Дополнение к «Упразднению работы»

Боб Блэк

Переводчик Александр Умняшов

© Боб Блэк, 2020

© Александр Умняшов, перевод, 2020

ISBN 978-5-4498-2859-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Вступление

Рассвет цивилизации стал рассветом работы. В южной Месопотамии (Ирак) почти 6000 лет назад «элиты стали оценивать и использовать полностью обременённых рабочих таким же эксплуататорским способом, каким человеческие общества в течение предшествующего тысячелетия оценивали и использовали труд домашних животных. Это представляет собой новую парадигму социальных отношений в человеческом обществе».[1] Настало время для новой парадигмы. Эй, чувак, будешь парадигмой?[2]

Я писал о работе (и в целях противодействия работе), время от времени, в течение 30 лет. К моему некоторому разочарованию, упразднение работы всё ещё остаётся той идеей, с которой я чаще всего ассоциируюсь. Моё оригинальное эссе, «Упразднение работы» (1985), много раз переиздавалось и переведено как минимум на 15 языков, включая эсперанто. Небольшой отрывок из него даже попал в канадский учебник по трудовым отношениям![3] Это большее внимание, чем я получил в большинстве анархистских изданий. Даже «Wall Street Journal» опубликовал лоботомированную версию «Для рабочего места будущего нет».[4]

Я бы хотел, чтобы мои идеи о социальном порядке и разрешении споров в условиях анархии получили больше внимания.[5] Я бы хотел, чтобы мои идеи о пост-лефтистском анархизме, которые широко распространены, получили больше внимания.[6] Я бы хотел, чтобы моя критика анархистских знаменитостей, которые вообще не являются анархистами, таких как Мюррей Букчин и Ноам Хомский (другие тоже это заметили), получила больше внимания.[7] Большая часть того малого количества, оставшегося от анархистской периодической печати,[8] не публикует меня, не рецензирует мои книги и не ссылается на мои работы. Они теряют столько же, сколько и я. Многим анархистам нужно немного поумнеть.[9] Если анархизм – это комната, то я слон в этой комнате.

Тем не менее, я всегда настаивал на том, что моя критика работы, как и моя критика демократии,[10] адресована не только анархистам. Обращаться только к анархистам было бы бесполезно. Работа гораздо важнее всего, на что жалуются анархисты, кроме, возможно, государства. Но теперь они редко жалуются на государство. Почти невозможно преувеличить важность работы в жизни каждого человека, хотя, возможно, я сделал это, когда написал в «Упразднении работы»: «Труд – источник чуть ли не всех человеческих несчастий». И всё же в XIX веке Поль Лафарг – зять Карла Маркса! – мог написать так: «Страсть к труду породила все индивидуальные и общественные бедствия».[11] Мои антирабочие тексты адресованы всем, но особенно всем, кто работает, кто хочет работать или кто не хочет работать. Это список включает в себя почти всех. Я бы хотел, чтобы на мою критику работы обратило внимание больше людей – людей, которые не являются анархистами, марксистами, либералами или сторонниками любой другой идеологии.

Я никогда не терял интереса к теме работы. Эссе, собранные в книге «Вместо работы»,[12] в более или менее хронологическом порядке, демонстрируют мой постоянный интерес. Демонстрируют ли они какой-либо прогресс в моей критике работы, решать читателю. Перечитывание этих текстов дало мне много пищи для ума. Это также побудило меня много читать и перечитывать. Честно говоря, думаю, что в целом я многое понял верно с первого раза. Я поддерживаю каждую мысль о работе в «Упразднении работы» и в моих последующих сочинениях. Обычно я предусмотрительно воздерживался от пророчества. Но есть некоторые вопросы, которые требуют уточнения, например, значение «досуга».

В мой адрес поступило мало насмешек и ещё меньше серьёзной критики. Основные критические замечания, одно справа и другое слева, опровергнуты мной в двух текстах, вошедших в сборник «Вместо работы».[13] Надеюсь, эта книга спровоцирует новый виток необдуманной критики, которую я бы разнёс в пух и прах. Я просто обожаю это делать.

Определение работы

Это из Бертрана Рассела: «Прежде всего: что есть работа? Работа бывает двух типов: первый, изменение положения материи на земной поверхности или вблизи неё относительно другой такой материи; второй, повеление другим выполнить это». Он добавляет: «Первый тип малоприятен и плохо оплачивается, второй – приятен и высоко оплачивается».[14] Хотя один учёный ошибочно принял это за определение работы, на самом деле это просто остроумный способ критики работы.

