Александр Михайловский, Юлия Маркова

Герой империи. Сражение за инициативу

Часть 9

1 августа 1941 года, около полудня. Москва, Кунцево, Ближняя дача Сталина, рабочий кабинет Вождя.

Присутствуют лично:

Верховный Главнокомандующий, нарком обороны и Генеральный секретарь ЦК ВКП(б) – Иосиф Виссарионович Сталин;

Генеральный комиссар госбезопасности – Лаврентий Павлович Берия;

Предсовнаркома и нарком иностранных дел – Вячеслав Михайлович Молотов;

И.О. начальника Генерального штаба – генерал-майор Александр Михайлович Василевский;

Старший (и единственный) социоинжинер «Полярного Лиса» – Малинче Евксина.

Присутствуют заочно в режиме телеконференции:

Начальник Генерального штаба (в отпуске по болезни) – маршал Советского Союза Борис Михайлович Шапошников;

Командир «Полярного Лиса» – капитан первого ранга Василий Андреевич Малинин;

Главный тактик «Полярного Лиса» – капитан второго ранга Ватила Бе;

Командующий Западным фронтом – генерал армии Георгий Константинович Жуков;

Командующий 13-й армией – генерал-лейтенант Константин Константинович Рокоссовский.

– Товарищи, – сказал Верховный, обводя взглядом присутствующих лично, – это совещание мы созвали по просьбе товарищей Василевского и Ватилы Бе. Есть ключевые изменения в обстановке, которые необходимо обсудить, после чего принять соответствующие изменения в нашей тактике и планах. И эти изменения коснутся не только военных вопросов. Товарищ Ватила, вам слово.

Над столом для совещаний заколебалось призрачное марево, складываясь в голографическое изображение главного тактика «Полярного Лиса», – вот она уже стоит перед ними как настоящая, лишь чуть мерцая… При этом каждому из присутствующих в кабинете казалось, что товарищ Ватила Бе смотрит прямо на него. Галактические, ептить, технологии.

– Два дня назад, – сказала она, оделив зрителей «фирменной» темноэйджеловской улыбкой, – сканеры нашей орбитальной разведсети обнаружили подготовку к перемещению в другой сектор двух подвижных соединений дейчей, прежде нацеленных на город Бобруйск. В армии страны Германия их называют сорок первым и сорок восьмым моторизованными корпусами. А сегодня, когда удалось перехватить и расшифровать приказы вражеского командования, стало ясно, что сорок первый корпус перебрасывают под Витебск, а сорок восьмой – под Могилев, из чего следует, что направление удара через Бобруйск вражеское командование признало бесперспективным. Поскольку тридцать девятый мотокорпус третьей танковой группы в ходе боев в Минске и сражения за Борисов понес большие потери, полностью лишившие его боеспособности, пригодным для наступления на том участке фронта у дейчей остается только пятьдесят седьмой мотокорпус, – сейчас он без особой спешки сосредотачивается напротив Орши. Двадцать четвертый моторизованный корпус, в боях потерявший около половины личного состава и две трети техники, но сохранивший организационную структуру, пока остается в районе Минска. Есть сведения, что его будут пополнять до штатной численности техникой и экипажами, что остались от третьего и четырнадцатого моторизованных корпусов в составе группы армий «Юг», а также от пятьдесят шестого моторизованного корпуса в составе группы армий «Север». Из четырех растрепанных в клочья моторизованных корпусов командование дейчей попробует собрать один полностью боеготовый. Поскольку Минск находится всего в двух суточных переходах от линии фронта под Оршей и Могилевом, то можно признать, что как только закончится пополнение двадцать четвертого корпуса техникой и личным составом, он будет переброшен примерно туда же, куда и остальные три боеготовых мотокорпуса… то есть на участок Витебск-Орша-Могилев.

– А почему не под Бобруйск, товарищ Ватила? – хмыкнул в усы Сталин, – ведь, насколько мы помним, расстояние до него от Минска даже меньше, чем до Могилева, Орши или Витебска.

– А потому, товарищ Верховный Главнокомандующий, – серьезно ответила та, – что позиции войск страны СССР на Бобруйском направлении выглядят для тактиков дейчей исключительно трудными, почти неприступными. Сначала вражеским войскам необходимо преодолеть укрепленный полевой рубеж по реке Березина, занятый очень злыми войсками с боевым опытом, позади которых расположена армейская группировка тактика Рокоссовского (а его после сражения в Минске дейчи почитают не иначе как исчадием ада). При этом дейчи помнят, что позади группировки Рокоссовского находится еще один укрепленный рубеж по реке Днепр, уже занятый свежими войсками страны СССР – а там все потребуется начинать сначала. И это при том, что даже после прорыва фронта войска тактиков Рокоссовского и Болдина не побегут и не сдадутся в плен, а с неистовой яростью примутся строить врагу козни. Все вместе это очень похоже на бутерброд из двух слоев толстой фанеры с битым стеклом посередине. Очень вкусное угощение, от которого дейчи предпочли отказаться и перенести свои усилия севернее, туда, где оборона страны СССР представляет только в один слой…

– Насколько я помню, товарищ Ватила, – вкрадчиво спросил Берия, – прежде вы считали рубеж Березины временным и не рассчитывали удерживать его хоть сколь-нибудь продолжительное время. И вот теперь ваше мнение поменялось на прямо противоположное. С чего бы это?

– Поменялось не только наше мнение, – назидательным тоном ответила та, – поменялись и влияющие на него условия. Во-первых – войска тактиков Болдина и Рокоссовского смогли достаточно долго удерживать дейчей на дальних подступах к реке Березина, в силу чего ваше командование смогло занять этот важный рубеж пешими войсками, подчиненными младшему тактику Петровскому. И если на Лепель, и особенно Борисов, дейчи навалились со всей решимостью, то под Бобруйском вследствие общего коллапса на правом фланге вражеского наступления все было тихо – что и позволило вашим войскам создать устойчивую оборону, с которой их уже не получилось бы столкнуть простым наскоком. Поэтому войска, отходящие со стороны Минска и Слуцка, перейдя Березину, не просто оказывались за рубежом водной преграды, обеспечивающей некоторую безопасность, но и получали надежное прикрытие и полное снабжение, ибо наличие рубежа обороны дало вашему командованию возможность подогнать все необходимое прямо к линии фронта. Во-вторых – противник, подошедший к рубежу Березины, вместо решительного натиска в условиях затрудненного снабжения ограничился вялым прощупыванием обороны войск страны СССР, что дало дополнительное время для приведения отступивших войск в порядок. В-третьих – Бобруйск, как опорный пункт, обеспечивает безопасность фланга, расположенного южнее Мозырьского оборонительного узла, а вместе с ним – всех ваших войск, сражающихся в секторе Украина. Можно сказать, что в этой трудной для перемещений местности Бобруйск представляет собой такой же исключительно важный узел дорог, как и Минск, только его радиус влияния раза в два меньше.

Немного помолчав, Ватила Бе добавила:

– Именно по причине непреодолимости обороны в Бобруйском выступе и бесперспективности наступления на этом направлении командование дейчей снимает оттуда подвижные соединения, направляя их в сектор Могилев-Орша-Витебск. Поскольку основой германской стратегии является концентрация резервов, то, собрав на участке фронта шириной в сто семьдесят километров полмиллиона солдат, десять тысяч орудий и минометов и почти полторы тысячи танков, тактики дейчей не рассчитывают ни на что, кроме победы. Именно там они надеются взять реванш за понесенные поражения, окружить и разгромить войска вашего Западного сектора и снова переломить ход боевых действий в свою пользу, очевидно, рассчитывая, что наша поддержка действий ваших войск по мере исчерпания материальных ресурсов будет неуклонно сокращаться. Для нас задача стоит прямо противоположным образом. Поскольку командование дейчей собирается задействовать в этом наступлении все сохранившие боеспособность подвижные войска, не оставляя ничего в запасе, мы должны сделать так, чтобы ваши войска смогли выдержать этот удар, перемолоть направленную против них вражескую силу, а после этого окружить и разгромить вражескую ударную группировку. В результате такого исхода сражения (решающего, по мнению тактиков дейчей) вооруженные силы страны Германия утратят инициативу ведения боевых действий, а армия страны СССР, напротив, ее обретет.

– Постойте, Ватила Ивановна… – Молотов протер платком стекла своих маленьких железных очков и снова водрузил их на нос, – я так понял, вы сказали, что немецкие генералы зря считают предстоящее сражение решающим. Так это или я ошибся?

– Вы правы, Вячеслав Михайлович, – кивнула Ватила Бе, – решающие сражения состоялись тогда, когда тактики Болдин и Рокоссовский, а также солдаты и командиры подчиненных им войск, до конца выполнили свой долг в Слоним-Ивацевичском и Минском сражениях, выиграв целый месяц времени и безвозвратно сломав машину блицкрига. Теперь наша с вами главная задача – не наделать глупостей и не промотать полученного преимущества, а с остальным тактики дейчей справятся и без нас. Они, наивные как детеныши, сами выроют себе яму и сами в нее попрыгают, воображая, что идут к победе. Это даже очень хорошо, что дейчи решили попытаться переломить обстановку в свою пользу, потому что в противном случае та же задача потребовала бы от нас гораздо большего мастерства, увеличенного расхода боеприпасов, а также роста потерь среди солдат и командиров. Пусть уж лучше тактики дейчей сами начнут это битву, раз уж они такие умные, а наше дело – приготовить все так, чтобы даже временный успех в итоге показался врагу горше любого поражения.

– По факту, – со скромным видом прокомментировал эти слова Ватилы Бе Василевский, – выигран не один месяц, а целых два, ибо, несмотря на то, что к настоящему времени германские войска вышли на рубеж Витебск-Быхов, наступать оттуда они смогут не раньше, чем еще через месяц. Боеприпасы растрачены, топливо на исходе, войска для усиления группировки перебрасываются со всех концов Европы; при этом госпитали переполнены ранеными, без возвращения в строй которых уже действующие против нас германские войска не сумеют вернуть себе боеспособность. На основании всех имеющихся данных, включая сведения имперских товарищей, вражеское наступление ориентировочно начнется не раньше первой недели сентября.

– Все верно, – подтвердила Ватила Бе, – и точечные удары авиации и зафронтовых отрядов егерей по транспортной инфраструктуре и складам смогут еще больше увеличить этот срок, либо же вражеским солдатам придется идти в наступление, не имея в достатке всего необходимого. Тогда в танках дейчей слишком быстро закончится горючее, у артиллерии иссякнут снаряды, а их солдаты в самый разгар боев останутся без патронов…

– Германский, гм, вождь, Гитлер, – со своего места сказала Малинче Евксина, – хоть и осведомлен о подоплеке событий, но все равно погонит своих солдат в наступление. Сейчас им руководят гнев, ярость и отчаяние, а еще обида за то, что мы испортили ему такую хорошую игру… Хотя и без нашего участия шансов на выигрыш у него не было, только в том случае количество жертв, в том числе и среди немцев, было бы гораздо больше. А обида – это плохо. Обиженный человек действует иррационально, по схеме «назло», и страхи у него тоже иррациональные, и больше всего сейчас наш оппонент боится даже не поражения на фронте, неизбежность которого ясна даже ему, а успеха нашей имперской пропаганды с последующим переходом его бывших поклонников и почитателей на сторону нашей Империи. Да, мы не обещаем поместий и рабов, но большинство немцев уверены, что, окажись они в рамках большой империи в качестве полноправных граждан – и им за счет их культурно-образовательного уровня удастся занять в ней все самые высокие посты. Они даже не подозревают, что, помимо деловых качеств, профориентация высвечивает морально-этическую ориентацию, – а вот с этим у немцев уже не так хорошо. И если некоторые из них, безусловно, войдут в золотой фонд имперских управленцев, то других постигнет жестокое разочарование.

– Ближе к теме, товарищ Малинче, – сказал Сталин, – будущее германской нации мы еще успеем обсудить тогда, когда разгромленная Германия будет лежать перед нами в руинах.

– Если быть ближе к теме, товарищ Верховный Главнокомандующий, – ответила та, – то наша имперская наука говорит о том, что, с весьма большой вероятностью, практически равной очевидности, этот мелкий обиженный человечек решил утащить с собой в могилу весь народ дейчей. Больше всего его бесит то, что его бывшие поклонники с равным успехом могут служить прямо противоположным целям, а не той квинтэссенции злобы и гордыни, какой является его расовое учение, ложное и ошибочное с научной точки зрения. Таким людям их иллюзии и заблуждения гораздо дороже настоящей научной истины, в силу чего их утрата вызывает безудержную злобу на весь мир. Так что не надейтесь, что по мере того, как ситуация для страны Германия будет ухудшаться, накал боев начнет стихать. Ничего подобного. Последние бои будут самыми яростными и кровопролитными. Это говорю вам я, старший социоинжинер Малинче Евксина.

– Ну, – хмыкнул Вождь, – чтобы предсказать это, совсем не нужно быть социоинженером, достаточно прочесть Синюю Книгу, последние эпизоды этой войны бои за Берлин. В ТОТ РАЗ поражение Германии растянулось на четыре года, и в отдельные ее моменты Гитлер даже считал себя в полушаге от успеха; но и ТОГДА, в тот момент, когда советские войска уже вели бои за Берлин, этот несмешной клоун все равно попытался утянуть за собой в могилу весь германский народ. Но нам все же хочется верить, что не все в Германии такие злобные и, быть может быть, истина о том, что все проиграно, начнет приходить в голову германским генералам задолго до того, как вся Германия превратится в дымящиеся развалины.

– Если верить Синей Книге, – парировала Малинче Евксина, – то прозревали военные начальники дейчей уже в плену, когда им больше не угрожало ужасное гестапо. И то все зависело от того, в чей плен попадали эти конкретные дейчи. Если в ваш, то все проходило нормально, если же они оказывались у ваших так называемых союзников, то пленные генералы тут же принимались придумывать многословные оправдания, как и почему их главнокомандующий Гитлер помешал им выиграть почти победоносную войну против страны СССР…

– А это значит, – сказал вождь, – что уничтожению вражеского репрессивного аппарата тоже необходимо уделять самое серьезное внимание. И чем ближе война будет к своему законному концу, тем активнее должна разрушаться инфраструктура страха и насилия, пронизывающая Третий Рейх сверху донизу. Кстати, в истории, описанной в Синей Книге, Гиммлер дожил до конца войны, а тут, у нас, его уже «исполнили» пилоты ваших тяжелых бомбардировщиков. Теперь необходимо присоединить к этому человеку его соратников, подельников и подчиненных, чтобы каждый сотрудник германского гестапо, как и войск СС, знал, что ему уже вынесен смертный приговор, отменить который можно только добровольной сдачей в плен, чистосердечным раскаяньем и искренним сотрудничеством со следствием. Товарищ Ватила, ведь ваши разведывательные сканеры способны с приемлемой точностью засечь расположение вражеских репрессивных учреждений, а ваши летчицы из темных эйджел смогут нанести по ним бомбовые удары, чтобы не оставить от них и камня на камне…

– Да, товарищ Верховный Главнокомандующий, – кивнуло изображение, – если будет на то ваше соизволение, то это программе мы придадим приоритет, равный приоритету программы по разрушению транспортной инфраструктуры.

– Не сразу, – покачал головой вождь, – сначала у противника должно возникнуть впечатление, что это не более чем ошибка по выбору целей. Нам совсем не нужно, чтобы эти мерзавцы раньше времени почуяли угрозу и начали прятаться за спины заложников, женщин и детей. В полную силу эта программа должна вступить только после того, как мы разгромим противника в предстоящем сражении, и в его рядах начнутся брожения. Тогда и последует разящий удар, который в кратчайшие сроки нейтрализует вражеский репрессивный аппарат. Но сейчас о подробностях этого говорить преждевременно. Поговорим лучше о том, что вы предлагаете делать после того, как с высокой степенью вероятности установили полосу, время и направление вражеского прорыва?

– Мы с товарищем Василевским, – сказала Ватила Бе, – составили предварительный план операции под кодовым названием «Яма с кольями». Так ваши дикие предки ловили мамонтов: эти могучие, но глупые животные проваливались в вырытые для них ловушки, усеянные заостренными кольями. В качестве такой ловушки мы предлагаем использовать треугольник Витебск-Могилев-Смоленск – внутри него на перекрестках дорог, станциях транспортной сети и других важных местах следует устроить укрепленные опорные пункты, занятые войсками численностью от батальона до полка. Снабжение гарнизонов таких укрепленных пунктов, находящихся в блокаде, их пополнение людьми, вывоз раненых и своевременная эвакуация – уже задача наших шаттлов. Часть пунктов, находящихся на основных направлениях продвижения вражеских подвижных соединений, можно оставить не занятыми войсками. Пусть их тактики думают, что они застали наш рубеж обороны в полуготовом виде. Гарнизоны на эти ключевые узлы сопротивления мы доставим позже, по воздуху, когда они окажутся в зазоре между ушедшими вперед танками дейчей и пехотой…

Вождь, который молча слушал эти речи, крутя в руках трубку, поднял голову.

– Товарищ Ватила, – спросил он, – действуя таким образом, вы хотите повторить успех Слонимско-Ивацевичской операции?

– Не только повторить, – ответила Ватила Бе, – а сделать еще лучше, шире и масштабнее. В тот раз для достижения результата нам пришлось импровизировать с теми средствами, что случайно оказались поблизости. И только мужество и священная ярость ваших солдат позволили не только выполнить первоначально поставленную задачу, организовать выход из окружения как можно большему числу ваших войск, с сохранением в них дисциплины, порядка и боевого духа, но и нанести дейчам первое серьезное поражение в этой войне. Успех начальной фазы Слонимско-Ивацевичской (как вы ее называете) операции, не только позволил замахнуться на уничтожение боевого ядра одной из четырех вражеских танковых групп, но и показал принципиальную возможность еще более масштабной Минской операции. В Минске мы тоже по большей части были вынуждены импровизировать, полностью нашим выбором был только командующий обороняющейся группировки; остальное составили местные ресурсы и войска, оказавшиеся поблизости.

Немного помолчав, она продолжила:

– Теперь же ловушку для ударной группировки дейчей следует подготовить со всем возможным тщанием, войска для исполнения операции должны быть специально подобранными и вооруженными, а оборонительные сооружения необходимо построить по всем правилам военного искусства. Надо сделать так, чтобы подвижные соединения дейчей смогли промчаться вперед с ветерком на своих наземных машинах, а следующая за ними пехота неожиданно для себя постоянно упиралась бы в неожиданные препятствия и ползла от одного опорного пункта до другого медленно и печально, все время чертыхаясь, спотыкаясь и падая. Вражеские пешие подразделения, конечно, смогут обходить такие препятствия по бездорожью, но колонны снабжения, которые повезут следом за танками все необходимое для войны, не смогут этого сделать и будут вынуждены ждать, когда для них разблокируют дороги. По периметру территории, предназначенной под место будущего сражения, нужно создать дополнительные рубежи полевой обороны, уже занятые войсками, которые предстоит перебросить из ближних внутренних секторов вашей страны. Ведь мобилизация идет по плану относительно того, что описано в Синей Книге; у нас уже имеется экономия в несколько армий.

– Экономия в несколько армий – это хорошо, – хмыкнул вождь, – и ваш план, несомненно, являющийся вершиной имперской тактики и чудом вашего темноэйджеловского расчета, тоже неплох. Но дело в том, товарищ Ватила, что мы хотели бы без всяких хитростей вообще не допустить прорыва нашей обороны по Днепру германскими войсками. Ведь чем сложнее и отточеннее план, тем больше его успех зависит от добросовестности и квалификации командиров дивизионного, полкового и даже батальонного звена, – а по этим качествам наша Рабоче-Крестьянская Красная Армия пока еще изрядно уступает вашим имперским войскам. Мы пока способны навести порядок на фронтах и еще немного в армиях, а до того, что ниже, у нас пока не дошли руки. Кроме того, прорыв фронта вражескими войсками может создать сильный деморализующий эффект, особенно опасный именно сейчас, когда люди только-только поверили в то, что с вашей помощью мы уже переломили ситуацию и вот-вот погоним врага обратно.

– Да, – согласилась со Сталиным Малинче Евксина, – деморализующий эффект от такого решения будет существенным. Несмотря на неизбежную победу в сражении, люди начнут говорить, что мы, имперцы, бросили советские войска и ради своих тактических расчетов обрекли их на неминуемую гибель. И даже если мы будем разъяснять действительное положение вещей, делу это не поможет. Уже сейчас по обществу идут разговоры о том, что мы хотим вернуть старую империю и снова посадить людям на шею прежних угнетателей-бездельников: графов, князей и баронов и, главное, полностью дискредитировавшую себя семью императоров Романовых. Помимо всего прочего, это плохо влияет на боеспособность войск, поэтому не хотелось бы сейчас каких-либо военных авантюр, расшатывающих моральный климат народа.

Берия протер стекла своего пенсне платком и, повернувшись к Сталину, сказал по-грузински:

– Сейчас мы, Коба, вместе с имперскими товарищами пытаемся разобраться, откуда взялись такие слухи… и получается нехорошо. Кроме известных тебе товарищей, сильно обеспокоенных смертью Клоуна, следы, как и следовало ожидать, ведут в Берлин и даже в Лондон. Нашим сегодняшним и завтрашним врагам будущая империя, как бы она ни называлась, нравится даже меньше, чем фрондерам из ЦК.

– Понятно, Лаврентий, – сухо кивнул Сталин и, повернувшись к изображению главного тактика «Полярного Лиса», сказал: – Скажите честно, товарищ Ватила, есть ли у нас возможность за оставшийся месяц создать на основном рубеже такую неприступную оборону, чтобы враг кидался на нее как пес на забор, и каждый раз срывался вниз? Неужели это невозможно, ведь у врага, благодаря вам, практически нет больше авиации и его командование весьма ограничено в ведении разведки; у нас же все нормально и с тем, и другим. Вот и сейчас о переброске двух вражеских корпусов мы узнали еще до того, как тронулся в путь первый эшелон. Разве наша армия при вашей поддержке, имея еще месяц на совершенствование обороны, не сумеет создать такого прочного рубежа, который окажнтся непреодолим для германских полчищ, сколько бы солдат, танков, орудий и минометов враг ни собрал для наступления?

Ватила Бе на некоторое время задумалась, в уме просчитывая варианты, потом сказала:

– Все дело в том, что у нас на «Полярном Лисе» исчерпаны запасы управляемых плазменных боеприпасов, и их пополнение при помощи корабельных мастерских – процесс не быстрый. Особенно если учесть, что они, эти самые мастерские, сейчас по большей части работают по заказам ваших ученых и промышленности, изготавливая приборы и машины, которые здесь не сможет изготовить больше никто другой. А без достаточного количества управляемых боеприпасов вопрос истребления полутора тысяч вражеских танков, которые с упорством маньяков будут лезть на вашу оборону, не решается. Ваша противотанковая артиллерия пока не способна решить эту задачу. Во-первых – имеющиеся у вас орудия способны поражать вражеские средние танки только на короткой дистанции; во-вторых – их слишком мало; в-третьих – они организованы так, что чаще всего оказываются не там, где надо. Враг всегда наносит концентрированные удары, обрушивая мощь целого моторизованного корпуса на позиции всего одной стрелковой дивизии. Восемнадцать легких противотанковых пушек против трехсот-четырехсот вражеских танков не имеют шанса остановить вражеский натиск. Чтобы решить эту проблем, необходимо иметь мощные, хорошо вооруженные и подвижные противотанковые части, которые всегда оказывались бы там, где возникает необходимость. Для этого управление ими должно быть сосредоточено не в руках командиров дивизий, корпусов и даже армий, а в руках старших тактиков, командующих целыми фронтами. Но у вас таких артиллерийских частей нет, и в ближайшем времени не предвидится.

– Перед войной, – сказал Сталин, – у нас были отдельные противотанковые бригады – как раз окружного, то есть фронтового подчинения, но практика не подтвердила их высокой эффективности…

– Поскольку я хорошо изучила этот вопрос, то позвольте с вами не согласиться, товарищ верховный главнокомандующий, – парировала Ватила Бе. – Во-первых – там, где такие бригады оказались перед фронтом атакующих вражеских танков, их деятельность оказалась весьма эффективной. Но по большей части ваше командование сильно ошибалось с оценкой направления вражеского удара, и тогда противотанковые части оказывались там, где у дейчей вовсе не было никаких танков. Во-вторых – так же, как и механизированные корпуса, противотанковые бригады подвергались разделению на части, изъятию автотранспорта и тяговой силы, а также зачастую оказывались без топлива и боеприпасов. В-третьих – тут скорее не подтвердилась эффективность вашего довоенного командования, которое неправильно определяло направления вражеских ударов и зачастую распыляло силы, стремясь одной бригадой решить множество несвойственных ей задач. К тому же пушки в этих бригадах были не специализированными противотанковыми, а приспособленными для этого дела зенитками, – а это тоже сыграло свою роль… Зенитные орудия имеют слишком большие габариты, их трудно замаскировать, а окоп для них требуется почти такой же, как и для танка, при том что танки, даже самые старые, имеют хорошую проходимость на местности вне дорог, а зенитные орудия, наоборот, самую плохую.

– Возможно, вы, товарищ Ватила, и правы, – довольно резко ответил Сталин, – но в данном случае это не имеет большого значения. Делайте что хотите, но немец не должен пройти на восток дальше того рубежа, где он находится ныне. Это не обсуждается. Никаких вражеских прорывов к Смоленску быть не должно, как и самих прорывов фронта. Если вам все так доподлинно известно, то сделайте все, чтобы предотвратить такое развитие событий!

Ватила Бе снова погрузилась в мысленные расчеты, но длилось это недолго.

– Вариант развития событий, при котором ваше распоряжение будет выполнено, вполне возможен, – через некоторое время сказала она. – Для этого необходимо в кратчайшие сроки собрать в один кулак всю противотанковую и приравненную к ней артиллерию, еще не задействованную в отражении нашествия дейчей, и сформировать смешанные противотанковые артиллерийские бригады. Оборона от вражеских танков должна осуществляться на трех рубежах. Первый рубеж составят легкие противотанковые пушки калибра сорок пять миллиметров. Эти орудия будут находиться на линии первых пехотных траншей и бить по врагу в упор, с дистанции от ста до трехсот метров, и поэтому их расчеты можно будет награждать посмертно еще до того, как они откроют огонь. Там же должны располагаться расчеты тяжелых противотанковых ружей (когда их окончательно разработают), ручных реактивных гранатометов и огнеметов. Во втором эшелоне на дистанции в полкилометра-километр от пехотных траншей будут находиться более-менее современные пушки калибра семьдесят шесть миллиметров. Желательно, чтобы это были длинноствольные Ф-22[1] (которые для этого нужно собрать со всей страны СССР), а не более короткоствольные УСВ. И на третьем рубеже, от километра и далее, следует расположить зенитные пушки калибром в восемьдесят пять миллиметров и сто семи миллиметровые корпусные орудия – находясь в относительной безопасности от вражеского огня, они будут простреливать насквозь все поле боя. Еще каждая из таких бригад, помимо трех артиллерийских полков, обеспечивающих плотное эшелонированное прикрытие от вражеских танковых ударов, должна получить по два стрелковых батальона с тяжелым вооружением, чтобы отбивать поползновения вражеских солдат на артиллерийские полки второго и третьего эшелонов, а также по дивизиону тяжелых зенитных пулеметов. Эти дивизионы либо прикроют артиллерийские позиции от действий вражеской авиации, если она появится, либо составят подспорье в истреблении вражеской легкой бронетехники.

На какое-то время изображение Ватилы Бе в голографическом проекторе сменилось изображением генерала армии Жукова.

– Скажите, товарищ Ватила, – спросил командующий Западным фронтом, – а почему вы не упомянули об автоматической зенитной пушке калибром тридцать семь миллиметров, которую перед войной в обязательном порядке включали в состав артиллерийских бригад противотанковой обороны?

– А потому, – ответила та, – что, исходя из характеристик своей бронебойности, эти орудия должны располагаться вместе с пушками калибра сорок пять миллиметров прямо на рубеже пехотных траншей, а исходя из их габаритов и проходимости, их стоит размещать на втором или даже третьем рубеже противотанковой обороны. В первом случае, громоздкие и малоподвижные, они станут легкой мишенью для ответного огня вражеских танков, а во втором варианте их огонь будет опасен только для самой легкой бронетехники дейчей. Я думаю, что по одному дивизиону такие зенитные пушки можно включать в средние и тяжелые артиллерийские полки, в то время как тяжелые зенитные пулеметы будут выдвинуты на первый рубеж обороны. Но это по возможности, а не в обязательном порядке, поскольку появления в воздухе вражеской авиации мы не допустим.

– Очень хорошо, товарищ Ватила, – кивнул Сталин, – а теперь скажите, какую численность должны иметь ваши противотанковые бригады и какого их количества будет достаточно для того, чтобы гарантировать устойчивость нашей обороны?

Изображение Ватилы Бе вполне по-человечески пожало плечами.

– Насколько нам известно из Синей Книги и других источников, – последовал ответ, – при прорыве обороны дейчи стремятся создать плотность в пятьдесят-шестьдесят танков на километр фронта. При этом для мотокорпуса ширина прорыва оказывается в пять-шесть километров, а осью наступления является шоссейная магистраль или, в крайнем случае, проселок, лишь бы он был проходим для грузовиков, которые пойдут вслед за танками. Лето этого года у вас выдалось сухим и жарким, так что немецкие танкисты, прорвав фронт, могут ездить где хотят и как хотят. Но это обстоятельство не должно вас заботить – когда будет нужно, мы сумеем устроить Великий Потоп локального масштаба. Цивилизация нашего уровня, как само собой разумеющееся, владеет технологией управления погодой, а устроить дождь там, где его не было – это примерно на порядок проще, чем прекратить ненужные нам дожди[2].

Верховный переглянулся с Молотовым. На территории СССР достаточно таких мест, где дополнительные дожди было бы неплохо вызывать и без всяких немцев, в чисто народохозяйственных целях. Почти половина всех советских пахотных земель из-за возможных засух находится в зоне рискованного земледелия.

А Ватила тем временем продолжала:

– А теперь, товарищи, давайте поговорим о предполагаемой численности артбригад ПТО. Исходя из пределов управляемости, легкий артиллерийский полк первого эшелона должен состоять из двух двенадцатиорудийных дивизионов противотанковых орудий калибром сорок пять миллиметров и одного дивизиона из шестнадцати тяжелых пулеметов ДШК. Пехотное прикрытие артиллерии первого эшелона будут осуществлять солдаты сидящих в траншеях линейных частей. Средний артиллерийский полк второго эшелона, должен состоять из двух дивизионов пушек Ф-22 или УСВ по двенадцать орудий, одного зенитного дивизиона в двенадцать автоматических зениток калибра тридцать семь миллиметров и стрелкового батальона пехотного прикрытия. То есть эти полки сами по себе являются вторым рубежом обороны против врага, прорвавшего первую линию – неважно кто это будет: танки или пехота. Тяжелый артполк третьего эшелона должен состоять из одного дивизиона сто семи миллиметровых пушек, двух дивизионов зенитных орудий калибром в восемьдесят пять миллиметров, одного зенитного дивизиона автоматических зениток калибра тридцать семь миллиметров и стрелкового батальона пехотного прикрытия. Дополнительно ко всем этим трем полкам в состав артбригады ПТО должен входить минно-саперный батальон, чтобы он мог строить дейчам козни по своей части. Обширные противотанковые минные поля и мощные фугасы в особо избранных местах заставят немецких танкистов острее почувствовать ценность собственной жизни…

– Борис Михайлович, – спросил Сталин маршала Шапошникова, – а вы что скажете по поводу предложенного штата?

Изображение Ватилы Бе в голопроекторе сменилось изображением прославленного советского маршала и начальника Генерального Штаба. А все из-за волшебных слов «Борис Михайлович», сказанных Верховным Главнокомандующим.

– Мы с товарищем Ватилой, – сказал Шапошников, – уже обсуждали этот вопрос, и результат этого обсуждения вам и был сейчас представлен. Если задача ставится не просто «нанести потери и задержать продвижение», а «отразить и уничтожить» – то такой штат противотанковой артбригады при соблюдении правильной плотности расположения таких бригад по фронту вражеского прорыва будет наилучшим из возможных. Хороший такой темноэйджеловский фанерный пирожок с начинкой из сапожных гвоздей и битого стекла… Готу и прочим геррам генералам непременно понравится, особенно если куснут они его широко открытым ртом, как наш мягкий хлебушек.

– Теперь весь вопрос в том, – задумчиво сказал Сталин, – какую плотность расположения противотанковых артбригад товарищ Ватила считает необходимой и достаточной для создания устойчивой обороны на направлениях основных вражеских ударов?

– Товарищ Верховный главнокомандующий, – сказала та, напустив на себя строгий «учительский вид», – наш расчет строится из того, что с началом наступления каждый из четырех моторизованных корпусов дейчей всей силой навалится на одну вашу стрелковую дивизию. А если говорить точнее, то на два соседних полка из разных дивизий и желательно из разных армий. Удар встык – любимый прием тактиков дейчей; и именно в таких местах, заранее выявленных при помощи нашей разведки, необходимо усиление в виде бригад противотанковой обороны РВГК. Чтобы ваш стрелковый полк мог выдержать удар танковой дивизии дейчей, его следует подкрепить как минимум двумя противотанковыми бригадами РВГК, а также соответствующим количеством маршевых пополнений, которые будут замещать убитых или раненых солдат и командиров. Пока дейчи не угомонятся и штабелями не улягутся гнить перед вашими окопами, в первой линии ваших сражающихся войск боевой состав может смениться один или два раза. Таким образом, если считать по минимуму, при наличии у противника в строю восьми танковых дивизий, сведенных в четыре моторизованных корпуса вам будет необходимо сформировать шестнадцать противотанковых бригад РВГК. И это минимум. Если учитывать возможность разных непредвиденные обстоятельства, то число таких бригад нужно увеличить до двадцати четырех…

Сделав увесистую «мхатовскую» паузу, Ватила Бе закончила свой монолог.

– Как вы думаете, товарищ Верховный Главнокомандующий, – веско произнесла она, – сумеют ли ваши подчиненные всего за месяц, пока дейчи собираются в очередной эпический поход на Восток, сформировать эти противотанковые артбригады, провести с ними боевое слаживание, перебросить их в район предполагаемого вражеского прорыва и разместить на оборудованных позициях – да так, чтобы при не опоздать при этом к назначенной не нами дате? А ведь только указанное мной количество таких противотанковых бригад, находящихся в непосредственном подчинении Верховному Главнокомандующему, обученных, слаженных и заблаговременно размещенных в оборудованных позициях на направлениях основных вражеских ударов, вкупе с тяжелыми гаубичными артполками, предназначенными для контрбатарейной борьбы, смогут остановить вражеский натиск и похоронить атакующих дейчей перед окопами вашей пехоты. В любом другом варианте благоприятный исход для ваших войск не гарантирован, и нам опять, – как говорят у вас, на коленке, – придется мастерить какой-нибудь чудо-план, чтобы превратить хаос и сплошное безобразие хоть в какое-то подобие победы. А платить за все это своей кровью будут ваши солдаты, которые есть настоящие герои и достойны много лучшего отношения к себе.

В кабинете вождя наступила томительная тишина. Задача, с учетом еще непреодоленного бардака, оставшегося в РККА после Тимошенко (а местами даже после Ворошилова) была невыполнимой, причем даже не с материальной стороны. Артиллерийских орудий нужных марок с обученными расчетами, еще не задействованных в боевых действиях, хватило бы и на пятьдесят таких противотанковых бригад. Вопрос был в организации: в кратчайшие сроки требовались решить, откуда снять эти пушки, затем оформить все необходимые документы и перебросить по зеленой улице в район будущего сражения. Если учесть, что некоторые батареи или даже целые дивизионы будут ехать с Кавказа, Урала или даже из Средней Азии, на все это уйдет не меньше двух-трех недель. А когда в таком случае проводить формирование бригад, их боевое слаживание и хотя бы минимальную отработку задач на местности? А то получится как двадцать второго июня, когда в общем и среднем сил вроде бы достаточно, но ничего еще не готово, никто ничего не понимает, где-то еще не назначены командиры дивизионов и полков, по причине чего каждая отдельно взятая батарея начинает воевать в силу собственного разумения… Ничего хорошего из этого получиться не может.

– Есть мнение, – наконец сказал Верховный, – что всему этому делу необходимо присвоить наивысший приоритет срочности. Вы, товарищ Василевский, в трехдневный срок должны определить, из состава каких стрелковых и танковых дивизий во внутренних округах мы наиболее безболезненно сможем изъять артиллерийские батареи и, быть может, даже целые дивизионы с готовой оргструктурой и командирами. Я имею в виду в первую очередь сорокапятимиллиметровые противотанковые пушки и дивизионные орудия калибром семьдесят шесть миллиметров. Зенитно-артиллерийские полки, вооруженные орудиями калибра восемьдесят пять и тридцать семь миллиметров, берите прямо из Московской зоны ПВО, немедленно грузите в эшелоны и по зеленой улице направляйте в Смоленск. Пока в небе присутствуют истребители с «Полярного Лиса», о существовании люфтваффе можно попросту забыть, поэтому на фронте эти зенитные пушки будут гораздо нужнее.

– Так точно, товарищ Сталин, – ответил Василевский, записав в блокнот поручение вождя, – все будет исполнено точно в срок и даже раньше.

– Очень хорошо, – кивнул Сталин, тоже сделавший пометку в своем блокноте. – После того как необходимые для изъятия подразделения будут определены, туда с предписаниями должны вылететь офицеры генштаба. Товарищ Ватила, только ваши имперские шаттлы и бомбардировщики смогут самым быстрым способом перебросить личный состав и матчасть из отдаленных уголков нашей страны в район проведения Смоленской оборонительной операции. Ведь, насколько я понимаю, у ваших бомбардировщиков имеется возможность перевозить в своих бомболюках не только бомбы, но и другие грузы?

– Разумеется, товарищ Верховный Главнокомандующий, – согласилась Ватила Бе, – вы только скажите, а еще лучше, покажите нашим серым, что нужно перевезти – и они тут же соорудят соответствующую подвеску, лишь бы это «что-то» влезло в габариты бомбоотсека.

Вождь сухо кивнул.

– Именно поэтому, – сказал он, – я и приказал самую габаритную технику отправить по железной дороге из Москвы, а вот остальное нужно собирать по всей стране. Но с вашей помощью мы сумеем сэкономить две, а то и три недели. Но это еще не все. Для подстраховки, в качестве резервного варианта, мы примем и ваш первоначальный план, – его исполнением займется товарищ Рокоссовский. Для этого подчиненную ему тринадцатую армию следует скрытно вывести из Бобруйского выступа и разместить на смоленском направлении в глубине обороны. Там же разместятся наши новосформированные танковые бригады товарищей Борзилова, Лизюкова, Катукова и Ротмистрова. Товарищ Рокоссовский, на вас ложится особая ответственность. В том случае, если немцы все же прорвут фронт, вы получите все необходимые полномочия, приравненные к полномочиям командующего фронтом – для того, чтобы осуществить резервный, а на самом деле первоначальный, план товарища Ватилы Бе. Подчиненные вам войска должны отрезать германские подвижные соединения от пехоты и снабжения и наголову их разгромить (как уже был разгромлен зарвавшийся нахал Гудериан), а потом с помощью подошедших резервов нанести поражение и остальным вражеским войскам на Смоленском направлении. Вам все понятно, товарищ Рокоссовский?

– Так точно, товарищ Сталин, – ответил Рокоссовский, – все.

– Тогда, товарищи, – кивнул вождь, – цели определены, задачи поставлены, поэтому за работу! А ты, Лаврентий и ты, Вячеслав, останьтесь. Есть еще один важный разговор.

Там же, несколько минут спустя.

Сначала отключился голопроектор для телеконференций, потом кабинет покинули генерал Василевский и Малинче Евксина; и вот там остались только вождь и два его старых соратника.

– Итак, – сказал Сталин, кроша в трубку папиросу «Герцоговина Флор», – мы подошли к моменту, когда можно подводить некоторые предварительные итоги. И, если верить имперской разведке, они таковы, что кувырком полетел не только германский план Барбаросса. К нам так и не прилетел посланец президента Рузвельта Гарри Гопкинс, который должен был договариваться о ленд-лизе. И знаете, что мне ответила товарищ Малинче, когда я спросил ее, что бы это могло значить?

– Наверное, – ответил Молотов, – она сказала, что Советский Союз теперь пугает американских империалистов ничуть не меньше, чем Гитлеровская Германия?

– Верно, Вячеслав, – кивнул Сталин, – после того как мы официально объявили о подписании с товарищами из Галактической Империи соглашения о присоединении, многих в Британии и за океаном охватило, мягко выражаясь, беспокойство. Встревожился и наш восточный сосед. Самураям становится неуютно при мысли о том, что мы можем с ними сделать после того, как покончим с Гитлером. А что мы с ними покончим, ни у кого сомнений нет, даже в Токио.

– Постой, Коба, – спросил Молотов, – а откуда товарищу Малинче известны такие подробности? Мы, конечно, получаем кое-какую информацию по дипломатическим каналам, но я бы не стал утверждать, что знаю, о чем думают самураи.

– Дело в том, – сказал вождь, – что с того момента, когда «Полярный Лис» прибыл к Земле, имперские товарищи на полную мощность задействовали весь свой комплекс разведывательной аппаратуры. Для начала это было необходимо их военным для того, чтобы планировать собственные операции и ставить в известность нас о местоположении вражеских и наших частей…

– Есть сведения, – сказал Берия, – что многие командующие фронтами были крайне удивлены тем фактом, что ты, Коба, владеешь положением их войск даже лучше, чем они сами.

– И это тоже, – кивнул вождь и, чиркнув спичкой, в две затяжки раскурил трубку, – но еще больше их удивило бы то, что я знаю, кто из них добросовестно заблуждается, а кто врет мне намеренно. Обманывать товарища Сталина может оказаться себе дороже. Так вот, данные, которые использует тактический планшет, это только часть информационного потока, поступающего от их разведывательной системы. Полный объем информации доступен только социоинженерам. По словам товарища Малинче, их военным тактикам все многообразие сведений требуется редко, но и тогда они обращаются за консультацией к социоинженерам. Например, тогда, когда определяют на чужой планете район высадки, где их массированный десант встретит наименьшее сопротивление и наибольшую поддержку у местного населения.

– Насколько я понимаю, – задумчиво сказал Берия, – у нас тут дело зашло гораздо дальше, чем обычный десант на чужую планету. Можно даже сказать, Коба, что они нас захватили без единого выстрела.

– Или мы их взяли, – пыхнул клубом дыма Сталин, – и тоже без единого выстрела. Все синяки и шишки достались только Гитлеру, ну и еще некоторым товарищам, которые нам совсем не товарищи. Ты сам посуди, Лаврентий: выгода-то для нас взаимна. Без нас им здесь вряд ли кто-нибудь будет подчиняться, при том, что со своим немарксистским социализмом они не смогут ужиться ни с классическими капиталистами Европы и Америки, ни с японскими самураями, ни с нацистами Гитлера. Товарищ Малинче сказала, что как только при подлете к Земле они включили свою разведывательную аппаратуру, стало ясно, что в качестве исходного материала для построения их империи подходит только Советский Союз, остальные же общественно-политические формации годятся только под снос. А мы без них понесем слишком большие потери, что в результате заставит нас пойти на поклон к нашим злейшим врагам – британским и американским капиталистам. Вы оба имеете допуск к Синей Книге и должны помнить, сколько времени продлилась дружба между Советским Союзом и британо-американским альянсом после того, как гитлеровская Германия и самурайская Япония оказались разгромлены и польза от такого альянса стала неочевидной. ТОГДА прошло не более двух лет с момента победы над общим врагом, а былой дружбы как не бывало. Так, может, это и хорошо, что мистер Гопкинс не спешит в Москву уговаривать нас вступить в их Атлантический пакт? Есть мнение, что если дружба с англосаксами такая скоропортящаяся штука, то нам не стоит и пытаться ее начинать. Да что там далеко ходить: мы же помним их так называемое моральное эмбарго – американцы установили его против СССР за то, что он осмелился воевать с их марионетками белофиннами.

– Не знаю, не знаю, Коба, – с сомнением произнес Берия, – справимся ли мы своими силами. Товарищи ученые и инженеры из Остехбюро, работающие над достижением технологического прорыва, буквально завалили меня заявками на приборы, оборудование и американские высокоточные станки. У нас самих такое пока не производят. Ремонтные мастерские «Полярного Лиса» имеют свои ограничения. Во-первых – они неспособны воспроизвести крупногабаритные изделия; во-вторых – в основном мы им заказываем штучные приборы и малогабаритные станки с применением полного набора имперских технологий; для серийного производства их оборудование на корабле просто не предназначено и, к тому же в значительной степени оно работает по непосредственным военным заказам.

– Почти весь необходимый ассортимент оборудования, – задумчиво произнес Молотов, – имеется в Европе – по большей части в Германии и отчасти в Чехии и Франции…

– Поэтому, – твердо сказал вождь, – мечты господина Гитлера о войне до последнего немца так и должны остаться мечтами. Европа и, в частности, Германия, нужны нам целенькими, с неразрушенным промышленным потенциалом, а также живым и здоровым населением. А потом – кто не с нами, тот против нас. И тогда с учетом технологического и морального превосходства получится война малой кровью на чужой территории.

– Так что же это получается, Коба, – спросил Молотов, – возврат к идее Мировой Революции, от которой ты уже успел отказаться?

– Ничего ты не понял, Вячеслав, – вздохнул Сталин, – я отказался от нереалистичной идейки о том, что европейский пролетариат восстанет и скинет своих угнетателей. Для этого в Европе слишком слаба классовая солидарность и велико желание каждого отдельного пролетария в один прекрасный день превратиться хотя бы в мелкого буржуя. Ну какое в таком случае может быть общенародное восстание и пролетарская революция, если европейские пролетарии считают справедливым любой шаг, который приближал бы их к заветному статусу буржуа, и вся их борьба сосредоточена вокруг более справедливого распределения доходов от ограбления заморских территорий? Наглядным примером тому служит история гитлеровской Германии, где критически большое количество рабочих и крестьян пожелали стать помещиками и капиталистами за счет разрушения и ограбления СССР. Они были глухи к голосам, призывающим их к классовой солидарности, но начинают воспринимать пропаганду имперских товарищей, которые говорят им только две вещи: «Берегись, я иду» и «Сдавайся или умри». Никто из них не хочет драться насмерть за свои идеалы, достойные только грабителей и убийц. Именно поэтому я вернулся к идее Мировой революции после того, как появилась возможность привнести ее в Европу на штыках победоносной Красной Армии. Теперь тебе понятно, что в любом другом случае эта идея была бы нежизнеспособна?

– Да, понятно, – кивнул Молотов и тут же спросил: – А как ко всему этому относятся имперские товарищи? Насколько я понимаю, их имперский социализм довольно густо приправлен самым махровым капитализмом.

– Имперские товарищи, – ответил вождь, – каперанг Малинин, Ватила Бе и Малинче Евксина целиком со мною согласны и отнеслись к этому плану с одобрением. Сроки, отведенные на завершение этапа внутрипланетных войн и начала строительства всеобщего государства трудящихся, у них весьма короткие…

– Да уж, – усмехнулся Берия, – наша пресловутая мировая буржуазия, наверное, и не подозревает, какие веселые события ждут ее в ближайшее время. Из хозяев жизни – в лучшем случае в пеоны. Кто-то заплатит за все, лишившись большей части капиталов, а кто-то – и самой жизни. При этом неумолимые социоинженеры будут решать, кто и где будет жить, чем заниматься и во что верить. Ведь если я правильно понял имперских товарищей, то сразу после нашей окончательной победы всю землю ждет еще одна индустриализация, технологический рывок, сопоставимый только с переходом от первобытнообщинного строя к развитому социализму.

– На самом деле, – буркнул Сталин, – у буржуазного строя гораздо больше общего с рабовладением. И там, и там рабочий – это говорящее орудие без всякой человеческой индивидуальности. Феодализм на фоне буржуазного строя и то выглядит более человечным. На да ладно. Как я уже говорил, как раз-таки мировая буржуазия уже вовсю подозревает, что за нею пришли. Красная пятиконечная звезда и русская надпись на борту имперского крейсера не оставляют у них в этом никаких сомнений. Но главное даже не в красной звезде. Можно говорить на одном и том же языке и воевать под одними и теми же красными знаменами, но быть при этом самыми непримиримыми врагами. И так тоже бывает. В Испании последователи господина Троцкого войне с франкистами предпочли ударить Республике в спину. Поэтому главное в том, что из четырех крупнейших держав, явно или неявно сражающихся за господство над миром, имперские товарищи выбрали в союзники именно первое в мире государство рабочих и крестьян, а не Соединенные Штаты Америки, Великобританию, гитлеровскую Германию или самурайскую Японию. К тому же наследники покойного доктора Геббельса криком исходят на радио, голося об угрозе западной цивилизации со стороны ужасных демонических пришельцев из космоса, которые скоро будут живьем варить себе на завтрак маленьких розовых европейских младенцев. И это при том, что сами германские фашисты такие твари, что ради освобождения жизненного пространства для своей нордической расы готовы убивать людей сотнями тысяч и миллионами. И эта пропаганда находит отклик, в том числе и за океаном, тем более что официально Америка с Германией не воюет и после периода некоторых ограничений, выпавшего на начало войны с СССР, гитлеровская пропаганда распространяется вполне свободно. И результат этой свободы – налицо. Товарищ Малинче говорила, что в последнее время глобальное психосканирование Земли, которое они ведут в постоянном режиме, стало показывать существенные изменения в состоянии психоэнергетической оболочки нашей планеты.

– Погоди, Коба, – поднял руку Молотов, – шо це таке психоэнергетическая оболочка и можно ли ее пощупать? Нет ли здесь какого-либо шарлатанства, противоречащего материалистическому представлению о мире?

– Вячеслав, – с ехидцей произнес вождь, – электричество тоже не видно невооруженным взглядом, но оно вполне материально. Рискнешь ли ты щупать попавшийся тебе на дороге оголенный провод, только чтобы проверить факт его наличия? То-то же! Товарищ Малинче говорит, что чем больше людей живут поблизости друг от друга, а также чем больше эти люди развиты и чем интенсивнее их общение, то тем гуще над тем местом психоэнергетическое поле. Сканеры имперского крейсера обладают достаточно хорошей разрешающей способностью и могут в толпе людей выявить одного с нужными психическими характеристиками, или, наоборот, получить характеристики некоего усредненного настроя психики большой группы людей в каком угодно масштабе, вплоть до целого государства. Так можно измерить настроения народа.

– Понятно, – кивнул Берия, – лучше заранее обнаружить очаг недовольства и принять соответствующие меры, чем потом подавлять уже разгоревшийся вооруженный мятеж.

– В общем правильно, Лаврентий, – кивнул вождь, – хотя товарищ Малинче сказала бы, что у тебя несколько примитивное восприятие того, для чего имперские власти проводят тотальное психосканирование своих планет. Но вернемся к нашим делам. Так вот, если рост позитивной мотивации у народов Советского Союза, а также увеличение уровня пессимизма и чистой злобы на территории Германии были нами вполне ожидаемы, то другие данные, – те, что мы получили при сканировании территорий крупнейших буржуазных стран, еще не вовлеченных в мировой конфликт, – заставляют нас задуматься. Как я уже говорил, с момента как наша армия стала одерживать неожиданные победы на территории Британских островов и Соединенных Штатов Америки, нас стали опасаться, и постепенно эти опасения переходят в страх. В Британии, находящейся под непосредственным ударом Гитлера, эти явления слабее, в Америке сильнее. Кроме того, Америка, и с запада и с востока прикрытая от потенциальных врагов двумя океанами, впервые почувствовала себя уязвимой. Имперским товарищам, действующим со своего крейсера на околоземной орбите, абсолютно безразлично, в какой части планеты расположена их цель. Ровно с той же эффективностью, как и в Слоним-Ивацевичской операции, они могут действовать в районе Лондона, Вашингтона или Чикаго. Страх – это плохое чувство, оно может толкнуть на совершение непоправимых глупостей как отдельных людей, так и целые государства. Правда, мы не думаем, что Британия или Америка выступят против нас в союзе с Гитлером. Это исключено. Для большей части их правящего класса это лютый враг страшнее коммунистов. Но если Гитлер вдруг умрет, а его преемник на сто восемьдесят градусов изменит политику по отношению к евреям, то не исключено, что все капиталистические страны, включая Японию, выступят против нас единым строем. Но пока Гитлер жив, это невозможно, поэтому дураков будут искать на стороне, например в Японии. Самураи, правда, тоже себе на уме. Сейчас они увязли в войне с Китаем, – и эта война, вязкая и липкая как смола, все никак не хочет кончаться. Китайцы плохие солдаты, особенно когда не особо отчетливо понимают, за что воюют, но их очень много, к тому же в Китае тоже есть коммунисты – а они дерутся яростно, не щадя своей жизни, как это и положено борцам за дело Маркса-Энгельса и товарища Ленина…

Берия с сомнением покачал головой.

– Самураи – они, конечно, по-своему безумны, – сказал он, – но не думаю, чтобы они сейчас приняли решение напасть на нашу страну. И дело тут даже не в осторожности и угрозе разгрома. В настоящий момент им отчаянно нужна собственная нефть, а ее не добыть при нападении на Советский Союз. Нефтяные месторождения имеются в британских и голландских владениях в Ост-Индии. Голландия уже год как прекратила свое существование, а Британия уже ведет тяжелую войну в Европе. Удар на Дальнем Востоке со стороны японцев будет для нее тяжелым, почти смертельным испытанием…

– Неизвестно с чего, – сказал Молотов, – в Токио свято уверены, что их нападение на Ост-Индию быстро повлечет за собой вступление в войну США, и эта уверенность в неизбежности японо-американской войны может стать причиной подготовки плана превентивного нападения на американские базы на Тихом океане, что будет для Японии форменным самоубийством.

Берия скептически хмыкнул и сказал:

– Причина японской уверенности в неизбежности нападения на них американцев понятна и исходит она (или, точнее, исходила) от самого Рузвельта, которому отчаянно нужна война, чтобы вывести Америку из самоизоляции, куда ее загнала доктрина Монро. Сам он объявить войну не сможет ни при каких обстоятельствах, потому что Конгресс, переполненный изоляционистами, тут же наложит на это решение вето. Нападение японцев на одну или несколько американских баз – единственный способ выпустить Америку из ее самоизоляции, как засидевшегося цыпленка из яйца. Но в последнее время, как нам стало известно, Рузвельт заколебался в правильности такого шага. Совсем недавно, уже после введения полного эмбарго на поставки нефти, японские представители получили предложения, от которого Япония, по мнению американцев, не сможет отказаться. Америка снимет нефтяное эмбарго, восстановит для Японии режим наибольшего благоприятствования в торговле и, быть может, даже расщедрится на ленд-лиз, лишь бы самураи забыли о поражении под Халкин-Голом и пошли священным походом на СССР и их союзников из космоса…

– Верно, Лаврентий, – кивнул Сталин и спросил: – Но тебе-то откуда это известно? Насколько я знаю, твои агенты так высоко не летают…

– Знаю я об этом оттуда же, откуда и ты, Коба, – ответил Берия, доставая из внутреннего кармана своего штатского пиджака имперский командирский планшет, – обзавелся этой штукой, когда занимался делом Павлова, так что теперь я читаю политические информационные обзоры Ипатия одновременно с тобой и их командиром каперангом Малининым.

– Хорошо, Лаврентий, – кивнул вождь, – теперь я буду иметь в виду, что ты информирован почти так же хорошо, как и я. А теперь давай вернемся к японцам. Я думаю, они понимают, что в случае войны против СССР их не спасет никакой американский ленд-лиз. Особенно если к тому моменту Германия будет уже разгромлена и капитулирует.

– А я думаю, – ответил Берия, – что пока они это только подозревают. Твердой уверенности у них нет, а выбор делать надо. Запасы нефти в Японии непрерывно тают, и до тех пор, пока они не закончились, японцам надо либо добиться отмены американского эмбарго, либо завоевать так необходимые им нефтяные месторождения. И выбор с их точки зрения почти равнозначный. И тут самоубийство, и там тоже самоубийство. Но есть одно маленькое «но». Американцы Японию от ярости «Полярного Лиса» защитить не сумеют, а вот «Полярный Лис» защитить их от американцев вполне способен. Но об этом в Токио тоже не столько знают, сколько догадываются, поэтому я думаю, что они будут ждать подтверждения своим догадкам. И таким подтверждением должен стать итог Смоленской операции. Сумеем мы разгромить врага и отобрать у него и инициативу – и японские посланцы, облеченные доверием своего императора, появятся на пороге этого кабинета с предложением мира и союза. Не сумеем добиться победы – и упустим уникальную возможность, и тогда японские самураи нападут на нас, подталкиваемые в спину всей американской промышленной мощью.

– И это тоже верно, Лаврентий, – согласился Сталин, – результат грядущего сражение будет для нас крайне важным. Но подготовиться к будущему визиту японских дипломатов нам тоже следует надлежащим образом, в первую очередь согласовав наши позиции с товарищем Малининым. Это он будет нашим главным козырем на предстоящих переговорах. Ты, Вячеслав, должен дожать японцев на военно-политической союз, со всеми вытекающими из этого факта последствиями. Так что готовься к этой работе самым настоящим образом…

После того как все ушли, Сталин подошел к рабочему столу и на некоторое время погрузился в работу. Из того, что было сказано в этом кабинете в последний час, могла выйти великолепная речь о международном положении. Но это уже без его участия. Ипатий, если дать ему задание, напишет на основе произнесенных в этой комнате слов талантливую речь, которую, если потребуется, сам же и зачитает на радио и телевидении.

Но товарищ Сталин решил последней услугой не пользоваться. Он сам не хуже Ипатия выступит перед объединенным заседанием членов ЦК и депутатов Верховного Совета, а потом радио разнесет ее по территории СССР и всего мира.

3 августа 1941 года, около полудня. Сталинградская область, поселок Прудбой, место формирования 4-й танковой бригады[3].

Командир бригады, полковник Катуков Михаил Ефимович.

Когда мы дрались с немцами под Клеванью (уже пешие, поскольку все наши танки сгорели в первом же бою), то могли только издалека любоваться на «белых защитников», рассекающих небеса на недосягаемой высоте. Они были наверху, а мы внизу. И лишь иногда то одна, то другая пара стремительных острокрылых машин, видимо, маясь от безделья, спускалась с небес, чтобы самоприцеливающимися снарядами, бомбами и раскаленными добела лучами отштурмовать вражеские позиции (раз уж немецкие летчики попрятались, не желая становиться легкой добычей). А как-то раз ночью на той стороне фронта мы наблюдали серию ярчайших вспышек и зарево на полнеба. И только потом стало известно, что это таким образом прекратила свое существование перебрасываемая к фронту моторизованная дивизия СС, которая уже на следующее утро должна была перейти в наступление на нашем участке. В те дни я еще не догадывался, что совсем скоро передо мной откроются такие тайны, о которых я прежде не мог и мечтать, потому что даже не догадывался об их существовании.

Потом на позициях нас сменила свежая стрелковая дивизия, подошедшая из глубины страны, а мы, танкисты без танков и артиллеристы без пушек, погрузились в эшелон и отправились в глубокий тыл на переформирование. И приехали мы в поселок Прудбой, где все, что осталось от расформированной 20-й танковой дивизии, превратится, как нам сказали, в 4-ю танковую бригаду, нового облика. Казалось бы, была дивизия, а стала бригада – явное понижение в статусе; но на самом деле рост боевой мощи оказался весьма значительным. В двадцатой дивизии у нас не было ни одного современного танка, только БТ-5 и Т-26; а тут, кроме двух батальонов на Т-34 и КВ-1, в состав бригады входила тяжелая танковая рота на монструозных КВ-2. Как объяснил нам присланный в качестве инструктора старший лейтенант, участник боев под Борисовым, немецкие танкисты, едва завидев эти танки, начинают жидко гадить прямо под себя, и тогда главное – не поскользнуться на их экскрементах. В доказательство всего сказанного в один из вечеров личному составу был показан фильм, смонтированный из того, что наши фронтовые кинооператоры смогли снять во время боев за Борисов. И одним из фрагментов этого фильма был как раз расстрел в упор двумя танками КВ-2 атакующих колонной нескольких германских Т-IV. Ни одна тварь не ушла живой, а зрелище разлетающихся во все стороны обломков доставило нам немалое удовольствие.

Да что там КВ-2! Я даже сразу не узнал своих старых знакомых – танки БТ-7, которые поступили на вооружение разведывательных подразделений нашей бригады. Чьи-то безжалостные руки выдрали из них механизмы привода колесного хода, облегчив машину и превратив ее в чисто гусеничный танк, а также заменили обычные для БТ узкие ходовые катки и гусеницы на широкие[4] от Т-34. В результате давление на грунт снизилось до четырехсот грамм на квадратный сантиметр и сравнилось с тем, которое свойственно пешему солдату. Как раз то, что нужно для разведывательного танка. В болото я бы эту машину загонять не стал, а вот по сыпучим и прочим неустойчивым грунтам она движется прекрасно, с вполне приличной скоростью. Кстати, у немецких легких танков, используемых противником для разведки, гусеницы узкие – а значит, они будут застревать там, где с легкостью проходит разведывательный БТ-7.

Но не эти изменения в конструкции были главными. Вместо обычной для таких танков пушки калибром в сорок пять миллиметров из башен этих машин, облепленных плитками дополнительной защиты, торчали спаренные рыла новейших скорострельных авиапушек калибром в двадцать три миллиметра. В правую пушку планируется заряжать ленту, набитую бронебойными снарядами, а в левую – осколочно-фугасными. Огонь при этом можно вести как из двух пушек одновременно, так и из каждой по отдельности. Все зависит от типа обстреливаемой цели. Если это танки с пехотой на броне, тогда по врагу синхронно бьют сразу два ствола, а если только пехота или только танки, то один. Хотя бронебойными болванками по плотной массе пехоты тоже должно получиться интересно: все в клочья и брызги крови веером.

Но наибольшим потрясением для меня стала встреча с главным тактиком Ватилой Бе, а также техническим персоналом из так называемых «серых», которые ловкими руками быстро превращали наши танки в каких-то непонятных мутантов. История о том, как космический крейсер Галактической империи присоединился к священной борьбе Советского Союза против немецко-фашистских захватчиков, потрясла меня до глубины души. Сразу, едва прибыв к окрестностям нашей Земли, эти имперские товарищи выбрали сторону в этой войне и включились в нее со всем возможным энтузиазмом. Белые защитники в небе над нашими головами – это были это они, сражения под Слоним-Ивацевичами и за Минск – это тоже они; и даже бомбовый удар по Берлину, поубивавший множество нацистских бонз, совершила их эскадрилья тяжелых бомбардировщиков. Обычные на вид люди, темные эйджел, горхи, сибхи и многочисленные, гм, гибриды, в едином строю с советским народом отражают вражеское вторжение и объясняют дейчам, то есть немцам, как плохо они сделали, когда пошли за этим недоумком Гитлером.

Так вот – главный тактик крейсера товарищ Ватила Бе, которая в военном деле сведуща гораздо больше, чем многие наши генералы, у себя в империи носила звание капитана второго ранга (то есть подполковника), а у нас товарищ Сталин за выдающиеся успехи в разрушении планов врага присвоил ей сразу генерал-лейтенанта и назначил главным военным консультантом Генштаба.

– Разведчику обычная редко стреляющая танковая пушка как бы и ни к чему, – сказала она мне при обсуждении достоинств и недостатков нового разведывательного танка. – Столкновения с врагом если и произойдут, то будут очень скоротечными, и чаще всего противником ваших разведчиков будет либо вражеское передовое охранение, либо выставленные на прямую наводку противотанковые батареи, либо такие же механизированные разведывательные группы. И тут автоматическая пушка имеет существенное преимущество перед обычным танковым орудием, пусть даже и большего калибра. У дейчей в каждой танковой роте имеется разведывательный взвод из пяти легких танков, которые в наступлении должны следовать впереди своих подразделений, нащупывая соприкосновение с врагом. Пушка у них тоже мелкокалиберная и автоматическая, но она изрядно уступает вашей и по скорострельности, и по мощи снаряда; ну а бронирование на их танках-двойках – почти такое же, как и на ваших легких танках, даже еще не усиленных по защите. Вы их на встречных курсах с гарантией достанете с расстояния в километр, а они вас, если учесть накладную керамическую броню – не больше чем со ста метров, то есть практически в упор. В столкновении больших танковых масс преимущество получает тот, кто первым сможет лишить врага разведки и заставить действовать наугад. Никогда не забывайте о разведке и перепроверяйте информацию с командирского планшета действиями собственных разведвзводов. Тот, кто придерживается этого правила, помирает в почтенном для своего вида возрасте, в собственной постели, в окружении любящих родственников, а не молодым на поле боя, в кольце врагов. Но вы же, Михаил Ефимович, военный гений, и сами должны понимать, что к чему…

Последняя фраза, сказанная с милой улыбкой, обнажающей чуть заостренные зубы, ввела меня в недоумение и, можно сказать, шок. До этого момента я старался не замечать ни темно-серой (почти черной) кожи, ни роста «коломенская верста», ни тонкого хвоста с рыжеватой кисточкой на конце, но когда товарищ Ватила так запросто назвала меня военным гением, я остолбенел. Честно скажу, никогда не думал о себе в таком разрезе. Воевал – да, считаю, неплохо; труса не праздновал и глупостей не делал – но и только. Обычный чернорабочий войны – и тут раз вдруг, еще и «гений»…

И ведь кто меня назвал гением? Особа, которая, как мне уже было известно, в приграничном сражении в фарш покрошила, посолила, поперчила и употребила немецких генералов на завтрак вместе с омлетом. Это у нас на Украине положение было просто тяжелым, в Белоруссии же состояние дел нельзя было описать цензурными словами, без применения отборного мата. Но – раз-два-три – и наши прорывающиеся из окружения войска сначала сильно надавили в одном месте, а потом, внезапно изменив направление удара, плотно оседлали важнейшую вражескую линию коммуникаций и, несмотря ни на какие атаки германской пехоты и танков, удерживали ее до тех пор, пока было необходимо. И потом вдруг выяснилось, что план вражеского наступления сломал не генерал-лейтенант Болдин, который передавал в войска уже готовые решения, а вот эта самая особа… Одним движением бровей она отправила в сортир многомесячный труд германских штабистов, выиграв для СССР драгоценные первые недели внезапно начавшейся войны.

– Я вас не понимаю, товарищ Ватила, – сказал я, нервно одергивая гимнастерку. – На самом деле я не гений, а обычный советский командир, старающийся делать свое дело наилучшим образом.

– Успокойтесь, Михаил Ефимович, – сказала она. – Я знаю, что вы еще только учитесь, но уже сейчас, если бросить вашу бригаду в настоящее дело, за ручку вас водить не понадобится, достаточно будет обозначить общее направление и только изредка давать советы. А еще вы способны самостоятельно находить нестандартные решения. Вот увидите – впереди у вас большое будущее, почти такое же большое, как у вашего бывшего командира товарища Рокоссовского. Вот уж с кем легко было работать, достаточно было держать руку на пульсе и ни во что не вмешиваться, а остальное он сделает сам.

– Но, товарищ Ватила… – попробовал я возразить, – настоящий гений – это вы. Вряд ли у кого из нас получилось бы с таким блеском провести Слоним-Ивацевичскую, да и Минскую операции.

– Да что вы, Михаил Ефимович! – отмахнулась она. – Слоним-Ивацевичская операция вообще не требовала никакой гениальности. Чтобы сломать чужие шаблонные действия, большого ума не надо. Достаточно просто не быть дураком и иметь представление о точном расположении своих и вражеских войск. Одним словом, хорошая разведка, надежная связь и никакого мошенства. Ручки-то – вот они. Тактики дейчей сознательно пошли на риск, оставив зазор между своими подвижными войсками и следующей за ними пехотой, и не вклиниться при возможности в эту дыру было бы непростительной глупостью. Нам было достаточно направить по истинному пути несколько глубоко второстепенных командиров, а потом заострить на этой проблеме внимание товарища Сталина. Остальное доделали ваши солдаты и командиры – они сумели и выполнить, и перевыполнить первоначальный план. Вот кому после войны стоит отлить большой памятник в бронзе.

Немного помолчав, она неожиданно добавила:

– А Минская операция и вовсе не потребовала от нас каких-то особых усилий, достаточно было определить ключевую позицию и назначить туда правильного человека, а потом только следить, чтобы он исправно получал необходимое снабжение – и кровь врага потекла рекой. Вот и вы будете таким же; мы даем вам в руки пробивной инструмент, который будет еще улучшаться по мере разработки новой техники и внедрения наших технологий, а ваше дело – применить его надлежащим образом – так, чтобы враг пожалел, что вообще начал эту войну.

И вот ведь какое дело… Больше с товарищем Ватилой я не встречался (очевидно, у нее нашлись более важные дела, чем водить за ручку какого-то полковника), но, несмотря на это, во всем происходящем с нашей бригадой я видел ее руку. Недостаточно получить новую технику, необходимо еще довести ее до ума. Началось все с того, что серые вместе с нашими мехводами стали перебирать трансмиссии и двигатели новеньких, прямо с завода, танков Т-34 и КВ, попутно объясняя, почему это деталь сломается через сто километров пробега, а вот эта – через пятьсот… На белых самолетах-шаттлах, вертикально опускавшихся прямо в нашем лагере, откуда-то привозили замену бракованным деталям. И, как нам сказали, после всех этих переделок межремонтный пробег наших машин мог достичь двадцати тысяч километров.

Едва закончили эту работу, как в Прудбой прибыли представители артиллеристов, привезли для Т-34 и КВ-1 новые пушки, Ф-34У (У – значит «удлиненные»). Пятьдесят два калибра – такого раньше и не видели. Сначала пушки были коротенькими, потому что иного не позволяла промышленность, а потом удлинению орудий стали противиться генералы с большими звездами, считая, что с длинноствольной пушкой танк не сможет таранить препятствия, а еще при движении по сильнопересеченной местности она будет цеплять стволом за землю. Я бы мог ответить, что прошибать тараном стены не является главной функцией танка, зато возможность поражать цели на большем расстоянии и с большей точностью стоит удлинения ствола орудия. К тому же, по новому наставлению, мы теперь в походном положении не держим ствол параллельно земле, а приподнимаем его на двадцать градусов к горизонту.

Одновременно с заменой орудий башни самые уязвимые (и обстреливаемые) места корпусов Т-34 и КВ дополнительно обклеили керамическими пакетами сменной защиты. С БТ-7, как я уже говорил, такая работа была проделана еще раньше. Стоит эта керамика копейки, заменяется быстро, а при попадании в такую плитку головная, заостренная часть бронебойного снаряда выкрашивается и сплющивается – и он бьет в основную броню уже не острием, а излохмаченным торцом. Когда я впервые взял в руки эти похожие на кирпичи легкие штуки, набитые изнутри шестигранными стержнями сверхтвердой керамики, то весьма удивился, узнав, что выпускают их на фарфоровом заводе, где имеется почти все необходимое для этого оборудование.

Тем временем учебно-зачетные стрельбы из новых пушек прошли вполне нормально, но не успели мы вздохнуть с облегчением, как на горизонте снова появилась команда «серых» – на этот раз с новыми прицелами, командирскими перископами, радиостанциями и внутренними связными устройствами каких-то совершенно новых типов. Прицелы прозрачны как слеза младенца, рации и переговорные устройства совершенно не фонят, а перископы вместе со специально устанавливаемыми башенками-надстройками над командирским люком существенно улучшают обзор… Но тем не менее все эти улучшения только замедляют нашу отправку на фронт. А бойцы и командиры, получившие в руки новое совершенное оружие, так и рвутся в бой – рассчитаться с немцами и за вероломство двадцать второго июня, и за то, что случилось позже. Надеюсь, что после окончания последних наладочных работ наша бригада наконец отправится на фронт, где и покроет себя неувядаемой славой.

5 августа 1941 года, утро. Белорусская ССР, Бобруйская область, Кировский район, деревня Кирово, штаб 13-й армии (2-е формирование).

Командарм генерал-лейтенант Константин Константинович Рокоссовский.

Передислокация армии даже на относительно небольшое расстояние, особенно в военное время – задача сама по себе нетривиальная. Переместиться следовало скрытно, так, чтобы противник продолжал считать, что мы все еще находимся в Бобруйском выступе и готовим ему удар во фланг. Особо усложняло задачу то, что между Бобруйским выступом и районом развертывания армии не было прямого железнодорожного пути. А все из-за того, что линию Рогачев-Быхов-Могилев по правому берегу Днепра враг перерезал в нескольких местах. К тому же задача, поставленная товарищем Сталиным, звучала, если можно так выразиться, слишком неконкретно. Отрезать вражеские подвижные соединения от пехоты, разгромить их и перейти в общее контрнаступление, конечно, возможно, но для этого требовалось знать следующее: на каких рубежах и какими силами нам придется производить это отрезание, а также кто будет строить для моей армии рубеж обороны, на котором споткнется немецкое наступление.

Так что, приказав своему начальнику штаба готовить армию к передислокации, я взял в подручные Алиль Фа, и мы засели за командирский планшет. Тактик темных эйджел сама по себе является мощным оружием, заменяющим несколько тяжелых артбригад РГК. Ведь прежде чем приступать к выполнению задания, необходимо хотя бы уяснить общую обстановку в районе предстоящей операции и сопоставить с ней возможности нашей армии. В первую очередь мы пришли к выводу, что оборонительные позиции, которые отсекут немецкие танки от их пехоты, строить надо открыто и в нарочито большой спешке, чтобы немцы, застигнув их не занятыми нашими войсками, не заподозрили ловушки.

