я не могла.

— Что с ней? — не отрывая стального взгляда от меня, резко выдохнул он.

— Полный паралич и распад головного мозга в начальной стадии.

Глаза Анны наполнились слезами, стоило ей произнести эту короткую фразу. Вот значит почему у меня так сильно болит голова? Мой мозг распадается? Надо думать, следующая стадия — идиотизм? Не хочу, Господи, не допусти этого!

— Я забираю ее, — еще более резко проговорил Савелий, оторвав меня от грустных мыслей.

— Нет, — Анна снова встала между нами, потеснив Савелия. Маленькая храбрая женщина. В моей душе шевельнулось что-то теплое от подобной самоотверженности. Только, ведь, хуже мне делаешь, тут же задосадовал разум. — Не делай этого. Вспомни о нашей матери, — тише добавила она, и голова ее поникла.

— Отойди и не мешай, — прорычал он.

— Савелий, молю тебя, — я видела, как маленькие белые руки уперлись в мускулистую грудь. Тонкие пальцы подрагивали и в голосе Анны слышались слезы. Она действительно молила его о пощаде.

— Я должен, — только и ответил он, а затем мягко отодвинул сестру в сторону.

За всем этим я наблюдала отстраненно, готовая ко всему. Знала, что чтобы они не решили, меня никто слушать не станет, так какой смысл тратить драгоценные силы? Однако, краем сознания подметила, как смягчилось суровое лицо этого стражника, когда он смотрел на сестру. Значит, ничто человеческое ему не чуждо. Но не в моем случае…

Савелий склонился надо мной и взялся руками за стенки того, во что была закована моя голова. В следующее мгновение ее прострелила такая резкая боль, вытерпеть которую я оказалась не готова. Сознание покинуло меня, наверное, в последний раз, как мелькнула напоследок мысль.

Боль и холод — вот все что я чувствую, когда временами выныриваю из чего-то теплого и приятного. Там тоже темно и, кажется, что нет ничего, но там я не страдаю. В том месте, чем бы оно не являлось, я точно знаю, что пробуду не долго. Это как приземлиться в незнакомом аэропорту, выйти из самолета на какое-то время, чтобы его проверили, дозаправили, и пережидать в терминале, бродя по магазинам и делая незначительные покупки. Точно знаешь, что скоро приятный женский голос объявит по селектору, что ты можешь продолжить путешествие. И нет скуки или усталости, лишь радостное ожидание.

Я готова ждать сколько угодно, ничего не видя и не чувствуя. Ведь впереди у меня что-то очень хорошее… А эта всепоглощающая боль, пусть и кратковременная, сбивает весь настрой. И периоды ее странным образом удлиняются. Словно кто-то не пускает меня обратно. В такие моменты я понимаю, что все еще жива, только не могу открыть глаза, что-то мешает. Но слух мой свободен и улавливает какой-то монотонный стук и тихий речитатив непонятных мне слов. Где я? И что происходит вокруг меня? Почему так нестерпимо холодно, что немеют конечности и мышцы сводит судорога? Один этот холод способен убить, не дожидаясь, когда жизнь сама покинет меня.

Периоды бодрствования становятся еще длиннее, но не делаются приятными. Я все отчетливее начинаю понимать, что мое тело помещено во что-то, и именно это что-то, вязкая хлюпающая (а это я поняла, когда слегка шевельнулась в ней) субстанция, замораживает меня и держит в плену. В ней все, кроме головы. И этот бой — он сводит меня с ума, давит на барабанные перепонки. Оставьте меня, слышите, оставьте все! Дайте умереть спокойно!

В очередной из жутких моментов я решаюсь бороться, тогда из моего горла вырывается протяжный стон. И становится легче. Этот стон, больше похожий на предсмертный крик, странным образом согревает. Наверное, поэтому он все длиться и длиться. Как только хватает дыхания.

— Ну, слава духам! — произносит знакомый голос. — Услышали мои просьбы. Доставай ее…

И вот я покидаю ставшую моей собственной морозилку. Сильные руки подхватывают меня, но мои собственные силы еще не могут вытерпеть новый приступ боли, и сознание опять ускользает…

Жарко, нестерпимо жарко. И воняет! Как же тут удушливо чем-то воняет! На веки уже ничего не давит, но вокруг столько пара! Он, как густой туман, ложится мне на глаза, ослепляя их. Тело жжет огнем. Миллиарды иголок пронизывают меня с головы до ног.

Все тот же знакомый голос велит кому-то:

— Доставай ее!

— Проклятье! Кипяток же!.. Ты сварила ее!

И этот голос мне тоже знаком, только память отказывается помогать. Кому же он принадлежит?

Меня вытягивают на поверхность, спасают и прижимают к чему-то прохладному. Только капризное сознание опять не дает насладиться приятными ощущениями. А может и оно не в силах выдержать подобного контраста.

— С возращением, милая! Открывай глаза и взгляни на этот мир, что был к тебе так неласков, по-новому…

Я еще даже не проснулась, лишь только веки мои затрепетали в попытке распахнуться. Агата? Я смотрю на доброе в своем уродстве, морщинистое лицо и чувствую, как счастье переполняет меня. Снова я в ее неказистом домике, в своем закутке, отгороженном от большой комнаты занавеской. Лежу на знакомом сундуке, утопая в мягкой перине и укрытая до подбородка пуховым одеялом. И у меня в кои-то веке ничего не болит. Это ли не счастье?!

— Ты победила ее, — улыбнулась Агата. — И духи были на нашей стороне.

— Так все это не приснилось мне?

Мой ли это голос? Почему я каркаю, вместо того чтобы говорить?

— Нет, милая, не приснилось. Ты прошла сложный путь борьбы и вышла победительницей.

— Но как?..

Я хотела спросить, как я здесь оказалась. Все это было похоже на чудо или продолжение моего сна. Только почему-то сейчас я была уверена, что не сплю.

— Ко мне тебя принес Савелий. Не спрашивай, зачем он это сделал, — жестом остановила Агата очередной, готовый сорваться с моих губ, вопрос. — Я и сама этого не знаю. А он все время молчит, как рыба. Когда явился с тобой на руках, думала мертвая ты уже, — тяжело вздохнула она, и уродливая карикатурная тень на занавеске угрожающе затрепетала. — Только когда он велел вылечить тебя, поняла, что теплится еще в твоем истерзанном теле жизнь, но едва-едва… Даже дыхание твое почти не улавливалось. Но теперь, хвала духам, ты быстро пойдешь на поправку, — улыбнулась она, и ее крючковатый нос практически закрыл тонкие потрескавшиеся губы.

Значит Савелий не вернул меня в колонию, а доставил к матери. Зачем? Неужели только затем, чтобы подлечить, заштопать, так сказать, и снова подвергнуть пыткам, довести начатое до конца? И правду ли говорит Агата, что теперь я выздоравливаю?

Я попыталась пошевелить рукой. Толком ничего не получилось, но почувствовала, как дрогнули пальцы.

— Не спеши, милая. Не время еще, — снова заговорила Агата. — Больше недели ты была без сознания. Организм твой истощен до крайности, все жизненные соки из тебя вытянули, и как быстро они будут к тебе возвращаться одним духам известно, — возвела она глаза к потолку.

Значит ли это, что теперь и я превратилась в подобие их женщин? Даже если поправлюсь, буду бродить, как все они, серой тенью, выполнившей свой долг перед их землей. Видно, мысли мои явственно отразились на лице, потому что в следующее мгновение Агата рассмеялась. Я смотрела на ее преждевременно состарившееся лицо и пыталась понять, что ее так развеселило.

— Нет, ты не стала похожей на всех нас. Изверги не тянули из тебя соки годами, опустошая до дна, а сделали это молниеносно. Наберешься сил и станешь как прежде. Самое главное, что мозг твой не успел пострадать.

Если я и хотела что-то ей ответить, помешали мысли. Получается, как с сухофруктами. Если их оставить на воздухе и дать испариться всей влаге, то постепенно они сморщатся, потемнеют и превратятся во что-то совершенно непривлекательное внешне. А есть еще процедура сублимации, когда при помощи специальных манипуляций их лишают влаги моментально. Тогда они сохраняют форму и даже цвет. Когда-то, в прошлой жизни, я пробовала такую клубнику. Тогда я училась в институте и проходила практику на консервном заводе. Цех сублимации был закрытым, туда пускали по специальным пропускам. Но наши мальчишки как-то грузили машину и сперли большую жестяную банку. Они и сами не знали, что в ней, потому что никаких этикеток или других опознавательных знаков на ней не было. Каково же было наше удивление, когда, открыв ее, мы увидели клубнику, красивую, ягодка к ягодке. И совершенно сухую… тогда мне показалось, что ничего вкуснее я в жизни не пробовала.

Значит, я теперь как та клубника — прежняя внешне, но пустая внутри. И знаю об этом только я одна. Другим я кажусь еще «вкуснее».

— Чего это я разболталась? — засуетилась Агата. — Тебя же покормить нужно, да настойкой напоить. Откуда же силы появятся у этой несчастной, если ты и дальше будешь сидеть и таращиться на нее.

Последнюю фразу, по всей видимости, она относила к себе. Агата резво встала и скрылась за занавеской. Уже через несколько минут она вернулась с миской, дымящейся содержимым, и кружкой. Вот это скорость!

Запах тушеного мяса защекотал ноздри, и я поняла, что никогда в жизни не испытывала подобного голода. Захотелось вырвать миску из рук Агаты, наплевав на приличия, и одним махом проглотить ее содержимое. Но сил по-прежнему не было даже чтобы приподнять голову.

— Давай-ка я усажу тебя в подушки, — продолжала суетиться Агата, подхватывая меня подмышки и приподнимая верхнюю часть тела. Откуда только силы взялись в этом немощном с виду теле. — Совсем невесомая стала. Как пушинка, — тут же ответила она на невысказанный вопрос. — До чего довели, ироды…

Перво-наперво Агата заставила меня выпить всю настойку. Она увещевала, что зелье это волшебное, что благодаря ему силы вернуться ко мне быстро, наблюдая, как я глотаю эту горечь. Дрянь-то какая! Спасал только пряный мясной запах. Затмевая вонь зелья.

Наконец к моему рту поднесли ложку, полную рагу. Честно скажу, чуть не откусила себе язык, пережевывая еду. Даже вкуса толком не почувствовала, так быстро все проглотила. Но съесть столько, сколько хотелось, мне не позволили.

— Достаточно, — с этими словами Агата забрала от меня наполовину полную рагу миску, которую я проводила тоскливым взглядом. — Может накатить дурнота с непривычки. Давай-ка, деточка. Возвращайся в постель и поспи… Спи… спи, красавица, и ни о чем не думай. Успеешь еще…

Уговаривать и дальше меня не пришлось. Веки опустились на глаза, словно весили по килограмму. Сон навалился тяжелый, без сновидений, но интуитивно я чувствовала, что несет он исцеление.

В следующий раз разбудил меня голос Агаты:

— Так и будешь сидеть тут, как злой индюк? Иди уже, хоть дров принеси. Все же хоть польза какая-то…

Ее от меня скрывала плотная ткань занавески. Догадывалась, кого она распекает и не знала, как к этому отношусь. Снова почувствовала сильнейший голод, уловив запах готовящейся еды. Пытка какая-то — есть хочу до смерти и не могу насытиться. Сил нет.

— Проснулась? — заглянула ко мне Агата.

Интересно, как она догадалась? Ведь я даже не пошевелилась, не издала ни звука.

— Сейчас, милая, мы совершим небольшое путешествие. Осталось несколько сеансов, после которых ты будешь чувствовать себя почти как прежде…

Она не договорила, откинула с меня одеяло и принялась закутывать, как спеленывают младенцев, во что-то плотное и колючее.

Я и не заметила, как в закутке материализовался Савелий. Обрадовалась только, что не появился он минутой раньше, когда я была полностью обнажена. Кроме противной дерюги, в которую Агата укутала меня с головой, на мне не было ничего. На лицо Савелия смотреть опасалась, но даже так могла представить, как оно выглядит — в комнате ощутимо витали флюиды его злости. В который раз подумала, что сделала ему, вызвав подобное отношение? Злится, что вынужден возиться со мной, вместо того чтобы всего себя отдавать любимой работе? Да и какая мне разница?! Плевать я хотела на таких, как он, и на то, что движет их поступками!

— Бери ее! — велела сыну Агата. — Да поживее. Скоро солнце сядет и пропустим благоприятный момент.

Савелий, все так же молча, приблизился ко мне, и невольно мои глаза встретились с его прозрачными. Сразу же по телу пробежал озноб, словно я прикоснулась к чему-то холодному. Он склонился и подхватил меня на руки. Почти не прилагая усилий.

— Может, на этот раз воспользуемся санями? — спросила Агата, натягивая в темных сенях ватник и повязывая голову теплым платком.

Все это время Савелий держал меня на руках, крепко прижимая к себе. Невольно улавливала ставший уже знакомым запах его кожи. Что чувствовала в такие моменты? Тоску по чему-то ушедшему… С удивлением понимала, что еще на что-то надеюсь, что возможно и в моей жизни произойдут перемены к лучшему.

— Вот же упрямый осел! — разозлилась Агата, когда Савелий со мной на руках гордо прошествовал мимо саней. — Так и будешь опять тащить ее всю дорогу? Путь-то неблизкий…

А меня все устраивало. Погода стояла морозная, это я сразу поняла, глотнув ледяного воздуха и едва не задохнувшись в первый момент. Хорошо Савелий сориентировался молниеносно — повернул меня животом к себе и буквально заставил уткнуть носом в выглядывающую в вырезе куртки шею. Тут же я блаженно размякла от тепла и гладкости его кожи. Даже закрыла глаза от наслаждения. Вряд ли в санях я бы чувствовала себя так же комфортно. Скорее всего, моментально бы замерзла, как цуцик. Так что, пусть несет, если силы позволяют.

Слепящее зимнее солнце уже вплотную приблизилось к горизонту, когда мы остановились возле входа в какую-то пещеру.

— Еще пара минут и опоздали бы, — проворчала Агата. — Завтра будь добр прийти пораньше. Каждый сеанс на счету. Скоро ведь пропадет связь с духами, и кто тогда ей поможет?

ГЛАВА 23

Я с любопытством вертела головой, временами ловя на себе грозные взгляды Савелия. Но держал он меня крепко, бросать вроде не собирался, а поэтому страшно мне совершенно не было. Напротив, не помню, когда было так уютно.

Интересно, где это мы? Вроде как из леса вышли, хоть вдали я и могла разглядеть его кромку. Прямо перед нами отвесные скалистые горы. Но их почти не видно из-за клубящегося вокруг тумана. Приглядевшись, я поняла, что в трещинах гор протекает вода. Скорее всего она теплая, отсюда и туман, который является ничем иным как паром.

Пока я предавалась любопытству, Агата исчезла словно по волшебству. Но уже через секунду до нас донесся ее приглушенный голос:

— Чего застрял? Неси ее уже сюда…

Савелий, казалось, не хотя пошевелился и направился прямиком в туман. Откуда ни возьмись вынырнула расщелина — низкая, как вход в жилище лилипутов. Надо было видеть, как Савелий склонялся со мной на руках в три погибели и проникал внутрь пещеры. Я даже не удержалась и громко прыснула. Наверное, наградой мне послужил очередной сердитый взгляд, но его уже поглотила кромешная тьма.

Мой носильщик споткнулся обо что-то и громко чертыхнулся. Я даже испугаться не успела, как он выпрямился во весь рост и еще крепче прижал меня к себе. Какая же тут темнота! Ни зги не видно, словно меня лишили зрения. Препротивнейшие ощущения. Думаю, Савелий в этом со мной солидарен.

— Не поминай лукавого в святом месте! — прикрикнула на сына Агата, прервав мои размышления. — Сейчас зажгу лампадки. Ишь, нетерпеливый какой. Не впервой же…

На сердитую тираду матери Савелий никак не отреагировал. Хоть бы ответил что, а то молчит, как немтырь. Истукан чертов! Себя я тоже отругала за богохульские мысли в святом, как утверждает Агата, месте.

Один за другим стали появляться огоньки. Агата зажигала какие-то маленькие лампочки. Огоньки образовывали форму большого овала, внутри которого что-то блестело черным. Если раньше я улавливала лишь запах пещерной сырости, то теперь к нему примешался аромат ладана. Надо же! Здесь его тоже используют? Или что-то у них пахнет, как ладан? Получается, что во всех мирах религиозность примерно одинакова?.. Дальше я размышлять не стала. За столько времени, что нахожусь здесь, привыкла не думать, насколько далеко я от дома. Но в такие моменты, когда размышляла о чем-то конкретном и связанном именно с этим миром, становилось страшно.