Обсуждать определения всегда скучно, и «определить, что есть „Работа“ труднее, чем вы думаете».[15] Мои первоначальные определения работы в 1985 году (короткая и длинная версии) были предназначены только для того, чтобы охватить то, что я считаю работой, и что большинство людей считает работой. Ничего выдающегося. Работа включает в себя подневольный труд – рабский труд, крепостное право, долговую кабалу и пеонаж,[16] – хотя эти формы труда отсутствуют в современных индустриальных и так называемых постиндустриальных обществах. Это включает в себя работу по найму или за ежемесячную зарплату. Это включает в себя большую часть – может быть, почти всю часть – самозанятости и работы по контракту – особенно контрактной работы, которая в настоящее время часто маскируется под наёмный труд. Это включает в себя работу по дому, оплачиваемую или неоплачиваемую. Факт, что моя критика в равной степени применима к рабству, наёмному труду и домашнему хозяйству, должен смущать радетелей работы.

Включает ли работа в себя учёбу, является важным вопросом, которым я продолжу пренебрегать, кроме ещё одного указания, в «Упразднении работы», на то, что большая часть обучения связана с работой. Учёба состоит (иногда) из профессионального обучения или, как минимум, из подготовки к работе, вроде своевременной явки, зависимости от часов, почти часового смирного сидения и приобретения минимальных навыков чтения и арифметики. В любом случае, «наиболее распространённые и общие правила работодателей связаны с регулярным посещением и своевременным приходом».[17] Очевидно, что современное школьное образование уже не так сильно с этим связано. Школа – это, главным образом, детский сад и профилактическое заключение.

В первобытных обществах и во многих утопиях отличить труд от игры так же трудно, как отличить от игры образование детей. Дети наблюдают за работой, имитируют её и постепенно начинают работать. Иван Иллич назвал зубрёжку студентов к выпускным экзаменам «теневой работой», потому что она не оплачивается и редко происходит ради удовольствия.[18] В феминистской утопии «Страна женщин» «всё являлось образованием, а не обучением». Образование там состоит из игр.[19] В утопии Ретифа де ла Бретона XVIII века «работа – это почти игра, а игры – формы обучения».[20] Сторонники обучения на практике, такие как Джон Дьюи и Мария Монтессори, правы в своём отношении. Но им далеко до утопистов, для которых образование было не просто подготовкой к жизни, оно интегрировано в жизнь. Эта идея так же стара, как «Утопия» Томаса Мора.[21] Лишь немногие школы практикуют то, что проповедовали Дьюи, Монтессори и А. С. Нилл.

Независимо от того, удастся ли моим определениям полностью охватить все перечисленные виды труда, моя цель – определить в качестве работы все виды деятельности, к которым относится моя критика работы. Я никогда не утверждал, что каждое из моих критических замечаний применимо к любой рабочей ситуации. Например, не всякая работа вредна для здоровья или однообразна, и не каждый работник работает допоздна. Но говорю ли я об отсутствии самостоятельности (работа в подчинении и под присмотром), отсутствии уединения (рабочее место в офисе, слежка и стукачи), отсутствии творческого подхода, скучной и рутинной работе, отсутствии разнообразия в ней, небезопасной работе, тягостной работе, низкооплачиваемой работе, совсем неоплачиваемой работе или просто чрезмерной проклятущей работе, большая часть этой критики более или менее применима ко всему, что я называю работой. Так что, пожалуйста, не придирайтесь. Работа слишком важна, чтобы с ней шутить. Называйте это как хотите, для своих собственных целей, но если вы обсуждаете мои идеи, то следует использовать слова так, как я их использую.

Я также использовал такие слова, как досуг и игра. Упразднение работы, безусловно, подразумевает досуг и игру. Не думаю, что я злоупотреблял этими словами, но я не всегда использовал их точно. Из моего недавнего чтения я знаю, что никто не использует эти слова точно или последовательно. Поэтому я собираюсь более подробно обсудить, что я имею в виду под досугом и игрой, поскольку я противопоставляю их работе. Я по-прежнему склонен в значительной степени игнорировать некоторые деградации досуга и игры, такие как восстановление сил[22] и спорт. Я думаю, что они уводят нас от основного вопроса, который заключается в том, является ли удовольствие от восстановления сил и спорта (удовольствие, которое считается само собой разумеющимся) только времяпрепровождением после работы, или здесь есть нечто, что может являться частью самой работы. Если разбираться, то в результате это может оказаться вовсе не работой.