Потом, посчитав свои возможности, мы поняли, что идея размазать армию в полосе двухсот километров поперек направлений всех четырех вражеских ударов – не слишком удачна. У нас хоть бойцы поголовно все с боевым опытом, можно сказать, чудо-богатыри, но все равно четырех стрелковых дивизий (по одной на каждый прорывающийся через нашу оборону моторизованный корпус немцев) недостаточно для решения поставленной задачи. Слишком широка будет полоса, по которой предполагается растянуть соединения армии, слишком велико будет расстояние между узлами обороны, чтобы расположенные в них стрелковые дивизии фланговыми ударами смогли оказывать друг другу поддержку.

Алиль Фа сказала, что не особо поможет нам и то, что, помимо стрелковых дивизий, в составе армии теперь числятся три отдельных штурмовых батальона и первая отдельная егерская бригада РГК подполковника Вуйкозара Пекоца. Да, специально для этой части в Сибири на призывных пунктах отбирают особо метких стрелков-лесовиков и направляют к нам. Кого в запасной батальон бригады на доучивание, а кого и прямо в основной состав. Но все равно и егеря, и штурмовая пехота не способны самостоятельно решить поставленную задачу, они только усиливают стрелковые части и придают им стойкости под вражеским ударом. А если стрелковых соединений критически недостаточно для решения главной задачи, то и егеря со штурмовой пехотой им не помогут, а только оттянут тот момент, когда надо будет свернуть операцию и пытаться прорываться из окружения. Но тут не Минск, и задача ставится – отрезать и разгромить, а не нанести как можно большие потери и отступить в полном порядке.

Вывод один: ширину вражеского прорыва требуется сузить в несколько раз – например, до полосы между Оршей и Витебском, где немецким армиям не потребуется форсировать Днепр или Западную Двину. Кроме того, через этот район по направлению к Смоленску проходят сразу два шоссе, которые могут стать осями для ударов вражеских моторизованных соединений. С юга эта территория ограничена рекой Днепр, являющейся естественным рубежом обороны, а с севера – непролазными русскими лесами, куда немецких генералов точно не потянет, поскольку там нет дорог, необходимых для снабжения войск, а кроме того, отсутствуют какие-либо стратегические и тактические цели.

Еще в ста тридцати километрах севернее тех лесов проходит стратегическая трасса Рига – Себеж – Великие Луки – Ржев – Москва. Но прорываться к ней немцы могут только по направлению через Дриссу – Невель; в других местах для этого нет дорог. Однако, по данным, передаваемым мне имперским командирским планшетом, в районе Дриссы у немецкого командования для такой операции просто отсутствуют резервы. Их восемнадцатая и шестнадцатая армии оказались самым беспощадным способом раскулачены в пользу главного московского направления и после выпадения из игры четвертой танковой группы вынужденно вытянулись в нитку своими дивизиями на пятьсот километров, от Риги до Витебска. Теперь они способны только удерживать фронт по Западной Двине против четырех наших армий, и не более того.

Основные ударные группировки сосредоточены против Западного фронта в составе 9-й армии, танковой группы генерала Гота и 2-й армии, причем на планшете видно, что последняя передает свой участок фронта под Бобруйском 4-й армии и постепенно смещается в сторону Быхова, формируя собой ударную группировку, которая нанесет удар южнее Могилева. Туда же, к Быхову, перебрасывается и сорок восьмой моторизованный корпус. Генерал Гот сосредотачивает свои моторизованные корпуса (пятьдесят седьмой и двадцать четвертый), а также приданные им пятый и шестой армейские корпуса примерно посередине между Могилевом и Оршей. Севернее Орши действует девятая армия, в составе которой из подвижных соединений только один, сорок первый, мотокорпус.

Если проанализировать данные планшета, то становится очевидно, что партию первой скрипки в этом концерте будет играть генерал Гот. Именно у него основная подвижная сила, которая должна рассечь нашу оборону на всю глубину стратегического развертывания. Алиль Фа говорит, что если заглянуть в Синюю Книгу, то можно выяснить, что один мотокорпус охватит Смоленск с юга, а другой выйдет к Ельне или Рославлю. При этом двадцать четвертый мотокорпус, прорвав фронт у Витебска, охватит Смоленск с севера, а сорок восьмой, форсировав Днепр у Быхова, почти сразу повернет на юг, в тыл двадцать первой армии, заодно подрезая и Бобруйский выступ, и правый фланг Юго-Западного фронта. Войны немцы ни при каком варианте не выиграют, а вот крови лишней может пролиться немало…

Конечно, наилучшим исходом этой операции было бы полное отражение вражеского наступления с дальнейшими контрударами, но дело в том, что, помимо немецких, планшет показывал и положение наших войск. По расчетам Алиль Фа выходило, что при некотором усилении артиллерией и маршевыми пополнениями наша десятая армия[5] вполне способна сдержать натиск второй германской армии. Ею командует генерал Горбатов – командир жесткий, волевой и решительный. Моя темноэйджеловская помощница говорит, что он был одним из кандидатов на проведение Минской операции, только меня удалось локализовать раньше, и еще в мою пользу сыграло то, что я уже успешно участвовал в боевых действиях на этой войне.

Впрочем, общее у нас с Горбатовым не только это. Мы оба родились еще в прошлом веке, участвовали в первой германской войне, за подвиги награждены георгиевскими крестами и произведены в унтер-офицеры. Оба добровольно вступили в Красную Армию и прошли Гражданскую войну, оба во время ежовщины стали жертвой интриг и оговоров со стороны настоящих врагов народа, оба не признали свою вину, несмотря ни на какие пытки, и оба были освобождены как невиновные. Но все это в прошлом, а сейчас нас обоих, не без участия Ватилы Бе, поставили на посты командармов. Только ядро моей армии прошло закалку Минским сражением, а сформированная заново месяц назад десятая армия в деле еще не была. Артиллерийские дуэли через реку не в счет. Но я точно знаю, что генерал Горбатов сможет оправдать оказанное доверие и остановить врага на своем участке.

Командующий двадцатой армией генерал Лукин, возможно, не хуже Горбатова: в самом начале войны он успел погеройствовать на Украине, где собранные им с бору по сосенке сводные части под Шепетовкой сумели задержать, а потом и остановить врага. Но все равно на его двадцатую армию обрушится просто огромная мощь. По правому флангу, прорываясь по Минскому шоссе, ударит сорок первый мотокорпус, по левому – форсировав Днепр, нанесут удары пятьдесят седьмой и двадцать четвертый мотокорпуса. И пятый армейский корпус, который ударит по Орше в лоб, покажется на этом фоне только легкой неприятностью. Я сомневаюсь, что запланированные Ватилой Бе противотанковые бригады будут сформированы в полном объеме и успеют проявить себя. Лишь бы не было напрасной гибели в окружении личного состава и утраты ценной матчасти. И вот, после успеха врага уже десятая армия, сдержавшая врага с фронта, окажется под угрозой глубокого вражеского охвата…

Переворачиваю карту и смотрю на нее с другой стороны. Теперь я – генерал-фельдмаршал Гюнтер фон Клюге по прозвищу Умный Ганс, я презираю большевистских косоруких генералов, но при этом признаю свое полное интеллектуальное ничтожество перед неведомым игроком, который двигает русские соединения как фигурки на шахматной доске. Он – гроссмейстер международного уровня, а я на его фоне не более чем чемпион двора. Наступление под Быховом отражено, немецкие части даже не смогли форсировать Днепр. Южнее Витебска русские медленно отходят с рубежа на рубеж, цепляясь за каждый метр земли. Зато в окрестностях Орши фронт прорван сразу тремя корпусами из четырех, и мои танки устремились в прорыв. Два мотокорпуса, – сорок первый и пятьдесят седьмой, – идут на Смоленск; один севернее, другой южнее Днепра (который от Смоленска до Орши течет с востока на запад), а двадцать четвертый мотокорпус наносит удар на Мстиславль, заходя в тыл и фланг еще не прорванной части Западного фронта. И неважно, сколько у большевиков войск на реке Днепр – мои танки у них уже в глубоких тылах. Да и Смоленск, занятый шестнадцатой армией, к тому моменту окажется взятым в кольцо, ведь плотность в пятьдесят-шестьдесят танков на километр полосы прорыва никакая оборона большевиков выдержать не в состоянии…

Снова переворачиваю карту и смотрю на нее опять со своей стороны. Да, такого счастья нам не надо… И тут Алиль Фа, вся такая тихая и задумчивая, говорит, что если задача не решается в первом приближении, то надо звать Ватилу Бе – главный тактик должна найти ответ там, где спасовала тактик-лейтенант. Ну и командующий Западным фронтом генерал армии Жуков в этом деле для меня человек не посторонний. Его тоже надо позвать посоветоваться о том, как мы будем отражать вражеское наступление. Ибо принимать у него полномочия комфронта я хочу даже меньше, чем он хочет их мне отдавать, – а значит, над планом того, как остановить и отразить врага, мы должны работать вместе.

5 августа 1941 года, после полудня, Смоленск, штаб Западного фронта.

Присутствуют: ]

Командующий Западным фронтом – генерал армии Георгий Константинович Жуков;

Начальник штаба фронта – генерал-лейтенант Василий Данилович Соколовский;

Помощник командующего по АБТВ – генерал-майор Дмитрий Карпович Мостовенко;

Помощник командующего по артиллерии – генерал-майор Георгий Ермолаевич Дегтярев;

Член Военного Совета – Первый секретарь ЦК Компартии Белоруссии Пантелеймон Кондратьевич Пономаренко;

Старший тактик-консультант Генштаба – генерал-лейтенант Ватила Бе;

Командующий 13-й армией – генерал-лейтенант Константин Константинович Рокоссовский;

Командующий 10-й армией – генерал-майор Александр Васильевич Горбатов;

Командующий 20-й армией – генерал-лейтенант Михаил Федорович Лукин;

Командующий 19-й армией – генерал-майор Дмитрий Данилович Лелюшенко.

После того как генералы расселись по своим местам (при этом Ватила Бе за длинным столом оказалась прямо напротив Жукова), набычившийся по обыкновению командующий Западным фронтом сказал:

– Итак, товарищи, мы дождались! Разведка наших союзников сверху получила неопровержимые доказательства того, что вражеские генералы не угомонились и готовят еще одно наступление на Москву…

– Поправка, Георгий Константинович, – сказала Ватила Бе, – генералы дейчей в своей массе еще по итогам Минского сражения поняли, что войну они проиграли. Единственный их шанс победить вашу страну Эс-Эс-Эс-Эр заключался в опережении вас в развертывании. Их полностью боеготовая и отмобилизованная армия рассчитывала, ломая графики вашей мобилизации, за шесть недель парадным маршем дойти до Москвы, а к концу восьмой недели выйти на линию Архангельск-Астрахань, откуда их вождь Гитлер собирался продиктовать условия капитуляции вашему правительству, если бы оно к тому моменту еще продолжало существовать. Но когда два десятка дней назад закончилось Минское сражение, вражеские командующие обнаружили, что стоят по колено в крови своих солдат, что их боевые машины уничтожены или тяжело повреждены, что у вас появился союзник, способный сломать любые, даже тщательно рассчитанные планы. И самое главное – до них дошло, что время упущено, окно возможностей закрылось, и дальше будет только хуже, ибо время работает на нас с вами и против них. Попав в такое положение, порядочные существа признают свое поражение и бросают карты, но все это только для того, чтобы вступить в ту же игру в следующем круге, но уже с новым набором партнеров и противников. И этот процесс вечен, пока существует Вселенная. Дейчи – хорошие солдаты, они стойки, верны своему долгу, и никто не может упрекнуть их в трусости. Единственный их недостаток в том, что им все равно за что сражаться, а их тактики тяготеют к шаблонам. Но это не повод отказывать им в службе и праве на существование… Мы, темные эйджел, почти такие же, и, существуя вне рамок Империи, оказывающей на нас благотворное влияние, также способны стяжать славу величайших злодеев мира.

– Товарищ Ватила, – спросил сбитый с толку Жуков, – я что-то не понимаю, к чему вы произнесли перед нами такую речь, как будто вы адвокат, а мы судьи, которые собрались вынести Германии и немецкому народу смертный приговор?

– Я это сказала потому, – ответила Ватила Бе, – что каждый солдат должен знать свой маневр. А вы не простые солдаты, а тактики и командующие, и должны знать не только маневр, но и его смысл. А смысл таков, что командующие дейчей уже поняли, что их колесница несется под откос, и ищут способ, как бы с нее соскочить, не свернув шею. Это не догадки – о настроениях вражеского командного состава мы знаем достоверно и, более того, подогреваем их с помощью правильно подобранной пропаганды. Сегодня в этой войне люди в серых мундирах – наши враги, а завтра, в других войнах, они могут встать в один с вами строй. В то же время нынешний предводитель дейчей Гитлер понимает, что с ним и его ближайшим окружением мы готовы общаться только при помощи раскаленного железа, ибо тем, кто придумал теорию о недочеловеках и проводил ее в жизнь, не будет ни прощения, ни даже обычной пощады. Именно этот ошалевший от страха, ярости и досады человек гонит на смерть полмиллиона своих солдат. Некоторые симптомы в его поведении указывают на то, что, потерпев поражение в этой главной войне своей жизни, он намерен увлечь за собой в небытие весь народ дейчей. Также известно, что командующие его армией понимают ситуацию во всем ее многообразии, и она им активно не нравится. Но они служат этому человеку, а потому вынуждены выполнять его приказы, даже понимая их полную бессмысленность…

Член Военного Совета Западного Фронта и Первый Секретарь ЦК Компартии Белоруссии скептически хмыкнул.

– Товарищ Ватила, – с сомнением произнес он, – вы хотите сказать, что немцы идут в это наступление только для того, чтобы сдаться в плен?

– Не совсем так, товарищ Пономаренко, – ответила та, – это наша задача – так спланировать противодействие вражескому наступлению, чтобы количество убитых врагов оказалось минимальным, а количество пленных максимальным. Это в приграничных сражениях мы ставили себе целью убить наибольшее количество солдат дейчей, ведь тогда они еще не осознали всей глубины своего падения, а нашим войскам, действующим в отрыве от основных сил, попросту некуда было девать пленных. Но теперь все совсем не так. Начиная эту войну, дейчи рассчитывали, что ваше государство, страна Эс-Эс-Эс-Эр, рухнет от первых же военных неудач. Но теперь у нас есть возможность организовать стране Германия такую военную неудачу, что уже у нее затрещит по швам государственная машина, и для этого даже не потребуется брать штурмом Берлин…

– Хорошо, товарищ Ватила, – кивнул Жуков, – политическую составляющую этой операции мы поняли, но мне все равно как-то сомнительно, что немцы начнут сдаваться нам в плен. Меня сейчас интересует другое. Как нам исполнить поставленную перед нами задачу остановить и отразить врага, а если и допустить прорывы через свои боевые порядки его подвижные частей, то только для того, чтобы окружить их в глубине своей обороны, а потом разгромить и уничтожить? И вот тогда, быть может, вражеские солдаты, оказавшись в безвыходной ситуации, начнут сдаваться в плен. Думаю, что по-другому никак…

– Для начала, – сказала Ватила Бе, – нам необходимо сузить ширину вражеского прорыва, в этом товарищ Рокоссовский совершенно прав. Потом следует максимально замедлить процесс прорыва фронта противником. В идеале следует сделать так, чтобы через водную преграду Днепр не сумел перебраться ни один живой дейч. Тогда вражеское наступление и в самом деле ограничится только полосой Минского шоссе, откуда врагу будет не свернуть. Но это чревато одной неприятностью. Если прорвется только сорок первый мотокорпус врага, то остальные мотокорпуса, простаивающие из-за того, что пехота дейчей так и не смогла переправиться через Днепр, будут вводиться в бой последовательно, один за другим, – и тогда у нас не получится ситуации, когда мы могли бы разом отрезать все вражеские подвижные соединения.

– Ничего страшного, товарищ Ватила, – ответил Жуков, – на начало вражеского наступления какое-то количество боеготовых противотанковых артбригад у нас уже будет. И размещать их следует не под Оршей или Могилевом, а у Смоленска, у перекрестка Минского и Витебского шоссе, на рубежах обороны шестнадцатой армии. И снабжение к этим сражающимся вражеским частям будет поступать по узкой ниточке Минского шоссе, находящегося под непрерывными ударами нашей авиации и дальнобойной артиллерии. С тем уровнем разведки, который обеспечивает ваша спутниковая сеть, потери врага будут страшными. Именно под Смоленском разгорятся наиболее тяжелые бои, и будет даже лучше, если противнику придется последовательно вводить в этот мешок свои мехкорпуса вперемешку с пехотными пополнениями. Вместо удара плотным кулаком немцы будут бить в нашу оборону растопыренными пальцами. Исходя из вашей же логики, чем больше врагов набьется в тесное и узкое пространство, тем лучше. Помимо шестнадцатой армии, мы сможем перебросить в тот район для участия в генеральном сражении двадцать четвертую и тридцатую армии. Надо только сделать так, чтобы враг ни на шаг не мог сойти с шоссе, тут же по самые уши увязая в грязи. Но, к сожалению, это лето выдалось сухим и бедным на дожди, из-за чего проходимость вражеских танков по нашей территории существенно увеличилась, а это скверно.

– Ну, это полная ерунда! – отмахнулась Ватила Бе, – еще на совещании с товарищем Сталиным я говорила, что наши серые готовят к работе самодельный генератор гроз. Недавно они испытали эту машину на одном из самых засушливых ваших регионов недалеко от города Ташкент – и там в самое жаркое время года вдруг пошли проливные дожди. Хотя генератором гроз я бы эту машину не назвала… А вот циклон диаметром километров в пятьсот она вызвать может. Неделя работы этой установки – и все на участке вражеского наступления влипнет в грязь, противную как жидкий клей. Это же решит и усиление неприступности водной преграды. Вражеским солдатам, под огнем артиллерии и пулеметов преодолевшим на плотах и резиновых лодкам реку Днепр, придется пройти под перекрестным огнем еще метров двести по вязкой грязи, а если они в нее залягут, то так там и останутся. Главное, чтобы в первой линии было побольше пулеметов – и крупнокалиберных, и станковых, и обычных, – а артиллерия могла беспрепятственно подавлять вражеские батареи… Сумеете ли вы на ключевых участках сосредоточить такую артиллерийскую мощь, чтобы сразу парировать вражеские попытки вклинения?

В ответ Жуков с усмешкой сказал:

– Все двести километров полосы вражеского наступления нерушимой стеной не перегородим, но на ключевых участках нужную концентрацию артиллерии создадим. Место дислокации тринадцатой армии в таком случае мы определим во втором эшелоне – за двадцатой армией в местечке Дубровны по обоим берегам Днепра. В решающий момент, когда враг в котле будет атаковать уже на последнем издыхании, войска генерала Рокоссовского выйдут из своей «засады» и ударом на север перережут вражеский аппендикс в самом узком месте, где от берега Днепра до непролазных лесных болот каких-то семь-восемь километров. И вот тогда будет вам какое-то количество пленных. Я не обещаю, что выживет большая часть немецких солдат, которые примут участие в этом наступлении, но могу гарантировать, что большая часть выживших попадет в плен… Чему ты улыбаешься, Михаил Федорович – ведь основной и наиболее тяжелый удар обрушится именно на твою армию? И учти – за исключением участка Минского шоссе, во всех остальных местах вражеские поползновения должны быть отражены.

– Сделаем, Георгий Константинович, – ответил командующий двадцатой армией, – особенно если товарищ Ватила, как и обещала, немного поможет с погодой и корректировкой артиллерийского огня. Труса никто праздновать не будет – ни у меня, ни у Александра Васильевича, ни у Дмитрия Даниловича. Впрочем, кашу маслом не испортишь. Чем больше у нас под рукой будет артиллерии и снарядов в тот момент, когда немец перейдет в наступление, тем лучше. И если уж нам с Константином Константиновичем суждено стоять, как двум богатырям, спина к спине, то будьте уверены, что мы выполним любую поставленную задачу.

– Артиллерию, – серьезно сказал Жуков, – мы вам дадим, разумеется, насколько это возможно, и поможем с дополнительными пулеметами. Ни у кого больше не будет такого количества орудий и минометов, а вам мы их дадим, лишь бы немецкий солдат южнее Орши так и не сумел ступить на восточный берег Днепра.

10 августа 1941 года, утро мск. Околоземная орбита, высота 400 км, разведывательно-ударный крейсер «Полярный Лис».

Сигнал боевой тревоги потряс космический крейсер так, будто снова наступили старые добрые времена. Угроза была не на земле, где ни одно государство в принципе не могло угрожать огромному космическому крейсеру, служба главного сигнальщика обнаружила опасность в дальнем космосе. Сначала навигационный комплекс засек гравитационный всплеск за орбитой Плутона – там, где чужой корабль вышел из подпространства, – а потом операторы систем связи сумели перехватить позывные одного из небольших воинствующих кланов темных эйджел. Тип корабля определить еще не удалось, но, по старому доимперскому справочнику, хранившемуся в памяти Ипатия, клан Синих Огней, опознанный по позывным, должен был владеть дальним рейдером среднего класса «Корсар».

Этот корабль был гораздо серьезней, чем дальний рейдер легкого класса «Мародер», имевшийся у клана Багряных Листьев, с которого тогда еще некоронованный император Шевцов начал приобщение темных эйджел к имперской цивилизации. И клан, владеющий «Корсаром», наверняка более богат и многочислен, и вооружение корабля позволяет не только красть, но и грабить. И в то же время этот «Корсар» не шел ни в какое сравнение с «Полярным Лисом» – ни по скорости, ни по маневренности, ни по мощности защитных генераторов, ни по суммарной энергии залпа главного калибра. Кроме того, в перечень бортового оборудования «Полярного лиса» входил генератор маскирующего поля первого класса, а на его борту имелись истребители и ударные бомбардировщики; «Корсар» же мог лишь частично замаскировать свое присутствие и не имел дополнительных летательных аппаратов, за исключением невооруженных грузовых шаттлов.

Но главный вопрос, возникший у каперанга Малинина, был такой: какого хрена этот «Корсар» делает тут, в закрытом для эйджел рукаве Галактики? Если в кланах эйджел слишком рано узнают о зарождающейся на Старой Земле новой Империи, то ничего хорошего человечество от этого ждать не может. По этому поводу немедленно был созван Военный Совет, включающий всех командиров наземных подразделений и корабельных боевых частей. С поверхности планеты на борт крейсера в экстренном порядке доставили майора Ивану Эри, подполковника Илер Ота, подполковника Вуйкозара Пекоца, а также старшего социоинжинера Малинче Евксину. Кроме них и командира, в командном центре присутствовали: первый офицер Жерар Антон, командир навигационной БЧ-1 главный навигатор Ванесса Олина и ее заместитель Визал Ала, главный тактик Ватила Бе, главный сигнальщик Гор Видм, командир ракетно-артиллерийской БЧ-2 Максим Сергейцев и командир инженерной БЧ-5 серая эйджел Ауле Ра.

А главное, что там же, вместе с остальными, находился бригадный комиссар Евгений Щукин – то ли офицер связи с советским правительством, то ли комиссар крейсера. Пока Малинче Евксина изучала человечество Старой Земли, товарищ Щукин в меру своих возможностей и пролетарской сознательности изучал имперский коллектив. Сталина, кстати, тоже проинформировали о том, что на горизонте появился корабль «диких» темных эйджел, но при этом каперанг Малинин заверил вождя советского народа, что, хоть последствия от этого визита могут выйти интересными, ничего особо страшного не произойдет. «Полярному Лису» такой доимперский «Корсар» – на один зуб. Более подробную информацию по итогам обсуждения готовился доложить как раз бригадный комиссар Щукин.

Так что особой спешки в этом вопросе не наблюдалось, поскольку, по доимперским графикам подлета к планете, чапать этому «Корсару» от орбиты Плутона предстояло не менее четырех месяцев, и прибудет он на орбиту Земли в самый раз к Перл-Харбору (если такое явление, конечно, случится и в этом варианте истории). Но каперанг Малинин не исключал и того варианта, что после завершения Военного Совета, когда присутствующие выскажут свои мнения и рекомендации, он отдаст приказ «Полярному Лису» сниматься с круговой орбиты и выступать навстречу врагу, чтобы разобраться с ним подальше от обитаемой планеты. Военный Совет – сам по себе, а вот решения на боевом корабле, даже по мельчайшим вопросам, принимает исключительно командир. Никакой демократии в армии и на флоте быть не может. Командир на дальнем рейдере, находящемся вне базы, обладает на борту всей полнотой власти, уступающей только абсолютной власти императора. На боевом корабле иначе нельзя.

Первое слово на Военном Совете дали подполковнику Илер Ота, поскольку в своем прошлом она как раз была членом такого вот темноэйджеловского воинствующего клана средней руки. Правда, корабль у них был чуть посерьезней, но все равно, как говорил Гомер, «война, торговля и пиратство есть суть занятие одно»… Потом клан юной Илер Ота в числе прочих потерпел поражение от Империи, матрона клана признала капитуляцию и получила прощение, – и с той поры для юной темной эйджел началась жизнь гражданки Империи. Поскольку представить себе темную эйджел, сидящую на поверхности планеты, будто земляной жук, было совершенно невозможно, Илер Ота пошла вербоваться в космический флот и с легкостью прошла профориентацию и сдала тесты на лояльность, которые показали, что принесенные клятвы для нее не пустой звук. Прошло более двухсот лет; молоденькая темная эйджел со специализацией «пилот» превратилась в жесткую матрону пилотского коллектива «Полярного Лиса», уважаемую не только своими соплеменницами, но и всей командой крейсера.

– Причина, по которой «Корсар» клана Синих Огней мог оказаться в окрестностях Старой Земли, – сказала подполковник Илер Ота, – может быть только одна. Он пришел за живым товаром, ибо не существует ничего иного, что заставило бы клан темных эйджел влезть в запретную зону на пределе дальности полета их корабля. Все прочие мыслимые товары можно найти гораздо ближе к звездному рукаву, заселенному эйджел, и их поставка не потребует таких затрат времени и прочих ресурсов. Вопрос лишь в том, собирались ли эйджел клана Синих Огней ловить хумансов-рабов сами, забираясь в разные дикие места, или у них заранее налажена связь с одним из местных крупных кланов, то есть государств? Процесс отлова рабов в дикой местности достаточно трудоемок и требует наличия на борту отряда профессиональных ловцов. Большая разница: просто принять живой груз в трюмы от поставщика, сразу после этого вылетев обратно, или застрять у планеты на несколько десятков ее оборотов, поштучно вылавливая диких хумансов в джунглях или горах. Массовый отлов в так называемых «цивилизованных областях» выглядит чем-то немыслимым. Солдаты основных местных армий достаточно компетентны для того, чтобы не допустить такого сценария и в течение нескольких часов уничтожить высадившиеся на поверхность планеты охотничьи группы…

– Товарищ Илер Ота, – спросил бригадный комиссар Щукин, – а разве эти ваши соплеменники-темные не используют для своих действий штурмовую пехоту, противостоять которой не в силах ни одна из местных армий?

– На самом деле, – ответила Илер Ота, – современная штурмовая пехота по всем параметрам превосходит хуман-горские гибриды доимперского периода. На самом деле тогда это были не более чем тяжелые боевые манипуляторы, находящиеся под полным контролем управляющего мозга. Своей воли у них не было, поэтому их использовали только в качестве антиабордажных команд на больших кораблях и космических станциях. Охотничьи команды составлялись либо из чистокровных горхов, которые достаточно сообразительны, чтобы охотиться на не оказывающих сопротивления пеонов, либо из хумансов-наемников. Пока к нам в Галактику не пришла Империя, наемные отряды хумансов были широко распространены в кланах. Светлые ими пользовались чаще, ибо предпочитали вообще не убивать своими руками, а темные реже. Но ни один наемник не будет драться с регулярной армией в бою на уничтожение: он либо отступит, либо сдастся в плен. Именно поэтому я заподозрила, что, скорее всего, матрона клана Синих Огней рассчитывала взять на Старой Земле готовый груз и сразу же пуститься в обратный путь.

Эти слова заставили задуматься всех присутствующих. Через некоторое время, повертев в руках световое перо, слово взяла Малинче Евксина.

– Подозрения понятны, – сказала она. – Предположительно на роль потенциальных контрагентов темных подходят либо страна Германия, либо страна Япония. И те и другие обладают критически большим, не поддающимся даже точному учету, количеством пленных, которых можно обратить в рабы и продать клану Синих Огней. Если у страны Германия с нашей помощью таких пленных значительно меньше, чем могло бы быть, то страна Япония жителей страны Китай даже не считает. Их просто очень много и используются они в силу менталитета правящей верхушки страны Япония крайне нерационально. Весь вопрос в том, чем эти темные собрались рассчитываться со своими поставщиками? Насколько я помню, Совет Кланов Эйджел категорически запрещает делиться с хумансами какими-либо технологиями, а также поставлять им технику, приборы или оружие космического класса, в то время как местные правители больше всего нуждаются именно в такой оплате. Неужели они согласились на такую банальность как мягкий желтый металл и разноцветные камни?

– На самом деле это неважно, – заявила Илер Ота, – я лишь хотела понять, что там у них на борту, имеются ли наемники, или там только члены клана, сибхи и горхи…

– Вот когда мы его перехватим, тогда и посмотрим, – хмыкнула майор Ивана Эри, – как любит выражаться уважаемый майор Ари Махат: «вскрытие покажет». Любые доимперские наемники, кем бы они на самом деле ни оказались, моим девочкам на один зуб. Да что там мои девочки. С доимперскими наемниками справятся и приставшие к нашим ротам хумансы из местных, которые тоже оказались отличными солдатами. Недостаток физической силы они компенсируют отвагой, умом и ловкостью. Они настоящие солдаты, которые умрут, но не отступят и, как уже сказала уважаемая полковник Илер Ота, наемники никогда не будут драться насмерть в безнадежном бою с регулярной армией. Это совершенно исключено.

– Ладно, – сказал каперанг Малинин, хлопнув ладонью по столу, и вызывал на разговор искина «Полярного Лиса», голограмма которого молча стояла в углу и ничего не говорила, пока ее не спросят. – Ипатий, можешь ли ты добавить что-нибудь по данному вопросу?

– В Синей Книге, – ответил тот, – есть упоминание, что в стране Америка, на одной из военно-воздушных баз, в замороженном виде хранились тела неких пришельцев из космоса. Так как трупы обычных хумансов никто хранить не стал бы, то предполагаю, что в руки местных военных сумевших сбить один шаттл попали горхи и, возможно, один экземпляр темной эйджел, которая была на том шаттле пилотом. Впрочем, никаких объективных данных, которые могли бы либо подтвердить, либо опровергнуть эту информацию, в моей памяти не имеется. Сведения о каких-то необъяснимо неожиданных научных открытиях и гениальных изобретениях отсутствуют. Все научные открытия, сделанные в тот период, целиком вписываются в логику технологического развития человечества и не могли быть инспирированы информацией извне.

– Понятно, Ипатий, – сказал каперанг Малинин, – все прочее уже не имеет сколь-нибудь серьезного значения. Товарищ Илер Ота, как вы считаете, матрона клана Синих Огней сообщила кому-нибудь за пределами своего клана о том, куда она направляется и что будет там делать?

– Едва ли, обожаемый командир, – ответила командир авиакрыла «Полярного Лиса», – вторжение в запретную зону – это не только нарушение установлений Совета Кланов, а еще и Величайший Грех, нарушение основополагающих запретов, наложенных на нас Древними. Многие кланы используют этот путь, чтобы поправить свое благосостояние, но все они делают это втайне, стыдясь сообщить, откуда у них взялись рабы-хумансы. Это своего рода заговор, когда все об этом знают, но при этом упорно молчат.

– Отлично, – сказал каперанг Малинин, – значит, судьба этого «Корсара» решена! Он ни в коем случае не должен вернуться обратно, в соседний галактический рукав, и доложить об увиденном здесь. Товарищ Ватила Бе, какой вид перехвата вы рекомендуете в данном случае: дальний или ближний?

– Конечно же, дальний, – ответила та, – и хоть эти Синие Огни будут не в состоянии убежать от «Полярного Лиса», я бы не хотела подпускать их корабль близко к планете. Также не стоит забывать, что у нас впереди – основание новой Империи, а также то, что корабль типа «Корсар» после усовершенствования с помощью имперских технологий может превратиться в серьезную боевую единицу.

– Кроме того, – сказала Ауле Ра, главный инженер крейсера и по совместительству серая эйджел. – «Корсар» – достаточно крупный корабль, чтобы на борту у него оказалась техническая команда серых. Не хотелось бы, чтобы они, невинные и непричастные ни к чему, погибли, если дело пойдет совсем скверно.

– А еще, – сказала Илер Ота, – если я правильно помню дела тех далеких дней, у клана Синих Огней был молодой дееспособный самец, так сказать, принц крови…

– Хватит, – с решительным видом сказал каперанг Малинин, – никто не собирается распылять на атомы или еще каким-нибудь способом уничтожать корабль клана Синих Огней. У нас достаточно возможности, чтобы незамеченными подойти на короткую дистанцию и, оглушив вражеский корабль парализаторами, взять его на абордаж…

– Я, – сказала Малинче Евксина, – через посредство бортового психосканера могу попытаться связаться с мозгом корабля.

– Скорее всего, – парировала первый навигатор Визал Ала, – кораблем класса «Корсар» управляет мозг темной эйджел, и поэтому с ним должна связываться я, а не ты…

– Брэк! – сказал каперанг Малинин. – На связь с управляющим мозгом «Корсара вы будете выходить по очереди. Но должен напомнить: если клан Синих Огней вырастил этот Корабль из собственного эмбриона, то его мозг будет безоговорочно предан своей матроне и ее клану. И вот тогда, если вы позовете его и не сумеете уговорить его сдаться, то серьезного боя избежать уже не удастся. Поэтому, прежде чем окликать Корабль Синих Огней, вам нужно вскрыть взаимоотношения у него на борту и сделать соответствующие выводы. Только на основании точных данных я смогу сделать выбор между переговорами и внезапным стремительным абордажем. На этом все, в дальнейшем возражения не принимаются. Всем нам следует помнить, что на нынешний момент главная наша задача – сражение с армией дейчей за инициативу в последней для Старой Земли планетарной войне. И только потом мы начнем думать о том, как бы половчее ударить по приближающемуся врагу из космоса.

10 августа 1941 года, поздний вечер. Москва, Кунцево, Ближняя дача Сталина.

Известие о появлении в Солнечной системе космического корабля, принадлежащего вольному (дикому) клану темных эйджел, привело вождя советского народа в некоторое смущение. А ну как имперские товарищи, позабыв про войну с гитлеровской Германией, переключатся на свои космические проблемы? Но прибывший с «Полярного Лиса» с докладом бригадный комиссар Щукин успокоил вождя.

– Нет, товарищ Сталин, – покачал он головой, – наши союзники из космоса верны своим обязательствам, а приближающимся к Земле кораблем они займутся после того, как закончится предстоящее нам решающее Смоленское сражение, когда вермахт, потерпевший очередное тяжелое поражение, будет лежать в нокдауне. Но я должен сказать еще вот что. Капитан первого ранга Малинин намеревается не уничтожить чужой корабль, а взять его на абордаж и принудить клан Синих Огней к капитуляции, после которой, по имперским правилам, обычно следует предложение возглавляющей клан матроне принести присягу на верность нашей стране. И принимать эту присягу, по их имперским понятиям, предстоит вам, как главе строящейся империи…

Вождь жестом прервал бригадного комиссара.

– Погодите, товарищ Щукин, – сказал он, – для начала расскажите подробней, что такое клан в представлении диких темных эйджел, а также о том, почему за капитуляцией непременно должно последовать предложение побежденному клану перейти на нашу сторону. Не слишком ли это опасно – брать на службу вчерашних врагов?

– Клан, товарищ Сталин, – ответил бригадный комиссар, – это такая большая семья, и состоит он из дочерей, сестер и тетушек текущей матроны. Как правило, один клан – это один корабль, являющийся общей собственностью всех членов этого клана. Темные эйджел не признают за отдельными индивидами права владеть движимой и недвижимой собственностью, объектами имущественного права могут выступать только кланы. Внутри клана у них все общее, тем более что в своих кораблях с управляемым климатом темные эйджел не носят одежды и разгуливают в костюмах Евы. Как и у многих видов животных, потомство в клане у темных эйджел приносит только доминирующая самка, а остальные обеспечивают ее потомство заботой. Впрочем, поскольку живут эйджел очень долго, такие ситуации бывают нечасто. Иногда кланы делятся. Выглядит это очень похоже на роение пчел, только о гнезде-корабле в таком случае заботятся заранее. Сначала клан должен разбогатеть настолько, чтобы суметь купить новый корабль… Правда, иногда случается по-другому и в ход идет обыкновенный захват. Побежденных в таком случае просто уничтожают. У темных эйджел, у которых все основано на кровном родстве, просто не принято брать чужаков в семью, несмотря ни на какие клятвы. Для империи, напротив, кровь – это ничто, а убийства побежденных находятся под строгим безусловным запретом. В этом отношении они полностью противоположны как диким темным эйджел, так и Гитлеру с его сворой. Но за дикими темными эйджел есть еще одна особенность. Их матроны могут быть полными суками, не щадящими ни женщину, ни ребенка только потому, что те не являются им родней, но в то же время они фанатически верны принесенным клятвам и сентиментально относятся к собственной родне. Не было еще случая, чтобы свободный выбор между смертью для всех и верной службой на благо Империи какой-нибудь клан выбрал смерть. Также не было случая, чтобы хоть один клан изменил своей клятве. Да и не может там быть измены, поскольку, по древним обычаям тех же эйджел, победитель должен удочерить всех побежденных, и с того момента они становятся плоть от плоти и кровь от крови победоносной империи. А ведь темные эйджел – это не абы кто, а новые тактики и пилоты будущей Империи…

– Вы можете не уговаривать меня, товарищ Щукин, – буркнул Сталин, – я сам все прекрасно понимаю. Но одно дело – вступать в контакт с уже цивилизованными Империей существами, и совсем другое – с дикими темными эйджел, которые, как сказала мне товарищ Малинче Евксина, не более чем дикари, которых специально приспособили для жизни на просторах галактики, не сумев исправить ни одного их ключевого недостатка.

Бригадный комиссар тяжело вздохнул.

– Да, товарищ Сталин, – ответил он, – это действительно так. И что хуже всего – исходным материалом для создания эйджел, – что светлых, что темных, – послужили не дикари нашего времени, а представители вида-предшественника, отличавшегося от современного нам человека разумного только образом мышления. И этот образ мышления не подразумевает почти никакой творческой деятельности, конструирования и так далее. Преимущество эйджел в том, что они намного лучше людей обыгрывают стандартные ситуации. Из столетия в столетие эйджел воспроизводят образцы, заданные им Древними, а длинная жизнь и связанный с ней здоровый консерватизм только усугубляет эту ситуацию. И в то же время, когда темные эйджел действуют в рамках Империи, заодно с другими расами, когда достоинства складываются, а недостатки исчезают, они непременно добиваются самых выдающихся результатов. По-научному это, кажется, называется «симбиоз».

– Отлично, товарищ Щукин, – сказал вождь, – а теперь поясните мне свои слова про усыновление, то есть удочерение, подчиненных – какое отношение оно должно иметь к присяге на верность Советскому Союзу…

– У большинства примитивных народов, – сказал бригадный комиссар, – лояльность к существующим порядкам проистекает только из чувства кровного родства. У них же названное родство, то есть усыновление, удочерение и так называемое побратимство по силе создаваемых связей ничуть не уступает кровному. Когда какой-то посторонний необходим для усиления племени, то его банально усыновляют. Я консультировался у наших историков, и они говорят, что в данном случае империя принудительно стала заниматься весьма прогрессивным делом, заменяя у эйджел родовую общину соседской… Диких (как они говорят, «доимперских») эйджел порядки на «Полярном Лисе» должны шокировать не меньше, чем нас с вами.

– Интересное наблюдение, товарищ Щукин, – сказал Сталин, мягко прохаживающийся по толстому ковру, – но этого совершенно недостаточно для того, чтобы создать универсальную теорию, объясняющую все многообразие взаимодействий в сложносочиненном и сложноподчиненном обществе. И это совсем не значит, что мы собираемся игнорировать имперскую социоинженерию. Совсем нет. Просто мы не эйджел, которые могут слепо принять на веру и в течение десятков тысяч лет бездумно копировать готовый образец. Нет, – прежде чем называть это наукой, нам необходимо проверить все преподанные нам постулаты на истинность, и только после этого они смогут называться наукой. Надеюсь, это вам понятно?

– Да, – товарищ Сталин, – согласился бригадный комиссар Щукин, – понятно.

– Тогда вы можете идти, – отпустил вождь своего помощника, – возвращайтесь на «Полярный Лис» и продолжайте исполнять свои обязанности. Я думаю, что наблюдение за непосредственным контактом имперских и диких темных эйджел будет весьма полезным делом. Дело в том, что в учебниках по социоинженерии, которые мне были предоставлены, рассматриваются ситуации только внутри чисто человеческих сообществ, не имеющих включений темных и светлых эйджел, горхов и сибхов; а нам нужна полная картина, во всем ее многообразии.

17 августа 1941 года, утро. Группа армий «Центр», окрестности города Быхова, КП 2-й армии вермахта.

Командующий армией вермахта генерал-полковник Максимиллиан фон Вейхс.

Сегодня исполнилось ровно восемь недель с тех пор, как полоумный ефрейтор приказал начать эту дурацкую войну с русскими. По плану «Барбаросса», к этому моменту мы уже должны были выйти на линию Архангельск-Астрахань, после чего, закончив боевые действия в большевистской России и приняв безоговорочную капитуляцию у остатков их правительства, приступить к переброске свои части в Центральную Азию, чтобы на следующий год через перевалы Афганистана вторгнуться в Индию. Но реальность оказалась иной. Я признаю, что ошибался, когда думал, что в срыве блицкрига виновны только пришельцы с небес. Черта с два. Они только обострили главную проблему этой войны – настолько, что она стала очевидна с первых же дней.

Главная ошибка ефрейтора в том, что он вообще начал эту войну. С чего он вообще взял, что русских большевиков легко победить? Наши первые успехи объяснялись исключительно внезапностью нападения и предательством части генеральской верхушки, но русские солдаты и младшие офицеры, даже застигнутые врасплох, дрались яростно, с самозабвенным отчаянием, и окончательно разгромить мы их смогли только после того, как у сражающихся в изоляции большевистских частей закончились патроны и снаряды. Если отбросить пропагандистские заявления доктора Геббельса, то становится ясно, что большевистские генералы отдавали идиотские и прямо предательские распоряжения, раздергивали на части боеспособные соединения, вносили хаос и дезорганизацию, а русские солдаты все равно, уже не надеясь ни на что, продолжали сражаться с нами подобно древним берсеркерам. Так, наша 34-я пехотная дивизия, пытавшаяся с юга замкнуть малое кольцо окружения вокруг Белостокского котла, оказалась буквально стоптана этими безумцами, штыковыми атаками, прокладывавшими себе дорогу из окружения. Впервые с начала войны (имеется в виду с 1-го сентября 1939 года) соединение вермахта пришлось бросить тяжелое вооружение и отступить, чтобы не подвергнуться разгрому и уничтожению. И именно в таком состоянии пришельцы застигли отступающих русских. Очевидно, увиденное им понравилось. Не каждая армия способна воевать в таких безнадежных условиях.

Генерал-фельдмаршал фон Клюге сказал, что он сразу почувствовал на той стороне жесткую волю нового командования, которое совершенно по-новому стало перевязывать разорванные нами нити. Как удалось выяснить абверу (всего-то через полтора месяца после тех событий), командующему пришельцев удалось добиться, чтобы окруженная группировка подчинялась непосредственно Москве и решала стратегическую задачу сорвать продвижение вглубь России соединений второй танковой группы. И это ему удалось.

Если не считать побоища в Минске, сражение за мало кому известную станцию Ивацевичи стало одним из самых кровопролитных эпизодов этой войны. Выходящие из глубокого окружения русские войска, как вытекающий из пробитого бака бензин, подпитывали пламя этой битвы ровно до тех пор, пока вторая танковая группа не прекратила своего существования. Изрядно потрепанный ударами с воздуха двадцать четвертый мотокорпус тут не в счет. В плен попал даже сам выскочка Гудериан – как и предрекали многие, однажды он все-таки зарвался и переоценил свои возможности.

Более того, пришельцы даже смогли эвакуировать гарнизон осажденной крепости в Бресте. Бой за крепость был коротким, но крайне ожесточенным, в результате чего наша 45-я пехотная дивизия, осаждавшая крепость, понесла тяжелые потери. Погиб и командир дивизии генерал Шпипер, зато тяжелая пехота пришельцев, задействованная в этой операции, сумела эвакуировать из крепости всех русских до последнего, включая мелкие изолированные группы и тяжелораненых. Правда, сразу после этих событий началась кровавая бойня в Минске, по сравнению с которой акция пришельцев в Бресте уже казалась нам обыкновенной пощечиной.

Вот так на нашем горизонте появилась грядущая Империя. Сейчас, когда я знаю о ней гораздо больше, чем тогда, я понимаю, почему имперцы с такой яростью сражаются против нас на стороне большевиков. Их империя состоит из множества наций и даже рас, обитающих на различных планетах, и хоть они не равны друг другу, ни на ком из имперских граждан не стоит клеймо недочеловеков. Курт говорит, что каждая раса и нация в империи имеет свое законное место под солнцем, ибо у каждой из них есть свои недостатки и достоинства. Одни чудовищно сильны физически, другие очень умны, третьи усидчивы и трудолюбивы, что незаменимо при сборке сложнейших приборов, третьи воинственны, четвертые являются прирожденными пилотами, а пятые… в общем, это уже неважно. В биологии такое сосуществование называется симбиозом. Некоторые расы вообще не смогут существовать вне пределов Империи, другие, оказавшись без ее поддержки, будут влачить жалкое существование. И, главное, имперская пропаганда внушила всем им (даже тем, кто имеет весьма отдаленное отношение к человеческому роду), что все они – русские, если не по крови, то по духу. Настоящих русских там абсолютное меньшинство (так же, как в живом организме доля нервной ткани составляет всего несколько процентов), но именно они делают Империю тем, что она есть.

В большевистской России все почти также, только русские представляют среди ее населения абсолютное большинство. Но стоит их куда-нибудь убрать – и огромная страна рассыплется на сотни враждующих племен… Только это все бесплодные мечты, ведь даже без вмешательства пришельцев рано или поздно русские сами отстранили бы от командования своих дураков и предателей и остановили нашу армию (если не на Днепре, то на Дону и на Волге), имея еще достаточно ресурсов для продолжения борьбы. Этот вывод можно сделать по тому, что даже там, где никогда не было никаких пришельцев (в Прибалтике, на Украине и в Бессарабии) сопротивление русских армий при первых же неудачах вермахта возросло настолько, что наше наступление насмерть увязло в укрепрайонах линии Сталина. Воспользовавшись передышкой, выигранной для них пришельцами, русские насмерть вцепились в эти укрепления, построенные по стандартам прошлой войны, так что сдвинуть их оттуда теперь не представлялось возможным.

В результате восьми недель почти непрерывных боев вермахт понес такие потери, что теперь способен был наступать только в полосе двести километров, и то без всякой гарантии на успех. С передовых наблюдательных пунктов было видно, что на том берегу Днепра русские непрерывно продолжают строить свои укрепления, рыть странные зигзагообразные линии траншей, натягивать колючую проволоку, заменять открытые пулеметные гнезда деревоземляными огневыми точками. А у нас только два дня назад кое-как начала функционировать железная дорога. Если прежде грузы везли на машинах двести пятьдесят-триста километров, то теперь расстояние от станции разгрузки до дивизионных тылов сократилось в десять раз. Но это не большое утешение, поскольку железная дорога тоже находится под постоянными ударами большевистской авиации и диверсантов. Если груз находится в пути, нет никакой гарантии, что он не окажется под откосом после подрыва полотна и не сгорит на станционных путях во время налета «белых демонов». Хуже всего, говорят, дело обстоит с диверсантами. В наших тылах действуют не только специально подготовленные отряды большевистских фанатиков из НКВД, но и остатки окруженных и разгромленных частей, до которых вражеское командование всеми силами доводит директиву о развязывании в наших тылах полноценной партизанской войны. И это в условиях, когда на счету каждая тонна горючего, каждый ящик с патронами и каждый снаряд к пушке.

Особенно скверно дела со снабжением обстоят в приданном нашей армии сорок восьмом мотокорпусе – он имеет сейчас всего одну заправку топлива вместо десяти (в крайнем случае, пяти), положенных на момент начала наступления. Даже если удастся форсировать Днепр и прорвать линию фронта, (в чем я сомневаюсь) то «ролики» генерала Кемпфа встанут примерно через восемьдесят километров пути по ужасным русским дорогам, после чего их голыми руками сможет взять любое русское пехотное соединение. Панцеры без бензина – это не панцеры, а железные коробки с пушками и пулеметами; сопровождающая же их мотопехота после того как встанут все мотоциклы, грузовики и бронетранспортеры, мигом потеряет все свои преимущества. Будем надеяться, что за две недели до начала наступления, назначенного на второе сентября, все успеет наладиться… Но все-таки я бы не особо на это надеялся. Ведь, как докладывает разведка, к врагу тоже подходит подкрепление, подвозятся боеприпасы и все необходимое для того, чтобы рубеж Днепра стал для нас непреодолимой преградой. А самое главное – на той стороне у русских очень инициативный и деятельный командующий армией (совсем не чета тем остолопам, которых мы встретили у самой границы). Видно, что под его руководством русские войска с энтузиазмом готовятся встретить наше наступление. Форсирование Днепра будет трудновыполнимой задачей, даже если нам во фланг не ударит Минский Мясник, со своей ударной группировкой расположившийся в Бобруйском выступе за правым флангом нашей армии. По крайней мере, у нашей разведки нет сведений о том, что он сменил или собирается сменить место дислокации. Уж больно удобная там позиция для того, чтобы попытаться подрезать наш наступающий клин.

При этом и меня, и фельдмаршала Клюге, как и многих других, терзают смутные сомнения по поводу того, надо ли нам вообще лить кровь германских солдат в этой безнадежной войне… На фоне угрозы уничтожения Германии и самих немцев второе место в единой и единственной империи человечества кажется нам вполне достойным того, чтобы за него побороться. Мы уже знаем (а если о чем не знаем, то догадываемся), что ефрейтор решил отдать Германию имперцам и русским только в виде развалин, заваленных трупами наших женщин и детей, потому что мы, мужчины, должны погибнуть еще раньше. Но нам такое развитие событий не нравится. Нам необходимо только вступить в переговоры и получить от противоположной стороны надлежащие гарантии (как для себя лично, так и для всего германского народа) того, что в Германии после капитуляции будут установлены именно имперские, а не большевистские порядки. Мы хотим сохранить свободу для частного предпринимательства и быть уверенными, что люди, не замешанные ни в какие преступления, смогут сохранить собственность и положение в обществе. Фельдмаршал фон Клюге говорит, что как только он получит ответы на все интересующие его вопросы, эта война закончится так же неожиданно, как и началась, а несчастный ефрейтор «нечаянно» уйдет в небытие. Он не оправдал доверия нации и потому должен умереть – во имя того, чтобы жили все остальные немцы… Аминь.

19 августа 1941 года, полдень мск. Околоземная орбита, высота 400 км, разведывательно-ударный крейсер «Полярный Лис».

генерал-полковник вермахта Гейнц Гудериан (военнопленный).

Стихотворения Лермонтова о сидящем в темнице горном орле Гейнц Гудериан не знал, но ощущал нечто подобное описанному русским поэтом. Подбили на самом взлете, оторвали от любимого дела, засунули в камеру без окон, кормят три раза в день отборными русскими народными блюдами… и даже не допрашивают. Не до тебя, мол, сейчас.

Быстроходный Гейнц мерил свою маленькую камеру шагами и думал, что это все чудовищно, невыносимо и оскорбительно. Его, величайшего гения танковой войны, поймали, можно сказать, на поле боя, спеленали по рукам и ногам, а потом засунули в кутузку, будто кадета-первогодка, прошрафившегося пьяным дебошем и оскорблением старшего по званию.

Тут, в логове пришельцев, он ничего толком и не видел, – только своих конвоирш (вот это женщины!) и коридоры, по которым его провели от шлюза до двери камеры в корабельной тюрьме. Впрочем, такой же интерьер можно было бы организовать и где-нибудь на Земле (так думал Гудериан, и эта мысль его почему-то немного успокаивала) – для этого достаточно было бы обзавестись подземным ангаром, стены коридоров оборудовать искусственной вентиляцией, обшить матово блестящим металлом, а в качестве светильников использовать лампы неизвестного типа… Одних только этих удивительных ламп, источающих чистый и холодный белый свет, вполне хватало для того, чтобы показать, что он в плену именно у пришельцев, а не оказался передан разведке большевиков.

Перемены в судьбе немецкого генерала наметились после завершения Приграничного сражения, когда все четыре арьергардные советские группировки, рыча и огрызаясь на наседающие передовые германские части, уже отошли на восток, к основному рубежу обороны. Советское командование с помощью новых союзников сумело выиграть время для развертывания Западного фронта второго формирования, а главная ударная группировка дейчей понесла тяжелые (на самом деле невосполнимые) потери, после чего у Ватилы Бе появилось время заняться новой игрушкой. Тем более что к тому моменту и сам Гудериан, качественно промаринованный в полном одиночестве, достаточно размяк и уже был готов к предстоящему разговору со своими пленителями.

Да уж – больше месяца Быстроходный Гейнц не видел ни одного человеческого лица и не слышал ничего, кроме звуков собственного голоса. Сейчас, чтобы не сойти с ума, он заговорил бы и с фонарным столбом, а не то что с офицером противника. Разумеется, он клялся сам себе, что не выдаст на этом допросе никаких тайн, но тут же приходил к пониманию, что если бы его похитителям были интересны какие-нибудь военные или государственные тайны, то его уже давно бы допросили без всяких сантиментов и выжали из него все сведения буквально досуха. Но так как допросов не было, то выходило, что пришельцам, сражающимся на стороне большевиков, и так ведомы все мыслимые и немыслимые тайны Третьего Рейха… На самом деле было еще не время.

В связи с подготовкой грядущего Смоленского сражения Ватила Бе снова отложила беседу со своим пленником и вспомнила о нем только сейчас, после того как появившийся на горизонте «Корсар» напомнил, что ставка в этой игре значительно больше, чем победа правильной стороны во внутрипланетарной войне. В схватке с кланами эйджел новорожденной Империи потребуются все, какие только возможно, человеческие ресурсы.

И вот, спустя полтора месяца с момента пленения (Гудериан, как всякий приличный пленник, делал на стене отметки пуговицей от мундира), впервые за все время дверь камеры раскрылась…

Перед взором пленника предстала особа, которую тот меньше всего ожидал тут увидеть. И это буквально ошеломило его – настолько, что он мог только молча моргать, глядя на странное существо явно женского пола, которое взиралло на него с холодным равнодушием. В представлении генерала вражеский командующий должен был быть подтянутым мускулистым мужчиной европейского облика, с жесткими «орлиными» чертами лица и суровым взглядом серых глаз – именно такого он и ожидал увидеть изо дня в день. Этот образ настолько закрепился в его воображении, что появление Ватилы Бе (а это была именно она во всем блеске своей внеземной красоты) привело его в сильнейшее замешательство, какое ему крайне редко приходилось испытывать. Подумать только – девица! Высокая, с ярко-рыжими волосами, с матовой кожей темно-серого цвета и длинным тонким хвостом, украшенным кокетливой кисточкой… Да-да, действительно хвост, это не обман зрения и не галлюцинация… Нет, мундир с орденскими планками и нашивками в данном случае тоже имел место, но несчастный просто не обратил на него внимания, совершенно сбитый с толку внешним обликом визитерши. Чего уж там говорить – каперанга Малинина, в полной парадной форме, при всех орденских планках и нашивках, он бы легко воспринял в качестве противника-победителя… А вот эта «женщина» в его шаблоны не вписывалась, разрывая их с ужасным треском. Впрочем, генерал, невзирая на одолевшую его оторопь, не мог не отметить, что эта «дама» по-своему весьма хороша собой, как-то демонически, по-адски привлекательна… Она выглядела достаточно молодой – об этом говорила ее плавная грация и юное лицо; и лишь в глазах ее отчетливо светилось что-то древнее и мудрое, нечеловеческое… И из-за этого свойства Гудериан старался не встречаться с ней взглядом – он не желал чувствовать себя подобно кролику перед удавом… Но все же удержаться не мог.

Если бы он был искренне верующим, то, наверное, испытал бы непреодолимое желание завопить: «Изыди, нечистая сила!» и принялся бы истово осенять себя крестом (как это положено у католиков и протестантов – слева направо). Но в Бога Гудериан не верил. Иначе каким образом, фактически создавая с нуля германские панцерваффе (танковые войска) он дал им в качестве эмблемы череп со скрещенными костями (так называемая «Мертвая голова»)? Из-за черных комбинезонов да черепов на пилотках и фуражках советские солдаты частенько принимали панцерманов за эсесовцев, в силу чего, взяв в плен, расстреливали их без всякой процедуры у первого попавшегося куста…

Но сейчас он, конечно же, и не думал об этом. И уж тем более ему не пришло в голову молиться или еще как-то взывать к Господу. Гудериан чувствовал себя обреченным; холодный ужас растекался по его спине липкими струйками. Ему представилось, что это исчадие пришло за ним лично, чтобы за все грехи утащить прямо в ад к своему ужасному господину, который уже ждет его, кровожадно ухмыляясь и раскрыв в смертельном объятии свои когтистые лапы…

В свою очередь, Ватила Бе смотрела на Гудериана совсем другими глазами, нежели на Рокоссовского, к которому хумансовская половина ее сознания испытывала симпатию и женский интерес (что не мешало ей как темной эйджел видеть в нем на тот момент перспективного биологического партнера для продолжения рода). Добившись своего и почувствовав внутри себя зарождение новой жизни, Ватила Бе не утратила теплых чувств к отцу будущего ребенка. Она даже допускала, что все сложится так, что на какое-то время они с Рокоссовским, как это положено у хумансов, даже смогут создать между собой парную семью. Она сама родилась и выросла в такой семье, гордилась как своей матерью, так и отцом, и не видела в подобном будущем ничего плохого. Но прежде всего было необходимо завершить эту войну и сделать страну Эс-Эс-Эс-Эр доминирующим государством на планете.

Однако в случае с этим тактиком дейчей (действительно незаурядным) обе половины ее сознания были полностью согласны между собой в том, что для нее он – только «экземпляр», и не более того. И дело даже не в том, что Быстроходный Гейнц воевал на противной стороне и служил враждебной идее, несовместимой с идеей Империи, а в том, что он ощущался ею как некий чужеродный элемент, перед которым у нее не возникало желание открыться. В таком случае никаких личных отношений в данном случае быть не может – только дело и ничего кроме этого. Впрочем, сейчас личных отношений Ватиле и не требовалось. Один раз уже переиграв Гудериана на поле боя, она сейчас собиралась интеллектуально его отпрепарировать – чтобы, подвергнув этого хуманса позитивной реморализации и инверсии мировоззрения, через него, как через мост, получить доступ к другим тактикам дейчей из той же когорты. Замечательно, если конец войны будет бескровным и стремительным. Для начальной фазы построения Империи самое главное – чтобы все прочие игроки за планетарной шахматной доской не успели изготовиться к тому, что их ждет. Опережение противника в развертывании – любимый прием не только тактиков дейчей; темные эйджел тоже любят это стандартное положение и применяют его с большим искусством.

А в том, что данный «клиент» может очень быстро пройти через процесс инверсии и из врага превратиться в потенциального союзника, Ватила Бе не сомневалась. Для этого данный экземпляр хуманса был достаточно умен, требовалось только немного приглушить одни процессы в его мышлении и подстегнуть другие. Не придется даже обращаться за помощью к Малинче Евксине, ведь некоторым социоинженерным приемам тактиков учат с той же серьезностью, как и непосредственно военному делу. Но тем не менее во всех этих манипуляциях не было ничего личного – лишь голый расчет опытного тактика, вербующего бывшего противника в союзники-консультанты.

– Добрый день, герр Гудериан, – на чистейшем хохдойч, с оттенком участливой заботливости в голосе, сказала главный тактик «Полярного Лиса», – нет ли у вас каких-нибудь нужд, жалоб, просьб или предложений?

Некоторое время Гудериан, не ожидавший такого начала разговора, ошарашенно смотрел на визитершу, потом выдохнул и медленно, с трудом разлепляя губы, произнес:

– Кто вы такая, черт вас возьми? Сама фройлян Сатана?

– Фи, герр Гудериан, – сморщила нос Ватила Бе и чуть склонила набок свою милую головку, – как вам не стыдно так вести себя с дамой! Не ожидала от вас такого. Вы бы еще на меня с кулаками набросились, как какой-нибудь мужлан…

Этот ответ – такой чисто женский, даже несколько кокетливый, сказанный грудным, едва ли не мурлыкающим тоном – был совершенно неожиданным для немецкого генерала, отчего он удивился еще больше. При этом весь его мистический ужас сдулся до размеров пылинки. Он вдруг расслабился, ощутив даже легкое головокружение, смешанное с неловкостью.

– Извините, фройлян! – Гудериан одернул свой помятый несвежий мундир. – Но все равно… не могли бы вы представиться, чтобы я знал, как к вам обращаться? И вообще, сообщите мне, пожалуйста – что тут, черт возьми, происходит? А то меня схватили, засунули в мешок и уже почти полтора месяца мне ничего неизвестно о том, что творится в окружающем мире…

Гостья Гудериана усмехнулась, глядя на него с высоты своего роста, и гордо ответила:

– Мое имя Ватила Бе, герр Гудериан… И я служу на этом корабле главным тактиком. Имперское флотское звание у меня фрегаттен-капитан, в местной Красной Армии товарищ Сталин присвоил мне звание генерал-лейтенанта и назначил главным военным консультантом при Генеральном штабе. – Теперь в ее голосе явственно звенела сталь. – Это под моим чутким руководством русские окруженцы, которых вы уже сбросили со счетов, нанесли вермахту тяжелое поражение и при этом почти полностью уничтожили вашу вторую панцергруппу. Мы не смогли отменить тяжелых последствий беспечности местного русского командования, но зато нам удалось сорвать ваши планы по глубокому продвижению на территорию страны Эс-Эс-Эс-Эр. План молниеносной войны приказал долго жить, и теперь вашей стране Германия в очередной раз предстоит до дна испить горькую чашу поражения…

– Я вам не верю, фройляйн Ватила! – горестно вскричал пораженный Гудериан, не в силах сдержаться, – такого не может быть, потому что… потому что просто не может быть, никогда!

– Ну почему же не может… – хмыкнула та, – очень даже может. Но то, что произошло в районе Слоним-Ивацевичи, буквально меркнет перед событиями в Минске. Ведь ваша танковая группа туда не успела, и не могла успеть, а потому генералам Готу и Штраусу пришлось самостоятельно отдуваться в кровавой мясорубке уличных боев. Возьмите битву за Ивацевичи, которую вы уже проиграли, умножьте ее на сто и поместите в крупный город с его каменной застройкой. После двух недель самых ожесточенных боев город, из которого заблаговременно эвакуировали мирное население, оказался завален трупами ваших солдат и сгоревшей техникой. Сейчас те ваши солдаты, которым удалось выжить, завидуют своим мертвым товарищам, потому что ваши госпитали, до потолков заполненные ранеными, не имеют ни необходимого количества персонала, ни коек, ни перевязочных средств и медикаментов. Когда вы планировали эту войну, то никому из ваших командующих не приходило в голову, что она будет существенно отличаться от легких прогулок по Польше и Франции. И особо должна отметить, что для организации той бойни мне не пришлось прикладывать никаких особых усилий. Я всего лишь нашла способного русского тактика и посодействовала его назначению командующим обороной этого важного транспортного узла; остальное он сотворил с вами уже сам. Ну что такое один батальон штурмовой пехоты, участвовавший с нашей стороны, когда общее количество сражающихся измерялось десятками и сотнями тысяч… И что самое главное – этот командующий сумел благополучно вывести из разрушенного города ядро своей закаленной в боях группировки и с боями отойти в сторону своих основных сил… и оказалось, что никто из ваших генералов не в силах ему помешать.

– Да Вы еще хвастаетесь этим, как каким-то достижением! – взвился Гудериан, который ни на секунду не усомнился в словах своей собеседницы; он просто не мог себя контролировать, эмоции бурлили в нем и рвались наружу подобно лаве из проснувшегося вулкана. – Вы, вставшая на сторону русских большевиков против настоящей европейской цивилизации…

– Топтали мы вашу цивилизацию, – сказала Ватила Бе с таким ледяным презрением, что тело немецкого генерала вдруг как-то обмякло, точно его придавил к месту огромный невидимый плевок, – причем двумя ногами сразу. Проанализировав государственную структуру вашей страны, мы пришли к выводу, что в будущем она не имеет никаких перспектив и потенциально враждебна нашей Империи – как, впрочем, и такие страны, как Британия, Америка, Япония и все прочие… В какой-то мере мы вам даже благодарны за то, что вы начали процесс расчистки территории Европа от накопившегося на ней государственного мусора, сломав те структуры, которые в противном случае пришлось бы ломать уже нам. Одна лишь страна Эс-Эс-Эс-Эр является естественным нашим союзником, и поэтому мы не колеблясь встали на ее сторону; и теперь все прочие государства, включая вашу страну Германию, пойдут у нас под снос… и только то, что русские большевики сумели построить, так сказать, на коленке за последние двадцать лет, будет превращено в новую империю, созданную на строго научной основе.

Быстроходный Гейнц хотел было еще раз слабо возмутиться, но Ватила Бе жестом руки заставила его заткнуться.

– Я еще не все сказала, герр Гудериан, – произнесла она, – и вам рано говорить последнее слово. Сейчас мы воюем только с вашим государством, но не с народом дейчей. По нашему плану вы, наряду с русскими – одна из будущих главных составляющих будущей Империи, которая гарантирует ей успешное развитие…

– Погодите, фройляйн Ватила… – перебил Гудериан главного тактика «Полярного Лиса», – сейчас вы говорите, что не имеете ничего против немцев, но я же знаю, что на поле боя ваши, гм, воины, убивали немецких солдат всех до последнего, не останавливаясь даже перед тем, чтобы добить раненых…

– Добивать раненых врагов на поле боя первыми начали не мы, а ваши солдаты, которым так приказал ваш предводитель господин Гитлер, – резко ответила та, склонившись к Гудериану. – Вы, дейчи, первыми начали истребительную войну на уничтожение против нашего главного союзника на этой планете, а потому не удивляйтесь тому, что с вами стали расплачиваться той же монетой. Внезапность и вероломство вашего нападения на страну Эс-Эс-Эс-Эр, жертвы мирного населения во время бомбежек городов, а также поставленная вашим командованием цель убить как можно больше русских, а остальных сделать рабами не оставили нам другого выхода, кроме как объявить вашей стране Германия войну без правил. Око за око, зуб за зуб, жизнь за жизнь… Так, кажется, записано в вашей священной книге? Но мы никогда, – запомните, никогда! – не назовем вас, дейчей, недочеловеками, ибо каждый разумный должен сам отвечать за свои поступки, за все доброе и злое, что он сотворил в своей жизни, и его раса и нация, которую мы не выбираем при рождении, не имеют к этому никакого отношения. Кровь для нас ничто, а идея Империи – это все. Русской Империи, в которой каждый, если он не патологический лентяй и не полный дебил, сможет найти свое место под солнцем и свою форму служения общей Родине. Все остальные империи, построенные хумансами, ищут счастья только для своих, а русская Империя дает шанс всем.

Произнося эти слова, Ватила Бе, полная праведного гнева, на какое-то время стала похожей на вставшую в боевую позу шипящую очковую кобру – и Гудериан, невольно попятившись, сделал шаг назад и уперся спиной в стену. Теперь он полностью и окончательно поверил и в разгром своей танковой группы, и в то, что в Минске, стараниями этой странной фройляйн, немецкие войска постигла ужасная бойня. Стоящая перед ним экзотическая особа сочетала в себе сверхчеловеческий интеллект и инстинкты матерого хищного зверя.

– Прошу меня простить, фройляйн Ватила, – вскинул он вверх руки, слыша, как предательски дрогнул его голос, – я ведь не знал…

– Чего вы не знали? – с усмешкой спросила Ватила Бе, отступив на полшага назад и снова превращаясь в грациозную пантеру, – что ваш предводитель Гитлер приказал вам считать русских недочеловеками, а не настоящими людьми?

– Я не знал, – медленно опуская руки, сказал Гудериан, – что русские для вас нечто большее, чем просто ситуативные союзники и удобный инструмент для достижения своих целей. Но я не могу понять – почему именно русские? Почему не мы, немцы, не англосаксы и не японцы стали объектом для вашей бурной любви? Или это большой секрет?

– Это вообще не секрет, – ответила Ватила Бе, тряхнув своей рыжей копной. – Все дело в том, что мы все и есть русские. – Она сделала паузу, не без удовольствия наблюдая, как у ее собеседника от изумления отвисла челюсть. – Да-да, это так. Даже те, в ком нет ни капли русской крови, считают себя русскими по духу, а те, в ком русская кровь все-таки есть, воспринимают ее наличие как обязанность быть лучшими во всем, идти впереди и никогда не сгибаться перед трудностями. Впрочем, остальные граждане Империи тоже стараются им соответствовать, а потому верхушка Империи состоит из представителей самых разных рас и наций…

– А… а вы, фроляйн Ватила, – осторожно спросил Гудериан приглушенным голосом, – вы сами считаете себя русской?

– Разумеется, герр Гудериан! – оскалила в улыбке зубы Ватила Бе, – я считаю себя русской, поэтому и восприняла эту войну как личное дело. И не одна я. Девы Войны, которые поймали вас и сунули в силовую колыбель, тоже считают себя русскими и тоже относятся к этой войне как к личному делу. А они особы не только горячие, но и злопамятные, и с местными русскими на поле боя сошлись гораздо ближе, чем мы, тактики…

После упоминания о бойцыцах штурмовой пехоты Быстроходного Гейнца передернуло. Когда тебя берут одной рукой за шиворот как котенка и суют в эту самую – силовую колыбель – впечатления остаются просто незабываемые, как и от того, что по факту эти могучие силачи оказываются силачками.

– Хорошо, фройляйн Ватила… – торопливо кивнул Гудериан, – можете считать, что я согласен. Но только скажите, что же мы, немцы, должны делать в этой вашей Империи? Пасти овец или мотыжить землю?

– А то, что вы, дейчи, умеете делать лучше всего, – ответила та, – воевать. Только на этот раз не против русских, а вместе с ними, то есть с нами, в одном строю против наших общих врагов. Галактика – это, знаете ли, весьма беспокойное место, и хорошие воины в ней высоко ценятся. Платой за службу в Империи будет достаток в ваших семьях и ваш собственный высокий социальный статус. Да будет вам известно, что у нас в Империи никто ничего не получает просто так или по наследству, а только на государственной службе. Правда, перед этим вам придется сдать профориентационные экзамены и пройти тест на лояльность.

– Что ж… звучит вполне привлекательно… – задумчиво кивнул Гудериан, – весь смысл жизни для настоящего немца как раз и заключается в государственной службе, и лучше всего, чтобы эта служба была военной. Но в связи с этим у меня возник вопрос… – Он нервно покашлял и потер рукой об руку. – В своих профессиональных качествах я уверен, но поскольку я, как и другие подобные мне немцы, не воспитывались под влиянием вашей пропаганды, то опасаюсь, что не сумею сдать этот ваш тест на лояльность… – Он вздохнул и опустил глаза, добавив с мрачным фатализмом: – Если честно, то не испытываю я в данный момент к вашей Империи ничего, кроме страха и непонимания… потому что видел пока от вас только плохое.

– Спасибо за честное признание, – кивнула Ватила Бе, совершенно не изменившись в лице; очевидно, она ожидала подобных слов. – Я тоже буду с вами честной. Тот, кто не сумеет сдать тест на лояльность, и в самом деле будет пасти овец или мотыжить землю, поскольку никакой другой работы пеону в Империи не найти. Впрочем, для высококвалифицированных специалистов есть выход – ошейник принуждения…

Гудериан бросил на нее быстрый взгляд исподлобья, пытаясь удостовериться, что она говорит серьезно. Конечно же, ему не хотелось верить в сказанное.

Но она невозмутимо продолжала:

– Я вкратце опишу вам принцип действия этого ошейника, чтобы вы отчетливо это себе представляли. Итак, если вы сделаете что-нибудь неправильно, то уже в свою очередь сделает вам больно. Это не самый лучший выход, но тоже выход. Очень многие вполне уважаемые существа начинали свою карьеру в подобном ошейнике и служили в нем до тех пор, пока не смогли сдать тест на лояльность. Эта штука не будет вмешиваться в ваши мысли, но непременно накажет за нелояльные поступки или высказывания, ибо изреченное слово приравнено к действию… – Она оглядела пленника с ног до головы, словно оценивая. – Ну, что вы выберете, герр Гудериан: продолжите пребывать в этом скучном месте или наденете ошейник и получите право выйти за пределы этой двери?

– А что будет, – промолвил Гудериан, крайне удрученный обрисованной перспективой, – если я откажусь надевать этот ваш ошейник? Вы меня расстреляете?

– Зачем? – совсем по-человечески пожала плечами Ватила Бе, – совсем скоро мы начнем свою собственную программу воспроизводства тактиков и боевых хуман-горхских гибридов, и вы сможете в ней поучаствовать в качестве племенного самца. Все-таки вы не самый худший образчик вашей расы. Вашего согласия при этом не потребуется, ибо вы сами отказались от более достойного выхода.