По телу пробежали мурашки, и я зябко поежилась, ощущая, как под толстое покрывало проникает воображаемый холод, хоть в пещере и было довольно тепло. Савелий удивленно посмотрел на меня, но продолжал хранить молчание. Когда он перевел взгляд на суетящуюся над лампадками Агату, я принялась рассматривать его лицо. Сейчас оно казалось спокойным, даже умиротворенным, словно это место действовало на него особенным образом. Когда он не хмурил брови, не играл желваками и не кидал на меня ледяные взгляды, можно было назвать его почти красивым, хоть и убийственно мужественным. Эх, жаль, что такое бывает очень редко. Да и вел ли он себя так когда-то до этого? Как ни старалась, припомнить не смогла.

— Уф, — пронесся под сводами пещеры натужный вздох Агаты. — Стара я уже для таких штучек. Спина не гнется. Но и поручить некому, не тебе же — варвар несчастный.

Как ни странно, несмотря на то, что при мне Агата еще ни разу не заговорила с сыном ласково, он все терпел, ни разу не ответил тем же. Или он только при мне так себя вел, а наедине с ней мог позволить себе расслабиться? Но что-то мне подсказывало, что первый ответ верный. Интуитивно чувствовала, что мать свою этот великан любит, хоть и тщательно скрывает чувства. А она всю свою любовь отдала второму сыну, вспомнила я рассказ Агаты и загрустила. Разве заслужил Филипп любовь этой женщины? Не сказала бы, что Савелий лучше, но брат его сейчас казался мне самым подлым существом на свете. Если раньше я думала, что люблю его, то сейчас понимала, какой силы ненависть к нему испытываю.

— Ну все, клади ее…

Только тут я заметила, что возле каменной стены Агата соорудила что-то типа ложа, устелив его шкурами, которые добросовестно тащила всю дорогу. Мне даже стыдно порой становилось, что напрягаю так эту добрую женщину своей немощностью.

Савелий опустил меня на шкуры и как ни в чем не бывало принялся распеленывать.

— Это еще зачем? — встрепенулась я, вцепившись в край покрывала. Под ним-то я была совершенно голая. — Руки убери! — следом прошипела, поняв, что останавливаться он и не собирается.

Где-то захихикала Агата, и до меня дошло, что вмешиваться она не будет. Еще один виток, и я останусь перед этим амбалом в чем мать родила. Ну уж нет! Такого удовольствия я ему не доставлю! Я вцепилась в покрывало с так, как будто от этого зависела моя жизнь. Откуда только силы взялись? Пальцы свело судорогой от напряжения, и я невольно застонала, выпуская ткань. Савелий убрал руки и присел рядом со мной. Что это? Проявление его деликатности? Жалость?.. Додумать я не успела — он низко склонился над моим лицом и отчетливо произнес:

— Там нет ничего, что бы я уже не видел.

Я улавливала его дыхание на своем лице, видела блеск его глаз и чувствовала, как замирает низ живота, словно ждет, когда я на что-то решусь. И тут он снова дотронулся до меня. Остался ровно один слой покрывала, который не смог скрыть ласкательного движения его руки, проехавшейся от моего бедра до груди и сжавшей ее лишь на мгновение. Так же мимолетно его губы прикоснулись к моим, и я почувствовала кончик его языка. Но даже сообразить не успела, как все закончилось, и Савелий опять деловито принялся доделывать начатое.

Во власти сильнейших чувств, которые смели все разумные мысли в моей голове, как ураган, я больше не могла препятствовать его горячим рукам. Господи, что мы творим, пронеслась в голове мысль, когда поняла, что Савелий гладит меня по обнаженному телу, а я этим откровенно наслаждаюсь, даже постанываю. Рядом же Агата?!

— Она вышла, — прошептал он мне в губы, словно прочитав мысли или заметив волнение.

В следующее мгновение я ощутила его язык у себя во рту и окончательно потеряла голову. Если я раньше не могла пошевелить даже пальцем, то сейчас руки мои сами поднялись и обхватили Савелия за шею. Я отвечала на его поцелуй так, словно давно уже желала этого больше всего на свете. Я бы и дальше пошла, не опомнись он первый.

— Постылый пар!.. — донесся до нас голос Агаты, и я поняла, почему Савелий так резко прекратил начатое. Досада сменилась благодарностью, не хватало еще, чтобы эта добрая женщина застала нас за таким занятием. — Весь хворост намочил. Ну ничего, сейчас поколдую немного над ним и станет лучше прежнего. А ты чего расселся, пялишься на нее, голую! — прикрикнула она, и я почувствовала, как краска стыда заливает мое лицо. А ведь и правда, хоть Савелий и перестал меня лапать и целовать, но глаза его буквально пожирали взглядом мое тело. — Давай уже, упускай ее в омут!

Омут?! Мама дорогая! Не хочу я ни в какой омут! Что это еще она придумала?

Савелий, тем временем, подхватил меня голую на руки и потащил к тому месту, где овалом расположились горящие лампадки. Силы сразу покинули меня от предчувствия чего-то ну очень противного. И я не ошиблась. Без предупреждения или еще чего-то он опустил меня в ледяную густющую жижу. От неожиданности пронзительно закричала и сразу же вспомнила, что такое уже со мной было. Именно в этом омуте я временами приходила в себя, чтобы потом снова впадать в беспамятство.

От пронизывающего холода я моментально перестала чувствовать свое тело. Даже мысли и те замерзли, иначе я бы хоть как-то сопротивлялась, когда на глаза мне легла плотная повязка и сзади ее стянули тугим узлом.

— Так нужно, милая, терпи… — произнес голос Агаты и в следующее мгновение пещеру заполнили монотонные подвывания из слов, смысл которых я не понимала.

Сколько длилась эта пытка, понятия не имею. Временами мне казалось, что от леденящей стужи сердце мое останавливается и я умираю. Тогда, наверное, я теряла сознание. Но утверждать с уверенностью не могу. В голове гудел голос Агаты, бубнящий противные заклинания. Все вместе это сводило с ума, лишало остатков самообладания. Я слышала собственные подвывания, диссонансом вливающиеся в заклинания. Пыталась молить о пощаде, но голосовые связки тоже были скованны холодом. И казалось пытке этой не будет конца и края.

Когда я всерьез вознамерилась расстаться с жизнью, сильные руки Савелия освободили меня из ледяного плена и куда-то понесли. Повязку с глаз моих снять не потрудились. Тела я своего по-прежнему не чувствовала, как и заговорить тоже не могла. Одно осознавала, что голова моя болтается из стороны в сторону, как тот противный болванчик.

И это, как оказалось, было еще не самое страшное. На руках у Савелия я находилась не так уж и долго. Уже через несколько минут он опустил меня в кипяток. Кроме шуток! Вода, в которой я находилась, бурлила и пенилась. Меня решили сварить заживо! Вот тут я заорала во все горло. И орала до тех пор, пока мое истерзанное тело не достали из этой купели и не завернули в родное покрывало. Вот тогда я разрыдалась, поняв, что на сегодня испытания закончены. Но стоило мне подумать, что они могут возобновиться, как расхотелось жить совершенно.

— Да, голубушка, — проворчала Агата, — с полумертвой тобой было легче… Не знаю, чтобы и делала, не будь тут его.

Его — это значит Савелия, надо думать. На этих двоих я не смотрела, глотая злые слезы и отвернувшись к стене пещеры. Я так на них обиделась, что даже не поняла, насколько мне стало легче. Тело свое уже не просто чувствовала, а могла спокойно шевелить руками и ногами. Голова не болела, да и неприятные ощущения испарились, как по волшебству.

— Темень уже, хоть глаз коли. Пора отправляться домой, пока злые духи сюда не нагрянули. Начинается их время.

Вот тут я испугалась пуще прежнего. Если до этого со мной совершали то, что позволяли добрые духи, то на что же способны злые?! Сопротивляться или стесняться не стала, пока Савелий прикасался ко мне, поплотнее заворачивая в покрывало. Доверительно заглядывала ему в глаза, давая понять, что согласна на все, лишь бы он поскорее унес меня отсюда. Впрочем, он на меня не смотрел и опять был нем, как рыба. А у входа в пещеру нетерпеливо топталась Агата, поторапливая сына. Физически чувствовала, как она напугана, даже у меня волосы шевелились на голове.

Обратно мы неслись, наверное, со скоростью ветра. Вернее, бежали Агата с Савелием, а я ехала у него на руках. Замедлить шаг они себе позволили, лишь когда отошли на приличное расстояние от пещеры.

Меня раздирало любопытство. Когда поняла, что опасность нам вряд ли грозит, появилось сразу столько вопросов.

— А чем опасны злые духи? — не выдержала и спросила я.

Обращалась к Савелию, но зашипела на меня Агата:

— Молчи, несчастная, не навлекай беду. Все дома…

И я замолчала, поняв, что она не шутит, но дала себе слово расспросить ее подробнее, на досуге.

Я даже немного расстроилась, когда Савелий занес меня в дом Агаты, уложил на топчан и даже не взглянув утопал восвояси, словно за ним черти гнались.

— Вот так всегда, — вздохнула Агата, глядя вслед сыну. — Ни единого доброго слова. Носит тебя туда-сюда, а потом испаряется.

А я сегодня слышала его голос, отчего-то порадовалась я. Даже стыдно стало. Не ожидала от себя подобной мелочности. Она же мать! Представляю, как ей тяжело видеть, как сын ее игнорит. Или его молчание вызвано чем-то еще? Ничего не понимала.

— Агата, — позвала я, когда поняла, что она готова уйти на свою половину.

— Вот же дурья башка! — встрепенулась добрая женщина. — Совсем голову потеряла, забыла, что сама-то ты из кокона не выберешься, — засуетилась она, разматывая на мне покрывало.

— Да я не об этом… — торопливо заговорила я, уж больно проворно она действовала. Я испугалась, что сейчас она меня распеленает и оставит одну, так и не удовлетворив любопытства.

— А о чем же, милая? — удивленно уставилась она на меня, чем чуть не вызвала нездоровый смех.

Ну конечно! Вокруг меня же происходят самые обыкновенные вещи, чем я могу интересоваться? Я же почти каждый день спасаюсь от смерти, купаюсь в ледяной грязи и кипящем котле, как ершовский Иван-дурак. Конечно, мое любопытство иначе, чем праздным и не назовешь.

Стоп! Как же ты смеешь, Фаина?! Что плохого тебе сделала эта добрая женщина, кроме того, что заманила сюда. Да она уже сто раз искупила тот свой грех. Мне стало стыдно, что киплю от злости, которую хочу выплеснуть на Агату, а решаюсь только на паскудные мысли и злую иронию. Давно ли я стала такой?

— Простите меня, — прошептала я и чуть не расплакалась, так мне стало жаль ее. Ведь это она, а не я, при живых и любимых близких лишена возможности видеться с ними. А тут еще я со своей злобой.

— Да что ты, милая?! — всплеснула руками она. — Вон и глаза на мокром месте. Уж не Савелий ли тебя обидел?..

— Нет-нет, — поспешила я успокоить ее. Почему-то язык ворочался с трудом, приходилось заставлять себя говорить. Или это ком в горле мешал до такой степени. — Я хотела спросить, зачем он меня спас?

— Ох, милая, если бы я знала, — еще более тяжко вздохнула Агата и утерла уголок глаза платком. — Ведь как принес тебя, злой, как демон, темнее тучи перед бурей. Кинул сюда, — кивнула она на топчан, — и убежал, только я его и видела. Думала, скончаешься ты у меня на руках. Ведь куда я одна, с тобой?.. Силы уже не те. Но вернулся он через пару часов. Вот тут я поняла, что помогать мне лечить тебя он станет. Но не думала, что не услышу от сына своего ни единого слова, — слезы заструились по щекам Агаты, и я почувствовала, как боль этой покинутой всеми матери передается мне, сжимая сердце.

Я ей сочувствовала всей душой, но не могла не задать следующий вопрос:

— Как вы думаете, зачем он это сделал? И что будет дальше?

Агата молча смотрела на меня. Долго. Плакать она уже перестала. А думу думала тяжелую, по глазам видела.

— Всякое я передумала, — наконец заговорила она. — И хорошее, и плохое… И сейчас смотрю на тебя и понимаю, что не знаю, что и думать. Не хочу обнадеживать тебя понапрасну. Могу только обещать, если захочет тебя Савелий вернуть в колонию, то сделает это только через мой труп. Больше я не разрешу ему, да и никому, над тобой измываться.

Я ей поверила и испытала настоящее облегчение. Поняла, что отныне все потихоньку будет налаживаться в моей исковерканной жизни. Не знаю, смогу ли я устроиться здесь, в их мире, рядом с Агатой, но приложу к этому все усилия. Раз нет мне дороги назад, то нужно найти в себе силы, чтобы хоть попытаться стать счастливой здесь. А о Савелии я подумаю позже. Да и сил уже не осталось, глаза сами закрывались под шуршание голоса Агаты.

В пыточную пещеру, как я ее прозвала, меня сопровождали еще пять раз. Каждый раз мне казалось, что больше не вытерплю. Но на следующий день все повторялось с точностью до минут. В одно и то же время приходил Савелий, спеленывал меня, как младенца, брал на руки и нес к месту казни. С той лишь разницей, что я уже не красовалась перед ним голая. На этом я настояла решительно, несмотря на желание Агаты держать меня в постели. После первого сознательного посещения пещеры я почувствовала небывалый прилив сил и уже на следующее утро встала с постели, оделась и немного побродила по дому. Правда, очень быстро я устала и снова вернулась на свой топчан, но с тех пор к приходу Савелия я была уже полностью одета. Наверное, и по лесу я смогла бы передвигаться самостоятельно, но об этом мне даже не дали заикнуться. Савелий продолжал меня носить на руках. А уж обратно и подавно — каждый раз мы бежали от пещеры, как вампир от чеснока.

Как-то я решила удовлетворить любопытство и спросила Агату, как злые и добрые духи уживаются в одном месте.

— У каждого свой час, — наставительно ответила она тогда. — Как только покидают пещеру добрые духи, что помогают мне лечить тебя, так врываются туда злые… И не только они страшны нам. Всяк посвященный может нагрянуть, чтобы просить у них помощи в грязных делишках. Помнишь, рассказывала я тебе, что добрые духи отвернулись от верхушки человеческой? Если кто из них появится одновременно с нами в пещере, духи сотрут их в порошок, даже пыли не оставят, развеют по ветру. И совет знает об этом, потому и не суются. И нам это на руку. Но процедура длится так долго, что остается совсем маленький запас времени, потому и спешим, бежим оттуда. Нельзя чтобы они тебя видели.

Интересно, в курсе ли совет, что я выжила? Скорее всего Савелий доложил им. Как же, долг службы! Что же они собираются предпринять дальше? Да и намерений самого Савелия я до сих пор не знаю. Молчит, как рыба. После того случая, не считая, что носит меня в пещеру, прикоснуться ко мне он больше не пытался. Во время сеанса Агата выгоняет его, в так называемые купели я лезу сама, как и раздеваюсь. С одной стороны, я этому только рада, но с другой — исчезло то чувство близости, что ли… Что-то изменилось, Савелий здорово отдалился. Он и раньше выглядел букой, а сейчас так и вовсе злой все время. Порой мне кажется, что он хочет поколотить меня, таким льдом прожигают его глаза. Никак не могу понять, что плохого я ему сделала.

Кроме ежедневных посещений пещеры Агата еще раз по пятнадцать в день поит меня всякими микстурами. Чего я только не попробовала, какие только вкусы не побывали у меня во рту. На мои вопросы, а так ли это все надо, она только хмыкает и несет мне новую настойку. Кроме этого, кормит она меня так, словно готовит на убой. Завтрак, обед, ужин — это обязательно. А еще есть несколько перекусов во время принятия микстур.

— Ешь, а ты! — велит мне в такие моменты Агата. — Эту настойку можно принимать только с пищей…

Ну куда деваться, ем. Если так и дальше пойдет, то вес свой я удвою и стану дородной матроной.

Еще вот уже несколько дней мне разрешается погулять по лесу. Конечно же рядом с домом Агаты, вернее вокруг него. Она пристально следит, чтобы я не углубилась в лес. Даже дела свои бросает и ходит за мной, как тень или нянька. Но мне ее общество даже приятно. В такие моменты она много рассказывает о своей жизни в колонии, особенно молодых годах. Я все пытаюсь представить, как она выглядела тогда, и не могу. Даже если предположить, что лицом она походила на Анну, то с трудом верится, что подобная красота может превратиться в такое уродство.

Когда мы в последний раз посетили пещеру, произошло кое-что, что заставило нас с Агатой замереть с открытыми ртами. Савелий, занеся меня в дом, не ушел сразу же, как это делал обычно, а повернулся к нам и отчетливо произнес:

— Не хочешь прогуляться? — обращаясь ко мне.

Первой пришла в себя Агата, в то время, как я продолжала удивленно таращиться на него, видя, как губы его кривит веселая улыбка, и в глазах пляшут чертики.

— Это еще зачем? — подозрительно прищурилась она. — Говори, чего надумал?

Я решила, что он промолчит и в этот раз не станет заговаривать с матерью, но ошиблась.