Гудериан в течение нескольких секунд нервно тер подбородок, бросая на собеседницу быстрые взгляды загнанной в угол крысы.

– Хорошо… – немного подумав, наконец пробормотал он, – в смысле, я согласен попробовать с ошейником. Быть может, со временем вы и в самом деле станете мне больше доверять и снимете с меня эту штуку?

По Ватиле было видно, что именно такого ответа она и ожидала. Она кивнула и произнесла ровным официальным тоном:

– Вот и замечательно. Со своей стороны мы обязуемся всячески способствовать тому, чтобы вы как можно скорее смогли избавиться от этого украшения. При этом к вам будет приставлен специальный инструктор, который позаботится о том, чтобы вас обучили русскому языку, и вместе с вами будет посещать политинформации. Жить вы тоже будете в куда более достойном для проживания месте. Алис!

После этих слов в камеру Гудериана зашло существо, по внешнему виду сильно напоминавшее тринадцатилетнюю девочку, и эта девочка держала в руках широкий ошейник из мягкой кожи.

Ватила Бе принялась проводить «вводной инструктаж» – так Гудериан, испытывающий очень горькое и неприятное чувство, назвал про себя ее речь. Говорила серокожая фройляйн без малейших оттенков эмоций, словно описывала работу печатной машинки, – и от этого ее обыденного тона немецкому генералу становилось еще тоскливее. Он машинально кивал в такт произносимым ею словам, особенно ярко осознавая в этот момент, что прежняя жизнь закончилась бесповоротно – как для него, так и для многих подобных ему, и что ему теперь придется многое переоценить и переосмыслить…

– Если вы будете плохо себя вести, то сначала эта штука начнет бить вас током, а потом примется душить… – звучал голос Ватилы в его ушах, – насмерть он не задушит, но в случае тяжелых осложнений сознание вы потеряете. Девушка, которая держит ошейник в своих руках, это Алис – ваш инструктор по поведению. Ее выбрали за то, что ей немного знаком ваш язык. С этого момента она будет с вами везде и всюду. Даже в том месте, где вы, хумансы, справляете естественные надобности. Шучу, шучу. – Подобие улыбки проскользнуло на ее темном лице, сверкнули острые зубки. – Этого не требуется. В первую очередь Алис отведет вас туда, где вы обучитесь полноценному русскому языку, потом позаботится о том, чтобы вы приняли душ, заменили одежду и посетили врача. Здесь ваш мундир – не самая лучшая идея. А сейчас вы должны сесть на табурет лицом к стене для того, чтобы Алис смогла надеть на вас ошейник…

Тяжело вздохнув, Гудериан уселся на единственный в камере привинченный к полу вращающийся табурет и отвернулся лицом к стене. Унижение, да… Но что-то подсказывало генералу, что он поступает правильно. Где-то вдали брезжила призрачная надежда, что ему не придется прожить в этом ошейник всю свою жизнь… Эта Ватила, хоть и выглядела необычно, почему-то внушала доверие – пожалуй, даже большее, чем если бы это был кто-то из обычных людей. Впрочем, к настоящему моменту Гудериан был уже готов на что угодно, лишь бы выйти из этой камеры, больше похожей на гроб повышенной комфортности, – куда угодно, хотя бы в коридор…

Еще мгновение – и ошейник защелкнулся на его шее. Новая жизнь Гейнца Гудериана во временном ранге квалифицированного пеона началась.

Часть 10

25 августа 1941 года, около полудня. 17 км к востоку от Орши, райцентр Дубровно, бывший монастырь бернардинцев, место дислокации штаба 13-й армии РККА.

Командующий армией – генерал-лейтенант Константин Константинович Рокоссовский.

Скрытная переброска частей увенчалась полным успехом. В старом районе дислокации изображать бурную активность осталась егерская бригада Вуйкозара Пекоца и приданные ей 32-я, 43-я и 47-я кавалерийские дивизии под общим командованием полковника Бацкалевича. Правда, довольно заметным явлением были батальоны штурмовой пехоты, убытие которых из нынешних пунктов дислокации замаскировать просто невозможно. Поэтому, по договоренности с командованием «Полярного Лиса», эти батальоны решено было перебросить в район новой дислокации шаттлами, причем в последний момент, когда германскому командованию будет уже поздно менять планы.

Развертывание армии проводилось в основном фронтом на север. Левым флангом наши позиции смыкались с основным узлом обороны 20-й армии под Оршей, а правым – с позициями 28-й армии генерала Качалова, шесть стрелковых дивизий которой, заняв оборону по левому берегу Днепра фронтом на север, заполнили пустоту между нашей армией и Смоленским узлом обороны. Для осуществления планирующегося контрудара, помимо уже имеющихся в составе армии четырех стрелковых дивизий и артполков РГК, в район Дубровно перебросили три так называемые «танковые бригады нового облика». Они не имели в составе устаревших танков с бензиновыми двигателями и, за исключением небольшого количества разведывательных БТ-7 с дизельными двигателями, были оснащены только машинами марок Т-34 и КВ.

Первой к нам прибыла прославившая себя под Ивацевичами бронетанковая бригада генерал-майора Борзилова, выведенная из состава 4-й армии генерала Болдина. Она была замечательна тем, что ее ремонтный батальон составляли пленные немецкие ремонтники, исполняющие свои обязанности в ошейниках принуждения. Еще одну такую же бронетанковую бригаду, под командованием полковника Лизюкова, лихо действовавшую в Борисовском сражении, товарищ Сталин передал в состав нашей армии из состава 20-й армии генерала Лукина. Михаил Федорович, конечно, обижается, что у него забрали такую тяжелую и красивую игрушку, но нам она, однако, нужнее. Задача нанести контрудары и отрезать в Смоленском мешке зарвавшихся гитлеровцев лежит именно на нашей армии. Поэтому и третья (точнее, по номеру четвертая) бронетанковая бригада, заново сформированная в глубоком тылу, по настоянию Ватилы тоже была передана в состав нашей армии. Узнав фамилию командира прибывающей танковой бригады, я только покачал головой. Это гора с горой не сходятся, а уж человек с человеком, да тем более на войне… С полковником Катуковым мы вместе дрались на Коссовском тракте. Тогда его танковая дивизия потеряла в боях всю свою технику, после чего ее направили в тыл на переформирование. И теперь товарищ Катуков возвращается ко мне в новом качестве, да еще и с положительной визой Ватилы в личном деле, а сия рекомендация стоит дорогого…

Также, чтобы усилить стойкость наших позиций в районе Дубровно, в состав нашей армии поступили две полностью сформированные, но еще до конца не слаженные противотанковые артбригады. По данным, которые я получаю через тактический планшет, в настоящий момент сформированы и переброшены в район проведения операции уже восемь таких бригад. Две в двадцатой армии у Михаила Федоровича прикрывают Оршанский выступ, две – в составе нашей армии, и еще четыре находятся в составе Особого Корпуса ПТО генерала Мостовенко, подчиненного командующему шестнадцатой армией генерал-лейтенанту Ефремову.

Именно туда, под Смоленск, через открывшуюся севернее Орши дыру на стыке 20-й и 19-й армии ринутся моторизованные корпуса генерала Гота и найдут свою гибель на заранее подготовленных рубежах Смоленского узла обороны. Остальные участки фронта 10-й и 20-й армий, проходящие по левому берегу Днепра, усиливаются в основном гаубичной артиллерией, зенитными орудиями, установленными на прямую наводку, и минометами. Там, как я понимаю, решено вообще не пускать немцев за рубеж Днепра. Во-первых – огнем артиллерии через командирские планшеты будет управлять не кто-нибудь из живых людей, а сам Ипатий, в память которого уже заложены все необходимые для этого табличные данные. Во-вторых – в воздухе будет отсутствовать германская авиация, зато наши самолеты получат полную свободу действий. В-третьих – пилоты истребителей с «Полярного Лиса» тоже не будут отсиживаться в вышине, а применят свои таланты на то, чтобы по возможности уменьшить количество германской сволочи. Я уже многократно убеждался, что кидаться с пикирования обычными пятисоткилограммовыми бомбами темные эйджел, управляющие «защитниками», умеют не хуже, чем так надоевшие нам в первые дни войны германские «лаптежники».

Так что, в принципе, задача остановить германскую армию на рубеже Днепра вполне решаема. Странно другое. Дело в том, что после передислокации в район Дубровно через командирский планшет ко мне в полном объеме стала поступать не только информация, имеющая отношение к моей армии, но и все сведения, касающиеся как наших, так и немецких войск в предполагаемой полосе вражеского прорыва на Смоленск. Я попробовал было выяснить у Ватилы, с чего бы мне такое счастье, но она сказала, что предпочтет объяснить это мне лично, для чего в самом ближайшем будущем спустится со своих небес на нашу грешную землю. Мол, есть тут еще кое-какие дела, и заодно и переговорит со мной с глазу на глаз. В последнее время график использования шаттлов стал таким напряженным, что даже главный тактик не может лететь куда хочет и когда хочет, а только с попутным рейсом. Ну да – их «серые» у нас в Дубровно будут монтировать установку, вызывающую дожди, ведь до даты, назначенной германским командованием, осталось чуть больше недели, и чтобы сковать вражеский маневр, пора приступить к заболачиванию местности. Бесспорно, умение создавать искусственную погоду – тоже сильное оружие…

Так что я жду визита Ватилы… но уже сейчас предполагаю, что она мне скажет. Скорее всего, она сообщит, что с началом вражеского наступления из состава Западного фронта планируется выделить особое Смоленское направление, руководство которым поручат генералу Рокоссовскому – то есть мне. В противном случае ей не стоило городить огород, приказывая перенастроить мой командирский планшет практически под режим комфронта. Я знаю, что у пани Ватилы есть сомнения, как она говорит, по поводу личных и деловых качеств товарища Жукова (и это при том, что она ставит дела службы впереди своего личного мнения), и в то же время я сомневаюсь в самом себе.

По правде говоря, я испытываю некоторое волнение, предвкушая встречу с моей инопланетянкой. С тех пор как между нами произошла близость, мы больше не виделись. Сколько времени прошло? Чуть больше месяца… Хоть я и пытался прогнать из головы мысли о том эпизоде, все равно мне не удавалось полностью избавиться от воспоминаний о нашей жаркой встрече. Да и невозможно было это сделать – в этом мне в какой-то момент пришлось признаться самому себе. Прокручивая в памяти детали того «свидания», я неизменно заново переживал то, что чувствовал тогда… с того момента, когда мой разум оставил попытки сопротивляться влечению. И сейчас, по прошествии времени, мое восприятие произошедшего между нами изменилось. Может быть, я просто уговорил себя? Я много думал о ее словах о «детеныше»… Преодолев свое земное, человеческое отношение к чуду деторождения, я, как мне казалось, сумел наконец без внутреннего протеста принять тот факт, что Ватила использовала меня для своих целей. Мне было хорошо с ней. И теперь то эротическое приключение стало приобретать для меня особенное значение – ведь это нельзя было назвать пошлой интрижкой ради удовлетворения желаний. Ватила – удивительная, прекрасная, желанная… По сути, она оказала мне честь. Она выбрала меня среди множества других мужчин, оценив мои объективные достоинства. И подарила мне то, что я никогда бы не смог испытать с другой женщиной.

Порой в мой разум закрадывались отчаянные мысли: а что если однажды нам выпадет случай повторить? Хотелось верить, что я понравился ей как мужчина. Точнее, я был в этом почти уверен. Ее страсть красноречиво свидетельствовала об этом… Интересно, вспоминает ли она обо мне – не в смысле каких-то деловых отношений, а в плане личном? Вот на этот вопрос у меня даже предположений никаких не было. Все, что касалось душевных переживаний этих инопланетных созданий, являлось загадкой для нас, землян. Они, даже несмотря на то, что были отдаленно родственны нам, следовали какими-то своими, неисповедимыми путями… их сердца были подвластны иным законам, нежели сердца землян. Но тем не менее это свойство и делало их такими привлекательными, как, впрочем, все загадочное и непознаваемое…

И, кто знает, может быть, можно «приручить» темную эйджел? Возможно, с ней даже получится создать семью? Но вот представить Ватилу в цветастом переднике у плиты с половником мне никак не удавалось… Все мои фантазии носили характер какой-то феерии, сказки, где моя прекрасная инопланетянка представлялась горделивой царицей или могущественной волшебницей, соблазнительницей, возлежащей среди шелков и бархата – глупо, конечно, но ничего я с этим поделать не мог. Эх, как далеко заходил я порой в своих мечтаниях! Настолько далеко, что приходилось мысленно стыдить себя и одергивать. А между тем моя сладкая Ватила скоро будет здесь. И я волнуюсь все больше… волнуюсь, черт возьми, точно влюбленный школьник. Но это приятное волнение бодрит меня.

Однако одолевают меня и другие думы – и это, конечно же, важнее моих личных переживаний. Скоро, совсем скоро на мои плечи ляжет огромная ответственность… Сумею ли я справиться с задачей фронтового уровня? Несмотря на всю свою грубость и хамство, генерал армии Жуков – талантливый военачальник, сумевший поставить красивую точку в советско-японском конфликте на горе Халкин Гол; у меня же за спиной только не вполне удачные бои на Коссовском тракте, да Минская оборона, которую я и сам оцениваю невысоко. Уже сейчас, когда все закончилось, у меня возникают соображения, что я мог бы сделать все гораздо лучше. При этом наши потери были бы еще меньше, а вражеские больше. Ведь нет предела совершенству; и приданная мне в помощь тактик-лейтенант Алиль Фа говорит то же. Она тоже учится, или, как предпочитает говорить сама, подстраивается под взаимодействие в паре «тактик-командующий».

Полчаса спустя, там же.

Высадившись из шаттла, Ватила осмотрелась по сторонам. Темные эйджел обычно не способны проникаться красотой местности на поверхностях планет, но у главного тактика «Полярного Лиса» в душе была и человеческая составляющая. Не зря же она говорила Гудериану, что восприняла эту войну как личное дело. Приподнятое над местностью двухэтажное здание, покрытое красной черепицей, зеленая трава, пышные кроны деревьев, голубое небо с реденькими облаками… Однако основным элементом пейзажа была не природа, а люди. Суетящиеся возле посыльного бронеавтомобиля красноармейцы, командиры, спешащие к штабу и из него по своим делам, часовые у входа в здание и, самое главное, гражданские: какие-то бабы в платочках, семенящие по улице, и седой старичок в старомодной мягкой шляпе. Сельская интеллигенция… Ватила мимоходом подумала, что, быть может, если пропустить того старичка через сеансы стабилизации, то из него выйдет вполне полезный член общества, гражданин третьего, а то и второго класса…

Одним общим словом все это называлось «свои», что означало: «члены одного с тобой клана и граждане одной Империи». А за своих, вне зависимости от их видовых признаков, темные эйджел будут драться насмерть, натягивать моргающие глаза на задницы и совершать другие вещи, невозможные физически, но остро необходимые морально. За этим Ватила сюда и пришла. Пока серые и горхини, одетые в комбинезоны технической службы, выгружают из шаттла оборудование и монтируют установку, она проведет разговор с генералом Рокоссовским и решит при этом все служебные и отчасти личные дела. Часовые у входа в здание, не моргнув глазом, отдали ей честь. Во-первых – тактик-лейтенант Алиль Фа, сделавшись привычной частью окружения командующего, приучила бойцов и командиров к виду темных эйджел. Многие, в общем-то, позабыли о том, что первые пять дней этой войны Красная Армия воевала с немецко-фашистскими захватчиками один на один. По прошествии почти двух месяцев самого тесного союза этим людям казалось, что темные эйджел, бойцыцы штурмовой пехоты и хитроумные егеря капитана Пекоца сражались в одном строю с советскими бойцами с самого начала этой войны.

Но тем не менее, когда Ватила Бе в стилизованном под форму РККА мундире со знаками различия генерал-лейтенанта шла по помещениям штаба, наступала тишина. Разница между лейтенантом и генерал-лейтенантом очевидна всем, и просто так главный тактик космического крейсера, а также правая рука маршала Шапошникова и товарища Сталина, посещать штаб армии не будет. Пусть даже эта армия крайне героическая, со славной боевой историей, а ее командующий почти официально (тактик-лейтенант – это весомый авторитет) признан военным гением. Раз товарищ Ватила здесь, значит, скоро что-то будет. Тем более что армию только что тайно перебросили с одного фланга фронта на другой, на якобы недостроенную вторую линию обороны, усилили подвижными соединениями и приказали занимать оборону поперек строящегося рубежа фронтом на север. Причем тут, в штабе, все люди тактически грамотные и понимают, что нарезанная тринадцатой армии полоса ответственности всего в десять километров (по два с половиной километра на дивизию) подразумевает не оборонительную, а наступательную задачу.

Но все эти подспудные мысли штабных работников остались без ответа. Ватила мимо козырнувшего адъютанта прошла в кабинет командующего, потом оттуда вышел командующий артиллерией армии генерал-майор Малинин, докладывавший генералу Рокоссовскому о размещении на позициях приданных армии противотанковых бригад, закрылась массивная дубовая дверь… и то, что говорилось внутри кабинета, уже никак не могло стать достоянием гласности.

– Добрый день, пани Ватила, – чуть привстав со стула, поприветствовал свою гостью Рокоссовский. – Я очень рад, что вы нашли время, чтобы прояснить непонятные моменты в ваших планах.

– Добрый день, товарищ Рокоссовский, – сказала она и слегка улыбнулась.

– Присаживайтесь… – Он тоже улыбнулся в ответ уголками губ, сдержавшись от излишнего проявления чувств. Предстоял деловой, очень важный разговор, во время не стоило рассчитывать на какие-либо лирические отступления. Тем более что вся эта лирика, скорее всего, осталась в прошлом. Но кое о чем он, пожалуй, все решится ее спросить…

Несколько долгих секунд Ватила Бе внимательно смотрела на командующего армией. При этом она осознавала, что ей радостно увидеться с ним вновь. Да, ведь отныне они связаны навеки – Ватила поймала себя на этой сентиментальной мысли, очень свойственной землянам в подобной ситуации, и усмехнулась про себя. С некоторым удивлением она отметила, что в присутствии этого хуманса сама словно бы становится во многом такой же, как их женщины. Хорошо это или плохо – она не могла бы точно сказать. Но трепет, на мгновение охвативший ее сердце, был непривычен для нее. Свои ощущения она затруднялась охарактеризовать – эйджел не пользовались романтической терминологией, – но чувства эти вызывали у нее какой-то странный прилив тепла в области сердца. И она смотрела на сидящего перед ней мужчину, отмечая, что, несмотря на то, что тот старается вести себя невозмутимо и даже деловито-отстраненно, он испытывает сильнейшее желание приблизиться к ней и, как это любят делать хумансы, обхватить руками и прижать к себе… От нее не укрылось его волнение – напрасно он старался делать вид, что совсем уж и не помнит о том, что между ними произошло месяц назад…

Он выглядел довольно бодрым, но все же в его облике проглядывала усталость.

«Все-таки за последние два месяца он трудился буквально на износ, – подумала Ватила, – да и до войны жизнь у этого красивого и сильного хуманса была не сахар… Перед тем как дейчи начнут наступление, было бы желательно, чтобы он прошел полный сеанс стабилизации организма на «Полярном Лисе». Омоложение ему пока не требуется, а вот хроническую усталость подавить необходимо. Иначе, когда настанет критический момент, он не сможет полноценно исполнять обязанности комфронта… Точнее, обязанности исполнять он сможет… – Взгляд Ватилы скользнул по волевому упрямому подбородку сидящего напротив мужчины, по его широким плечам. – Сможет, безусловно – ведь не тот это человек, чтобы поддаться телесной слабости… Но эта нагрузка нанесет его организму повреждения, которые не удалить потом никакой стабилизацией.»

Ватила не позволила неловкой паузе затянуться.

– Я догадываюсь, о чем вы хотели со мной переговорить, – начала она, отчего-то избегая смотреть собеседнику прямо в глаза, – и поэтому буду краткой. Поскольку вы замечательно справились с обороной Минска и быстро прогрессируете как командующий, то именно вам решено доверить операцию, в которой инициатива впервые должна перейти от противника к нашим войскам. Собственно, сейчас у нас, то есть у РККА «в среднем», имеются все преимущества над армией дейчей, кроме боевого опыта, но это дело наживное. Лучше всего повышать квалификацию войск в боях со слабым противником, постепенно наращивая градус боев, и тогда в итоге у вас получатся, как говорил ваш Суворов, чудо-богатыри. Ваша армия прошла через горнило Минского сражения, кроме того, вас намеренно пополняли бойцами, уже принимавшими участие в предшествующих войнах страны Эс-Эс-Эс-Эр. Поэтому в то время как другие армии, находясь в глухой обороне, будут на практике настоящим образом учиться военному делу, вашим бойцам и командирам придется применять все то, чему они научились в Минске и при отходе на рубеж Березины. Но получится скверно, если в разгар боев у командующего фронтом, который не имеет вашего боевого опыта и к тому же невыдержан и груб с подчиненными, появятся какие-то свои соображения о ходе операции. Данные психосканирования свидетельствуют о том, что товарищ Жуков в критической ситуации вполне способен поставить успешность действий против общего врага в зависимость от личных шапкозакидательских настроений[6]. А это внушает определенные опасения. Когда начнется сражение, действовать надо будет своевременно и точно по науке, и у нас не будет возможностей и времени одергивать товарища Жукова, если он зарвется. Подготовить рубеж и собрать войска в исходных районах сосредоточения у него получилось хорошо, а вот в том, что он достойно сможет руководить этими войсками в сражении, у нас уверенности нет. Зато вы, товарищ Рокоссовский, находитесь на хорошем счету, и не только по результатам психосканирования. Ваша Минская оборона – наглядный пример того, что можно сделать ограниченными силами в условиях цейтнота. Мы считаем, что при увеличении масштаба вы проявите себя не хуже. Должна признаться, что вся эта операция планировалась под вас, и именно исходя из вашего назначения командующим Смоленским направлением, на эту операцию выделялся наряд сил и средств.

Рокоссовский некоторое время молчал. Да и что тут скажешь – если главный тактик «Полярного Лиса» говорит, что операция планировалась под него, значит, так и есть. Пытаться сейчас что-то переиграть – значит ставить все на грань провала…

– Хорошо, товарищ Ватила, – сухо сказал он, не глядя на нее, – я приму командование и всеми силами постараюсь оправдать оказанное мне доверие. Лишь бы для других товарищей командармов мое назначение не оказалось слишком большим сюрпризом.

– Вряд ли они это заметят, – фыркнула Ватила Бе, – все указания от командующего фронтом они получают через командирский планшет, так что им не будет никакой разницы, от кого они исходят. Мы надеемся, что вы проведете эту операцию на высшем уровне, чтобы вражеские тактики и командующие надолго запомнили это свое наступление…

– Кто это «мы», товарищ Ватила? – как бы мимоходом поинтересовался Рокоссовский.

– Мы, – ответила та, – это я, товарищ Сталин и весь советский народ.

– Ну, если так, – произнес командующий тринадцатой армией, проведя пальцами по лицу – жест, выдающий усталость, – то тогда я всеми силами постараюсь оправдать ваше доверие.

– И еще, – сказала Ватила, – за два-три дня до начала вражеского наступления вам нужно на одни сутки прибыть на «Полярный Лис» для проведения восстановительных медицинских процедур. Я хоть и не врач, но вижу, что вы смертельно устали, а такое состояние командующего недопустимо при проведении серьезной операции, поскольку это будет влиять на ее эффективность.

Рокоссовский тяжко вздохнул. Затем поднял на нее глаза. И было в его взгляде такое, что Ватила почувствовала настоятельную необходимость как-то ободрить его. Конечно, приблизиться к нему самой и обхватить руками она не могла себе позволить – это казалось ей неуместным (хотя для хумансовских женщин, возможно, это было бы вполне естественно при данных обстоятельствах).

– Не надо вздыхать, – поспешно сказала она бодрым и веселым голосом, – это совсем не страшно. Вы собрали у себя в штабе хорошую команду, и в тот момент, когда речь идет о рутине, какое-то время они прекрасно смогут справиться без вас. – Она сделала паузу и после, чуть подавшись к собеседнику и глядя теперь ему прямо в глаза, продолжила уже совершенно другим голосом, тихим и вкрадчивым: – Кстати, на время пребывания наверху приглашаю вас быть моим гостем… Ведь мы совсем не чужие друг другу существа… тем более что совсем скоро, меньше чем через ваш год, вы станете отцом симпатичного темно-эйджеловского самца-квартерона, который обещает унаследовать все лучшее от отца и от матери и стать величайшим тактиком Империи на все времена…

30 августа 1941 года, около полудня. Минская область, Пуховичский район, поселок Марьина Горка, бывшая усадьба графов Маковых и бывший Дом Творчества белорусских писателей. Полевой штаб группы армий «Центр».

Присутствуют:

Командующий группой армий «Центр» – генерал-фельдмаршал Гюнтер фон Клюге;

Командующий 9-й армией – генерал-полковник Адольф Штраус;

Командующий 2-й армией – генерал-полковник Максимиллиан Вейхс;

Командующий 4-й армией – генерал от пехоты Готхард Хайнрици;

Командующий 3-й панцергруппой – генерал-полковник Герман Гот.

С серого, как похоронный саван, неба лился летний русский дождь, и херры генералы, входя в холл, снимали кожаные плащи и фуражки, которые успевали намокнуть даже за то короткое время, пока они шли от машин к зданию. Ох уж этот дождь – он спутал планы и смешал мысли господ генералов… Тут, недалеко от Минска, он иногда лил сильнее, прямо как сейчас, а иногда лишь тихо накрапывал, но ближе к линии фронта разверзшиеся небесные хляби низвергали на землю буквально реки воды. Продолжалось это уже третий день, и если сначала прежде изнывающие от жары и сухой пыли немецкие солдаты благословляли упавшую с небес влагу, то теперь, нахохлившиеся под своими прорезиненными накидками, они проклинают проникающую повсюду сырость. Нет в жизни совершенства. Уже через два дня сплошных дождей грунтовые дороги стало развозить, а в болотах, изрядно пересохших этим сухим и жарким летом, добавился уровень воды. Громоздкие германские машины буксовали на раскисших проселках и только топорно сделанные, но надежные трофейные полуторки продолжали доставлять со станций разгрузки на передовую все необходимое для германской армии.

О том, что творилось на другой стороне фронта, немецкие генералы не знали, хотя догадывались, что там все то же самое. Правда, автотранспорт у большевиков был более проходимым, а железные дороги в силу бездействия люфтваффе действовали у русских как часы, доставляя в передовые части все, что требуется для ведения войны. Выстроенная за десять последних лет промышленность быстро переходила на военные рельсы, направляя на фронт все больше оружия, боеприпасов, снаряжения и техники. В результате сидящие в окопах русские солдаты были сыты, обуты, одеты, хорошо вооружены и обеспечены боеприпасами. А с тыла к фронту подходили все новые и новые эшелоны, подвозящие как снабжение, так и дополнительные воинские контингенты. И это сама по себе была страшная сила, даже если не считать, космического крейсера в небесах, нависшего над всей западной цивилизацией словно дамоклов меч. Но германские генералы не могли надеяться на то, что англосаксы, или хотя бы покоренная ими Европа, встанет плечом к плечу с германскими солдатами, чтобы противостоять ужасному союзу большевиков и космических захватчиков. Только «наследнички» доктора Геббельса способны трындеть о чем-то подобном, а в реальности такой сценарий невозможен. Никакой солидарности в рядах обитателей этого самого «Запада» не было, и даже, более того, англичане, французы, датчане, бельгийцы и прочие голландцы с чувством глубокого морального удовлетворения наблюдали за тем, как германская нация первая из всех кувырком летит в ад.

Поэтому, осознавая бесперспективность продолжения войны, собравшиеся сегодня на совещание германские генералы уже примеривались, как бы половчее спрыгнуть с несущейся под откос гитлеровской колесницы и не свернув шеи сменить флаг, встав под знамена Империи. Известие о том, что там, на небесах, существует абсолютная монархия и незыблемость частной собственности, вселяло в этих господ уверенность, что договориться с имперцами будет значительно проще, чем с большевиками. При этом эти наивные чукотские мальчики даже не догадывались, что большевики и пришельцы – это уже фактически одно и то же, и что о всех перипетиях закулисных переговоров Сталин узнавал без задержек. Впрочем, все тайное когда-нибудь становится явным; да и имперцы, с легкостью осуществляющие стратегическую дезинформацию врага, никогда не будут обманывать партнера по переговорам. Ибо себе дороже. Да и сам Сталин тоже считает, что маленькая ложь рождает большое недоверие.

Поэтому, когда стало ясно, что германские генералы ищут контактов с серьезными намерениями, было решено раскрыть карты и обговорить настоящие условия Инверсии и Присоединения. Хотя для СССР такой способ в новинку, для Империи инверсия вчерашних врагов – обычнейшее дело. По этому пути прошло множество кланов темных и светлых эйджел, и только один вопрос принципиально осложнял переговоры. Сталину и Малинче Евксине было непонятно, кого именно представляет фельдмаршал фон Клюге: только себя, некую аморфную группу генералов, промышленников и финансистов, или какую-то юридически оформленную организацию, которую можно потрогать руками. Впрочем, если бы такая организация существовала, то первой бы ее потрогало гестапо, поэтому человеку фельдмаршала фон Клюге, посланному для налаживания контактов, пришлось признать, что сторонники у командующего группы армий «Центр» хоть и имеются, но они весьма неустойчивы морально и по оформлению скорее напоминают клуб любителей рыбалки. В соответствии с этим было сделано и предложение.

– Итак, господа, – сказал фельдмаршал фон Клюге, когда все приглашенные к присутствию расселись за длинным столом, – у меня для вас две новости: хорошая и плохая.

– Плохая, – чуть скривив губы, сказал Готхард Хайнрици, – полагаю, заключается в том, что через три дня нам наступать, а к этому наступлению еще ничего не готово? Снабжение поступает с перебоями, и к указанной дате мы не в состоянии подвезти в войска необходимый для начала наступления запас топлива и боеприпасов.

– Это, – ответил фон Клюге, – совершенно не новость, хотя вашей армии, собственно, в наступление не идти. Когда мы брали месяц на подготовку к наступлению, то были слишком оптимистичны, хотя, в принципе, тут не хватит ни двух, ни трех месяцев. Имперцы в состоянии сделать так, что мы будем вечно готовиться к этому наступлению и никогда не закончим. Я о другом. Хорошая новость заключается в том, что Империя согласна принять нас на службу хоть всех оптом, хоть по одному, и условия этой службы весьма достойны для германских офицеров. Во-первых – нас не заставят сражаться против своих бывших товарищей. Во-вторых – после прохождения испытательного срока всем нам в срок службы будет зачтен стаж, полученный в германской армии, и дано гражданство первого класса. Военные в Империи – весьма уважаемые люди. В-третьих – после выхода в отставку только у нас, бывших офицеров и генералов, будет право занимать руководящие посты в крупных корпорациях. Тотального огосударствления по большевистской схеме не будет, промышленность и банки будут находиться в смешанной частно-государственной собственности. При этом Империя будет стараться контролировать важнейшие предприятия, от мелких и крупных фирм, требуя только соблюдения трудового законодательства да своевременной уплаты налогов. Но мы с вами с этим будем пересекаться мало. И еще одно: в Империи существо, вне зависимости от его расы, считается гражданином, если оно служит государству или уже отслужило хотя бы минимальный срок и было уволено в отставку с пенсией и мундиром. Уволенные с позором гражданами не считаются. Минимальный срок службы для рядовых и унтер-офицеров – десять лет. Офицеры служат дольше – от пятнадцати до двадцати пяти лет. Также возможен почетный выход в отставку по тяжелому ранению. Это касается и врачей, учителей, инженеров и прочих государственных служащих, только у них минимальные сроки службы больше, чем у военных…

Фельдмаршал фон Клюге сделал паузу, чтобы промочить горла водой из графина, а присутствующие закивали: мол, это справедливо. Хоть врачи и учителя тоже очень важные люди, офицеры должны быть главнее.

– Но на этом, – переведя дух, продолжил фельдмаршал, – приятные моменты заканчиваются и начинаются неприятные. И первым из них является то, что все описанное еще нужно заслужить. За просто так никто ничего давать не будет. Если быть честными, то до конца мы не контролируем даже подчиненные нам войска, а наши сторонники в Фатерлянде не организованны и невероятно трусливы. Для спасения своих шкур они предпочтут предательство – и точно так же, как сейчас предают ефрейтора, предадут и нас. Мы просто не в состоянии осуществить настоящий переворот и взять власть в свои руки. Если мы сейчас прикажем развернуть войска и двинуть их на Берлин, то значительная часть солдат и офицеров откажутся нам подчиниться, в результате чего начнется междоусобная война. Но и оставлять все как есть, тоже немыслимо. Тогда имперские пришельцы, которые во всем заодно с большевиками, разломают Германию прямо вместе с нами, ибо сопротивление им бесполезно.

– Так что же нам делать, герр генерал-фельдмаршал, поднимать руки? – с некоторым раздражением спросил генерал Гот. – Я не думаю, что мы интересны пришельцам сами по себе, без войск. С другой стороны, это просто бесчестно. Одно дело – совершить переворот, чтобы спасти Германию от действий безумца, собравшегося ее уничтожить, и совсем другое – предать всех, в том числе подчиненных нам солдат и офицеров…

– Выход только один, – сказал фон Клюге, – мы должны повести войска в это наступление, на котором настаивает ефрейтор, но при этом стараться всемерно беречь жизни немецких солдат. Не лезть в лоб на неприступные позиции и не укладывать десятки тысяч немцев под пулеметным огнем в стиле прошлой войны. Меня заверили, что нам дадут прорвать большевистскую оборону на самом удобном для этого участке и продвинуться почти до самого Смоленска. Ефрейтор будет доволен. И вот тогда, когда наши войска в этом прорыве постигнет катастрофа, мы ради спасения своих солдат в безнадежной ситуации отдадим им приказ капитулировать. При этом желающие могут выбрать героическую гибель, ибо ловушка для наших армий приготовлена на совесть. Вы сами прекрасно понимаете, что мы не в силах хоть что-нибудь изменить. Мы можем положить всех своих солдат, но никогда не сумеем преодолеть оборону там, где противник решил любой ценой этого не допустить. Большевики два месяца перекапывали траншеями свой передний край и изрядно в этом преуспели. А если учесть, что на большей части линии фронта передовые позиции большевиков прикрыты ста метрами реки, которую еще требуется преодолеть под ураганным огнем, а во вражеских окопах сидит армия, в несколько раз превосходящая численностью всю группу армий «Центр» (позади которой, на тыловой линии обороны, стоит столь же мощный резервный фронт), то, с точки зрения классической военной теории, задача выглядит неразрешимой. В таких условиях положено переходить к глухой обороне, тоже перекапывать траншеями передний край и требовать у Верховного Командования резервов, резервов и еще раз резервов. А все мы знаем, что резервов нет и в ближайшее время не будет.

– А эти дожди? – скривился командующий 9-й армией генерал Штраус, – они начались как по заказу именно тогда, когда это на руку большевикам и их имперским покровителям.

– Я думаю, – сказал командующий 2-й армией генерал фон Вейхс, – что они сами их и организовали. Если имперская цивилизация такая развитая, как мы предполагаем, то она наверняка умеет управлять погодой. Проливные дожди – это дополнительное препятствие для наших войск в преодолении водной преграды и такая мера, которая не даст нашим войскам сходить с дорог, ибо они тут же начнут увязать в многочисленных болотах. Кроме того, их авиация и диверсанты всемерно стараются ограничить наше снабжение. В приданном моей армии сорок восьмом корпусе запас топлива меньше одной заправки, а в подчиненных мне артиллерийских частях запаса снарядов хватит только на пару дней сражения.

– У меня если и лучше, – хмыкнул генерал Штраус, – но ненамного. И у Германа тоже…

– До Смоленска, – глухо произнес генерал Гот, – мои ролики (танки) дойдут; один день боя – и все, баки сухие. Но из Ставки сообщают, что наступление состоится, несмотря все на мои протесты…

– Я тоже протестовал против этого дурацкого наступления, – согласился фельдмаршал фон Клюге, – и тоже без толку. Ефрейтор свято уверен, что только дополнительно захваченная территория хоть ненамного отодвинет его ужасный конец. Ему даже и в голову не приходит, что если он положит немецких солдат в бессмысленных штурмах, то уже некому будет преградить дорогу большевикам в Фатерлянд. Поэтому делайте что хотите, теряйте панцеры, орудия, машины, но берегите людей, потому что именно они составят ту армию, которой мы будем командовать после того как официально перейдем на сторону Империи. Без наших солдат имперским пришельцам мы и даром не сдались…

30 августа 1941 года, вечер мск. Околоземная орбита, высота 400 км, разведывательно-ударный крейсер «Полярный Лис».

Командующий 13-й армией РККА – генерал-лейтенант Константин Константинович Рокоссовский.

Это был мой первый полет «наверх». Космический крейсер… Терра инкогнита. Маленький кусочек пока еще неведомой мне Русской Галактической Империи, присоединившийся к Советскому Союзу в борьбе с гитлеровской Германией. Для меня и моих товарищей за словом «империя» скрывается нечто косное, неповоротливое и безразличное к нуждам людей, зацикленное только на благополучии правящего класса. Осыпанная золотом и бриллиантами знать празднует трехсотлетие династии Романовых или открывает начало нового века грандиозным новогодним балом-маскарадом, где все наряды стилизованы под боярские одежды допетровской Руси… в то время как тысячи крестьянских детей умирают от голода, а правящая клика стыдливо повелевает именовать это явление недородом. По всей России доброхоты по копеечке собирают деньги, чтобы купить голодающим немного хлеба, а царские любимцы гноят эту пшеничку в пакгаузах и эшелонах.

Но для имперцев, с которыми я достаточно плотно общался по долгу службы, слово «империя» имеет совсем другое значение. Там, до того как они сорвались в наш мир, именно император и его соратники – графы и маркграфы – были гарантом того, что ни одно доброе дело не останется невознагражденным, и ни одно зло ненаказанным. Об этом мне говорили рядовые бойцыцы штурмовой пехоты, темные эйджел, а также бойцы и командиры из числа егерей Вуйкозара Пекоца. Вот уж где в буквальном смысле дружба народов и каждой твари по паре. Если для штурмпехотинок, лишенных обычного родства, Империя была родной матерью, а император суровым, но справедливым отцом, то и все остальные тоже считали свою Империю наилучшей формой государственного устройства. Хорошо учись, сражайся, работай – и всем будет безразлично, из какого социального слоя или класса происходят твои родители. Империя щедра к трудолюбивым талантам и беспощадна к неучам и бездельникам. Мне говорили, что там были известны графы, поднявшиеся к своему титулу из сыновей пеонов и дети графов, впавшие в полное ничтожество.

Что-то подобное в Российской Империи было во времена Петра Великого, но потом все вернулось на круги своя и в верхушку власти снова стали попадать не по уму и заслугам, а по знатности рода – эти-то люжи в итоге и довели великую страну до Февраля, а потом и до Октября семнадцатого года. Да я сам в августе четырнадцатого добровольно ушел на фронт германской войны, воевать за свою страну. А потом, в семнадцатом, так же добровольно, по велению души, я вступил в Красную Гвардию, чтобы сражаться за народное счастье, в то время как большинство из моих соотечественников-поляков подались к прохвосту Пилсудскому строить Польшу от моря до моря. Ну и Бог им судья, мне с ними было не по пути. Я ни на минуту не пожалел о том, что пошел с большевиками, даже тогда, когда подвергался пыткам во внутренней тюрьме НКВД по Ленинградской области на Шпалерной улице. В результате партия разобралась, кто есть кто. С меня сняли все обвинения, освободили из тюрьмы, восстановили в звании и в партии, а мерзавца и кровавого маньяка Заковского и его подельников приговорили к расстрелу.

В Империи, как сказала Ватила во время нашей последней встречи, такие ситуации были невозможны в принципе: барьер профориентации должен был остановить его еще на дальних подступах к ответственным должностям, на которых он мог бы влиять на судьбы людей. Да что там Заковский; с большим удивлением я узнал, что профориентацию в Империи проходят все кандидаты на ответственные посты. И больше всего меня шокировало то, что на должность наследника престола назначали не самого старшего из сыновей правящего императора. Вместо этого из всего массива людей, уже имеющих неоспоримые заслуги перед Империей, социоинженеры подбирали того единственного, который окажется способен наилучшим образом исполнять императорские обязанности. И кровное родство с правящим монархом значения не имело. Закончив говорить об этом, Ватила посмотрела на меня с таким многозначительно-задумчивым видом, что у меня мороз пошел по коже. Я? Неужели я, как и товарищ Сталин, тоже обладаю теми самыми загадочными императорскими способностями?

Но подробно думать на эти темы мне уже некогда: до начала германского наступления остается всего несколько дней и сейчас следует по-быстрому пройти медицинские процедуры, на которых так настаивает Ватила, и вернуться на свой боевой пост. Чтобы удостовериться, что все правильно, я через командирский планшет связался с Верховным Главнокомандующим, в прямом подчинении которого я до сих пор находился, и получил от него разрешение на тридцать шесть часов отпуска по медицинским обстоятельствам. В силу того, что все шаттлы трудились как пчелки, перевозя грузы и бойцов с доставкой прямо на боевые позиции, подбросить меня «наверх» взялась одна из соплеменниц Ватилы, пилот-истребитель Айя Ла, которая как раз должна была смениться с патрулирования. Надо сказать, что «белый защитник», сложивший крылья и зависший, не касаясь земли, над площадкой перед штабом, произвел немалый фурор среди нашей штабной публики. Выбегать на крыльцо никто, правда, не стал; честь наблюдать за этим зрелищем из партера выпала только часовым, – но вот носами к оконным стеклам прилипли многие. До сей поры народ видел имперские истребители только издалека, а вблизи, даже со сложенными крыльями, эта машина казалась просто огромной – больше бомбардировщика Ил-4 раза в полтора.

Я, стараясь делать вид, что все идет как надо, прошел твердо прошагал под дождем несколько десятков метров по направлению к «защитнику» – и увидел, как из его раскрывшегося брюха опустилось комфортное на вид кресло с подлокотниками и подголовником, вроде стоматологического. Я, честно сказать, ожидал лесенки или чего-то вроде того, но, видимо, внутри этой стремительной машины, в которой основное место занимали двигатели и оружие, было совсем тесно, так что проще всего было установить опускающиеся кресла. И мне оставалось только сесть в это кресло, чтобы оно вознесло меня на высоту двухэтажного дома. Я уже летал на шаттлах, и теперь с интересом оглядывался внутри наглухо закрытой со всех сторон второй кабины истребителя. Явно это была учебная модель, а я сейчас сидел на том месте, где обычно размещается инструктор. Не в силах сдержать любопытства, по внутренней связи я спросил об этом моего пилота.

– Не только инструктор, – ответила Айя Ла, – иногда мы служим курьерами, как сейчас, перевозя в задней кабине важных людей и документы, а иногда берем в это кресло своих боевых подруг, когда они терпят крушение и вынуждены покинуть свою машину. А сейчас, товарищ генерал-лейтенант, пристегнитесь ремнями, наденьте маску – и поехали…

На шести небольших экранах перед моим лицом, которые показывали вид вперед, вправо, влево, вниз, вверх и назад, земля вдруг стремительно провалилась куда-то вниз; бывший католический монастырь, в котором размещался штаб армии, да и само Дубровно сделались совсем мелкими, а потом и вовсе пропали в серой массе облаков. Еще миг – и мы вырвались на свободу из облачного плена… Точно как ракета из довоенного фантастического фильма[7]: острым носом вперед, в чернеющие буквально на глазах небеса. Как пелось в песне: «все выше, и выше, и выше…». Когда при полном солнце на небе прорезаются звезды, а земля внизу становится округлой и окутанной голубой дымкой, это вызывает особые чувства. Именно в такие моменты понимаешь, что в космических масштабах Земля – это очень небольшая планета… И душа наполняется какой-то особенной нежностью и трепетностью по отношению к ней, и дух захватывает от этой удивительной картины, встающей перед глазами. Поневоле ум мой начинают заполонять какие-то философские, обычно не свойственные мне мысли – о том, что есть какой-то высший смысл в том, что жизнь во Вселенной существует. И не просто жизнь, а та, что обладает волей и разумом… И догадка о том, что наша Земля играет особенную роль в функционировании Мироздания, наполняет меня гордостью и подспудной уверенностью в том, что никогда мир, созданный землянами, не потерпит крах, ничто не сможет изничтожить в человеке его творческое начало, жажду созидания и стремление к справедливости. И пусть мы пока находимся не на самой высшей ступени своего развития, наш потенциал поистине неисчерпаем. И только труд, самоотверженный труд дает нам возможность прогрессировать до заоблачных вершин. А когда каждый находится на своем месте, делать это можно гораздо продуктивнее…

Словом, настроение во время полета у меня было торжественно-приподнятое. Я старался в полной мере пережить эти, такие новые для меня, ощущения, которые дал мне этот захватывающий перелет.

Прибытие на борт «Полярного Лиса» ознаменовалось для меня ритуалом почетной встречи. Едва я слез с опустившегося вниз кресла второй кабины истребителя, как увидел, что, выстроившись вдоль красной дорожки в своей парадной форме, меня ожидают штурмпехотинки – из числа тех, что были ранены в боях за Минск и сейчас заканчивали излечение в корабельном лазарете. Позади этого почетного караула стояли Ватила и еще один высокий седовласый мужчина (как я понимаю, командир корабля каперанг Малинин). Рядом с ними я увидел еще одну высокую женщину в серо-голубой униформе имперских медиков. Очень высокий рост и непропорционально крупная голова ее говорили о том, что это соплеменница Ватилы, но кожа этой женщины была светлой, с чуть заметным оттенком слоновой кости, а лицо наводило на мысли о средиземноморских народах.

Но главное находилось над головами встречающих. Огромный алый геральдический щит – на нем во всех подробностях был изображен золотой двуглавый орел, над головами которого парила темно-малиновая пятиконечная звезда, озаряющая его лучами. Для меня это было соединением несоединимого, а для имперцев в этом гербе заключался весь смысл их существования…

Официальная часть церемонии встречи завершилась довольно быстро, после чего Ватила представила мне каперанга Малинина и ту самую женщину в серо-голубой униформе.

– Знакомьтесь, Константин Константинович, – сказала она мне, – это наш главный медик товарищ Иртаз Далер, врач первого класса и просто хорошая женщина. Ее мать была светлой эйджел, а отец происходил с планеты Ханаан. И хоть вы ничем не больны и не ранены, но я передаю вас в ее опытные руки – она проведет обследование вашего организма и сделает его стабилизацию, чтобы снять хроническую усталость. Сейчас вы отправитесь вместе с ней, а мы с вами встретимся позже, когда вы пройдете все процедуры.

Дальнейшее перемещение по кораблю до лазарета я помню плохо. Глазеть по сторонам, как какому-нибудь бездельнику, мне было стыдно, тем более что один коридор и лифтовая шахта как две капли воды были похожи на другие такие же. Немного удивило бескабинное перемещение по лифтам, когда было достаточно пожелать, куда ехать: вверх или вниз. Но это чувство быстро прошло – от такой высокоразвитой цивилизации, как имперская, как раз и ожидаешь чего-то подобного….

Ну а когда мы пришли… Доктор Иртаз Далер отлично владела русским языком, лучше некоторых известных мне советских генералов, поэтому у нас с ней сразу возникло полное взаимопонимание. Да и обследование было не особо сложным. Попросив меня раздеться до трусов, она бегло осмотрела мое тело выпуклым командирским глазом, сочувствующим «врачебным» голосом задала все положенные в таких случаях вопросы о самочувствии, а потом заставила пройти через ряд аппаратов – как она сказала, для медицинской диагностики.

Последним было находящееся в соседнем помещении то самое приспособление для стабилизации организма, больше похожее на гроб-саркофаг. Их там рядами стояло, наверное, штук двадцать, я не считал. Одни из них находились в работе, другие еще ждали своих пациентов. Доктор Далер долго настраивала тот аппарат, что предназначался лично для меня, сверяясь при этом с данными, полученными при диагностике. Наконец она закончила и сказала:

– Все готово, Константин Константинович. Время полной стабилизации для вас составит восемнадцать часов, которые вы проведете во сне. Полезайте вовнутрь, ложитесь ровно и старайтесь не думать о службе. Я настроила так, чтобы все это время вы видели только счастливые сны. Это тоже часть вашего лечения.

Я так и сделал. И удивительно – едва моя голова коснулась мягкого внутреннего покрытия, меня сразу же неодолимо потянуло в сон. Последнее, что я помню из того, что происходило наяву, это закрывающуюся крышку установки.

Счастливый сон Константина Константиновича Рокоссовского.

Вокруг меня чистый, лазурно-голубой свет, который льется одновременно отовсюду: сверху, снизу, со всех сторон. Сам же словно находился внутри огромного додекаэдра. Тихо, но в этой тишине отчетливо ощущается некое напряжение, словно вот-вот что-то произойдет. Мне кажется, я слышу собственный пульс… Ну же!

И вот все это лазурное спокойствие с негромким хлопком взрывается миллионом ярких вспышек, каждая из которых превращается в сияющий пульсирующий круг. Круги расширяются, сливаясь друг с другом, создавая причудливые оттенки, но это феерическое явление продолжается не более трех секунд. Грани додекаэдра стремительно тают, буквально растворяясь в пространстве; и вот я обнаруживаю, что стою ногами на оранжевом песке на берегу неведомого моря. Ночное незнакомое небо, сияющее мириадами звезд, раскинулось на моей головой… Но оно не вызывает во мне тоски, а, напротив, наполняет каким-то ликованием. Я вижу на нем несколько крупных небесных тел вроде нашей Луны, вижу облачную полосу, расстилающуюся на полнеба и излучающую бело-голубое свечение, она напоминает наш Млечный Путь, только более крупный и яркий.

Внезапно мир вокруг меня наполняется звуками. Я слышу, как волны с легким шуршанием неторопливо катятся к берегу и, достигнув его, издают тихий плеск. Вслед за звуками в мое сознание врываются запахи. Головокружительно пахнет какой-то дивной свежестью, морем, теплым песком… Отчего-то пришло в голову, что именно так пахнет счастье. И я улыбнулся своим мыслям и вгляделся в полосу берега, освещенную чудным светом четырех лун.

Там, отбрасывая четыре бледные тени, вполоборота ко мне сидела Она. Нас разделяло около тридцати шагов и я не мог видеть ее лица, но узнал ее каким-то необъяснимым древним чутьем. Ее гибкий, изящный силуэт хорошо обрисовывался на фоне поблескивающей воды. Роскошные волосы ее шевелились, струясь по воздуху. Волны лизали ее босые ноги… На ней не было одежды и я даже мог видеть очертания ее груди. Она задумчиво смотрела вдаль и словно бы чего-то ждала.

Приближаясь к ней, я не слышал собственных шагов. Ноги мои утопали в мягком песке словно в пушистом ковре. Этот песок все еще хранил тепло ушедшего дня…

Когда я приблизился, она не повернулась ко мне и даже не изменила позы, а только лишь жестом руки пригласила сесть рядом.

Нас разделяло расстояние шириной с ладонь. Но я не торопился прикоснуться к ней. Своеобразное очарование было в этой бесконтактной близости, и я наслаждался ею. Меня окутывало исходящее от нее невидимое свечение, даря удивительное ощущение покоя и умиротворения.

Одна из лун, – та, что освещала Ее со стороны моря, – делала ее лицо словно посеребренным. И от этого она была похожа на восхитительную статую, созданную вдохновенным гением. Прекрасна, совершенна… Сейчас она представлялась мне совсем не такой, как ТОГДА. Эротическое притяжение не туманило мой разум, хотя и присутствовало, дополняя восприятие, подобно тому как в дорогих духах присутствует легкая ненавязчивая, но необходимая нотка. Я был расслабленно-спокоен и всем своим разумом настроен на созерцание.

Но она не была статуей. В ней струилась жизнь, расцветали чувства и таились эмоции. Прекрасная инопланетянка… темная эйджел, прекрасная и опасная, как остро отточенный нож, моя женщина. Слышишь ли ты мой безмолвный призыв к тебе? Как бы мне хотелось хоть немного приблизиться к твоей неземной душе… Я ведь догадываюсь, что ты не всегда холодно-деловитая либо кокетливо-соблазнительная. Тебе свойственна и нежность, и любовь… Ведь не зря ты создана такой, какой я вижу тебя сейчас – а сейчас ты настоящая, и все, что вокруг – это мир твоей души…

Я не отрывал глаз от нее. Я видел, как вздымается ее грудь; блики серебряной луны перемещались по ее коже, создавая удивительную игру света и тени. Она будто бы мерцала. Я готов был целую вечность сидеть вот так и любоваться на нее…

Но вот ее прохладная ладонь легла на мою руку. Она повернулась ко мне – и глаза ее засияли отражением миллионов звезд. Губы ее приоткрылись, но она ничего не произнесла. Вместо этого она медленно подняла за запястье мою ладонь и приложила к своему животу.

И в этот момент мне показалось, что все вокруг затихло, словно само время остановилось. И среди этой абсолютной тишины я услышал вкрадчивую пульсацию, которая отдавалась мне в руку… «Тук-тук, тук-тук», – стучало маленькое сердце моего ребенка, моего сына. Я, замерев, слушал эти звуки, и во мне нарастала радость, подобная бурному потоку.

Я вдруг заметил, что наступает утро. Все вокруг стало быстро меняться: горизонт над морем залило бледно-малиновым цветом, море приобрело сиреневый оттенок, ближе к берегу переходящий в голубой, а затем и в бирюзовый. Песок стал тускло-желтым, почти белым… Потускнели и исчезли луны. Ветер подул в другую сторону; теперь он нес ароматы хвои, древесной смолы и меда. Стало ощутимо прохладнее. С изумлением я обнаружил, что этот чужой мир каким-то непостижимым образом, ежесекундно меняясь, постепенно становится похожим на наш, привычный взгляду землянина… Нечаянно подумалось, что все миры в какой-то момент становятся похожи друг на друга… потому что изначально были созданы одним и тем же Разумом. Как, впрочем, и населяющие их существа…

Моя инопланетянка потянулась ко мне – и я наконец обнял ее. Ладонь моя по-прежнему лежала на ее животе. Так мы сидели на берегу моря, наблюдая, как восходит багровое солнце… Нам не нужно было слов, чтобы выразить свои чувства. Все был понятно и так. Я осознавал, что эта женщина нужна мне. Более того – откуда-то приходило понимание, что она предназначена мне судьбой. Я просто был счастлив в этот момент, безмерно счастлив – счастье это не носило характер безумия, а было спокойным и могучим… вот как это расстилающееся перед нами море. И каким-то образом я чувствовал, что тоже нужен ей, моей удивительной, чудесной, сладкой, загадочной Ватиле, что между нами возникло нечто большее, чем «передача генетического материала». Как прекрасно, что ребенок, которого она носит под сердцем, будет не просто результатом холодного расчета, а плодом любви… Любви! Сейчас мне казалось, что я впервые испытываю это чувство. А может быть, так и есть. Но в одном я уверен точно – это теперь на всю жизнь! На всю мою жизнь.

31 августа 1941 года, полдень. Москва, Кунцево, Ближняя дача Сталина.

Чем дальше шло время, тем реже Вождь бывал в Кремле, среди своих «соратников» по партии и совершенно перестал звать их к себе на знаменитые ужины. С той поры как Никита Сергеевич Хрущев (верный сын партии, пламенный большевик и прочая, прочая, прочая) героически пал в бою с немецко-фашистскими захватчиками, возглавляемая им антисталинская фронда в руководстве партии и правительства была дезориентирована происходящими событиями. Следующие по рангу за покойным Никиткой «товарищи» Микоян и Каганович (люди глубоко вторичные), будучи отлучены от доступа к вождю и предвидя грандиозные перемены, притихли, оборвав все контакты, и затаились в надежде переждать грозу. Вообще обычный их прием в ситуации, когда ничего не ясно – кричать, что кругом враги и требовать репрессий, да побольше. Но на этот раз Хозяин прямо указал ничего не кричать, он, дескать, сам решит, кто теперь враг Советскому Союзу, а кто нет. А если кто соберется нарушить это указание, то пусть вспомнит о судьбе бывшего товарища Ежова и его подельников, которые самочинно взялись определять врагов и вводить в заблуждение руководство партии и государства.

Впрочем, попытка затаиться не спасла обоих фигурантов. И Кагановича, и Микояна вождь уже разглядывал под лупой психосканера, ибо они в числе прочих за последние два месяца также посещали дачу в Кунцево. Яблочки, которые на вид выглядели такими налитыми и румяными, при просвечивании оказались нафаршированы червями и гнилью. Первым убрали Кагановича, вменив ему утрату бдительности в отношении родного брата, директора казанского авиазавода Михаила Кагановича. К тому у партии и правительства (то есть у самого Сталина) еще перед войной возникли претензии относительно качества и количества выпускаемых самолетов. Человек это был пустой, шумный, не разбирающийся в порученном ему деле, прочим методам предпочитающий окрик и угрозу, а всю работу переваливающий на заместителей-профессионалов. Впрочем, до ареста дело не дошло, поскольку при попытке вызвать его на ковер сей кадр банально застрелился. В результате этой истории Лазарь Каганович в начале августа был снят с должности наркома путей сообщения и назначен начальником Чукотки. А там или болезнь какую-нибудь экзотическую подцепит, или медведи нечаянно сожрут… Кисмет.

Почти одновременно с Кагановичем с поста руководителя Госбанка СССР вылетел фрондер № 4 Булганин – ему вменили бардак с эвакуацией имущества госбанка из Минска. То, что Рокоссовский без всякого содействия разбежавшихся «банкиров» эвакуировал часть ценностей самолетами, а бумажные деньги, вывезти которые не представлялось возможым, сжег на месте, пошло ему в плюс, а Булганину, соответственно в большой минус. Но в отличие от Кагановича, тот не был совсем уж пустым человеком и кровавым палачом, а потому был переведен не к черту на кулички, а в начальники тыла Западного направления. И хозяйственные таланты при деле, и политические амбиции притушены. Правда, пред этим у него со Сталиным имелся длинный разговор, из которого Булганин вынес ту мысль, что жив ровно до тех пор, пока сосредоточен на хозяйственной работе и не лезет в политику.

Микояна при этом Вождь решил не трогать. Его Наркомат внешней торговли с началом войны превратился в фикцию. С Германией и ее сателлитами отношения были разорваны, а Британия и США не спешили восстанавливать связи, порушенные так называемым моральным эмбарго, наложенным за пакт Молотова-Риббентропа и войну с Финляндией. Впрочем, и сам Микоян, с первых дней войны назначенный курировать продовольственно-вещевое снабжение Красной Армии, оказался на этом посту весьма полезным, поэтому с ним вождь даже не беседовал. Не до того сейчас. Если все осознал и понял, в какую скользкую игру играл Хрущев, то хорошо, а если и не понял, то разъяснить можно и позже, а сейчас не до него. Работает – и ладно. Лаврентий за ним приглядывает, да и не только он.

Закончив разгребать дело фронды, Верховный Главнокомандующий смог сосредоточить свое внимание на других, не менее важных делах, и одним из них в преддверии грядущего вражеского наступления была операция «Инверсия». С того самого момента как германские генералы стали пытаться выйти на связь с космическим крейсером, товарищ Сталин уже был в курсе как намечающейся интриги, так и того, что для Империи такой способ завершения конфликтов был вполне обыкновенен. И в то же время приходилось о многом поразмыслить… Одно дело – это кланы эйджел, где каждая матрона сама за себя и несет ответственность только перед членами своего клана, а нарушение клятвы считается делом немыслимым, другое дело – германские генералы, являющиеся частью большой и давно сложившейся социально-политической системы. Если коллективный ответ системы будет отрицательным, то и договоренности, уже достигнутые имперскими товарищами с представителями противника неизбежно окажутся нарушенными. Им, то есть немцам, такое проделывать не впервой. На Советский Союз они пошли войной тоже вероломно, с нарушением действующего Пакта о Ненападении.

Поэтому в последний день лета в полдень на даче в Кунцево состоялось совещание в узком кругу, посвященное переговорам с генералами-заговорщиками. Сталин, Молотов, Берия и Малинче Евксина находились в кабинете Вождя, а каперанг Малинин, Ватила Бе и маршал Шапошников, заканчивающий свой курс лечения – на борту «Полярного Лиса».

– Итак, товарищи, – сказал вождь начиная совещание, – должен сказать, что у нас есть сомнение в том, что господа фон Клюге и прочие понимают смысл документа, который им предлагается подписать.

– Да, собственно, товарищ Верховный Главнокомандующий, – пожала плечами Ватила Бе, – мы им ничего не предлагаем подписывать, ибо эти тактики и командующие не уполномочены никакой реальной политической силой. Их так называемая организация – образование настолько рыхлое, что ухватиться за него решительно невозможно, так же, как невозможно пощупать руками межзвездный газ.

– Но в то же время, – сказала Малинче Евксина, – данные сканирования их совещаний, которые в последнее время устраиваются довольно часто, показывают, что все они, даже самые упрямые и оптимистично настроенные, осознают, что дальнейшее продолжение сопротивления чревато для них угрозой полного уничтожения. А такой вариант развития событий им активно не нравится. А уж то, что их вождь Адольф Гитлер ведет исход войны ко всеобщему уничтожению народа дейчей, приводит этих людей в ярость и отчаяние. Более того, они осознают и губительность запланированного на ближайшее время наступления, понимая, что силы, которые выставлены против них, и оперативное искусство Ватилы Бе вкупе с героизмом ваших солдат делают эту задачу нерешаемой. И в то же время, если в обычных условиях, без тяжелого поражения и разгрома, они попробуют приказать войскам даться в плен или повернуть штыки в другую сторону, в войсках неизбежен раскол. Примерно треть солдат и офицеров, а может, и больше, останется верна господину Гитлеру и пойдет против своих командующих. А это очень много.

– Поэтому, – снова вступила в разговор Ватила Бе, – мы им не предложили ничего особенного. Отменить наступление они не смогут, отсрочить тоже. Значит, им придется атаковать нашу оборону там и тогда, когда мы к этому будем наилучшим образом готовы. В силу этого командующим дейчей предложено два варианта действий. Первый: они идут в наступление по-настоящему, кладут людей десятками тысяч и все равно не могут прорваться. А если даже у них и получится где то вклиниться на несколько километров, то у нас достаточно резервов, которые подойдут из тыла и превратят маленькую победу в большое поражение. Второй вариант: если они жертвуют танками, артиллерией, да чем угодно, но берегут солдат. Это возможно, если они пойдут на прорыв на указанном участке. И вот когда товарищ Рокоссовский осуществит наш замысел на окружение вражеской ударной группировки, тогда германским командующим и придет время выполнять наши договоренности. Выполнят – хорошо, получат все обещанное честно и без изъятий. Не выполнят – будут перемолоты превосходящей силой. Мы от этого ничего по-крупному не потеряем, ибо готовы к операции во всех ее аспектах.

– Очень хорошо, – сказал Сталин, – что вы, товарищи, готовы даже к срыву вашего плана.

– Если бы мы имели дело с темными эйджел, – вздохнула Ватила Бе, – тогда ситуация срыва была бы немыслимой. Темные эйджел всегда выполняют свои обещания. Но в случае с хумансами, особенно с англами и дейчами, никогда и ни в чем нельзя быть уверенными, потому что они изменяют своему слову при первой же возможности, и только психосканер способен дать заключение об искренности партнера по переговорам.

– Ну, – проворчал вождь, – если психосканер, тогда понятно. А также понятно то, что, удалившись за пределы его действия, германские генералы могут и передумать.

– Да, – подтвердила Малинче Евксина, – могут. Но только в том случае, если соглашения им невыгодны. А они им выгодны в любом случае, и их разрыв станет признаком трусости и слабоумия. К тому же, получив индивидуальные характеристики психополя основных игроков и проведя их персонализацию, мы будем в состоянии вести за ними наблюдение хоть двадцать четыре часа в сутки, куда бы они ни удалились. Глобальная система – она такая… мягко выражаясь, вездесущая.

– Хорошо, товарищ Малинче, – сказал вождь, переглянувшись с Молотовым и Берией, – давайте еще раз обсудим выгоду, которую немецкие генералы планируют получить от вашего соглашения.

– Для начала надо сказать, – сказала Малинче Евксина, – что дейчи очень не хотят введения у себя вашей советской системы. Они хотят видеть у себя дома нечто более привычное и человекообразное, и имперская государственная система подошла им лучше диктатуры пролетариата. Три жупела, которые использует вражеская пропаганда: национализация, колхоз, комиссар. Империя в этом смысле кажется им более приемлемым вариантом. Когда наша штурмовая пехота вместе с вашими бойцами вела бои в Ивацевичах и Минске, после себя она оставила некоторое количество, как говорят археологи, артефактов. В основном это были упаковки суточных рационов и лекарств, которые применялись при оказании первой помощи вашим раненым красноармейцем. Обычно подобный мусор при оставлении места временного расквартирования положено кремировать или вывозить, но тут поступило распоряжение оставить все на месте пребывания. С пропагандистскими целями…

– Постойте, товарищ Малинче, – сказал вождь, пряча в усы хитрую улыбку, – скажите, а у вас в Империи колхозы были? А то я в этом пока еще не разобрался.

– У нас все было, – ответила Малинче Евксина, – и казенные владения, функционирующие исключительно в государственных интересах, и земли, принадлежащие кланам светлых эйджел (с приходом Империи они были перерегистрированы как семейные корпорации), и индивидуальные земледельцы, часть из которых предпочла объединиться в соседские кооперативы, а часть – в семейные. Семейный кооператив – это тоже что-то вроде клана, только на вашем, хумансовском уровне. Представителям многих народов вести дела с кровными родственниками гораздо удобнее, чем со всякими встречными-поперечными.

– Так значит, товарищ Малинче, – хмыкнул Берия, – у вас в Империи все-таки имели место помещики-латифундисты?

– С одной стороны, – ответила Малинче Евксина, – клан светлых эйджел, владеющий земельными угодьями, очень похож на помещика, а с другой стороны, он напоминает и на ваш колхоз, поскольку эйджел не признают за индивидами права владеть движимым и недвижимым имуществом. Кланы светлых эйджел совместно владеют земельными угодьями, а темные эйджел – своими кораблями. Это их образ жизни. Там, у себя дома, я служила Империи, но всегда знала, что если я выйду в отставку и вернусь домой, мой клан непременно примет меня обратно. Я там своя.

– Ну, знаешь ли, Лаврентий, – сказал Сталин, – жизнь бывает гораздо сложнее наших представлений о ней. Кооператив – социалистическая форма совместного владения средствами производства, а акционерное общество – капиталистическое. Кланы эйджел можно рассматривать и с той, и с другой стороны, но есть мнение, что в Империи, несомненно, все же был построен социализм, пусть даже в очень странной, немарксистской форме. Это, как говорится, тактика, а вот в стратегии мы с имперскими товарищами сходимся на сто процентов. Так что давайте послушаем товарища Малинче – какие выводы сделала германская разведка, копаясь в специально оставленных для них грудах имперского мусора…

– Из надписей на использованных упаковках, – сказала Малинче Евксина, – исследователи дейчей установили наличие у нас в Империи двух вещей: абсолютной монархии и частной собственности. Не скажу за всех дейчей, но для целевой аудитории, то есть для их офицерского корпуса и генералов, кайзер, война и оружие само по себе являются основными составляющими в жизни настоящего мужчины. Мы дадим им все это в достаточном количестве и сделаем их цепными псами Империи. На этой роли они будут счастливы как никогда. Ведь когда в вашем прошлом у дейчей не было собственного единого государства, то их военные поступали наемниками в армии соседних империй, чтобы удовлетворить свою жажду войны. Если мы обратимся к Синей Книге, то увидим, что там, в другой истории, командующие дейчей, также очутившись на грани неминуемого поражения, также пытались договариваться об инверсии с вашими союзниками американцами. Как это у вас говорится: они были им классово близкими, а вы нет. И не имеет значения, что у них ничего не получилось. Удаче заговора помешала слепая случайность. Как говорят наши темноэйджеловские сестры – улыбка Духа Вселенной не всегда бывает веселой. Но мы не допустим ничего подобного, ведь нам не требуется устранять вражеского предводителя. Как только это понадобится, мы сделаем это в тот же момент, и тогда предводителя дейчей не спасут ни десятки метров бетона над головой, ни тысячи тренированных охранников. Так что до этого хуманса очередь еще дойдет, а сейчас нам требуется подвергнуть инверсии нескольких командующих дейчей и подчиненные им войска. Чем больше, тем лучше. Чисто военную сторону вопроса вам объяснит товарищ Ватила Бе, а я скажу, что с точки зрения социоинженерии эта операция создаст в народных массах дейчей ощущение, что они сражаются против неодолимой силы. И что эта сила выглядит намного более привлекательной, чем их нынешняя власть, и тем более привлекательней, чем предшествующая их нынешнему Рейху Веймарская республика… С другой стороны, только та Империя, которая может превращать в друзей своих вчерашних врагов, способна набрать настоящую силу…

– Все это так, товарищ Малинче, – с сомнением произнес Сталин, – и мы понимаем, что предложенная вами операция сэкономит десятки, а может и сотни тысяч жизней наших советских людей, но при этом расплатой за нее станет отказ от установления советской власти на территории Германии…

– Вы, товарищ Сталин, – неожиданно сказал каперанг Малинин, – привыкли обо всем судить с колокольни обычного человека. Эйджел живут очень долго и планируют на десятилетия или даже на столетия вперед. Уверяю вас, что пройдет еще сорок или пятьдесят лет – и за счет обмена людьми и идеями разница между различными частями Империи полностью сотрется. Кроме того, в соглашении об инверсии говорится только о самой Германии, но ничего не сказано о ее сателлитах и оккупированных территориях. Их вы можете советизировать безо всякой оглядки в то самое время, когда мы займемся инверсией страны Германия. Вы же сами признаете, что территория этой самой высокоразвитой страны Европы должна достаться нам целой и с неразрушенной промышленностью.

– Хорошо, товарищ Малинин, – сказал вождь, – признаю вашу правоту. Но только надо все сделать так быстро, чтобы в Лондоне и Вашингтоне не успели придумать какой-нибудь каверзы. Товарищ Ватила, скажите, вы можете гарантировать благополучный исход операции даже в том случае, если немецкие генералы передумают идти с вами на соглашение и будут драться с Красной Армией до конца?

– Безусловно, мы можем гарантировать это, – сказала та, – абсолютно при любом развитии событий. Вот и Борис Михайлович подтвердит вам то же самое.

– Да, – прокашлявшись, сказал маршал Шапошников, – я действительно это подтверждаю. По всем канонам немецкой армии следовало бы перейти к глубокой обороне, но безумец, который решил именовать себя гением, гонит вражеских солдат буквально на верную смерть.

– Ну хорошо, – сказал Верховный Главнокомандующий, – пусть будет по-вашему. Есть мнение, что операцию «Инверсия» необходимо разрешить.

1 сентября 1941 года, утро мск. Околоземная орбита, высота 400 км, разведывательно-ударный крейсер «Полярный Лис».

Командующий 13-й армией РККА – генерал-лейтенант Константин Константинович Рокоссовский.

Я открыл глаза. На моем лице все еще блуждала улыбка; разум не спешил возвращаться к реальности. Но мой чудесный сон безвозвратно ускользал; я лихорадочно цеплялся за него, мучительно стараясь удержать в памяти запахи, звуки, образы… но греза таяла, оставляя лишь приятное послевкусие и несколько особенно ярких впечатлений. Наверное, так и должно было быть… Ведь люди обычно забывают свои счастливые сны; но какая-то часть мозга, очевидно, их все же запечатлевает, и в событиях последующего дня мы слышим отзвук тех мыслей и чувств, что были даны нам в сновидении, и под их действием совершаем наши поступки… я неоднократно замечал такое и раньше.

Вот и теперь первое, что я ощутил, было предвкушение какой-то радости, состояние приподнятости. Подобное со мной не случалось уже давно… Так бывало лишь тогда, когда мне удавалось хорошо выспаться и меня не угнетали тяжелые думы. Кроме того, я заметил явные перемены в своем физическом самочувствии, – впрочем, оба аспекта моего состояния были взаимосвязаны. Ах да – ведь мне провели, как они это называют… стабилизацию, призванную избавить меня от усталости. Чего уж там и говорить – я и вправду чувствовал себя словно заново родившимся: молодым, сильным, полным энергии, с ясными мыслями. Каждую клеточку моего тела наполняла удивительная легкость.

Тихий щелчок – и крышка моего саркофага стала медленно и бесшумно подниматься. И вот я уже могу лицезреть товарища Иртаз Далер, которая смотрит на меня с выражением лукавого самодовольства – мол, ну как, не ожидали, товарищ генерал-лейтенант? так-то, высокие технологии, понимаешь, не хухры-мухры…

– Как вы чувствуете себя, товарищ Рокоссовский? – спрашивает она, глядя на меня сверху вниз. В ее глазах я замечаю явное удовлетворение – видимо, результат ее работы ей очевиден.

– Отлично! – бодро отвечаю я.

– Можете выйти из камеры, – произносит товарищ Иртаз и отступает в сторону.

Я поднимаюсь и выхожу из саркофага, успевая про себя отметить, что получается это у меня очень ловко. Уже одно это несложное действие убеждает меня в том, что мое физическое состояние не просто «стабилизировано», и порядком улучшено, словно мое тело сорокапятилетнего мужчины поменяли на тело юноши-спортсмена, которому едва исполнилось двадцать лет. Но до чего же приятное чувство!

Ступив ногами на пол, я с удовольствием, со знанием дела потягиваюсь… после чего замечаю, что товарищ Иртаз с улыбкой смотрит на меня. И тут я обращаю внимание, что на мне надеты лишь белая майка и такие же белые кальсоны… Именно в этот комплект меня попросили облачиться перед тем как я лягу в саркофаг.

Мне становится неловко. Доктор Иртаз, очевидно, заметив мое смущение, отводит от меня глаза и, кивая на блестящий шкаф, говорит:

– Возьмите свою одежду вон там…

Пока я одеваюсь в тщательно выстиранную и выглаженную, пахнущую свежестью генеральскую форму, она задает мне разные вопросы, касающиеся моего самочувствия. Я стараюсь отвечать ей по возможности подробно и по ходу этого опроса понимаю, что все прошло, как говорят техники, штатно. Я скинул со своих плеч примерно четверть века и теперь полностью готов к предстоящей работе.

– Ну что ж, – говорит наконец товарищ Иртаз, – теперь ваш организм настроен на оптимум и вы можете продолжить свою деятельность во славу нашей общей родины. – И она сухо улыбается.

– Готов к труду и обороне! – шутливо козыряю я, выходя из-за дверцы шкафа в полном облачении советского генерала.

Доктор Иртаз, оглядев меня с ног до головы, удовлетворенно хмыкает – совсем поземному, по-человечески.

Я смотрю на свое отражение в стенке шкафа – а его, оказывается, вполне можно использовать как зеркало. С трудом удерживаюсь от желания приблизиться к отражающей поверхности и подробней разглядеть свое помолодевшее лицо, но как-то стыдно перед дамой – не красна же я девица, в конце концов… Однако пани доктор переводит свой взгляд на экран о стоящего на ее столе прибора, так что я все-таки уделяю чуть больше внимания своему отражению… и оно мне определенно нравится. Приглаживаю рукой волосы. Улыбаюсь и украдкой подмигиваю сам себе.

– Вы свободны, товарищ Рокоссовский, – слышу я голос доктора. – Всего вам доброго, желаю приятно провести остаток вашего отпуска на нашем корабле…

Мне показалось или в ее быстром взгляде промелькнула лукавинка? Да, впрочем, неважно. Я смотрю на часы и вижу, что из отпущенных мне тридцати шести часов отпуска я истратил только двадцать. Времени осталось не так уж и много, но в то же время вполне достаточно для того, чтобы решить для себя несколько важных личных вопросов…

– Благодарю вас, товарищ Иртаз, – говорю я, берясь за ручку двери, чтобы покинуть кабинет.

Та кивает в ответ и – на этот раз мне точно не показалось – подмигивает мне… И снова погружается в загадочные манипуляции с блестящим прибором.

А за дверью меня уже ждала моя прекрасная инопланетянка… На ней было надето нечто легкое и светлое, вроде короткой греческой туники или, как это называется у буржуев, «пеньюара»… И тут я вспомнил, что в доимперское время темные эйджел разгуливали по своим кораблям совсем голышом, – от этих мыслей у меня на щеках, кажется, выступила краска. Тем временем, пани Ватила подошла ко мне, покачивая бедрами, и оглядела с ног до головы довольным, сияющим взглядом. От нее веяло чем-то знакомым, каким-то дивным ароматом… И в этот момент я отчетливо вспомнил фрагмент своего сна, как сидел рядом с ней там, на берегу неведомого, несуществующего моря. Сейчас мною владело примерно то же чувство…

А она осторожно взяла меня за руку и повела по длинным блестящим коридорам, и я не спрашивал ее ни о чем, а только любовался ее гибкой спиной, волосами, струящимися по плечам, ее плавной походкой пантеры. Моя женщина… Все то время, пока она молча вела меня, я был сосредоточен на собственных ощущениях по отношению к ней, моей Ватиле. Странно: хоть мы не произнесли ни слова, обоим было понятно, что в наших отношениях многое изменилось. Сейчас между нами был глубокий контакт. Это напоминало волшебство… Впрочем, в любви и должна быть некоторая доля волшебства. Разве не чудо, когда двое людей оказываются связаны незримой нитью? Когда им не нужно слов, чтобы поведать о своих чувствах? Когда достаточно просто молчать и держать друг друга за руки, испытывая при этом чистую, наивысшую радость, доступную не многим…

И вот мы оказались в ее каюте, где скрытые источники света источали слабое, сумеречное свечение. Я отметил, что мне здесь уютно и хорошо, хотя и убранство этого помещения было непривычно моему человеческому взгляду. Мы остановились посередине каюты. И вновь отчетливо вспомнился мой сон в саркофаге… Мой внутренний взор видел не стены маленькой каюты, а поблескивающее море, звездное небо. Казалось, что я слышу шелест набегающих на берег волн. Сладостное наваждение…

Мы присели на ложе; при этом она не отнимала своей руки. С замиранием сердца я понял, что знаю, что будет дальше…

Она приложила мою ладонь к своему животу.

– Ты чувствуешь его? – тихо спросила она.

Я чувствовал. Это трудно объяснить, но моя ладонь воспринимала едва уловимые импульсы. Странно это было и необычно, но так удивительно и прекрасно…

– Ватила, дорогая моя… – прошептал я; мой голос срывался от давно забытой нежности. – Я люблю тебя… слышишь… люблю…

Теперь это была реальность. Ее каюта, ее постель… Наваждение сна исчезло, опустившись в глубины сознания, но отголоски его вносили в происходящее особенную нотку – чего-то мистического, сказочного…

Все было не так, как в ТОТ раз. Ей больше не нужно было использовать приемы обольщения. Я и без того желал ее, и мне было легко на этот раз, ведь я не испытывал уже никаких сомнений. Я шептал ей в ушко нежные слова – и она вся таяла и млела в моих руках, и отзывалась на ласки горячо и страстно, со всем пылом любви… Неужели она тоже любит меня? Я не стану спрашивать ее об этом. Об этом не спрашивают. Это просто понимают однажды… И как только я буду уверен в том, что она отвечает мне взаимностью, я сделаю ей предложение. Впрочем, что я говорю… Я уже сейчас в этом уверен. Значит, пора… Только как это сделать – в смысле позвать замуж? Наверное, это нужно сделать каким-то нестандартным способом… Но что-то ничего не идет мне в голову… Эх… А ведь тянуть не стоит. Как же быть?

Но затруднение мое разрешилось самым неожиданным образом. Когда мы, уставшие и счастливые, просто лежали, обнявшись, на прохладных простынях, она вдруг совершенно буднично, – так, словно все было давно нами решено, – спросила:

– А у нас с тобой будет настоящая свадьба?

Я так растерялся от неожиданности, что не нашел ничего лучше как пробормотать:

– То есть… что значит «настоящая свадьба»?

– Ну, как у вас, у хумансов… Я слышала, что что у вас очень красивые свадебные обычаи…

Некоторое время я потрясенно молчал. А она ждала. Ждала моего ответа, перебирая тонкими пальчиками по моей груди и губами прикасаясь к моему плечу. Такая милая, непосредственная, моя малышка, сладкая Ватила… Как глупо, что я не первый заговорил с тобой об этом… Впрочем, сами наши отношения в каком-то смысле ломают шаблоны, причем с обеих сторон, так почему меня должна волновать глупая условность… Главное, что я готов. Готов стать мужем этой инопланетянки.

И я, приподнявшись и глядя в ее бесконечно милое лицо, чуть прокашлявшись и напустив на себя столько серьезности, сколько можно было в этой ситуации, произнес:

– Дорогая Ватила… Прошу Вашей руки и сердца… Будьте моей женой. Могу пообещать, что свадьба у нас будет хоть и скромной, но настоящей… А главное – обещаю быть хорошим мужем, всячески оберегать свою семью и любить наших детей, сколько бы их у нас ни было и сколько бы нам ни довелось прожить вместе…

– Мы, темные эйджел, – сказала мне Ватила, – очень серьезно относимся к детям и, самое главное к тому, какими они вырастут. Но с тобой будет просто. Ты не просто хороший тактик (что у хумансов редкость) и хороший командующий (что случается довольно часто)… Ты еще и хороший человек, который способен повести за собой и указать путь, и солдаты будут тебе верить. Поверит тебе и наш сын, ведь твои слова никогда не расходятся с делами, а потому тебе будет легко его воспитывать.

А потом мы стояли в ангаре и прощались. Я улетал вниз, чтобы принять участие в предстоящей битве, а моя пани Ватила оставалась тут, на своем посту, наверху. В эти последние мгновения перед расставанием я пообещал себе, что у нас будет самая замечательная свадьба, какую только можно придумать. И я выполню задуманное – чего бы это ни стоило.

Уже потом, сидя в кресле космического истребителя, который уносил меня вниз к поверхности планеты, я вдруг вспомнил, что забыл спросить мою Ватилу по поводу того, что такое императорские способности. Ну ладно, что ж теперь… Значит, не судьба – поговорим в следующий раз.

1 сентября 1941 года, вечер мск. Околоземная орбита, высота 400 км, разведывательно-ударный крейсер «Полярный Лис».

генерал-полковник вермахта Гейнц Гудериан (воспитуемый).

Вот уже почти две недели Гейнц Гудериан находился на положении, как это называлось на «Полярном Лисе», воспитуемого. Уже не враг, но еще не гражданин. Так уж получилось, что ему еще ни разу не довелось испытать на себе действие ошейника принуждения. Ординарец Ватилы Бе Алис была хорошей наставницей и сумела доходчиво объяснить своему подопечному, что здесь делать можно, а что нельзя. Как и все имперцы, в общении с германоязычными пленниками она использовала какой-то архаичный нижнегерманский диалект, на котором в Германии двадцатого века уже не говорят даже в самой глухой деревне.

Заинтересовавшись этим вопросом, Гудериан расспросил Алис и узнал о планете Франкония, заселенной исключительно европейскими поселенцами: немцами, французами и англичанами, – точнее, их предками, какими они были пять сотен лет назад. Понять чистокровного франконца ему было так же трудно, как нам с вами какого-нибудь серба или болгарина. Поэтому общаться с окружающими он предпочитал на русском языке, который выучил во время визита в кабинет техника-гипнопедиста Таи Лим. Во-первых – знание языка требовалось ему для общения, а во-вторых – для понимания того, что говорится на политинформациях, которые он как воспитуемый должен был посещать в обязательном порядке. Что касается впечатлений от самой процедуры и личности техника-гипнопедиста, то после знакомства с Ватилой Бе и штурмпехотинками серая эйджел была воспринята Гудерианом как должное. В отличие от Альфонса Кляйна, он был осведомлен о том, с какой целью его привели в это место, и что эта процедура не принесет ему никакого вреда. Гудериану даже понравилось, что все манипуляции над ним проводились быстро и четко, а в кабинете царил идеальный, истинно арийский порядок. Кроме прочего, его впечатлила возможность получения знаний прямо в мозг, даже несмотря на то, что без непосредственного использования они забывались значительно быстрее, чем после обычного заучивания.

К удивлению Гудериана, политинформации вел не крючконосый комиссар в шлеме-буденовке, а герр Ипатий, искусственный интеллект имперского крейсера. Впрочем, для общения с этой выдающейся личностью, аккумулирующей всю сумму знаний, которая имелась у пришельцев, Гудериану совсем не требовался русский язык, ибо Ипатий в силу своей конструкции и программного обеспечения мог общаться на любом языке, носителя которого он мог заполучить для общения. Ипатий знал все, в том числе и по части социоинженерии, и сам проводил первичную обработку данных, добываемых глобально сканирующей сетью, обсуждал эти результаты с Малинче Евксиной, каперангом Малининым и товарищем Сталиным, и результатом этих обсуждений, в числе прочего, становились проводимые им политинформации.

Пообщался Ипатий с Гудерианом, естественно, в пределах того допуска, который имелся у воспитуемого, но и это весьма ограниченное общение впечатлило германского танкового гения до самых печенок. Будучи по натуре суровым прагматиком и к тому же немного авантюристом, Быстроходный Гейнц был ошарашен не только масштабами Империи, представлявшимися ему невообразимо огромными, но и ее устройством, по сложности не уступающим хорошо настроенному швейцарскому хронометру. От такой империи было не стыдно потерпеть поражение, и такой Империи было бы почетно служить. По крайней мере, никто из его соплеменников-франконцев не выказывал неудовольствия своим положением. До тех пор пока назначения и награждения производятся строго в соответствии с заслугами, а наказания – с преступлениями и проступками, некоторое преимущественное положение новороссов даже являлось для истинных служак стимулирующим фактором, вызывающим повешенное усердие по службе. Обойти новоросса, сделать быстрее, лучше, эффективнее, чем он, и честно получить вполне заслуженную награду и повышение по службе становится для таких людей и смыслом жизни, и залогом успеха. Бессмысленно соревноваться с эйджел в интеллекте тактика или способностях пилота истребителя, с горхами и их гибридами – в силе в терпении и усидчивости – с сибхами; но с новороссами соревнование не только возможно, но и необходимо.

Возможно, что именно с момента осознания этого факта началось истинное перевоспитание генерала Гудериана. И еще он понял, что все имперские знания, которыми владеет Ипатий, уже находятся в распоряжении большевистских ученых и технических специалистов, а это значит, что мир уже никогда не будет прежним. Русские большевики и присоединившиеся к ним имперцы рано или поздно непременно сломают англосаксонскую гегемонию Объединенных Наций и построят свой новый мир по периметру – как еж, ощетинившийся стальными штыками. И неважно, что вместо штыков у этой Империи будут космические крейсеры. И никто не в силах будет помешать этому союзу двуглавого орла и пятиконечной красной звезды: ни несчастный ефрейтор, запутавшийся в своей дурацкой расовой теории, ни проводники безудержной алчности – боров Черчилль и хитрюга Рузвельт.

Тогда, два месяца назад, попав в ловушку после чрезвычайно удачного начала войны, Гудериан начал действовать на одном лишь реактивном импульсе – точно так же, как хищный зверь пытается вырваться из уже защелкнувшегося капкана. Группировка противника, перехватившая коммуникации и лишившая его «ролики» снабжения, казалась ему мелкой досадной неприятностью, незначительной помехой, которую нетрудно преодолеть. И не его вина, что это оказалось совсем не так. Его реакции были просчитаны опытным тактиком, у которой за спиной почти две сотни лет боевого опыта – и в результате этого он попался в западню, как зеленый кадет. Остальное довершило упорство большевистских фанатиков и аккуратная точечная поддержка их имперскими силами. Впрочем, Гудериан понимал, что к тому моменту он был уже вне себя от ярости и стремился любой ценой стоптать противостоящие ему вражеские силы, численность которых казалась ему незначительной.

Осознание глупости содеянного в те дни пришло к нему уже позже, когда он подобно тигру в клетке мерил шагами свою крошечную камеру, предназначенную для важных пленников. И именно это осознание привело Гудериана к мысли, что самой большой глупостью было само решение ефрейтора вторгнуться на просторы России, в войнах с которой уже сломали свои шеи Наполеон, Фридрих Великий, Карл Двенадцатый, а также множество иных уважаемых и не очень европейских деятелей. Народ, который всю свою немалую историю постоянно отбивался от различных напастей, которые по очереди приходили то с Запада, то с Востока, должен был обрести воистину сокрушающую мощь и неколебимую устойчивость к испытаниям. Имперцы только подставили свое плечо и встали в общий боевой строй, а все остальное русский солдат проделал уже сам. А вот эта мысль была важной составной частью будущей инверсии бывшего танкового гения Третьего Рейха…

Кстати, как удалось выяснить Гудериану, комиссар на имперском крейсере все же имелся, но он не был крючконосым брюнетом, не носил буденовки и не вел политинформаций. Гудериан сначала вообще не понял, чем тут этот человек занимается, и только потом пришла догадка, что тот по поручению своего вождя изучает чрезвычайно сложно устроенное имперское общество. Впрочем, Гудериан не стремился встречаться с товарищем Щукиным, гораздо больше его интересовали непосредственные оппоненты, то есть командиры Красной Армии, которые, как он знал, проходили лечение на борту «Полярного Лиса». Впрочем, к огорчению Быстроходного Гейнца, к моменту, когда его перевели из военнопленных в воспитуемые, большинство красных командиров танкистов и пехотинцев, с которыми он хотел пообщаться, уже закончили лечение и разъехались по своим частям и соединениям, а летчики, заполнявшие сейчас лазарет крейсера, особого интереса не представляли.

Попутно он присматривался к своей инструкторше по поведению. Нет, не с целью завести постельную интрижку – для этого он был слишком взрослым, а она… она выглядела сущим ребенком (хотя почти выслужила положенный сибхам максимальный срок и после этого рейда должна была уйти в отставку, имея гражданство второго класса). Гудериан уже знал, что обычно сибхи, находившиеся в самом низу имперской иерархии, даже если и попадали в армию и на флот, то служили в качестве вспомогательного персонала по десять лет и получали гражданство третьего класса, дающее минимум гражданских прав и почти не возлагавшее обязанностей. Но Алис отслужила двадцать лет, большую часть из которых провела с Ватилой Бе, и один раз даже подвергалась медицинской стабилизации, что для сибх совсем нехарактерно.

Опытный и даже в чем-то изощренный ум в теле непосредственного тринадцатилетнего ребенка по-своему впечатлял Быстроходного Гейнца, а усердие, с которым это маленькое создание исполняло свои обязанности, вызывало неподдельное уважение. Ведь усидчивость, аккуратность и умение безропотно делать мелкую кропотливую работу, не теряя внимания и не утомляясь, входили в число главных добродетелей, приписываемых германской нации. В жены Гудериан бы ее не взял, но считал, что в качестве управляющего имением Алис была бы идеальна. И плевать на маленький рост и тихий голос. Придать ей в качестве помощника отставного сержанта имперской штурмовой пехоты – и даже самые упрямые болваны из пеонов будут ходить по ниточке…

Гудериан уже примерял к себе роль высокопоставленного имперского генерала, надеясь поиметь с этой роли даже больше, чем ему обещал бесноватый ефрейтор. Пусть не здесь, на Земле, где устанавливаемые Империей порядки Метрополии не позволят ему ничего подобного «поместью с рабами». Пусть это случится там, на других планетах, через много-много лет (стабилизация позволяет жить долго); он намеревался построить свой замок, еще раз обзавестись женой и детьми и воспитать из них истинных германских воинов, достойных носить фамилию Гудерианов.

1 сентября 1941 года, 11:15. США, Вашингтон, Белый дом, Овальный кабинет.

Присутствуют:

Президент Соединенных Штатов Америки – Франклин Делано Рузвельт;

Вице-президент – Генри Уоллес;

Госсекретарь – Корделл Халл;

Министр финансов – Генри Моргентау;

Министр внутренних дел – Гарольд Икес;

Министр труда – Фрэнсис Перкинс;

Генеральный прокурор – Фрэнсис Биддл;

Военный министр – Генри Стимсон;

Министр ВМС – Франклин Нокс.

Пожилой слуга-филиппинец подкатил кресло с восседающим в нем президентом к рабочему столу главы государства в Овальном кабинете, дождался удовлетворительного кивка хозяина и, бесшумно ступая, вышел вон, плотно прикрыв за собой двери.

– Итак, джентльмены, – мрачно произнес Рузвельт, начиная разговор со своими верными министрами, – вот уже два месяца как мы живем в другой реальности, где ничего уже не может остаться таким как прежде…

– Кхм, мистер Президент, – сказал министр финансов Генри Моргентау, – вы имеете в виду ту штуку, которая вертится сейчас в космосе над нашими головами?

– Это не просто штука, Генри, – вместо президента ответил министр ВМС Франклин Нокс, – это сила, которая уже сломала германский натиск на восток и теперь влияет на мировую политику одним только своим присутствием. Наша военно-морская разведка получила данные, что в самые ближайшие дни на просторах России разразится еще одно, решающее, наступление вермахта на Москву.

– И это наступление станет для гуннов последним! – буркнул военный министр Генри Стимсон. – Я не могу представить ситуацию, при которой русские большевики и их имперские союзники не сумеют отразить вражеский натиск и нанести полчищам Гитлера решающее поражение. Судите сами. Вермахт растерял все естественные преимущества, которые имел на день начала войны, и в то же время не сумел добиться решающего успеха. Русские армии на юге, избежав разгрома и окружений, сумели отойти к оборонительным сооружениям старой границы, в то время как в центре позиции вермахту было навязано неожиданно тяжелое ожесточенное маневренное сражение, которое сожрало все германские резервы. Тот, кто руководил этим сражением с русской стороны, в первую очередь был безжалостен к собственным войскам, и только потом – к германским солдатам группы армий «Центр». Его задачей было выиграть для русской армии время на мобилизацию и переброску резервов к линии фронта, и он сделал это с максимально возможной решимостью.

– Не его, Генри, а ее, – хмыкнул Франклин Нокс. – Моим людям удалось выяснить, чьи руки двигали большевистские дивизии будто пешки по шахматной доске. Эту особу зовут мисс Ватила Бе. В имперском флоте у нее было звание, аналогичное нашему коммандеру, но большевистский вождь был настолько восхищен ее работой, что сразу же произвел в генерал-лейтенанты и назначил главным консультантом генерального штаба…

– Гуннов разгромила баба?! – со смесью удивления и недоверия воскликнул военный министр Симсон, чем вызвал неприязненный взгляд со стороны единственной женщины в данном собрании – министра труда Фрэнсис Перкинс.

– Ну, – военный министр Франклин Нокс наслаждался своей осведомленностью, – обычной бабой эту особу не назовешь. Судя по описаниям, которые нам удалось раздобыть, это худая, как жердь, мулатка примерно двухметрового роста, с головой размером с баскетбольный мяч. Большой мозг и хищные инстинкты дикого зверя делают ее непревзойденным специалистом по планированию военных операций. Неудивительно, что дядя Джо, к тому моменту оказавшийся в откровенно паршивой ситуации, ухватился за эту особу как за благословение Господне. Немецких генералов, попавшихся ей по пути, она кушала на завтрак вместо поджаренного бекона.

– Ужас, – передернул плечами вице-президент Генри Уоллес, – как представлю, сразу мороз по коже…

– А вам-то чего пугаться? – с видимым безразличием произнес Франклин Нокс, – вы же давно ждали мудрых учителей из Шамбалы[8] – и вот дождались. К тому же сдается мне, эти имперцы, если уж они смогли подружиться с дядюшкой Джо, даже большие социалисты, чем вы сами.

– Быть социалистом не грех, – строго произнес Рузвельт, обращая на себя внимание присутствующих, – грех потерять при этом края реальности и начать наводить справедливость там, где ее не может быть по определению. Насколько нам известно, экипаж имперского крейсера тоже отнюдь не рвется восстанавливать справедливость в каждом конкретном случае. К сожалению, как оказалось, американская нация отнюдь не входит в число их любимых родственников, поэтому нам рассчитывать на снисхождение с их стороны было бы несколько легкомысленно. Если бы дело обстояло иначе, то командование этого крейсера давно бы вступило с нами в дипломатические переговоры.

– Скажите, мистер президент, – спросил генеральный прокурор Фрэнсис Биддл, – удалось ли выяснить, какого рожна вообще этому крейсеру понадобилось на нашей планете? А то версия о том, что они прибыли сюда только для того, чтобы поддержать дядюшку Джо, кажется мне, мягко выражаясь, неполной. Должны же быть у них, помимо родственных чувств, еще какие-нибудь меркантильные интересы. Ну там рабы, полезные ископаемые, сельскохозяйственная продукция или свободные места для поселения…

– Скорее всего, последнее, – сказал госсекретарь Корделл Халл, – первое, что сделала команда этого крейсера, завязав контакты с дядюшкой Джо, так это попросила о вхождении в состав СССР на правах отдельной административно-территориальной единицы, полностью автономной в своем внутреннем распорядке. Из этого наши специалисты сделали вывод, что эти пришельцы отнюдь не собираются подчиняться большевистским порядкам, в итоге планируя полностью переделать под себя все большевистское государство. Так поступают глубоководные рыбы-удильщики, подманивающие к себе жертвы яркими огоньками, обещающими прогресс, а потом заглатывающие их целиком и переваривающие на благо своего организма. Только вот империи – это не рыбы. Им всегда мало одной добычи, не закончив переваривание которой голодная империя начинает новую охоту. Сейчас жертвой пришельцев стал Третий Рейх и отчасти русские. Когда все закончится, то выяснится, что русские полностью интегрированы в Империю пришельцев, а германцы с такой же тщательностью уничтожены – и в этом случае стоит ожидать победоносного марша имперской армии по Европе, после чего мы можем ожидать начало действий в нашем направлении…

– А может, и нет, – пожал плечами Франклин Нокс, – джапы вызывают у русских значительно большую ярость, чем мы, американцы. Насколько я знаю, в России, несмотря на то, что прошло уже почти сорок лет, никак не могут забыть нападения японского флота на свою базу Порт-Артур, да и позже, уже при большевиках, русские воевали с джапами, и неоднократно.

– Возможно, это и так, – покачал головой Кардел Халл, – но, как мы ни старались побудить узкоглазых дикарей напасть на русские владения на Дальнем Востоке, из этой затеи не получилось. По крайней мере, явного ответа мы не получили. Теперь у джапов есть две возможности. Или они нападают на русских и тем самым хоть немного оттягивают наш конец, или они нападают на нас – и тогда последствия могут быть самыми тяжелыми.

– Неужели, включив на полную мощность всю свою промышленность, – спросил Генри Уоллес, – мы не справимся с какими-то джапами?

– Если джапы решатся напасть на нас, – ответил вице-президенту госсекретарь Карделл Халл, – то это будет означать, что они уже договорились с пришельцами. А в таком случае нам не светит совсем ничего. – Он обвел собравшимся сумрачным взглядом. – Надеюсь, все здесь присутствующие осведомлены о том, что натворила всего одна эскадрилья имперских бомбардировщиков, нанесшая бомбовый удар по Берлину? Вы представляете реакцию нашего населения, если бомбы начнут рваться в американских городах?

– Одним словом, джентльмены, – проскрипел Рузвельт, не дождавшись от своих министров членораздельного ответа, – нам надо знать, что мы будем делать в случае войны с пришельцами. И этот вопрос сейчас главный. Поэтому вы, мистер Корделл Халл, и вы, мистер Уоллес, собирайтесь и отправляйтесь на самолете в Москву. От вашей настойчивости, Корделл, и удачи зависит будущее нашей любимой Америки. Постарайтесь не подвести ее и привезти нам мир, а не войну, если это вообще возможно. На этом все, джентльмены, до свидания.

1 сентября 1941 года, 13:20. США, Вашингтон, Белый Дом, Президентские апартаменты, Зал Договора[9] (личный кабинет президента).

Присутствуют:

Президент Соединенных Штатов Америки – Франклин Делано Рузвельт;

Спецпредставитель и личный друг президента – Гарри Гопкинс;

Как лицо неофициальное, Гарри Гопкинс не присутствовал на совещании с министрами, но слышал при этом все, от первого до последнего слова. Всего-то потребовался потайной микрофон, кнопка включения которого удобно располагалась у Рузвельта под рукой рядом с кнопкой вызова слуги. Уже неоднократно мистер президент обнаруживал, что ему нужно посоветоваться со своим другом без портфеля по тому или иному вопросу, а приводить его на совещание лично нежелательно. Тем более что квартировал Гопкинс на правах старого друга тут же, в Белом Доме, и переговорить с ним можно было в любой удобный момент, когда это угодно хозяину Овального кабинета…

– Ну что, старый пройдоха, – проворчал Рузвельт, которого слуга только что ввез через дверь из Овального кабинета, – как тебе нравится все происходящее?

– Никак не нравится, – хмыкнул тот. – С дамокловым мечом над головой я чувствую себя как-то неуютно. И принесло на нашу голову этих пришельцев, чего им только у себя дома спокойно не сиделось…

– По некоторым данным, – хмыкнул Рузвельт, – у них нет дома. Они пришли к нам из какого-то иного мира, в котором все не как у нас, и теперь не могут вернуться обратно. Они – это нечто вроде корабля, который выбросило штормом на берег, населенный первобытными дикарями. И для того чтобы выжить, им нужно было выбрать племя на которое они сделают ставку, потом поглотить его, переварить и затем использовать полученную энергию в своих интересах. К моему сожалению, этим племенем оказались не мы, а русские большевики…

– И что, Фрэнки, – желчно усмехнулся Гопкинс, – ты, подобно бедному мистеру Уоллесу, тоже веришь в такую лабуду, как иные миры? Не ожидал! Впрочем, это не имеет никакого значения. Эта штука есть, она крутится у нас над головами и представляет собой серьезную опасность, потому что от немцев, которых пришельцы назначили своими врагами, сейчас летят только пух и перья.

– И как ты думаешь, Гарри, – спросил Рузвельт, – сколько времени удастся продержаться плохому парню Гитлеру, прежде чем русские и пришельцы окончательно разломают его тысячелетний Рейх?

– Я далеко не Сивилла, – ответил Гопкинс, – поэтому не жди от меня судьбоносных пророчеств, но не думаю, что это продлится слишком долго. Рождество русские и их друзья будут встречать уже в Берлине или даже в Париже. После того, как падет вермахт, перед ними будет открыта вся Европа. Старик Уинни (Черчилль) не в силах будет воспрепятствовать им хозяйничать во Франции, Бельгии и Голландии, как он не в силах был хоть что-то возразить, когда эти места оккупировал германский Третий Рейх.

– Думаю, ты прав, – согласился Рузвельт, – и мы тоже не сможем им помешать. Ни у пришельцев, ни у русских просто нет ничего такого, на что мы могли бы надавить, вынуждая их вести себя поскромнее. Мы уже ввели против них свое моральное эмбарго, но его результат только самую малость отличался от никакого. Большевики все-таки разгромили финнов и заполучили свой плацдарм на Карельском перешейке. А в эту войну финны сидят тихо как мыши и боятся даже пошевелиться, чтобы о них ненароком не вспомнили и не привели к общему знаменателю.

– А о них непременно вспомнят, – вздохнул Гопкинс, – не могут не вспомнить. Как и о прочей европейской мелочи, которая после краха Третьего Рейха останется совершенно беззащитной. И что хуже всего – со временем Альянс пришельцев с русскими обязательно вспомнит и о нашей Америке. И вот тогда нас не спасут ни два океана, ни могучий морской флот, ни вторая поправка[10] к Конституции. Нас попросту уничтожат, как мы когда-то уничтожили индейцев.

Рузвельт посмотрел на своего старого приятеля и вздохнул.

– Все не так плохо, Гарри, – сказал он, – хотя и приятного в сложившейся ситуации, конечно же, немного. Об этом мало кто знает, но нам удалось вступить в радиоконтакт с той штукой, которая крутится вокруг нас по орбите. Даже мои министры пока не в курсе. Как ты уже знаешь, Генри Уоллес и Корделл Халл полетят в Москву разговаривать с дядей Джо и добиваться контактов с пришельцами через него, а ты, не ставя никого в известность, полетишь прямо наверх, чтобы провести неофициальные переговоры от моего имени…

– Фрэнки, – Гопкинс покрутил пальцем в воздухе, – у тебя что, есть способ добраться до этой штуки? Насколько я понимаю, двести пятьдесят миль[11] – это чертовски высоко… наш лучший бомбардировщик способен подняться тысяч на тридцать футов или около того…

– Да, Гарри, – подтвердил Рузвельт, – лично у меня способа добраться до этой штуки нет, но ты все равно на нее отправишься. Я же сказал, что нам удалось вступить с пришельцами в радиоконтакт. Плохому парню Гитлеру, когда тому это удалось, они прислали ультиматум: «сдавайся или умри», а нам (точнее, лично тебе) – приглашение прибыть к ним на борт для проведения переговоров, что все же внушает некоторый оптимизм…

– Приглашение мне лично? – ошарашенно переспросил выведенный из равновесия Гопкинс. – Откуда они, черт возьми, Фрэнки, знают, кто я такой?!

– Мне это неизвестно, – пожал плечами Рузвельт. – Эти пришельцы вообще знают много всего такого, что не положено знать простым смертным. А вот откуда им все это известно, я, прости меня, просто не знаю. Но твое имя было упомянуто особо. В качестве основного переговорщика они хотят видеть только тебя, а основная делегация будет, как говорится, только для прикрытия. О чем с пришельцами можно договориться и о чем нельзя – все это предстоит выяснить именно тебе. Времени у тебя на это будет предостаточно. Пока, как ты правильно сказал, бедняга Уоллес и Кордел Халл добираются на бомбардировщике до Москвы через Исландию и Финляндию[12], ты должен решить с пришельцами все вопросы и согласовать позиции, если, конечно, будет что согласовывать…

– А что, Фрэнки, – спросил Гопкинс, – есть какие-либо сомнения в том, что нам удастся договориться?

– Сомнения есть всегда, – ответил Рузвельт, – но пусть тебя это не заботит. У нас просто нет другого выхода. Или мы договариваемся, или с нами будет то же, что и с плохим парнем Гитлером. Ты же знаешь, что я без особого энтузиазма отнесся к идее в очередной раз натравить на Россию джапов. Да и те тоже не горят энтузиазмом ввязываться в эту авантюру. Есть у меня предчувствие, что в Токио уже сделали выбор совсем не в нашу пользу и теперь только ждут какого-то подтверждения. Но ты, Гарри, должен успеть раньше…

– Хорошо, Фрэнки, – кивнул Гопкинс, – я успею раньше, чего бы это ни значило. А теперь скажи, как я буду добираться до этой штуки? Ведь не заставишь же ты меня идти пешком?

– Нет, – сказал Рузвельт, – не заставлю. Сейчас ты спустишься вниз, сядешь в машину и отправишься в мою загородную резиденцию Шангри Ла[13]. Туда через три часа приземлится аппарат пришельцев, чтобы забрать тебя для проведения переговоров. Они передали, что могли бы сесть прямо на лужайку перед Белым Домом, но это, мол, вызвало бы слишком много шума. Так что давай поезжай, а мы тут все будем за тебя молиться. И да поможет тебе Всемогущий Бог.

– Хорошо, Фрэнки, – кивнул Гопкинс, вставая, – я сделаю то, что ты просишь, хотя и не уверен, что из этого хоть что-то получится.

2 сентября 1941 года, около 02:00 мск. Околоземная орбита, высота 400 км, разведывательно-ударный крейсер «Полярный Лис».

Спецпосланник президента Рузвельта Гарри Гопкинс.

Не успела машина с Гарри Гопкинсом въехать в ворота резиденции Шангри Ла, как с небес на лужайку перед резиденцией с бледно-голубых сентябрьских небес опустился, на ходу складывая крылья, аппарат пришельцев, похожий на толстенькую, довольную собой, ослепительно белую индюшку. Но этот с виду беззащитный аппарат не был так уж беззащитен. В небесах над загородной резиденцией качали «качели» прикрывающие его остроносые истребители пришельцев, снискавшие себе среди немцев название «белые демоны». Да и внутри «индюшки» находилось не менее отделения готовых к бою имперских штурмовых пехотинок, о которых уже шла молва, что в ближнем бою каждая из них равна паре десятков немецких солдат с боевым опытом или сотне американских джи-ай без опыта.

Помимо тяжеловооруженных штурмпехотинок, в аппарате пришельцев присутствовал мужчина в легких десантных доспехах, – Гарри Гопкинс назвал его про себя «герольдом». Он заговорил с посланцем Рузвельта таким тяжеловесным и архаичным английским языком, что от него повеяло елизаветинскими временами: плахами, топорами и салемскими ведьмами, раскачивающимися на своих виселицах. Вздохнув, Гарри Гопкинс выслушал приглашение подняться на борт, потом подхватил свой маленький чемоданчик и шагнул на гостеприимно откинутую аппарель…

Полет в небеса запомнился посланцу Рузвельта не слишком хорошо. В первую очередь потому, что аппарат пришельцев, в отличие от обычного самолета, не имел окон, так что нельзя было понять, движется это устройство или с закрытыми люками покоится на лужайке. Потом все кончилось, аппарель снова откинулась, только за ней находилась уже не поросшая травой лужайка резиденции Шангри Ла, а помещение с явно металлическими стенами, похожее на самолетный ангар авианосца. При этом прямо от аппарели начиналась красная ковровая дорожка, а вдоль нее выстроился небольшой почетный караул, в конце которого присутствовало командование инопланетного корабля.

Во-первых – там был джентльмен в сине-черном парадном мундире, сухой и жесткий, как вяленая колбаса. От него за милю разило Флотом (тот, кто видел одного потомственного морского офицера, поколения которых родились и умерли на палубах своих кораблей, тот, считай, видел их всех). Во-вторых – рядом с командиром (а «джентльмен» мог быть только командиром и никем иным), как каланча, возвышалась одетая в такой же сине-черный мундир худая серокожая особа, которая при ближайшем рассмотрении никак не походила на мулатку. Не бывает у мулатов кожи цвета карандашного грифеля, отсвечивающей чуть металлическим оттенком, как не бывает больших голов, размером раза в полтора больше, чем голова обычного человека. Очевидно, что это и была та самая великая и ужасная Ватила Бе, которую германские генералы боялись как живого воплощения Сатаны. В-третьих – около нее стояла ее копия: такая же высокая, худая и большеголовая женщина, только та имела белую кожу с чуть желтоватым оттенком. Одежды на этой персоне были белого цвета и напоминали не мундир, а, скорее, архаичный купальный костюм с рукавами до середины предплечья и штанишками до середины бедра. Костистое лицо этой особы походило на отточенный нож, а глаза смотрели внимательно и оценивающе. Четвертый встречающий резко отличался от прочей честной компании – как своим простецким лицом, так и мундиром большевистского командира с красными комиссарскими звездами на рукавах. Его присутствие здесь говорило о том, что командование инопланетного корабля проводит переговоры с ведома и при полном одобрении доброго дядюшки Джо.

При этом над головами встречающих во всем своем ужасном великолепии красовался герб пришельцев – золотой двуглавый орел на алом фоне, озаряемый лучами красной пятиконечной звезды. Разглядев это изображение, Гопкинс даже на мгновение сбился с шага. Как и Черчилль, он сразу вспомнил, где уже видел подобный герб. Византийская Империя, Восточный Рим, истинная цитадель культуры и христианства, в то время как вся западная Европа пала в хаос Темных Веков… Эта империя самым непосредственным образом восприняла слова Христа о том, что нет ни эллина, ни иудея, и делила людей только на два сорта: своих, правоверных христиан (которых они называли ромеями) и чужих, то есть варваров. Будь предан империи, разделяй ее ценности, сражайся и трудись ей во славу – и никого не будет интересовать, кем были твои предки и из какой части света они прибыли. Когда-то, еще на заре своей истории, американцам удалось избавиться от опеки британской империи, – и вот теперь за ними снова пришли, на этот раз из неведомых глубин Вселенной… От этой угрозы просто так уже не отделаться; два океана теперь защищают Америку не лучше, чем лист бумаги со множеством подписей и печатей защищает от пули, выпущенной из томми-гана[14].

Впрочем, официальный церемониал был краток. Невидимый оркестр, чтобы сделать приятное гостю, сыграл американский гимн, после чего «герольд» громким голосом поименно представил Гопкинсу весь комитет по встрече. «Джентльмен в мундире» действительно оказался командиром корабля кэптеном Малининым, Ватила Бе оказалась сама собой, белая девица с костистым лицом была отрекомендована как старший социоинженер с испанским именем Малинче Евксина, а «комиссар» и в самом деле представлял на этом космическом корабле интересы господина Сталина. Из факта его присутствия на этой встрече Гопкинс сделал вывод, что большевистский вождь полностью в курсе этих переговоров и никаких закулисных договоренностей с пришельцами достигнуть не удастся, на что бы там ни рассчитывал президент Рузвельт.

И на этом все… Официальная часть закончилась, дальше были только сами переговоры, проходящие в небольшой ярко освещенной комнате за круглым столом. Никаких окон с пейзажами окружающего космоса и прочих отвлекающих факторов там не имелось. Только герб пришельцев над тем местом, где сидел командир, и больше никаких украшений. Гопкинс подозревал, что обычно это помещение использовалось для совещаний командира со старшими офицерами корабля. По крайней мере, и мистер Малинин, и Ватила Бе, и Малинче Евксина привычно заняли за столом свои места, а «комиссар», который явно присутствовал на корабле недавно, при этом несколько замешкался, чем выдал свою неопытность.

Но самое интересное случилось позже. Когда все расселись, воздух за спиной командира, в углу, слева от герба, замерцал, и в нем появилось изображение еще одного подтянутого молодцеватого флотского офицера в летах. Гопкинс, не ожидавший подобного «фокуса», несколько оторопел, не в силах отвести взгляд от нового участника собрания, появление которого буквально из ниоткуда выглядело чистым колдовством.

– Это Ипатий, – на хорошем английском языке с оксфордким акцентом[15] небрежно пояснил кэптен Малинин, – искусственный интеллект нашего крейсера. В одном лице он представляет собой библиотеку, справочно-статистическую службу и устройство, которое быстро и с большой точностью делает прогноз развития той или иной ситуации…

– Так он… не живой? – ошарашенно спросил Гопкинс.

– Ну как вам сказать, мистер Гопкинс, – уклончиво ответил кэптен Малинин, – в каком-то смысле да, Ипатий действительно неживой, но в то же время вполне можно утверждать, что он живее всех живых. Его мышление вполне самостоятельно, и только отсутствие некоторых сугубо человеческих реакций не позволяет нам считать его полноправным членом экипажа.

– Я тут что-то вроде хорошо вышколенного британского дворецкого, – усмехнулась голограмма Ипатия, – доверенный слуга, который говорит хозяину всю правду в глаза, и почти член семьи, но в то же время являюсь лицом подчиненным. Мой разум сух и беспристрастен, но мне неведомы обычные человеческие чувства: любовь, страх и ненависть; я всего лишь решаю задачки из учебника и поэтому легко могу перейти ту грань, которая отделяет дозволенное от недозволенного. Если бы американский вопрос довелось решать мне, то исходя из того, что я знаю о вашей стране, я бы просто приказал стереть ее в мелкодисперсную пыль и поставил бы наконец точку в этой истории. Карфаген, то есть Вашингтон, должен быть разрушен. Но мое командование считает, что это не их метод, поэтому и плетет сейчас тут с вами кружева дипломатии. Впрочем, если эта деятельность окажется неудачной и мы с вами не договоримся, то без гнева и пристрастия в дело пойдет мой первоначальный план, ибо двум империям на одной планете не ужиться.

– Да, – подтвердил совершенно обескураженному Гопкинсу улыбающийся кэптен Малинин, – Ипатий прав. Мы не хотим решать вопрос радикально, тем более что почетная капитуляция побежденных, с точки зрения нашей имперской этики, даже приемлемее чистой военной победы. Более того, для нас это самый обычный путь завершения конфликта, и мы всегда рассматриваем наших сегодняшних противников как будущих подданных и граждан. Ведь при таком развитии событий погибает меньше разумных живых существ и разрушается меньше материальных ценностей. И лучше всего, если побежденная сторона осознает неизбежность своего поражения еще до того, как прозвучит первый выстрел.

– Это ультиматум, мистер Малинин? – спросил Гопкинс, ни на минуту не усомнившийся в реальности угрозы.

– Нет, мистер Гопкинс, – покачал тот головой, – пока что это только деловое предложение, лучшее из всех возможных, ибо дальше условия для вас будут лишь ухудшаться. Но к тому моменту как у Империи непосредственно дойдут руки до вашей Америки, у нас останется только одно предложение к ее руководству: «сдавайся или умри».

– Хорошо, мистер Малинин, – кивнул Гопкинс, – я готов выслушать ваше «деловое предложение», только сначала скажите, обладают ли полным набором человеческих реакций вот эти леди, которые сидят за одним с нами столом? А то, – по крайней мере, о мисс Ватиле, – я слышал, что она чрезвычайно кровожадна и безжалостна к побежденным врагам…

– Для эйджел, – с назидательным видом произнес кэптен Малинин, – значение имеют только члены их клана, под которыми присутствующие тут мисс Ватила Бе и мисс Малинче Евксина подразумевают граждан и подданных Империи. В рамках этой парадигмы они вполне гуманны и человечны. Благополучие остальных их совершенно не касается, и в случае если вы решитесь вести войну против Империи, они будут действовать исключительно из принципа «Если враг не сдается, то его уничтожают».

– Так и есть, – подтвердила означенная леди слова командира, – положение войск страны Эс-Эс-Эс-Эр в Приграничном сражении было и без того достаточно плохо, чтобы портить его различными реверансами в отношении вероломно напавших на них войск страны Германия. Это было тем более важно, поскольку Основная Директива приравняла войска страны Эс-Эс-Эс-Эр к имперским войскам, а мы своих в беде никогда не бросаем и мстим за них со всей своей темноэйджеловской изобретательностью. Не становитесь нашим врагом, мистер Гопкинс, и тогда вам не придется узнать, что такое наша ярость…

– Ну хорошо, леди и джентльмены… – нервно сглотнув, медленно произнес тот, – я вас понял, но теперь давайте послушаем, какие у вас есть конструктивные предложения…

– Не подлежит сомнению, – сказал кэптен Малинин, – что вся Земля должна стать планетой-метрополией новой Русской Галактической Империи. Несомненно и то, что эта империя будет иметь социалистический, почти коммунистический характер. Частный капитал, занимающий сейчас доминирующие позиции в вашей политике и экономике, должен будет отойти на второй план, но мы никоим образом не ставим перед собой задачу его полного уничтожения, в том числе и насильственным путем. Есть такие области человеческой деятельности, где он не только полезен, но и прямо необходим.

– А также совершенно точно и то, – подхватила слова командира Малинче Евксина, – что только страна Эс-Эс-Эс-Эр подвергнется при этом минимальной социальной трансформации, ибо она на девяносто процентов вписывается в базовую имперскую модель. Остальные национально-государственные элементы вашей внутрипланетной племенной мозаики будут либо уничтожены, либо подвергнутся самой глубокой структурной перестройке.

– Исходя из этого, – снова произнес командир имперского крейсера, – на переходной период мы можем предложить вам широкую автономию, которая будет постепенно уменьшаться по мере проведения трансформационных мероприятий. Но самое главное – за пределами собственных границ вы не должны проявлять никакой политической или военной активности. Никакой, мистер Гопкинс!

– Ваше государство, – добавила Малинче Евксина, – зиждется на безудержной алчности одного процента вашего населения, так называемых «хозяев жизни», и вере в личный успех всех остальных, которые бегут за этим призраком, как осел из басни – за подгнившей морковкой. Ради достижения этого самого успеха ваши люди готовы обманывать, грабить и убивать, а это совершенно неприемлемо. К тому моменту как ваша Земля превратится в имперскую планету-метрополию, вся эта скверна должна быть вычищена с ее лица. Что касается вашего высшего класса, то совсем немногие его представители лишатся всего вместе с собственными головами. Другим, если они поделятся с государством своей собственностью и капиталами, будет позволено владеть оставшимся на вполне законном основании. Что касается среднего и малого, как у вас говорят, бизнеса, то для его представителей ситуация не изменится, а скорее, даже улучшится. Улучшится она и для тех, кто зарабатывает на жизнь наемным трудом. Эти люди обретут не только политические, но и экономические права. Право на достойно оплачиваемый полезный труд, право на всеобщее бесплатное образование, право на такое же бесплатное медицинское обслуживание, и другие права, которые они до сих пор не имели…

– Вот тут, – сказал кэптен Малинин, толкая в сторону Гопкинса небольшую книжечку карманного формата, – наши основные предложения. Берите, берите, это вам. Эти законы ваш Конгресс должен принять в самое ближайшее время. Если он откажется, то мы для начала объявим войну не вашему государству и народу, а вашим конгрессменам и той части ваших «хозяев жизни», которые будут замечены в оказании сопротивления нашим преобразованиям. Численность таких людей крайне невелика и нас не затруднит сделать так, чтобы они прекратили существовать. Но поскольку с наскока такие вопросы не решаются, то сейчас вас отведут в выделенную для вашего размещения каюту и оставят в покое на сутки на изучения сего документа. В течение этого времени вам по первому требованию предоставят возможность связаться с вашим шефом и передать ему наши предложения вместе со своими соображениями. И ровно через сутки мы с вами встретимся в этой же комнате для того, чтобы окончательно решить ваш американский вопрос.

Там же, пять минут спустя, все те же, но только без Гопкинса.

– Ну вот и все, товарищи, – сказал каперанг Малинин, усилием воли сгоняя с лица маску старого британского джентльмена, – нагнали мы страху на представителя мистера Рузвельта. Теперь остается только ждать, сработает это или нет.

– Разумеется, так или иначе это сработает, – уверенно ответила Малинче Евксина, – народ янки не столько воинственен, сколько алчен, и при столкновении с превосходящей силой скорее предпочтет уклониться от столкновения, чем вступит в схватку.

– Позвольте с вами не согласиться, коллега, – покачала головой Ватила Бе, – хоть я и не искушена в социоинженерии так, как вы, но имею диплом доктора социотектоники пятого уровня, ибо без этого невозможно занять должность главного тактика… иначе я бы не могла высчитывать устойчивость в бою своих и вражеских войск.

– И в чем же вы со мной не согласны, коллега? – спросила Малинче Евксина. – Неужто вы думаете, что народ янки яростно кинется сражаться с нами за право господствующего класса на безудержную алчность и грабеж?

– Нет, – ответила Ватила Бе, – не кинется, но останется недоволен переменами, что в будущем неминуемо обещает нам целую череду спонтанных мятежей.

Малинче Евксина несколько самодовольно ухмыльнулась.

– Вы ошибаетесь, коллега, – ответила она, – народ янки не представляет собой монолитной массы, а разбит на индивидуальности-песчинки, поэтому обычные постулаты социотектоники к нему просто неприменимы. По сравнению с ними даже англы Франконии являют собой пример самоорганизации и солидарности. Чтобы подвигнуть эту аморфную массу на какое-то движение, необходимы титанические усилия со стороны нынешних правящих кругов, а мы, как раз в первую очередь, предпримем все меры для того, чтобы лишить ее влияния и пропагандистского потенциала. Ветер перемен выдует песок из-под фундамента американского образа жизни – и тот рухнет, лишенный опоры. Если соглашение будет подписано и вступит в силу, то у народа янки уже не будет пути назад. Это обещаю вам я, старший социоинженер Малинче Евксина. Предварительные расчеты обещают на девяносто девять процентов вероятность успеха. А вот если их правящие круги заартачатся, тогда настанет ваше время, уважаемая коллега. Надеюсь, вы сумеете оторвать несколько сотен голов, не повредив основной массе янки?

Ватила Бе хотела что-то ответить, но ее прервал каперанг Малинин.

– Хватит, товарищи, – сказал он, – не о том мы сейчас говорим. Вам, Ватила Ивановна, я хотел бы напомнить, что прямая военная операция против Соединенных Штатов Америки для нас крайне нежелательна, как и прямая оккупация страны с чуждой нам социокультурной доминантой и населением в сто тридцать миллионов человек. Нам нужен их промышленный потенциал, сельское хозяйство и людские ресурсы, но не нужна большая часть их элиты. А еще больше нам не нужна война и тотальное разрушение по методу милейшего Ипатия, ибо все это отнимет у нас слишком много времени и ресурсов. Но хуже всего то, что такой образ действий отравит нашу будущую Империю долговременным ядом, и будущие поколения императоров, социоинженеров и тактиков – изящным военно-дипломатическим ходам они будут предпочитать тяжелую дубину неограниченного насилия. Но это не наш метод, а посему операции по относительно мирной инверсии и присоединению страны США нет разумной альтернативы – и именно это вы должны зарубить на своем носу. Теперь о вас, товарищ Малинче. Вы сами сказали, что задача перед нами стоит нетривиальная. Мы не клан светлых эйджел собираемся инвертировать, и не планету хумансов с искусственно заниженным уровнем цивилизованности. Так отнеситесь же к порученному вам делу со всей своей светлоэйджеловской серьезностью. Правящие круги страны Соединенные Штаты тоже неоднородны, и чем больше полезного элемента из их рядов вы привлечете на нашу сторону, тем мягче и безболезненнее пройдет инверсия. Не забывайте о том, что вы эйджел, а значит, вас не должны пугать пятьдесят или семьдесят лет, которые потребуются для того, чтобы окончательно завершить поглощение этой территории… Главное, чтобы прямо сейчас эта страна прекратила строить свои козни и рваться к мировому господству…

– Погодите, товарищ Малинин, – неожиданно спросил бригадный комиссар Щукин, – как Американские Соединенные Штаты могут рваться к мировому господству, если по факту они следуют изоляционистской доктрине Монро?

– Товарищ Щукин, – вместо каперанга Малинина ответил Ипатий, – Соединенные Штаты Америки выросли из своей доктрины Монро так же, как взрослый мужчина вырастает из детских коротких штанишек. Продолжение курса на самоизоляцию американского государства в то время, когда Советский Союз и Германия на полях сражений решают, кто из них будет будущим мировым гегемоном, грозит мировой плутократии необратимым геополитическим поражением. Если Америка так и останется в своих границах, то победитель европейской войны, зализав раны и объединив в своих руках промышленную мощь и сырьевые ресурсы всей Евразии, соберется с силами и раздавит Соединенные Штаты Америки в тончайший блин. И так было бы даже без нашего пришествия, – вопрос этот объективный и не зависящий от состава игроков. Этот мир созрел для создания глобальной империи, и с этим ничего поделать нельзя. Этого не понимают дуболомы в американском Конгрессе, взявшие курс на сохранение Доктрины Монро, ибо им кажется, что они сумеют отсидеться за двумя океанами, но президент Рузвельт – очень умный мерзавец, и до недавних пор он был готов на все, лишь бы втравить свое государство в уже идущую мировую войну.

– Погодите, товарищ Ипатий, – вздохнул Щукин, – у меня к вам два вопроса. Во-первых – почему вы не учитываете, что в европейской войне участвуют не два, а три игрока? Великобритания – это достаточно мощное буржуазное государство, способное даже в одиночку противостоять поползновениям Гитлера на западном направлении. Во-вторых – почему вы сказали, что президент Рузвельт лишь до недавних пор был готов на все, чтобы втравить Соединенные Штаты в мировую войну? А сейчас он, стало быть, такое желание утратил? И вообще, как это могло бы ему удастся, если Конгресс будет против объявления войны хоть Советскому Союзу, хоть Германии?

– Это уже не два, это целых четыре вопроса, – вздохнул Ипатий и махнул призрачной рукой. – Ну ладно, товарищ Щукин, давайте объясню по порядку. Во-первых, касательно Великобритании. Это государство к настоящему моменту полностью выдохлось и представляет собой лишь пустую оболочку прежней Британской империи. Огромные колониальные владения, самые протяженные морские коммуникации и совершенно исчерпанные возможности для того, чтобы удержать все это под контролем. В первую очередь в Великобритании закончились люди. Черчилль еще хорохорится, но маленькие острова просто не в состоянии дать количество солдат и моряков, необходимое для битвы за Мировое Господство, и при этом обеспечить нужное количество рабочих для нужд тыла. Канадцы, новозеландцы и австралийцы еще сражаются за Британию, но уже не чувствуют себя ее частью, утратив живую связь с землей своих предков. Великобритания сейчас не сила, а всего лишь корм. Старший союзник, каким собирается стать Америка, окончательно подомнет ее под себя, превратив сначала в младшего партнера, а потом в вассала. Именно на эту возможность нацелился Рузвельт, собравшийся поглотить и переварить свою потерявшую силы бывшую метрополию. Если Америка остается на своей стороне океана, то Британия неизменно попадает под удар победителя европейской схватки. Теперь, когда в игре участвует наш крейсер, это тем более очевидно, поскольку ваша страна Эс-Эс-Эс-Эр с нашей помощью уже через небольшое время победит страну Германия и превратится в могучую Советскую Империю, противостоять которой страна Британия долго не сможет. На этом ее история целиком закончится – без длинного периода увядания и прозябания, который описан в Синей Книге. По этой же причине, в силу нашего тут присутствия, господин Рузвельт передумал втравливать в войну Соединенные Государства Америки. Сделать это было просто. Сначала – дипломатические и военные меры, раздражающие Японскую Империю и Третий Рейх (якобы нейтралитет, больше похожий на издевательское третирование), а потом – полное эмбарго на торговлю я Японией нефтью и нефтепродуктами. И тут неважен был повод. Главное – поставить заведомо более слабую страну в такое положение, когда она не увидит другого выхода, кроме нападения на своего обидчика, пусть даже это нападение будет грозить ей неминуемым разгромом. То есть страна Япония (а речь идет именно о ней) сама должна была бы выпустить из клетки своего убийцу. Но случилось так, что на орбите этой планеты появился наш крейсер, а ваша война со страной Германия с нашей помощью пошла по непредсказуемому сценарию. И с этого момента у господина Рузвельта и поддерживающих его промышленных кругов, которые в войне видели способ в разы увеличить свои финансовые обороты, появились сомнения по поводу того, надо ли вообще вступать в эту бойню с непредсказуемым набором союзников и противников. Ведь так можно и потери в войне понести, и не выиграть никаких геополитических преимуществ. Осознав этот факт, господин Рузвельт изменил свою политику в отношении страны Япония и попытался подтолкнуть ее к нападению на страну Эс-Эс-Эс-Эр. Когда у него не получилось и это, он решил, что мы уже договорились со страной Япония, и что это для его страны будет наихудший вариант. Тут, как говорится, ему стало уже не до добычи, лишь бы выжить. И он всеми силами стал искать контакта с нашим крейсером…

– А нам, – резюмировал каперанг Малинин, – для того, чтобы вступить в большую игру с кланами эйджел, на этой планете будет остро необходим каждый завод и электростанция, каждый квалифицированный рабочий и инженер, каждый ученый-исследователь. Путь, который нам предстоит пройти, огромен, и никакой сверхсилы, способной устрашить Кланы – подобно тому, как их устрашал «Несокрушимый» императора Шевцова – в нашем распоряжении нет. И, кроме всего прочего, у нас нет никакого выбора: или мы победим Кланы, или они, несмотря на Запрет, придут и уничтожат человеческую цивилизацию.

Тут неожиданно заговорила Малинче Евксина.

– Зато у нас имеется то, – сказала она, – чего не было у императора Шевцова. У него было лишь несколько тысяч русских колонистов, обитателей технически развитого мира, а у нас будут два миллиарда жителей планеты Земля, из которых пятьсот миллионов – в промышленно развитых странах, и из них около ста миллионов одних только русских. Это огромная сила, которая позволит нам совершить стремительный технологический рывок, развить мощную промышленность и показать Кланам, где зимуют раки и прочие земноводные…

– Это очень хорошо, товарищи, – сухо сказала Ватила Бе, глянув на запищавший коммуникатор, – но мне пора к тактическому планшету. Не хотелось бы пропустить самое интересное. До начала решающей операции в войне с дейчами времени осталось совсем немного…

Тогда же и почти там же, разведывательно-ударный крейсер «Полярный Лис», каюта, отведенная спецпосланнику президента Рузвельта Гарри Гопкинсу.

Несмотря на то, что все в этой каюте явно предназначалось для обычных людей, а не для существ, подобных Ватиле Бе или Малинче Евксине, Гарри Гопкинса не оставляло ощущение ее чуждости. Впрочем, и сама ситуация, в которой он оказался, также вызывала у него ощущение нереальной фантасмагории. Еще несколько часов назад он беседовал с Фрэнки в Белом Доме – и вот он уже на борту крейсера пришельцев… то ли почетный пленник, то ли посол в столице вражеской державы. Наскоро пролистав книжечку, в которой были изложены предложения пришельцев, Гопкинс отложил ее в сторону и задумался.

Чтобы там ни говорил мистер Малинин, это был ультиматум, не оставляющий американской стороне никакой возможности для маневра. И в то же время помимо кнута в этих предложениях были предусмотрены и пряники. Пришельцы не были столь оголтелыми борцами с частной собственностью, как русские большевики, и большинству мелких и средних бизнесменов их предложения должны были понравиться, а фермеры и наемные работники и вовсе должны быть от них в восторге. Право на полезный и оплачиваемый труд, право на бесплатное медицинское обеспечение, право на бесплатное образование вплоть до высшего, право на государственную помощь в случае стихийных бедствий или тяжелых болезней… Все прелести большевистского социализма без самого большевизма.

Но на этом сладкое в имперских предложениях заканчивалось, и начинались пункты горькие как хина. Соединенные штаты прекращали свое существование как независимое государство, превращаясь в автономную территориальную единицу в составе Империи. На первых порах американскому правительству предстояло разоружить свои армию и флот, а действующих военнослужащих направить для прохождения службы в имперских вооруженных силах на общих основаниях. Потом следовало ввести единую имперскую валюту, главенство имперских законов над американскими и свободу действий для имперских специальных служб на территории бывших Соединенных Штатов. Богатейшие люди Америки (тот самый один процент, владеющий девяноста процентами всех американских богатств) должен был отдать в государственные фонды от половины до двух третей своего состояния. Частные банки попадут под контроль государства, а федеральная резервная система (частная лавочка, наделенная государственными функциями) прекратит свое существование, передав свои полномочия имперскому центральному банку.

И если не принять эти условия, то начнется война… Война не с американским народом, против существования которого пришельцы ничего не имеют, а война с нынешними хозяевами Америки. Точечные бомбовые удары и истребление непокорных хозяев жизни, начиная с самых жирных, глупых и самодовольных. Мол, деньги есть – и ничего больше не надо. И все это под бурные аплодисменты плебса. Пусть каждый подсобный рабочий или мелкий клерк тоже мечтает разбогатеть, но тех, кто уже богат, не любит никто. А истреблять пришельцы умеют – германцы тому свидетели. Лучшая армия Европы, новенькая и хрустящая, всего за месяц ожесточенных боев была истрепана до состояния половой тряпки. При этом достаточно вспомнить бомбовый удар пришельцев по Берлину – точный и смертельно беспощадный. Что будет делать Америка, если в один прекрасный момент бомбы упадут на Капитолий, похоронив под руинами всех сенаторов и конгрессменов? Что будут делать Старые Семьи, если пришельцы начнут истреблять их, добиваясь безоговорочной капитуляции? Или признай главенство Империи, склони перед ней свою выю и отдай ей свой капитал, жизнь и талант, или просто умри… третьего не дано. То есть дано, но только не для владельцев заводов, газет, пароходов, ибо имеющие капитал находятся на особом счету.

Но самая горькая пощечина в том, кого пришельцы выбрали этому миру в Верховные Владыки. Императором, хозяином всего сущего, а также жизни и смерти каждого на Земле станет непостижимый кремлевский горец дядя Джо! Он и без всяких пришельцев из Галактики поставил перед собой немыслимую, просто невозможную, задачу построения социально-справедливого строя в отдельно взятой стране – и шел к этой цели с тем упрямством и неутомимой силой, на которую способен только русский медведь. А тут еще и пришельцы… Нет, это решение должен принимать только Фрэнки… Необходимо связаться с ним, как то обещали пришельцы, и получить ответ: готов он пойти на такие условия или нынешний американский политический класс (и их с Фрэнки в том числе) ждет война на уничтожение.

Часть 11

2 сентября 1941 года, 04:00 мск. Околоземная орбита, высота 400 км, разведывательно-ударный крейсер «Полярный Лис», тактический командный центр.

Здесь, в тактическом командном центре, где царила вечная невесомость, Ватила Бе парила над голографическим изображением поля битвы подобно древней богине Кали, чувствуя себя в стихии войны как рыба в воде. Во время атаки на Акило-За все было так просто и примитивно, что у нее не возникло необходимости актировать тактический планшет в полном объеме. Хватало и обычного проводного интерфейса вкупе с развитым темноэйджеловским пространственным воображением. В полной мере система тактического управления войсками заработала только здесь, когда с ее помощью Ватила терзала вторгшийся на территорию страны Эс-Эс-Эс-Эр вермахт, а в особенности группу армий «Центр». А как же иначе истребители и бомбардировщики «Полярного Лиса» могли неизменно оказываться в нужном месте и в нужное время? Иногда Ватилу Бе подменяли тактик-лейтенанты – например, тогда, когда она локализовала и доставляла в Минск генерал-майора Рокоссовского. Это один из немногих хумансов, соединяющих талант командующего с талантом тактика, и единственный, который сумел зацепить в ней глубоко скрытые человеческие струны души. Не просто партнер в работе, с которым легко и приятно иметь дело и одновременно элитный самец-производитель, сумевший зачать в ней сына, но еще и тот, при мысли о котором у нее теплеет душа, а из груди рвется нежный вздох. Ватила и не подозревала, что однажды она попадет в подобное положение. Наверное, это память об отце, который в ходе семейного воспитания привил ей значительно больше человеческих черт, чем принято было считать.

И вот теперь ее любимый находился внизу, в самом эпицентре развертывающейся военной бури, а она парила над ним подобно ангелу-хранителю. Поскольку в заговор инверсии была посвящена только самая верхушка германского генералитета, несколькими этажами ниже, на уровне корпусов, дивизий и полков, наступление должно было быть самым настоящим. Но здесь дейчам будет, как говорится, не тут. Ватила Бе встряхнула кистями рук – и с кончиков ее пальцев вниз брызнули капли огня. Ровно за тридцать минут до начала германской артподготовки, в предутренних сумерках, под покровом уходящей тьмы германские саперные и штурмовые роты начали выдвигаться на правый берег Днепра для того, чтобы одним рывком преодолеть сотню метров водного пространства. И именно в этот момент на левом берегу в нескольких километрах от переднего края вдруг загрохотала советская артиллерия. Ночь, разорванная в клочья вспышками выстрелов и сполохами разрывов, сразу превратилась в день, а сокрушающая ярость русского бога войны показала противнику, что об утраченном эффекте внезапности он теперь может только мечтать. Были и более осязаемые потери. Особенно сильно пострадали вышедшие вперед штурмовые группы и их переправочные средства, которые под прикрытием артподготовки должны были вплотную приблизиться к русскому берегу. Деревянные лодки оказались разбиты в щепу, надувные – разорваны в клочья, а солдаты либо отправились в госпиталь, либо уже гурьбой теснились в приемной Святого Петра.

Но это было только начало. Германская артиллерия, на первых порах испытывающая недостаток «ласки», немедленно ожила и, будучи не в силах докинуть свои снаряды до большевистских батарей[16], следуя первоначальному плану обрушила огонь на окопы, занятые советскими стрелковыми частями. Еще один дирижерский взмах руки Ватилы Бе – и на планшетах командиров советских артиллерийских дивизионов и полков, ведущих сейчас контрартподготовку, высветились новые цели. Все это настолько же превосходило учиненное Жуковым в нашем прошлом в канун Курской дуги, насколько живой оркестр превосходит шарманку. Теперь артиллерия Красной Армии не просто мочила по заранее намеченным площадям, – нет, она вела стрельбу по целям, которые ясно наблюдались разведывательными средствами «Полярного Лиса», и в случае необходимости с легкостью переносила огонь с одного объекта на другой.

Несколько мгновений спустя шквал огня и металла, только что бушевавший на вражеских передовых позициях, неожиданно стих – и тяжелые, налитые тротилом, «подарки» принялись чертить крутые траектории в сторону оживших германских батарей. Краем сознания Ватила пожалела, что артиллерия РККА не имеет на вооружении плазменных боеприпасов. Требования к плотности огня тогда можно было бы снизить на порядок или даже больше. Впрочем, подавив активность германских батарей, советская артиллерия вернулась к передовым позициям противника у уреза воды и отсыпала очередную порцию «гостинцев» ожившей было пехоте. Чтобы та, так сказать, не забывалась…

В районе занятой советскими войсками Орши и севернее, в коридоре шириной около двадцати километров между излучиной Днепра и кромкой заболоченного леса, картина была несколько иной. Там к передовым рубежам подтягивались не пехота и саперы, а части сорок первого, пятьдесят седьмого и двадцать четвертого мотокорпусов под общим командованием генерала Гота, которые ударами севернее и южнее этого города должны были взломать оборону РККА. Сорок первый и пятьдесят седьмой мотокорпуса должны будут прорвать фронт севернее Орши, а двадцать четвертый корпус[17] – нанести удар южнее этого города и, прорвав фронт, с ходу форсировать реку Днепр. Дальше, согласно плану, утвержденному в ставке Гитлера, наступлению на этом участке фронта предстояло развиваться вдоль обоих берегов Днепра по направлению к Смоленску. При этом Гальдер и Йодль старались не думать о том, что случится тогда, когда основные ударные силы группы армий «Центр» втиснутся в глубокую и узкую щель между большевистскими армиями, не имея возможности опрокинуть вражеский фронт в целом; Кейтель же не умел думать изначально, являясь всего лишь говорящей головой Гитлера (Прозвище Лакейтель, данное ему коллегами-генералами, говорит о многом). Ну а Гальдер, когда получит донесение о том, какое начало оказалось у операции «Звездопад», напишет в своем знаменитом дневнике: «Это начало конца…».

Но именно там, под Оршей, советское командование сосредоточило все восемь экспериментальных батарей реактивной артиллерии (тогда еще не получивших наименование гвардейских), и по танковым дивизиям вермахта, вышедшим на исходные позиции, ударили еще совсем не знаменитые «катюши» (дело под Борисовым, где они с успехом дебютировали в роли жупела для вермахта, было сейчас не в счет). Локальная операция с весьма небольшим (в масштабах всего вермахта) количеством пострадавших и свидетелей со стороны бойцов и командиров РККА. Но теперь было совсем другое дело – масштаб воздействия и количество свидетелей оказалось на порядок больше. И вот в тот момент, когда ужасные сталинские орга́ны[18] завели свою заунывную песню, а по темному небу понеслись косматые капли огня, немецким танкистам небо в буквальном смысле показалось с овчинку.

Впрочем, от этого огневого удара в основном пострадали лишь сосредоточенные вместе с танками панцергренадеры. Легкие осколки эресов, даже на сверхзвуковой скорости были не в состоянии пробить не только лобовую, но и бортовую броню «троек» и «четверок», а «вьючить» на машины канистры с бензином перед прорывом линии обороны не придет в голову даже самому лихому панцерману. Одна очередь из пулемета даже обычными незажигательными пулями, которые дырявят канистры и высекают из брони искры – и экипажу панцера готов хороший погребальный костер. Поэтому при обстреле сталинскими органами пострадали в основном бронетранспортеры, грузовики, ну и «двойки» с «единичками», считающиеся разведывательными машинами. Да и год сейчас был не сорок четвертый – установок, прогулявшихся по немецким ударным бронированным кулакам полными пакетами, было несколько десятков, а не несколько тысяч. Впрочем, поскольку германская артиллерия оказалась связана в контрбатарейной борьбе гаубичными артполками РГК, реактивные установки еще два раза выходили на «бис», радуя поклонников своего таланта протяжными и громкими ариями.

Но даже после того, как реактивные установки, расстреляв три боекомплекта, сошли со сцены, сражение далеко еще не закончилось. Они только бросили врагу перчатку, все самое интересное было еще впереди. Правда, ни о каком немедленном начале наступления не могло быть и речи. Изготовившийся к рывку германский носорог получил палкой по рылу и в недоумении сел на задницу, пытаясь сообразить, что же это все-таки было? К тому же в быстро светлеющем предутреннем небе появились стремительные силуэты «белых демонов» расчерчивающие небеса на звенящих высотах своими инверсионными следами. Подсвеченные восходящим солнцем, эти ярко-розовые перистые линии на темно-синем фоне выглядели даже красиво, но для немецких солдат это послание означало: «фиг вам, господа, а не люфтваффе!». Немецкие самолеты – те, что еще остались в строю – не рискнут подняться в воздух до тех пор, пока там господствуют эти стремительные острокрылые убийцы, а значит, вермахт может проститься с надеждами на воздушную разведку, прикрытие от бомбардировок и поддержку наступления бомбовыми ударами.

Кроме того, с немецкой передовой требовалось убрать раненых, оглашающих окрестности своими воплями, подтянуть резервы, а также постараться исправить ту поврежденную технику, которую вообще можно исправить в полевых условиях в течение нескольких часов. И если потянувшиеся в тыл санитарные колонны советская артиллерия «благородно» игнорировала, то подтягивающиеся в обратном направлении подкрепления то и дело попадали под кратковременные, но очень плотные артналеты, которыми по указаниям Ватилы Бе управлял лично Ипатий. Это именно он передавал на командирские планшеты советским артиллеристам постоянно сменяющие друг друга координаты целей, метеоданные и прочие поправки для стрельбы, а грандиозные способности к вычислениям позволяли искусственному интеллекту крейсера дирижировать огнем артиллерии целого фронта.

Каждый снаряд шел в цель, каждый наносил потери и снижал пробивную силу германских войск. И в то же время на советской стороне за счет роста эффективности количество артиллерии как бы не удесятерилось, и огневого кулака, который советское командование успело стянуть на Смоленское направление для отражения вражеского наступления, вполне хватало для решения всех текущих задач. Это не то что взламывать долговременную оборону, когда после огневого удара на местности остается лунный пейзаж, перемешанные земля, бетон и стальная арматура, через которые с трудом будут пробираться даже тяжелые саперные машины разграждения. Ватила Бе знала, что такая мощь у Красной Армии еще впереди, а сейчас ей требуется управлять сражением при более скромных возможностях. Но так даже интересней – разбить врага силой ума и темноэйджеловской изобретательности, а не паровым катком десятков тысяч крупнокалиберных орудий и тяжкой мощью гусениц тысяч тяжелых танков.

2 сентября 1941 года, 10:00 по Берлину. Третий Рейх, Восточная Пруссия, Ставка Гитлера «Вольфшанце».