— Просто хочу погулять, — посмотрел он на нее с улыбкой, и мое сентиментальное сердце застучало быстрее.

Неужели лед растаял?

— С удовольствием, — поспешила ответить я, чтобы только не разрушить этот исторический момент.

По лицу Агаты я видела, как она довольно, хоть и старательно поджимает губы.

Оставив Савелия дожидаться меня, я бросилась на свою половину, чтобы одеться и прихорошиться. Почему-то именно сейчас мне захотелось выглядеть лучше.

ГЛАВА 24

Взглянув на себя в маленькое зеркало, подаренное Агатой, я невольно опустилась на топчан, почувствовав слабость в ногах. Что стало с моими волосами?! Как я ими гордилась, ухаживала за ними… Куда делся блеск и объем? Только цвет и остался. Но эти поникшие пряди не похожи на ту копну, что была у меня всегда.

На глаза навернулись слезы. Вся романтика, рожденная пару минут назад, сразу же улетучилась. Кого я пытаюсь обмануть? Эта бледная маска, что смотрит на меня сейчас из зеркала, с тусклыми волосами, разве может кому-то понравится? И как я могу прихорошиться, не имея ничего под рукой. Ну была бы еще пудра, тушь, помада… А так ведь ничего, разве что нащипать щеки, чтоб горели алым румянцем. Подобная мысль самой показалась смешной. Да и зачем все это?..

Тут мне в голову пришла новая мысль, а зачем это мне так необходимо понравиться Савелию? Ведь именно для него я сейчас стараюсь выглядеть лучше. Словно он предложил не просто прогуляться по лесу, а зовет меня на свидание. Неужто я до такой степени истосковалась по мужскому вниманию? Ведь я даже не выяснила до сих пор его намерения касательно себя. Что ему нужно? Для чего он так старательно помогает Агате привести меня в норму? А вот этим мы и займемся сейчас! Пора включать хитрость и выводить его на чистую воду. Даже примерно не могу предположить, что это мне даст, но хуже точно не будет.

Воодушевленная новой целью, я снова принялась приводить себя в порядок. То, что нравлюсь Савелию даже в таком плачевном виде, не сомневалась. Иначе, зачем бы он стал целовать меня. Дефицит женского внимания? Это у него-то, к услугам которого все первые красавицы колонии. Некстати вспомнилась Роза, с ее холеной внешностью. Как же ей подходит ее имя, и как она мне противна!

Я проходилась по волосам щеткой, тоже подарком Агаты, до тех пор, пока не появился намек на блеск, и они не принялись струиться по спине почти так же, как раньше. Потом аккуратно сплела их в тугую косу, на манер русских красавиц. Оглядев свой гардероб, состоящий ровно из трех платьев, я выбрала самое красивое — приглушенно синее, отделанное кружевами. Знаю, что Агата сшила его специально для меня. Как ни странно, этот цвет шел к моей бледной коже и делал мои движения какими-то изящными, словно я родилась такой стройной, а не истощала до нельзя. Несмотря на усиленную кормежку, пока я еще не вернула себе прежний вес, и до этого еще было далеко.

Когда я уже была готова выйти к Савелию, за занавеску заглянула Агата. Выглядела она немного смущенной.

— Я тут подумала… В общем, возьми-ка это, — она протянула мне небольшой флакончик. — Это приготовлено по моему рецепту. Достаточно одной капельки на запястья…

— Что это? — повертела я флакончик, пока не догадалась достать пробку.

Комнату залил божественный аромат. Да любые французские духи, даже самые брендовые, проигрывают этим! Райка бы сейчас умерла от зависти. Да и не только она.

Я смазала крышечкой запястья, потерла их друг о друга и почувствовала себя королевой.

— Спасибо! — в это короткое слово я постаралась вложить всю свою благодарность, что испытывала сейчас к Агате. В этом изможденном невзгодами теле, что стоит передо мной и смущенно отводит взгляд, прячется такая широкая творческая душа. На глаза навернулись слезы, на этот раз сострадания и сожаления, что такое сокровище было так бездарно погублено. Она заслужила лучшую жизнь.

— Ну, иди уже, — пробормотала она, забирая у меня пузырек и подталкивая в спину. — Он уж заждался…

Савелий стоял возле двери, привалившись к стене. Увидев меня, он отлепился от стены и приоткрыл от удивления рот. Знаю, что сумела зацепить его. И не последнюю роль в этом сыграли духи Агаты, что следовали за мной насыщенным шлейфом. На ее губах я тоже заметила улыбку удовлетворения, которую та старательно прятала. Неизвестно отчего, но и мое настроение резко поползло в гору. Захотелось даже пройтись в танце перед Савелием, который буквально пожирал меня сейчас взглядом.

— Давайте уже, идите, — первой пришла в себя Агата, натягивая на меня ватник и повязывая голову платком.

Вот тебе и вся красота. Спряталась в обыденную скорлупу. В прочим, запах точно никуда не делся, и я видела, как ноздри Савелия шевелятся, в попытке уловить его и понять.

Обменявшись напоследок взглядами заговорщиц с Агатой, я покинула дом вслед за моим кавалером, как мысленно называла его сейчас.

Если бы я находилась дома, в привычном, хоть и далеком в данный момент от меня мире, ни за что бы не высунула носа на улицу в такую погоду. Сумерки уже вовсю опустились на лес, почти совсем стемнело. Мороз ударил такой, что при вдохе застывал в легких воздух. Я почти целиком закрыла лицо пуховым платком, но и так не становилось намного теплее, а вот платок начал обледеневать от моего дыхания и постепенно затвердевать. Хорошенькую погоду выбрал Савелий, чтобы пригласить меня на свидание. Но что самое странное, я была не против. Несмотря на стужу, мне было приятно идти с ним рядом, чувствовать его крепкое плечо. Вот только поговорить нам вряд ли удастся, а ведь я так на это рассчитывала.

— Замерзла? — словно читая мои мысли, спросил Савелий.

— Есть немного…

— Потерпи немного, сейчас придем.

Он обнял меня за плечи и притянул к себе. Теплее не стало, но отчего-то внутри разлилась горячая волна, словно я только этого и ждала. Что он сказал? Что мы сейчас куда-то придем? Я искоса взглянула на Савелия. Прямой, суровый, даже не кутается. Вон шея совсем голая, и кадык так мужественно выпирает… Да что это со мной? Смотрю на него, словно он самый красивый мужчина в мире, и льну к нему, будто не он отчасти повинен в моих бедах. От охвативших мыслей стало так неуютно, что я сделала слабую попытку вырваться, на что Савелий отреагировал более чем странно. Он остановился, развернул меня к себе и заглянул в глаза. Вокруг уже настолько стемнело, что его глаз я разглядеть не могла. Лишь видела, как сильно они блестят и улавливала на лице его горячее дыхание, согревающее, даже обжигающее.

— Не могу больше ждать, — проговорил он мне в губы. — С самой первой минуты, как только увидел тебя, страсть мешает мне жить. Помнишь ту ночь, когда я обманом заманил тебя к себе?

Я лишь слабо кивнула, объятая жаром и осознанием чего-то.

— Если бы не Филипп, я бы взял тебя тогда силой, — он больно сжал мои плечи. Еле сдержала стон, хорошо он вовремя опомнился и ослабил хватку. Я боялась пошевелиться, а он не отпускал меня, все приближая свое лицо к моему. — Я словно с ума сошел — думал только о тебе. Ни одна наша женщина не казалась мне настолько прекрасной и необычной. Сколько раз я был близок к тому, чтобы овладеть тобой. Ночи проводил возле твоей комнаты. Но что-то мешало… А потом я понял, что не нужна ты мне так, силой, что хочу твоего ответного желания.

Он замолчал. Молчала и я. Вернее, я пыталась понять то, что только что услышала. Как называется это чувство? Одержимость? Значит, Савелий одержим мной? Хорошо ли это для меня или плохо?

Он словно ждал чего-то, не двигался, продолжая удерживать меня за плечи и всматриваться в лицо. Но что я могла ответить? Я отчетливо вспомнила ту ночь, когда шла на зов Филиппа, уже начиная в него влюбляться. Помню, как догадалась, что это не он. Сейчас я уже не понимала, что испытываю. Должна ли я радоваться, что Филипп тогда спас меня и не дал Савелию совершить задуманное? А что если возьми меня тогда Савелий силой и не случилось бы ничего дальше… но стоит ли об этом думать сейчас.

Когда я уже решила, что и дальше молчать становится неприличным, да и мороз от неподвижности начал продирать до костей, Савелий с глухим стоном прижался к моим губам. Словно изголодавшийся длительным ожиданием он целовал меня, страстно, до боли терзая мои губы. Невольно отвечала ему тем же, потому что хотела. Я тоже безумно желала его и ничего не могла с этим поделать. Не знаю, сколько прошло времени, только я постепенно переставала чувствовать ноги, несмотря на то, что на них были валенки. Но поцелуй казался мне настолько прекрасным, что не хотелось прерывать его. Пока… пока шальная мысль не обожгла мозг.

— Почему же ты допустил это? — оторвалась я от его губ и уперлась руками в грудь. — Почему собственноручно отправил меня на смерть?

Он не ответил. Впрочем, как всегда. К его молчанию я уже начала привыкать. Лишь схватил меня за руку и потащил за собой. Ноги слушались плохо, до такой степени замерзли от долгого стояния на месте. Я спотыкалась и падала, пока Савелий не чертыхнулся и не подхватил меня на руки. Он практически бежал, словно я и не весила ничего. Бег его длился не более десяти минут. Но даже у него на руках, как не прижималась к нему и не куталась, я умудрилась практически окоченеть, когда мы подошли к какому-то строению.

— Где мы? — пошевелила я плохо слушающимися губами.

Савелий распахнул дверь и внес меня в помещение. Он все так же не считал нужным отвечать на мои вопросы. Внутри было едва ли теплее, разве что чуть-чуть. Да колючий снег не попадал в лицо и не царапал кожу.

Меня опустили на что-то мягкое, где я сразу же сжалась, чтобы хоть немного согреться. Без его рук стало еще холоднее. Да и хотелось рассмотреть, где же я оказалась на этот раз?

Что-то щелкнуло несколько раз, а потом вспыхнуло яркое пламя. Камин! Нет, скорее очаг, который Савелий только что разжег. Маленькую комнату залил тусклый свет. Не больше десяти квадратных метров. Мебели совсем нет. Только что-то типа кровати из сложенных прямо на полу шкур, да большого очага, обложенного камнем. Стены такие же, срубовые, как и в доме Агаты.

— Это твой дом? — решила уточнить я, когда почувствовала, как тепло от огня проникает мне под одежду. Такое крохотное помещение столь жаркий костер нагревал моментально.

— Громко сказано, — улыбнулся Савелий, продолжая подбрасывать бревна в огонь. — Я тут бываю, когда охочусь. Иногда приходиться оставаться с ночевкой, вот и соорудил себе что-то типа ложа.

Мне уже становилось по-настоящему жарко. Первым сняла платок, потом и ватник последовал за ним. Ноги тоже уже прели в валенках. Пришлось и их снять. Зато я смогла удобнее расположиться на шкурах, подмяв ноги под себя. Чудесный охотничий домик! Почему-то он мне очень нравился и находиться тут было приятно, даже несмотря на опасно близкое соседство Савелия.

Он, тем временем, тоже разделся. Только в отличие от меня не стал бросать вещи на пол, а повесил их на гвозди, вбитые в дверь. Туда же отправились и мои вещи, собранные его заботливыми руками. А потом он присел рядом со мной, и мне стало совсем жарко. Не от костра в очаге, нет, а от его близости и того, как он на меня смотрел. Я вдруг отчетливо поняла, что сейчас произойдет, и все вопросы, что накопились в таком количестве и которые я планировала ему задать, разом вылетели у меня из головы. Одновременно испытывала и страх, и нетерпение. Я хотела его до зубовного скрежета и даже самой себе боялась в этом признаться.

Савелий прижал ладонь к моей пылающей щеке, и так интимно это у него вышло, что я почувствовала, как жар заливает мою шею, проникает в вырез платья.

— Ты самая необычная женщина из всех, что я когда-нибудь видел, — низким голосом произнес он, наклоняясь к моему лицу.

Хотелось спросить, что же такого во мне необычного, но как только поняла, что он сейчас меня поцелует, все мысли моментально выветрились из головы. А в следующее мгновение его губы прижались к моим, а руки обхватили талию и придвинули ближе. Пока длился поцелуй, и я все больше теряла голову, пальцы Савелия нащупали застежку платья у меня на спине. Я даже не заметила, когда он расстегнул все пуговки, опомнилась только, когда платье сползло с плеч, и я осталась лишь в тонкой сорочке. Невольно испугалась от мысли о том, на что иду сознательно. Савелий неверно истолковал мой испуг и немного отодвинулся.

— Только скажи, что не хочешь этого, и ничего не будет, — еще более глухим голосом произнес он. Физически ощущала его напряжение и то, как он пытается побороть возбуждение.

— Хочу, — губы сами зашевелились, сообразить я не успела.

— Тогда позволь мне это, не сопротивляйся.

Он снова придвинулся ко мне и продолжил начатое. Я поняла, что после того, как дала разрешение, сопротивление будет выглядеть глупо. Поэтому даже не пикнула, когда он снимал с меня платье, а потом припал губами к моей шее, опаляя ее горячим дыханием.

У меня кружилась голова от переизбытка эмоций. Я думала, что желаю Филиппа в те редкие моменты близости, что случались между нами. Но то чувство ни в какое сравнение не шло с тем, что я испытывала сейчас. Мне хотелось не просто обнимать Савелия за плечи, а впиваться в них ногтями, делать ему больно, терзать его плоть так же, как терзалась сейчас моя душа. Наверное, поэтому я с таким жаром отвечала на его поцелуи, разве что не кусала его губы. Меня сжигало чувство, определения которому не было.

Сама не заметила, как расстегнула рубаху на его груди. Пальцы прикоснулись к обнаженной коже, прошлись по мышцам в легком танце и вновь сомкнулись на его шее. Я хотела целовать его вечно, не прерываясь и с радостью встречала его губы после их путешествия по моим шее и ключице.

Савелий не торопился освобождать меня от сорочки. Его руки гладили мое тело сквозь тонкую ткань. Большие пальцы словно ненароком касались сосков на груди, заставляя их сжиматься до боли. Опускались к животу и вновь перемещались на спину. Он был так нежен, что мне даже захотелось намека на грубость. Но возможно, это возбуждение играло свою роль. Лишь теоретически подкованная о близости между мужчиной и женщиной я понимала, что желаю этого все сильнее.

На мне оставалась еще одна деталь, которая мешала ужасно. Мои теплые, с начесом, штаны, что заставила надеть Агата. Я чувствовала, как жарко ногам. Да и эта часть тела тоже хотела получить свою порцию прикосновений.

— Можно я сниму их?

Понимала, как смешно звучит моя просьба, но ничего не могла с собой поделать. Мне нужно было освободиться от помехи во что бы то ни стало и как можно скорее.

Пока я освобождалась от рейтузов, Савелий тоже снял все лишнее, остался в одной рубахе. Внезапно проснулась стеснительность, не вовремя напомнив о себе. То ли вид полуголого Савелия так повлиял, то ли очередное осознание, но я застыла как вкопанная на краю ложа, не зная, что делать дальше.

— Ничего не бойся. Больно не будет, — правильно истолковал он мое настроение, привлекая к себе и укладывая на спину. — Хоть я и дико хочу тебя, но понимаю, что у тебя это впервые…

Он прижался ко мне своим телом и снова накрыл губы поцелуем, словно догадался, что эта ласка уже привычна для меня, что ее я не боюсь. Но я уже хотела большего, поэтому когда его руки пробрались под сорочку, даже не думала препятствовать, помогая ему освободить меня от куска ставшей ненужной ткани.

Стоило мне оказаться совершенно обнаженной перед ним, как теперь он будто испугался того, что собирается сделать.

— Я должен быть уверен, что ты хочешь этого не меньше меня, — навис Савелий надо мной, ничего не предпринимая. — Скажи это еще раз.

— Я хочу тебя, — ответила я, чувствуя, как лицо краснеет и на глаза наворачиваются слезы.

Больше не было слов, а началось то, что невольно охарактеризовала, как мой личный конец света. Что Савелий со мной творил! Когда пальцы его прикоснулись к тому, что пульсировала у меня между ног, и принялись умело поглаживать, то погружаясь внутрь, то выныривая наружу, я не смогла найти себе места. Стонала неприлично громко, извивалась всем телом… Савелию приходилось прилагать всю сноровку, чтобы не прекращать пытку и ловить меня метущуюся по ложу, чтобы припечатать поцелуем. Кажется, я царапала ему спину и молила о пощаде. Стоны переходили в рыдания, но он не сбавлял натиск, пока я не взорвалась и не обмякла в его руках. Боже, как же это было мучительно и прекрасно одновременно. Я дышала так, словно меня долго раздували. Он прижимал мое содрогающееся тело к себе и покрывал поцелуями. Ни единый сантиметр не остался без внимания его губ, даже те места, которые я считала слишком интимными, слишком личными. Но мне было хорошо, как никогда. Стыд испарился, осталось только желание большего. Интуитивно чувствовала, что это еще не полнота того, что он может мне подарить.