Гитлер, конечно, предполагал, что его приказ любой ценой прорываться к Смоленску выглядит как своего рода жест отчаяния, но надеялся на лучшее и ожидал, что проблемы у наступающего вермахта начнутся далеко не сразу. А на самом деле случилось так, что замахнувшуюся руку с ножом перехватили и при этом в пах грабителю прилетел хороший пинок кирзовым сапогом, надолго отбивший у того последние остатки боевого духа. Впрочем, перебесившись и перекусав все ковры в ставке, Гитлер сбросил пар и, отпившись холодной ключевой водой, постарался посмотреть на ситуацию, так сказать, «в общем». Оказалось, что все было не так плохо, как могло показаться на первый взгляд. Потери группы армий «Центр» от артиллерийского контрудара большевиков выглядели не столько серьезными, сколько болезненными. Утрату эффекта внезапности возместить, конечно, не представлялось возможным, но вот общая боеспособность войск от артиллерийской контрподготовки пострадала весьма слабо. Пришельцы и большевики нанесли скорее пощечину, чем нокаутирующий удар.

И все же был один момент, который мог сломать план всей операции. Командующий группы армий «Центр» фельдмаршал фон Клюге сообщал, что в сложившихся условиях считает оборону большевиков, опирающуюся на крупную водную преграду (реку Днепр) неприступной, то есть требующей для прорыва таких жертв, которые лишат такой локальный успех всяческого смысла. В силу этого он требовал разрешения перенести направление основного удара на полосу ответственности третьей танковой группы севернее Орши, где перед наступающими немецкими войсками не имеется серьезных водных преград. Если перебросить под Оршу еще и сорок восьмой мотокорпус, то можно надеяться, что мощным кулаком удастся взломать фронт и продвинуться вглубь советской территории на максимально возможное расстояние.

– Нет, нет и еще раз нет!! – завизжал Гитлер на Франца Гальдера, который и пришел к нему с этим предложением. – Сорок восьмой мотокорпус должен прорвать фронт под Быховым для того, чтобы, повернув на юг, постараться подрезать хорошо укрепленный Бобруйский выступ. Без этого вся операция «Звездопад» лишается смысла! Передайте фон Клюге, чтобы он привел войска в порядок и продолжал атаковать со всей возможной тевтонской яростью. Днепр должен быть форсирован любой ценой на всех намеченных для этого участках, невзирая ни на какое сопротивление большевиков!

В ответ на эту истерику Гальдер только пожал плечами и, не переча ни словом, покинул его ставку. Совсем неподалеку от бункера «Вольфшанце» с теми же условиями маскировки и обороны находился комплекс из сети бункеров «Мауэрвальд», в котором располагалась штаб-квартира Командования Сухопутных Сил, отвечающего за войну на восточном направлении. Там уже все (в том числе сам Гальдер и его подручный генерал-лейтенант Йодль) всё поняли и были солидарны с мнением фельдмаршала фон Клюге о том, что война фактически проиграна и из этого положения требуется искать выход, не доводя дело до затяжного клинча или стремительного и позорного разгрома. А ефрейтор, то есть фюрер, в данной ситуации оказывался побоку. Он не оправдал доверия нации, совершил несколько грубых ошибок, и теперь должен был прекратить свое существование ради того, чтобы жила Германия.

Вслух это, естественно, не говорилось, но Верховное Командование Сухопутных Сил было готово поддержать выступление заговорщиков и подписаться под соглашением об инверсии и присоединения к Империи. Они были прекрасно осведомлены о всей сути предложений командования имперского крейсера и сочли их вполне приемлемыми. Проиграть войну, но остаться во главе германской армии, при этом не попасть под тотальную советизацию, и, самое главное, иметь возможность сорвать зло на еще больших неудачниках – англичанах. Пожалуй, о лучших условиях почетной капитуляции господа германские генералы во главе с Гальдером, Йодлем и Браухичем не могли и мечтать. Теперь требовался только повод, позволяющий обвинить Гитлера и НСДАП врагами германской нации, преднамеренно и бесполезно посылающими немецких парней на убой против превосходящей силы. И этот повод должно было дать неудачное наступление на Смоленском направлении.

2 сентября 1941 года, 19:05 мск. Околоземная орбита, высота 400 км, разведывательно-ударный крейсер «Полярный Лис», тактический командный центр.

Капитан второго ранга ВКФ Русской Галактической Империи и генерал-лейтенант РККА главный тактик крейсера Ватила Бе.

Военная машина дейчей, получив внезапный опережающий огневой удар, оставалась в ступоре целых восемь часов. Все это время гаубичная артиллерия РГК всячески мешала противнику перегруппировывать силы, по мере возможностей внося хаос и замешательство в армейский механизм, и без того уже забуксовавший. Тут песочку в буксы сыпануть, тут ломик в шестеренки вставить, а тут внезапно отключить свет, чтобы тому, кто честно пытается починить это халабуду, было веселее искать на полу раскатившиеся винтики. Но эта дорога была, так сказать, со встречным движением. Германские генералы на уровне от ОКХ до командующих армиями поняли правила игры и честно филонили, больше изображая бурную деятельность для отчета перед своим фюрером, чем действительно предпринимали все возможные меры для того, чтобы подготовить войска для прорыва фронта в условиях, когда противник все знает и от всевидящего ока орбитальной разведки не укрыться ни ночью, ни под маскировочными сетями.

Но вот в полдень, после робкой попытки начать артподготовку уже потрепанной к тому времени артиллерией, войска дейчей наконец вылезли из окопов и под проливным дождем принялись делать то, что, по замыслу их командования, должно было изображать собой попытку прорыва фронта. И тут сказался еще один неприятный сюрприз, подготовленный оппонентам советским командованием. Крупнокалиберные пулеметы ДШК, директивно снятые из системы ПВО, где им было совершенно нечего делать, по причине отсутствия наличия в воздухе люфтваффе с превеликим удовольствием крошили вражеских саперов, в очередной раз попытавшихся соорудить хоть какие-нибудь переправочные средства для форсирования реки. И только энергичная деятельность достаточно больших групп солдат, одетых в мундиры цвета мышиных шкур, навлекала на себя артналет гаубичными осколочно-фугасными снарядами.

Не помогла дейчам и дымовая завеса, которую попытались поставить их саперы. Примерно каждый второй «крупняк» комплектовался имперским универсальным всепогодным прицелом, изготовленным мастерскими «Полярного Лиса», и этим устройствам были полностью безразличны дым, пыль, дождь, туман и обычная темнота. И сидели за «крупняками» бойцы «особого контингента» с боевым опытом, прошедшие мясорубку сражения под Слонимом-Ивацевичами, в том числе отлежавшие свое в госпиталях и не имевшие ни капли жалости к немецко-фашистским захватчикам. А еще им не надо было объяснять, что такое имперские технологии. Так что с дымовой завесой получилось даже «веселее», чем без нее: неожиданный обстрел из ниоткуда, когда сначала откуда-то с «той стороны» гулко грохочет крупнокалиберный пулемет, а потом тяжелые пули начинают рвать на куски саперов, сколачивающих деревянные понтоны для наплавного моста, или пехотинцев, волокущих к воде отобранную у местных рыбачью лодку. И лодке после такого приключения тоже было нехорошо – чаще всего тяжелые пули калибра «двенадцать и семь» просто разбивали ее в щепы.

А взялся этот «особый контингент» вот откуда. Дело в том, что между 4-й и 13-й армиями, прошедшими одинаковое горнило боев как отдельные зафронтовые армейские группы, имелась одна, но весьма серьезная разница. Генерал Рокоссовский являлся военным гением, для которого командование армией было ступенькой в карьере и способом набрать необходимый для роста боевой опыт, поэтому его 13-ю армию после переформирования из минской зафронтовой группы всемерно усиливали спецчастями и пополняли бойцами и командирами с боевым опытом. Но вот генерал Болдин оказался генералом-середняком, для которого командование армией стало его служебным потолком. Поэтому его 4-ю армию тоже пополняли людьми из маршевого пополнения, но при этом постепенно изымали из ее состава боевой костяк, обученный взаимодействию с имперской штурмовой пехотой и егерями, направляя этот контингент для пополнения армий, на которые придется основной вражеский удар. Так как это делалось в течение достаточно длительного времени и предельно аккуратно, то противник ничего не понял. Армия генерала Болдина стала обычной армией, на девяносто девять процентов состоящей из контингента, призванного по мобилизации, а в 10-й, 20-й и 19-й армиях появился костяк бойцов и командиров (в том числе вернувшихся из госпиталей), которые видели в свое жизни такое, что мало не покажется. А это, по расчетам социоинженера Малинче Евксины, должно было в разы увеличить их боевую устойчивость.

Попытка полковых командиров дейчей решать этот вопрос выкатыванием на линию передних траншей монструозных пятнадцатисантиметровых пехотных пушек привела их к очередному конфузу, ибо со второй линии обороны в дело вступили выведенные на прямую наводку батареи зенитных орудий, которые за счет длинного ствола и пологой траектории снаряда переигрывали пехотные пушки дейчей по точности и дальности. Так, у короткоствольной пехотной пушки предельная дальность выстрела равна четырем километрам, а у советской 85-мм зенитки 52-К это максимальная дальность прямой наводки, позволяющая вынести цель с двух-трех снарядов. И этим пушке тоже не были помехой дымовые завесы, туман или темнота. Батареи этих орудий, снятые с местного ПВО, были размещены на самых удобных для переправ местах. В основном эти орудия должны были пресечь попытку танкового прорыва в том случае, если пехоте дейчей все же удастся захватить плацдарм, а саперам навести мост; однако и непосредственная поддержка собственной пехоты также вменялась в прямые обязанности их расчетов.

Впрочем, как только бурная деятельность на немецкой стороне фронта затихала, замолкали и пушки и крупнокалиберные пулеметы Красной армии. Их деятельность должна была всего лишь убедить немецкое командование в том, что не стоит делать глупостей и пытаться форсировать Днепр. Занятие это доступное, но вот его печальный результат определен заранее.

Совсем другая обстановка складывалась на Оршанском и Могилевском плацдармах. Немцы там лезли на советскую оборону азартно и зло, атаки следовали одна за другой, и советская артиллерия, большая часть которой сосредоточилась в районе этих узлов обороны, частыми залпами не успевала накрывать накатывающиеся на советские позиции серые полчища. И если обороняемый десятой армией Могилев атаковала только пехота дейчей (ибо 48-й мотокорпус, ожидая наведения переправ, продолжал сидеть под Быховым), то на позиции 20-й армии под Оршей по обоим ее флангам обрушились таранные танковые удары.

Часто и гулко хлопали зенитные орудия, которых тут оказалось гораздо больше, чем предусматривали первоначальные планы. Кроме того, помимо штатных противотанковых дивизионов стрелковых дивизий и выделенных для этого участка фронта ПТАБр РГК, генерал Лукин выставил на прямую наводку дивизионные легкоартиллерийские полки, оснащенные пушками Ф-22 и УСВ, а также зенитные орудия, прикрывавшие железнодорожный узел Орши. Ну а когда пасовали пушки, на пути у врага вставали бойцы-пехотинцы со связками гранат или коктейлями Молотова. Напоровшись на эту многослойную противотанковую оборону, ярким пламенем горели не только легкие «двойки» и «единички», но и крепколобые «тройки» и «четверки». Потери дейчей были страшными. После нескольких настойчивых атак подступы к траншеям советской пехоты загромоздили обгорелые железные коробки, а землю сплошным ковром устлали тела в серых мундирах солдат вермахта.

И на противоположной стороне фронта тоже не обошлось без тяжелых потерь. Еще совсем недавно полнокровные стрелковые роты и батальоны «усохли» вдвое, а на некоторых участках и втрое. Находящиеся вместе с ними в одной первой линии расчеты сорокапяток понесли еще большие потери. До семидесяти процентов легких противотанковых орудий были уничтожены или серьезно повреждены в бою, погибли или получили тяжелые ранения командиры, наводчики, заряжающие и ездовые. Ватила Бе своей человеческой половиной души жалела каждого погибшего и искалеченного бойца и командира и постаралась сделать все, чтобы как можно больше раненых выжили и вернулись в строй. Дивизионные медсанбаты делали только неотложные операции, по большей части занимаясь сортировкой. С ранениями средней тяжести – в ближний тыловой госпиталь, тяжелых – в глубокий тыл, а тех, кто еще жив, но местная медицина в их отношении бессильна, грузили в шаттлы и отправляли на орбиту к военврачу первого ранга товарищу Иртаз Далер. Таких хоть немного, но было.

И в то же время, как тактик темных эйджел с большим опытом, Ватила Бе понимала, что полноценная инверсия дейчей и быстрое завершение этой никому не нужной войны невозможны без этого ожесточенного сражения. Эта схватка не на жизнь, а на смерть окончательно выветрит из глупых белокурых голов представление о русских как о недочеловеках, поселив там взамен священный ужас перед непобедимым русским солдатом, которого можно убить, но не победить. И этот ужас должен поселиться не только в душах дейчей, но и у прочих народов, которым еще предстоит проникнуться почтением перед величием имперской идеи. Это и была настоящая битва за инициативу, после которой овеянные неувядаемой славой полки будут одерживать победы без единого выстрела, одним только фактом своего существования.

Особенно тяжелое положение, как и ожидалось, сложилось на правом фланге армии, в полосе ответственности шестьдесят девятого стрелкового корпуса, которую вдоль шоссе Минск-Москва атаковали сразу два моторизованных корпуса дейчей. Если атаки двадцать четвертого моторизованного корпуса на левом фланге двадцатой армии были отбиты с большими потерями для противника (не помогли врагу «подводные» танки и прочие ухищрения сумрачного тевтонского гения), то правый фланг внушал генералу Лукину серьезные опасения. Если противник, вдобавок к пятьдесят седьмому и сорок первому мотокорпусам, перебросит туда изрядно потрепанные остатки двадцать четвертого и почти не тронутый сорок восьмой мотокорпуса, то, несмотря ни на какое мужество советских бойцов и командиров, сдержать германский натиск будет невозможно.

Все было бы так плохо, если бы такая ситуация не была спрогнозирована и подготовлена заранее. Дыра, которая непременно откроется на правом фланге армии, поведет прорвавшиеся германские подвижные соединения не к свободе чистого прорыва, а в узкую как кишка западню, в конце которой их ждет яма с кольями и неизбежный позор капитуляции. Ведь с ходу, без артиллерии и тылов, прорвавшаяся группировка дейчей не сможет сломать оборону 16-й, 24-й, 28-й и 30-й армий, позиции которых составляют стенки и дно «мешка», при том, что его горловину, ведущую к спасению, перевяжет 13-я армия (на настоящий момент лучшее соединение РККА). И вот тогда, хотят этого командующие дейчей или нет, ситуация придет к своему логическому завершению. Поэтому генерал Лукин отдал командиру 69-го стрелкового корпуса генерал-майору Могилевчику следующий приказ: ночью, после того как противник прекратит атаки, основными силами скрытно отойти на позиции, прикрывающие Оршу с севера, и сомкнуться правым флангом с левым флангом тринадцатой армии генерал-лейтенанта Рокоссовского, оставив на прежних позициях лишь демонстрационные заслоны.

Что касается крайне правого фланга Смоленской битвы, то там постепенно разгоралось сражение за Витебск, в который мертвой хваткой вцепилась 19-я армия генерала Лелюшенко, а 9-я армия дейчей под командой генерала Штрауса пыталась выпихнуть ее из этого древнего города. Дело в том, что проливные дожди, которые шли несколько последних дней, изрядно напитали окрестные болотистые леса влагой, так что все попытки обходных маневров вязли в непроходимой местности. При этом единственная дорога, необходимая для снабжения частей девятой армии, на протяжении почти сорока километров проходит вдоль русла Западной Двины, за которой находятся позиции советских войск, регулярно обстреливавших транспортные колонны дивизионной и даже полковой артиллерией. Естественно, что в таких условиях штурм шел ни шатко ни валко и генерал Штраус старался не столько поскорее взять Витебск, сколько понести при этом как можно меньшие потери.

2 сентября 1941 года, 22:00 по Берлину. Третий Рейх, Восточная Пруссия, Ставка ОКХ «Мауэрвальд».

Будучи проинформирован о том, что пришельцы с космического крейсера вступили в переговоры с группой генералов по поводу инверсии и присоединения к Империи, где немцам предстоит занять второе почетное место после русских, начальник штаба ОКХ генерал-полковник Франц Гальдер колебался не долго. В первую очередь ему понравилось слово «инверсия» – звучало оно значительно лучше, чем «предательство» и «капитуляция». Явно у этих пришельцев на высоте не только военное дело, но и чувство юмора, вкупе с чувством такта. Условия, поставленные пришельцами для осуществления этой «инверсии», были намного благоприятнее «версальских» и неизмеримо лучше безоговорочной капитуляции, которая ждала Германию в случае полного разгрома и прямой военной победы большевиков и пришельцев.

И ждать такого исхода не пришлось бы долго ждать. Полгода, максимум год – и альянс пришельцев и русских большевиков растоптал бы беззащитную Европу подобно бешеному слону, и потрепанный вермахт ничего не смог бы с этим поделать. Всего за два месяца этой странной войны германские вооруженные силы понесли настолько серьезные потери, что дальнейшее поражение Германии стало просматриваться невооруженным взглядом. В то, что на войну на восточном фронте удастся мобилизовать французов, датчан, бельгийцев и голландцев, Гальдер не верил. Не верил он и в перемирие с Великобританией, поскольку британцам (а точнее, Черчиллю) такое перемирие было бы крайне невыгодно. Ради чего тогда сражались и лили кровь солдат, бомбардировали города? С другой стороны, завершившие мобилизацию русские войска, получив качественную поддержку и квалифицированное руководство от пришельцев, показывают существенный прогресс в военном деле и в самое ближайшее время обретут воистину сокрушающую мощь.

Так, например, германская армия вышла на пик своей боевой формы, проведя польскую и французскую кампании, длительность каждой из которых составляла около месяца. Русские воюют уже два месяца, при этом пришельцам удалось спасти от окружения и разгрома основную часть их так называемого первого стратегического эшелона, и теперь его солдаты, набравшиеся опыта и разбавленные мобилизованным контингентом, в ходе очередного победоносного сражения готовы обрести новое качество, которое поставит Красную Армию на ступеньку над вермахтом. Да и будет ли это уже Красная Армия в привычном понимании этого слова? Или же она обратится в нечто большее, ужасное и непостижимое, как в свое время ужасны и непостижимы были победоносные полки их фельдмаршала Суворова, который много раз совершенно ничтожными силами громил многократно превосходящие вражеские армии? В последнем случае горе будет той стране, которую пришельцы запишут в свои противники…

Таким образом, приняв решение о том, что «Гитлер должен уйти», Гальдер как бы ненароком вызвал к себе командующего воздушно-десантными войсками Рейха генерала-лейтенанта Курт Штудента, несмотря на то, что тот считался непосредственным подчиненным Геринга. Но тот после налета авиации пришельцев на Берлин попал в опалу и теперь безвылазно сидит в своем поместье Каринхалле, делая себе одну инъекцию морфия за другой. Да и какой он без люфтваффе рейхсмаршал авиации – просто гора жира, насквозь пропитанная наркотиком… Самоустранение Геринга от политической борьбы, а также гибель Бормана, Гиммлера и Геббельса под бомбами пришельцев позволила заговорщикам загодя начать прибирать к рукам политические вожжи и подбирать ключики к некоторым людям, до поры стоявшим за пределами ограниченного генеральского кружка. И одной из таких фигур как раз и являлся генерал-лейтенант Курт Штудент. Кроме всего прочего, были за этим человеком грешки, которые делают невозможным его сотрудничество с англичанами и их союзниками. Правда, все подчиненные ему воздушно-десантные войска по факту состояли из всего одной 7-й воздушно-десантной дивизии. Эта дивизия участвовала в Критской операции и понесла в ней значительные потери, лишившие ее боеспособности. В настоящий момент 7-я воздушно-десантная дивизия была отведена в резерв[19] для переформирования и пополнения личным составом. Но для того, что задумал генерал Гальдер, сил этой дивизии, пожалуй, вполне хватит, лишь бы ее части оказались в нужном месте и в нужное время.

К тому моменту, когда генерал Штудент прибыл в Ставку ОКХ, Гальдеру и прочим заговорщикам стало известно, что в случае согласия господ германских генералов на инверсию и присоединение, «устранение» Гитлера пришельцы возьмут на себя. В вермахте невозможно найти такую воинскую часть, солдаты которой в подавляющем большинстве поднимут оружие на своего фюрера, а у крейсера пришельцев не может не быть возможности испепелить все «Вольфшанце» вместе со всеми его обитателями. Или любое другое место, где Гитлер попытается укрыться от их гнева, быть может, только за исключением центра крупного города. Но это маловероятно. Новая Рейхсканцелярия оказалась разрушенной в результате крупного налета, да и русские войска находятся еще на весьма большом удалении от нынешнего логова Гитлера и не могут спугнуть его с нынешней лежки. А вот после смерти «вождя германской нации», как говорится, возможны варианты. Главное, чтобы на его место не успел вскарабкаться какой-нибудь сторонник «борьбы с большевиками до последнего солдата» или англофил, жаждущий слиться в экстазе с Черчиллем и Рузвельтом. Поэтому все нужно сделать быстро и со всей возможной решительностью. Геринг, Канарис и Гейдрих должны будут тем или иным способом выйти из игры, а главой переходного правительства Германии планировалось сделать генерала Гальдера – именно на его долю выпадет «честь» подписать соглашения, которые выведут Германию из безнадежной войны с СССР и сделают ее частью Империи.

Сам Штудент воспринял вызов в Ставку ОКХ как нечто должное, но только понял все по-своему. Давно ожидаемое наступление вполне ожидаемо (простите за тавтологию) вылилось в некоторое подобие Вердена, в котором германские войска несли тяжелые потери без всякого практического результата. Теперь по логике развития событий следовало ожидать, что в горнило кровавого сражения начнут швырять все, что подвернулось под руку, в надежде, что вот эта «последняя соломинка» наконец-то переломит спину русскому медведю.

– Ну что, герр генерал-полковник, – сказал он Гальдеру при встрече, с неприязнью глядя на этого штабного стратега, – вы собираетесь бросить моих парней в самую сердцевину сражения как простую пехоту, даже несмотря на то, что стоят они гораздо больше, чем обычное пушечное мясо?

– Вы ошибаетесь Курт, – глядя на Штудента сверху вниз, ответил Гальдер, – мы прекрасно знаем, что ваши парни плохо подходят для того, чтобы заколачивать гвозди медным лбом, и не собираемся бросать их в сражение, даже если бы это и имело смысл. Если бы не парни генерала Рингеля, которые взялись исправлять ваши недоделки, на Крите вы вполне могли обосраться прилюдно по полной программе. И еще, Курт. Благодарите Всемогущего Бога за то, что пришельцы с небес не испытывают большой любви к грекам и британцам, которых ваши парни брали десятками и расстреливали на Крите. В противном случае вы бы уже состояли у них в проскрипционных списках, а это, знаете ли, медициной не лечится.

Генерал Штудент витиевато выругался по адресу пришельцев, фюрера и самого Бога, который допустил такое безобразие, после чего спросил:

– Так стало ли, наконец, известно, черт возьми, герр генерал-полковник, откуда вдруг взялись на нашу голову эти пришельцы и что им тут надо?

– Стало, Курт, стало, – хмыкнул Гальдер. – Вас эти новости, наверное, удивят, но пришельцы прилетели к нам строить свою империю. Не просто империю, а Империю с большой буквы, единственную на всем земном шаре.

От этой новости Штудент замотал головой, будто конь, который понял, что забрел не туда.

– Я абсолютно не понимаю, – воскликнул он, – какое отношение к построению Империи имеют русские большевики и наша война с ними? Почему эти пришельцы встали на их сторону, как будто это их любимые младшие братья, и обрушили на нас всю ярость своего гнева, а не поддержали право немецкой нации на жизненное пространство?

– Вы не поверите, Курт, – криво усмехнулся Гальдер, – но пришельцы тоже считают себя русскими, вне зависимости от наций и рас, и именно поэтому русские большевики ходят у них в любимых младших братьях, за которых они посчитали нужным вступиться с такой свирепой яростью. Но и германская нация у них тоже на достаточно хорошем счету, поэтому нас, немцев, зовут занять в их Империи почетное второе место после русских…

После этих слов генерал Штудент снова выругался, отводя душу.

– Мы думаем, – с серьезным видом произнес Гальдер, имея в виду всех заговорщиков, – что это предложение надо принять, потому что второй раз нам его уже не сделают. Победить альянс пришельцев и большевиков мы просто не в состоянии и, если дальше все пойдет своим чередом, Версаль по итогам этой войны покажется нам легкой забавой. Есть сведения из вполне надежных источников, что наш дорогой фюрер настолько поехал умом, что решил утянуть за собою в могилу весь немецкий народ, а не только молодых и здоровых мужчин… Нам предлагают прервать все это безобразие в самом начале и, поставив на нем крест, начать все с чистого листа. Поэтому я вам и сказал, что ваше счастье, что по вашему приказу расстреливали не русских пленных, а британцев, новозеландцев и каких-то там греков… За тех, кого они уже считают своими, пришельцы взыскивают сторицей.

– Ладно, – махнул рукой Штудент, – Империя – это дело хорошее, тем более что войны нам все равно не выиграть. Но как же быть с большевиками и их крючконосыми жидами-комиссарами? Неужели вы, герр генерал-полковник, хотите развести у нас в Германии эту пакость, как будто вам было мало до предела продажной и вороватой Веймарской республики?

– Вы, Курт, – пожал плечами Гальдер, – немного отстали от жизни. Классический еврей-комиссар, образ которого был создан нашей пропагандой, в Советской России сошел со сцены еще несколько лет назад. У большевиков, оказывается, была своя ночь длинных ножей, во время которой господин Сталин изрядно проредил сторонников господина Троцкого, которые и составляли прежде основной комиссарский контингент. Потом пришли пришельцы и принялись требовать от большевистских функционеров эффективности, эффективности и еще раз эффективности. Но вы же знаете, Курт, что та публика, которая нам всем так не нравится, умеет только болтать, поэтому пришельцы требуют гнать ее со всех постов…

– А что, – удивленно спросил Штудент, – у пришельцев в Совдепии есть право что-то требовать?

– Ку-у-урт, – протянул Гальдер, – очнитесь. Весь тот головокружительный танец с саблями, который большевики стали демонстрировать на пятый-шестой день войны, в действительности был делом рук пришельцев. Они сортировали большевистских генералов как картошку на овощехранилище: годных отправляя сражаться против нашей армии, а негодных без всякой жалости отбрасывая в отходы. Они двигали армии, корпуса, дивизии и даже отдельные полки, указывая, за какие пункты требуется сражаться со священной яростью, а где лучше отступить, чтобы сберечь силы. В тот момент, когда они взяли вожжи в свои руки, я сразу ощутил, что теперь по другую сторону фронта против меня стоят не наивные дилетанты, а жесткие и свирепые профессионалы, до которых мне еще расти и расти. Среди наших коллег есть мнение, что большевистский вождь тоже капитулировал перед пришельцами. Ну, или не капитулировал, а принял их правила игры. Пришельцы взялись победить в войне и превратить большевистскую Россию в великую Советскую Империю, а господин Сталин делает так, чтобы им никто не мог помешать. В любом случае, Германия и некоторые прилежащие к ней области после инверсии и присоединения становится ленным владением пришельцев, данным им в кормление, а вся остальная Европа действительно отходит большевикам. Так что наше положение не так плохо. Мы не увидим на своей территории ни комиссаров, ни колхозов, ни повальной национализации промышленности и банков. Их первоначальная Империя, из которой они пришли к нам, носила, надо сказать, социалистический характер. Но социализм пришельцев – не совсем такой, как у большевиков, а примерно такой, какой планировали сделать братья Штрассеры. Частный капитал существует, но он находится в подчиненном положении у государства, во главе которого находятся лучшие из лучших, выдвинувшиеся по службе благодаря своему старанию и таланту. Единственное, в чем пришельцы не согласны и со Штрассерами, и с фюрером, это расовый вопрос – они ни во что его не ставят. Они считают, что каждый человек окажется незаменим, будучи употреблен на своем месте, и что у каждой нации есть свои достоинства и недостатки. Так что вы можете забыть о том, что вы лучше всех прочих только потому, что вы немец, – этот факт вам придется доказывать ежедневно и ежечасно своим трудом и талантом. И точно так же никто другой – ни русский, ни англичанин и ни француз – не сможет сказать, что он лучше вас, если он не докажет этого делами.

– Ну хорошо, – махнул рукой Штудент, – если у нас в Германии не будет ни комиссаров, ни колхозов, ни всеобщей национализации, то я согласен, что это один из наилучших выходов. Но при этом как же быть с фюрером, которому мы все давали присягу и клялись служить преданно и верно, как и подобает истинным солдатам Германии?

– О фюрере не беспокойтесь, – вскинул голову Гальдер, – его судьба – это уже не наша забота. Меня заверили, что к тому моменту, когда придет пора брать власть, он уже превратится в чисто теоретическое понятие, трактуемое в прошедшем времени. Одним словом, наша совесть будет чиста, ибо тот, кому мы приносили присягу, будет к тому моменту уже мертв или, в худшем для себя случае, окажется в плену. Наше дело – получив соответственное сообщение, отодвинуть подальше тех, кто мог бы повести Германию в неверном направлении, и, взяв власть в свои руки, осуществить ее присоединение к Империи пришельцев. При этом англичанам никто и ничего не обещает. Меня заверили, что пришельцы будут с ними не менее, а может даже, и более суровы, чем мы.

– Я рад, – сказал Штудент, – что все может устроиться даже лучше, чем я хотел. Но меня интересует вопрос: а какова будет моя роль во всех этих событиях? Неужели вы позвали меня только для того, чтобы изложить весь этот замечательный план и дождаться моих одобрительных возгласов и ободряющего похлопывания по плечу?

– Нет, мой дорогой Курт, – ответил Гальдер, – одними ободрительными возгласами и похлопываниями ваша роль не исчерпывается. Вам в этой операции предстоит самая ответственная и самая интересная задача. Сразу после получения кодированного сигнала о том, что фюрер находится вне игры, вы должны поднять по тревоге свою седьмую воздушно-десантную дивизию и решительными действиями захватить центр Берлина, провозгласив переход власти к союзу национального спасения. Командующий и старшие офицеры первой резервной армии, дислоцированной в Берлине, тоже являются нашими сторонниками, но эти тыловые паркетные шаркуны такие отчаянные трусы, что их сможет запугать любой деятель вроде Гейдриха или даже Геринга, если тот очнется от своего наркотического транса. Идите и сделайте все как надо, поскольку именно от вашей решимости и умений будет зависеть успех операции, а также судьба Германии и жизни миллионов немцев!

3 сентября 1941 года, 03:00 по Берлину. Третий Рейх, Восточная Пруссия, Ставка Гитлера «Вольфшанце».

Любовница Гитлера Ева Браун.

Последнее время со мной происходило что-то странное; я даже не знаю, как это назвать, ведь прежде такого мне испытывать не доводилось. Это была не просто тревога, беспокойство или страх… Нет; внутри меня постоянно присутствовало чувство какой-то мрачной необратимости… Словно вся моя жизнь – это всего лишь зыбкая иллюзия: будто я хожу, разговариваю, чем-то занимаюсь, – а на самом деле лечу в глубокую пропасть, откуда нет и не может быть возврата… все мы туда летим: и мой возлюбленный, и его соратники – все те, кто еще совсем недавно упивался своей непобедимостью и взращивал дерзкие планы. Но вот в небесах над нашими головами дамокловым мечом повис корабль-пришелец из далеких космических бездн – и все хорошее для немецкой нации вдруг разом закончилось, а перед нами разверзлась бездна, полная криков отчаяния и зубовного скрежета.

Ведь против этих непостижимых созданий, вооруженных самой передовой наукой, позволяющей им пересекать космическое пространство, мы были так же бессильны, как ацтеки Монтесумы против закованных в лучшую толедскую сталь конквистадоров Кортеса. Немногочисленные, но зато значительно лучше вооруженные и обученные воевать, испанцы сеяли среди аборигенов смерть и ужас до тех самых пор, пока ацтекская империя не рухнула в прах. Так же, как и нынешние пришельцы, конквистадоры прибыли в Америку через океан, преодолеть который прежде считалось невозможным. И точно также вступили в союз со слабыми и обиженными племенами, которые помогли им победить и разграбить великую Ацтекскую империю. Сколько бы храбрых воинов Монтесума ни бросал против небольшого, но непобедимого войска конквистадоров, все они погибали и никто не мог вернуться назад с победой. Жрецы приносили кровавые жертвы свирепым богам, но и это было напрасно, ибо в Небесах уже господствовал тот, кто приговорил Империю Ацтеков к неизбежному и страшному концу. Вот и у меня после первых известий о том, что в нашу войну с большевиками вмешалась новая сила, родилось и изо дня в день крепло ощущение приближающейся катастрофы.

Днем это чувство безнадежного отчаяния пряталось куда-то вглубь, давая мне некоторое облегчение. Но когда наступала ночь, оно выползало из темных уголков моего сознания, и я не в силах была справиться с ним. В такие минуты на меня нападал необъяснимый озноб; холод зарождался где-то внутри меня, он сковывал мое тело, мои мысли… И это было жутко. Я старалась поскорее погрузиться в сон – чтобы в блаженном забытьи ничего не чувствовать и ни о чем не думать… Но с некоторых пор это перестало помогать мне. Мне стали часто сниться кошмары – я не помнила их содержание, но впечатление оставалось, и потом у меня весь день болела голова, усиливая подавленность и тягостное ожидание неизбежного конца. А в голове у меня билась только одна мысль: «Мы все умрем! Умрем страшно, мучительно и бесславно, и столетия спустя на нас будут показывать пальцами как на самых больших злодеев и самых больших неудачников в истории…»

Тем временем атмосфера в «Волчьем логове» вокруг меня и вправду становилась все более гнетущей, хотя с виду все оставалось почти так же, как прежде. Порой мне казалось, что окружающие люди испытывают то же, что и я. Но никто мне ничего не объяснял, да и поговорить мне было в общем-то не с кем. Мой же возлюбленный, казалось, вообще позабыл о моем существовании. Мы изредка случайно пересекались, и всякий раз я улавливала в его глазах отчетливое желание не видеть меня… Он и раньше не был особо нежен со мной, но теперь стал откровенно холоден и отстранен. Да, это было больно. Но только поначалу. Потом я стала осознавать, что ему неимоверно тяжело. Что он в отчаянии… И что он тоже чувствует висящую над ним грозную неотвратимость. Он был прав с том, что в мире воцарится Новый Порядок и Тысячелетний Рейх, но, как оказалось, это будет не наш Рейх и не наш Порядок. Пришельцы пришли для того, чтобы сделать все по-своему, и нам в их Новом Прекрасном Мире просто не будет места.

И я, хоть и сама была в ужасном состоянии духа, все же находила в своей душе оправдание и сострадание для своего возлюбленного… ведь я действительно любила его исступленной нерассуждающей любовью. И ничего не было у меня, кроме этой любви, за которую я цеплялась, теша себя отчаянным и возвышенным убеждением, что она заключает в себе весь смысл моей жизни… Без этой любви я уже не мыслила своего существования. Я не могла даже вообразить, что могу остаться одна, без Него… Я воспринимала нас как одно целое. Я знала точно, что мы умрем в один день и час… И мысль эта неизменно утешала меня.

Но сегодня что-то изменилось в моем сознании. Мне приснился странный и удивительно реалистичный сон. Конечно же, это был кошмар. Но именно этот сон я запомнила в мельчайших деталях… И когда я проснулась – в холодном поту, с бьющимся сердцем и пересохшими губами, – я ощутила, что что-то изменилось во мне… Но что именно, мне было непонятно.

Вместо того чтобы попытаться отвлечься, я вновь и вновь мысленно прокручивала в голове подробности приснившегося кошмара. Я не могла это прекратить усилием воли – казалось, будто кто-то заставляет меня это делать. Меня трясло, зубы выбивали дробь. И поразительно отчетливая картина вставала перед мной как наяву…

Мы с моим возлюбленным стоим на вершине какой-то горы: в цепях, голодные, оборванные и избитые, руки и ноги наши в крови; а толпа – безликая, беснующаяся масса – орет: «Распни их, распни!!!». Толпа… я, как ни стараюсь, не могу различить в ней отдельных лиц, они сливаются в одно серое мятущееся пятно. Это – нечто целое, единое, грозное и могущественное – олицетворение мести, квинтэссенция бесконечной ненависти… Я знаю, кто они. Знаю – это знание приходит откуда-то изнутри. Это – все те, кого мы убили, замучили, отправили в концлагеря и изгнание… И теперь они жаждут возмездия, жаждут увидеть мучительную смерть тех, кто причинил им столько зла – нашу смерть! Они предвкушают. Они вопят, потрясая над головой кулаками… Что же уготовлено для нас по их требованию? Кресты? Эта банальная мысль вспыхнула и мгновенно погасла. Кресты – нет… кресты – не для таких, как мы…

И тут мы увидели перед собой два огромных, чуть затупленных кола. Они сияли белизной, грозно вздымая свои острия к небу, по которому штормовой ветер нес низкие серые облака. Все вокруг было серым, будто нарисованное карандашом. Серые люди, серая земля, серое небо… и только эти колья сияли белизной как символы неотвратимого возмездия. «Нет! Нет!» – звучал внутри меня отчаянный вопль. Но губы не могли издать ни звука, точно скованные заклятьем…

Огромные, закованные в броню солдаты грубо схватили нас и подвели к этим кольям. И вдруг мой возлюбленный упал на землю и стал биться в неистовых корчах… Пена кипела на его губах, глаза были страшно выпучены – он был не похож сам на себя. Вместе с остатками мундира он сдирал с себя кожу… Извиваясь и дергаясь, он издавал хрипы, смешанные с сиплыми стонами и зубовным скрежетом. И вдруг он начал меняться… Из-под лохмотьев сорванной человеческой кожи и клочьев мундира полезло нечто ужасное, невиданное. Я непроизвольно отшатнулась, одновременно с этим понимая, что, скрытая прежде человеческой плотью, это полезла из него его истинная сущность… Черный, лохматый и клыкастый зверь из Бездны, похожий на помесь крокодила и бешеного пса! Смрадное, омерзительное чудовище, – оно поднялось на задние лапы и нечленораздельным ревом бросило вызов небесам…

Толпа тоже отшатнулась и затихла. И тут в небесах вострубили ангелы… Тучи разошлись – и с ясного синего неба на землю хлынули золотые лучи полуденного солнца. Я поняла, что это было солнце Новой Империи, приносящее яркие краски жизни в наш серый и безрадостный мир. Потом солнечные лучи скользнули по Зверю – и тот вспыхнул багровым коптящим пламенем. Нечеловеческий вопль, исполненный боли, злобы и отчаяния, огласил окрестности. И тут я поняла, что тоже кричу. Потому что я тоже горю! Потому что я тоже проклята! Потому что я – точно такое же чудовище, как и он, и нет мне прощения, нет, нет, нет!!!

3 сентября 1941 года, около полудня. 15,5 км. к востоку от города Орша, и в 3,5 км. северо-западнее райцентра Дубровно, деревня Чижовка. КП 161-й стрелковой дивизии.

Командующий армией – генерал-лейтенант Константин Константинович Рокоссовский.

Весь вчерашний день мы, бойцы и командиры 13-й армии, с напряжением вслушивались в грохочущую к западу от нас канонаду. Там сражались и умирали наши товарищи, в упорной обороне отбивая немецкие атаки одну за другой. А у нас все было тихо, только белые защитники чаще обычного чертили под низко нависшими тучами свои стремительные траектории. Во второй половине дня поступил приказ: частям 161-й и 100-й стрелковых дивизий занять оборонительные позиции на правобережном плацдарме, подкрепив уже размещенные там противотанковые артбригады, а остальные части с соединения армии привести в полную боевую готовность.

Одновременно с этим приказом пришло распоряжение вывести в тыл многочисленные отряды мобилизованных гражданских, которые изображали бурную деятельность на тех объектах, что должны были имитировать недостроенный тыловой рубеж обороны. В частности, в районе поселка Киреево был почти достроен приспособленный круговой обороне опорный пункт, наглухо перекрывающий дефиле между заболоченным лесным массивом на севере и берегом Днепра на юге, а также железнодорожную и шоссейную магистрали, проходящие в непосредственных окрестностях Киреева. Именно на территорию этого опорного пункта по наступлении переломного момента в сражении планировалось высадить два штурмовых батальона, которые отрежут прорвавшуюся к Смоленску германскую подвижную группировку, фактически повторив Слоним-Ивацевичскую операцию.

Поздно вечером, когда грохот канонады наконец стих, с «Полярного Лиса» на мой командирский планшет пришла оперативная сводка за день, из которой следовало, что оборона десятой и двадцатой армий по Днепру устояла под натиском немецко-фашистских захватчиков, а штурмующий ее враг понес в боях серьезные потери. И только на непосредственных подступах к Орше советские дивизии были вынуждены оставить полностью разрушенную первую траншею, перейдя на второй рубеж обороны, проходящий непосредственно по окраинам города. За этот весьма скромный успех гитлеровцы заплатили сотней подбитых и уничтоженных танков, а также критическими потерями своей пехоты. Чем-то все это напоминало картину Верденского сражения четвертьвековой давности, когда за продвижение на пятьсот метров наступающая сторона платила десятками тысяч жизней.

Гораздо хуже складывалось положение на позициях 69-го стрелкового корпуса севернее Орши. Там вдоль железной и шоссейной дорог ударили свернутые в таранные колонны два германских моторизованных корпуса. Поддерживающая корпус противотанковая артбригада потеряла половину орудий и личного состава, а стрелковые части, заполняющие окопы, понесли такие жестокие потери, что роты по численности стали напоминать усиленные взводы. Подобное я уже видел во время боев в Минске, но только там даже в начале боев в стрелковых дивизиях практически не было полнокровных частей. А тут всего за один день новенький, еще ни разу не бывший в сражении корпус сточился больше чем наполовину. Когда оказалась разбита большая часть противотанковых пушек, советские бойцы пошли на врага со связками гранат и бутылками с зажигательной смесью. Правда, и враг понес за один этот день очень тяжелые потери. Более половины германских танков, атаковавших советские позиции, оказались уничтожены или выведены из строя, и там же полегли тысячи солдат в серых мундирах, а в немецкий тыл потянулись многочисленные санитарные колонны.

Сочтя задачу, поставленную перед 69-м стрелковым корпусом, выполненной, командующий двадцатой армией генерал Лукин приказал под покровом темноты отвести войска корпуса на резервные позиции, оставив на прежнем рубеже только демонстрационные заслоны. А это значит, что первая фаза Смоленского сражения завершена, и уже завтра германский кабан со всей своей дури вломится в проделанную им брешь в советском фронте и устремится туда, где его уже ждет на совесть подготовленная ловушка. И вот тогда сегодняшние потери покажутся немецким генералам детским криком на лужайке, ибо даже в Слоним-Ивацевичской и Минской операциях крупная войсковая группировка германцев не оказывалась между молотом и наковальней, в узкой длинной кишке, насквозь простреливаемой нашей артиллерией.

Потом, около полуночи, на связь со мной вышла Ватила и сообщила, что с ноля часов мне переданы полномочия командующего вновь созданным Центральным фронтом, включающим в себя девятнадцатую, тридцатую, двадцать четвертую, шестнадцатую, двадцать восьмую, мою тринадцатую и двадцатую армии – то есть все советские силы, действующие в полосе вражеского прорыва. Напоследок она пожелала мне успеха и сказала, что мой большой тактический планшет, позволяющий управлять крупными армейскими группировками, уже в пути. В качестве штаба фронта рекомендовалось использовать штаб 13-й армии, состав которого не вызывает нареканий, тем более что тактический планшет, Алиль Фа, и в случае необходимости Ипатий, избавят моих помощников от большей части рутинной работы.

Закончив разговор с Ватилой, я вышел на связь с Верховным Главнокомандующим и получив подтверждение своему назначению, доложил обстановку на текущий момент. По двадцатой армии потери на конец первого дня операции были даже меньше плановых, а остальные соединения подчиненного мне фронта в бою еще не бывали. А около трех часов ночи, как и планировалось, на правобережный плацдарм начали прибывать грузовые шаттлы, доставлявшие личный состав и снаряжение двух штурмовых батальонов, костяк которых составляли имперские штурмпехотинки. Я точно знаю, что в случае необходимости смогу опереться на эти батальоны как на каменную стену. Где штурмовая пехота, там всегда победа.

Утром ситуация начала развиваться точно так, как и ожидалось. Почуяв возможность легкого успеха на своем левом фланге, за ночь генерал Гот перебросил туда еще один моторизованный корпус, прежде таранивший наши позиции южнее Орши. Едва взошло солнце, немецкие танки с легкостью смяли демонстрационные заслоны, оставленные на позициях шестьдесят девятого корпуса, и стали быстро продвигаться вперед, ощупывая перед собой дорогу тараканьими усами моторизованных разведывательных батальонов. Во вчерашних попытках прорыва фронта моторизованные разведывательные и мотоциклетные батальоны не участвовали, поэтому смогли составить довольно сильную группировку, быстро продвигавшуюся на восток по обе стороны от магистрального шоссе.

Один из таких батальонов с ходу нацелился на наше Дубровно – скорее всего, имея задачей захватить переправы через Днепр и после этого частью сил перерезать дороги восточнее Орши, заключив ядро двадцатой армии сначала в логистическое, а потом и в полное окружение. Классическая задача на блокирование сильного узла обороны и обрушение всего фронта. Но под Чижовкой эти деятели с разбегу уткнулись в хорошо замаскированные позиции 161-й дивизии усиленной противотанковой артбригадой и были жестоко биты ногами. При отражении разведывательного наскока я приказал не использовать основные силы противотанковой бригады, чтобы не демаскировать их позиции, и по бронетранспортерам с мотоциклистами ударили крупнокалиберные пулеметы и зенитные пушки калибром в тридцать семь миллиметров. Мотоциклы и даже бронетранспортеры от пули калибра двенадцать и семь защищают не лучше, чем если бы они были сделаны из картона, а зенитные снаряды автоматических пушек и вовсе творят чудеса в истреблении вражеской пехоты. Шквальный огонь в упор с тщательно замаскированных позиций сделал свое дело – и вражеская разведка отскочила назад, оставив после себя два десятка траурно-чадных костров.

Возможно, у противника возникло впечатление, что он наткнулся на зенитный дивизион, прикрывавший мосты через Днепр от ударов с воздуха. По крайне мере, вели себя немцы довольно беспечно, около десяти утра развернувшись в боевые порядки, где в первых трех рядах шли тяжелые «тройки» и «четверки», и только за ними «двойки», «чехи» и «единички». И вот тут, когда до замаскированных позиций нашей пехоты и легкой противотанковой артиллерии осталась пара сотен метров, по атакующим немецким танкам разом ударили из всех стволов. Повторился тот же разгром, что рано утром потерпел разведывательный батальон, только в гораздо больших масштабах.

Дополнительно перца в эту кашу добавил Ипатий, рассчитавший установки для стрельбы шрапнелями из гаубиц таким образом, чтобы снаряды, летящие по крутой траектории, рвались в воздухе на высоте сотни метров, под углом около двадцати градусов к горизонту. Корпуса танков, которые обычно прикрывают пехоту от пулеметного огня, в таком случае не представляют собой абсолютно никакой защиты. И, кроме того, при таком виде обстрела почти бесполезно залегать, ибо шрапнельные пули бьют по земле сверху вниз. Нечто подобное прежде я видел еще до Минска под Клеванью, когда дивизия полковника Катукова поймала немецкую механизированную колонну в очень похожий огненный мешок.

Впрочем, побоище под Чижовкой почти не повлияло на действия других германских танковых и моторизованных дивизий – они дружно, не обращая внимания на творящийся у них на фланге разгром, двинулись на восток по Минскому шоссе. Было бы хуже, если бы все они навалились на тринадцатую армию, но, видимо, вражеский командующие (генерал Гот или сам фельдмаршал фон Клюге[20]) решили поручить эту «почетную» обязанность свой пехоте (входящей сейчас в прорыв вслед за танками), а подвижные соединения использовать по прямому назначению для углубления прорыва. Мы тоже не против такого развития событий, ибо чем больше вражеских войск набьется в смоленский мешок, тем успешней будет порученная мне операция. Но пока все идет по плану и беспокоиться не о чем, и в то же время возникает беспокойство, что что-то пойдет не так…

3 сентября 1941 года, вечер. 65 км. западнее Смоленска, райцентр Красное. Штаб 3-й танковой группы.

Командующий 3 ТГ – генерал-полковник Герман Гот.

Ну и дыра… Даже зная о том, что эта операция сама по себе безнадежная глупость, я не предполагал, что ловушка, подготовленная нам русскими большевиками и имперцами, будет так проста и убойна. Продвинувшись километров на семьдесят от прорванной линии фронта, наши передовые разведбатальоны уперлись в то, что с полным правом можно назвать мокрым мешком. Мелкая речка, шириной, наверное, метров двадцать, впадающая в этом месте в Днепр, перерезала шоссе и железную дорогу и, петляя, скрывалась в лесных массивах на северо-западе. И вот на восточном берегу этой речушки вдруг обнаружились несколько рядов траншей, хорошо замаскированных и примененных к местности, при том, что наша разведка была абсолютно не осведомлена об этих укреплениях, как и о том, что их занимают многочисленные свежие большевистские части, имеющие на вооружение большое количество гаубичной и противотанковой артиллерии. Уже прорывая линию фронта под Оршей, мы обратили внимание на то, что относительно начала войны большевики в несколько раз увеличили плотность противотанковых средств, задействованных на направлениях наших основных ударов, но тут плотность огня семи с половиной и восьми с половиной сантиметровых пушек зашкаливала все мыслимое сухим тевтонским разумом.

В сухую погоду при глубине реки в метр-полтора, наши ролики, наверное, могли бы форсировать ее даже при взорванных мостах, под огнем врага прямо вброд. Возможно, это была бы еще одна бойня, подобная прорыву фронта севернее Орши, но мы могли бы хотя бы попытаться. Но не сейчас, когда целую неделю идут проливные дожди и даже незначительные речки вздулись, превратившись в мутные потоки. Уже в нескольких шагах от мощеной дороги начинается такая непролазная грязь, что в ней вязнут и садятся на брюхо не только нечаянно съехавшие в сторону грузовики, но и тяжелые «тройки» и «четверки». А ведь эти садисты-пришельцы (не подберу другого слова) приняли и дополнительные меры для того, чтобы сделать район непригодным к наступательным действиям. По нашу сторону речки они не только эвакуировали все население и разобрали дома в деревнях, но и перепахали местность тракторами на километр от своих позиций, не забыв про проселочные дороги. Когда разверзлись небесные хляби, вся эта пашня набухла водой и превратилась в некое подобие болота, в котором вязнет не только техника, но и солдаты, которые едва могут переставлять ноги в липкой грязи. При каждом шаге по такой местности на сапоги налипает ком килограммов в пять мокрой почвы, и человек чувствует себя так же, как муха на бумаге-липучке.

Мы, конечно, попытались найти обход, в частности, попробовав форсировать Днепр в стороне от главной линии большевистской обороны, но оказалось, что по южному берегу этой русской реки, тоже вырыто по нескольку рядов замаскированных траншей, где также расположились свежие большевистские войска. Причем дислоцированная по ту сторону реки русская артиллерия простреливает весь этот мокрый мешок насквозь, и от нее не укрыться, даже уклонившись на север, поскольку там на несколько десятков километров тянутся заболоченные леса, а в них невозможна никакая правильная война. Русские скачут по этим болотам как зайцы с кочки на кочку, а наши солдаты сразу увязают по пояс. Будь моя воля – оказавшись в такой ситуации, я бы отдал немедленный приказ на отступление, ведь тут можно без толку сжечь не одну кадровую дивизию и не добиться ровным счетом ничего. В похожем положении в прошлую Великую Войну оказалась русская армия во время сражения за реку Стоход. Тогда после удачного прорыва на рубеже неприметной речушки с топкими болотистыми берегами, которую найдешь не на всякой карте, без всякой пользы сгорело три полнокровных корпуса старой русской армии, в том числе и их непревзойденная Гвардия.

Но, к сожалению, решаю тут не я, и даже не фельдмаршал фон Клюге. В эту западню нас загнал «гений» ефрейтора, и это его упрямство все больше и больше убеждает меня в правильности решения перейти на сторону пришельцев. Если бы он, получив сообщение о том, что большевики упредили начало нашего наступления, приказал прекратить атаки и перейти к глубокой обороне, тогда, возможно, многие из нас задумались бы, стоит ли менять один Рейх на другой. Ведь честь и верность присяге для нас далеко не пустой звук. Но раз тот, кому мы присягали, обрек нас всех на бессмысленную смерть в уже проигранной войне, то и мы тоже ему ничего не должны. Мы поверили ему, когда он обещал вернуть Германии былое имперское величие… Но теперь, когда вместо величия вождь нации привел наш народ к очередной катастрофе и, более того, продолжает упорствовать в своих заблуждениях, мы, находясь перед лицом неодолимой силы, грозящей нам всеобщим уничтожением, также вправе отказать ему в верности.

Даже наши дисциплинированные солдаты, попав в ситуацию, из которой не видно выхода, стали роптать, даже несмотря на непревзойденную немецкую дисциплину. Но я приказал везде и всюду повторять, что нас сюда загнала воля фюрера – дескать, так нужно для будущего Германии. И первая половина моего утверждения является правдой, и вторая, несмотря на то, что эти две правды грубо противоречат друг другу. Ефрейтор, отчаянно не желает уходить в небытие (ибо в новом имперском будущем есть место для всех, кроме него одного), и потому гонит на смерть миллионы немецких мужчин в безнадежной попытке отсрочить свой конец. Но мои солдаты – это не жертвенные бараны, которых можно сжигать в честь смерти художника-неудачника, поэтому в интересах Германии собрать их как можно больше там, где мы сможем перевести их на другую сторону огненной пропасти, разделяющей Третий Рейх Гитлера и Четвертый Рейх пришельцев.

Стоит отметить, что большевики тоже ведут себя согласно предварительным договоренностям, и поэтому их артиллерия открывает огонь только тогда, когда мы пытаемся предпринимать какие-то активные действия. И это несмотря на то, что, пожелай их командование – и весь мокрый мешок тут же превратится в сплошной кромешный ад. При этом наша артиллерия ничего не сможет с этим поделать, поскольку не обладает необходимыми возможностями. Наверное, стратеги пришельцев уже учитывают наших солдат как свою потенциальную активную силу, и потому стараются беречь их жизни и не истреблять понапрасну. Думаю, что все решится уже завтра, в крайнем случае, послезавтра, когда вдобавок ко всей прочей рыбешке, которая уже набилась в эту вершу, сюда подойдет снятый с позиций под Быховым сорок восьмой моторизованный корпус. Фон Клюге уже получил у ефрейтора разрешение на переброску, сообщив, что нам удалось прорвать фронт и теперь бои идут уже неподалеку от Смоленска. Еще одно усилие – и все…

Опять же ни слова неправды… Разве что «неподалеку» – это около половины пути от места прорыва до конечной цели операции, а «все» – это соглашение об инверсии. Ибо, потерпев поражение в Смоленской битве и потеряв ударную группировку, вермахт не сможет продолжать сопротивление союзу большевиков и пришельцев, – и тогда все муки Третьего Рейха могут закончиться очень быстро.

3 сентября 1941 года, 14:35. США, Вашингтон, Белый дом, Овальный кабинет.

Присутствуют:

Президент Соединенных Штатов Америки – Франклин Делано Рузвельт;

Вице-президент – Генри Уоллес;

Госсекретарь – Корделл Халл;

Министр финансов – Генри Моргентау;

Министр внутренних дел – Гарольд Икес;

Министр труда – Фрэнсис Перкинс;

Генеральный прокурор – Фрэнсис Биддл:

Военный министр – Генри Стимсон;

Министр ВМС – Франклин Нокс.

Стоял ясный сентябрьский полдень, в высоком бледно-голубом небе плыли легкие перистые облака, только вот настроение людей собравшихся в Овальном кабинете было мрачнее любых грозовых туч. Особенно встревоженными выглядели вице-президент Генри Уоллес и госсекретарь Корделл Халл, самолет которых сутки назад экстренно развернули над Исландией, поскольку, как выяснилось, в Москве посланцам Рузвельта делать было уже нечего. Правда, это был не совсем такой «разворот», как у премьера Примакова на Ил-96 шестьдесят лет спустя, посадку для дозаправки в Рейкьявике бомбардировщику Б-24 сделать все равно пришлось, а потом еще больше полсуток лететь обратно в Вашингтон.

– Нам поставлен ультиматум, – кипя от гнева, категорично произнес президент Рузвельт, когда господа министры-капиталисты расселись по своим местам, – по-другому это послание и не назовешь… «Или вы подчинитесь нашим наглым требованиям, или мы устроим вам войну на уничтожение, которую вы непременно проиграете».

– Да, мистер президент, – подтвердил госсекретарь Корделл Халл, – это действительно ультиматум, не оставляющий нам права выбора. Все выглядит так, будто пришли взрослые и поставили непослушных детишек в угол. Наше положение даже хуже, чем у джапов, которых мы прижали своим эмбарго. Они хотя бы могут сохранить лицо, а мы такой возможности лишены.

– При этом мы оказываемся вовсе лишены любого маневра, – добавил военный министр Генри Стимсон, – ибо даже при наличии одобрения Конгресса наши вооруженные силы не будут иметь возможности атаковать ни космический корабль пришельцев, ни территорию Советской России… Зато альянс русских и пришельцев сможет нанести по нам удар в любое время и в любом месте нашей территории. Им даже не надо тут ничего захватывать, достаточно уничтожить Вашингтон с его органами централизованного управления – и все повалится в прах…

– К нашему счастью, – сказал Генри Уоллес, – пришельцам совсем не нужно, чтобы все у нас повалилось в прах. Думаю, что им необходимы наши заводы, университеты и бескрайние поля – в противном случае они не стали бы затевать с нами дипломатические игры, а немного погодя взяли бы все силой.

– Вы так действительно думаете, Генри? – устало спросил Рузвельт, – или с вашей стороны это просто предположение? Дело в том, что я полагаюсь на вас как на эксперта в общении с разного рода политиками социалистической направленности. И пусть представить себе имперца-социалиста сложнее, чем жареный снег, но очевидно же, что пришельцы таковыми и являются. И пусть их социализм не такой брутальный, как у дядюшки Джо, но провести предложенные ими законы через Конгресс в обычном порядке не представляется возможным. Проще заставить тамошних изоляционистов объявить войну Японии, ибо это не повлечет за собой коренного слома американского образа жизни.

– Я действительно так думаю, мистер президент, – ответил Уоллес, вставая со своего места, – Империю в первую очередь интересует наша промышленность и интеллектуальный потенциал. Если затевать войну, то вместо заводов и университетов можно получить разрушенное пепелище, которое ничем не поможет росту имперской мощи. Для них недостаточно просто уничтожить конкурента, вместо того они желают использовать нашу промышленную мощь, сталелитейные заводы, алюминиевые комбинаты и прочие предприятия для увеличения своего могущества. Предполагаю, что после того как будет закончено политическое переустройство планеты, нас ожидают десятилетия бурного промышленного роста, сравнимые только с развитием во второй половине девятнадцатого века. Новые технологии будут появляться ежеминутно, как кролики из шляпы, и тут же уходить в производство. То, что сегодня нам кажется фантастикой, через десять лет станет обыденностью, а через двадцать – отсталостью.

Произнеся эти фразу, воодушевленный Уоллес оглядел присутствующих и поднял к небесам указующий перст.

– Но при этом нам следует поторопиться, – сказал он, – ведь если мы замешкаемся, то же самое Империя получит от побежденной ею Германии. Промышленность и научный потенциал там, конечно, немного похуже наших, но в общем, если приплюсовать прочие промышленные и научные ресурсы континентальной Европы, замена получится почти равнозначной. Таким образом, ценность Соединенных Штатов Америки для Империи изрядно упадет и условия нашего Присоединения к ней, скорее всего, сильно ухудшатся.

– Мистер Уоллес, – обеспокоенным тоном произнес министр финансов Генри Моргентау, – неужели вы предполагаете, что после того как пришельцы и большевики закончат разбираться с Германией, от ее промышленного потенциала хоть что-нибудь останется?

– Думаю, – ответил тот, – что после того как вермахт весь, целиком и полностью, ляжет костьми на восточном фронте, они захватят его почти неповрежденным. Наверное, вы уже знаете, что запретная зона для полетов самолетов люфтваффе начинается только на меридиане Варшавы, а западнее этого восточноевропейского города германская авиация действует безо всякой опаски. Думаю, что таким образом немецким летчикам предоставляется хорошая возможность как следует вздуть немного расслабившиеся за последнее время британские бомбардировщики, которые повадились бомбить германские города…

– Этого ни в коем случае нельзя допустить! – разволновался Моргентау, – Германия должна быть разрушена и вбита в прах, а немецкий народ должен впасть в полное ничтожество!

– К сожалению, а точнее, к счастью, – вместо своего заместителя ответил президент Рузвельт, – мы никоим образом не можем повлиять на действия имперского и большевистского руководства в этом направлении. Если имперцы и большевики действительно такие интернационалисты, как это декларируется, то им безразлична национальность их врагов и партнеров. Если у немцев найдутся умные люди, которые сумеют отодвинуть в сторону Гитлера и предложить Империи выгодную сделку, пришельцы примут это предложение, не задумываясь ни на минуту. Разумеется, они накажут всех, кто отдавал преступные приказы и был причастен к их исполнению, но не более того. Бросать тысячи филистимлян под пилы и молотки для того чтобы сделать приятное вам, они не станут. И разрушать города с этой же целью – тоже.

– Есть сведения, – вкрадчиво сказал Корделл Халл, – что внутренняя политика Советов в еврейском вопросе существенно меняется. Точнее, не так. Исходя из интернационализма имперского и советского руководства, можно сказать, что в СССР на новую высоту взошло искусство борьбы с троцкизмом и безродным космополитизмом. Рассказывают, что людей (не только евреев, а вообще крупных руководителей) пропускают через какой-то имперский аппарат, который показывает, насколько тот или иной человек верен идее и в то же время компетентен. Те кто отвечает нужным критериям, либо сохраняют свои посты, либо идут на повышение, а вот те, кому не повезло, исчезают, и их больше никто не видит, по крайней мере, в Москве… Так что мы думаем, то в ближайшее время вокруг большевистского вождя образуется тесный круг соратников и единомышленников, в котором уже не будет места ни одному случайному человеку.

– На самом деле, – вздохнул Моргентау, – те, кого вы только что назвали «случайными людьми», есть наши лучшие друзья, и уменьшение их количества в большевистском руководстве начинает меня серьезно тревожить.

– Вот тут вы правы, – сказал Карделл Халл, – недавно господин Литвинов пожаловался во время дипломатического приема британскому послу, что его в любой момент могут отозвать в Москву, и ему неизвестно, останется он жив после возвращения в Советский Союз или же его сразу ликвидируют.

Рузвельт в раздражении стукнул молотком по звонку.

– Нам нет никакого дела, – сказал он, – до судьбы господина Литвинова! Нас должна заботить только наша собственная судьба. Перед нами стоит неразрешимая задача. Если мы не присоединимся к Империи, то нас уничтожат. Но присоединиться нам не даст Конгресс, который забаллотирует все необходимые для этого законы. У кого есть хоть какое-то соображение по поводу того, как можно разрешить эту ситуацию ко всеобщему удовольствию?

– Нам и всему американскому народу, – сказал Генри Уоллес, – нужен другой Конгресс. Нечто вроде революционного конвента, который бы устроил жизнь в новых условиях…

– Но что мы будем делать с прежним составом Конгресса, который ни за что не захочет отдавать свою власть? – спросил Корделл Халл. – Ведь они понимают, что стоит им отдать власть – и изменения пойдут по нарастающей, так что их уже не остановишь…

– А им должно быть все равно, – буркнул Рузвельт, – изменения и без них пойдут по нарастающей…

– Действительно, мистер президент, – сказал Уоллес, – нет человека – нет проблемы. Если Конгресс вдруг в полном составе погибнет под бомбами имперцев, то вы с полным правом сможете объявить новые выборы в Сенат и Палату Представителей, проведя туда новых людей.

– Я думаю, – повеселел Рузвельт, – что прежде чем затевать такую комбинацию, необходимо навести справки у пришельцев. Согласны они на такой ход или нет. Возможно, будет достаточно намекнуть конгрессменам, что Империя шуток не понимает и очень хорошо умеет делать своих врагов смертными, и, более того, смертными внезапно. Нам же не требуется полное единодушие: достаточно будет, если нужные законопроекты пройдут с минимальным большинством голосов. Думаю, что в помощь к мистеру Гопкинсу договариваться по всем вопросам мы пошлем моего вице-президента мистера Уоллеса. Он – умеренный социалист, и имперцы тоже умеренные социалисты. В помощь к нему можно придать мисс Перкинс – и как министра труда, и как простую американскую женщину. Говорят, среди экипажа крейсера много женщин, поэтому, Фрэнсис, пожалуйста, изучите имперский вопрос еще и с этой стороны. Возможно, что эти сведения скажут нам о пришельцах-имперцах больше, чем что-либо иное…

4 сентября 1941 года, около 06:00 мск. Околоземная орбита, высота 400 км, разведывательно-ударный крейсер «Полярный Лис».

Соратница президента Рузвельта и министр труда Фрэнсис Перкинс.

Итак, мне выпала высокая честь – совершить визит на корабль пришельцев… Даже затрудняюсь сказать, какие чувства я испытала в тот момент, когда Фрэнки сообщил, что именно мне предстоит отправиться на космический корабль и посредством личного общения и наблюдений сделать выводы об этих «имперцах».

Впрочем, не могу сказать, что поручение президента вызвало у меня внутреннее сопротивление. Скорее, наоборот: я чрезвычайно воодушевилась. Разве могла я предположить когда-нибудь, что однажды смогу пообщаться с представителями внеземной цивилизации? И не просто пообщаться – мне вменялось принять участие в переговорах с этими самыми «имперцами», а также, что немаловажно, я должна была составить выводы об их социуме, с тем, чтобы мы могли лучше представлять, с кем имеем дело.

Мне надо было постараться сделать все в самом лучшем виде. Фрэнки высоко ценил мое мнение. Он доверял мне, хорошо зная мои сильные стороны.

Конечно же, я волновалась. Масштабность предстоящего события, сама его нестандартность вызывали во мне нервное возбуждение, с которым было трудно совладать. Хорошо, что мы отправились на кораблю почти сразу после совещания – у меня не оставалось времени на то, чтобы долго размышлять… Сначала президентский лимузин довез нас с мистером Уоллесом до загородного поместья-убежища Шангри Ла, где Фрэнки любил проводить уик-энды, а там нас подхватил летательный аппарат пришельцев (нечто вроде маленького толстенького самолета без моторов), – он и вознес нас в бездонную черноту космического пространства. То есть моторы у этого аппарата, конечно же, имелись, но только я не представляла себе ни место их расположения, ни принципа их работы.

Во время перелета я думала о словах Фрэнки насчет того, что среди имперцев много женщин. Много – это сколько? Половина? Трудно было представить себе такое. Хотя известные мне факты свидетельствовали в пользу этого предположения. Если особо важные персоны, наиболее часто упоминаемые, у них женского пола, то логично сделать вывод, что женщин там и вправду изрядное количество – и среди высокопоставленных особ, и среди рядовых, как бы это сказать, матросов. Так и должно быть в высокоразвитом обществе. И, может быть, нам предстоит еще многому научиться у этих пришельцев…

Но вот мы прибыли. И я сразу окунулась в такие яркие впечатления, что мне уже было не до размышлений. Я просто впитывала все, что видела и слышала вокруг себя… И это меня ошеломляло.

Сначала в глаза мне бросился герб Империи – золотой двуглавый орел на алом поле, осененный лучами, исходящими из багрово-красной пятиконечной звезды. Потом я увидела почетный караул. Мускулистые коренастые женщины стояли в строю так, будто являлись профессиональными солдатами. Это были действительно женщины! Спутать было нельзя.

Потом передо мной предстали четверо. Одним из них был Гарри Гопкинс – он казался меленьким и тощим рядом с большеголовыми высокими женщинами странного вида, стоящими по сторонам от него: одна рыжеволосая, а вторая брюнетка. Первая имела кожу удивительного темно-серого цвета с матовым оттенком; вторая же была чуть менее экзотична, но все равно ее невозможно было спутать с землянкой. Так вот они какие, эти инопланетянки…

Я, помня о правилах хорошего тона, старалась не слишком откровенно разглядывать инопланетянок, которые больше всего привлекали мое внимание, но это у меня получалось плохо, ведь посмотреть было на что. Обе эти женщины выглядели до крайности необычно и – странное дело – они казались мне прекрасными. Стройные и тонкокостные, с каким-то особенным разрезом глаз… Кроме того, меня восхитила плавная, спокойная грация их движений – обычная женщина способна добиться подобного только путем долгих тренировок, а у них это выглядело как врожденная способность. Как я понимаю, высокая с темно-серой кожей была пресловутой Ватилой Бе, великой и ужасной, а ее напарницу, должно быть, звали Малинче Евксина. По крайней мере, мистер Гопкинс упоминал это имя в своих посланиях. Ее должность и специализация – социоинженер, вызывала у меня затруднения в подборе земных аналогий. На уме почему крутилось слово «епископ», но во внешности этой женщины не было ничего такого, что делало бы ее похожей на духовное лицо.

Тут же стоял подтянутый седоволосый офицер вполне человеческого вида, но и на нем лежал как бы отблеск чего-то чуждого и внеземного. Можно было с уверенностью предположить, что это и есть кэптен Малинин, командир этого космического корабля и местоблюститель императорского трона ровно до тех пор, пока дядя Джо не соизволит принять на себя всю полноту власти на планете Земля.

Отыграл американский гимн – и кэптен Малинин поприветствовал нас с мистером Уоллесом на хорошем английском языке, сказав, что очень рад нас видеть, потому что наш визит дает надежду на то, что человечество вполне мирным путем объединится и создаст единую семью. Почти так же, как в нашей Атлантической хартии – но во главе объединенного человечества имперцы в первую очередь видели все же себя. Потом мы все вместе проследовали мимо почетного караула. Всматриваясь в лица женщин-солдат, я не нашла в них ничего ужасного или отталкивающего, никаких признаков безудержной свирепости или неумолимой жестокости, как о том трубила германская пропаганда.

Кэптен Малинин был столь любезен, что предложил нам перед переговорами провести небольшую экскурсию по кораблю. Естественно, мы с Уоллесом с радостью согласились.

И вот в этот момент, когда они повернулись к нам спиной, я и увидела ЭТО… Хвост! У одной из этих женщин (у той, которая назвалась Ватилой Бе), был самый настоящий хвост – тонкий, гладкий и с небольшой кисточкой волос на конце. Естественно, на мгновение я оторопела, но быстро взяла себя в руки, напомнив себе, что это все же представительницы инопланетной цивилизации. Однако ассоциация с Дьяволом не отпускала меня еще долго – вот что значит вырасти в набожной семье.

Так получилось, что во время нашего передвижения по кораблю мисс Бе и мисс Евксина взяли на себя обязанности экскурсоводов, но при этом не были особо многословны. Они просто знакомили нас с расположением помещений, объясняли, что для чего предназначено. Они вели себя деловито и довольно сухо, хотя и старались проявлять дружелюбие. Они вообще, как казалось, были чужды всяческих эмоций. Командир при этом держался немного отстраненно, как будто в его обязанности входило только наблюдать за действиями своих подчиненных, но ни во что не вмешиваться, пока они не совершат ошибки. Мистер Гопкинс находился рядом с нами. Он то и дело вполголоса вставлял комментарии – таким образом, чтоб слышали только мы с Уоллесом.

В частности, он комментировал встречающихся на нашем пути других существ, которые, надо сказать, тоже были все женского пола.

– Это сибхи, – тихо говорил он, когда мимо проходило создание, внешне похожее на худенькую двенадцатилетнюю девочку, но с развитыми вторичными половыми признаками, – они тут вроде как выполняют обязанности обслуживающего персонала. Они не очень умны, зато милы и усидчивы и у них очень хорошо получается всякая мелкая работа. Обратите внимание, какие тонкие у них пальцы. Обидеть сибху тут считается последним делом, поэтому живется им на этом корабле довольно неплохо.

– А вот это самка горха, – говорил он, указывая на коренастое и мускулистое существо, чем-то похожее на давешних солдаток, но только гораздо более грубой лепки, – эти выполняют обязанности подсобных рабочих по инженерной части.

– И что, – не выдержала, – мужчин нет на этом корабле, всем заправляют женщины? Сибхи, горхи – ведь они все женского пола, не так ли?

– Так, – согласился Гопкинс. – И вправду, женщин тут гораздо больше, чем мужчин. Если не брать обычных людей, у всех остальных имперских видов девочек рождается гораздо больше, чем мальчиков, поэтому их на этом корабле и нет. Более того, все эти виды способны скрещиваться с обыкновенными людьми. Солдаты, которых вы видели в почетном карауле – это гибриды самок горхи и человеческих солдат, отличившихся в сражениях. Штурмовая пехота – это элитный корпус Империи, и именно поэтому их так боятся немецкие солдаты.

– Скажите, мистер Гопкинс… – сказала я, кивая на наших провожатых, – а что, эти две леди относятся к какому-то другому виду, они ведь не похожи ни на сибх, ни тем более на горхинь и их дочерей-полукровок…

– О да, – ответил он, – это эйджел. Это совершенно особенная раса, точнее, две расы, потому что эйджел бывают темными и светлыми. Их особенность – усиленный интеллект и чрезвычайно долгая жизнь, позволяющая накопить много личного опыта. Темные эйджел обычно служат тактиками и пилотами, а светлые – врачами, биологами и социоинженерами. Если еще и гибриды между самками светлых и самцами темных – таких обычно называют «серыми». Их сфера деятельности – разнообразная техника, и в этом они буквально гениальны. Но при этом у эйджел крайне слабо развито чувство социальной ответственности и они испытывают привязанность только к ближайшим родственникам, то есть членам своего клана. И поэтому они учат, лечат и советуют… Но командные посты всегда занимают обыкновенные люди. Причем не только русские или как их называют в Империи, новороссы, но и представители других национальностей. Кстати, обе этих леди, – он хитро подмигнул мне и кивнул на инопланетянок, – тоже полукровки, поэтому, когда случаются подходящие моменты, ничто человеческое им не чуждо.