— Теперь немного потерпи…

Я почувствовала, как его твердая плоть уперлась в мое лоно, медленно проникая в него, смачиваемая моими соками. Мышцы Савелия напряглись, словно он боялся навалиться на меня, чтобы не сделать еще больнее. Он двигался все дальше, а я стремилась ему навстречу, чтобы ощутить наполнение до краев. Боли я почти не почувствовала, так секундная резь и вновь нарастающее возбуждение, которое мне уже было знакомо. Он двигался во мне сначала медленно, а потом все быстрее, уже тоже не контролируя собственную страсть. Я вторила ему тем же. Мне казалось, что наши тела сплелись так естественно и легко, так дополняют друг друга, словно именно для этого и созданы.

На этот раз все было по-другому. Я достигла пика быстрее и наслаждение преобладало над мучительным ожиданием. Чуть позже Савелий дернулся в последний раз, выкрикивая мое имя, и я интуитивно поняла, что сейчас в меня изливается его семя. Мелькнула мысль, что от этого бывают дети, но ее я отмела, как несущественную. Гораздо важнее для меня было, что мужчина, которого я сейчас обнимала и прижимала к себе, стал мне дорог. Близость с ним сыграла свою роль, и теперь я уже не смогу смотреть на него по-прежнему. Все изменилось.

Савелий согрел воды и обмыл меня, стирая любовные соки. Он настоял на том, чтобы сделать это самому и делал это так ласково и бережно, что я снова возбудилась, только уже не подала виду. Не слишком ли много страсти для первого раза? В душе рождалась ирония, которая мне не очень-то и нравилась. Ведь это все тот же Савелий. И неважно, что я знаю, насколько сильно он меня желает, это ничего не меняет. Страсть — еще не любовь, а со своей стороны, кажется, я начинала испытывать к нему последнее. И это меня совершенно не радовало.

— Хочу ответить на твой вопрос, — прозвучал в тишине голос Савелия, когда мы лежали, обнявшись, и думая каждый о своем. Незадолго до этого он настоял провести ночь в его хижине, невзирая на то, что Агата будет волноваться. Я не больно сопротивлялась, потому что сил не осталось еще и на обратную дорогу.

— Какой вопрос? — встрепенулась я. Кажется, я задала ему их не меньше сотни за все время нашего знакомства. Так на какой же он сейчас собирался ответить? Спать не хотелось, и я, конечно же, с радостью поговорю с ним. Тем более, что такой шанс выпадает нечасто, а точнее, не выпадал ни разу.

— Почему я допустил это… Вернее не спас…

Сразу поняла, о чем он. Не та тема, которую я бы хотела обсуждать сейчас, но спорить не стала. Видела, с каким трудом даются ему слова.

— Я шел за тобой тогда… Пойми, ослушаться приказа открыто я не мог. Но и дать умереть тебе — тоже, — чуть тише добавил он. — Но этот идиот огрел меня чем-то сзади и вырубил больше чем на час. Это время чуть не оказалось роковым для тебя. Хорошо, что есть мать…

О чем он говорит? Какой идиот? И получается, что он хотел меня спасти, но ему помешали? Так это Алексей ударил его?!

— Этот недотепа сам не понимал, что творит. Всем сделал только хуже.

— Ты убил его? — практически прошептала я.

От его ответа зависело многое. Я понимала, что он не ангел, но и лежать рядом с убийцей друга не хотела.

— Его убила стража, как только он появился в колонии. Я даже помешать им не смог. Таковы правила, и все им подчиняются.

— А как же ты?.. Ты же вынес меня наружу, спас… Тебя они не трогают?

Савелий молчал, и я все поняла.

— Ты сказал им, что вернешь меня обратно!

Горечь затопила, в глазах потемнело. Вот тебе, Фаина, и ответ на вопрос, чем страсть отличается от любви. Тем, что она не позволяет нарушить долг.

ГЛАВА 25

— Постарайся понять его, милая. Не оправдать или простить, а понять…

Мы с Агатой сидели возле ярко пылающего очага и пили обжигающий травяной чай. В лесу бушевала настоящая пурга, какие обычно разыгрываются в феврале. Ветер завывал со страшной силой, но внутри домика было тепло. Агата периодически подкидывала дрова в огонь, и он разгорался с новой силой. Мне было даже немного жарко, но от очага не отодвигалась, назло непогоде.

— Ведь только представь, как он воспитывался? Молчу про строгость и суровость, но рос он с отцом — еще большим фанатиком чести.

Куда уж больше? — подумалось мне. И что значит больше? Значило ли это, что по долгу чести Савелий уже давным-давно должен был убить меня, когда я в первый раз сбежала от Филиппа? Как бы там ни было, он этого не сделал. До сих пор…

Уже прошла неделя, когда мы утром вернулись из охотничьего домика Савелия. Агата тогда накинулась на нас с ругательствами, но быстро присмирела. Видно, что-то такое прочитала на наших лицах, что сама не выдержала и расплылась в довольной улыбке, которую пыталась безуспешно маскировать суровостью.

Савелий тогда не сказал ни слова и никак не отреагировал на грозную тираду матери. Он лишь завел меня, а сам удалился. И вот уже неделю не дает о себе знать.

Я ждала его вечером и на следующий день тоже. Еще через день я уже не находила себе места от тревоги. Что могло случиться? Что если его задержали или, не дай бог, сделали еще что похуже. Не знала, что и думать. Я даже на прогулки с Агатой ходить отказывалась. Что если мы уйдем, а он пожалует в гости? И не захочет нас ждать? А это значило, что я еще его какое-то время не увижу.

— И чего это ты скисла, как квашеная капуста? — удивлялась Агата. Вон даже с лица посерела. А ну, вставай-ка, да пойдем на воздух. Натру тебе щеки снежком, да верну им румянец…

Тогда она силой заставляла меня одеваться и выгоняла на прогулку, как строптивую скотину. Но далеко от дома мы не уходили. Я намеренно бродила кругами, чтобы не упускать его из виду. Ведь в любой момент мог появиться Савелий.

Конечно, Агата догадалась, что между мной и ее сыном произошло в ту ночь. Нужно быть поистине святой, какой старуха сроду не была, чтобы решить, что мы всю ночь беседовали о литературе или живописи. Но она не могла понять причины моей хандры. И раньше случалось, что Савелий пропадал надолго, а потом приходил, как ни в чем не бывало.

Правда, на третий день его отсутствия даже Агата заволновалась.

— Не случилось ли там чего? — пробормотала она самой себе, но я расслышала, хоть и сидела в своем закутке, бездумно пялясь в окно на бессменный изо дня в день пейзаж.

Меня тут же сдуло с сундука.

— Что могло произойти? — ворвалась я на ее половину.

— А батюшки, напугала-то как! — схватилась Агата за сердце, выронив кочергу. — Чего голосишь-то, как потерпевшая?

— Его могли схватить? — пропустила я мимо ушей ее стенания.

— Савелия-то? — проговорила она, исподлобья глядя на меня. И позу-то приняла какую — ноги на ширине плеч, руки уперла в бока. Словно гадала, поколотить меня или простить, как не очень далекую. — А почему нет-то? Разве он всесильный дух какой?

Наверное, в тот момент я сильно побледнела. Даже комната поплыла перед глазами.

— Да что ж это!.. — подскочила ко мне Агата, обхватила за талию и подвела к топчану. — Ты чего это удумала — в обморок бухнуться? И из-за чего?.. Было бы из-за кого! Да что ему может угрожать, когда он сам кому хочешь угроза? Все с ним в порядке… кроме дурного нрава, — добавила она тише и уже отвернувшись от меня.

Я боролась со слабостью и пыталась переварить слова Агаты. Получается, дурной нрав держит его вдалеке от меня? Значит ли это, что он жалеет о том, что произошло той ночью? Поддался порыву, а теперь кусает локти, казнит себя? А что же я? Да я каждый раз замираю от восторга и еще какого-то непонятного, но жутко трепетного и приятного чувства, стоит мне только вспомнить ту волшебную ночь. Подумать только, в малюсеньком, слабо пригодном для житья домишке, прямо на полу, на шкурах вместо постельного белья я познала такое блаженство, о котором даже мечтать не смела. Да, в книгах я читала, что это бывает прекрасным. Но в силу нормального скептицизма думала, что авторы приукрашивают реальность. Пока сама не воспарила в облаках…

В общем тогда Агата меня отругала как следует и велела не забивать голову ерундой. Так и сказала, что мол явится скоро Савелий, куда он денется. У нее даже получилось меня немного успокоить. Правда ненадолго. Когда прошло еще три дня, а о Савелии ни слуху, ни духу, я уже места себе не находила от волнения. Какие там сомнения, хочет он видеть меня или нет! Моя фантазия рождала картинки одна страшнее другой. Мне казалось, что его уже давно схватили и казнили, только мы об этом не знаем. В такие моменты я особенно остро жалела, что не умерла в самый первый раз, когда подвернулась такая возможность.

Агата меня развлекала, как умела. В основном рассказывала о своей жизни. Каждый раз незаметно переводила разговор на сына и внушала мне мысль, что Савелий очень сильный и сломить его не так уж и просто.

Она добилась своего — мои страхи сменила злость вкупе с разочарованием. Теперь я уже не думала, что с ним случилось что-то страшное. Воображение увело меня в другую сторону. Теперь мне казалось, что он, как многие мужчины, попользовался мной, удовлетворил свою страсть и охладел. В такие моменты я бесилась и даже слышать о нем не могла. Думаю, Агата не была удовлетворена плодами своей терапии. Представляю, что она тогда обо мне думала, что с более неуравновешенной психикой не встречала человека. Да я и сама склонялась к такому же мнению.

Именно в один из таких моментов она и усадила меня силой возле очага, сунула в руки кружку с дымящимся напитком и завела беседу. Первым делом, пытливо заглядывая мне в глаза, а то и прямиком в душу, спросила, что так сильно меня терзает, что я вот уже несколько дней брожу по дому, как тень, не находя себе места. На что я без обиняков ответила:

— Ваш сын подлец! Воспользовался моей неопытностью и бросил.

Понимаю, что прозвучало это по-романному, если не откровенно глупо. Но в ту минуту я именно так и думала. Реакция Агаты меня изумила. Она не придумала ничего лучше, как расхохотаться в своей каркающей манере, да так, что расплескала половину чая. Как только не обварилась сама.

Обида не давала мне продолжить обличительную речь. Вот уж не ожидала, что слова мои покажутся такими смешными, что она вот уже несколько минут продолжает хихикать, вытирая лужу на полу.

По-настоящему я распереживалась, когда хихиканья Агаты стали звучать как-то странно, вперемешку со всхлипами. И голову она склонила слишком низко, и на меня старалась не смотреть…

— Агата, — позвала я, после чего она и вовсе отвернулась, и отбежала в угол, где сушились травы. — Агата! — повысила я голос. Но она даже ухом не повела, схватила мешочек и принялась в нем копаться.

Но только всхлипы-то стали раздаваться чаще, да нос у нее потек, так что не могла она его не вытирать периодически.

Я встала со своего места, уже стыдясь собственной истерики, и подошла к этой измученной жизнью женщине.

— Агата, прости меня, — обняла я ее за плечи. — Я не должна была так говорить.

— Все правильно ты сказала, — огрызнулась она, дернув плечом. Впрочем, грубости в голосе ее не было, лишь печаль и слезы. — Вернемся к огню, что-то холодно тут…

Она первая вышла из угла и опустилась возле очага. Подлила кипятку в свою и мою кружки. Протянула мою мне и лишь потом заговорила:

— Ты права, — повторила она и взглянула на меня припухшими от слез глазами. — И даже не подлец он, а злодей. Но не он в этом виноват. Знала бы ты его отца… Вот это был настоящий зверь. А разве сын, на глазах у которого творятся всякие бесчинства, и свидетелем которых он постоянно становится, может вырасти другим? — она немного помолчала. — Постарайся его понять, милая. Не оправдать или простить, а понять…

Я молчала, пока она собиралась с мыслями. Теперь мне уже было стыдно за свое поведение — устроила тут истерику, даже не подумав, как, должно быть, волнуется мать за свое дитя.

— Савелий хоть честен с собой и со всеми остальными… — она не продолжила мысль, но мне и так было понятно, куда она клонит. Я и сама так думала, что Савелий ведет себя так, как диктует ему совесть и чувство долга. Другое дело, что все это было развито в нем по-уродски, но это уже была отдельная тема, да и не имело смысла ее обсуждать. А именно сейчас Агата имела в виду своего второго сына — Филиппа. Вот уж кто умеет мягко стлать, да жестко на его ложе спать. Как к нему отношусь, я уже и сама не знала. Ненависть поутихла, осталось равнодушие с небольшой примесью жалости, хоть и не за что его было жалеть. — Знаешь, — вывел меня из задумчивости приглушенный голос Агаты, — ведь отец его с детства заставлял смотреть, как проходят наказания. Я хоть и не жила с ними, но до меня доходили слухи о методах воспитания этого… Но тогда и мне было безразлично, — снова всхлипнула она. — Кто знает, быть может его душа и не зачерствела бы до такой степени, вмешивайся я хоть иногда в его жизнь.

Агата замолчала и с шумом прихлебнула из кружки. Я тоже переключилась на чай, но мысли в моей голове метались хаотично, лишая покоя. Ведь руку могу дать на отсечение, что в ночь нашей любви Савелий старался быть особенно нежным. Ну невозможно создать подобную атмосферу искусственно, не испытывая хотя бы намека на теплые чувства. Если бы он только лишь хотел удовлетворить свою страсть, то сделал бы это быстро, не тратя время на разговоры и прелюдию. А он любил меня так, что даже сейчас, далекая от романтического настроя, я замирала и чувствовала, как внутри поднимается теплая волна, стоило только подпустить воспоминания.

Так почему же он не идет ко мне, когда я так страстно хочу прижаться к нему, вновь ощутить на себе его ласки?.. За что он так наказывает меня, а заодно и себя?

— Я люблю его, — слова сорвались сами, я даже не успела сообразить. И прозвучало это так естественно, как будто только так и должно быть. Я сказала и поверила, что не было в моей жизни раньше любви, что Филиппом я была увлечена, не более, обманутая его привлекательной оболочкой. А Савелия я полюбила по-настоящему и на всю жизнь. Даже если он не испытывает ко мне взаимного чувства, избавиться от своей любви быстро у меня не получится. Скорее всего, мне предстоят новые страдания, теперь уже душевного плана.

— Не могу сказать, что рада этому, — голос Агаты прозвучал до ужаса печально под аккомпанемент завываний ветра. — Чует мое сердце беду, — надрывно вздохнула она, и мне стало страшно, так что волосы зашевелились на голове. Голос ее прозвучал грозным пророчеством. Мне захотелось крикнуть, чтобы она замолчала, не накликала беду, но губы не слушались. Теперь уже и я чувствовала угрозу, находясь во власти паники.

— Почему же он не идет?! — я сцепила пальцы рук так сильно, что заломило костяшки. — Он мне так нужен!

Если бы только Савелий был рядом, прижимал меня к себе, никакая бы беда тогда не была мне страшна. Рядом с ним и умереть не страшно.

— Не паникуй раньше времени, — встрепенулась Агата. — И не слушай меня, глупую старуху! — воскликнула она. — Мелю тут своим языком, каркаю… Все образуется, вот увидишь. Духи на нашей стороне, и беды не допустят.

Но духи отвернулись от нас или временно отвлеклись, потому что пророчество Агаты исполнилось на следующий день, который запомнился мне, как один из самых страшных в жизни.

После разговора с Агатой я еще острее ощущала тоску по Савелию, ждала его до позднего вечера. Ночь провела беспокойную. Мне снилось, что кто-то за мной гонится. И вроде бы есть у меня защитник и рядом он, только враг его все время опережает, настигает меня. Проснулась я, когда он меня уже почти схватил. Вот только лица я не разглядела, кругом все было в тумане. Но отчетливо поняла, что защитник не успел…

С утра Агата ушла по делам, велев мне запереть дверь и не подходить к ней, если кто наведается. Да я и сама знала, что в ее отсутствие впущу только Савелия.

Чтобы хоть чем-то занять себя, я принялась за уборку. Трудилась долго, до изнеможения, пока дом не заблестел чистотой. Убила полдня и устала так, что без сил повалилась на свой топчан, чтобы сразу же уснуть. Проснулась от страшного грохота. Колотили в дверь. Вернее, как поняла через секунду, ее выламывали сильными ударами. Страх парализовал меня. Я застыла на сундуке, озираясь по сторонам в поисках места, где могла бы укрыться. Но даже если бы я нашла такое место в малюсеньком доме Агаты, то спрятаться все равно бы не успела.

Филипп предстал передо мной запыхавшийся, взъерошенный и красивее обычного. Правда, взгляд его мне ох как не понравился — в глазах его горел дикий фанатичный огонь.

— Рад видеть тебя, Фаина, в добром здравии, — вкрадчиво произнес он, пытаясь выровнять дыхание и медленно приближаясь ко мне.

— А я…

— Молчи! — приказал он. — В глаза гляди!

Наши взгляды встретились, мой, как магнитом, припечатался к его. Голова закружилась и перед глазами все поплыло. Изображение размазалось, остались только две светящиеся черные точки.

— Одевайся и следуй за мной!

Все отчетливо помню. Как натягивала ватник, повязывала голову платком. Не забыла про рукавицы и валенки. Только действовала я как робот, полностью утратив волю.

Дальше мы долго шли по лесу. Я видела перед собой спину Филиппа и вспоминала тот самый первый день, когда появилась тут. Тогда было точно так же, только в лесу царила золотая осень.

Я пыталась думать, но ничего не получалось. Как и ослушаться не могла — следовала за ним, как на привязи. Пробовала рассмотреть дорогу, но какая-то сила заставляла меня смотреть в спину Филиппа, не разрешала вертеть головой.

Очнулась я на поляне. Ни за что бы не узнала ее в белом убранстве, если бы не сарай, что даже под снегом выглядел неизменно убогим. Именно в нем я очнулась, когда Филипп перенес меня в свой мир.

Стоило только гипнотическим чарам спасть, как я поняла, что ноги меня не держат. Повалилась бы в сугроб, не подхвати меня Филипп и не затащи в дом. А там уже царила почти праздничная атмосфера, как успела подметить, без сил упав на солому, накрытую толстым блестящим покрывалом. В углу комнаты был накрыт стол, пахло чем-то вкусным, и неизменно красивая Роза хлопотала возле стола, расставляя тарелки.

— Милый, ты же ее уморил в конец, — рассмеялась она своим грудным голосом, отчего ее полные груди под прозрачной туникой плавно заколыхались. — Какой от нее тебе будет толк? Но я все продумала — приготовила восстановительный эликсир. Напои ее, — промурлыкала она, протягивая Филиппу небольшой пузырек.

Если я и хотела отказаться, то мне снова не позволили. Взгляд Филиппа снова поработил меня и заставил выпить приторную жидкость до дна. Силы ко мне вернулись, как по мановению волшебной палочки, словно я только что проснулась после суточной спячки. Вместе с силами вернулась и ясность мышления.

— Зачем ты меня сюда привел? — посмотрела я в упор на Филиппа. Его гипнотической силы я уже не боялась, все равно бороться с ней не смогу, а вот до истины докопаться хотела.

— А ты не догадываешься? — улыбнулся он.

Как я раньше не замечала, что в его улыбке есть что-то гаденькое? Или он раньше так не улыбался?

— Так зачем же? — повторила я вопрос и услышала премерзкое хихиканье с той стороны, где стояла Роза.

— Скоро узнаешь, — ответил Филипп и повернулся к Розе. — Можешь идти, свою часть работы ты выполнила.

— Не гони меня, любимый, — промурлыкала она и приблизилась к нему. — Я могу оказаться полезной, — прижалась она к нему грудью. — Посмотри на нее, — ткнула она в меня пальцем. — Она же совершенно не привлекательна, замухрышка… А я смогу разогнать твою кровь и плоть, — с этими словами она скинула тунику и прижала руку к паху Филиппа.

Я потеряла дар речи, увидев Розу совершенно обнаженной. Ждала, что Филипп ее оттолкнет и прикажет убираться восвояси. Но он обхватил ее ягодицы обеими руками и притянул к себе, крепко прижимая. Дальше последовал демонстративный затяжной поцелуй. И все это мне было бы противно наблюдать, не догадайся я о причине собственного нахождения здесь. Господи, только не это!

— А давай ей сначала устроим спектакль, — проворковала Роза, раздвигая ноги и позволяя пальцам Филиппа проникнуть в себя. — Покажем этой неумехе, как нужно действовать. Пусть поучится, — в следующий момент она застонала, выгибая спину и задвигав тазом в такт ритмичным движениям пальцев Филиппа.

Филипп прервал петтинг и посмотрел на меня.

— Раздевайся, — только и велел он, припечатывая взглядом и лишая воли.

Глотая слезы, я поняла, что руки действуют сами, а разум им подчиняется. Через минуту я стояла совершенно голая перед этими двумя, а Роза смеялась, как ненормальная, показывая на меня пальцем.

Меня заставили опуститься возле столба в центральной части постройки, служившего опорой для крыши. Дальше последовала оргия, на которую я должна была смотреть, подчиняясь чужой воле.

Что вытворяли эти двое. Даже самая извращенная фантазия не догадывается, что можно совокупляться в подобных позах. Но Роза обладала поразительной гибкостью. И как в тот первый раз, когда невольно стала свидетелем их близости, я возбудилась и испытала оргазм. Сама себя ненавидела, сгорала от стыда и сотрясалась в конвульсиях страсти. Теперь я точно знала, что делаю это под гипнозом. Значит, и тогда Филипп знал, что я стою за дверью, и не разрешал мне уйти.

Тело Розы блестело от пота, когда она развалилась на покрывале в томной позе, даже не пытаясь прикрыться. Филипп встал и направился ко мне. Мне было страшно и хотелось умереть. Но еще больше я боялась мысли, что даже примерно не знаю, чего от него ожидать.

— Раздвинь ноги, — велел Филипп. — Я посмотрю, как сильно ты возбуждена.

Все это он произнес без тени улыбки на лице, словно он строгий гинеколог, а я нерадивая пациентка. Как послушная марионетка я подчинилась, широко раскинув ноги и выставляя самое сокровенное на показ. Филипп опустился передо мной и провел пальцем по влажным скользким складкам, заставляя меня вновь испытать оргазм. Что же со мной творится, что достаточно одного прикосновения? Даже невзирая на гипноз, я до крови прикусила губу.

— Какая ты влажная, — пробормотал он, приближаясь к моему лицу и прижимаясь к моим губам своими губами, которыми только что целовал Розу. — Страстная, ненасытная и полностью готовая…

Пальцы Филиппа принялись медленно погружаться в мое влагалище, пока не замерли на половине пути.

— Так он сделал это?! — прорычал Филип и уже не стесняясь вогнал в меня два пальца на полную длину. — Он лишил тебя девственности, первым сорвал этот плод?!

С брезгливой гримасой он встал и отошел в сторону. Наверное, потерял бдительность, потому что в следующее мгновение я смогла мыслить самостоятельно. Сжалась в комок, подтянув колени к подбородку, закрыв срам.

И тут я рассмотрела лицо Филиппа. Целая гамма чувств сейчас на нем блуждала. Но больше всего читалось разочарование и злость. И тогда я рассмеялась — безудержно, истерически.

ГЛАВА 26

Я смеялась, как ненормальная, словно разом лишилась рассудка. Но мысли мои текли плавно. Я подмечала, как меняется лицо Филиппа, наливается злобой, как забилась в угол Роза, видя такие метаморфозы… И не могла остановиться. Мой смех бился о хлипкий потолок, того и гляди разрушит его, отскакивал от стен и эхом звучал в моей же голове. Я практически оглохла от собственного хохота.

— Тварь! — донеслось до меня со стороны Филиппа. — Ты поплатишься за это!

Каким-то чудом в его руках оказался длинный хлыст. Первого удара я не почувствовала, его заглушил свист, прорезающий воздух и вопль Розы: «Нет!» А потом меня обожгла боль и снова, и снова… Удары сыпались друг за другом. Я ослепла от слез и оглохла от собственного крика. По началу еще прикрывала лицо, пока боль не лишила способности двигаться. Последнее что запомнила, как Роза повисла на руке Филиппа с занесенным для очередного удара хлыстом. «Ты убьешь ее!» — закричала она, и тьма приняла меня в свои спасительные объятья.

Сколько раз я умирала? Два, три… пять? Я сбилась со счета. Не многовато ли на одного человека? Или у меня, как у кошки, девять жизней? И есть ли предел человеческой выносливости?

Я шла по узкому коридору на яркий свет, что манил впереди. Пола не чувствовала под ногами, словно летела в нескольких сантиметрах над ним. Да и тела-то своего не ощущала, будто стала легче пера. А вот душа моя пела. Так легко и прекрасно мне еще никогда не было. И я точно знала, что впереди меня ожидает что-то еще более прекрасное.

Вот уже виден поворот. Свет слепит и мешает рассмотреть, что же там, впереди… Но скоро я достигну конца коридора, и все мучения останутся позади. Конечно, мне будет не хватать мирских радостей и переживаний, но с меня хватит. Не хочу больше страдать. Я готова принять смерть, чтобы возродиться для вечной жизни, абсолютно прекрасной.

Я осознавала, что умираю, и радовалась этому состоянию. Знала, что в конце коридора меня ждет кто-то родной. Он встретит меня и пригласит в новую жизнь. Все покажет, расскажет, со всеми познакомит…

— Пипа, стой!

Виталий преградил мне дорогу, когда я уже готовилась перешагнуть полосу яркого света, чтобы увидеть, наконец, что же там за ним.

— Пусти, не мешай мне, — взмолилась я, не слыша собственного голоса, не ощущая губ. — Я хочу туда…

— Ты должна вернуться и жить дальше.

— Зачем? Чтобы снова умирать? Я больше не вынесу.

— Ты должна выполнить предназначение.

— Какое, Виталя, какое?! Это у тебя оно было, а я лишь случайная подмена, бесполезная для них и для себя.

— Пипа, послушай меня внимательно. Больше мы не увидимся. Поэтому запоминай каждое слово. Вернись в колонию и найди священный сосуд, с которого все началось. Прислушайся к своему сердцу и сделай правильный выбор. Две капли соединятся в одну, окунутся в росу и опустятся на самое дно. Купол рухнет, даря свободу. Ты будешь спасена.

— Твои слова бессмысленны, и я не хочу возвращаться.

— Ты должна. Прощай, Пипа. Я люблю тебя!

Меня потянуло назад — в темноту, навстречу новой боли. В лицо дул ледяной ветер. Перо снова летело, ведомое чужой волей.

— Говорю тебе, выкарабкается. Или я буду не я!

Кому принадлежит этот сердитый голос? Что-то смутно знакомое в нем улавливается.

— В прошлый раз была хуже. А все ты виноват! Чего так долго пропадал?

Опять этот же сердитый голос и какой-то еще звук. Бьет что ль там кто-то кого-то?

— Мать, перестань! Я и сам себя убить готов, а твои удары больше похожи на щекотку.

А этот голос чей? И почему от него у меня мурашки толпами забегали по коже? Где я вообще?!

Так, непутевая память, давай-ка включайся! Я точно знаю, что не сошла с ума и не страдаю амнезией. Все здесь мне отлично знакомо. Кроме того, пахнет божественно, аж слюнки текут. Жутко проголодалась, корову бы сейчас съела. Умничка память услужливо, я бы сказала даже чересчур, тут же подкинула воспоминания. Я вспомнила все! Позорную сцену совокупления Розы с Филиппом, свидетельнице которой меня заставили быть. Унизительную процедуру проверки на девственность и, как следствие, дикое избиение. Вот, значит, от чего я в очередной раз чуть не умерла? Час от часу не легче.

Двое за занавеской продолжали препираться. Я чувствовала, как губы растягиваются в довольной улыбке, что нахожусь в доме Агаты и слышу два таких родных голоса. Спасибо тебе, Виталя, что не разрешил умереть. И спасибо тебе, Агата, что в который раз вытащила меня из когтистых лап.

Важный вопрос на повестке дня — как я себя чувствую? Прислушалась к своему организму и поняла, что чувствую себя отлично и полной сил. У меня ничего не болит, аппетит зверский. В общем, хоть сейчас вскакивай и предпринимай многокилометровый забег.

Занавеска шевельнулось и показалась голова Савелия. В ту же секунду он сильно побледнел и заорал:

— Мать! Она смотрит на меня и не мигает!

Вбежала запыхавшаяся Агата и тут же накинулась на сына с кулаками.

— Дурень стоеросовый! Конечно смотрит, в себя же пришла…

Все это я уже наблюдала с улыбкой на губах, больше всего мечтая о том, чтобы Савелий подошел ко мне, обнял и поцеловал. Но мечтам моим не дано было осуществиться. Савелий, как стоял истуканом на границе комнаты, разделенной занавесками, как пялился на меня, так и продолжал это делать. Вместо него ко мне подлетела Агата, принялась трогать лоб, ощупывать тело, не переставая заглядывать в глаза.

— Как ты себя чувствуешь, деточка? Где болит, скажи-ка мне?.. Ну-ка, дайка я лицо рассмотрю. Да, собственно, оно-то у тебя почти и не пострадало. Давай-ка, повернись спиной, посмотрю, что там…

Так она тараторила и вертела меня из стороны в сторону. Ну как я действительно сейчас бы чувствовала себя плохо, ведь она же тогда добила бы меня своей заботой. Умора, да и только.

Я сама себе поражалась, настолько у меня было отличное настроение. Эйфория захлестывала. Я бросала на Савелия смущенные взгляды, а он не переставал на меня смотреть с обожанием. Да-да, именно с обожанием. И это не было игрой моего больного воображения. Никогда еще не чувствовала себя настолько здоровой. И это не галлюцинации. Именно так он на меня и смотрит. Только вот почему-то не приближается, дурень. Права Агата.

— Кажется, все в порядке, — оставила она, наконец-то, в покое мое тело и укрыла до подбородка одеялом. — Голодная? — вперилась в меня взглядом.

— Как волк, — хохотнула я, с удовлетворением отметив, что голос мой звучит вполне привычно.

— Умница-девочка, — расплылась в улыбке Агата. — Пойду, подогрею похлебку, а вы тут поболтайте пока, — и так хитренько глянула на меня, будто точно знала, что не разговоры мне сейчас нужны.

Только вот Савелий был непрошибаем. Когда Агата унырнула на свою половину, он медленно приблизился к моему ложу, аккуратно уселся на самый краешек и продолжал молча таращиться на меня, словно я инопланетянка, у меня две головы и десять рук.

— Скажи уже что-нибудь, — взмолилась я.

— Ты как? — прочистил он горло и закашлялся.

— Отлично!

— Правда? — его лицо вытянулось, словно он только и делал, что ждал моей смерти.

Больше терпеть я была не в силах — выпростала руки из-под одеяла, схватила его за ворот рубахи и притянула к себе. В первый момент он до такой степени опешил, что мне пришлось целовать его самой. И делала я это, надо сказать, заправски, будто только этим и занималась профессионально. Раздвигала его губы языком, проникала в рот… в общем, все как положено. Но гораздо приятнее стало, когда Савелий пришел в себя и сгреб меня в объятья. Вот тогда поцелуй перерос в настоящий, полноценный, со всеми вытекающими последствиями. Опомнились мы, когда услышали голос Агаты, приглашающий нас к столу. В тот момент Савелий как раз покрывал поцелуями мою обнаженную грудь.

— Никогда тебя больше не оставлю одну, — пробормотал он, застегивая рубашку на мне и помогая встать с постели. При этом он так потешно хмурил брови, хоть я и заметила, как дрожат его губы, растягиваясь в довольной улыбке.

Ну а я бы так и вовсе приклеилась к нему и следовала за ним повсюду, как хвостик. И об этом я с ним тоже планирую поговорить позже.

За обедом я узнала подробности своего спасения. Оказывается, вскоре после того, как Филипп увел меня, вернулась Агата. И Савелий подоспел одновременно с ней. Не мог прийти немного раньше. Как уж он понял, где я нахожусь, рассказывать мне не стали. Возможно, Агата ему в этом помогла, ведь она же отлично знает про тот домик. Только бросился он на мои поиски. Нашел избитую и брошенную замерзать. Конечно, к тому времени Филиппа с Розой и след простыл.

Принес меня избитую в дом Агаты, ну она и принялась уже привычно лечить меня. Я-то думала, что избил меня Филипп до полусмерти, но все оказалось куда как лучше. Наверное, Розу я должна благодарить за еще одну попытку выжить, но почему-то мне не хотелось этого делать. Правда, и злость на нее куда-то испарилась.

Слава богу, ни Савелий, ни Агата не стали выпытывать подробности того, что происходило в сарае. Второй раз пройти через подобное унижение я бы не смогла, даже пусть и мысленное.

— С братом я еще разберусь, — пообещал напоследок Савелий, когда обед подходил к концу.

— Думаю, не стоит, — пробормотала я. Вспоминать Филиппа было противно. — Кажется, он сам себя наказал.

Сама не знаю, почему так решила. Наверное, потому что физически ощутила всю силу разочарования, испытанного им. Так ему и надо, поделом ему. Кроме того, что-то мне подсказывало, что и Роза больше не будет смотреть на него с таким обожанием. Помню, как шокировала ее расправа надо мной.