– Надо же… – задумчиво проговорила я.

Все, что я услышала, меня буквально поразило. Еще я про себя отметила, что Гопкинс употребляет такие слова как «самки» и «самцы». Это что, получается, что он делает различие между людьми и этими инопланетными существами? Ну, то есть, относит вторых к рангу животных… По крайней мере, этим существам здесь отведена особая ниша, причем они и в ней занимают разные иерархические позиции, в зависимости от своего вида… А интересно, как к этому относятся они сами? И что об этом думает, к примеру, сам кэптен Малинин? По правде говоря, я не ожидала встретить здесь проявление такого вопиющего неравенства и потому была несколько шокирована. Это ведь получается деление общества на классы «по национальному признаку», что я всегда считала признаком отсталости. И ведь даже у нас в Америке никому бы и голову не пришло называть негров «самцами» и «самками»! Или я чего-то не понимаю…

– Ну вот мы и пришли, – сказал мистер Гопкинс уже вполне официальным тоном, когда мы остановились возле двери одной из кают в жилом ярусе крейсера, возле которой стояла худенькая девочка-сибха, – на ближайшее время, пока вы будете пребывать здесь, это ваш дом. А это Ити, ваш ординарец. Она обучена говорить по-английски и, если вы пожелаете, то можете давать ей различные поручения. Только не пытайтесь разговаривать на разные отвлеченные темы, сибхи к этому не приспособлены. Они не только выглядят как двенадцатилетние дети, уровень мышления у них примерно такой же.

Сказав это, мистер Гопкинс ушел, взяв с собой мистера Уоллеса, а мы с Ити остались. Разглядев ее получше, я поняла, что она лишь кажется подростком. На самом деле это взрослая женщина, даже, я бы сказала, уже вполне зрелая. В голове крутилось слово «самка» – и все во мне восставало против такого термина. В глазах Ити отчетливо прослеживался живой ум, хоть и несколько своеобразный. Она совсем не походила на умственно отсталую и была очень милой. Я сразу прониклась к ней симпатией. С чувством удовлетворения я подумала, что непременно буду много разговаривать с ней. Не на отвлеченные темы, нет. Я узнаю, как ей живется здесь, довольна ли она, хорошо ли к ней относятся. Ну и еще постараюсь выяснить разные прочие моменты…

Ити лучезарно улыбнулась мне и, открыв дверь в каюту и сделав приглашающий жест, сказала с необыкновенно приятным акцентом:

– Заходите, пожалуйста, миссис Перкинс…

4 сентября 1941 года, вечер. 15, 5 км. к востоку от города Орша, и в 3,5 км. северо-западнее райцентра Дубровно, деревня Чижовка. КП 161-й стрелковой дивизии.

Командующий армией – генерал-лейтенант Константин Константинович Рокоссовский.

Сегодня с самого утра и весь день на правобережном плацдарме гремели ожесточенные бои. Две танковые и одна моторизованная дивизии 48-го мотокорпуса атаковали позиции 161-й и 100-й стрелковых дивизий моей армии. Этот корпус был переброшен из-под Быхова, и его дивизии, свежие, еще не растратившие задора, пошли на наши позиции так, как это бывало в первые дни войны – чуть ли не с музыкой и в парадном строю. И это несмотря на то, что атаковавшая нас вчера 3-я танковая дивизия 24-го моторизованного корпуса оставила под Чижовкой изрядное количество своих поломанных и сожженных дотла «коробочек». Вроде бы достаточное предупреждение для разных лихих голов, но все равно первую атаку танкисты 48-го корпуса начали рано утром, как будто они бессмертные, хлебнув шнапса и в полном парадном строю. А у нас, как оказалось, и собаки-то еще не кормлены[21], поэтому исходные рубежи сосредоточения немецких дивизий перед атакой обработать реактивными установками мы не смогли (ибо их на позиции требуется выводить заранее), и только гаубичная артиллерия напоследок успела открыть заградительный огонь, немного сбив спесь с вражеских танкистов и пехоты. А дело в том, что Ватила Бе советовала не проявлять пока излишней активности артиллерии, чтобы дать втянуться в ловушку всем подвижным соединениям группы армий «Центр».

Да, не ожидали мы этой атаки. И Ватила Бе тоже не ожидала. По данным, поступившим на мой тактический планшет, 48-й корпус должен был направиться дальше на восток, где в узкой мокрой кишке без смысла и толка, как рыбины в верше, уже бились три моторизованных корпуса разной степени потрепанности. Но генерал Кемпф вместо входа в горловину прорыва, ведущую в мокрый мешок, вопреки приказам своего командования, самовольно бросил свои танковые и моторизованные дивизии в общем направлении на Дубровно. Всем хороша имперская разведка, а вот таких генеральских взбрыков предусмотреть не может. Впрочем, с тактической точки зрения генерал Кемпф был полностью прав. Взятие Дубровно и захват мостов через Днепр в этом, как ему представлялось, слабоукрепленном месте, позволило бы подрезать сражающуюся в Орше 20-ю армию и выйти на оперативный простор. Приказ приказом, но даже в вермахте победителей не судят. А может быть, в вермахте особенно. Гитлер сам авантюрист и своим генералам тоже привил дух безудержной авантюры, что в общем-то для германской военной мысли совсем не характерно.

Пани Ватила, когда узнала о таком развитии событий, выругалась как последний извозчик. Впрочем, довольно быстро взяла себя в руки и сказала, что у нас достаточно сил, чтобы сдержать удар, а она, в свою очередь, постарается выделить нам побольше поддержки с воздуха. В основном от крупных неприятностей нас спасло то, что непосредственно на «передке» никто не расслаблялся. Расслабишься тут, когда мимо тебя, всего в пяти-шести километрах по шоссе, колоннами прут на восток германские танки. Это такая силища, и, не ровен час, она развернется и кинется прямо на тебя…

Так что, едва рассвело – готовность полная, наблюдатели бдят на своих постах и расчеты находятся при орудиях и пулеметах. И едва планшет доложил, что колонны двух очередных танковых дивизий сходят с магистрали и разворачиваются фронтом на юг, все были уже тут как тут. Поперек дороги немцам встали две наших окопавшихся стрелковых дивизии «минской» выучки, с уплотненными вчетверо боевыми порядками, поддержанные для устойчивости двумя артбригадами ПТО и четырьмя гаубичными артполками РГК во втором эшелоне. Вполне серьезная сила, особенно если учесть, что от одного фланга до другого дуга обороны протянулась всего на шесть километров. Такая плотность характерна для наступательных, а не оборонительных порядков.

Вот и гитлеровцы не ожидали ничего подобного. Они думали, что тут слабый заслон из спешно стянутых к мостам тыловых подразделений при поддержке зенитных батарей, и что эти силы легко опрокинуть. Как бы не так, размечтались, однако…

Едва только в обрамлении разрывов гаубичных снарядов за дождевой завесой показались боевые порядки германских танков и бредущая по их следам мотопехота, как с самого дальнего, третьего рубежа противотанковой обороны по серым медленно ползущим коробкам прицельно ударили зенитные пушки калибра восемьдесят пять миллиметров. Этот нудный противный дождь мешал не только немцам, которые из-за него ползали будто мухи по варенью, но и нашим бойцам и командирам. На дне окопов собиралась противная хлюпающая жижа, оружие (особенно пулеметы) перед стрельбой требовалось прикрывать промасленными тряпками, и к тому же сплошная дождевая пелена изрядно уменьшала дальность прямой видимости. Самодельную имперскую установку, создавшую этот локальный Вселенский Потоп, отключили еще вчера вечером, когда стало ясно, что все идет по плану, но до момента, когда дождь полностью прекратится, пройдет еще двое суток. Как объяснила главный инженер крейсера серая эйджел Ауле Ра (которая и руководила этим проектом) в такой замедленной реакции виновата инерция атмосферных процессов. Мол, их установка разогнала столб восходящего воздуха, раскрутив циклон, и теперь требуется ждать, пока природа сама вернет все в норму. Только так, и никак иначе.

В такой мокрой каше почти с рассвета и до самого вечера продолжались вражеские атаки – в результате этого сорок восьмой моторизованный корпус оказался растрепанным в лохмотья, а наши обороняющиеся дивизии понесли серьезные потери, которые, впрочем, не лишили их боеспособности. Все кончилось только после того, как с орбиты удалось, как это называют имперцы, «локализовать» командный пункт генерала Кемпа, после чего белые защитники нанесли по этой группе автомашин и бронетранспортеров точечный бомбовый удар, прервавший существование командующего сорок восьмым моторизованным корпусом, а заодно и штаба этого соединения. А уже на завтрашнее утро назначен удар свежими силами и перевязывание горловины мокрого мешка. Немцы внутри ведут себя крайне пассивно, но при этом, по данным планшета, они почему-то шлют в Берлин отчеты, что ведут ожесточенные бои, и о том же сообщает Совинформбюро. Когда я задал по этому поводу вопрос моей Ватиле, она ответила, что так надо и что в самое ближайшее время я все узнаю.

5 сентября 1941 года, около 02:00 мск. Околоземная орбита, высота 400 км, разведывательно-ударный крейсер «Полярный Лис».

Вице-президент США социалист и прогрессист Генри Эгард Уоллес.

Космический крейсер не спит даже когда по корабельному времени полночь. Его коридоры полны особой неторопливой жизнью. Прибывая с воздушных вахт над поверхностью планеты, расходятся по своим каютам пилотессы истребителей. Спешат куда-то по поручениям офицеров вечно занятые ординарцы-сибхи. Парит в тактическом центре над полем боя вездесущая Ватила Бе, которую германские генералы почитают чуть ли не воплощением Сатаны. На самом деле и она, и ее напарница Малинче Евксина не настолько страшны, как может показаться на первый взгляд. Местами они даже милы, особенно если знать, что сейчас их таланты не направлены против твоей страны. Хотя веет от профессии социоинженера какой-то запредельной диктатурой, до которой не додумались даже русские большевики. Эти люди (или не совсем люди) будут решать, как народам Земли жить, во что верить, за что сражаться и умирать.

Широкая автономия, обещанная нашей стране, будет не вечной, тем более что американцы с самого начала должны получить право служить Империи в том или ином качестве и приобретать ее гражданство. А это значит, что по условиям того же Соглашения о Присоединении они будут переходить из американской юрисдикции в имперскую, становясь недоступными для судебного преследования на территории США. За нападение на своих граждан или их преследование в судебном порядке, Империя обещает карать со всей возможной жестокостью, и в то же время ее правосудие будет готово защитить любого, кто к нему обратится. Со временем на американской территории будет становиться все больше людей, существующих только в имперском правовом поле, и когда их количество превысит некую критическую отметку, Соединенные Штаты отойдут в прошлое естественным путем, а те, кто не успел приобрести имперского гражданства, разом превратятся в обычных пеонов. Впрочем, имперцы не считают пеонов совсем уж бесправными существами. У них тоже есть право пройти необходимое обучение, сдать экзамен и поступить на службу, после чего им можно обрести права гражданства. И кто же будет виноват, если кто-то из них не воспользуется этим своим правом.

Находясь здесь, на высоте двухсот пятидесяти миль над землей, я особо остро чувствую приближение новой эпохи. Эпохи, когда Земля станет маленькой, а человечество великим. Вот сейчас я стою перед обзорным экраном – и передо мной, укрытая облачным покровом, расстилается наша планета. Сейчас крейсер пролетает над Соединенными Штатами. К восточному побережью приближается ночь, и вскоре американские города вспыхнут миллионами огней иллюминации. Эту картину я уже наблюдал. Ночной Нью-Йорк отсюда выглядит как рассыпанная по земле гость самоцветов. Но еще лучше отсюда, с космической высоты, видны хвосты пыли и дыма, которые ветер сносит в сторону от наших городов и заводов. Миллионы автомобилей и тракторов, сталелитейные, алюминиевые, нефтеперерабатывающие и химические заводы – все это производит огромное количество грязи, которая засоряет нашу планету. Выбросы этих ядов таковы, что они могут очень быстро отравить нашу планету, сделав ее непригодной для жизни.

Как сказал мистер Малинин, там, в их потерянной Империи, все вредные производства вынесены в космос и в непригодные для жизни планеты (вроде Венеры, Марса или Меркурия), а обитаемые миры охранялись как величайшая драгоценность. У нас тут такое пока невозможно по техническим причинам. Сначала необходимо в полном объеме воспроизвести имперские технологии космических полетов, – и не только произвести, но и сделать так, чтобы разработка полезных ископаемых на других планетах и их последующая переработка и доставка на Землю стали экономически выгодными, а не просто возможными с технической точки зрения. Чтобы это стало возможным, нам предстоит огромный труд, сравнимый разве что с тем трудом, который затратили наши предки, стараясь освоить просторы североамериканского континента: распахать поля, построить города и связать все это шоссейными и железными дорогами. Это будет еще одна индустриализация, еще одно освоение планеты, в ходе которого наши отсталые технологии будут заменяться более совершенными имперскими сначала в передовых областях, вроде радиотехники, а потом и во всех остальных.

Рядом со мной безмолвно стоит моя ординарец сибха Китти. То есть на самом деле ее зовут Кито, но я переделал ее имя на американский манер, на что она не стала возражать. Каждый из нас – и я, и мистер Гопкинс, и миссис Перкинс – получили по сибхе-ординарцу, которых специально к нашему прилету обучили говорить на добротном английском языке. Никакого «моя твоя не понимай» и прочей путаницы, как это бывает, если нанять в дом мексиканскую, китайскую или японскую прислугу. Если вы четко и ясно поставили посильную задачу, то все будет сделано точно и в срок. И в то же время мексиканцы, китайцы и японцы – это настоящие люди… а вот сибхи, горхи и эйджел – не совсем. То есть, если в сервисных подвидах что-то человеческое еще прослеживается, то эйджел лишены этих признаков почти напрочь. Для меня они выглядят как живые арифмометры, бездушно и слепо выполняющие свои функции. Такие свойства и интригуют, и пугают, и я вынужден признать, что имперцы поступают весьма разумно, когда не позволяют эйджел принимать самостоятельных решений. Мне тоже было бы просто страшно доверять существу, которое не понимает, что такое хорошо и что такое плохо.

Обратившись за справкой о происхождении всех этих видов к мистеру Ипатию, я выяснил, что некие Древние, под которыми подразумевается какая-то внеземная раса, специально вывела их, манипулируя в целях селекции нашими далекими недоразвитыми предками. Как я понимаю, со стороны Древних это была попытка превзойти в мастерстве самого Творца, и эта попытка с треском провалилась. Как сказал мистер Ипатий: «…дикарь, переселенный из джунглей Африки на просторы Галактики, так и остался дикарем, несмотря на то, что стал многократно умнее и приобрел дополнительные способности». Убедившись в своем фиаско, Древние прекратили этот проект и удалились в неизвестном направлении, предварительно заселив своими детищами соседний рукав нашей Галактики. Эйджел стали высокоразвитыми существами, но при этом так и не вышли из племенного уровня развития сознания. На Земле тоже есть еще такие народы, которым мы можем принести автомобили, самолеты, магазинные винтовки и даже университетское образование, но при этом они так и останутся первобытными дикарями из джунглей.

Как сказал тот же Ипатий, такая первобытно-космическая жизнь продолжалась более ста тысяч лет – ровно до тех пор, пока некто Владимир Шевцов, русский офицер и отчаянный авантюрист, не основал Империю, которая перевернула всю эту конструкцию с головы на ноги, определив каждому виду место в иерархии общественного симбиоза. При этом мне кажется утопичной имперская идея, что после нескольких тысяч лет совместного существования удастся вывести некую объединенную человеческую расу, обладающую всеми достоинствами и лишенную недостатков отдельных подвидов. По-моему, это ненаучная фантастика и неуместный утопизм, ведь каждый должен занимать в общей иерархии свое, только для него специально отведенное, место. Недаром же до такой сумасшедшей мысли додумался именно русский, ведь если почитать их великих писателей Толстого и Достоевского, то становится ясно, что все они (русские) немного сумасшедшие.

Но даже зная столь пикантные подробности, я все равно слишком джентльмен, и поэтому, несмотря ни на что, считаю Китти человеком. Она, так же как и все мы, радуется и печалится, в отличие от гордячек эйджел, способна смеяться над шутками и горевать, когда умирает кто-то из близких ей людей. Иногда мне хочется обнять ее, прижать к себе и утешить, погладив по головке, но я ни за что не буду этого делать, потому что меня уже предупредили о том, что сибхи очень легкомысленны и влюбчивы, а еще они очень любят те игры, которые мужчина и женщина ведут, оставаясь наедине. Тут, на корабле, мужчин самый минимум, и к тому же «играть» с сибхами дозволено только мальчикам-подросткам (которых на корабле нет), а для взрослых дядей вроде меня это табу. Меня терзают смутные сомнения – правильно ли это, потому что, не имея возможности вступать в привычные «игры», малышки сибхи выглядят очень несчастными, хотя стараются не подавать виду.

Что касается условий нашего присоединения к Империи, ради которых Френки посылал меня сюда, на космический крейсер, то тут все просто. Кэптен Малинин сказал, что будет достаточно, если Соглашение подпишет лично Френки. При этом если Конгресс откажется его ратифицировать, его состав начнет быстро меняться. Империя действительно не любит шутить и умеет делать своих врагов внезапно смертными, хотя и предпочитает решать большинство вопросов миром. При этом тех, кто будет помогать ей в Присоединении, сразу ждет имперское гражданство первого класса и связанные с этим приятные особенности. Секретом бессмертия в Империи не владеют, но очень долгую жизнь при вполне хорошем здоровье важным людям обеспечить могут. Называется это стабилизацией старения, и такая процедура способна продлить человеческую жизнь в несколько раз. Мистер Малинин говорит, что проходил такую процедуру уже два раза и что сейчас ему стукнуло уже больше девяноста лет, хотя выглядит он всего лишь на сорок с небольшим.

А Фрэнки при этом будет ждать совершенно особенный бонус. Врач крейсера, мисс Иртаз Далер, говорит, что берется за пару месяцев полностью избавить его от последствий полиомиелита. Я представляю себе, какой это будет шок: помолодевший Фрэнки является на ежегодный благотворительный бал на своих ногах, а потом еще начинает отплясывать чечетку, после чего говорит, что все это благодаря присоединению к Империи. Отбоя потом не будет от желающих отдать часть состояния или как-то еще услужить имперскому начальству, лишь бы получить возможность избавиться от неизлечимых недугов и продлить свою жизнь… А ведь плату за гражданство Империя берет не деньгами, а службой, и при этом не скрывает, что эта служба может быть трудной и опасной.

5 сентября 1941 года, около 03:00 мск. Околоземная орбита, высота 400 км, разведывательно-ударный крейсер «Полярный Лис».

Соратница президента Рузвельта и министр труда Фрэнсис Перкинс.

После окончания очередных переговоров я вдруг почувствовала себя нехорошо. Накатила слабость, захотелось лечь под одеяло, укрыться с головой и спать, спать, спать. Что это? Неужели возраст в очередной раз дает о себе о себе знать? Или это так реагирует мой организм на обилие ошеломляющих впечатлений? Наверное, все вкупе.

Словом, я едва смогла добраться до своей каюты, убеждая себя, что такое переутомление – обычная вещь в моем возрасте. Шестьдесят один год… По сравнению со многими ровесницами я казалась сама себе еще достаточно бодрой. Но вот сейчас здоровье подвело… Больше всего мне хотелось надеяться, что моя слабость пройдет после того как мне удастся немного отдохнуть.

Однако Ити, видя мое состояние, неподдельно встревожилась.

– Миссис Перкинс, – строго сказала она, – вам нужно к врачу, и немедленно. Со здоровьем не шутят…

Сначала я отнекивалась, ведь время приближалось к полуночи, но Ити была настойчива в своей милой заботе, – и я, в конце концов, согласилась.

Мне даже не пришлось идти своими ногами. Ити связалась с медицинской службой – и за мной прислали парящие в воздухе носилки. Чудо, волшебство, – а на самом деле продукт высоких технологий… Не совсем карета скорой помощи, но гораздо лучше пары санитаров, которые обычно немилосердно трясут своих пациентов.

Увидев доктора пришельцев, я поняла, что передо мной еще одна полукровка. Мисс Иртаз Далер выглядела одновременно похожей и на человека, и на эйджел. Человеческого в ней было больше, чем эйджеловского, но в глаза все же бросались необычно удлиненные пропорции тела и укрупненная голова. Мне даже сложно было предположить, столько ей лет – тридцать (как казалось на глаз) или она постарше моей бабушки, которая была почти ровесницей мистера Линкольна…

Но, как бы там ни было, в ней чувствовался отличный специалист. Уверенная речь, твердый взгляд, жесты опытного профессионала. Я сразу прониклась доверием к ней. В ее присутствии мне даже стало как будто чуть легче… А это был самый верный признак хорошего врача.

Мисс Далер оглядела мое распростертое на носилках тело, укрытое легким покрывалом, которое Ити заботливо подоткнула с боков, и участливо спросила на весьма архаическом английском языке (примерно времен королевы Елизаветы):

– На что жалуетесь, достопочтенная миссис Перкинс?

И голос у нее тоже был соответствующий – грудной, глубокий. Когда с тобой начинают разговаривать таким голосом, хочется и вправду пожаловаться на все сразу: на боль в колене, на редеющие волосы, на сенную лихорадку, на наглых газетчиков, жадных капиталистов, обдирающих своих рабочих, и тупоголовых республиканцев, не видящих ничего дальше своего носа и не умеющих сложить два и два.

Но, конечно же, я не стала делать этого, а вместо этого попыталась пошутить:

– На старость… я жалуюсь на старость. Я к ней, конечно, уже привыкла, но сегодня я что-то особенно сильно вышла из формы…

– Старость, – улыбнулась доктор Далер, – это понятие весьма условное. Вы ведь еще ни разу не подвергались стабилизации, а значит, по первому разу эффект должен быть значительным… – Она одарила меня ободряющим, каким-то ласковым взглядом (очередной признак хорошего доктора). – Но для начала давайте посмотрим ваше текущее состояние…

Я уже несколько раз (правда, краем уха) слышала от имперцев о некоей медицинской процедуре стабилизации, позволяющей отдельным представителям человеческого рода жить в несколько раз дольше, чем простым смертным. И теперь, когда мисс Далер упомянула о ней, внутри меня что-то встрепенулось. Я даже боялась поверить собственным ушам… Мне? Стабилизацию? Мысленно я все повторяла ее слова – и убеждалась все больше, что я поняла их правильно… При этом я знала, что в Империи такую процедуру нельзя было купить ни за какие деньги, – ее требовалось заслужить. И вдруг мисс Далер говорит мне об этой процедуре как о чем-то само собой разумеющемся… Я ведь еще не давала присяги Империи и, честно сказать, пока не была уверена, что мне это следует делать. Уж больно чуждым, неамериканским, было все то, что я видела вокруг себя. Даже в том случае если Фрэнки примет положительное решение (в чем я почти не сомневалась), я намеревалась честно отойти от дел и провести остаток жизни как частное лицо.

Но дальнейшее удивило меня еще больше. Я думала, что доктор попросит меня раздеться, потом через трубку будет слушать, как стучит мое сердце и клокочет воздух в легких, потом померяет температуру и, может быть, давление… но вместо этого открылась дверь в соседний кабинет – и мои носилки вплыли туда.

– В последнее время, – сказала мисс Далер, – к нам стало поступать много лежачих раненых, поэтому аппаратура уже перенастроена под горизонтальное положение, так что вам не потребуется покидать носилки. Лежите ровно, закройте глаза и ничего не бойтесь. Больно не будет, зато я сразу смогу составить полное представление о вашем здоровье.

Все это было удивительно и захватывающе… Я постаралась расслабиться и ни о чем не беспокоиться. Радость от предстоящей процедуры действовала на меня словно бокал вина; кажется, ко мне даже вернулись силы. Однако проверить это не было возможности, да мне бы это и в голову не пришло.

Носилки вплыли в какую-то массивную установку, имеющую посредине нечто вроде туннеля, после чего я честно закрыла глаза и вытянулась. Смотреть там было действительно не на что. Хотя, надо признаться, было немного не по себе в замкнутом пространстве… Пока доктор Далер проводила обследование, я думала о том, что мне нет места в мире Империи, где женщины сражаются даже чаще мужчин. У меня было много подруг-суфражисток, ратующих за эмансипацию женщин, но от того уровня эмансипации, до которого дошла Империя, я собиралась держаться как можно дальше. Женщин не просто приравняли к мужчинам в правах, на них еще и взвалили основную тяжесть различных общественных и государственных обязанностей. Извиняет имперцев лишь то, что такими эйджел, горхов и сибх создали некие Древние, резко сместившие соотношения полов в их популяциях. Как сказал мистер Ипатий, с которым я уже успела обменяться мнениями по этому вопросу, есть подозрение, что эти самые Древние были роевым сообществом, вроде муравьев или пчел, состоявшим по большей части из самок при минимуме самцов. Кстати, милейший джентльмен этот мистер Ипатий, жаль только, что он не настоящий…

К тому же меня смущало отношение имперцев к сибхам и горхиням. Это, конечно, не было таким ужасным явлением, как рабовладение, которое практиковали в южных штатах, но тот факт, что они называли тех не мужчинами и женщинами, а самками и самцами, казалось мне даже худшим явлением, чем обычное рабство. Мне уже были известны и еще кое-какие шокирующие подробности: большинство сибх и горхинь выращивали как обычный скот на особых фермах! И лишь тех, которые по достижении зрелости могли сдать квалификационный экзамен, считали юридически равными людям, остальных же ждал принудительный коллективный труд на фермах и заводах. На таких же фермах выращивали армейскую элиту Империи, женщин-солдат, матерями которых были специально отобранные горхини, а биологическими отцами – разного рода воинственные и героические мужчины из рода хомо сапиенс. Ужас! Причем ужас, даже несмотря на то, что юридически отцом этих солдаток считался сам император – суровый, но справедливый. Нет, я не хочу иметь с этим ничего общего, хотя должна признать, что и сибхи, и горхини, и женщины-солдаты вполне довольны своей судьбой и не желают себе ничего иного…

– Все, миссис Перкинс, – неожиданно услышала я голос доктора, – обследование завершено. Действительно, ничего страшного, просто некоторое переутомление, совместившееся с небольшой вирусной инфекцией. Да и организм у вас далеко не в лучшей форме. Но мы это исправим. Думаю, что уже в ближайшее время мы приступим к лечению от старости, а пока устраним текущие проблемы…

С этими словами мисс Далер надела мне на запястье нечто вроде браслета на широком ремешке. Как только он защелкнулся, я сразу почувствовала приятное тепло, разливающееся по всему телу.

– Это персональная аптечка, – сказала она, – она будет контролировать ваше состояние и по мере необходимости подавать в кровь требуемые препараты. Наше искусство лечения как раз в том и заключается, чтобы в каждый конкретный момент подать именно столько лекарств, сколько требуется организму. А теперь, пожалуйста, расслабьтесь и постарайтесь заснуть. К завтрашнему утру, как я рассчитываю, ваше недомогание будто рукой снимет и вы снова будете как новенькая.

Началось… Это трудно описать, ведь ничего особо явного со мной не происходило. Но тем не менее что-то менялось в моем организме… Мне было хорошо, даже очень, я как будто плыла, покачиваясь на волнах, но спать при этом не хотелось и голова оставалось ясной – совсем не так, как бывает при приеме обычных обезболивающих. И в то же время мне не хотелось проявлять никакой активности. В таком состоянии хорошо было бы поговорить с какой-нибудь хорошей подругой – например, с моей домашней хозяйкой мисс Флоренс Харриман, замечательной женщиной лет на десять меня старше, предводительницей суфражисток и еще одной яркой политической сторонницей Фрэнки. Но она оставалась внизу, в Вашингтоне, а я была здесь, на космическом корабле пришельцев. И тогда я решила, что непременно поговорю с Ити. Я уже убедилась, что, несмотря на некоторую ограниченность круга своих интересов, малышка-сибха совсем не глупа, имеет существенный жизненный опыт и при этом непосредственна и общительна. Меня посетила мысль: а что если мои представления об устройстве Империи предвзяты и превратны? Пожалуй, прежде чем принимать решение, требуется поговорить с кем-нибудь, кто осведомлен о действительном положении дел лучше меня. И так как этот «кто-то» не должен происходить из господствующих классов, эйджел и их метисов, а также обычных людей, то лучшей собеседницы, чем моя Ити, не найти. Я бы поговорила с какой-нибудь горхиней, но они очень замкнуты и неразговорчивы. В Империи даже говорят, что проще разговорить автомат для приготовления горячих напитков, чем не желающую общения самку горха. Обычно они идут на контакт только с самыми близкими им существами, к которым чувствуют особую духовную привязанность.

– Ити, нам нужно поговорить, – сказала я, как только парящие носилки доставили меня в мою каюту и я снова очутилась в своей постели.

– Да, миссис Перкинс, – ответила малышка, – я слушаю вас.

– Нет, Ити, – сказала я, – это я тебя слушаю. Я хочу, чтобы ты рассказала о себе. Я хочу понять, что значит быть сибхой, хочу знать, какое у тебя было детство, чему ты радовалась и чему печалилась, испытываешь ли ты любовь и ненависть, и не обижают ли вас, таких маленьких, в мире больших людей.

Ити разулыбалась, хотя и видно было, что моя просьба явилась для нее неожиданностью. Очевидно, ей никогда еще не приходилось разговаривать на такую тему.

– Быть сибхой, – сказала она, – это хорошо. В детстве я училась в школе, и мне было очень интересно. Я знала, что это хорошо, потому что те, кому неинтересно, всю жизнь будут работать на заводе точных приборов, а те, кому интересно, смогут поступить на службу. Я хорошо училась и поэтому поступила…

Рассказ, старательно ею излагаемый, я слушала так, как маленький ребенок слушает волшебную сказку. И в этой сказке Ити была маленьким старательным эльфом – упорным и целеустремленным; в своей «службе» она видела весь смысл своей жизни, в ней было сильно развито чувство преданности Империи, а самое главное – она была вся целиком проникнута чувством причастности к ней как к чему-то великому и единственно правильному. Причем она не делала различия между собственно Империей (как конкретной общественной формацией и потерянной для нее безвозвратно родиной) и самой идеей Империи. Поразительно! Как хорошо, должно быть, было поставлено у них дело с идеологической обработкой… Впрочем, едва ли дело только в этом. Очевидно, все в их обществе и вправду устроено так, что все довольны своим положением… Но разве это вообще возможно?! Ведь всегда найдется кто-то, кто посчитает себя обделенным какими-либо благами или ущемленным в правах.

Время от времени я задавала Ити вопросы, направляя ее повествование в определенное русло. И она отвечала мне весьма обстоятельно. Когда я осторожно заметила, что не нахожу правильным строгое распределение ролей в Империи в зависимости от «расы», она, казалось, была обескуражена моей непонятливостью. Терпеливо она объяснила, что, напротив, это абсолютно правильно, ибо при таком раскладе каждый оказывается на своем месте, в максимальной степени используя как особенности своего вида, так и личные качества. Что уж в этом ошибки исключены, так же как и недовольства. Она говорила с таким горячим убеждением, что у меня в голове на мгновение промелькнула благостная мысль: «А что если это и в самом деле так?» Своих сомнений я вслух не высказывала. Я не хотела переводить наш разговор в полемику, да и вряд ли это получилось бы. И потому я жадно слушала мою Ити – и, странное дело, мир, нарисованный ею, начинал казаться мне надежным и уютным… Нет, в этом мире нет никакой межрасовой розни, никакой дискриминации. Да, все равны – то есть у всех равные возможности, в плане приобретения значимости для Империи. Не обижают ли? Что вообще значит это слово? У нас вообще никто никого не обижает… Зато все друг друга ценят, лишних и бесполезных нет.

В ходе разговора выяснилось, что сибхи очень эмоциональны и даже чувственны: они, эти милые малышки, учат юношей премудростям секса, чтобы те не пытались ставить экспериментов со своими сверстницами, еще не созревшими для брачных отношений! Подумать только, какой стыд… И еще больше меня смущало то, что от этих смешанных связей рождались дети, которых потом тоже помещали в особые питомники, ибо их матери редко когда обладали уровнем социальной ответственности, необходимой для самостоятельного воспитания потомства. Но я все время напоминала себе, что не имею права критиковать уклад чужой жизни, тем более речь шла вообще о жизни инопланетных существ, очень и очень далеких от нашей земной морали! И я отпустила свой разум, дала ему простор. Мне вдруг открылось, как убого мыслим мы, люди… Мы цепляемся за привычные штампы, за свою окостеневшую мораль, а глоток свежего воздуха воспринимается нами как убийственная отрава…

Да, вот такие странные чувства накатывали на меня волнами в то время, как я слушала Ити. Что-то во мне рушилось и ломалось, отчаянно пытаясь устоять. И это было тяжело… Наверное, нужно было время для осмысления, анализа. Возможно, мне необходимо подольше понаблюдать за имперским обществом, прежде чем делать из этих наблюдений какие-то определенные выводы…

5 сентября 1941 года, около полудня. Витебская область, станция Хлюстино – деревня Людковщина, позиции 4-й танковой бригады.

Командир бригады, полковник Катуков Михаил Ефимович.

Весь вчерашний день от рассвета до заката мы слушали, как на правобережном плацдарме ожесточенно грохотала канонада, и видели, как били куда-то в ту сторону расположенные поблизости от наших запасных рубежей тяжелые гаубичные полки. Тот же самый концерт, что и второго числа, но только грохот канонады доносился совсем отчетливо, ведь до фронта теперь было всего три-четыре километра. Если бы что-то пошло не так, то сосредоточенные во втором эшелоне 13-й армии наши четыре танковые бригады были бы брошены во встречную контратаку, но, видимо, все обошлось и без нашего участия. К закату стрельба на передке совершенно стихла, гаубичные полки тоже прекратили молотить в режиме «бери больше, кидай дальше», а уже двумя часами позже пришел приказ товарища Рокоссовского выдвигаться на исходные позиции для нанесения контрудара.

Днепр мы форсировали не по мосту, по которому на другой берег непрерывным потоком шла пехота, а в другом месте, где для нас должны были организовать переправу. К назначенному месту переправы у небольшой деревеньки Луговцы мы вышли к полуночи. Дождь к этому моменту почти прекратился и тучи стали рассеиваться. Полная луна, которая в эти ночи стояла высоко в небе, была не видна из-за плотных облаков, но зато сами эти облака светились мягким жемчужным светом, достаточным, чтобы видеть, что никакой переправы через реку перед нами нет. Приказав остановить машину, я выбрался на броню, чтобы осмотреться. На том берегу реки, чуть в отдалении, были слышны отдельные выстрелы и изредка в небо взлетали осветительные ракеты. Навстречу мне из темноты вышла высокая худощавая фигура, в которой по специфической походке сразу узнавалась эйджел.

– Техник-лейтенант Тали Миа, товарищ полковник, – представилась она мне, – нахожусь здесь для того, чтобы оказать вам содействие в осуществлении переправы через реку.

Техник-лейтенант – значит, это серая. Темная была бы пилот-лейтенант, или тактик-лейтенант, а светлым, которые не воюют, тут и вовсе делать нечего. Впрочем, и серые на линии огня появляются довольно редко. Их специализация – это техника, и именно благодаря им мои танкисты избавлены от обычных проблем по этой части. Все работает как часы. Кстати, и эту Тали Миа я тоже вспомнил. Это именно она возглавляла команду, которая работала с нашими машинами. Очень милая девушка, если не считать «немного» экзотическую внешность и возраст в семьдесят шесть наших лет. Если техник-лейтенант говорит, что прибыла содействовать нашей переправе, то так оно и есть. Темные или серые эйджел не обманывают и не шутят, ведь для них это невозможно. Но где же тогда сама переправа, ведь я не вижу ничего хотя бы отдаленно похожего на временный или постоянный мост?

– Товарищ техник-лейтенант, – сказал я, – скажите, а почему я не вижу переправы, которую вы должны были для нас навести?

– Переправа перед вами, товарищ полковник, – ответила та безо всяких эмоций, – а не видите вы ее потому, что в обычном для вас смысле ее нет. Мост между берегами реки создают особые генераторы, усиливающие поверхностное натяжение воды настолько, что оно становится способным нести на себе не только иголки, но и тяжелые машины массой в сотню ваших тонн.

Да уж, чудеса… Моста не видно, потому что его нет, а есть штука, которая позволяет нам, аки Христу, ходить по воде будто посуху. Но сомневаться в словах серых эйджел не принято, поэтому я, не задумываясь, отдал приказ разведывательной роте приступить к форсированию реки. Уж не знаю, что подумал старший лейтенант Лавриненко, но в моих приказах в бригаде сомневаться тоже было не принято – и танки его роты сразу же двинулись вперед, огибая мою командирскую машину. Вода приняла на себя легкие разведывательные машины как упругое одеяло, только чуть прогибающееся под гусеницами, и тогда у меня пропали всяческие сомнения. Я не мог оторваться от столь удивительного зрелища. Что это, чудо? Нет, просто высокие технологии, плод человеческого разума, сумевшего познать законы природы немного глубже, чем это сумели сделать мы… Так что следующей машиной, которая пошла на реку вслед за БТ-шками разведроты, была моя тридцатьчетверка, а уж за ней на переправу потянулись и остальные танки бригады.

Чтобы на первой передаче преодолеть восемьдесят метров реки, ушло не больше полминуты, после чего я приказал механику-водителю остановить машину и приглушить обороты. Это было нужно для того, чтобы я мог наблюдать за тем, как вверенная мне бригада благополучно форсирует реку, выдвигаясь на фланг 161-й стрелковой дивизии, занимавшей оборону под Чижовкой. Вода прогибалась под гусеницами танков как матрас из толстой резины, но даже монструозные КВ-2 в пятьдесят тонн весом успешно преодолели переправу. Я представил, как завтра утром «обрадуются» немецкие танкисты, узрев перед собой такого противника, свалившегося на их головы будто снег на голову. Холодный воздух дышал сыростью, но настроение у людей было приподнятым. Пройдет еще совсем немного времени – и мы пойдем в наше первое наступление с момента контрудара на Дубно-Броды, из-за чего все находились в предвкушении ожидаемого реванша. Следом за нами таким же путем реку форсировали бригады полковника Лизюкова и генерала Борзилова. Мы им немного завидовали, потому что эти части уже покрыли себя неувядаемой славой в сражении под Ивацевичами и Борисовым, а у нас все было еще впереди.

Ранним утром, когда восток уже заалел пожаром грядущего восхода, предутреннюю тишину разорвал слитный вой реактивных установок и тяжкий грохот гаубичных орудий. Молотили артиллеристы на совесть. Клубы огня и столбы земли, вздымающиеся на вражеских позициях, поражали воображение: казалось, что там уже не осталось ничего живого. Артподготовка была недолгой, не более получаса, затем взлетела зеленая ракета – и наша пехота, поднявшись из окопов, пошла вперед по частый грохот минометных батарей, осуществлявших сопровождение атаки. Следующая очередь была за нами: когда пехота ворвалась во вражескую траншею и завязала бой, вперед двинулись и наши таковые бригады, которые должны были поддержать боевой порыв царицы полей, а потом вырваться вперед, чтобы перерезать дорогу, по которой снабжались прорвавшиеся к Смоленску вражеские танковые соединения.

Но сопротивление немецкой пехоты в траншеях было довольно вялым, а противотанковые орудия немцев, размещенные на замаскированных позициях, еще на рассвете накрыла наша реактивная артиллерия. Несомненно, координаты вражеских батарей были обнаружены разведывательной аппаратурой космического крейсера, после чего их уничтожение стало лишь делом техники. Ведь, как поется в известной песне, «я сверху вижу все, ты так и знай». А ведь эти батареи могли изрядно попить нам крови и нанести серьезные потери, но теперь орудия, солдаты и офицеры вместе с землей тщательно перемешались в однородную массу. Но больше всего нас впечатлило смертное поле, сплошь заставленное почерневшими коробками сгоревших германских танков, которые вчера и позавчера не смогли преодолеть километр местности до советских позиций и навечно остались стоять на этом поле памятником жадности и глупости вражеских вождей, позарившихся на нашу землю. На том участке, который я мог окинуть взглядом, стояло не меньше сотни подбитых и уничтоженных вражеских танков. При взгляде на эту картину становилось понятно, из-за чего вчера с такой яростью тут грохотала артиллерийская канонада.

Потом стала ясна и причина чрезвычайно слабого сопротивления противника. Как выяснилось еще накануне вечером, в ходе оборонительной фазы сражения, помимо всего прочего, истребители космического крейсера (которые мы по привычке называем «защитниками») обнаружили и разбомбили штаб вражеского моторизованного корпуса, чем сильно нарушили управление немецкими частями на данном участке. Поэтому, смяв остатки растрепанной за два предыдущих дня третьей танковой дивизии (привет упокоившемуся еще второго числа южнее Орши Вальтеру Моделю) мы к полудню вышли в район Хлюстино-Людковщина, полностью перерезав магистраль снабжения противника. Теперь требовалось остановиться и, перейдя к обороне, подождать подтягивания нашей пехоты, ибо сегодня от нас требуются не лихие рейды, а четкое и планомерное исполнение поставленной задачи. Все дело в том, что одновременно с нами, но уже несколько восточнее, в районе станции Киреево, ту же задачу перерезать вражеские линии снабжения выполнили два батальона штурмовой пехоты, высаженных на территорию недостроенного нашими саперами узла резервной линии обороны. О том, что такое штурмовая пехота в бою, мы были уже изрядно наслышаны от ветеранов Слоним-Ивацевичского и Минского сражений, так что не думаю, что немцам, застигнутым врасплох внезапным ударом, повезло больше, чем тем, которые попали под гусеницы наших танков. Штурмпехотинки (которые, по сути, сами по себе есть живые танки) шуток не понимают и пленных обычно не берут, а наши бойцы, попавшие в столь суровую компанию, перенимают их брутальные замашки.

Теперь, когда в горлышко бутылки, по которому снабжалась вражеская группировка, вставлена двойная пробка, где с одной стороны наши танки, а с другой штурмовая пехота, от противника следует ожидать ожесточенных атак всеми возможными силами, как с нашей внешней стороны кольца, так и изнутри. Ведь не собираются же немцы, в самом деле, сдаваться в наш советский плен?

7 сентября 1941 года, около полудня. Москва, Кунцево, Ближняя дача Сталина, рабочий кабинет Вождя.

Присутствуют лично:

Верховный Главнокомандующий, нарком обороны и Генеральный секретарь ЦК ВКП(б) – Иосиф Виссарионович Сталин;

Генеральный комиссар госбезопасности – Лаврентий Павлович Берия;

Предсовнаркома и нарком иностранных дел – Вячеслав Михайлович Молотов;

Начальник Генерального штаба – маршал Советского Союза Борис Михайлович Шапошников;

Заместитель начальника Генерального штаба, начальник Оперативного Отдела – генерал-майор Александр Михайлович Василевский;

Старший (и единственный) социоинжинер «Полярного Лиса» – Малинче Евксина.

Присутствуют заочно в режиме телеконференции:

Командир «Полярного Лиса» – капитан первого ранга Василий Андреевич Малинин;

Главный тактик «Полярного Лиса» – капитан второго ранга Ватила Бе.

– Товарищи, – сказала Малинче Евксина, когда все были в сборе, – это я попросила товарища Верховного Главнокомандующего собрать вас для обсуждения очень важного вопроса, решение которое повлияет на всю дальнейшую историческую последовательность.

– Да, товарищ Малинче, – сказал лучший друг советских физкультурников, – мы вас внимательно слушаем.

– Согласно данным, – сказала та, – которые собирает глобальная система психосканирования, удалось выяснить вот что: после того как вражеская группировка, прорывающаяся к городу Смоленску, оказалась в полном окружении и все ее попытки прорвать кольцо оказались безуспешными, моральный дух в стране Германия сильно упал. Все помнят, чем подобное окружение в самом начале войны обернулось для похожего соединения, которым командовал тактик Гудериан.

– Солдаты дейчей, – добавила с Полярного Лиса Ватила Бе, – просто отказываются идти в атаку, когда узнают, что на другой стороне фронта могут встретиться с имперской штурмовой пехотой и вашими солдатами, прошедшими выучку минского сражения. Тем более что ситуация для дейчей осложняется тем, что их войска оказались между молотом и наковальней: с одной стороны – ударная группировка генерала Рокоссовского, с другой – свежие части Красной Армии, занявшие долговременную оборону.

– Среди вражеских солдат, попавших в окружение, – сказала Малинче Евксина, – нарастают настроения безнадежной обреченности, при общем осознании бесцельности и ненужности этой войны. Попытка этого последнего наступления показала врагу, что ваши войска, опомнившись от первого ошеломляющего удара и избавившись от дураков и предателей, оказались совсем не легким противником. Ожесточенное сражение, по своему накалу превысившее все, что знала прошлая Великая Война, показало, что все предвоенные установки командования дейчей были неверными. Теория о сверхчеловеках и недочеловеках потерпела крах, и теперь вместо нее во вражеских головах воцарилась полная сумятица.

– Я бы даже сказала, – поправила коллегу Ватила Бе, – что естественный ход событий вывернул эту теорию наизнанку. Теперь уже дейчи, натолкнувшись на квалифицированное и яростное сопротивление, чувствуют себя не совсем полноценными бойцами в сравнении с вашими солдатами, которые дерутся насмерть и отходят только по приказу. Но мы-то с вами знаем, что в безнадежном приграничном сражении только дурацкий приказ командующего Павлова на всеобщее отступление привел войска вашего Западного фронта к катастрофе. Если бы квалифицированное управление войсками началось с первых часов войны, то фронт сейчас проходил бы в другом месте. Быть может, по реке Березине, а может, и по линии укрепленных районов вашей старой границы.

Тут Сталин переглянулся с маршалом Шапошниковым – и начальник Генерального Штаба, совсем недавно вернувшийся к своим обязанностям, утвердительно кивнул.

– Да, товарищ Сталин, – сказал он, – это так. Мне сейчас сложно оценить тот вред, какой причинило прежнее руководство Западного и Северо-Западного фронтов, – взвесить его, так сказать, на весах, – но несомненно, что он был очень велик. Мы с товарищем Ватилой Бе и товарищем Ипатием много раз проводили тактические игры на их планшете, и каждый раз итог был только один. При размещении основной массы войск с упором на старую границу и использовании территории Западной Белоруссии и Западной Украины в качестве стратегического предполья нам вообще не понадобилась бы помощь имперских товарищей. Там, на линии старой границы, вражеское наступление и увязло бы, в то время как в тылу уже формировалась бы двадцатимиллионная армия военного времени, которая прошлась бы по врагу паровым катком. На новую границу войска можно было выдвигать только после завершения строительства приграничных укреплений и обустройства необходимого казарменного фонда, чтобы войскам для прибытия по тревоге на свой участок границы не было необходимости совершать многокилометровый рокадный маневр.

– Мы это понимаем, – кивнул вождь, – и осознаем, насколько это важно, чтобы командующий был предан советской идее и одновременно компетентен. Но приграничное сражение – это минувшие события, которые уже невозможно изменить, а сейчас, насколько я понимаю, товарищи из империи собирались предложить нам обсудить некие шаги, способствующие быстрому перелому стратегической ситуации в пользу Красной Армии.

– Да, все верно, – согласилась с Верховным Главнокомандующим Малинче Евксина, – дело в том, что из-за недопустимо быстрых и жестких поражений армии дейчей морально-психологический климат в стране Германия качнулся к полному унынию и предчувствию неизбежного разгрома и унижения. Надлом массового сознания дейчей очевиден – и в этом надломе дейчи пытаются зацепиться за разницу, имеющуюся в их сознании между страной Эс-Эс-Эс-Эр и Империей. Если против страны Эс-Эс-Эс-Эр уже много лет велась интенсивная негативная пропаганда, обвиняя ее во всяческих грехах и составляя негативный облик, то Империя появилась на горизонте совсем недавно и к ней не липли наработанные пропагандистские штампы «советы», «большевик», «комиссар», «колхоз» и «еврей». Кроме того, врагу было несподручно забрасывать грязью образ Империи, ведь он тоже строил свою империю-рейх, облик которой на фоне понесенных поражений изрядно потускнел. Идейная основа этого рейха была основана на принципе превосходства так называемой нордической расы; но какое же это превосходство, если представителей этой самой расы бьют и в хвост и в гриву русские солдаты, заранее объявленные недочеловеками. И неважно, откуда происходят эти солдаты: из Империи или страны Эс-Эс-Эс-Эр, – они все русские, что в обоих случаях обозначает наднациональную общность, не делящуюся на сверхчеловеков и недочеловеков. Наука социотектоника говорит о том, что в случае таких массовых психических травм неизбежен групповой сдвиг сознания, вполне способный изменить вектор исторического развития.

– Все правильно, товарищ Малинче, – согласился Верховный Главнокомандующий, – идейный надлом в таких случаях неизбежен. Если солдаты перестают понимать, за что сражаются, то неизбежны разброд и шатания. Быть может хоть теперь, убедившись в бредовости расовых идей своего фюрера, немецкие рабочие и крестьяне наконец-то вспомнят о классовой солидарности и пролетарском интернационализме.

– Отнюдь, – покачала головой Малинче Евксина, – этнокультурная психодоминанта народа дейчей чужда идее социализма в том виде, в каком ее усвоил русский народ. Для того, чтобы это стало возможно, необходим долгий процесс трансформации. Дейчи действительно готовы перейти в новую веру, что, правда, совсем не означает, что они готовы обратиться в ваш архаический большевизм. Образ Империи ближе к внутреннему психотипу дейчей и выглядит в их глазах гораздо привлекательней. Многие из них готовы служить Империи и рисковать ради нее жизнью, но не хотят никаких резких изменений в своем образе жизни. Мы можем предоставить им такую возможность, проводя изменения постепенно, вместе со сменой поколений. По-настоящему все решится тогда, когда школы массово начнут заканчивать поколения, обучавшиеся уже при новой власти. Всех остальных, которые старше, придется не учить, а переучивать, а это уже не так надежно.

– Допустим, вы правы, – недоверчиво хмыкнул вождь, – но какое отношение это имеет к нашим военным делам, ведь до момента, когда мы сможем приступить к перевоспитанию немецкой нации, пройдет еще немало времени?

– Самое прямое, товарищ Верховный Главнокомандующий, – ответила Малинче Евксина, – данные глобального психосканирования показывают, что критический поворотный момент в сознании народа дейчей наступил уже сейчас. Поражение выглядит в их глазах неизбежным, а нынешний вождь ведет себя как маньяк, который тащит их за собою в ад. Если мы в течение ближайших сорока восьми часов сумеем устранить или пленить господина Гитлера, синхронизировав нашу операцию с действиями здоровых антигитлеровских сил в верхушке дейчей, то есть все шансы закончить эту войну победой в одно касание.

– Да, это так, – подтвердила Ватила Бе, – у нас в резерве имеется один батальон штурмовой пехоты смешанного комплектования, не задействованный в битве у Орши, а также транспортно-ударная группировка, которая доставит его к цели и обеспечит огневую поддержку десанту. Конечно, мы могли бы накрыть гнездо врага плазменной бомбой, но нам кажется, что взять вражеского вождя живьем вместе со всеми документами будет гораздо полезней. Единственный прямой наследник господина Гитлера – некто Гейдрих, который мог бы претендовать на власть после устранения вождя – находится сейчас в одном с ним месте и будет захвачен или уничтожен вместе с ним в одно и то же время.

В кабинете вождя наступила тишина. Сталин по очереди посмотрел на Берию, Молотова и маршала Шапошникова, но и у тех вид был до предела ошеломленный. При этом генерал-майор Василевский что-то знал, но старательно делал вид, что он тут ни при чем. А знал начальник оперативного отдела ГШ РККА многое. Изучая военное искусство имперских темных эйджел, он пришел к выводу, что почетная капитуляция с переходом на сторону вчерашнего врага, для них является самым распространенным способом завершения военного конфликта.

Первым пришел в себя Молотов.

– И что, – спросил они Малинче Евксину, – мы захватим Гитлера, и на этом все кончится?

– В какой-то мере да, – уклончиво ответила та, – если товарищ Ватила Бе и ее подчиненные все сделают правильно, то война на этом закончится и русские с дейчами перестанут убивать друг друга. Но, с другой стороны, для нас с вами, как для дипломатов, работа только начнется, ведь с Германией также придется подписывать Соглашение о Присоединении, в котором права и обязанности сторон, а также взаимодействие двух систем во время переходного периода, будут расписаны со всевозможной тщательностью.

Берия хотел было уже что-то сказать, но Сталин бросил в его сторону такой тяжелый взгляд, что генеральный комиссар госбезопасности даже поежился.

– Лаврентий, – сказал Вождь, – сейчас не время затевать ненужные споры. Мы с товарищем Малинче уже несколько раз обговаривали ситуацию с послевоенной Германией и пришли к выводу, что одно государство с двумя несколько различными социальными системами – это лучше, чем война до полного разорения. Единственным безусловным требованием к новым германским властям с нашей стороны должен быть их отказ от человеконенавистнической нацистской идеологии, осуждение государственных преступлений гитлеровского режима и предоставление свободы деятельности коммунистической и социал-демократической партиям. Все остальное может стать предметом обсуждения.

Неожиданно свои «пять копеек» в обсуждение внес каперанг Малинин.

– У монеты две стороны, – сказал он, – орел и решка, но они не конфликтуют друг с другом, а взаимно дополняют и составляют единое целое. Также и Советский Союз с Германией, в рамках единой Империи, должны взаимно дополнять друг друга, когда сильные стороны складываются, а слабые аннулируются.

– Мы вас поняли, товарищ Малинин, – сказал Верховный, потом, немного помедлив, добавил: – товарищи, есть мнение, что необходимо одобрить операцию по инверсии и присоединению Германии к Советскому Союзу и возложить ответственность за ее проведение на товарищей Малинина, Малинче Евксину и Ватилу Бе. Чем быстрее мы закончим эту ненужную нам войну, тем будет лучше для всех.

7 сентября 1941 года, 23:55, Бобруйская область, Кировский район, деревня Любоничи, полевая база второго батальона штурмовой пехоты.

Командир батальона капитан штурмовой пехоты Ария Таним.

Известие о том, что мы пойдем брать главное вражеское логово, после чего войне придет конец, наполнило нас радостью и оптимизмом. Мы – это батальон штурмовой пехоты, развернутый из моей роты. Местные солдаты, которые, сменяя друг друга, дрались вместе с нами в Минске, а потом попали в госпиталь, снова вернулись и встали в общий строй. Мои храбрые мальчики с седыми головами – они дрались рядом с нами, несмотря та то, что не имели необходимых для этого биологических адаптаций, специальной подготовки и защитного снаряжения. Скажу честно – там, в Минске, когда на каждого из наших было по десять дейчей и силы врага все время нарастали, потому что к нему постоянно подходила подмога, наши мальчики делом доказали, что они достойны гордого звания русских солдат.

Но теперь-то все более или менее встало на свои места. Биолаборатория нашего крейсера произвела достаточное количество сывороток и вакцин, чтобы личный состав местного происхождения получил почти полный курс биологической подготовки и по уровню живучести максимально приблизился к имперским егерям. Почти – это потому что некоторые прививки в Империи делают сразу после рождения, и во взрослом возрасте восполнить это упущение уже не удается. Кроме того, мне удалось добиться, чтобы на мой батальон даже местным солдатам выделялся усиленный паек, ведь вместе с медикаментозной обработкой у нас шли усиленные тренировки, а эти процессы требуют огромного количества энергии. Поэтому мои мальчики хоть и не в самой лучшей физической форме (полутора месяцев для этого все-таки недостаточно), но тем не менее способны дать сто очков вперед местным солдатам.

И последнее. В мастерских крейсера для штурмовых пехотинцев местного происхождения изготовили защитные комплекты – не такие крепкие и надежные, как наши, но у местных все равно и близко нет ничего похожего. Наш комплект, даже если его удастся сделать не на заводе, а в мастерских, ни один из нормальных людей просто не сумеет носить, ибо вес его огромен. А мы в такой защите способны какое-то время играть в местную игру «футбол», только скажу честно, что это получается крайне утомительное занятие. Еще комплекты защиты для местных солдат не снабжены генераторами защитного поля. Во-первых – их производство, а не ремонт в мастерских будет ужасно медленным, а во-вторых – это дополнительный вес, которого и так уже немало навешано на наших бойцов из местных. Но даже так наши мальчики в новой экипировке выглядят достаточно солидно и внушительно, даже при том, что им недостает нашей величественности.

И вот, построив батальон, я объявляю личному составу предстоящую задачу. Мои девочки восприняли это спокойно (для них это обычное задание в череде многих), но вот местные солдаты пришли в необычайное возбуждение. Для них это невероятная честь – собственными руками поставить точку в ожесточенной войне, пленив или уничтожив вражеского предводителя, являющегося квинтэссенцией зла. А мы-то думали, что о нас забыли, и ворчали, когда два других штурмовых батальона бросили в битву, а наш, будто в насмешку, оставили в резерве. Но получается, что это именно нам выпал самый большой приз из всех возможных. Мы, в штурмовой пехоте не шибко разбираемся в стратегии, но не надо иметь голову такую же большую, как и у эйджел, чтобы понять, что если нас посылают на штурм гнезда вражеского вождя, то, значит, и конец войны тоже очень близок. Вроде бы фронт стоит еще достаточно далеко от границ страны Германия, но это ничего не значит. Свою прошлую Великую войну местные дейчи проиграли еще тогда, когда на землю их фатерлянда не сумел ступить ни один враг.

Сразу после заката на площадку возле нашей временной базы опустилась наша транспортная группировка: все три штурмовых и пять грузовых шаттлов. Сначала штурмовые шаттлы выбрасывают на цель авангард десанта, который захватывает плацдарм и устанавливает периметр, а потом на эту, уже захваченную, площадку, прибывают тяжелые транспортники, доставляющие подкрепления. Если речь идет о гнезде светлых эйджел, то их матроны, поняв бессмысленность сопротивления, зачастую принимали решение о капитуляции еще на раннем этапе операции, в силу чего подкреплениям следовало только без единого выстрела занимать территорию.

Но тут все должно быть совсем не так. Предполагалось, что вождь страны Германия будет сопротивляться яростно, как загнанная в угол крыса, а в самом конце постарается ускользнуть от возмездия, приняв смертельный яд. Вот этого желательно избежать. Ватила Бе и Малинче Евксина сказали, что этот скунс нужен им живым и способным говорить. А это значит, что никаких игр в нашем стиле допускать с ним не следует, тем более что генетические достоинства этого самца весьма сомнительны. Генетический материал такого уровня положено сразу отправлять в канализацию, а не использовать для размножения.

Сопровождать наш батальон в полете и поддерживать высадку огневыми ударами будет истребительная эскадрилья, которой командует пилот-капитан Алия Ту. Эта чистокровная темная эйджел, как и все из их породы, является ужасной гордячкой, не замечающей ползающих по поверхности короткоживущих. Пилоты шаттлов в этом смысле значительно более человечны, ведь они работаю с нами рука об руку, являясь частью одной команды, и их чувство клановой солидарности распространяется и на тех, кто сидит у них за спиной, в грузовом отсеке. Кроме того, пилотами истребителей и командирами экипажей бомбардировщиков, как правило, становятся чистокровные темные эйджел, а вот шаттлами в большинстве управляют полукровки. А полукровкам бывает не чуждо ничто человеческое, и в этом смысле они обращают внимание на наших мальчиков. У всех наших солдат из местных имеется высокий рейтинг успешности, а многие из них еще и стали довольно привлекательны внешне как самцы.

Привозит, значит, шаттл снабжение, а тут батальон в полном составе занимается физическими упражнениями: девочки – в маечках, обтягивающих «достоинства», а мальчики – голый торс. И только пот блестит на бугрящейся мускулатуре. От такого зрелища любые женские мозги получаются всмятку. Мне лично дорог мой генерал, который еще пару раз приезжал ко мне на побывку и сделал свое дело, оставив внутри меня маленькую искорку новой жизни, а вот все прочие такой стойкостью не обладают. Первой жертвой наших красавчиков стали местные деревенские девки, которые от вида такой брутальной мощи теперь аж кушать не могут. Потом наши мальчики очаровали пилотов шаттлов, а уж затем недели две назад к нам приехали представители местных средств массовой информации. Там были съемочная киногруппа, фотографы от главных газет и известный местный поэт и писатель Константин Симонов.

Ватила Бе заранее предупредила меня, чтобы я не возражала. А я что – я не против, доброе слово, оно и горху приятно. Мы, «девы дойны», к таким вещам почти равнодушны, зато наши мальчики получили свою минуту славы, сделавшую их известными по всей стране Эс-Эс-Эс-Эр. Сначала операторы и фотографы фиксировали на пленку наши физические тренировки. Как сказал товарищ Симонов, само по себе это очень сильное зрелище. А потом, когда тренировки закончились и после обеда батальон был построен при полном параде, нашим гостям довелось наблюдать, как генерал Рокоссовский, который как бы считается шефом местной штурмовой пехоты, вручал моим девочкам и мальчикам боевые награды за Минскую операцию. Все правильно. Под его командой мы в Минске дрались, вместе победили врага, и отошли без критических потерь – а теперь он вручает нам награды. Всем досталось по специальной бронзовой медали «За оборону Минска», серебряной медали «За отвагу», а также, в соответствии с личными заслугами, многие были награждены орденами «Боевого Красного Знамени» и «Красной звезды». Для тех кто был представлен к званию героя страны Эс-Эс-Эс-Эр, награждение еще впереди, ибо его производят только в столице, городе Москве. В итоге фотографы и операторы киноаппаратов уехали обратно, а товарищ Симонов остался с нами. Говорит, что хочет написать книгу о героях минского сражения. Но мне кажется, что теперь в этой книге будет еще одна глава: «Как мы ловили Гитлера».

8 сентября 1941 года, 00:15 по Берлину. Третий Рейх, Восточная Пруссия, Ставка Гитлера «Вольфшанце».

Известие о полном окружении панцергруппы Гота (точно так же, как двумя месяцами ранее был окружен, а потом и разгромлен Гудериан) привело Гитлера в состояние полного шока. О захвате Смоленска речи даже не шло: примерно на полпути к этому городу русских немецкие ролики напоролись на вторую линию обороны, не менее прочную, чем первая, и, теряя пробивную силу, увязли в ожесточенных боях. А тут еще эти внезапно хлынувшие проливные дожди и низкое коварство русских большевиков, перепахавших подступы к своим позициям, будто поля под посадку картошки. Если верить донесениям генерала Гота, то великолепные германские панцеры вязли в непролазной грязи по самое брюхо, после чего пушки русских расстреливали их как на полигоне.

И в то же время эта грязь не помешала контрудару русских, перерезавших единственную магистраль, по которой к прорвавшейся группировке поступало снабжение. Не прошло и нескольких часов, как на пути у немецких войск, желающих пробить себе коридор жизни, вырос неприступный редут, основным костяком которого стали монструозные солдаты пришельцев из будущего. Бои в перерезанной горловине прорыва шли уже двое суток, и если на внутреннем обходе большевики и пришельцы стояли нерушимо, как скала, то внешние рубежи медленно и неудержимо отжимались… в западном направлении. Шаг за шагом большевистские войска, усиленные небольшими группами панцеров, медленно выдавливали истощенную предыдущими боями германскую пехоту, стремясь занять прежний рубеж обороны и выровнять фронт.

Как удалось выяснить германской разведке буквально в последние часы, в бой под Дубровно была введена свежая большевистская армия, сформированная из солдат, имевших большой опыт боев в Минске. Большевики не расформировали эту группу и не расстреляли каждого второго, как можно было надеяться, а дополнительно усилили ее свежими войсками, назвав «новой тринадцатой армией». Очевидно, большевистский вождь рассчитывал, что ее несчастливый номер принесет несчастье только противостоящим ей германским войскам. Выдержав на подготовленных рубежах натиск сначала 3-й танковой дивизии, а потом и 48-го моторизованного корпуса, эта армия привела их в крайне растрепанное состояние, а потом и сама перешла во встречное контрнаступление. И это неудивительно, если вспомнить, какие потоки немецкой крови текли по земле во время минского сражения. Гитлеру докладывали, что оборонявшие город солдаты были самыми отъявленными большевистскими фанатиками, отказывающимися сдаваться в плен в любых обстоятельствах. Они специально прорывались к Минску из котлов, образовавшихся западнее этого русского города, чтобы встать под знамена успешного командующего и снова вступить в бой.

И вот опять контрудар большевистских маньяков-фанатиков с легкостью опрокинул честных германских солдат, которые теперь вынуждены отступать по колено в грязи, а с востока, из глубокого большевистского тыла, к фронту подходят все новые и новые контингенты. Теперь, когда большевикам удалось частично разгромить, частично окружить последнюю подвижную ударную группировку вермахта, подавляющее преимущество Красной Армии в численности может стать решающим фактором. Германские дивизии, которые сейчас держат фронт, обескровлены предшествующими сражениями и потеряли значительную часть своей боеспособности. Пройдет еще немного времени – и под неудержимым натиском красных орд этот хлипкий заборчик рухнет, впуская в Германию большевистский потоп. И все это усугубляется висящим в небесах, будто дамоклов меч, космическим крейсером пришельцев. Именно там находится тот всевидящий разум, который оплодотворил собою дикую славянскую стихию и обрушил германскую мечту о мировом господстве.

Гитлер бегал вокруг стола с расстеленной на нем картой и все никак не находил того гениального решения, которое позволило бы если не предотвратить, то хотя бы отодвинуть катастрофу. Чтобы лучше думалось, он приказал адъютанту поставить на патефон пластинку с музыкой из «Нибелунгов», но даже Вагнер был не в силах помочь ему достичь того состояния мысли, в котором смертный человек равен бессмертным богам. Поражение, причем в самом ближайшем времени, было неизбежно. Резервы (если можно так назвать те жалкие ошметки, которые еще есть возможность соскрести с оккупированных стран) никак вовремя не успевали к месту событий.

Фюреру германской нации, задыхающемуся от приступов бессильной ярости, уже слышался сатанинский хохот, доносящийся с небес, – и в этот момент в бункере неожиданно погас свет и почти одновременно, приглушенные толщиной двухметровых[22] бетонных стен, едва слышно завыли сирены тревоги. Ярость тут же сменилась холодным потом и дрожью, пробивающей до самых печенок. Гитлеру сразу стало ясно, что его время вышло, и та сила, которая уже сломала все его планы, теперь явилась за ним самим, чтобы забрать в свой ужасный плен. Именно плена он боялся больше всего. Там его будут пытать и унижать, заставляя смотреть на то, как гибнет его любимое детище – Третий Рейх великой германской нации, а его месте под солнцем пышно распускается дикая славянская стихия…

Не желая переживать ничего подобного, Гитлер уже было лапнул кобуру с пистолетом – то ли чтобы возглавить сопротивление и пасть с оружием в руках, то ли с намерением немедленно застрелиться и не видеть всего надвигающегося на Германию кошмара. Но в этот момент его пронзил приступ непонятного оцепенения: захотелось свернуться клубком в позу эмбриона и так тихо лежать, не думая ни о чем. Пытаясь бороться с накатившей слабостью, фюрер германской нации вдруг понял, что его сковал паралич. Оставаясь в полном сознании, он был больше не в состоянии пошевелить ни одним своим членом. Он попытался позвать на помощь, но из горла вырвался только бессильный сип. Унизительное состояние – лежать в полной темноте и ждать, когда о твою тушку кто-нибудь споткнется…

И только патефон продолжал играть Вагнера до тех пор, пока не закончилась пластинка.

А снаружи фюрер-бункера, за его двухметровыми стенами, в это время и в самом деле творилось настоящее светопреставление. В холодном ночном воздухе почти бесшумно скользили серые тени имперских истребителей и шаттлов, ярко пылали казармы охраны, командный пункт службы безопасности с офисом и квартирой начальника телохранителей штандартенфюрера Раттенхубера, а также резервная дизельная электростанция и другие объекты в зонах безопасности номер два и номер три. Полыхало пламя и на расположенном рядом с «Вольфшанце» аэродроме. Большая часть охраны погибла прямо в казармах и караульных помещениях, как и вспомогательный персонал (кроме секретарш и стенографисток, для которых было сделано исключение). Фактически из всего «Вольфшанце» прицельной бомбардировке бомбами калибра пятьсот и двести пятьдесят килограмм, а также обстрелу лучами смерти не подвергся только маленький пятачок в окрестностях фюрер бункера, включавший в себя то само злосчастное общежитие секретарш-стенографисток, и бункер-квартира генерала Кейтеля. Вместо того эти здания подверглись обстрелу мощными стационарными парализаторами, установленных вместо штатного вооружения на двух истребителях из десяти.

И именно туда штурм-шаттлы высадили три первых ударных взвода: один из был нацелен на логово главного злодея, второй – на квартиру его прихвостня Кейтеля, а третий – на общежитие секретарш и стенографисток. Ограждение из колючей проволоки, протянутое вокруг территории зоны наивысшей безопасности, теперь помогало захватчиком обеспечить за ней полный контроль, ведь покинуть это место или проникнуть в него можно было только в двух местах, где раньше располагались разбомбленные КПП. Сразу после установления контроля над этой огороженной территорией (для чего, правда, пришлось немного пострелять из легких лазерных ружей и ручных пулеметов Дегтярева, которыми были вооружены штурмпехотинцы) к месту работы на транспортных шаттлах прибыли штурмовые группы. Выстрелами тяжелых лазерных ружей они с легкостью вскрыли стальные двери фюрер-бункера и штаб-квартиры Кейтеля и ворвались внутрь.

Но боя как такового не получилось. Защитники были или полупарализованными (отчего двигались как вареные), или, свернувшись в позу эмбриона, лежали без чувств. Первым – удар прикладом по шее, чтобы понимали, что даже попытка сопротивления чревата большими проблемами, вторых – подобрать, поднять на носилки и вынести на свежий воздух для переправки по назначению. Собственно, батальон штурмовой пехоты для этой операции требовался потому, что, помимо захвата и уничтожения главного фигуранта, требовалось выгрести из его логова и штаб-квартиры Кейтеля огромное количество разного рода бумажных документов, которые требовалось упаковать, погрузить на шаттлы и отправить в Москву, чтобы с ними в дальнейшем занимались специалисты. И все время, пока будет идти вывоз документации, территорию «Вольфшанце» следовало удерживать от проникновения разного рода реваншистов, стремящихся освободить фюрера и сделать Германию снова великой.

Гитлер лежал лицом к двери – и поэтому сразу же увидел яркий бело-голубой свет фонаря, появившийся в раскрывшемся дверном проеме. Этот свет резал глаза, а у него даже не было возможности смежить веки, чтобы не видеть этого ужасного режущего сияния. Потом он почувствовал (примерно так же, как может чувствовать деревянная кукла), что его телу расправили ноги-руки, попутно освободив от пояса с пистолетной кобурой и оборвав воротник мундира, в котором была зашита ампула с цианистым калием, после чего подняли безвольную тушку на носилки и понесли на выход. Это были огромные существа, раза в полтора или даже два превосходившие обычных людей. Их тела были закованы в доспехи, напоминающие рыцарские.

Носилки вынесли из бункера, и тут Гитлер увидел вполне обычных русских солдат, которые ассистировали великанам. То есть обычными были только их размеры, а экипировка и вооружение заставляли Гитлера думать, что он сошел с ума или все это ему только снится. Русские и великаны обменялись несколькими словами на их варварском славянском языке, после чего фюрера германской нации как бесчувственное бревно загрузили внутрь летательного аппарата, где сняли с носилок и усадили на жесткое сиденье, зафиксировав ремнями. Некоторое время спустя рядом усадили еще кого-то, а у него даже не было возможности повернуть голову и посмотреть на то, кто это был. Таких безвольных кукол, которых сажали на отведенные места, было много, очень много. Где то в отдалении шла вялая перестрелка, но никто не рвался из последних сил к фюрер-бункеру для того, чтобы освободить любимого вождя. Гитлеру хотелось выть, кричать, бесноваться и кататься по полу, но тело ему не подчинялось, и он посчитал это еще одной ужасной пыткой. Все хорошее в его жизни закончилось навсегда…

Тогда же и там же. Любовница Гитлера Ева Браун.

Вот и ОНО… То, чего все эти последние дни я и ждала, и боялась, леденея при одной мысли об ЭТОМ. В том, что ЭТО однажды случится, я не сомневалась. Уверенность эта стала крепнуть во мне четыре дня назад, когда во сне я увидела наш крах, наш полный и безоговорочный конец, окрашенный всеми оттенками ада. Я ни с кем не обсуждала свои предчувствия, но мне казалось, что и остальные испытывают нечто подобное, что и к ним приходят по ночам их персональные демоны… Да, и Кейтель, и Гейдрих, и все остальные – все ходили будто придавленные тем же ужасным грузом. Да-да, именно так: в их глазах тоже мелькала обреченность. Ибо все мы тут – виновны, и возмездие ждет каждого… Мне мнилось, что где-то в небесах тикают гигантские часы, и как только время выйдет, за нами сразу придут новые хозяева этого мира.