Пользуясь тем, что чувствовала я себя отлично, Савелий, невзирая на возражения Агаты, утащил меня ночевать в свой охотничий домик. Не могу сказать, что была против. Может и посопротивлялась, но больше для виду. На самом деле, я минуты считала, когда смогу остаться с ним наедине.

В этот раз все было еще лучше, чем в первый. И хоть Савелий обращался со мной еще более бережно, такой глубины ощущений я еще никогда не испытывала. Когда он ласкал меня, казалось, что только так это и может быть — прекрасно, ярко и неповторимо. А куда подевалось мое стеснение? Я позволяла ему все! И наслаждалась его ненасытностью. Сколько раз прикусывала себе язык, с которого готовы были сорваться слова любви. Не время, еще не время. Не знаю почему, но думала я именно так. Мне казалось, что я итак слишком откровенно выказываю свои чувства к нему. Что если отпугну, проявлю излишнюю настойчивость?

И совсем чуть-чуть меня огорчало, что со своей стороны он тоже не делал никаких признаний. Хоть я и видела, каким чувством светятся его глаза, как постепенно из них уходит холод и разгорается жаркий огонь, мне этого было мало. Я хотела услышать слова любви. Но видимо, ни для чего еще не пришло время.

Поздно вечером, лежа, тесно прижавшись к ставшему таким родным плечу, я рискнула заговорить на не дающую уже давно мне покоя тему.

— Хочу попросить тебя кое-о-чем…

Если честно, я боялась заводить разговор на эту тему. Не знала, какая может последовать реакция.

— Ну говори, чего же ты? — склонился Савелий надо мной и припечатал мои губы поцелуем.

— Обещай, что не рассердишься…

— Даже если захочу, не смогу этого сделать, — перевернул он меня на спину и накрыл своим телом.

Как-то так получилось, что продолжить разговор мы смогли только через час, после того как удовлетворили новую волну взаимной страсти.

— Так и о чем ты хотела поговорить?

Он дурачился, а мне было не до шуток. Разговор предстоял серьезный.

— Можешь сделать кое-что для меня? — подумав несколько минут, как начать, решилась я.

— Ты говоришь загадками. Что именно? — Савелий посерьезнел, и мне стало еще страшнее.

А была-не была, решилась я и выпалила:

— Приведи Анну. Пора помирить мать с дочерью.

И тишина… Повисла она ни на минуту или на две. Воцарилась она надолго. Все это время Савелий хмурился и сосредоточенно рассматривал потолок. Нужно отдать ему должное — ожидаемой взбучки не последовало. Я опасалась, что первое, что услышу, так это то что лезу не в свое дело.

— Это будет не так-то просто сделать, — наконец-то заговорил он.

Я не перебивала, ждала продолжения, объяснений.

— Анна росла без матери, — развивал Савелий мысль. — С рождения, понимаешь? Кроме того, она не станет слушать меня… Да и согласится ли Агата?..

Об этом я как-то не подумала. Само собой подразумевалось, что мать захочет увидеть дочь. Но если поразмыслить, насколько сознательно она от нее отказалась, то, возможно, я и ошибаюсь. Но нет. Я же отчетливо слышала тоску в голосе Агаты. И пусть она никогда и никому не признается, но любит свою дочь уже потому, что родила ее. Может, не с самого рождения, но полюбила потом, в этом я уверена.

— Давай, просто попробуем, — предложила я.

— А зачем? — задал Савелий вполне правомерный вопрос.

Еще бы у меня был на него ответ. Только чувствовала я, как это неправильно, когда два настолько родных друг другу человека не видятся десятилетиями.

В общем, я выбила из Савелия обещание, что сходит он к Анне и поговорит о матери. От ее решения все и будет зависеть.

Агата настояла на двух сеансах терапии в пещере. Как я ни сопротивлялась, Савелий дотащил меня туда все так же на руках. Пришлось мне окунаться в ледяную грязь и вариться в кипятке. Агата стояла на своем, уверяя, что только это и близость духов помогут мне окончательно встать на ноги.

Все это время Савелий был рядом, не отходил от меня ни на шаг. Правда однажды, когда собирался умыкнуть меня в свою избушку, сильно поругался с Агатой. Мать кричала на него, что своей похотью он сведет меня в могилу. Я сгорала от стыда за занавеской, но в их спор не вмешивалась. Ну разве могла я признаться, что часы близости с ним казались мне самыми прекрасными, наполненными абсолютным счастьем? Сын тогда уступил матери, правда дулся на нее и на меня заодно. А вечером повел меня на прогулку и чуть не зацеловал до смерти, вкладывая в поцелуи всю свою страсть.

Если честно, я его не узнавала, но любила все сильнее. А больше всего мне нравилось каждый раз, когда встречаю его взгляд, читать в нем неприкрытую страсть. Как бы мне хотелось назвать это любовью, но я не решалась. Все-таки, любовь это нечто более глубокое и вечное. Но я надеялась, а куда мне было деваться.

Как-то раз Савелий ушел и отсутствовал до самого вечера. И если раньше я не задумывалась, то сейчас, сидя в одиночестве, мысли мои утекли в направлении колонии. Интересно, что он сказал им, где пропадает? Наверное, у них тоже есть что-то типа отпусков. Возможно, для всех он сейчас находится в отпуске. Не хотелось думать, что там уже знают о его отношении ко мне. Хотя, почему-то именно сейчас вспыхнули сомнения. Червячок заполз в душу и начал грызть ее. Что если все это сплошное притворство с его стороны? Вдруг, в нем живет артист, и он только разыгрывает чувства и заботу. А сам только и ждет подходящего момента, когда можно будет вернуть меня в колонию и отдать на суд совету. От этой мысли мне поплохело настолько, что встречала Савелия я с температурой и лежа в постели.

— И как это называется? — подлетел он к моей постели и схватил за руку. — Простудил я тебя, да?

— Все хорошо, не волнуйся, — через силу улыбнулась я, хоть голова и раскалывалась от боли. — Просто недомогание.

Он наклонился и припал к моим губам, невзирая на слабые протесты. А если это и правда простуда, ведь заражу же его!

— Меня зараза не возьмет, — рассмеялся он, когда я высказала опасения. — Зараза к заразе не пристает, — совсем как в моем мире, пошутил он.

Сейчас глядя на него, я подумала, что зря только накручиваю себя. Ну не может человек так притворяться. Испуг Савелия был неподдельным.

Шум за занавеской привлек мое внимание.

— У нас гости? Кто-то пришел с тобой? — удивилась я и перешла на шепот. Сразу же стало страшно. Ведь кроме Савелия и его матери, друзей у меня тут больше не было.

— Я привел Анну, — ответил он и отвернулся.

— Боже мой. Ты сделал это? — сжала я в приступе благодарности его руку.

Но почему он так на меня смотрит? И отчего столько печали в его глазах?

— Вовремя ты это предложила, — и голос его звучит пугающе грустно.

— Что случилось? — испугалась я, на этот раз не за себя.

— Давай потом… Пусть поговорят, не будем им мешать.

Да что же там произошло? Я терялась в догадках. Да и Савелий вел себя странно. Он прислонился лбом к моему плечу и замер надолго, словно молил кого-то о чем-то. Я боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть момент наивысшей духовной близости. Сейчас я чувствовала, что мною дорожат и боятся потерять. И это было чертовски приятно.

ГЛАВА 27

С возвращением Савелия мне заметно полегчало. Значит, я все-таки разболелась из-за него. Совсем нервы ни к черту стали. Если и дальше так пойдет, то рискую превратиться в неврастеничку.

Савелий уходить не собирался. Напротив, забрался ко мне под одеяло, прижался всем телом и угрюмо сопел. Его настроение передалось и мне, говорить ни о чем не хотелось. Постепенно мы уснули под тихую беседу матери с дочерью. Слов мы не разбирали, и фон нам послужил колыбельной.

Мне опять снился Виталий, как это случалось нередко. Только на этот раз сон носил сумбурный характер. Брата я видела неясно и совершенно не понимала, что за знаки он мне делает. Как не разбирала и слов. Он кричал, судя по мимике, но слова тонули в чем-то вязком и довольно плотном. Это слабо прозрачная субстанция нас и разделяла.

Совершенно измученная сном я пробудилась среди ночи. Савелий крепко спал, удобно устроившись на моем плече. От долгого неподвижного лежания у меня затекла половина тела. Аккуратно, чтобы не разбудить любимого, я высвободила руку и встала. Прислушалась. Во второй половине дома царила тишина. Значит, Агата с Анной наговорились и легли спать. Как прошла их встреча? Простила ли дочь мать? Никаких предположений на этот счет я даже строить не могла. Зная уравновешенный характер Анны, догадывалась, что скандалить она не станет в любом случае. Как же мне хотелось, чтобы они подружились, и семья воссоединилась. Правда, оставался еще Филипп, который по словам Агаты вычеркнул мать из жизни, но о нем я сейчас думать не хотела.

Я сидела, глядя на спящего Савелия, и понимала, сама теперь не сомкну глаз до утра. У меня и раньше так бывало, когда просыпалась посреди ночи и страдала от бессонницы. Да еще и этот сон. Что хотел сказать мне Виталий? Он выглядел таким напряженным… Словно предупреждал меня о чем-то.

Тишина и безделье начинали угнетать. Рождались непонятные страхи, голову будоражили мысли и воспоминания. Почему-то вспомнился день, когда я первый раз отправилась на работу, на самый низший уровень — крутить коктейльные палочки. Почему надсмотрщица Ивана тогда так агрессивно отнеслась ко мне? Что я ей сделала плохого? Или лишь потому, что я была чужая?.. В чем вообще заключается жизнь таких существ, как она? Или они даже в столь униженном положении находят силы быть счастливыми?

Как там Светлана? Смогла ли она вырваться из круга этих опустившихся женщин и поступить к кому-нибудь в ублажительницы? Кажется, именно об этом она и мечтала. Наверное, я никогда не получу ответы на свои вопросы, да и не нужно. Мне бы со своей жизнью разобраться, да сделать хоть что-то хорошее людям, что были ко мне так добры. Очень надеялась, что Агата с Анной помирились, хоть это слово и не очень подходило к характеру их конфликта.

Я даже обрадовалась, когда захотела по нужде. Хоть повод появился покинуть свою половину комнаты. Правда, на улицу выходить было страшновато — снова разбушевалась пурга, ветер завывал и гнал снег по лесу почти горизонтально. Помнится, мне казалось, что ветра в их лесу не бывает. Да уж, и тут я ошибалась.

В половине Агаты царила темнота. Окон тут не было, лишь входная дверь. Я постояла, прислушиваясь к тишине. Очень боялась что-нибудь задеть и разбудить мать с дочерью. Чуть не закричала от испуга, когда громко и отчетливо прозвучал голос Анны:

— Мама, я вернулась.

Слезы навернулись на глаза, когда поняла, что разговаривает Анна во сне. И слова ее отражают действительность, которую она только что пережила. Спасибо тебе, Господи! — возвела я глаза к потолку. Или кто тут есть?.. Спасибо, что позволили им примириться!

У меня получилось выскользнуть из дома, не произведя ни единого звука. А вот метель оглушила уже на крыльце. Закрутила и ослепила на мгновение. Иначе я бы раньше заметила темнеющую горку на пеньке возле самого дома. В первый момент до такой степени испугалась, что почувствовала, как сердце подскочило куда-то к горлу и забилось сильно-сильно. Там же застрял крик. И лишь потом я догадалась приглядеться. Горка была ни кем иным, как Агатой, закутанной в шаль и ссутулившейся больше обычного.

Что еще произошло?! Что погнало эту бедную женщину ночью, в такую пургу на улицу?

— Агата, — подошла я к ней и тронула за плечо. — Что с тобой?

Слава богу, живая, не окоченела окончательно. Это я поняла по тому, как та затрясла головой и громко шмыгнула носом. Плачет она что ли?

— Да что стряслось?! — я еще сильнее потеребила ее за плечо, пока не добилась желаемого. Агата посмотрела на меня, и, хоть кругом царила темень, я разглядела слезы у нее на щеках. — С Анной не получилось?..

Тут она заплакала так горько, уткнувшись головой в колени, что мне стало совсем дурно. Только сильное горе может заставить человека так убиваться.

— Вставай, — потянула я ее с пенька, чувствуя, как босые ноги замерзают в валенках. — Пойдем в сарай.

Агата слишком покорно, я бы даже сказала, безвольно подчинилась и дала увести себя. В сарае было ненамного теплее, но хотя бы не дул ветер и не залеплял лицо снег.

— А теперь рассказывай, — велела я, усаживая Агату на сваленные в кучу поленья дров и сама опускаясь рядом.

— Что ж… — утерла она слезы и посмотрела на меня. — Видно я еще недостаточно наказана за грехи тяжкие, раз духи послали мне дочь перед тем, как забрать ее…

— Что-что?..

Анну собираются забрать духи? Интересно, зачем? Я чувствовала, что не догоняю чего-то, туплю, но никак не могла прочистить мысли.

— Агата, объясни толком…

— Анна больна, — судорожно вздохнула она. — Смертельно больна. Через некоторое время духи призовут ее к себе.

Анна больна?! А я-то думала… Эту ее прозрачную бледность и слабость списывала на отсутствие свежего воздуха. А тут…

— Но есть же пещеры! — ухватилась я за мысль. — Духи помогут излечить и ее.

— Нет, деточка, — снова всхлипнула Агата. — От ее болезни нет лекарства.

— Но как же так? Ведь меня же ты вылечила.

Я была полностью обездвижена, никаких надежд не осталось, а сейчас здоровее здоровой.

— Твоя болезнь была телесная, а у нее умирает душа.

Ну здрасти-мордасти. Разговор пошел о высоких материях.

— Что значит, душа? — возразила я. — В вашем мире разве не лечат душевные болезни?

— Недуг недугу рознь. У Анны уже начался необратимый процесс. Ведь духи помогают только в том случае, если собственных резервов хватает. А у нее они иссякли.

Я отказывалась верить и не знала, что еще можно сказать, какие аргументы привести. Страшно становилось, что Агата, такая оптимистичная обычно, сейчас сдалась окончательно.

— Вернемся в дом? — предложила я, когда заметила, что Агата трясется рядом. Да и сама я замерзла изрядно.

Через несколько минут мы вернулись в тепло. Только я хотела нырнуть за занавеску, чтобы прижаться к горячему телу Савелия и подумать обо всем, как следует, как услышала голос Анны:

— Фаина, подойди, пожалуйста.

Я отчетливо поняла, что даже говорит она с трудом. Так вот почему Савелий был так расстроен! Он сразу все понял.

Я присела рядом с ней на кровать, и моя рука тут же оказалась в ее горячих ладошках. Агата суетилась возле очага, стараясь отвлечься от горя или не подать виду, что плакала. Лишь Савелий продолжал громко сопеть за занавеской.

— Матушка рассказала тебе, — это было скорее утверждение, чем вопрос. — Хочу поблагодарить тебя.

— За что? — я с трудом боролась со слезами. Слабость Анны странным образом передавалась мне. Я физически ощущала, как ей плохо.

— За то, что попросила Савелия привести меня сюда. Этого единственного мне не хватало для полного счастья, — прошептала она, и я заметила, как замерла Агата, ловя каждое ее слово.

— Счастья?!

О каком счастье она говорит? Неужели она так хочет умереть?

— Послушайте… Мама, — позвала она, — присядь рядом…

Агата тут же оказалась рядом с нами, и одна рука Анны переместилась в ее сторону.

— Я счастлива, правда. Сейчас абсолютно. Так случилось, что мне не позволили соединиться с нареченным при жизни. Но он ждет меня там, и я дни считаю…

Но ведь она говорит… про Виталю! Я сразу же вспомнила, какое счастливое у него было лицо, когда он во сне рассказывал мне об Анне. Боже мой! Возможно ли это? Познакомиться во сне (ведь при жизни они так и не встретились), полюбить друг друга и ждать возможности воссоединиться. И не важно, где это произойдет, главное, что они будут вместе. У меня глаза защипало от слез, на этот раз умиления. Я поняла, что Анна, действительно, счастлива и именно это пытается донести до нас.

Виталя! Голову прострелила мысль. Сама не заметила, как заговорила вслух:

— Вернуться в колонию, найти священный сосуд, с которого все началось. Две капли соединятся в одну, окунуться в росу и опустятся на самое дно. Купол рухнет, даря свободу. Ты будешь спасена…

— Фаина?.. — позвала Анна. — Что это? Что ты только что сказала?

— Это не я, — пробормотала я, все еще пребывая в состоянии транса.

Как я могла забыть сон?! Вот что хотел сказать мне Виталя? Напомнить…

— Это мне сказал брат, — порывисто развернулась я к Анне, крепко хватая ее за руки. В этот момент я совершенно забыла, как она слаба. — Я должна вернуться в колонию.