И они пришли… сначала в бункере отключилось электричество. Все лампочки разом погасли, и наступила зловещая темнота, как в склепе. «Началось…» – мысль эта придавила меня и я, сделав глубокий вздох, села в кресло, которое с трудом нашла на ощупь. Воцарилась тревожная воцарилась тишина, в которой каждый звук заставлял вздрагивать и замирать, прислушиваясь. Я крепко сжимала зубы, вцепившись в подлокотники кресла. Нет, в этот момент мне почему-то не хотелось искать чьего-то общества… Все ЭТО я собиралась пережить в одиночестве, ведь смерть – это очень интимное дело. Но смерть медлила.

Буквально через мгновение издалека, снаружи, послышался вой сирен, и после этого со мной стало происходить что-то непонятное. Все тело стало каким-то ватным, а затем его и вовсе будто сковал паралич, так что я даже не могла пошевелить и пальцем. Мысли словно окутала липкая паутина – они ворочались в голове тяжело и медленно, и мне стоило огромных усилий сохранить ясность сознания. И даже эмоции стали притупленными; я не ощущала уже ни страха, ни замешательства, и лишь бесконечная тоска владела мной… Тоска, от которой могла избавить только смерть. Смерть! Я ждала ее, я желала ее. И при этом мне будто бы кто-то издевательски-вкрадчиво нашептывал, что смерти для меня не будет… По крайней мере, пока. Нас всех парализовали, будто накрыли ловчей сетью – а это значит, что мы попадем в плен к пришельцам и русским. Нас будут пытать, над нами станут надсмехаться – как в том моем сне… и лишь потом отправят на эшафот. Да и после смерти меня не ждет ничего, кроме вечных адских мук. А это значит, что и эта тоска тоже теперь со мной навечно… Нет! Я не хочу… Не хочу этой муки, этой леденящей тоски! Пусть лучше меня сожгут заживо!

Какой-то бред туманил мою голову. Мне казалось, что я слышу музыку… Ту самую, которую мой фюрер так любил слушать. Мне надо быть с ним… ведь мы – одно целое… Но так ли это? Я не знаю… Я ничего не знаю… Но пусть это все скорее закончится…

В то время как сама я утратила способность двигаться, острота моего зрения нисколько не пострадала. Я видела, как открылась незапертая дверь в мою комнату, как, светя перед собой яркими фонарями, вошли массивные широкоплечие существа в странных одеяниях, похожих одновременно на рыцарские доспехи и водолазные скафандры… Воины пришельцев! Те самые, что голыми руками разрывали немецких солдат на куски. Они были огромны и совсем не походили на чертей. Они подняли меня с кресла, бросили на носилки и куда-то понесли. Если меня не добили сразу же, то это точно плен. Я в плену у пришельцев из бескрайних космических далей – тех самых пришельцев, которые без всякой жалости уже убивали немецких солдат на поле боя.

Пока они меня несли, я обнаружила, что могу медленно поворачивать голову. Почему-то это меня обрадовало. Но в силу притупленности эмоций радость была вялой. Но и эта, пусть и ограниченная, свобода была ненадолго. Когда меня вынесли из фюрер-бункера, там обнаружились новые участники трагедии. Это были люди вполне обыкновенного размера, но экипированные почти так же, как экипируются пришельцы. Они были вооружены и держали оружие с той ловкой небрежностью, как это могут делать только бывалые солдаты. Я поняла, что это русские, добровольные помощники Новой Империи. Как ни странно, но они держались со своими господами почти на равных. Я не понимала, как такое может быть – ведь вполне естественно, когда сюзерен относится к своим вассалам с некоторым оскорбительным пренебрежением… Но тут все явно было не так. Один из этих русских заметил, что я чуть заметно шевелюсь и что-то сказал стоявшему радом с ним монструозному пришельцу. Реакция была незамедлительной. Пришелец вытащил из кобуры нечто, что выглядело как помесь пистолета и карманного фонаря, и направил эту штуку в мою сторону. Я уже было приготовилась к смерти, но тут вспыхнул яркий свет, как от магниевой вспышки и тело мое полностью одеревенело.

«Ну вот, Ева, – сказала я себе, – теперь ты стала похожа на куклу. Глупую куклу из фарфора, проволоки, бумаги и папье-маше. Любой, кто этого пожелает, сможет раздеть и одеть тебя, отшлепать прутиком или поставить в угол. Суда по размерам и физической силе этих существ, любой из них сможет играть с тобой как с обычной игрушкой… Впрочем, для тебя мало что изменилось. Ведь для твоего фюрера ты тоже была глупой куклой, с которой можно было поиграться, а потом, когда надоест, отставить ее в угол. Разве не так?»

Это были глупые мысли, но они непроизвольно лезли в мою голову. Запертая внутри своего одеревеневшего тела, я была готова молить о пощаде, кричать «Выпустите меня отсюда!» и обещать искупить свою вину любыми действиями, но меня никто не слышал…

И тут я увидела, куда меня несут. Это было нечто вроде большого толстого самолета, опустившегося на лужайку рядом с фюрер-бункером. Скосив глаза в сторону, так как голову поворачивать был овсе же затруднительно, я увидела широко распахнутый люк в кормовой части и… большую красную звезду на хвостовом оперении. Меня охватил еще один приступ несказанной тоски. Сомнений в том, что пришельцы и русские большевики составляют собой одно целое, больше не осталось…

Меня занесли внутрь, подняли с носилок, и я увидела, что все пространство там заставлено рядами кресел и в некоторых из них сидят уже люди, больше похожие на деревянные манекены. Меня, безвольную, с болтающимися в воздухе ногами, держа под мышки, пронесли по проходу и усадили в жесткое кресло. О Боже… Я увидела, что рядом сидит мой фюрер. Пока меня ворочали, пристраивая поудобнее, а потом пристегивали к креслу, я успела его рассмотреть. Он выглядел ужасно. На лбу у него была ссадина, воротник мундира полностью оторван, остекленевший взгляд без всякого выражения был направлен куда-то вперед, а из угла стекала тонкая струйка слюны. Да и я, пожалуй, выглядела не лучше… Для нас обоих все хорошее закончилось, а впереди ждал только ужасный конец – примерно такой, какой я видела в том сне… Мы попали в руки наших самых страшных врагов, и теперь нам только оставалось завидовать тем, кто имел счастье умереть в бою…

Часть 12

8 сентября 1941 года, за час до полудня. Москва, Кунцево, Ближняя дача Сталина, рабочий кабинет Вождя.

В Москве уже знали, что, получив сообщение о разгроме ставки Гитлера «Вольфшанце», а также о пленении или гибели любимого Адольфа Алоизовича, неформальный глава заговорщиков генерал-полковник Франц Гальдер подал сигнал «Валькирия». А дальше «Die erste Kolonne marschiert, die zweite Kolonne marschiert…». Уже к восьми часам утра солдаты 7-й парашютно-десантной дивизии захватили контроль над центром Берлина: временными офисами разбомбленных министерств, вокзалами, мостами через Шпрее, радиоцентром, главпочтамтом и телефонными станциями. И по мере продвижения парашютистов по городу на их сторону переходили прочие части берлинского гарнизона и полицейские участки. При этом аэропорт Темпельсхоф был единственным объектом, который германским десантникам не требовалось захватывать, поскольку на него 7-я парашютно-десантная дивизия и базировалась.

Все было сделано с чисто немецкой аккуратностью и так тщательно, будто командовавший парашютистами генерал Штудент специально штудировал известную работу Ленина, в которой тот рассматривал технологию вооруженного переворота. А может, и впрямь штудировал, кто его знает… Единственное государство, где прежде успешно осуществлялись почти бескровные вооруженные перевороты – это как раз Россия. Дважды такие коллизии случались в восемнадцатом веке и один раз – совсем недавно, в тысяча девятьсот семнадцатом году. Власть большевики взяли почти без боя, небольшая пострелушка у Зимнего Дворца не в счет, а танцы с бубнами и прочая гражданская война начались уже потом по заказу извне. Немцы, они такие, дотошные – могли и изучить русский передовой опыт, ибо в Германии с треском провалились и Баварская Советская Республика, и пивной путч, а в 1932 году власть нацисты брали уже вполне легитимным путем.

Одновременно с захватом ключевых объектов в германской столице начались аресты высокопоставленных членов нацистской партии, СС, чинов гестапо и СД. Тюрьму Моабит плотно набивали новыми постояльцами, по ходу дела выпроваживая из нее на волю прежних квартирантов. Среди прочей мелочи были арестованы Герман Геринг и адмирал Канарис. Геринг – потому что являлся официальным наследником Гитлера и, очухавшись от наркотического угара, был в состоянии доставить заговорщикам определенное количество хлопот, а Канарис – за свою проанглийскую ориентацию. Его, то есть Канариса, скорее бы устроил мир с Англией и война против СССР до последнего немецкого солдата. Но армейская хунта успела арестовать адмирала раньше, чем тот смог предпринять какие-то практические шаги.

Рейнхард Гейдрих, по поводу которого так беспокоились на «Полярном Лисе», поскольку того не нашли в своих апартаментах в фюрербункере, был обнаружен значительно позже, в другом месте и уже совсем мертвым. В момент, когда проводилась операция, он вылетал куда-то с аэродрома, примыкающего к «Вольфшанце», на своем личном «Фридрихе», действуя, очевидно, по устному поручению Гитлера. Космический истребитель с «Полярного Лиса» смахнул едва оторвавшийся от земли мессершмитт обратно одним плевком луча смерти, который раскромсал фюзеляж «худого» от кока винта до хвостового оперения. Тело Гейдриха так и нашли среди обгорелых обломков – разрезанным почти пополам. Итак, кому суждено быть убитым, того не повесят по приговору международного трибунала…

После этой операции де-факто власть в Германии перешла к Временному Комитету Национального Спасения, который возглавил все тот же Франц Гальдер. Выступив по радио (в записи), временный глава государства сообщил немецкому народу, что в связи с гибелью или пленением Адольфа Гитлера ответственность за положение берет на себя армия, которая рассчитывает на содействие всех здоровых сил нации. Еще генерал Гальдер сказал, что нынешнее тяжелое положение страны стало результатом грубых ошибок предыдущего руководства, втравившего Германию в совершенно не нужную ей войну с братской социалистической страной на востоке. Поэтому Комитет Национального Спасения Германии уже сделал руководству Советского Союза предложение об установлении на линии фронта временного перемирия и начале переговоров о заключении справедливого и всеобъемлющего мира. После этих слов временного вождя нации миллионы семей выдохнули с облегчением, ибо там, на этом ужасном Восточном Фронте, у них были отцы, мужья, сыновья, братья и женихи, и похоронки оттуда летели по Германии будто белая метель. При этом Гальдер не сказал ни слова о каких-нибудь договоренностях с Великобританией, война с которой шла своим отдельным чередом.

Сам начальник генерального штаба сухопутных сил не был большим поклонником социализма, но когда приходится объяснять людям такой крутой политический разворот, в дело идут любые доступные аргументы. Тяжелая война с непостижимым врагом, не приносящая Германии ничего, кроме тысяч похоронных извещений, стремительно теряет популярность. Опомнившись от неожиданного нападения, большевики сражаются яростно и умело, к тому же у них объявились совершенно чудовищные союзники из космоса, оказывающие им в войне всю возможную помощь. Кровь немецких солдат течет по земле рекой, и итогом этой бесцельной и изнурительной войны может быть только поражение. Никаких поместий с послушными рабами на востоке не будет, будут только безымянные братские могилы с бесконечными рядами березовых крестов. Этих наград там хватит на всех.

Лично для себя он уже все решил. Германия должна не просто стать частью новой империи, она должна стать ее самой важной частью. Если ты что-то не можешь победить, то это требуется возглавить. Сколько было немцев в Российской империи? Менее пяти процентов, а занимали они при этом больше половины командных должностей – как на военной, так и на гражданской службе. Кайзер, криг, каноне – три основные добродетели немца, а новая Империя, как уже знал Гальдер, собиралась воевать много и со вкусом. Завоевание Галактики – весьма масштабный проект и работы при этом хватит всем, кто любит и умеет держать в руках оружие: и русским, и немцам, и японским самураям… Вот только англосаксов с итальянцами в общем боевом братстве не надо. Первые воюют только ради прибыли, а вторые и вовсе разучились противостоять равному врагу. Ну позорище ведь, когда итальянскую армию поколотили какие-то греки…

В Москве и на «Полярном Лисе» об этих устремлениях знали… и относились к ним снисходительно. Ну немцы же, что с них возьмешь. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало. Главное – искреннее желание служить, а результат к этому желанию непременно приложится. И именно поэтому Гитлер был обречен с самого начала этой эпопеи. Прирожденные служаки не терпят неудачников. Они аплодировали своему фюреру, пока он шел от победы к победе, и резко разочаровались в нем после неудачного начала войны против СССР. Неудачная война в корне убивала идею реванша, тем более что ни Советского Союза, ни старой Российской Империи не было среди держав, подвергнувших Германию Версальскому унижению. Ну а расовая теория рухнула в тот момент, когда наступающий вермахт напоролся на стойкое сопротивление советских войск. Сыграло свою роль и то, что сверхчеловеки из космоса признали своими братьями именно русских.

В истории, которая была описана в Синей Книге, катастрофа наступала постепенно. Сначала большие победы сменились небольшими неудачами, потом было следующее победоносное лето, когда вермахт дошел до Волги и Кавказа, и только после этого поражение стало следовать за поражением, но к моменту гибели армии Паулюса под Сталинградом война шла уже полтора года, и германская нация успела в нее втянуться. В описываемом варианте истории при участии «Полярного Лиса» птица Обломинго начала радовать немцев своей улыбкой почти сразу, и за два месяца сплошных поражений без всяких побед они уже успели разочароваться в этой затее. Минское сражение по своей интенсивности и потерям, конечно же, несопоставимо со Сталинградским, но и немцы летом сорок первого тоже были гораздо более изнежены, ведь им только что практически без боя, с минимальными усилиями, в руки практически упала вся Европа. И тут бои за какой-то городок, по накалу сравнимые только с Верденом или бойней на Сомме, оказались сродни ведру ледяной воды на разгоряченную голову. И такое ведро было не одно. На Украине УРы старой границы стали тем неодолимым рубежом, дальше которого вермахту не удалось продвинуться ни на шаг.

Адольф Гитлер, доставленный под конвоем в кабинет советского вождя, выглядел как обезьяна, которую фотограф вывел на набережную курортного города для того, чтобы с ней фотографировалась почтеннейшая публика. Сходства добавлял ошейник принуждения, туго охватывающий горло бывшего фюрера германской нации. Любая попытка сопротивления приводила к тому, что ошейник слегка придушивал своего «пациента», сбавляя его гонор до приемлемых величин. Необходимость в таком средстве укрощения возникла потому, что обезьянка-то оказалась бешеная. Едва отойдя от наркоза, плененный вождь страны Германия принялся биться в истерике, кидаться на штурмпехотинок с кулаками (дурацкое занятие) и орать визгливым фальцетом так, что у нормальных людей не выдерживали барабанные перепонки. Пришлось его еще раз обработать ручным парализатором и затем надеть на строптивца ошейник принуждения. То ли дело матроны – хоть светлых, хоть темных эйджел: осознав свое положение, они ведут себя спокойно и покорно, хоть ты их режь на месте, хоть принимай со всеми потрохами в имперский клан.

– Осторожно, товарищ Верховный Главнокомандующий, – сказала Сталину сопровождавшая Гитлера штурмпехотинка, – это животное еще совсем дикое, и поэтому может кусаться.

Вождь прочитал имя на нагрудной табличке бойцыцы штурмовой пехоты, отметил на орденской колодке планки медалей «За Отвагу», а также за Ивацевичи, Минск, и орден Красной Звезды, знак за ранение, а также две неизвестных ему имперских награды, – и усмехнулся в усы. Весьма заслуженная особа, честно заработавшая свое право сопровождать пойманного Гитлера на рандеву с советским вождем.

– Спасибо за предупреждение, товарищ Кая Тим, – благосклонно произнес он, – я буду иметь это в виду. Если бы вы знали, как я хотел посмотреть в глаза этому мерзавцу! Жизненного пространства на востоке ему захотелось, понимаешь… Не знаю, как вообще на востоке, но у нас в Советском Союзе завоевателей ждут только безымянные могилы. Это проверили на своей шкуре Наполеон, Карл Двенадцатый, а также те двунадесять языков стран Антанты, которые двадцать лет назад пытались погреть руки на огне нашей гражданской войны, а убрались прочь не солоно хлебавши…

Гитлер, который слушал все эти речи через приклеенную за ухом таблетку автопереводчика, после этих слов выпучил глаза и заорал придушенным фальцетом.

– Вы воюете нечестно! – бился он в истерике, – вы позвали к себе на помощь космических чудовищ! Если бы не они, то победа обязательно была бы за нашим Тысячелетним Рейхом! Это пришельцы из бездны победили немецких солдат своей неистовой нечеловеческой яростью, а не вы, не вы, славянские недочеловеки! Но и вы тоже станете их жертвой! Я вижу, что мое пророчество в будущем обязательно исполнится – и на Земле останется только одна империя, Империя пришельцев, и вы все будете ее рабами! Будьте вы прокляты… тьфу… хеее…

Последние слова Гитлера утонули в бессильном сипении, ибо ошейник принуждения решил, что его клиент слишком разволновался, и немного его придушил для того, чтобы тот сбросил пар. Тем временем Сталин выслушал перевод и переглянулся сначала с маршалом Шапошниковым и Лаврентием Берия, а потом – со стоявшими тут же каперангом Малининым, Ватилой Бе и Малинче Евксиной. Сегодня был и их день тоже – именно благодаря помощи имперского крейсера война с германским фашизмом закончилась так быстро и с таким оглушительно-неожиданным результатом.

– Вы ошибаетесь, господин бывший рейхсканцлер, – жестко усмехнувшись в усы, ответил советский вождь, – Новая Империя и Советский Союз – это одно нераздельное целое. А скоро неотъемлемой частью этого целого станет и ваша Германия. Те люди, которые подхватили власть, выпавшую из ваших рук, уже готовятся послать к нам делегацию для переговоров о мире и присоединении. Ваше пленение ускорило завершение этой войны и уменьшило число ее жертв, причем сразу с обеих сторон.

– В нашей Империи, – сказала Ватила Бе, – не бывает рабов. Любой разумный, вне зависимости от пола, расы, нации или кланового происхождения, если он может приносить пользу и разделять часть общей ноши, способен занять в структуре общества положение, достойное своих заслуг. Нет у нас ни эллина, ни иудея, ни арийца или славянина, а есть верные и неверные, полезные и ненужные, талантливые и посредственности. И каждому найдется свое достойное место. Но вас это уже не касается, потому что место таким как вы только на свалке истории. А вот народ дейчей, который вы собирались утащить вместе с собой в могилу, еще даст нашей Империи множество упорных бойцов, способных командующих и талантливых инженеров.

Услышав эти слова, Гитлер снова завыл, забился в истерике, не в силах перенести такого унижения от своих главных врагов. Ведь он желал величия и мирового господства исключительно германской нации, и та роль, которая для немцев была определена в Империи, казалась ему ужасной. Он думал, что арийская нация будет главенствовать, а ей предназначили быть равной среди равных…

Добил же его маршал Шапошников.

– С вами, нацистскими ублюдками, – сказал Начальник Генерального Штаба РККА, – возжелавшими наших лесов, полей и скрытых в недрах богатств, мы бы вполне смогли справиться и самостоятельно. Победы вам было не видать ни в каком случае. Товарищ Сталин прав: не такой мы народ, чтобы пасовать перед вражеским нашествием. Просто для этого потребовалось бы значительно больше времени и жертв, принесенных на алтарь Победы. Но это не значит, что мы не благодарны товарищам из Империи, которые пришли и встали с нами в один строй. Мы им очень благодарны и даже, более того, как говорил Киплинг, теперь мы с ними одной крови. После перенесенных вместе испытаний все мы одинаково советские, и все мы имперцы. По-другому никак…

Пока маршал Шапошников говорил, Сталин отметил, что за время более чем двухмесячного пребывания на борту космического крейсера Борис Михайлович стал каким-то другим. И дело тут даже не в разгладившихся морщинах и выпрямившейся спине, скинувшей часть из груза лет. За это время в нем что-то неуловимо изменилось, будто из-под оболочки маршала Советского Союза снова проступил молодцеватый полковник императорского Генерального штаба, чем-то похожий на каперанга Малинина. Вот поставь их рядом – и окажется, что они почти близнецы-братья. В какой-то мере этого следовало ожидать: пришельцы из Империи делают ставку на компетентность, и один из самых компетентных военспецов Красной Армии вписался в их среду на все сто процентов. Никакой угрозы в этом вождь не видел. Когда-то в далекой юности он пошел в революцию для того, чтобы добиваться установления справедливости. И если посмотреть непредвзятым взглядом, Империя, которую стремились воспроизвести на Земле пришельцы, была, быть может, самым справедливым государственным образованием из всех возможных. А внешний лоск при этом тоже был в порядке вещей, ведь он достигался не за счет нищеты угнетенных классов, а за счет ювелирного баланса прав и ответственности… Как сказала ему как-то главный инженер крейсера серая эйджел Ауле Ра: «Любая правильно сконструированная машина должна быть красивой в силу своей целесообразности; не все красивые машины сконструированы правильно, но все правильные – красивы…» Государственно-политических образований это правило касается даже в большей степени, чем космических истребителей и наземных лимузинов.

И напоследок вождь смерил оценивающим взглядом притихшего Гитлера. Мелкий помятый человечишка – и не скажешь, что величайший злодей, задумавший уничтожение миллионов людей, – поникший в результате осознания окончательности своего поражения и весь какой-то увядший. Он уже ничего не хочет и даже не рвется с привязи, потому что пар вышел в свисток и осталась пустая оболочка… можно сказать, живой мертвец, впавший в апатию. Посмотришь на такого – и хочется пойти вымыть руки с мылом.

– Товарищи, – сказал Верховный, – я думаю, что пора заканчивать этот спектакль. Полюбовались вдосталь на живого поверженного врага – и хватит. Пусть товарищ Кая Тим отведет его обратно в клетку. Никаких особенных тайн и секретов это бешеное животное в человеческом облике в себе уже не несет, но осталось еще одно очень нужное и важное дело. Необходимо устроить большой судебный процесс, но не для того, чтобы осудить конкретного Адольфа Алоизовича Гитлера, тысяча восемьсот восемьдесят девятого года рождения, а чтобы вынести приговор нацистской идеологической платформе, которая объявляет людей изначально правыми или виноватыми только потому, что они родились в рамках определенной нации. При этом обвинять нацистскую партию в совершенных ею преступлениях должны не только жители Советского Союза и оккупированных Германией стран, но и сами немцы. Ведь немецкий народ был первым среди тех, что пали жертвами агрессивной людоедской идеологии нацизма-гитлеризма. В то время как большевики работали над тем, чтобы принести счастье всему человечеству, господин Гитлер и подельники собирались бросить весь мир в адское пекло. Наши ошибки, вызванные тем, что мы блуждали в потемках неизведанного, то и дело претерпевая головокружение от успехов, не идут ни в какое сравнение с преднамеренно преступными планами нацистов, мечтавших о том, что им будет позволено уничтожать целые народы.

– Да, – согласилась со Сталиным Малинче Евксина, – господина Гитлера лучше отсюда убрать, после чего нужно сесть за стол и серьезно обсудить сложившуюся ситуацию. На этом этапе у нас все получилось, теперь нужно подробно расписать последующие шаги. Без тщательного планирования нам не достичь серьезных успехов.

– Поддерживаю, – кивнула Ватила Бе, – давайте уберем отсюда этого скунса и поговорим серьезно.

Остальные возражать не стали, и Кая Тим, взяв Гитлера за шиворот, вывела его из кабинета Верховного Главнокомандующего.

Начиналась вторая часть Марлезонского балета…

Пять минут спустя, там же.

После того как Гитлера вывели прочь, присутствующие расселись вдоль длинного стола для совещаний. Маршал Шапошников, Молотов и Берия – по одну сторону, а каперанг Малинин, Малинче Евксина и Ватила Бе – по другую. Не успели они устроиться и переглянуться, как входная дверь в кабинет снова раскрылась и внутрь вошел… генерал-полковник вермахта Франц Гальдер.

– Проходите, коллега Гальдер, – нейтральным тоном произнес хозяин кабинета, – садитесь вон туда, напротив меня, на другой конец стола. Ведь вы же сейчас, как-никак, глава государства, пусть даже и временный…

Как ни странно, но Гальдер понял советского вождя, и помогла ему в этом, так же как и Гитлеру, таблетка автоматического переводчика. Впрочем, он с трудом мог понять, как все же согласился на предложенные ему прямые переговоры без посредников. Это была авантюра в стиле полета Рудольфа Гесса в Великобританию, но это сработало. С ним не только не случилось ничего страшного, но и, напротив, его приняли со всей доброжелательностью, а большевистский вождь сообщил, что будет вести с ним переговоры как с равным партнером, а не как с побежденной стороной, которая должна покорно уступать грубому диктату. Поэтому Гальдер сказал: «Благодарю вас, герр Сталин» – и направился к указанному месту.

При этом руководитель антигитлеровской хунты не знал, что у советского вождя имеется еще один немаловажный резон приглашать его к себе для прямых переговоров. Аппаратура психосканирования, размещенная в этом кабинете, должна была показать, есть ли вообще у этих переговоров перспектива и насколько серьезно противоположная сторона относится к выполнению достигнутых договоренностей. Беглый взгляд на экран, когда Гальдер занял указанное место, показал, что германский «коллега» воспринимает происходящее до предела серьезно. Все ключевые показатели находятся в «зеленой» зоне, а некоторые даже уперлись в ограничитель ста процентов, при этом возможные результаты переговоров оцениваются как «твердые». Это очень хорошо…

– Итак, – сухо произнес Верховный, – приступим. Товарищ Малинче, ваше слово будет первым…

– Решая вопрос взаимоотношений страны Эс-Эс-Эс-Эр и страны Германия, – сказала та, – мы должны исходить из нескольких аксиом, не требующих доказательства. Первая – страна Германия потерпела поражение, а страна Эс-Эс-Эс-Эр одержала победу, следовательно, они вступают в отношения «побежденный-победитель». Вторая аксиома – страна Германия напала на страну Эс-Эс-Эс-Эр вероломно, в нарушение действующего Соглашения о Ненападении, следовательно, является виновной во всех последующих жертвах и кровопролитии. Нарушение своего слова, обман доверившегося – это тяжкое преступление, которое нельзя оставлять без последствий. Третья аксиома – страна Германия исповедует неправильную, людоедскую идеологию, которая априори объявляет дейчей господами всего, а всех остальных – их рабами. Такое явление не может рассматриваться как допустимое и должно быть уничтожено до основания. Люди, которые создавали и поддерживали такую идеологию, а также приносили ей кровавые жертвы, ее апостолы и жрецы, должны быть судимы всеобщим и справедливым судом, а те дейчи, которые лично не участвовали в злодеяниях, но уверовали в свою исключительность и право господствовать над миром, обязаны пройти процесс искупления и очищения. Четвертая аксиома – для выполнения первых трех аксиом и организации процесса искупления дейчей в стране Германия вводится режим внешнего управления, который будет действовать ровно до тех пор, пока все последствия правления господина Гитлера не будут преодолены. Пятая аксиома – объектом наказания не может стать весь народ дейчей. Мероприятия по искуплению не должны вызвать в нем чувства национального унижения. Очищение и излечение от заблуждений – это не есть коллективная месть. Шестая аксиома – после подписания Соглашения о Присоединении и выполнения всех предварительных условий отношения страны Эс-Эс-Эс-Эр и страны Германия начинаются с чистого листа, без упоминания прежних обид.

– Армия страны Германия, находящаяся на территории страны Эс-Эс-Эс-Эр, – добавила Ватила Бе, – должна немедленно разоружиться и уйти на свою территорию. Это правило касается и других стран, чьи земли оккупированы армией страны Германия. После подписания Соглашения о Присоединении солдаты и офицеры дейчей, прошедшие очищение и подтвердившие лояльность Империи, смогут по конкурсу поступать на службу в объединенные вооруженные силы.

После каждой новой фразы многоуважаемых эйджел беспокойство Франца Гальдера усиливалось все больше.

– Э-э-э, уважаемые фрау, – наконец решился сказать он, – а чем поставленные вами условия вообще отличаются от безоговорочной капитуляции?

– При Присоединении побежденного клана, – сказала Малинче Евксина, – безоговорочная капитуляция обычно является составной частью процесса. Побежденная матрона при этом кается в своих ошибках и передает свою жизнь и жизнь своих близких на милость императора-победителя, а тот дарует ей свое прощение и предлагает присоединиться к Империи. За двести с лишним лет существования Империи еще никто не отказался. В вашем случае, чтобы не раздражать общественное мнение в стране Германия, капитуляция делается неявной. То есть вслух это слово не произносится, но подразумевается, что все необходимые для этого действия будут исполнены. Страна Германия должна прекратить представлять угрозу для страны Эс-Эс-Эс-Эр, а также должна быть предотвращена возможность перехода страны Германия на сторону врагов Империи…

– При этом, – добавил каперанг Малинин, – мы не хотим каким-либо образом ущемлять народ дейчей как таковой. Иное было бы странно, ведь после Присоединения он становится частью Империи, а значит, она должна бы ущемить сама себя.

– Значит ли это, герр Малинин, – спросил Франц Гальдер, – что нам можно будет оставить себе приобретения, сделанные по итогам аншлюса Австрии, мюнхенского соглашения, а также польской и французской кампаний?

– Да – подтвердил тот, – государство Германия будет рассматриваться нами в границах на двадцать второе июня сего года[23]. Исключения из этого правила могут быть приняты только на соответствующих территориальных плебисцитах подавляющим количеством голосов.

– Хорошо, – кивнул немецкий генерал, – еще я хотел бы знать, что обозначали слова о внешнем управлении над Германией?

– Капитан первого ранга имперского военно-космического флота Малинин, – ответил Сталин, – будет назначен нашим наместником в Германии со всеми вытекающими из этого последствиями. С момента подписания вами соглашения о Присоединении на вашей территории начнут действовать имперские законы. Вам предстоит трансформироваться почти одномоментно, а у Советского Союза этот процесс займет достаточно длительное время.

– Вы можете не беспокоиться, Франц, – успокоил Гальдера каперанг Малинин, – мы не собираемся по мелочам вмешиваться в вашу деятельность. Законы Империи просты и интуитивно понятны, и если вы будете их соблюдать, то мое кураторство над вами останется чисто формальным обстоятельством. Вы же военный человек, и должны понимать, что указания со стороны вышестоящих следует выполнять, а не обсуждать.

– Вы собираетесь сохранить у власти наше временное военное правительство? – удивился Гальдер.

– Разумеется, мы сохраним ваше правительство, – ответил каперанг Малинин, – во-первых – какие-либо выборы или иные голосования до завершения процесса очищения будут просто неуместны, во-вторых – я очень занятой человек, а с военными, вроде вас, гораздо проще иметь дело, чем с гражданскими. Тем пока объяснишь, что к чему… Вы же будете знать, что действуете в интересах самой Германии и всех немцев. Чем быстрее ваша страна превратится в полноценную часть Империи, тем лучше для всех.

– Данные переговоры, – сказал Сталин, – были предварительными, поэтому прямо сейчас вам не надо говорить ни «да», ни «нет». Сейчас вам выдадут всю необходимую документацию, с которой вам следует внимательно ознакомиться, после чего вернут в вашу ставку «Мауэрвальд». Встретимся здесь же таким же образом через трое суток. На это время Красная Армия устанавливает на линии фронта негласное прекращение огня. Если германская пехота или артиллерия не будут обстреливать или атаковать позиции советских войск, то и советские войска так же не будут атаковать или открывать по ним огонь ни из каких видов оружия. Вам понятны эти условия?

– Да, герр Сталин, – ответил Гальдер, – понятны.

– А теперь, товарищ Малинче, – кивнул Сталин, – передайте коллеге Гальдеру необходимые документы, и пусть он идет. Шаттл, наверное, его уже заждался.

Та вытащила из-под стола массивный бумажный пакет, запечатанный пятью большими сургучными печатями, и толкнула его по столу в сторону Гальдера. Тот принял пакет, осмотрел целостность печатей, кивнул отцу народов, сказал: «Данке шен, фрау Малинче», после чего взял пакет под мышку и вышел вон.

При этом Сталин, внимательно контролировавший переговоры через психосканер, был уверен, что через три дня «Соглашение о Присоединении» с Германией будет заключено.

9 сентября 1941 года, полдень. 65 км. западнее Смоленска, райцентр Красное. Штаб 3-й танковой группы.

Командующий 3 ТГ – генерал-полковник Герман Гот.

Почти сутки над линией фронта стоит гробовая звенящая тишина. Дождь тоже прекратился и в разрывы облаков кое-где уже проглядывают клочки ясного голубого неба. Зачирикали птицы, и кажется, будто больше нигде нет никакой войны. Не грохочет канонада, не рвутся снаряды, а пулеметные очереди не скашивают немецких солдат, пытающихся пробить себе выход из ловушки, в которую их завел «гений» Адольфа Гитлера. Мы целых два дня честно пытались разблокировать магистраль, но простые смертные не могут на равных драться с солдатами пришельцев. Те атаки были последними жестами отчаяния, после которых наша совесть была чиста перед Германией и фюрером, а погибшие в этих атаках были последними жертвами, принесенными на алтарь войны. Они погибли уже не ради возможной победы, а только по той причине, что, даже потерпев поражение, военная машина продолжала крутиться по инерции – вплоть до того момента, когда наконец поступила команда «Стоп».

Сначала, еще днем ранее, стало известно о набеге пришельцев на «Волчье Логово» и гибели или похищении вождя германской нации Адольфа Гитлера, что вызвало величайший вздох облегчения. С того момента эта одиозная личность уже не стояла на пути между нами и мирным разрешением конфликта. Потом Ставка ОКХ сообщила, что в связи с чрезвычайной ситуацией всю полноту ответственности за происходящее в Рейхе берет на себя временное военное правительство во главе с генералом Гальдером. И это тоже было хорошо. И бог весть куда при этом делся фельдмаршал Браухич, который до недавних пор, пока его не сместил Гитлер, был главнокомандующим Сухопутными Войсками Вермахта. Все ждали, что именно он возглавит хунту после исчезновения Гитлера, но этого так и не случилось. Наверное, не сошелся характером с теми, у кого была реальная власть и авторитет в войсках. По крайней мере, все распоряжения из ставки «Мауэрвальд» идут за подписью генерала Гальдера. И последним пришел приказ нового главнокомандующего о прекращении огня на всем протяжении советско-германского фронта – он был принят и тут же передан в войска. После этого-то на фронте и наступила та самая тишина.

Теперь немецкие солдаты, шокированные последними новостями, не стреляют даже из винтовок. Им уже не надо поместий с рабами, лишь бы поскорее вернуться в родной фатердлянд. Настроения внутри мокрого мешка были самыми упадническими, и известие о начале мирных переговоров было воспринято как помилование преступнику, уже взошедшему на эшафот. В составе нашей группировки нет частей ваффен СС, но в других местах, в частности в группе армий «Юг», такие части уже окружены армейскими подразделениями, которые вынуждают их сложить оружие. И это тоже приказ генерала Гальдера, потому что в любом другом случае эта бойня продолжится, и тогда все мы погибнем. Если нам не удастся договориться с русскими и, самое главное, с пришельцами, те будут безжалостны и истребят окруженную группировку до последнего человека. Генерал Гудериан и его «мальчики» свидетели тому, как далеко могут зайти наши враги в своей жажде священной мести.

Русские тоже не проявляют активности, ведь у них свое весьма суровое начальство. С той стороны также не звучат выстрелы и не летят снаряды. А сегодня утром мне передали предложение генерала Рокоссовского, командующего русскими на этом участке фронта – отправить через русские позиции санитарный конвой. Машинам с красным крестом обещали полную неприкосновенность. Фельдмаршал фон Клюге, связавшись со мной после этого предложения, посоветовал согласиться. Все равно хуже не будет, ведь раненные в тех самых безнадежных атаках, которых мы не сможем доставить в госпиталь, должны будут умереть в самое ближайшее время. Я согласился – и не прогадал. Около девяти утра грузовики с ранеными в сопровождении разоруженного медперсонала пересекли линую фронта на нашей стороне окружения, а уже два часа спустя, преодолев сорок километров занятой большевиками территории, они вышли к нашим войскам на внешнем обводе окружения.

Как передали с той стороны, водители, сидевшие за рулем этих машин, говорят, что их пропустили без каких-либо задержек, но на территории, занятой русскими, они видели большое количество свежих и готовых к бою войск. Противотанковые орудия, панцеры, пехота и даже кавалерия – все готово в случае провала переговоров нанести решительный удар вдоль шоссе на Минск и, прорвав фронт на ослабленном участке, разрубить группу армий «Центр» пополам. Ведь там в тонкую нитку вытянулось части, оставшиеся от разгромленного 48-го мотокорпуса и третьей панцердивизии – без панцеров, почти без артиллерии, одна пехота, обескровленная предшествующими боями. Когда в ротах в строю остается по тридцать человек, эту часть надо срочно выводить в тыл на пополнение и отдых, а не бросать на затыкание прорыва. Резервов у нас нет, а если бы и были, то не успели бы к решающему моменту. А у большевиков в это время к фронту подходит одна свежая армия за другой.

В любом случае, мы проиграли эту войну еще тогда, когда не смогли выдержать график плана «Барбаросса», весь замысел которого как раз и заключался в том, что наша полностью отмобилизованная и готовая к войне армия будет по очереди опрокидывать подходящие с востока большевистские резервы. Теперь, когда мы потеряли преимущество в развертывании, нам придется иметь дело со всей большевистской армией сразу, а это невозможно, даже если пришельцы соберут свои шмотки и отправятся восвояси. Просто без них мы побарахтались бы еще пару лет, как в прошлую Великую Войну, а с ними разгром будет быстрым и предельно жестоким. А так как пришельцы никуда не собираются, следовательно, да здравствует «Соглашение о Присоединении» – самое гуманное соглашение в мире, которое позволит нам свалить все дерьмо в кучу на могилу злосчастного ефрейтора. И неважно, что он еще жив и в плену у пришельцев – как я понимаю, это ненадолго.

Из ставки предупредили, что в любой момент может прийти приказ Гальдера приготовить войска к разоружению и отправке в Германию. Большевики и их покровители опасаются, что мы еще раз можем нарушить свое слово в самый неподходящий для них момент. Поэтому стрелковое оружие следует сложить в специально опломбированные вагоны, которые поедут с войсками до территории Германии, а тяжелое вооружение, панцеры и артиллерия достанутся русским в качестве трофеев. И так следует поступить не только с нашей окруженной группировкой, но и вообще со всеми частями вермахта на Восточном Фронте. С одной стороны, это вызывает возмущение, а с другой – мы все понимаем, что все могло бы сложиться гораздо хуже. Пришельцы только начали входить во вкус победоносной войны, и ее быстрое завершение на довольно благоприятных условиях – это большое одолжение в нашу сторону.

И, самое главное, как только будут завершены все формальности, то, как сообщила Ставка ОКХ, станет возможен перевод солдат и офицеров из подлежащего демобилизации вермахта в имперскую армию. Правда, для этого потребуется подтвердить квалификацию, но я об этом не беспокоюсь. Переиграть самих пришельцев я, конечно, не смогу, но зато все остальные – и поляки, и французы с англичанами и генералы большевиков – всегда были моей легкой добычей. Особенно последние. Солдаты у русских хорошие, не хуже германских шютце[24], а вот генералы – полное дерьмо. Такими они были и в ту Великую Войну при царе, такими остались и сейчас, при большевиках. Наверное, пришельцы так хотят присоединить к себе германскую нацию только для того, чтобы обеспечить своим ордам яростных берсеркеров (Минск – это был сплошной кошмар), талантливое и грамотное руководство квалифицированных немецких офицеров и генералов.

10 сентября 1941 года, 11:45. США, Вашингтон, Белый дом, Овальный кабинет.

Присутствуют:

Президент Соединенных Штатов Америки – Франклин Делано Рузвельт;

Вице-президент – Генри Уоллес;

Министр труда – Фрэнсис Перкинс;

Госсекретарь – Корделл Халл;

Министр финансов – Генри Моргентау;

Министр внутренних дел – Гарольд Икес;

Генеральный прокурор – Фрэнсис Биддл.

На этот раз на совещании Рузвельта с кабинетом отсутствовали военный министр и министр военно-морских сил. Проблема, во весь рост вставшая перед Соединенными Штатами Америки, не могла быть решена ни храбростью немногочисленных джи-ай, ни тяжкой мощью линкоров, оказавшихся бессильными против зависшего в небесах космического крейсера. Зато сегодня в Овальном кабинете присутствовали вице-президент Генри Уоллес и министр труда Фрэнсис Перкинс, вернувшиеся на землю с космического крейсера. И если Генри Уоллис почти ничем не отличался от самого себя недельной давности, то Фрэнсис Перкинс было не узнать – она как будто помолодела на десять-пятнадцать лет. Естественно, это не могло не привлечь к ней внимание присутствующих, а министр внутренних дел Гарольд Икес даже сделал ей комплимент. Заметил эти изменения и Франклин Рузвельт.

– Итак, джентльмены, – начал Рузвельт совещание, – должен сказать, что нас возвели на высокую гору и сделали предложение, от которого трудно отказаться. Вон и миссис Перкинс, на себе испытавшая гостеприимство пришельцев, не даст мне соврать.

– Да, мистер президент, – ответила та, – пришельцы очень могущественны и, безусловно, обладают джентльменским набором, необходимым для того, чтобы перевернуть мир. Во-первых – это точка опоры, во-вторых – рычаг, в-третьих – сила, которую следует приложить к этому рычагу. Точкой опоры им служит большевистская Россия, рычагом работают их замечательные имперские технологии (по сравнению с которыми наша наука находится где-то во временах Древней Греции), а их сила заключается в стремлении человечества к справедливому общественному устройству. Справедливость пришельцы воспринимают несколько иначе, чем мы, и несколько иначе, чем русские большевики, но в тоже время их справедливость полностью противоречит тому, что вкладывают в это понятие германские нацисты…

– Пока вы там летали, миссис Перкинс, – хмыкнул госсекретарь Карделл Халл, – пришельцы успели покончить с Германией. Битва за Смоленск самым ожидаемым образом привела к фиаско вермахта. Как докладывают из нашего посольства в Москве, пока на линии фронта установлено перемирие, за которым, несомненно, последует признание немцами своего поражения и их униженное возвращение к родным пенатам. Ничего другого им делать не остается, поскольку пришельцы с большевиками не оставили им ни единого шанса.

Миссис Перкинс кивнула; она знала о том, что Третий Рейх рухнул, но считала такой исход неизбежным, а значит, само это событие мало что меняло в просчитанных ее женским разумом взаимоотношениях Соединенных Штатов Америки и Империи Пришельцев. С одной стороны, Соединенные Штаты ожидал длительный переходной период со значительной внутренней автономией, что было хорошо, а с другой стороны, когда эта отсрочка закончится, американцам придется иметь дело с уже сформировавшимся ядром Империи, которое составят обновленная большевистская Россия и переделанная по имперским образцам Германия.

– Имейте в виду, джентльмены, – сказала она, внимательно оглядев присутствующих, – что именно Германию пришельцы собираются превратить в почти точную копию своей старой Империи. И причины, побуждающие их к этому, следующие. Во-первых – побежденные должны безоговорочно подчиняться победителям, и немцев, с их пиететом перед дисциплиной, это касается даже в большей степени, чем любой другой нации. Во-вторых – устройство Империи Пришельцев наиболее близко к классическому германскому правосознанию. Никаких партий, колхозов или дискуссий; глава всего – император, и его указания, как и указания любого вышестоящего начальства, должны выполняться неукоснительно. Утратив династию Гогенцоллернов, немцы сейчас примут любого императора, который поведет их в завоевательные походы. И если у нас на Земле пришельцы постараются все устроить без боя, то в Галактике имеется так называемая цивилизация Кланов – старый враг, с которым Империя воевала в своем мире и намерена продолжить воевать в нашем…

– Погодите, погодите! – воскликнул Рузвельт, – вы имеете в виду, что пришельцы собираются втравить нашу планету в какую-то свою галактическую войну?

– А вы что, не знали, мистер президент? – удивилась миссис Перкинс. – Впрочем, об этом вам лучше расскажет мистер Уоллес. Ведь война – это типично мужское занятие, а я – скромная женщина, которая пыталась понять, как устроено сложносочиненное общество пришельцев, и выявить его движущие силы.

– До мистера Уоллеса очередь еще дойдет, – сказал Рузвельт, – мотивы, по которым действуют пришельцы, как мне кажется, сейчас важнее их конкретных намерений, ибо мотивы первичны, а намерения вторичны. Так что, миссис Перкинс, мы вас слушаем. Если вы что-то забудете, то мистер Уоллес вас поправит.

– Хорошо, мистер президент, – кивнула та, – я попробую изложить сложившееся у меня впечатление от контакта с пришельцами и сделать кое-какой анализ их общества. Первое что следует сказать – в обществе пришельцев царят два переплетающихся между собой культа: культ государственной (преимущественно военной) службы и культ профессиональной компетентности. Одно нераздельно связано с другим, и именно поэтому государство пришельцев обладает высокой эффективностью. Ни одно должностное лицо не находится на своем посту в силу происхождения, материального достатка или знакомства с высокопоставленными персонами. Все решает только профессиональная компетентность и достижения по службе. В их обществе даже гражданство дается после сдачи квалификационного экзамена и теста на лояльность. Тех, кто не сумел сдать этот экзамен и не поступил на государственную службу, ждет участь пеона…

После этих слов генеральный прокурор Соединенных Штатов Фрэнсис Биддл тяжело вздохнул и спросил:

– Миссис Перкинс… так, значит, вы хотите сказать, что в Империи пришельцев существует рабство, как было у нас на Юге до войны между Штатами[25]?

– Нет, мистер Биддл, – отрицательно покачала головой Фрэнсис Перкинс, – пеоны – это не рабы. Они лично свободны и материально независимы, но не обладают никакими политическими правами. Многие пеоны очень богаты, но для управления своим бизнесом они вынуждены нанимать граждан, чаще всего армейских отставников. Все это делается потому, что граждане-отставники лояльны государству в силу принесенной ими присяги, и в случае угрозы вражеского вторжения или при стихийном бедствии отставник будет действовать в интересах государства, а не в интересах владельца бизнеса. Кроме того, в Империи не существует неравенства возможностей по расовому или национальному признаку. Имперцы ценят не только врожденные способности и достижения, но упорные старания представителей младших рас преодолеть ограниченность своих врожденных возможностей. У них тоже есть право сдавать экзамены в пределах своей компетенции, поступать на службу и получать права гражданства.

– Погодите, погодите, миссис Перкинс! – сказал Рузвельт, – вы нас совсем запутали. Что такое «младшие расы» и чем они отличаются от «старших» – например, так называемых эйджел, о которых мы уже весьма наслышаны? И, самое главное, какую роль во всем этом играют русские?

– Младшими расами, – вздохнула докладчица, – я назвала расы сибх и горхов, пытаясь разобраться в имперской иерархии. Их объединяет то, что представители этих рас не очень умны и с трудом оперируют отвлеченными понятиями. При этом сибхи выглядят как очень добрые и старательные двенадцатилетние девочки, у которых ловкие тонкие пальцы и общительный характер. В Империи им поручают работы, связанные с монотонным трудом, требующим терпения и точности движений, а еще из них получается хорошая домашняя прислуга. Но при этом сибх не принято обижать и наказывать, ведь они, как старательные дети, всегда хотят сделать как лучше. Горхи, напротив, тяжеловесны, мускулисты и отличаются физической силой и угрюмостью. Они крайне необщительны и открываются только перед близкими им существами. Их используют в качестве вспомогательного техперсонала, нечто вроде живых домкратов. Еще горхи умнее сибх, но этот ум, с позволения сказать, носит практический характер. С ними бесполезно обсуждать стихи или картины. Они этого не поймут, зато с легкостью запоминают сложнейший монтажные схемы и последовательность действий при каких-либо технологических операциях. А еще горхи служат для выведения солдат для имперского корпуса штурмовой пехоты. Для этого самок-горхинь искусственно осеменяют генетическим материалом лучших человеческих солдат, а родившихся в результате этого противоестественного действия детей воспитывают в специальных питомниках под полным контролем государства. Не все из них смогут дожить до совершеннолетия, еще меньшее количество сдаст необходимые экзамены, но зато те, кому это удастся, станут солдатами элитного армейского корпуса Империи.

– В Империи разводят солдат на специальных фермах, будто племенной скот?! – изумленно проговорил министр внутренних дел Гарольд Икес. – И как они это только терпят?

– В Империи почти все не так, как у нас в Америке, – ответила Фрэнсис Перкинс, – к тому же такие гибриды разводили и в доимперский период, только тогда о равенстве возможностей никто и не заикался. Вообще в этот самый доимперский период, когда в Галактике господствовали эйджел, творилось много разных вещей, которые выглядят как полные мерзости. Люди обычного вида в то время были кем-то вроде наших ниггеров, а всем заправляли светлые и темные эйджел, которые делали с сихами, горхами и людьми что хотели.

– Потом, – подхватил рассказ Генри Уоллес, – пришел император Шевцов на сверхдредноуте «Несокрушимый», который один был равен всему объединенному флоту темных эйджел. Если верить рассказам имперцев, то это был прямо сказочный рыцарь – решительный и в то же время милосердный. Он начал поочередно громить кланы эйджел. При этом он не уничтожал побежденных, как сделал бы всякий нормальный завоеватель, а делал их полноправными гражданами свой империи…

– Только в том случае, – пояснила Фрэнсис Перкинс, – если они приносили ему клятву верности и сдавали тесты на профориентацию и лояльность. Роль эйджел в имперском обществе специфична. Это очень уважаемые существа, которые учат, лечат, составляют планы военных операций и летают на кораблях, при том, что все командные посты зарезервированы за обычными людьми. Эйджел никогда не принимают критически важных решений, они только планируют и советуют.

– Обычные люди, – добавил Генри Уоллес, – это не только новороссы, такие как кэптен Малинин. Как сказал один русский поэт – в таких людях столько стали, что из них можно делать самые крепкие гвозди в мире. Есть среди имперцев и германцы, и наши ближайшие родичи, которых называют англиками, и дикие предки славян, а также множество других народов. И кстати, мистер Моргентау, есть в Галактике такая планета как Ханаан – она населена вашими ближайшими родичами. И все они – и европейцы-франконцы, и славяне-венеды, и арии-тарданцы и ханаанцы, а также многие другие – одинаково истово преданы Империи.

– Да, это так, – подтвердила Фрэнсис Перкинс, – имперское общество устроено чрезвычайно сложно, и каждый его компонент должен находиться на своем месте. Поэтому за балансом сил и интересов в нем следят специально подготовленные люди, называемые социоинженерами. Они не оставят на самотек ни один даже самый малейший аспект общественного устройства, от их недреманного контроля не укроется никакой извив общественной мысли. Все, что идет на благо общества, поддерживается и укрепляется, а все, что идет ему во вред, подлежит полному уничтожению. Если не срабатывают их методы социального контроля и управления, то социоинженеры обращаются к карательной машине имперской службы безопасности – и та без малейшей судороги устраняет проблему хирургическим путем. Но такое бывает чрезвычайно редко; обычно все имперцы довольны своим положением, верны императору и полны трудового энтузиазма и боевой отваги. На фоне аморфного скопища слабо связанных между собой кланов эйджел это крупное монолитное образование выглядит весьма предпочтительно.

– Должен сказать, – вздохнул Генри Уоллес, – что в Галактике нашего мира еще нет никакой империи. Она только начинает свой путь у нас Земле, и на просторах космоса господствуют не люди, а кланы эйджел. Этот факт вызывает в команде имперского крейсера справедливое негодование и желание освободить своих родственников из-под вековечного гнета. А для дяди Джо эта запланированная командованием пришельцев освободительная галактическая война – всего лишь повод продвинуть свою идеологию так далеко, что это и не снилось их основоположникам…

– А как же те эйджел, которые служат Империи, – спросил Рузвельт, – неужели они в восторге от того, что их родственникам будет объявлена война на уничтожение?

– Во-первых, мистер президент, – ответил Уоллес, – имперцы не ведут с кланами войну на уничтожение. Их «модус операнди» включает в себя принуждение к капитуляции и включение побежденных в состав Империи. Так что в отношении Германии был применен давно отработанный прием, когда противника приводят на грань отчаяния, а потом делают ему предложение, от которого тот не может отказаться. Во-вторых – эйджел на имперской службе воспринимают своих доимперских сестер как диких, глубоко несчастных существ. Но главное заключается в том, что правосознание эйджел подразумевает заботу только о членах своего клана, а кланом имперских эйджел является как раз Империя.

– Ну хорошо, Генри, – сказал Рузвельт, – вы меня почти запутали, но я, кажется, все понял. В любом случае эта война, похоже, будет вестись в интересах всего человечества. Ведь мы же не знаем, что может взбрести в головы чужеродных нам существ, не использующих ни совесть, ни милосердие, а один лишь голый расчет. Поэтому чем дальше они будут держаться от нашей планеты, тем лучше, и нам надо приветствовать всяческое усиление боевой мощи Империи, которая берет на себя функцию по защите человечества от инопланетной угрозы. При этом меня совершенно не волнуют ручные эйджел, находящиеся на службе империи. Думаю, мы сможем обговорить в нашем договоре такой пункт, что представители нечеловеческих видов не будут появляться на территории Соединенных Штатов до завершения периода автономии, или такое появление потребует предварительного уведомления и специального разрешения.

– К примеру, меня, – сказал Генри Моргентау, протирая пенсне платком (ну чисто Берия), – не особо волнует появление или не появление на нашей территории каких-то там эйджел. В конце концов, они не сделали нам ничего плохого. Зато, в связи со скорой утратой нами государственной самостоятельности, меня очень беспокоит то господствующее положение, которое Германия вообще и немцы в частности могут занять в новоявленной Империи пришельцев. Мне бы не хотелось, чтобы люди, ответственные за величайшие злодеяния в истории, избежали ответственности в результате каких-либо закулисных политических договоренностей.

– Насколько нам стало известно из заявления советского правительства, – ответил госсекретарь Карделл Халл, – Гитлер и все нацистские бонзы, которых удалось взять живьем, будут осуждены открытым международным судом, и приговором этого суда может быть только смерть и забвение.

– Мне недостаточно, чтобы за преступления всего германского народа ответили только Гитлер и его прихвостни, – упрямо ответил Моргентау. – Я жажду воистину библейской мести – око за око, зуб за зуб, жизнь за жизнь. Когда пришельцы только объявились, я думал, что они – мстители за наш несчастный и гонимый народ, но оказалось, что это совсем не так. Месть не свершилась, и немецкий народ вместо всеобщего уничтожения отделался только легким испугом.

– Об этом, Генри, – с хмурым видом произнес Рузвельт, – вам лучше и не заикаться, чтобы не злить пришельцев. Как говорит миссис Перкинс (и я ей верю), Германия – очень важный элемент в их стратегии. Не менее важный, чем Советская Россия, и значительно более важный, чем Соединенные Штаты. Нас они, в крайнем случае, могут решиться уничтожить, а вот Германию – никогда. И, как я понимаю, даже все несчастья еврейского народа, вместе взятые, не заставят их изменить своего решения. Так что постарайтесь забыть о своих мечтах и относитесь к обстановке объективно. В любом случае, несмотря на все сказанное в этом кабинете, а может, и благодаря этому, я принял решение подписать «Соглашение о Присоединении», вне зависимости позиции Конгресса…

– Должна сказать, мистер президент, – произнесла Фрэнсис Перкинс, – что в случае подписания этого Соглашения всех находящихся в этом кабинете, а может, и кое-кого еще, ждет имперское гражданство первого класса. Это положение в империи сопряжено со множеством приятных особенностей. Так, граждане первого класса подлежат только личному суду императора, а еще они могут воспользоваться всеми возможностями имперской медицины. В частности, вас, мистер президент, пришельцы предлагают излечить от последствий полиомиелита и провести над вами операцию по стабилизации старения, которая придаст вам вид полного сил импозантного сорокалетнего мужчины. Вот посмотрите на меня, а ведь это был только предварительный сеанс…

– Я вас понял, миссис Перкинс, – сухо кивнул Рузвельт, – в любом случае, я подписал бы это соглашение и без этой взятки…

– Вы не поняли, мистер президент, – вздохнула та, – это не взятка, а ярмо на шею. Имперский гражданин первого класса обязан трудиться там, куда его пошлет империя. До тех пор, как там говорят, глаз остер и рука тверда. Вот вам и обеспечивают остроту взгляда и твердость руки еще лет на пятьдесят, не меньше. Переходной период – это крайне ответственное время, и президент должен ему соответствовать.

11 сентября 1941 года, полдень. Витебская область, деревня Обухово в 10 километрах севернее Орши, позиции 4-й танковой бригады.

Командир бригады, полковник Катуков Михаил Ефимович.

Три дня с пятого до восьмого сентября мы во взаимодействии со стрелковыми частями упорными боями вытесняли потрепанную германскую пехоту на старые рубежи. При этом нам не пришлось больше проводить никаких лихих рейдов, – основную роль в наступлении играла пехота, а наши танки оказывали ей поддержку в случае упорного сопротивления противника. В основном наши машины работали подвижными огневыми точками, снайперской стрельбой подавляя вражеские пулеметы. Ну а если к рубежу открытия огня подъезжал КВ-2, немцам оставалось только готовиться к земле. Видимо, такое планировалось заранее, потому что больше половины боекомплекта, загруженного в башни, составляли как раз осколочно фугасные снаряды. Показали себя и БТ-7Р – их пушечные спарки выметали вражеские огневые точки будто огненной метлой. Еще следует отметить ювелирную работу артиллерии, расчищавшей дорогу наступающим войскам шквальными огневыми ударами, и парящих в небесах «белых защитников», полностью закрывших небо от люфтваффе и оказывавших точечную поддержку наземным войскам.

Впервые за эту войну я участвовал в операции, которую координировали тактики темных эйджел, и могу сказать вот что. ТАК воевать не только можно, но и нужно. Разве мог я себе представить, что до меня будет доводиться разведывательная информация в масштабах всего фронта, и, больше того, данные эти будут обновляться немедленно – сразу, как их получит товарищ Ипатий на космическом крейсере. И точно так же эту же информацию с той же скоростью будут получать командиры других танковых бригад и стрелковых дивизий, а артиллерийский огонь будет переноситься с одной цели на другую с такой виртуозностью, как будто там, наверху, этим делом заправляет хороший дирижер. В самом конце операции, стоило нам только начать оказывать давление – как противник сам убирался с нашей дороги, не желая подвергаться полному уничтожению.

Все остановилось, как только мы вышли на рубежи, с которых за шесть дней до того началось немецкое наступление. Страшное смертное поле – здесь наши войска весь световой день держались против натиска двух немецких моторизованных корпусов, а потом отошли по приказу, открывая врагу дорогу в смертельную ловушку. Никто не успел убрать ни сгоревшие остовы вражеских танков, ни разбросанные повсюду тела в серых мундирах. Вражеские похоронные команды только начали свою работу, и только кое-где трупы дойче зольдатенов были выложены на землю аккуратными рядами – очевидно, для последующего захоронения. Остались на месте и развороченные воронками линии траншей, разбитые пушки и обрушенные блиндажи, в которых до конца стоял шестьдесят девятый стрелковый корпус. Тут, на этом месте, тысячи советских бойцов и командиров погибли ради того, чтобы эта война закончилась как можно скорее.

И вот тут, когда на внешнем обводе окружения враг был отброшен на исходные рубежи, а за нашими спинами, как крупные рыбины в верше, бились в истерике три немецких моторизованных корпуса, угодивших в специально приготовленную ловушку, поступило два невероятных сообщения. Первое – о том, что космический ОСНАЗ захватил Гитлера и всю свору его ближайших помощников. И второе – о заключении перемирия с Германией и начале мирных переговоров. Уже потом стало известно, что в Берлине произошел военный переворот и власть взяли генералы, которые с самого начала были против войны с Советским Союзом. Я даже могу предположить, что они могли сказать в свое оправдание. Мол, мы люди военные, давали присягу и вынуждены выполнять приказы. А теперь, когда Гитлера больше нет и нас не держит присяга, мы все поняли и раскаиваемся, а потому просим нас понять и простить. При этом солдатский телеграф (а он все знает) донес, что Германию к себе на перевоспитание забирают товарищи с космического крейсера, на самом деле тоже являющиеся коммунистами, только немарксистского толка, остальная же Европа превратится в новые республики СССР[26].

А сегодня утром выяснилось, что все это правда. И даже более того – подписание «Соглашения о Присоединении» с Германией, ставящее точку в этой войне, будет происходить не где-нибудь, а на нейтральной полосе между нашими и немецкими позициями, среди разбитых и обгорелых германских танков. Так сказать, чтобы подписанты с противоположной стороны (такие люди сами никогда лично не бывают на поле боя) своими глазами увидели, что стало с теми, кто напал на СССР. Наглядный урок того, что все пошедшие на нас войной завоеватели непременно кончают в одном и том же месте, и это место – братская могила. И что самое интересное – стало известно, что все будет происходить как раз в полосе ответственности моей бригады. Германия и в самом деле признает свое поражение и сразу после подписания Соглашения разоружает свои войска, находящиеся на нашей территории, и начинает их вывод обратно к себе на родину-фатерлянд. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день – война окончена и пора собираться по домам, что касается и РККА. Правда в отличие от немцев, которые должны разоружиться немедленно, нам еще предстоит занять всю Европу и установить в ней свои советские порядки (а это потребует определенного времени).

И вот на нейтральной полосе, на относительно ровном клочке земли, между двумя группами подбитых вражеских танков установили стол и несколько стульев. Небо за последние два дня очистилось, стало бледно-голубым, а неяркое осеннее солнце получило возможность радовать землю своими лучами. Чтобы предотвратить провокации – хоть с нашей, хоть с немецкой стороны – место подписания соглашения заблаговременно взял под охрану космический ОСНАЗ пришельцев. Мне самому еще не доводилось взаимодействовать с этими массивными, облаченными в тяжелую персональную броню воительницами, но в стрелковых частях тринадцатой армии, с которыми мы взаимодействовали в последние дни, есть множество бойцов и командиров, дравшихся с ними плечом к плечу еще в Минском сражении. Рассказы самые восторженные. Как об их силе, мощном вооружении и отваге, так и о чувстве товарищества, которое они проявляли в отношении наших бойцов. А вот у немцев воспоминания об этих великаншах несколько другие. Когда они их видят, то стремятся забиться в какую-нибудь глубокую дырку, чтобы сидеть там и не отсвечивать, а иначе будет очень плохо.

Я уже думал, что все самое интересное мне придется издали наблюдать в бинокль, но тут к НП моей бригады подъехала легковая машина, и из нее вышел командующий тринадцатой армией генерал-лейтенант Константин Константинович Рокоссовский.

– Ну что, Михаил Ефимович, – сказал он мне, – пойдем со мной, потому что заслужил.

И мы пошли. Втроем, потому что товарища Рокоссовского неотрывно сопровождала тактик-лейтенант из темных эйджел. Константина Константиновича я знал еще с довоенных времен, когда командовал двадцатой танковой дивизией в его девятом механизированном корпусе. Под его командованием мы дрались по Клеванью, потом его послали в Минск, рубиться с немцами на самом ответственном рубеже, а мы поехали в тыл на переформирование. И вот, поди ж ты – в самом конце война снова свела нас в одном месте и в одно время… Пока мы шли, я постарался повнимательнее присмотреться к своему командующему. Вроде бы он почти не изменился: все такой же внимательный взгляд, открытая улыбка и легкий шаг… Видна только небольшая усталость и морщины на лбу, придающие ему озабоченный вид, будто товарищ Рокоссовский знает то, что недоступно простым смертным. А может, и в самом деле знает – к кому попало, небось, адъютанта из темных эйджел не приставят.

– Я тактик-лейтенант Алиль Фа, товарищ полковник, – сказала она мне, подавая руку при встрече. – Давайте будем знакомы, потому что вы, военные гении хумансов, очень интересные существа, и, может быть, мне доведется поработать и вместе с вами…

Если переводить имперское звание на наши деньги, то высокая худая девица с большой головой и темно-темно-серой кожей будет майором или даже подполковником, как говорили в прежние времена, генерального штаба. И она тоже, как товарищ Ватила Бе, назвала меня военным гением…

Был бы я падок на лесть – сразу бы загордился, а так у меня сам собой вырвался вопрос:

– Товарищ Алиль Фа, а с чего вы вообще взяли, что я военный гений?

– Во-первых, товарищ полковник, – сказала темноэйджеловская девица, строго глядя на меня сверху вниз, – о ваших подвигах в исходном варианте истории можно многое прочесть в Синей Книге. Там вы на этой войне проявили себя лучшим образом, пробившись в командующие танковой армией, а после войны заняв должность командующего всеми подвижными соединениями страны Эс-Эс-Эс-Эр. Во-вторых – психосканер тоже подтверждает, что Синяя Книга не лжет и вы в самом деле обладаете психопрофилем командующего А1, а тактика – А3. Должна сказать, что для хуманса последний показатель просто аномальный, что и обозначает в вас гения. Так что готовьтесь, товарищ будущий маркграф, вас еще ждут многие великие дела…

Ну вот, сказала так сказала! Да еще и маркграфом обозвала, хотя и будущим. Лучше бы я ее вообще не спрашивал. По принципу – меньше знаешь, крепче спишь. А про маркграфов я что-то уже слышал. Надо будет поинтересоваться, кто это такие были – в нашем прошлом, и там, в галактической империи. Вон, товарищ Рокоссовский явно что-то знает… Слышит наш разговор, но ничего не говорит, а только усмехается. Наверное, и взял меня с собой исходя из этого своего знания. Но расспрашивать своего командующего о таких вещах как-то неприлично, поэтому придется поискать другие источники информации.

Пока я об этом думал, мы пришли. А там, возле стола, было уже полно народу. С одной стороны, метрах в десяти – наши генералы (как я понимаю, командующие армиями), с другой, на таком же расстоянии – немцы. Серые мундиры, стеки, монокли, высокие фуражки – прусская военная кость. И среди них главный – высокий, худой старик в очках, с коротко, под солдатский ежик остриженной головой. А взгляд у него умный и очень злой.

– Смотри, Михаил Ефимович, – говорит мне товарищ Рокоссовский, указывая взглядом на этого старика, – вон тот, в очках, и есть немецкий диктатор Гальдер…

Но тут же нам стало не до разговоров. Неподалеку, с нашей стороны, с небес опустился шаттл и из него вышли товарищ Сталин в наброшенной на плечи шинели, товарищ Молотов, товарищ Шапошников и Ватила Бе. Товарищ Сталин, товарищ Молотов и Ватила Бе, значит, с нашей стороны пошли к столу, а товарищ Шапошников остался с нами свидетелем происходящего. Одновременно навстречу им пошли этот самый Гальдер и еще один немецкий генерал[27]. Дальше все было быстро и как-то буднично. Немецкие генералы по очереди подписали несколько каких-то документов, поставили на них печать, после чего передали папку с ними на советский конец стола. Товарищ Сталин открыл папку, не спеша прочел написанное, потом ставил свою подпись на нескольких листах и передал все это товарищу Молотову. Последней подписывала документы Ватила Бе. И вот на подписанное соглашение поставлены советская и имперская печати, знаменуя свершение того, ради чего целых два с половиной месяца лилась кровь. Германия признала поражение и, соответственно, нашу победу. И даже ветер, который весьма ощутимо гулял на этом поле, где все еще пахло смертью и горелым железом, казалось, притих, не желая мешать торжественному моменту истории.

Затем договаривающиеся стороны встали из-за стола пожали друг другу руки, и после этого пошли каждый в свою сторону.

– И что, – спросил я у Константин Константиновича, – это ВСЕ?

– Да уж как бы не так… – загадочно усмехнувшись, ответил тот, – пожалуй, ВСЕ только начинается…

12 сентября 1941 года, утро мск. Околоземная орбита, высота 400 км, разведывательно-ударный крейсер «Полярный Лис».

Бывший рядовой вермахта Альфонс Кляйн.

Жизнь моя на корабле нравилась мне все больше. Я узнавал много нового, общался с Эри, совершенствовал свой русский, посещал политинформации и читал имперские книги. Больше всего меня интересовала их история, а также описание различных планет, на которых живут такие же люди, как мы, земляне. Прочитав очередную книгу, я начинал размышлять – словом, проводил время с пользой. Я отчетливо ощущал перемены в своем мировосприятии, и в собственных глазах я уже не был простодушным деревенским парнем – ведь теперь я знал многое о Мироздании, о космосе, об удивительных законах природы, о чудесах техники и, главное, об Империи. Я словно бы выглянул в какое-то внезапно распахнувшееся окно – и с замиранием сердца увидел в нем непривычную, ослепительную, захватывающую картину мира с бесконечной перспективой и неиссякаемыми возможностями. Все произошедшее со мной я теперь воспринимал как некий подарок судьбы. Уж наверняка не каждому выпадает шанс провести на космическом корабле такое количество времени… При этом важно, что я совсем не ощущал себя пленником. Я жил здесь с комфортом, никто не надзирал за мной, ни к чему не принуждал и уж тем более не наказывал… Более того – узнавая все больше об Империи, я уже мысленно считал себя принадлежащим ей… Но вот чего я никак не мог понять: что конкретно ожидает меня в будущем? Эри в ответ на этот вопрос лишь пожимала плечами, а однажды изрекла такую фразу: «Не переживай, Альф. С тобой поступят по справедливости – можешь мне поверить».

Но она не стала уточнять, что это значит. Принципы справедливости, исповедуемые в Империи, не проливали свет на мою будущность. И оставалось только ждать… Я часто пытался вообразить свою дальнейшую судьбу – после того как все закончится. Я называл это именно так: «все закончится», я намеренно избегал слова «война» – потому что оно наполняло меня отчаянным чувством неизжитой вины… С какого боку ни посмотреть – я принимал в ней участие. И до сих пор я не был уверен, заслужил ли я пощады… То, что мне позволили жить, вовсе не говорило о том, что я прощен – сполна и окончательно. Только госпожа Ария могла бы развеять мои сомнения на этот счет.

Порой дерзкая мысль приходила мне в голову: а что если, КОГДА ВСЕ ЗАКОНЧИТСЯ, они просто отпустят меня? Просто скажут, что я свободен и могу отправляться на все четыре стороны. Маловероятно, но все же возможно… И тогда… тогда я смогу вернуться домой и обнять своих родителей… Как они обрадуются! Не будет на свете людей счастливее их…

Я всегда улыбался, представляя себе эту сцену. Сердце начинало радостно трепетать, но в то же время в душу мою неизменно закрадывалось что-то щемящее и неуловимое – будто бы я упустил что-то важное. Все представлялось слишком легко, и основной смысл всего этого «приключения» ускользал от меня. Кроме того, смутная неудовлетворенность терзала меня, хоть я и запрещал себе думать о госпоже Арии, которая, похоже, совершенно забыла о моем существовании…

Эри, исчерпав все попытки затащить меня в постель, вроде бы угомонилась. Теперь наши отношения наконец стали походить на дружбу. Кажется, я нашел тот баланс, который позволял мне держать ее в определенных рамках, не причиняя при этом обиды. А может быть, она поняла наконец, что это неприлично – так откровенно приставать. Ну, может, у них так и принято, но мне это совсем не по нутру… Так или иначе, но теперь я мог общаться с ней без напряжения. Правда, частенько я замечал в ее глазах страстный призыв, но, по крайней мере, она не распускала руки и не вела со мной фривольных разговоров. Она научилась сдерживать свои порывы – и это было похвально. От этого она стала только еще более милой, ведь скромность, безусловно, украшает девушку.

Судя по всему, ВСЕ ЭТО там, на земле, шло к своему неизбежному концу. Странно было воспринимать происходящее там с этой огромной высоты. Вроде бы я был уже давно за бортом событий, но тем не менее я жадно и чутко улавливал все новости, все настроения, что доходили до моего восприятия. Казалось, сам воздух вокруг меня пропитан приближением чего-то неизбежного, торжественного и неизмеримо важного… И однажды на меня просто обрушилась твердая уверенность – КОНЕЦ БЛИЗОК. И вот в тот день, когда эта уверенность окончательно завладела мной, глубоко проникнув в мое сознание, и произошло событие, которое оставило во мне глубочайший след. Вся моя жизнь, весь мой опыт померкли рядом с этим впечатлением…

В то утро я предложил Эри сходить в «обзорную комнату» – ту самую, откуда можно полюбоваться на нашу планету с высоты орбиты. Это было моим любимым развлечением, и я старался посещать эту комнату как можно чаще. Я находил в этом некое утонченное удовольствие, и еще большую остроту ему придавал тот факт, что среди множества живущих ныне на Земле я, простой деревенский парень, был одним из тех немногих избранных, кому было доступно «держать земной шар на ладони» (так я это называл). Во время созерцания Земли «глазами Бога» я становился философом, во мне просыпался поэт… О это волнительное чувство в груди, когда осознаешь, как дорога тебе эта планета, такая, по сути, маленькая! И такая прекрасная… Единственная, любимая Земля – наш дом, который нужно беречь и не отдавать в лапы злу… Посещение «обзорной комнаты» было для меня чем-то вроде посещения храма. Именно там я ощущал свое единение с Мирозданием, проникался сознанием величия человеческого разума и важностью той роли, которая отведена нашей планете среди прочих миров… При этом мне казалось, что и моя жизнь имеет тоже какой-то высший смысл, неведомое мне предназначение… Я видел себя маленьким, но необходимым винтиком в механизме Мироздания… И это чувство пьянило и окрыляло, вдохновляя на то, чтобы и дальше стремиться к познанию, развивать свой разум и совершенствовать свой дух.