— Но это самоубийство, — запричитала Агата и снова заплакала. Бедняжка, нервы ее были на пределе.

— Мама, успокойся, — погладила ее Анна по склоненной голове и обняла за плечи. — Кажется, я знаю, о чем она говорит… Да и Савелий будет с нами.

— Ты тоже уйдешь?! — еще горше расплакалась Агата. — Только пришла и снова покидаешь меня?

Как же мне было ее жалко! Но и возразить я ничего не могла. Единственно, сомневалась, что Савелий так же положительно отреагирует на мое намерение вернуться в колонию. И что там сказала Анна, она знает это место?

— Объясню все на месте. А сейчас нам нужно всем немного поспать.

Голос ее прозвучал совсем устало. Да и сидела она уже с трудом. Я помогла Агате напоить ее витаминным отваром. Когда они укладывались, пожелала спокойной ночи и отправилась на свою половину.

— Вы обе рехнулись! — прорычал Савелий, когда на следующее утро, за завтраком мы с Анной поделились с ним своими планами.

— Вот и я им сказала почти то же, — поддакнула Агата.

— Никуда вы не пойдете!

— Но послушай… — попыталась подать голос я.

— И слышать ничего не хочу!

Если честно, не ожидала от него такой реакции. Предполагала, что придется уговаривать, но категорического отказа не ждала.

Анна сохраняла молчание. При дневном свете я различила, насколько она бледная и болезненная. Исхудала так, что не понятно было, в чем еще душа держится. Кожа почти прозрачная, губы потрескались… А глаза горят лихорадочным неестественным блеском, как при высокой температуре. Но на лице ее читалась решимость и непоколебимость. И это мне придало храбрости.

— Пойдем. И если ты так боишься за собственную шкуру, то можешь оставаться.

Я смотрела, как темнеют глаза Савелия и сжимаются скулы, отчего желваки становятся подвижными. Сейчас он напоминал того Савелия, которого я знала раньше и успела забыть в последние дни. Мне было страшно, но взгляд я не отводила. Откуда только взялась эта уверенность в собственной правоте, но захотелось биться на смерть.

— А ну… пойдем, — он схватил меня за руку и выдернул из-за стола.

Силой натянул на меня тулуп, обмотал голову платком. В последний момент успела сунуть ноги в валенки, перед тем как он меня выпихнул за дверь.

Несмотря на испуг и стремительность Савелия, я заметила, как величественно красив лес. Буря утихла и снег нетронутыми барханами покрыл землю. Деревья стояли в белом убранстве. Светило яркое солнце и ни дуновения… Просто сказочная красота!

Но в следующий момент меня прижали спиной к дереву, схватили за ворот тулупа так, что нечем стало дышать, и заставили заглянуть в глаза, затянутые прозрачной коркой льда.

— Повтори, что ты сказала, — приблизил Савелий свое лицо ко мне.

— А что?! И повторю…

Сама себе сейчас напоминала облезлого петуха, из которого собираются варить суп, а он все рвется в бой. От подобного сравнения губы невольно начали растягиваться в улыбку.

— Она еще и смеется! — еще более грозно прорычал Савелий.

В следующее мгновение его губы накрыли мои, и я, как обычно, утратила способность соображать.

Сколько длился поцелуй, не знаю, только мне даже жарко стало на морозном воздухе. Савелий разве что не кусал меня, но губы и язык его терзали, доставляя удовольствие на грани с болью. Это был поцелуй, наполненный животной страстью. И я мечтала, чтобы он длился вечно.

— Какая же ты глупенькая! — оторвался он от моих губ и уткнулся в шею, покрывая ее поцелуями. — Файка-фуфайка…

— Как ты меня назвал? — отодвинулась я от него и заглянула в глаза, с удовлетворением подметив, что лед растаял, а на его месте разгорается огонь страсти.

— Файка-фуфайка, — губы Савелия растянулись в озорной улыбке.

Ну скажи!.. Скажи то, что я так хочу от тебя услышать, в чем так сильно сомневаюсь. Вместо этого, Савелий зачерпнул горсть рассыпчатого снега и бросил мне его в лицо.

— Ах ты!..

Мы гонялись по лесу друг за другом, как малые дети и играли в снежки. Падали и снова целовались. Я безумно хотела его, но понимала, что не время и не место…

— Так ты пойдешь с нами? — выбрала я момент, когда он оказался подо мной и спросила в лоб, а вернее, в мокрое от снега лицо.

— И ты не боишься вновь оказаться в лапах совета? — прищурился Савелий.

— С тобой я ничего не боюсь.

Я действительно так думала, глядя на его такое мужественное и до такой степени любимое лицо. Чутье подсказывало, что теперь он лучше даст убить себя, чем позволит хоть кому-нибудь меня обидеть. Конечно, я понимала, что один он вряд ли со всеми справится. Но ведь была еще Анна, которая знает все потайные ходы в колонии. Не зря же она всю жизнь провела среди повстанцев. Да и сам Савелий, как глава стражи, должен знать карту коридоров, как свои пять пальцев.

— Тогда хватит тут валяться, пора отправляться в путь.

Савелий помог мне встать, отряхнул от снега. Но в дом Агаты мы все равно вернулись мокрые и разгоряченные.

— Как дети малые, честное слово, — бухтела она, развешивая наши вещи сушиться возле очага. — Путь-то не близкий предстоит… Ох-ох-ох… А она как дойдет?

Я посмотрела на Анну, которую Агата устроила в подушках на топчане. Выглядела она, действительно, совсем слабой.

— Может, останешься? — рискнула предложить я.

— Нет, — решительно тряхнула она головой. — Я справлюсь. А вам без меня придется туго. Я знаю то место, о котором ты говорила…

— Я тоже понял, что это, — вклинился Савелий. На него я даже смотреть не могла в данный момент. Обнаженный по пояс он выглядел до такой степени сексуально, что я возбуждалась от одного взгляда на него.

— Но ты не знаешь, как пробраться туда из лагеря повстанцев, — вновь заговорила Анна. — Неужели ты думаешь, что стражники вас пропустят к алтарю?

Час от часу не легче. Там еще и алтарь какой-то, оказывается. Что же за реликвия на нем хранится? Но я понимала, что спрашивать не имеет смысла. Сейчас гораздо важнее добраться до этого места и сделать… А что, собственно, мы должны сделать? Кажется, этого не знает никто из нас.

В дорогу нас Агата собирала так, будто мы пешком собрались идти на северный полюс. Конечно, путь нам предстоял не близкий, но не до такой же степени. Только провизии она нам собрала огромную торбу. Савелий долго с ней препирался, а потом сел на пенек и заявил, что никуда не пойдет, если его не освободят от лишней ноши.

— По-твоему мы каждые сто метров будем останавливаться на перекус? — возмущенно смотрел он на мать.

— Да тут всего ничего… — причитала она, в который раз заглядывая в торбу и перебирая провизию. — Окорок, строганина, картофель, пирожки…

— Мать! — прикрикнул на нее Савелий. — Выгребай добрую половину. Столько нам не нужно.

Анна чувствовала себя сносно и вместе со мной посмеивалась над сыном с матерью. Агата напоила ее всяческими настойками и запас пузырьков дала с собой, велев принимать по часам. Во мне теплилась надежда, что сможет Агата излечить ее от недуга, хоть умом я и понимала, что держится та только потому, что нам сейчас необходима ее помощь.

Савелий настоял на своем, заставил мать облегчить торбу вдвое. В итоге там остались только пресное печенье, отварной картофель и небольшой кусок мяса. А еще витаминная настойка, приготовленная по фирменному рецепту Агаты. Она должна была отлично утолять жажду и придавать сил.

Когда мы уже готовились выйти на улицу, Агата прижала Анну к себе и снова расплакалась.

— Как же так?.. Я же только узнала тебя… — рыдала она.

— Мама, я обязательно вернусь, и мы еще сможем наговориться вволю, — обещала ей дочь, гладя по голове и целуя в заплаканные глаза.

Я тоже не выдержала и разрыдалась. Отчего же эти двое не могут быть счастливы?! Сейчас я, как никогда, осознавала несправедливость мироздания.

— Все. Хватит разводить мокроту, — гаркнул Савелий. Он, видно, и сам с трудом боролся со слезами — кадык его так и ходил вверх-вниз. А это было явным признаком крайнего волнения, как я успела узнать. — Все будет хорошо, мать, вот увидишь.

И он выставил нас за дверь, оставляя заплаканную Агату совершенно одну.

ГЛАВА 28

Мы шли гуськом, по-другому не получалось. Снегу навалило столько, что Савелию приходилось идти первым и протаптывать нам путь. Но даже по его следам ноги проваливались по щиколотку, что существенно снижало скорость. А путь нам предстоял неблизкий.

Я переживала за Анну, как она справится с этим испытанием? И хоть она и уверяла меня, что все в порядке, но я все равно тормошила Савелия, чтобы почаще устраивал привалы. Он, конечно, злился, но уступал моим просьбам. Тогда мы просто сидели под деревом прямо на снегу или подкреплялись тем, что дала нам с собой Агата.

Наблюдая тайком, с каким аппетитом Савелий поглощает припасы, думала, что зря он так яро спорил с матерью. Эдак мы в колонию приползем полумертвые от голода. Но это я так, злорадствовала. На самом деле мне просто нравилось на него смотреть. Временами ловила его ответные взгляды и тогда чувствовала, как в душе разливается теплое и уютное чувство, словно мы уже сто лет с ним вместе.

Настроение у всех нас было примерно одинаковое. Мы практически не разговаривали. Во-первых, нужно было экономить силы, а во-вторых, все-таки на улице была зима и не хотелось студить горло. Да и подумать нам каждому было о чем.

Лично мне казалось, что никогда еще раньше так о многом я не размышляла. Например, о том, как странно судьба поступила с Виталей и Анной. Эти двое были предназначены друг другу, но не при жизни. Разве это справедливо? Даже сейчас, когда жизнь моя настолько изменилась, когда сама я прошла череду невероятных событий, я не могла поверить в существование загробного мира и того, что нас в нем ждет после смерти. Но судя по всему это есть, и скоро два любящих сердца встретятся там, чтобы обрести вечную и, хотелось надеяться, счастливую жизнь.

Еще я думала о доме и безумно хотела оказаться там. Та жизнь сейчас мне казалась сном, а эта — реальностью. Только оказавшись тут, я поняла, да и то не сразу, что не ценила того, что имею, принимала, как должное. Не знала, что даже за право родиться некоторые борются и ценят любое существование, какой бы несправедливостью оно не было наполнено. У меня же было все…

Так странно. Когда я была подростком, то частенько задумывалась, кому повезло больше, тем, кто родился в России, или тем, кто вырос в Америке, к примеру. И как вообще территориальная принадлежность влияет на жизнь человека? Сейчас мне те мысли казались нелепостью несусветной, потому что в моем мире всех можно назвать счастливыми, даже тех, кто в данный момент переживает горе. Здесь же несчастливы были даже те слепцы, что мнили себя королями. Мир, перевернутый вверх ногами, где уродливое считается красивым.

А какой убогостью насыщенна их жизнь. Подумать только — вечная борьба за выживание. Я поняла, что жалею их всех, как бы дико это не звучало, я — та, что находится на самой низшей ступени их социальной лестницы. Но я хотя бы знала, что есть другая жизнь — раскрашенная яркими цветами, а у них же перед глазами сплошная серость и в душах — фанатизм. И одного из них я полюбила.

После очередного привала Анна призналась, что не в силах больше идти. Лицо ее покрывала пугающая бледность, на лбу выступили крупные капли пота. Остаток пути Савелию пришлось нести ее на руках. Да и я уже ног не чувствовала от усталости. Благо, мы уже почти добрались до цели.

В колонию мы спускались, когда уже совсем стемнело. И воспользовались далеко не «парадным» входом. Никакого лифта не было и в помине, нам пришлось долго идти по тесному и душному коридору, ведущему вниз. Именно им, как поняла, и пользовался все время Савелий.

К тому моменту, когда мы достигли лагеря повстанцев, Анна уже практически теряла сознание. Да и я сама еле держалась на ногах.

Нас встречал мужчина, чем-то отдаленно напомнивший мне Алексея. И вновь я погоревала о безвременно ушедшей душе моего друга. Пусть он и не сильно отличался от остальных мужчин колонии. Я же помнила, как он воспользовался моей беспомощностью, когда находилась в лазарете. Но, кажется, он, действительно, любил меня, раз пожертвовал своей жизнью.

Мужчина проводил нас в жилище Анны, состоящее из двух тесных и темных комнатушек, примыкающих друг к другу. Здесь была всего одна кровать, на которой мы и устроили бедняжку. Она сразу же провалилась в полусон, в полуобморок. По молчаливому согласию решено было ничего не предпринимать до утра.

Нам с Савелием тоже требовался отдых. У меня в буквальном смысле закрывались глаза, и ноги не держали в вертикальном положении.

Мы ночевали во второй комнатушке, прямо на полу. Савелий соорудил ложе из каких-то тряпок. Но мне было все равно, я бы уснула и на голой земле. Даже сил говорить не осталось, хоть и хотелось спросить о многом. Например, о том, куда же мы завтра отправимся?

— Фаина, просыпайся… — мягкие теплые губы коснулись моих глаз, прошлись по щеке и задержались на губах. — Просыпайся, родная, нам пора.

Как же хочется спать. Просто сил нет. Вот же только глаза закрыла. Даже ничего не приснилось.

Я осознавала, где нахожусь и что мне предстоит. Вернее, последнее очень смутно…

— Куда мы пойдем и когда? — разлепила я, наконец-то, глаза.

Савелий уже был полностью одет и с улыбкой разглядывал меня спящую.

— Больше всего я хочу сейчас заняться с тобой любовью. Ты такая… когда только пробуждаешься.

— Какая?

Я всегда стеснялась себя заспанной. Лицо помято, волосы растрепаны…

— Беззащитная, — Савелий склонился и прижался к моим губам. — Хочется убить любого, кто даже посмотрит на тебя.

Именно в эту минуту я поняла, что никому он меня теперь не отдаст, будет сражаться до последнего, если возникнет такая необходимость. Волна жаркой благодарности с примесью большого и вечного чувства окатила меня, заставила задрожать всем телом. Я притянула голову Савелия к себе и покрыла его лицо поцелуями.

— Люблю тебя, — заглянула я в его прозрачные глаза, которые еще совсем недавно напоминали мне лед, а сейчас мерцали, как начищенное серебро в лунном свете.

Взгляд Савелия увлажнился, зрачки расширились, но он промолчал. Ответного признания я так и не услышала. Ну и ладно — достаточно было выражения его глаз.

Дверь тихонько отворилась и заглянула Анна.

— Завтрак на столе, нам нужно торопиться, — виновато произнесла она.

Слава богу, выглядела она уже не такой изможденной. Даже нашла в себе силы улыбнуться.

— Расскажите же мне, о каком таком месте говорил Виталя, с которого все началось? — попросила я, когда мы приступили к завтраку.

— Все жители Заземелья знают легенду о сотворении общества, — заговорила Анна. Савелий уступил ей это право. Да и вряд ли у него получилось бы объяснить доходчиво. Все-таки солдафон, он и в Африке солдафон. — Согласно легенде, духи в обмен на кровь сильных мира сего даровали им суперспособности и разрешили разбить под землей колонии для людей. По несколько капель крови каждого поместили в сосуд и поставили его в священном месте, где можно обратиться к духам. Каждый год все члены совета «освежают» содержимое сосуда, добавляют туда своей крови. Думаю, именно про этот сосуд и говорил твой брат.

— Хорошо, — кивнула я. — Но что я должна сделать? Про какие капли твердил Виталя?

— Этого я не знаю, — опечалилась Анна. — Есть еще кое-что… — она замолчала ненадолго, словно собираясь с мыслью. — Перед священной комнатой круглосуточно дежурит охрана. Нам придется сражаться, — это уже она сказала Савелию.

Тот сидел с непроницаемым лицом, сосредоточенно о чем-то думая. Продолжать разговор не торопился, и в комнате повисла тишина. Анна явно ждала, когда он хоть что-нибудь ответит. Я тоже невольно превратилась в слух.

— Мирным путем нам вряд ли удастся проникнуть в жертвенник, — наконец заговорил Савелий. Судя по жаргонному словечку, которым он назвал священную комнату, ему о ней тоже было хорошо известно. — Я сам отбирал бойцов в секретный отряд. Все они отлично тренированы. И мое влияние больше на них не распространяется…

Вот он и озвучил то, над чем я так долго ломала голову. Значит, и он для своих теперь предатель. И ни в каком он не отпуске… Могу ли я и дальше сомневаться в его чувствах, если ради меня он отказался от всего?

— Я не в праве просить повстанцев сражаться, — промолвила Анна, отрывая меня от неуместно радостных мыслей. — Но несколько человек добровольно вызвались нам помочь…

— Не нужно, — перебил ее Савелий. — Сам справлюсь. В конце концов, именно я их всему обучал.

Вот тут мне стало по-настоящему страшно. Воображение нарисовало картину кровавого сражения, в центре которой находился Савелий. Если с ним что-то случится, то я просто не смогу жить дальше. Я думала Виталя — самая большая потеря в моей жизни. Но жизни без Савелия я вообще себе не представляла. Он стал неразрывной частью меня самой, ради него я бы запросто пожертвовала собственной жизнью.

— Неужели нельзя как-то иначе пробраться к этому дурацкому сосуду?! — закричала я. — Я тогда отказываюсь, ничего не буду делать. Пусть все остается, как есть…

Анна грустно смотрела на меня, но сохраняла молчание. В ее глазах я читала понимание и вселенскую грусть. Она не осуждала меня, а просто жалела всех тех людей, которых я сейчас, возможно, отказывалась спасать. Но я не чувствовала себя героем, готовым на подвиги. Я просто женщина, которая мечтает о долгой и счастливой жизни с любимым. И вот эта фраза в моей голове стала ключевой на пути принятия решения. А позволят ли нам с Савелием быть счастливыми, оставаться вместе?.. Ведь если сейчас я решу ничего не делать, то никогда этот мир не изменится. Какое-то время мы сможем прятаться от всех. А что потом? И как быстро нам надоест такая жизнь?

Теплая родная рука опустилась на мою руку и сжала ее. В глазах Савелия сейчас плескалось столько любви и такой силы, что никакие слова не были нужны.

— Мы справимся, — только и сказал он. — Верь мне. Пора отправляться, — обратился он к Анне. — Скажи своим людям, что их помощь нам не нужна.

— Но… — возразила было она.

— Я сам, — сказал, как отрезал, Савелий.

Анна вела нас какими-то немыслимыми лабиринтами. Как только она сама ориентировалась? Местами нам приходилось ползти, так узки были коридоры. Да и не коридоры даже, а пещерные лазы. В такие моменты, очень некстати, я вспоминала о своей боязни пещер. Мне казалось, что толща земли обязательно сейчас обрушится и придавит нас.

Возле одного из поворотов она остановилась и повернулась к нам:

— Через пару метров вы попадете на территорию колонии. Дальше ты знаешь, куда идти, — обратилась она к брату. — Еще пару минут! — остановила нас она, когда мы уже собрались продолжить путь. — Хочу несколько слав сказать Фаине…

Савелий правильно понял ее и свернул за угол, оставив нас вдвоем.

— Хотела сказать тебе, что очень рада нашему знакомству, — взяла меня Анна за руки. — Вы с братом так похожи, что порой мне становится больно вот тут, — прижала она руку к сердцу, — когда смотрю на тебя. Очень надеюсь, что все у вас получится, и мы еще свидимся… — она не закончила фразу, но я и так поняла, что она хотела сказать. — Если нет, то мы с тобой обязательно встретимся… только уже не здесь, — добавила она совсем тихо, и на глазах ее блеснули слезы. — И передай Савелию, что я люблю его.

Я и сама уже еле сдерживалась, чтобы не разрыдаться. Какая же она хорошая и какая несчастная!

Анна прижала меня крепко к себе и подтолкнула к повороту, где в паре метров от нас дожидался Савелий. Впереди нас ждало самое трудное.

Охрану я заметила издалека. Ожидала увидеть одинокую дверь и пару стражников возле нее, но открывшаяся взору картина откровенно шокировала и рождала панику. Дверь находилась в небольшом зале. Охраны здесь был маленький отряд. По моим прикидкам, не считая, их было не меньше десяти человек. И как Савелий рассчитывает с ними справиться?

Я ждала, что он притормозит, засомневается, но Савелий даже не думал останавливаться. Напротив, поняв, что нас заметили, ускорил шаг, так что мне приходилось чуть ли не бежать за ним.

— Стоять! — заговорил тот из охранников, кто, по-видимому, тут считался старшим.

Он вышел вперед и перегородил нам путь. Остальные даже не шелохнулись. Вот это у них тут муштра. Но обо всем этом я подумала потом, в тот момент у меня сердце ушло в пятки, и находилась я на гране потери сознания от страха.

— Мне велено вас убить на месте, — снова заговорил охранник, и я подметила, что вопреки содержанию голос его прозвучал почтительно. — Уходите, спасайте жизни.

У меня уже коленки подгибались, а Савелий даже не шелохнулся.

— Лучше пропусти, — нахмурился он. — Иначе, я вынужден буду с вами драться.

Стражник на это ничего не ответил, как и ни одна эмоция не проявилась на его лице. Он поднял руку, и все охранники дружно шагнули в нашу сторону. Как по волшебству в их руках появились длинные ножи. Ну все, мелькнула у меня мысль, прощай моя бестолковая жизнь.

У Савелия тоже откуда-то появились ножи. Он принял оборонительную стойку, выставив руки вперед.

— Остановитесь! — раздалось за нашими спинами.

Я подскочила и развернулась на сто восемьдесят градусов. За нами стоял Филипп и, не мигая, переводил взгляд с одного охранника на другого. Так вот почему те еще не набросились на нас? Филипп воздействовал на них гипнозом!

— Теперь можете идти. Они вас не тронут, — обратился он к нам, вытирая пот со лба.

Савелий молчал, и я не могла разобраться, что выражает сейчас его лицо. Или появление Филиппа заставило меня резко поглупеть. Как бы там ни было, я ничего лучше не придумала, как спросить у него:

— Что ты тут делаешь?

Он рассмеялся по-мальчишечьи, напомнив мне того Филиппа, которого я когда-то знала, ну или хотела знать.

— Решил помочь вам, чтобы загладить перед тобой свою вину, — резко посерьезнел он.

— Но зачем? — час от часу не легче. Не иначе, как умные вопросы я задавать разучилась.

— Знаешь, — очень тихо заговорил Филипп. — Я любил тебя, только делал это так, как умею. Думал, лучше увижу тебя мертвой, чем ты никогда не будешь моей. Потом злился так, что не контролировал себя… В общем, считай это искуплением грехов, — усмехнулся он.

— Но тебя же могут казнить!

— Если у вас все получится, то остальное уже станет неважным.

А если нет? Но этого вопроса я не задала, в последний раз взглянув в эти черные глаза и постаравшись взглядом выразить всю степень благодарности, что испытывала сейчас. А еще сказать ему, что прощаю. «Он слабый…» — как эхо, пронеслись в голове слова Агаты. Да нет, он сильнее, чем ты думаешь, раз нашел в себе силы признаться.

— Пойдем, — потянул меня Савелий за руку, так и не сказав ни слова брату. Наверное, он, в отличие от меня, не мог ему простить. Да и не до того ему было.

Дверь была закодирована. И тут мы тоже не справились бы без помощи Филиппа. Он проделал сложные манипуляции руками, прежде чем замки отщелкнулись.

Внутри было тесно и сумрачно. Как и везде в колонии, свет тут проникал не понятно откуда. Но его было катастрофически мало. Мы не сразу разглядели невысокий алтарь с чем-то по виду напоминающим кубок в центре.

— Что дальше? — почему-то шепотом спросила я.

Филипп остался за дверью, сказал, что покараулит снаружи. Мне подумалось, откуда он узнал о наших намерениях? Не экстрасенс же он. Но надолго эта мысль в моей голове не задержалась. Были дела поважнее, да и стоило поторопиться пока еще кто-то знающий и умеющий читать мысли не пришел.

— А ты как думаешь? — вопросом на вопрос ответил Савелий.

— Понятия не имею, — пожала я плечами, чувствуя себя глупее некуда. — Брат говорил что-то про капли, которые должны соединиться и опуститься на дно сосуда…

— Капли… Капли… Кровь что ли? — сделал предположение Савелий. — Если там кровь, то почему бы новыми каплями тоже не стать ей. Только чья?

— Получается, что моя…

— Или твоя и моя?..

Савелий в упор смотрел на меня. Глаза его мерцали в призрачном свете, наполняя пространство вокруг нас волшебством. Мне даже показалось, что слышу музыку. Хотя откуда ей тут взяться? Тут — не в жертвеннике, а в Заземелье — гиблом мире, в котором нет места прекрасному.

— Я тебе говорил, что люблю тебя больше жизни? — ошарашил меня Савелий вопросом.

Я чуть сознание не потеряла от счастья, на мгновение забыв, где мы находимся и что должны сделать.

Савелий подошел ко мне, взял мое лицо в ладони и крепко поцеловал.

— Это на случай, если больше такой возможности не представится.

Он шутил, но мне в тот момент стало страшно. Теперь, когда я знаю точно, что любима им, я просто не могу его потерять.

— Давай палец, — велел он, доставая свой нож. — И ничего не бойся.

Какой там бояться! Да я сейчас могла бы всю кровь отдать и остаться живой, такой счастливой себя испытывала.

Перед тем, как уколоть меня, он снял с сосуда крышку. Я удивилась, заметив тонкую струйку дыма. Как будто сосуд стоит на чем-то горячем. Но додумать мысль не успела, потому что палец обожгла боль, и крупная капля крови выступила на его поверхности. Следом Савелий уколол свой палец, даже не вздрогнув, и соединил наши руки вместе. Как в замедленном кино я смотрела, как смешивается наша кровь и капает одной большой каплей в сосуд. А дальше все вокруг завыло и затряслось. Никогда не была свидетелем землетрясения, но подозреваю, что именно таким оно и бывает, когда достигает предельного балла по шкале Рихтера. Кроме того, опасалась, что начнется еще и извержение чего-нибудь.

Паника сыграла свою роль, и я перестала себя контролировать. Помню только, что дико кричала и рвалась куда-то. В себя пришла уже на поверхности, обнаружив рядом Филиппа и Савелия.

У нас все получилось. Мы сняли заклятие с поверхности земли и лишили силы членов совета. Я до сих пор не верю, что была причастна ко всему этому. И уж точно не чувствую себя героем, к коим причислили меня люди Заземелья.

Народ смог выйти на поверхность и принялся обосновываться там. Конечно, им потребуется много времени, чтобы наладить нормальную жизнь и построить новое общество, но я верила, что все теперь у них получится, и женщины перестанут страдать, превратятся в полноценных жителей этого мира.

Филипп случайно проговорился, что это Агата дала ему знать про нашу миссию. Как уж она это сделала, не знаю, но, наверное, у них был способ общаться на расстоянии. Так что, Агата в очередной раз спасла ту, что все называли героем.

Мы с Савелием поселились в его охотничьем домике, пока не придумаем ничего лучше.

Филипп помирился с матерью и забрал ее жить в свой коттедж на поверхности. Кстати, в доме его хозяйничала преданная Роза. И я была этому рада. Почему-то мне думалось, что из нее получится отличная жена. Да и любит она его самозабвенно.

Через несколько дней после снятия заклятия умерла Анна. Последние дни она провела с матерью, в чьем лице обрела друга, любящего человека и неутомимую сиделку. Мы все плакали, когда провожали ее в последний путь, но в глубине души лично я верила, что теперь она воссоединилась с моим братом и обрела вечное счастье.

Я тоже была счастлива. Теперь я поняла смысл пословицы «с милым рай и в шалаше». У нас с Савелием не было ничего, кроме нашей любви, но никогда до этого мне не было так хорошо. Единственное, что немного омрачало мою жизнь, так это невозможность вернуться домой. Я тосковала по своему миру, друзьям и знакомым. Теперь, когда отпала необходимость сражаться за собственную жизнь, я тосковала особенно остро.

Как-то мы сидели с Савелием на крылечке нашего домика, наслаждались первым весенним теплом и, как обычно, строили планы на будущее. Вдалеке показались два силуэта, в которых мы узнали Агату с Филиппом.

— К нам гости пожаловали, — обрадовалась я. Все-таки чаще мы к ним ходили. Да и тяжело было Агате преодолевать такие расстояния.

— Надеюсь, ничего не случилось, — нахмурился Савелий.

Тут и я заметила, что лица матери с сыном выглядят слишком серьезными и сосредоточенными. В душу невольно закралась тревога. Только бы все было хорошо. Особенно сейчас, когда мне собственное счастье казалось таким хрупким.

— Мы к вам по делу, — без обиняков начала Агата, даже не переступив порог дома.

— Даже чай не попьете? — попыталась отшутиться я.

Но юмора моего не оценили — Агата с Филиппом продолжали сохранять серьезность.

— Пойдемте, расскажете, что у вас за дело, — пригласил гостей Савелий. Видно было, что ему тоже здорово не по себе.

— Я была в пещере духов, — заговорила Агата, когда я разлила по кружкам чай и вручила каждому по куску мясного пирога собственного приготовления.

— И что? — еще сильнее насторожился Савелий.

— Фаине разрешено покинуть наш мир, — ответил за Агату Филипп и очень грустно посмотрел на меня.

В первый момент я так обрадовалась, что даже не обратила внимания, что Савелий хранит молчание. И только потом сообразила, что уйти отсюда мы можем только вместе.

— Ты не хочешь? — спросила я его в лоб.

— Я в растерянности, — честно признался он.

Агата с Филиппом пробыли у нас не долго. Едва выпили чай, как сразу засобирались домой. Они сообщили мне время, когда будет открыт портал перехода. В третий раз мне предстояло оказаться в том злополучном сарае, с которым было связано столько воспоминаний.

Агата обняла меня и расплакалась. Да и я тоже пустила слезу, понимала, что не увижу больше добрую старушку. Но расстраиваться из-за этого долго я не могла. Гораздо сильнее меня занимала мысль, пойдет ли со мной Савелий? И что делать мне, если он будет настаивать остаться здесь?

— Иди брат с ней, — хлопнул его Филипп по плечу и широко улыбнулся. — Вы созданы друг для друга. А за мать не беспокойся, у нее есть я.

Вот так все просто разрешилось. Да и Агата осталась с самым любимым из своих сыновей, хотя, как мне кажется, отношение к Савелию в последнее время она изменила.

— Но я к вам буду захаживать в гости, — подмигнул мне Филип, уже стоя за порогом дома. — Так просто вы от меня не отделаетесь.

Вот и все. Я получила возможность вернуться домой, унося из Заземелья самое дорогое моему сердцу — свою любовь!

ЭПИЛОГ

— Здравствуйте! Могу я услышать Раису?

— Здравствуйте! Я вас слушаю.

— Скажите, есть ли у вас подруга — Раневская Фаина?

— А… — на том проводе повисла тишина, но уже через секунду трубка взорвалась криком: — Файка, Раневская! Ты что ли?!

Я даже ответить не успела, как крики полились новой рекой:

— Ты где пропадала, сволочь?! Где тебя носило полгода? Я уже тебя похоронила… Чего молчишь? Где ты была, отвечай сейчас же!

— Ну если я тебе скажу, что мир спасала и мужа искала, ты поверишь? — переглянулась я с Савелием, на чьих коленях сейчас сидела и к кому крепко прижималась.

— Ну все! Еду убивать тебя! И учти, что дело тебе придется иметь не только со мной. С работы тебя уволили, а в милиции завели дело о похищении. Правда, дело успели закрыть за недостаточностью улик… — я сейчас отчетливо увидела, как моя закадычная подруга Рая чешет голову и думает, чтобы еще такое приплести.

— Рай, просто приезжай в гости, прямо сейчас. Я так по тебе соскучилась, и мне столько нужно тебе рассказать!.. И купи бутылку нашего любимого, а мы пока стол накроем.

— Убью! — прорычала Рая в трубку и отключилась.

Я знала, что медлить подруга не станет. Уже сейчас она мечется по квартире, натягивая на себя первое попавшееся под руку. При этом, скорее всего, ругается как сапожник, а еще периодически принимается рыдать, размазывая слезы по веснушчатому лицу. Как же я рада буду снова увидеть ее! И как я счастлива в данный момент! Никогда, ни разу за всю жизнь мое счастье не было настолько полным.

— Скоро ты познакомишься с самым темпераментным существом на всем белом свете, — сообщила я Савелию и улыбнулась своим мыслям. — Она тебе понравится…

— Это вряд ли, — как-то очень серьезно посмотрел он на меня, а потом притянул к себе и крепко поцеловал. Губы его сразу же породили волну возбуждения, а руки Савелия уже не стесняясь гладили мое тело, прозрачно намекая на наше общее желание. — Вряд ли кто-то может сравниться с тобой. И по темпераменту тоже…

В эту минуту я поняла одну простую вещь, которая изгнала остатки сомнений из моей головы. Как бы тяжело ни пришлось Савелию в моем мире, он справится. Ведь у него здесь есть я. Если бы в Заземелье с самого начала у меня был он, такой как сейчас, то, возможно, ничего бы страшного со мной не произошло. Вряд ли злоключения в перевернутом мире когда-нибудь сотрутся из моей памяти. Но, отмотай жизнь на полгода назад и предложи мне сейчас снова окунуться во все это, а в награду получить такое вот полное счастье, я бы, наверное, согласилась

Content

Надежда Волгина
ЗАЗЕМЕЛЬЕ

От автора:

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ЭПИЛОГ