Эри привычно взяла меня за руку, и мы, весело переговариваясь, пошли по коридору. Вот мы завернули в боковую галерею – и вдруг увидели впереди идущую нам навстречу процессию. Уверенный, чеканный стук солдатских сапог сразу указал на то, что это идут совсем не те, кого обычно можно встретить в этих коридорах. Скорее всего, это «гости» – то есть кто-то, кто прибыл с Земли… Местные ходят тихо, почти бесшумно, и их обувь создает тихий шелест, но не стук.

Я, пока еще не осознавая странности этой процессии, интуитивно вздрогнул. Эри замедлила шаг и крепче сжала мою руку. Мы пристально вглядывались в тех, что шли нам навстречу. В коридоре царил обычный полумрак, и потому их было трудно разглядеть. Но расстояние между нами неумолимо сокращалось. И вот уже их лица видны вполне отчетливо…

Но что это?! Нет, наверное, это мне снится сон. Этого не может быть… Я замираю на месте, и, успев сделать всего полшага вперед, замирает Эри. Она бросает обеспокоенные взгляды то на меня, то на процессию, пытаясь понять, в чем дело… но мне не до нее. Я во все глаза смотрю на человека, вид которого и заставил меня замереть в замешательстве и усомниться в реальности представшей передо мной картины. Этот человек грязен и растрепан, руки его безвольно висят вдоль тела, и пальцы судорожно подрагивают – точно он пытается, но не может сжать их в кулак. Спина его согнута, будто под гнетом невыносимой ноши. Он пугающе бледен, и его воспаленные глаза, обведенные темными кругами, поблескивают отчаянной тоской и предчувствием смерти. Его губы поджаты, черты лица как будто заострены… Щеточка усов придает его облику еще более жалкий вид – он похож на больного хорька. Фюрер! Неужели это он?! Конечно, это он, кто же еще! Никогда бы не подумал, что однажды увижу его вот таким – поверженным, помятым, обессиленным, конвоируемым суровыми русскими воинами… Теми самыми воинами, которых совсем недавно он называл недочеловеками и обрекал на полное уничтожение. Самих конвоиров я особо не разглядывал. Лишь отметил, что их было всего двое, и на их лицах была написана суровая торжественность. Все мое внимание было приковано к пленному фюреру. Вот он – тот, кто послал на смерть меня и многих таких же, как я, ребят, приказав нам убивать русских… Для многих из нас обещанные этим человеком поместья с послушными рабами обернулись безымянными братскими могилами и бесконечными рядами березовых крестов. Вот он – тот, чье красноречие завладело умами многих, пробуждая сладкое чувство превосходства арийской расы… Вот он – блистательный вождь германской нации, автор «гениальных» планов по захвату мирового господства и созданию Тысячелетнего Рейха германской нации… Тысячелетний Рейх будет построен, но мелкий человечишка, который обрек народы на ужасную бойню, не будет иметь к нему никакого отношения. Его солдаты были убиты, его мощь была вдавлена в грязь, и теперь поколения немцев будут проклинать его за смерть своих близких!

Все эти мысли пронеслись в моей голове за какие-то секунды, пока процессия приближалась. И вот она поравнялась с нами; совсем близко я увидел фюрера, ощутил его запах – и волна гадливости окатила меня, легкая тошнота подступила к горлу. Эри очень хорошо все это почувствовала. Она придвинулась ко мне ближе; мы слегка отодвинулись к стене, чтобы не мешать проходящим. Фюрер (точнее, бывший фюрер) проследовал мимо меня, безразличный ко всему, как сомнамбула, а его конвоиры лишь вскользь, без всякого выражения, глянули на нас.

И только когда их шаги затихли за поворотом, Эри выдохнула и тихо произнесла:

– Все, Альф, твоего фюрера повели к Пауку. Тот выжмет его мозги как старую тряпку, после чего он расскажет все что знал, о чем подозревал или догадывался. И даже то, что он давно забыл, брызнет из него на допросе как сок из раздавленного фрукта.

– Знаешь, Эри, – ответил я, – это не мой фюрер. Я никогда не сходил с ума от его речей, хотя и признаю, что был рабом созданных им заблуждений. И знаешь что… давай сегодня не пойдем никуда… Вернемся обратно. Мне надо хорошо подумать обо всем.

Она лишь кивнула в ответ.

Да, мне надо было несколько раз прокрутить в голове увиденное, чтобы окончательно убедиться: ВСЕ ЗАКОНЧИЛОСЬ. И пусть пока об этом не объявили официально, вид поверженного фюрера был более чем красноречив. Безумный Адольф пленен и понесет заслуженное наказание! Конец всем его людоедским планам, конец его детищу – национал-социалистической идее. Теперь все будет по-новому и… я не знал, что конкретно будет потом, но предполагал, что Империя принесет нам нечто вроде Золотого Века. Правда, это будет суровый Золотой Век – в нем каждому придется заслуживать свое место под солнцем упорными трудами и борьбой во благо Империи.

Я лежал на кровати и излагал свои соображения Эри. Он молча слушала и кивала. Не знаю, понимала ли она мое состояние… Но мне в этот момент нужен был слушатель. И я был благодарен Эри за это. Я вдруг понял, что привязался к ней… И что если меня отпустят или отправят куда-нибудь в другое место, мне будет не хватать этой девочки-сибхи, ее заботы и простого человеческого сопереживания…

А уже к вечеру я узнал, что вместе с Адольфом Гитлером на корабль прибыла моя госпожа Ария. Об этом мне тоже сообщила Эри. Я не мог поверить собственным ушам.

– Это точно? – несколько более взволнованно спрашивал я ее. – Ты не шутишь?

– Вот еще! – был ответ. – Какие могут быть шутки? Это ее батальон поставил точку в этой войне, взяв штурмом вражескую ставку «Вольфшанце» и захватив в плен Адольфа Гитлера, и именно она возглавила группу, доставившую его сюда. Она первая вступила в войну со стороны Империи, и ей же доверили поставить в ней последнюю точку.

– Так она… Она сможет встретиться со мной? – не удержался я, чтобы не задать этот вопрос.

Эри некоторое время внимательно смотрела на меня, а затем, отвернувшись и принявшись теребить завиток на виске, произнесла:

– Ну, вообще-то она собиралась навестить тебя…

– Да? – Я не мог сдержать своей радости. – А когда?

– Ну, думаю, сегодня…

Эри опять одарила меня долгим внимательным взглядом. Но я не придал этому значения. Все мои мысли были поглощены госпожой Арией. Она тут, на корабле! Совсем рядом! Скоро я смогу встретиться с ней и даже… даже поговорить…

Сладостный трепет разливался по моему телу. Предвкушение встречи с госпожой дарило мне приятное волнение. А ведь я почти потерял надежду увидеть ее вновь… И вот – такой приятный сюрприз!

– Ладно, я пойду, – сказала Эри и направилась к двери. – Скоро увидишь свою госпожу…

Уже на пороге она повернулась ко мне и приоткрыла было рот, чтобы что-то сказать, но, видимо, передумала. Лишь посмотрела на меня как-то странно – обиженно и насмешливо одновременно, кивнула своим мыслям и вышла.

Я же первым делом подскочил к зеркалу. Пригладил волосы расческой. Поправил одежду. Потом решил, что надо одеться понарядней и кинулся к шкафу. Спеша, допустил неловкость и ударился лбом о дверцу. Опять побежал к зеркалу – смотреть, есть ли шишка, на ходу снимая с себя рубашку. Шишки, к моему ужасу, была. Я постарался закрыть ее челкой. Снова к шкафу… Так, вот эта светлая рубашка подойдет. А брюки возьму вот эти…

Я торопился: госпожа Ария могла зайти в любую минуту. Я так понял, что стучаться в дверь тут не принято, запереться же изнутри я счел неприличным – ведь меня предупредили о визите госпожи, что если она рассердится, наткнувшись на запертую дверь?

Я быстро натянул штаны, надел выбранную рубашку, стал торопливо застегиваться… И как раз в этот момент дверь открыла уверенная рука… ну да, без всякого стука, я правильно понял, что запираться не следовало…

И вошла ОНА… Госпожа Ария во всем великолепии своей ослепительной красоты. Тут, на корабле, где поддерживается постоянная температура, все носят очень легкие наряды. Вот и госпожа Ария была одета в повседневный мундир салатового цвета, мягкие брюки, короткие сапоги и легкую рубашку, обтягивающую высокий, роскошный бюст, от вида которого у меня замирало дыхание. Переброшенная на грудь толстая коса опускалась до пояса, а не была закручена вокруг головы. Я оставил все свои манипуляции, подошел к своей госпоже и склонился в благоговейном поклоне. От нее исходил аромат, сводящий меня с ума. На лице ее сияла улыбка – покровительственная улыбка хозяйки, довольной своим пеоном.

– Приветствую вас, госпожа… – произнес я, стараясь выговаривать слова четко, без акцента, желая, чтобы она оценила мои успехи в языке.

– Здравствуй, приятель… – произнесла она в ответ.

В глазах ее плясали лукавые искорки. Она оглядела меня с ног до головы; но я не смог точно определить значение этого взгляда, который, впрочем, был весьма приветливым. И главное – я понимал ее! Это было счастьем – быть наедине с ней, слышать ее голос и понимать ее слова… Я уже не смущался так, как раньше. Все-таки большое дело – разговаривать на одном языке!

– Ну что ж, я гляжу, ты вполне освоился? – сказала она. – Ну как тебе живется, Альфонс Кляйн? Моя Эри тебя не обижает?

– Нет, все хорошо, госпожа Ария… – ответил я. – Спасибо…

Она удовлетворенно кивнула, продолжая смотреть на меня. Вот она – возможность, о которой я мечтал все эти дни! Высказать ей свою признательность…

И я не стал медлить, опасаясь, что сейчас она развернется и уйдет, и мы больше никогда не увидимся.

– Госпожа Ария… – волнуясь, пробормотал я, – теперь я имею возможность поблагодарить вас за то, что подарили мне жизнь и позволили оказаться здесь и узнать много нового… много такого, что изменило мой… ээ… разум.

– Я рада слышать это, – ответила она.

– И еще, госпожа Ария… – продолжил я и запнулся. Сказать то, что я собирался, было страшно, но необходимо…

Я зажмурился и, отчаянно краснея, стал говорить, больше всего боясь, что она остановит мой порыв:

– Госпожа Ария, прошу, послушайте меня, ведь слова эти я давно храню внутри своего сердца в ожидании нашей встречи. Хочу сказать, что… что я люблю вас. Вы должны знать это. Все это время я мечтал увидеться с вами вновь. Но не подумайте, что мое чувство носит некий эээ… пошлый оттенок. Это не так. Я люблю вас по-настоящему. Восхищаясь вами и желая вам только самого лучшего… Я думаю, что у вас есть мужчина, и желаю, чтобы вы были счастливы с ним. А тогда и я буду за вас счастлив… Мне ничего не надо от вас, госпожа Ария, быть вашим смиренным рабом – для меня большая честь… Лишь один ваш приветливый взгляд значит для меня больше, чем сотни тысяч поцелуев… Вы – мой идеал, моя богиня, и я не могу выразить всей степени своей к вам любви и благодарности… К сожалению, я не поэт… Иначе бы написал поэму для вас. Был бы я художник – написал бы ваш портрет… Вы всегда будете для меня недосягаемой мечтой, далекой звездой, освещающей путь моей жизни светом своего великодушия…

И тут мое красноречие подвело меня. Я больше не мог я произнести ни слова, поэтому замолчал и открыл глаза.

Нет, я не увидел на ее лице насмешки или презрения. Она смотрела на меня ласково и по-доброму – так, как смотрит растроганная мать на дитя, приготовившее ей незатейливый подарок. И тогда я испытал огромное облегчение. Теперь она знает. Знает – и принимает благосклонно. Теперь я могу быть полностью честным с ней…

– Альфонс Кляйн… – сказала она наконец, – я знала, чувствовала, что ты не конченый мерзавец. И я хочу сообщить тебе радостную весть… Война окончена. После того как мы устранили этого мерзавца Гитлера, твоя страна Германия подписала Соглашение о Присоединении и стала частью Империи. Поэтому я решила отпустить тебя домой… С этого момента ты свободный человек. Завтра шаттл отправит тебя вниз, на Землю…

Я испытал странные чувства, когда услышал эти слова. А ведь я много раз воображал себе такую возможность… И тем не менее я испытывал кукую-то странную растерянность, сходную с опустошение. «Это все? – растерянно вопрошал мой разум. – Я отправлюсь домой – и на этом все закончится?»

Почему-то захотелось плакать… И я стоял навытяжку перед госпожой Арией, кусая губы и испытывая совершенно парадоксальные чувства: с одной стороны, я был безмерно рад, что война закончилась и я вернусь домой, но с другой стороны, ведь я стал другим человеком… я больше не смогу жить по-прежнему… мне казалось, что я теряю что-то важное – то, что уже я ужу почти ухватил…

Впрочем, я постарался утешить себя тем, что у меня впереди еще целая ночь, и я еще успею над всем этим поразмыслить.

– Что с тобой, друг мой? – спросила госпожа Ария, участливо заглядывая мне в глаза. – Ты не рад?

– Что вы, госпожа… Я очень рад… Только… – Тут мой голос предательски дрогнул. – Я не вполне представляю себе свою будущую жизнь после всего, что со мной произошло и того, что мне довелось узнать…

– Ну, уж об этом не стоит беспокоиться! – певуче произнесла моя обожаемая госпожа. – Я же сказала, что теперь твоя Германия стала частью нашей Великой Империи, а значит, никуда твое счастливое будущее не уйдет. Тебе надо только собраться и хорошенько подумать, чем ты можешь быть полезен Империи, и тогда она тоже не оставит тебя своими милостями.

Все услышанное взбодрило меня настолько, что я готов был прямо сейчас начать служение Империи. Я успокоился. Мысленным взором я вглядывался в набросанный госпожой ориентир – и понимал, что буду стремиться к нему всеми силами.

– Да, я готов… – бормотал я и кивал в такт ее словам, – я много думал о том, чем буду заниматься и понял, что никогда не смогу быть таким хорошим солдатом Империи, как вы, моя дорогая госпожа. Лучше я стану учителем и буду рассказывать маленьким детям о том, что узнал сам, о том, каково оно, Мироздание, и как велика та Вселенная, в которой мы все имеем честь проживать…

– Ну вот и хорошо! – сказала довольная госпожа Ария, – учитель – это как минимум гражданство второго класса. Хороший учитель – очень уважаемый человек. Быть может, тебе еще доведется учить и моих детенышей… А теперь скажи, друг мой, есть ли у тебя какие-либо еще пожелания?

– Есть, госпожа Ария, – кивнул я. – Точнее, просьба. Позвольте расчесать ваши волосы…

Я был уверен, что она, смеясь, откажется. Но она согласилась! Деловито она уселась на стул перед зеркалом. После чего кивнула мне: мол, приступай.

О, какое же это было наслаждение – расплетать ее косу, перебирать ее теплые, живые, струящиеся волосы… Поначалу мои руки дрожали от благоговейного трепета. Я прикасался к ней, к моей богине, я чувствовал ее тепло, слышал ее дыхание… Момент близости с божеством, мистическое причастие… Я действовал нежно, очень осторожно, чтобы не причинить ей ни малейшей боли. Кажется, ей было приятно. Она сидела, расслабившись и прикрыв глаза; улыбка блаженства блуждала по ее лицу. И я старался. Какое-то высшее вдохновение снизошло на меня – и в итоге за два часа я сделал ей очень красивую прическу, которая напоминала корону.

Когда она наконец открыла глаза и увидела себя в зеркале, то вид у нее был изумленно-радостный. Прическа делала ее еще милее и в то же время величественнее. Еще бы – ведь я вложил в свое творение всю свою любовь… Никогда уже мне не доведется повторить подобное.

– Спасибо, Альфонс Кляйн… Мне нравится… – произнесла она.

Я улыбнулся ей и кивнул. Теперь, после того как я воплотил свое сокровенное желание, я испытывал удовлетворение. Я почувствовал себя намного увереннее, чем раньше. На душе стало гораздо спокойнее.

А потом она стала прощаться, сказав, что едва ли мы еще увидимся. Но, как ни странно, это не вызвало во мне тоски и печали. Теперь ее энергия была со мной навечно. Я не перестану ее любить, но теперь я стану свободен… Пусть она будет счастлива с каким-нибудь заслуженным русским генералом. А я всегда буду с теплом и благодарностью вспоминать ее – ту, которая не убила меня, а сделала другим человеком…

А когда я остался один, мной вдруг завладели мысли о малышке Эри… Где она сейчас? Она всегда приходила пожелать мне спокойной ночи, почему же сегодня она не пришла? Она, наверное, обиделась, приревновала меня к Госпоже… Глупышка… К богине глупо ревновать. Может быть, Эри еще придет?

Тщетно прождав около часа, я не выдержал и сам отправился к ней. Почему-то мне было стыдно… Я боялся, что я так и не увижусь с ней до своего отъезда и не скажу ей всех тех добрых слов, которые она заслужила своей заботой… Ведь она была влюблена в меня, а я ее отверг…

Странное дело – теперь мое поведение по отношению к Эри казалось мне странным. Я корил себя, что порой был резок с ней. Бедная малышка! Она готова была давать мне свою любовь доступным ей способом, а я не принял ее дара… Надо извиниться. Надо непременно попросить у нее прощения! Иначе это будет мучить меня всю оставшуюся жизнь…

Я тихо постучался в каюту своей маленькой подружки. Ответа не было. Я нажал на ручку – и дверь открылась.

– Эри… – шепотом позвал я. – Ты спишь?

– Да, сплю, – ответил из темноты обиженный голосок, – уходи.

– Эри, прости меня… Эри, не обижайся… – так же шепотом бормотал я, продвигаясь в темноте на ее голос.

Вот и ее кровать. Я стал шарить по ней рукой. Вот и она, моя милая девочка… ее личико… Что это? Ее личико заплакано… О Эри…

– О Эри… – прошептал я, пытаясь обнять ее, – прости, прости… Не гони меня, прошу…

– Уходи… Зачем ты здесь? – В ее голосе звучала такая боль, что я ощутил себя полным ничтожеством и конченым злодеем.

Она отталкивала меня руками, она извивалась, стараясь выскользнуть из моих объятий, но мне удалось лечь с ней рядом и крепко обхватить ее. И в этот момент я внезапно понял, как хочу ее… Сила влечения просто потрясла меня, жар объял все мое тело – и я принялся жадно целовать мою милую Эри в мокрый носик, в распухшие губы, в заплаканные глазки… От нее пахло чем-то неуловимо милым, уютным, сладко-ванильным, и мучительно хотелось обладать ею, дарить ей ласку и наслаждение… Всю ночь, всю эту нашу последнюю ночь…

– Уходи… – шептала она, вяло сопротивляясь.

– Нет, Эри… Я не уйду… Ты моя, Эри… То моя милая детка… Сладкая… Хорошая моя… – порывисто бормотал я, изнемогая от ошеломляющей страсти. Казалось, что рухнула некая плотина, мешавшая совершить мне это с ней раньше. Но сейчас я был не в состоянии думать, почему так произошло.

Я зарывался лицом в ее горячие груди, я ласкал ее нежные соски; задрав ее рубашку, я покрывал поцелуями ее животик… Она тоже хотела меня. Это было очевидно, хоть она и сопротивлялась.

Но наконец она перестала отталкивать меня. Она обхватила меня руками и жарко произнесла в самое ухо:

– О Альф, любимый… Да, я твоя, Альф… Я люблю тебя, Альф… Я знаю, что мы расстанемся, но пусть у меня хотя бы останется ребеночек от тебя… Прошу тебя… Пожалуйста… Давай…

Быстрее… Глубже… Еще… Еще… Еще…

– Конечно, милая… – шептал я в исступлении страсти, – ты прекрасна, Эри… Все что хочешь… Эри… О Эри…

Потом в моей голове что-то взорвалось, и я полетел кувырком в тартарары. Эри была моей первой женщиной, и мое блаженство было непередаваемым. Уже позже, когда мы лежали, обнявшись, после ЭТОГО, я вдруг подумал, что теперь как честный человек должен жениться на Эри. И пусть она не очень умна, но и я ведь тоже не Кант, не Ницше и не Шопенгауэр. Мы составим собой великолепную пару. Я буду учительствовать в школе, а Эри будет хозяйничать в моем доме. Ведь она обладает всеми добродетелями, необходимыми для настоящей немецкой женщины…

– Эри, – осторожно спросил я, – а что ты будешь делать, если у тебя, то есть у нас, и в самом деле родится ребенок? Ведь ты же не замужем, и вообще…

– Ну, – начала рассуждать она, – у меня достаточный индекс социальной ответственности и, скорее всего, мне позволят самой воспитывать мою дочку. Ведь я же буду гражданка и ветеран, а не какая-нибудь фабричная работница, неудачно задравшая юбку перед мальчишкой.

– Э, Эри… – пробормотал я, – вот что, Эри… Я бы хотел, чтобы ты стала моей женой…

– Альф! – воскликнула Эри, вскочив и упершись кулаками мне в грудь. – Ты совершенно сошел с ума! На сибхах не женятся! С ними играют и иногда делают им детей, но замуж – нет, это исключено. Нас с тобой куры на заборе засмеют!

– И ничего не засмеют, – сказал я, – а если курам станет смешно, то я сварю из них суп. С лапшой. Зато если у тебя родится ребенок, а я на тебе не женюсь, то стану чувствовать себя подлецом…

– А если у меня никто не родится? – серьезно спросила моя милая девочка. – Ведь не каждый же раз, когда мальчик играет с девочкой, у них получается ребенок…

– Тогда я тоже буду чувствовать себя плохо, – сказал я, – ведь я привык к тебе, к твоей, улыбке, ласке и заботе, и без них мне будет очень пусто и одиноко. Поэтому, прошу тебя, стань моей женой, и мы будем с тобой делать ребенка хоть каждую ночь…

– Хорошо, мой дурачок, – сказала Эри, склонившись к моему лицу, – я попробую, но не обижайся, если что не так. Мы, сибхи, очень легкомысленные и нежные существа, и нас очень легко обидеть.

На радостях мы с Эри сделали еще две попытки – и не скажу, что они были хуже, чем в первый раз.

12 сентября 1941 года. Полдень. Лондон. Бункер премьер-министра Англии.

Премьер-министр Уинстон Черчилль.

Для Британской империи это были воистину черные дни. Война на востоке оборвалась так внезапно и даже, можно сказать, парадоксально, что британский премьер-министр сразу понял, что это не к добру. Гитлер, инфант-террибль европейской политики, лидер Германии, делающий невозможным любое соглашение с этой страной, внезапно оказался захвачен большевиками в плен. Окно возможностей, связанное с этим событием, даже не открылось, как полагается всякому порядочному окну, а, поддавшись порыву штормового ветра, внезапно распахнулось под аккомпанемент звона бьющегося стекла. В Британии не успели ничего сообразить, как все было кончено. Развитие событий пошло по худшему варианту. Военный переворот, который случился после похищения Гитлера, грубо попрал вековечные британские интересы. Черчилль не понимал, что произошло с тупоголовыми германскими генералами, что они вдруг перешли на сторону большевизма. Сначала он было решил, что германский генералитет от ужаса перед пришельцами настолько подвинулся рассудком, что бросил свою страну в объятия дяди Джо. Осознание всего ужаса случившегося у малоприметной деревни на востоке Европы пришло к нему только потом.

Первым ключевой момент, как ни странно, заметил министр иностранных дел Энтони Иден, внимательно перечитав несколько альтернативных переводов «Соглашения о Присоединении», которое пришельцы заключили с советским руководством. Если из варианта перевода, сделанного в британском МИДе, следовало, что это пришельцы присоединяются к СССР, получая для себя высокий уровень автономии, то другие переводчики не были столь категоричны. Соглашение можно было читать и в ту, и в другую сторону. Причем чем дальше развивались события, тем очевиднее становился тот факт, что это СССР первым на Земле присоединился к Галактической империи и на этом основании получил достаточно высокий уровень автономии от имперского руководства. Одновременно Секретная Служба его Величества сумела заполучить информацию, что и Советским Союзом, и Империей руководит один и тот же человек, в англосаксонском мире известный под именем «дядюшка Джо». Его Императорское Величество Иосиф Первый…

И вот произошло событие, поставившее западный мир на грань катастрофы. Едва избавившись от Гитлера, Германия тоже с разбегу упала в имперские объятия, – и теперь это странное образование, основанное командой инопланетного боевого корабля, твердо стояло на двух ногах: советской и германской. Объединенным оказалось огромное пространство от Чукотки и Владивостока до Кале и французского Бреста с населением полмиллиарда человек, самодостаточное по сырьевым ресурсам и имеющее около половины мирового промышленного потенциала. Когда-то британская дипломатия (явная и закулисная) приложила немало сил для того, чтобы не дать образоваться русско-германскому союзу, который мог бы претендовать на доминирование в Европе. Потом, когда путем политических манипуляций две этих державы удалось стравить в междоусобной грызне, были применены немалые старания, чтобы разрушить их обе. В отношении России план почти удался, но тут пришли большевики и смешали карты, а у Британии после предыдущей мировой бойни уже не оставалось сил пресечь это недоразумение вооруженным путем.

И перед этой войной британская политика так же пыталась направить реваншистскую энергию Третьего Рейха на восток, для чего всячески поощряла его расширение и усиление. При этом преследовалась все та же цель – ликвидировать большевистскую Россию как одного из главных конкурентов, без уничтожения которого невозможно достижение мирового господства. Только на этот раз к геополитической составляющей добавилась идеологическая, ибо коммунизм оказался несовместим с ценностями, исповедуемыми британским политическим классом.

Однако у этого плана оказалось множество издержек. Во-первых – желая обезопасить свой тыл, германский зверь из Бездны в первую очередь напал на своих дрессировщиков, загрыз насмерть одного и сильно покусал другого. Во-вторых – когда красный большевистский колосс на глиняных ногах зашатался и был готов рухнуть, к Земле прилетел имперский боевой корабль и вывернул ситуацию наизнанку. То, против чего более ста лет[28] боролись британские политики, воскресло во всем своем ужасающем величии.

И ведь главное заключается в том, что едва народившаяся Империя пришельцев явно не собирается останавливаться на достигнутом результате, делая заявку на создание государства, которое возьмет под контроль всю планету. Политики в Лондоне долго мечтали о мировом господстве и готовились к его захвату, но теперь очевидно, что достанется оно совсем не им. При этом в настоящий момент возможности Британии явно недостаточны для борьбы с этим монстром. Ее людские ресурсы весьма ограничены, источники сырья находятся в колониях, коммуникации к которым крайне уязвимы, а промышленная мощь не достигает и половины от имперской. А если вспомнить о том преимуществе, которое Империи дают инопланетные технологии пришельцев, то попытка сопротивляться ее натиску начинает выглядеть совсем уже безнадежной. Уж если блестящий и великолепно отлаженный вермахт пробарахтался всего два месяца, после чего выбросил белый флаг…

И в то же время британский премьер-министр никак не мог согласиться проследовать тем путем, который ему показали германские генералы. Имперцы, конечно, не большевики, но в какой-то мере они еще хуже. Хозяева Британской Империи на протяжении столетий не признавали равными себе не только каких-нибудь негров и китайцев, но и таких же, как они, белокожих и рыжеволосых ирландцев, да и нацизм гитлеровского образца также родился в Великобритании. И тут появляется Империя, которая без всяких марксистско-большевистских заморочек (вроде диктатуры пролетариата и национализации промышленности) поднимает на свои знамена лозунг равенства перед законом всех, вне зависимости от расы, нации и пола. И тех, кто проповедует неравенство по происхождению, Империя собирается преследовать всей своей немалой мощью. Для нее есть только верные и неверные, граждане, отдавшие долг государственной службы и иждивенцы-пеоны. Заслуги предков для нее ничего не значат, а это значит, что если случится так, что король Георг признает себя вассалом Империи, то большинству нынешних аристократов придется очень туго, если не сказать больше. Не поздоровится и банкирам Сити, которые утратият как социальное положение хозяев жизни, так и большую часть своих доходов.

Конечно, служаки, корпящие на своих постах чиновники и просоленные морские волки флота Его Величества, не зависимо от происхождения, в таком случае не заметят перемен или даже будут говорить, что случившееся изменило их жизнь к лучшему… Но решения в Британской империи принимают не они. Для тех, у кого в руках реальная власть (в первую очередь, для банкиров Лондонского Сити) Империя – это катастрофа страшнее самой смерти. Поэтому сопротивляться такому исходу они будут яростно, до последнего корабля и до последнего британского солдата. Но даже если Империя остановится на той стороне Канала и дело обойдется без десанта на территорию Метрополии, то экономическое и политическое положение Британии все равно будет крайне тяжелым. В отличие от Французской Империи Наполеона, Империя пришельцев вполне в состоянии обеспечить Британским островам континентальную блокаду и одновременно больно ударить по колониям. Для этого даже не надо никаких дополнительных контингентов, достаточно перебросить на африканское направление всю огромную германскую армию, которая еще совсем недавно сражалась против большевиков. И тогда в Египте одномоментно рухнет все, ибо у генерала Каннингема нет ресурсов, чтобы отразить удар такой силы… И так везде.

Но, несмотря на все эти тяжелые обстоятельства, капитуляция перед требованиями врага (хотя никто еще ничего не потребовал) решительно невозможна. И хоть простой народ на улицах британских городов радуется поражению Германии и наступившему затишью, – это лишь потому, что люди пока не знают, что самые ожесточенные и безнадежные бои у них еще впереди. Если германское нашествие грозило отобрать у англичан только жизни (и то не у всех), то пришельцы и большевики покушаются на их души, собираясь решать, как подданным Его Величества жить и во что верить. И главное – в этой борьбе не может быть никаких компромиссов и перемирий; набравшая силу Империя не отступит и не удовольствуется малым. Вопрос для нее стоит прямо: все или ничего. Вызов, который она непременно бросит Британии – это только вопрос не столь уж далекого времени.

Чтобы обсудить сложившееся положение, как и два месяца назад, британский премьер пригласил к себе своего «альтер эго[29]» министра иностранных дел Энтони Идена и начальника Секретной Службы Его Величества Стюарта Мэнзиса. Оба явились на встречу к премьеру с такими кислыми лицами, что могли бы одним своим видом сквашивать молоко, так что Черчилль сразу понял, что сейчас ему преподнесут очередную неприятную новость.

Так и вышло. Поздоровавшись, Энтони Иден протянул премьер-министру дипломатическую телеграмму, в которой американский госсекретарь черными латинскими буквами по белой бумаге извещал своего британского коллегу в том, что подписание атлантической хартии, которое уже несколько раз откладывалось, теперь не состоится вовсе. И причина такого решения в том, что с момента прекращения существования гитлеровского Третьего Рейха у Соединенных Штатов Америки изменились внешнеполитические интересы. И подпись: Карделл Халл.

– Из достоверных источников в окружении Рузвельта, – сказал Стюарт Мэнзис, – нам стало известно, что американский президент то ли уже подписал, то ли вот-вот подпишет свое «Соглашение о Присоединении» с Империей пришельцев. Переговоры об этом вел старый пройдоха Гарри Гопкинс, а потом и вице-президент Генри Уоллес. Увы, сэр Уинстон, но, кажется, мы остаемся перед лицом врага в полном одиночестве. Даже наши заокеанские кузены решили, что сотрудничать с пришельцами гораздо выгоднее, чем враждовать, а еще они просчитали свои возможности сопротивления (которые значительно больше наших) – и поняли, что не сумеют выйти из этой борьбы победителями. А еще им обещали высокую степень автономии, и это при том, что Империя будет обеспечивать безопасность их территории при весьма скромных взносах на оборону.

– Все это так, Стюарт, – упрямо набычившись, ответил Черчилль, – но мы не можем последовать путем германцев и американцев. Рузвельт – это самостоятельный и сверхпопулярный политик, он вывел Соединенные Штаты из великой Депрессии и ни от кого не зависит, кроме мнения своих избирателей. Если он скажет американцам, что в аду их ждет холодное пиво с жареными колбасками, то эта нация фермеров тут же отправится в гости к Сатане. Все прочие политики, даже те, что придерживаются прямо противоположного мнения, смогут повлиять на сложившуюся ситуацию лишь отчасти. А вот для нас с мистером Иденом такой шаг будет равносилен смерти, поскольку люди, которые стоят за нашими спинами, намерены сражаться за свое положение в обществе до последней капли крови последнего британца. Если они не хотели делиться малым с Гитлером, то тем более не хотят отдавать пришельцам все, что нажито непосильными трудами поколений их предков. Поэтому – забудьте о Присоединении и о капитуляции. Эта борьба действительно будет идти до последней капли крови, для чего понадобится объяснить народу, как это будет плохо, если Британия вдруг станет частью Империи. Этим займетесь вы, сэр Энтони. Вам, как лейбористу, народные массы поверят быстрее. Скажите им, что нельзя допустить, чтобы воспитанием наших детей занимались всякие инопланетные твари, и примените прочие трескучие лозунги про сохранение наших старых добрых английских традиций и про то, что лучше умереть сражаясь, чем жить на коленях.

– Хорошо, сэр Уинстон, – вздохнул Энтони Иден, – я сделаю то, о чем вы просите. Британская нация не испугалась Гитлера, не испугается и пришельцев.

– А вы, Стюарт, – сказал Черчилль, посмотрев на начальника Секретной Службы, – должны предпринять все возможные меры для того, чтобы переломить внутриполитическую ситуацию в Советской России в нашу пользу. Если против врага бессилен наш меч, то в ход следует пустить яд и кинжал. Советский посол господин Майский – один из тех большевистских функционеров, которые являются врагами Сталина. Через него или каким-либо еще путем вы вступите в контакт с фрондой, которая к настоящему моменту неизбежно должна созреть внутри большевистской партии, и сделать так, чтобы большевистский вождь достоверно оказался убит. Однажды, когда Британской империи грозила ужасная опасность, наши предшественники сумели устранить угрозу, ликвидировав русского императора Павла Первого; вот и сейчас, ценой жизни дядюшки Джо, мы можем попытаться спасти нашу империю, над которой никогда не заходит солнце. Сейчас в Москве уже должно было набраться критическое количество недовольных большевистских функционеров, которым пришельцы либо уже перешли дорогу, либо перейдут ее в самом ближайшем будущем. То же самое желательно провернуть и в отношении Рузвельта и Уоллеса. Америка тоже должна изменить свой курс, чего бы нам этого ни стоило. Действуйте, Стюарт, действуйте, и Британия вас не забудет.

Отпустив Энтони Идена и Стюарта Мэнзиса, сэр Уинстон задумался. Вместо обмена мнениями и последующего обдумывания, он сорвался на раздачу директивных указаний. И ведь еще неизвестно, удастся ли вообще большевикам понять, откуда пришел заказ на их вождя, а у него уже противно заныло под ложечкой в предчувствии того, что неизбежно придется отвечать за задуманную подлость. Поговаривают, что от разведки пришельцев нельзя скрыть ни малейшего обстоятельства. Впрочем, кто сказал, что устранение вражеского командующего – это подлость? Так британские политики и правители действовали до него, пытаясь уничтожить проблему в самом ее зародыше, и так же они будут действовать и после, когда могилу Уинстона Черчилля занесут пески времени.

13 сентября 1941 года, Японская империя, Токио, Императорский дворец, зал для совещаний в присутствии императора.

Присутствуют:

Император Хирохито (посмертное имя Сёва);

Премьер-министр – князь Фумимаро Коноэ;

Министр армии – генерал Хидеки Тодзио;

Главком флота – адмирал Исороку Ямамото;

Министр иностранных дел – филолог-германист Сигэноре Того[30].

Согласно обычаю, на совещаниях с министрами император должен молчать и не вмешиваться в обсуждение, однако сегодня все пошло вразрез с древними традициями.

– Итак, – сказал живой бог японской нации, глядя поверх голов присутствующих, – наша любимая страна Ниппон оказалась на распутье. С одной стороны от нас – американское эмбарго и угроза полного прекращения торговли, с другой стороны – Империя пришельцев, которая только что помогла русским справиться с Германией и теперь осматривается вокруг в поисках новой жертвы. Американские варвары хотят от нас самоубийственной атаки на русских большевиков и их чудовищных покровителей, а те, в свою очередь, хотят, чтобы мы стали их вассалами и присоединились к их Империи без малейшего сопротивления. Если мы согласимся на предложения из Вашингтона, то страну Ниппон ждет военный разгром, а всех находящихся в этой комнате – смерть. Погибнут и миллионы наших подданных, а сумевшие выжить проклянут тот день, в который они родились на свет. Если же мы ответим согласием на предложение пришельцев, то они потребуют от нашего народа безоговорочной лояльности. И тогда именно их специалисты по пропаганде будут решать, чему и как учить наших детей. Это нужно для того, чтобы в ближайшем будущем (а живут пришельцы в несколько раз дольше обычных людей) наш народ целиком сменил образ мышления и веру. Есть в нашем народе такое, что небесные демоны считают полезными и намереваются сохранить, а есть такое, что они собираются уничтожить. И после того, как все закончится, народ страны Ниппон перестанет быть самим собой…

Немного помолчав, император Хирохито перевел взгляд на премьер-министра и задал второму человеку Японской Империи вопрос:

– Господин Коноэ, ваш курс на союз с Германией уже привел нас на грань поражения еще до первого выстрела. Единственный союзник страны Ниппон оказался разбит и униженно запросил милости у победителей. Теперь, как премьер-министр Японской империи, скажите по какому пути нам пойти, так чтобы потом не было невыносимо больно за неверно принятые решения?

– Божественный Тэнно, – склонил перед императором голову князь Коноэ, – если такова воля богов, то вся японская нация должна в едином порыве подняться на борьбу с западными варварами и космическими демонами. Пусть страна Ниппон разобьется вдребезги, как яшмовая ваза! Мы умрем в бою как один, но не покоримся врагу.

– Божественный Тэнно, – неожиданно произнес министр иностранных дел Сигэноре Того, – от прямого нападения со стороны Советской России и космических демонов нас защищает Пакт о Ненападении между Советским Союзом и Японской империей, подписанный в апреле этого года. Насколько нам известно, космические демоны чтят соглашения, заключенные большевиками, а клятвопреступников почитают худшими преступниками из всех возможных.

– Все это хорошо, Сигэноре-сан, – сказал император, – но я опасаюсь, что, заполучив в подарок от демонов всю Европу, господин Сталин потребует передать ему под контроль Французский Индокитай, являющийся частью французского наследства. Наш отказ сделать это может стать основанием для разрыва пакта о ненападении, после чего мы станем уязвимы, как будто этого пакта никогда и не было. Кроме того, отказавшись вести войну в северном направлении, мы непременно должны будем двинуться на юг. После отказа Америки продавать нам нефть наши запасы топлива непрерывно иссекают, а найти необходимые нам нефтяные месторождения мы сможем только в голландских и британских владениях. И если по поводу войны с Великобританией ни русские большевики, ни демоны не будут иметь совершенно никаких возражений, то голландские владения в Индокитае могут стать проблемой по той же причине, что и французские.

– Божественный Тэнно, – парировал набравшийся храбрости Сигэноре Того, – но если мы подобно большевистской России и Германии станем частью большой космической империи, то сможем претендовать на эти владения просто по праву обладания. Ведь и Германия тоже не лишилась своих приобретений, которые она сделала до двадцать второго июня сего года…

После этих слов в кабинете наступила тишина. Император смотрел на господина Того с холодным интересом, а князь Коноэ и генерал Тодзио – с презрительным осуждением. Подумать только – этот человек только что позволил себе допустить, что страна Ниппон может проявить слабость и капитулировать перед требованиями врагов, будь они хоть три раза демоны! Ну да это и понятно – ведь этот господин Того не настоящий японец, а всего лишь натурализовавшийся кореец. Откуда ему знать, что такое настоящая самурайская доблесть? И только главнокомандующий Объединенным Флотом адмирал Исороку Ямамото смотрел на министра иностранных дел с изрядной толикой одобрения. Как хороший стратег, он умел смотреть в глаза беспощадной реальности и недолюбливал тех, кто прятал свое профессиональное ничтожество за пышными титулами и громкими трескучими фразами.

– Божественный Тэнно, – сказал он, – история с американским эмбарго научила меня тому, что западным варварам, а в особенности американцам, нельзя верить никогда и ни в чем. Любое соглашение с ними будет нарушено, едва к тому появится хоть малейшая выгода. Космические демоны, как правильно сказал господин Того, напротив, крайне трепетно относятся к своему слову. И им бы я доверился в большей степени, чем американцам и европейцам. Прежде чем принимать решения, требуется узнать, как велики те изменения, которые демоны хотят внести в японское общество. Если они позволят предотвращать бесцельные и ненужные убийства, вроде случившейся четыре года назад Нанкинской резни, то я буду только за. Нет никакой доблести в том, чтобы убивать безоружных людей. Солдат, превратившийся в бешеного зверя – это больше не солдат.

– Отчасти вы правы, Исороку-сан… – задумчиво кивнул император. – Как нам удалось узнать, демоны хотят улучшить, а не уничтожить самурайский дух. Но у них свои представления о том, что есть добро и что есть зло, и мы не собираемся просто так соглашаться на их предложения. Возможно, нам и в самом деле будет лучше разбиться на миллион осколков, подобно куску яшмы, но не подчиниться чужой воле. А может, явление космических демонов – это воля богов, которые хотят указать нам новый путь, и это не только южное направление для нашей экспансии. Противиться божественной воле и явлениям неодолимой силы не только бессмысленно, но и глупо. Никто не выходит с мечом наперевес сражаться против тайфуна или цунами. Если космические демоны – явление того же порядка, то мы должны подчиниться им, а не роптать. И чтобы выяснить это наверняка, мы собираемся послать к космическим демонам особого посла. И этим послом станет адмирал флота Исороку Ямомото… Кто, как ни вы, один из умнейших людей Японии, сможете разгадать для нас эту загадку и привести обратно ответ, означающий разницу между жизнью или смертью…

В ответ адмирал Ямамото с невозмутимым видом поклонился императору.

– Я готов в любой момент выполнить волю божественного Тэнно, – сказал он, – и отправлюсь в путь сразу, как только узнаю способ добраться до корабля демонов. Ведь наши самолеты пока еще не умеют летать в безвоздушном пространстве.

– Вы сядете в свой самолет, который вам положен как главкому Объединенного флота, – сказал император, – и отправитесь на нем во Владивосток. График полета уже согласован. Там уже будет ждать аппарат космических демонов – он и доставит вас туда, где не ступала еще нога ни одного японца. Удачи вам, господин Ямамото, мы будем ждать от вас новостей…

14 сентября 1941 года, утро мск. Околоземная орбита, высота 400 км, разведывательно-ударный крейсер «Полярный Лис».

Шаттл, на борту которого находились адмирал Ямамото и его адъютант капитан первого ранга Минору Гэнда, прибыл на космический крейсер около восьми утра по корабельному времени[31].

Спустившись по кормовому трапу и окинув пространство ангара беглым взглядом, адмирал глубоко вздохнул. Ему приходилось бывать на японских авианосцах, и он даже являлся фанатом этих грозных боевых кораблей. Так что все увиденное им напоминало знакомую картину, за исключением того, что техперсонал, обслуживающий грозные боевые машины, поголовно состоял исключительно из демонов нескольких разновидностей. Мелкие, похожие на подростков, были способны протиснуться в самую узкую щель остроносых белоснежных машин весьма грозного вида. Крупные и массивные, как борцы сумо и записные силачи, с легкость поднимали и устанавливали детали, которые были бы не по силам трем-четырем обычным людям. Высокие к крупноголовые, с кожей светло-серого оттенка руководили бурной деятельностью и явно играли тут роль инженеров. Адмирал Ямамото невдомек, что эта бурная деятельность производилась не напоказ. После завершения германской кампании большую часть летающей начинки космического крейсера поставили на профилактику, чтобы она ни в коем случае не подвела во время дальнейших операций.

Но тут был не только техперсонал, суетящийся вокруг шаттлов и истребителей. Почетный караул для встречи, красная дорожка и небольшая группка встречающих высокопоставленных лиц не оставляли у Ямамото сомнений в том, что прибытие личного посланца императора Японии считается для местного командования знаковым событием. Правда, состав встречающих озадачивал. Двое мужчин вполне обыкновенного для людей вида и европейского облика и две высоких крупноголовых демоницы: светлая и темная. При этом одни из мужчин (вероятно, командир корабля) был одет в незнакомую японцам форму, очевидно являвшуюся разновидностью военно-морского мундира, а второй представлял собой типичного большевистского комиссара. Одна из демониц – темнокожая, с ярко-рыжими волосами – была одета в такой же мундир, как и на командире, а вторая (та, что со светлой кожей) носила белые короткие одежды. При этом имперский герб, во всем своем великолепии красующийся прямо над головами комитета по встрече, не привлек к себе большого внимания японских визитеров. Сказалась разница в историческом опыте между англосаксами и японцами, которые не принимали прямого участия в уничтожении династии Романовых. Кроме того, для них господствовавшая в раннесредневековой Европе Византийская империя была пустым звуком. Это было слишком далеко от Японских островов, чтобы быть правдой.

Едва только Ямамото и его адъютант приблизились к ковровой дорожке, как почетный караул встал по стойке смирно, темная демоница выступила на полшага вперед и, отвесив Ямамото и его спутнику короткий поклон, произнесла на хорошем английском языке[32] почти без акцента:

– Мы рады приветствовать у нас на борту военного гения и величайшего тактика Японской Империи, полного адмирала Ямамото, и надеемся, что нам никогда не придется обнажить друг против друга лезвия мечей. Добро пожаловать в Империю, Исороку-сама, и пусть этот визит принесет мир и благополучие обеим нашим странам.

Адмирал Ямамото поклонился темнокожей демонице в ответ, а потом бросил внимательный взгляд на почетный караул. Не было никаких сомнений: перед ним, выстроившись в ряд, стоят массивные мускулистые воительницы из имперской штурмовой пехоты, а орденские планки с большим количеством наград говорили о том, что едва ли они неопытны в военном деле. Об этих женщинах ему в свое время докладывал военно-морской атташе в СССР капитан первого ранга Ямагучи: «Эти женщины, сильные, гордые и безжалостные к врагам, очень похожи на наших ныряльщиц-ама. Только ама сражаются с морем для того, чтобы добыть себе пропитание, а воительницы Империи сражаются с ее врагами. Так же, как ама, они не стыдятся наготы и сами выбирают себе мужей и так же, как ама, за мужество и отвагу их можно считать равными самураям…»

О немецких впечатлениях об этих воительницах с другой стороны фронта адмиралу Ямамото еще два месяца назад докладывал японский военно-морской атташе в Берлине контр-адмирал Ёкои Тадао: «Сражение за Минск превратилось для германской армии в сущий кошмар. Кровь течет по земле рекой, а силы, брошенные на штурм города, тают как снег на летнем солнце. У противника особенно свирепствует так называемая штурмовая пехота. Огромные как медведицы женщины-воительницы с ловкостью управляются с любым оружием – от ножа до тяжелого пулемета. Действуя безжалостно и решительно, они наносят немецкой армии огромные потери и считаются настоящим проклятием. Атаковать на тех участках, которые обороняются их подразделениями, считается у немецких офицеров занятием бессмысленным и близким к самоубийству. В плен они не сдаются и своих мертвых врагу не оставляют, а потому у германской армии нет пока ни одного экземпляра ни живой, ни мертвой воительницы.»

– Это большая честь, уважаемая госпожа, – еще раз поклонившись демонессе, ответил Ямамото, – что меня встречает столь героический почетный караул, солдаты которого, несомненно, прославились многими отважными делами. Но я хотел бы как можно скорее закончить с торжественными церемониями и приступить непосредственно к делам.

– Очень хорошо, Исороку-сама, – с ответным поклоном ответила темная демонесса, – позвольте представиться и представить моих спутников. Я – капитан второго ранга Галактической Империи Ватила Бе, а в Советском Союзе – генерал-лейтенант РККА и главный консультант Генерального штаба. Вон тот господин с повадками старого служаки-джентльмена – командир этого крейсера капитан первого ранга Василий Малинин. Как и всякий порядочный командир, он вмешивается в действия своих подчиненных только тогда, когда они начинают совершать ошибки. Поэтому не удивляйтесь, если он промолчит всю нашу встречу. Это всего лишь значит, что все идет так как надо. Рядом с ним стоит моя альтернатива, которую зовут Малинче Евксина, она старший социоинженер. Как инь и янь, темное и светлое, война и мир, мы составляем нерасторжимую пару двух противоположностей. Тактики вроде меня завоевывают для империи новые земли, а социоинженеры прикладывают усилия к тому, чтобы их жители превратились в полезных и ответственных граждан Империи. Последний член нашей четверки, советский комиссар Щукин, является на нашем корабле личным представителем господина Сталина и представляет своего вождя точно так же, как вы представляете тут своего императора. Никаких закулисных переговоров мы не ведем и достигнутых соглашений не нарушаем.

– Я очень рад, госпожа Ватила, – снова поклонился Ямамото, – что мы так хорошо понимаем друг друга. Теперь, наверное, нам стоит пройти в такое место, где можно вести переговоры без лишних свидетелей.

Ватила Бе кивнула.

– У нас на крейсере, – сказала она, – есть специально оборудованные места для ведения переговоров. Если хотите, то мы можем сесть по-европейски за стол или рассесться на подушках по обычаю вашего народа, а быть может, вы предпочтете повиснуть в невесомости, как это принято у моих соплеменниц, проводящих свою жизнь в пространстве и редко ступающих на поверхность бренных планет?

– Да нет уж, – ответил Ямамото, – я вполне привык к европейскому образу ведения дел, и поэтому предпочту стол и стулья.

Помещение, где проходили переговоры, больше всего походило на командирский салон. Яркий свет, имперский герб над командирским местом и круглый стол, за которым могут усесться все старшие офицеры крейсера.

– Итак, господа, – сказал Ямамото, когда все расселись, – император Хирохито послал меня к вам для переговоров. Насколько я понимаю выбор у нас таков: либо мы добровольно присоединимся к вашей Империи, либо нас ждет немедленная гибель.

– Ну почему же немедленная, Исороку-сама, – возразила Ватила Бе, – мы же цивилизованные существа, а не какие-нибудь дикари, и поэтому не собираемся нарушать пакт о ненападении, подписанный с вашей страной советским руководством. Десять лет[33] у вас есть, а за это время можно что-нибудь придумать.

– У нас нет десяти лет, – с хмурым видом произнес Ямамото. – Американские империалисты наложили на Японию полное торговое эмбарго, включая поставки нефти, и обещали снять его только в том случае, если мы оставим Французский Индокитай. А совсем недавно у них появилось новое требование – напасть на Советский Союз. В таком случае нам обещают всяческую помощь, включая ленд-лиз, но мы-то знаем, что даже с американской помощью не сможем продержаться и нескольких месяцев. Инцидент при Номонкане[34] показал, что госпожа Армия совершенно не готова воевать с Советской Россией, а ведь два года назад у большевиков не было ни вашей поддержки, ни опыта нынешней войны. Если же мы откажемся реагировать на американский ультиматум, то через несколько месяцев у Японии закончатся запасы нефти, и тогда ее будет ожидать экономическая катастрофа…

Ватила Бе переглянулась с каперангом Малининым и кивнула каким-то своим мыслям.

– Я думала, Исороку-сама, – медленно сказала она, – что вы знаете о том, что Соединенные государства Америки уже согласились подписать Соглашение о Присоединении. Так что даже номинальной помощи из Вашингтона вам не дождаться. Не понимаю, зачем им это было нужно; скорее всего, сменив курс, о вас просто забыли.

Ямамото был потрясен этим заявлением до глубины души, хотя на его лице не дрогнул ни один мускул. Впрочем, его состояние не скрылось от психосканеров, а следовательно, от каперанга Малинина, Ватилы Бе и Малинче Евсксины, которые считали эту информацию со своих дисплеев.

Однако адмирал быстро пришел в себя и с невозмутимым видом произнес:

– Это обстоятельство ничуть не меняет дела, поскольку воевать за нефть с американскими империалистами мы тоже не сможем. Год, два, может, три года войны – и даже без вмешательства вашей Империи мы были бы полностью раздавлены американской промышленной мощью. Если бы не было никакого другого выхода, мы бы пошли на такой вариант, чтобы погибнуть, но сохранить лицо. Ваша Империя дает нам хотя бы подобие надежды на благополучное разрешение этого кризиса. Проблема может быть в тех изменениях, которые вы хотите получить от страны Ниппон. Мы пока не знаем, допустимы ли они вообще для нашей чести и останутся ли японцы японцами после того, как над ними поработают эти ваши социоинженеры…

Единственная социоинженер «Полярного Лиса» кивнула.

– Мы не покушаемся на титул вашего императора и его божественное происхождение, – сказала она, – но при этом считаем необходимым разрушить кастово-сословные барьеры внутри вашего общества: крестьянин, князь, самурай или торговец – все должны быть равны перед законом. Еще мы хотим, чтобы каждый японец имел возможность служить Империи, и любое его преследование на этом основании недопустимо. Еще есть такая вещь, что нам нравятся выносливость, мужество, стойкость и отвага японских солдат и офицеров, не при этом нам претят частые случаи необузданной жестокости японской армии к безоружным врагам или мирному населению, и именно это мы хотим изменить. Впрочем, вот, почитайте, – с этими словами Малинче Евксина толкнула по столу в сторону адмирала тоненькую книжечку, – тут основные условия соглашения о Присоединении. Вам с вашим спутником выделят каюты и дадут помощников, которые обеспечат вам доступ ко всем источниками информации, кроме секретных. Помимо наличия этой книжки, у вас будет трое суток для того, чтобы изучить наше общество и решить, хотите вы, чтобы ваши потомки жили в нашей Империи, или предпочтете сойти во тьму забвения.

– Есть еще два условия, – будто проснувшись, неожиданно произнес комиссар Щукин, – Японская Империя должна прекратить преследовать своих собственных коммунистов и вести войну против китайской коммунистической партии. Если вы согласны выполнить эти требования, то и Советский Союз не будет возражать против вашего присоединения.

20 сентября 1941 года, около полудня. Москва, Кунцево, Ближняя дача Сталина, рабочий кабинет Вождя.

Присутствуют лично:

Верховный Главнокомандующий (И.О. императора) – Иосиф Виссарионович Сталин;

Генеральный комиссар госбезопасности – Лаврентий Павлович Берия;

Предсовнаркома и нарком иностранных дел – Вячеслав Михайлович Молотов;

Главком сил РККА в Европе генерал-полковник Константин Константинович Рокоссовский;

Старший (и единственный) социоинжинер «Полярного Лиса» – Малинче Евксина;

Командир «Полярного Лиса» – капитан первого ранга Василий Андреевич Малинин;

Главный тактик «Полярного Лиса» – капитан второго ранга Ватила Бе;

Временный канцлер германской Республики – генерал-полковник Франц Гальдер;

Вице-президент США – Генри Уоллес;

Представитель Императора Японии Хирохито – полный адмирал Исороку Ямамото.

– Так, товарищи и пока еще некоторые господа, – сказал каперанг Малинин, когда присутствующие расселись вдоль длинного стола, – на правах местоблюстителя престола империи позвольте мне открыть первое заседание Большого императорского совета. Да, Империя уже создана и делает первые скоординированные шаги. Ее неотъемлемой частью являются даже Соединенные Штаты Америки, несмотря на то, что Конгресс резко отрицательно отнесся к подписанию президентом Рузвельтом Соглашения о Присоединении.

Лаврентий Берия переглянулся с кивнувшей ему Ватилой Бе и, протирая стеклышки пенсне, с легким раздражением ответил:

– С господами из Конгресса мы еще разберемся, дайте немного времени – запоют совсем другими голосами господа будущие пеоны.

– Надеюсь, это будет не очень кроваво? – немного невпопад спросил Генри Уоллес. – А то сейчас народ, который совсем не хочет войны, выходит на демонстрации в поддержку решения президента Рузвельта, которое обещает им много работы, новые рабочие места, хлеб с ветчиной для всех, а не только для самых богатых. Но если будут какие-либо эксцессы, настроения могут и поменяться…

– Какие эксцессы, мистер Уоллес? – делано удивился Берия. – Мы с товарищем Ари-Махатом работаем значительно тоньше. Ледорубы отложены в сторону, потому что сейчас это уже каменный век. Мы уже наладили связь с вашим мистером Биддлом и, как говорится, сливаем ему то, что разведывательная сеть «Полярного Лиса» смогла нарыть по самым одиозным фигурантам. А там заказные убийства, связи с мафией, контрабанда в обход эмбарго и самое главная священная корова вашей юриспруденции – уклонение от уплаты налогов. Будут и на вашей улице праздники, то есть Большие Процессы, когда одним махом на виселицу или электрический стул будут отправлять по сотне или две подсудимых. Думаю, что американский народ не будет возражать против такого очищения от скверны. Заодно под топор пойдут и те кадры, которые задумали стравить между собой Советский Союз и Японскую Империю, а сами собирались остаться в стороне, участвуя в войне только через поставки оружия.

– У нас в стране Ниппон, – сказал адмирал Ямамото, – все, кто ратовали за ошибочное решение напасть на Советский Союз, уже раскаялись в своих заблуждениях и принесли императору положенные в таких случаях извинения. По странному совпадению все те же люди были сторонниками вступления Японии в так называемый антикоминтерновский пакт вместе с Германией и Италией. Больше они нам мешать не будут. Путь японской экспансии лежит на юг в направлении теплых морей и жарких стран, где злые европейские колонизаторы держат в плену робких туземцев.

– Исороку-сама, – сказала Малинче Евксина, – передайте своему императору, чтобы он был осторожен с мерой экспансии. Разлитое молоко потом не собрать назад, и если распылить маленький японский народ по половине вашей планеты, то дети и внуки тех, кто навсегда покинул родные дома, перестанут быть японцами. Это русские или англосаксы, перемещаясь из одной страны в другую, всегда остаются собой, а немцы и японцы имеют свойство растворяться в местном окружении. Такими, какие вы есть, вас делает ваша земля, ваши острова, скалы и море, налетающие время от времени сокрушительные тайфуны, цунами и землетрясения.

– Красиво сказано, Малинче-сама, – кивнул Ямамото, – и я передам своему императору ваши опасения. Но только мы не можем и оставаться навечно запертыми на своих островах, поскольку это тоже будет смерть японской нации, только на этот раз от удушья. Очевидно, что между двумя этими явлениями необходимо найти золотую середину. Но должен сказать и о другом. Сейчас у моего императора есть опасения по поводу того, не ударят ли Соединенные Штаты Америки нам в спину после того, как мы начнем наступление по южному пути экспансии, атаковав англичан, не желающих присоединяться к нашей общей Империи, и голландскую колониальную администрацию, признавшую над собой протекторат Британской Империи.

– Передайте своему императору, чтобы он не беспокоился, – сверкнула хищной улыбкой Ватила Бе, – в случае если Соединенные Штаты Америки нарушат условия Соглашения о Присоединении и атакуют японскую территорию или вооруженные силы, наш ответ будет незамедлителен и крайне жесток. Все виновные будут наказаны, а статус-кво восстановлен. В крайнем случае, имейте в виду, что удар авиагруппировки нашего крейсера способен нанести в несколько раз больший ущерб, чем ваш Первый Воздушный Флот[35] в полном составе. Как это бывает, можете спросить у своих германских коллег.

– О да, – сказал Франц Гальдер, – такого «счастья» не пожелаешь и врагу. Пьяные матросы в припортовом борделе – и те ведут себя культурнее, чем темные эйджел в кабинах истребителей и бомбардировщиков над вражеской территорией.

– Одним словом, Исороку-сама, – сказал Сталин, – мы даем вам согласие на южный путь экспансии и при этом страхуем от всяческих неожиданностей, но и вы должны соблюдать ограничения, изложенные в Соглашении о Присоединении. Считайте эту войну частью общей миссии по объединению планеты под одной властью. И самое главное из этих требований – отношение к мирному населению и военнопленным. И наведите же наконец порядок в Китае, а то сейчас там невозможно понять, кто кого убивает и за что.

– В Китае, – со вздохом сказала Малинче Евксина, – хаос творится на всех уровнях. Если оттуда убрать японскую армию, то убийства продолжат уже сами китайцы, на этот раз друг против друга. Конечно, там к власти можно привести ваших любимых коммунистов, но для этого надо сначала почистить тамошнюю компартию. Товарищ Мао, который забирает в ней все больше власти, на психосканере выглядит как червяк в яблоке, а не как вождь своего народа. Перед тем как передавать власть этой политической силе и подписывать с ней Соглашение о Присоединении необходимо заменить его на более вменяемого персонажа.

– Хорошо, товарищ Малинче, – с внешне невозмутимым видом ответил Верховный Главнокомандующий, – мы учтем ваше замечание, тем более что Китай – это крайне важный участок работы, и нам не хотелось бы ошибиться с ним так же, как это описано в вашей Синей Книге. Пусть сейчас это страна выглядит находящейся в полном упадке, но мы-то знаем, что у нее весьма большой потенциал. Товарищ Рокоссовский, я вижу, вы хотите что-то спросить…

– Да, товарищ Сталин, – ответил главком РККА на европейском ТВД, – как нам быть с Италией? Насколько я понимаю, наши соглашения с коллегой Гальдером и его соратниками абсолютно не касаются господина Муссолини.

– Германия вышла из антикоминтерновского пакта, – заявил Франц Гальдер, – и господин Муссолини теперь существует сам по себе. Делайте с этим самовлюбленным павианом все что угодно, новой Германии до этого нет никакого дела.

– Но при этом, – заметила Ватила Бе, – Италия продолжает воевать с Британской Империей и является частью системы давления на эту пока еще непокорную последнюю крупную державу планеты Земля. Надо бы прочистить этому павиану мозги, но только так, чтобы не убить его насмерть.

– Хорошо, – кивнул Сталин. – Вячеслав, сделай итальянцам последнее китайское предупреждение о необходимости подписать «Соглашение о Присоединении». Только нужно сделать так, чтобы они поняли, что это действительно последнее предупреждение. Если они не поймут и продолжат упираться, то передашь это дело товарищу Рокоссовскому и умоешь руки. Есть мнение, что с Британией мы разберемся потом. Если оторвать у паука ножки, то все остальное сдастся само. На этом, товарищи и некоторые господа, я объявляю наше совещание закрытым. Цели определены, задачи поставлены – за работу!

Сноски 2

6

Зимой 1941-42 годов в ходе контрнаступления под Москвой в районе Вязьмы вырвалась вперед и попала в окружение 33-я армия генерала Ефремова. Притом и то наступление (уже на излете сражения, когда резервы были растрачены, силы равномерно размазаны по всему фронту, а враг мобилизовался на отпор), и суетливые и бессмысленные попытки деблокирования окруженной группировки лежат на совести Жукова. А бессмысленными они были потому, что громкие приказы не подкреплялись никакими резервами, а иногда и вовсе не приближали, а отдаляли успех операции. Именно Жуков своим приказом вывел из состава 33-й армии 9-ю гвардейскую стрелковую дивизию генерала Белобородова и передал ее в состав 43-й армии, в результате чего оголилась магистраль, по которой снабжалась вырвавшаяся вперед группировка генерала Ефремова. В результате 33-я армия была разгромлена и, прорываясь из окружения мелкими группами, потеряла 90 % своего состава, а генерал Ефремов погиб в бою.

Второй такой случай случился в августе 1942 года во время Первой Ржевско-Сычевской операции, когда войска 20-й армии Западного фронта (Жуков) прорвали вражескую оборону на всю ее глубину, а ввод в прорыв подвижной группировки задержался на три дня. А случилось это только потому, что на момент начала наступления эту самую подвижную группировку из танковых и кавалерийских частей никто не удосужился сформировать. В результате этой задержки вместо удара по незащищенным тылам и коммуникациям советским танкистам пришлось вести встречное сражение с подошедшими из глубины обороны гитлеровскими подвижными резервами.

7

В 1935 году в СССР был снят фантастический фильм «Космический рейс», научным консультантом которого был сам Циолковский.

8

В молодости вице-президент Уоллес был сторонником учения Николая Рериха Агни-Йога вместе со всеми вытекающими из этого факта последствиями. Во-первых – у него были определенные знакомства в этой среде, во-вторых – он имел репутацию человека немного не от мира сего.

9

Зал Договора называется так, потому что там, в 1898 году, 25-й президент Уильям Мак-Кинли подписал мирный договор с Испанией. Обычно это личный рабочий кабинет президента.

10

Вторая поправка к американской Конституции гарантирует право граждан на хранение и ношение оружия. Поправка вступила в силу 15 декабря 1791 года, одновременно с остальными девятью поправками, входящими в Билль о правах.

11

В Америке используют сухопутную метрическую милю, равную тысяче шестистам метрам.

12

В данном варианте истории Финляндия оставалась формально нейтральной, ибо «Полярный Лис» начал буйствовать раньше, чем финны начали свою войну-продолжение. Одно дело – напасть на СССР в ситуации, когда фронт рушится и победоносный вермахт неудержимо продвигается вперед, и совсем другое – когда немцев уже начали бить (по большей части ногами).

13

Так во времена Рузвельта назывался печально известный Кемп-Дэвид. Уже потом президент Эйзенхауэр переименует резиденцию в честь своего внука.

14

Томми-ган – пистолет-пулемет Томпсона, излюбленное оружие гангстеров двадцатых-тридцатых годов, мощное, но чрезвычайно неточное.

15

В то время как другие обычно обходятся франконским англиком, каперанг Малинин прямо перед самым визитом нашел время для того, чтобы посетить гипнотехника Таю Лим и записать себе в память выговор британских аристократов. Уж если пускать пыль в глаза на переговорах, то по-настоящему.

16

Дальнобойность германских гаубиц в дивизионных артполках: по два легких дивизиона 105 мм leFH_18 – 10,7 км, один тяжелый 150 мм sFH_18 – 12,3 км. При этом тяжелые дивизионы, непременно требующие механической тяги, имели место не в каждой дивизии. В РККА в дивизионных гаубичных артполках на вооружении стояли 122 мм гаубицы М-30 с дальнобойностью 11,8 км, а в артполках РГК – пушки-гаубицы 122 мм А-19 – 19,8 км. и 152-мм МЛ-20 – 16-17 км. Соответственно, при грамотном размещении артиллерии советские артиллеристы из артполков РГК могли измываться над своими немецкими коллегами как угодно, а тем оставалось только отвечать нецензурной бранью в адрес наглых «иванов», поскольку все прочее до советских огневых рубежей просто не долетало.

17

Еще в 1940 году третьи батальоны 6-го танкового полка 6-й танковой дивизии, 3-го танкового полка 2-й танковой дивизии и 18-го танкового полка 18-й танковой дивизии были специально подготовлены для подводного вождения в ходе высадки на побережье Британии. Когда операция «Морской лев» была отменена, подготовка экипажей продолжилась с упором на форсирование крупных рек, в изобилии имевшихся на территории СССР. На 2-е сентября 1941 года в мире «Полярного Лиса» уцелели два таких батальона из трех, и оба они находились в составе 24-го моторизованного корпуса. Третий батальон из числа укомплектованных «подводными» танками, входивший в состав 18-й танковой дивизии, был полностью уничтожен в ходе Слоним-Ивацевичской операции.

18

Сталинский орга́н – немецкое прозвище советской «катюши». Орган – это такой духовой музыкальный инструмент.

19

В беседе с генерал-лейтенантом Куртом Штудентом по итогам Критской операции Гитлер заявил, что «время парашютистов прошло», и категорически запретил использовать воздушно-десантные части в крупных операциях – во избежание потерь в личном составе. Несмотря на многочисленные упоминания в книгах о войне массовых немецких воздушных десантов, якобы выбрасываемых в советский тыл в июне-июле 1941 года, в немецких документах ни о чем подобном не упоминается. Спецполк Бранденбург-800 при этом не в счет. Это совсем другой род войск и другое ведомство. Правда, 7-я воздушно-десантная дивизия тоже принимала участие в боях на Восточном Фронте, но гораздо позже, в сентябре-декабре 1941 года, и не как воздушно-десантные войска, а в качестве обычной пехоты.

20

Рокоссовский не посвящен в частичный постановочный смысл этой операции и принимает действия германских генералов за чистую монету. Так у него не будет соблазна халтурить, а германские войска, вплоть до того момента, как начнут сдаваться в плен, будут подвергаться ударам со всей возможной жесткостью.

21

Собак для псовой охоты кормят сильно загодя. К моменту начала охоты псы не должны быть ни сильно голодными, ни осовевшими от сытости. Так что выражение «собаки не кормлены» обозначает, что ничего еще не готово.

22

По первоначальному проекту крыша и стены фюрер-бункера имели толщину в два метра, до шести метров толщину железобетонной защиты нарастили в 1943 году под страхом англо-американских бомбардировок тяжелыми бомбами.

23

Каперанг Малинин имеет в виду территорию самой Германии, без территории оккупированных ей стран, которые отходят под управление СССР.

24

Шютце (стрелок) – аналог советского (российского) звания рядовой.

25

Война между Штатами, оригинальное американское название Гражданской войны в США 1861-65.

26

На самом деле такой слух был специально пущен с подачи Малинче Евксины, чтобы даже на короткое время не пошли пессимистические разговоры в стиле «Сталин все слил».

27

Генерал-фельдмаршал Эрвин фон Вицлебен – И.О. министра иностранных дел Германской Республики.

28

Целенаправленная русофобия поселилась в британских правящих кругах 20 июня 1837 года, когда на престол взошла королева Виктория. В 1839 году тогда еще незамужняя юная королева влюбилась в русского цесаревича Александра и смертельно обиделась на императора Николая I и всю Россию вообще за то, что русский царь не дал своему старшему сыну разрешения жениться на ней и остаться с ней в Британии. Если прежде отношение британских политиков к России было чисто утилитарным, то с этого момента в них поселилась злая бабья мстительность. Ну и так как правила королева Виктория целых шестьдесят три года, «воспитав» три поколения британских политиков, это отношение к России закрепилось в британской политике навечно.

29

На время войны особым соглашением внутри британского парламента была создана консервативно-лейбористская коалиция, где лидер консерваторов Черчилль занял пост премьер-министра, а лидер лейбористов Энтони Иден получил вторую по старшинству должность министра иностранных дел.

30

Данный исторический персонаж не имел никакого отношения к великому японскому адмиралу, а происходил из переселившейся в Японию корейской семьи, получив при рождении имя Пак Мудок.

31

Корабельное время на «Полярном Лисе» совпадает с временем по Москве.

32

Английский язык был рабочим языком японского императорского флота. На заре его создания отцам-основателям японской военно-морской мощи показалось проще обучить английскому языку японский военно-морской персонал, чем переводить тонны технической документации и профессиональных инструкций.

33

Пакт о нейтралитете между СССР и Японией – советско-японский договор о взаимном нейтралитете, подписанный в Москве 13 апреля 1941 года. Ратифицирован 25 апреля 1941 года. Договор был заключён на 5 лет с момента ратификации: с 25 апреля 1941 по 25 апреля 1946 года и автоматически продлевался до 1951 года.

34

Инцидент при Номонкане – японское название сражения на Халкин-Голе.

35

Первый воздушный флот – авиационная группировка, базирующаяся на японских авианосцах.

Сноски

1

На дистанции в полтора километра бронебойный тупоголовый снаряд, выпущенный из пушки Ф-22, при угле встречи с целью в шестьдесят градусов имеет бронепробиваемость в пятьдесят пять миллиметров, что достаточно даже для поражения «в лоб» самоходных орудий «Штуг», не говоря уже о «тройках» и «четверках» ранних серий. У УСВ этот показатель скромнее на пять миллиметров, но и она на такой дистанции с гарантией будет поражать все виды гитлеровских танков и бронемашин, а при попаданиях в «Штуг» будут иметь место частичные пробития с массовыми отколами внутренней части брони, что для экипажа самоходки тоже не сахар.

2

Применение йодистого серебра и других расходуемых реагентов не прекращает дожди, а просто заставляет их пролиться вне защищаемой от дождя зоны. То, что подразумевает Ватила Бе, это совсем другой процесс, при котором создается нисходящий поток воздуха и тучи истаивают как бы сами собой.

3

В данной версии реальности, где июнь и июль месяц сорок первого года не были столь катастрофичными для РККА, как в нашем прошлом, танковые части, потерявшие всю боевую технику, гораздо раньше стали снимать с фронта и отправлять в тыл на переформирование. Танковые экипажи, воюющие в пехоте, были признаны вопиющей халатностью и разгильдяйством, и уже во второй половине июля командиров, своевременно не отправивших в тыл «безлошадные» экипажи, принялись снимать с должностей и отдавать под трибунал.

К тому же советское командование, не размахиваясь вширь, в первом эшелоне решило сформировать только четыре танковых бригады «нового штата», а две из них: 1-я тбр генерал-майора Борзилова и 2-я тбр полковника Лизюкова, – уже имеют в своем составе значительное количество современных танков КВ-1, Т-34 и даже КВ-2. И воюют на этих машинах танкисты, уже получившие боевой опыт в Слоним-Ивацевичском и Борисовском сражениях.

4

Такой гибрид БТ-7 и Т-34 выставлен в парке на Поклонной горе. Так получилось потому, что остов танка БТ-7 восстанавливали тем, что имелось под рукой, то есть катками и гусеницами совместимыми с линейкой советских танков Т-34, Т-44, Т-54, запчасти к которым до сих пор кое-где остались на складах. И пусть там такая конструкция получилось случайно, но почему бы и не применить ее в разведывательном танке.

5

Десятая армия РККА была заново сформирована из стрелковых корпусов второго стратегического эшелона вместо первого формирования, разгромленного в Белостокском выступе.

Content

Александр Михайловский, Юлия Маркова
Герой империи. Сражение за инициативу

Часть 9

Часть 10

Часть 11

Часть 12

Сноски 2

Сноски