Кроме того, есть ещё свободное время, которое не обязательно есть время бездействия. Вы можете заниматься или не заниматься чем-то в свободное время. Один из авторов говорит о «натуральном хозяйстве», которое включает в себя определённые неоплачиваемые, но необходимые виды деятельности, такие как «минимум сна, приёма пищи и связанных с ними видов деятельности, вроде приготовления пищи и покупок».[23] Но хотя мысль о том, что «никто и никогда не должен работать», высказанная мной в 1985 году, может, после некоторого объяснения, иметь какой-то смысл для некоторых людей, то с мыслью о том, что «никто и никогда не должен какать» это не пройдёт. Можно было бы идентифицировать эти действия как работу, как это было сделано,[24] но я бы отличил биологические функции от приготовления пищи, покупок и поездок на работу, которые являются теневой работой. Приготовление пищи и приём пищи – это виды деятельности, которые имеют большой игровой потенциал, но кулинария может быть работой, а еда может быть просто дозаправкой. Сексом можно заниматься для удовольствия или, как ратует католическая церковь, для зачатия католических детей. Для Шарля Фурье, который обычно питался скудной пищей разъездного торговца, «Гармония» была обществом, в котором люди наслаждались пятиразовым питанием в хорошей компании.[25] В «Утопии» Томаса Мора и во многих других, в том числе в «Вестях из ниоткуда» Уильяма Морриса, приёмы пищи – это главные общественные события.[26] Мне близко такое отношение. Но в обществе, где доминирует работа, «любое время после работы „свободно“, но даже это время связано с работой, если работа привязана к часам».[27]

От работы к игре

Мои критики до сих пор были довольно бесхитростными или только притворялись таковыми. Сначала я определяю работу и игру как антитезы: затем (критики возопят) я призываю к их синтезу! Гегелевский диалектик воспринял бы это с ходу, но, чтобы понять меня, не нужно уметь выполнять диалектическую акробатику. Если бы я умел это, я бы тоже себя не понял. С точки зрения схоластической логики работа и игра есть противоположности, но не противоречия. Они различны, но не обязательно противоположны, если только по определению. С самого начала я определил несколько предшественников, – особенно Шарля Фурье и Уильяма Морриса – которые в основном говорили то, что говорю я, но своими словами. Иными словами, я говорю в основном то, что говорили они, но в своих выражениях. Всё, что стоит сказать, должно быть произнесено и лучше всего сказать это несколькими способами. Как и у ситуационистов, моя цель – просто «заменить работу новым видом свободной деятельности».[28] Мы можем озаботиться тем, как назвать её, после того, как у нас это получится.

С 1985 года я сталкиваюсь со всё большим количеством версий идеи, которая является центральной в моём тезисе: возможность упразднения работы посредством замены её обобщённой продуктивной игрой. Я не буду нагромождать здесь цитаты. Но, в качестве иллюстрации, вот нечто из неожиданного источника: философа-прагматика и педагога Джона Дьюи. Он был столпом интеллектуального истеблишмента и умеренным социалистом – хоть и не старался изо всех сил демонстрировать это. Он настолько респектабелен, что одна или две его книги всё ещё находятся в учебной программе для педагогических специальностей, включая книгу (впервые опубликованную в 1916 году), которую я сейчас процитирую: «В психологическом отношении труд – просто деятельность, сознательно включающая заботу о результатах, последствиях; он становится вынужденной повинностью в тех случаях, когда последствия как цель, для достижения которой деятельность – лишь средство, лежат вне этой деятельности. Работа, сохранившая элементы игры, – всегда искусство».[29]

Я продолжаю отвергать определения игры, данные Йоханом Хёйзингой и Адриано Тилгером,[30] которые исключают возможность продуктивной игры. Словарные определения гораздо шире.[31] Тилгер дошёл до того, что сказал: «Есть нечто большее в игре, чем действие ради простого удовольствия от действия. В игре – если это настоящая игра – всегда есть что-то тривиальное. Игра не является серьезной, в ней не может быть страсти».[32] Хёйзинга хотя бы понимал, что игра может быть серьёзной.[33] Только тот, кто никогда не видел играющих детей, может сказать, что игра никогда не бывает серьёзной. Так может говорить лишь тот, кто никогда не играл или забыл, что такое игра. Это в большей части работы «нет никакой страсти». Но очевидно, что существует продуктивная игра – есть люди, которые по выходным занимаются охотой, рыбалкой, садоводством и даже успешно играют в покер. Я не позволю определениям препятствовать тому, что я говорю, особенно – ошибочным определениям.

Ранее, в «Упразднении работы» я цитировал поэта-романтика Фридриха Шиллера: «животное работает, когда недостаток чего-либо является побудительной причиной его деятельности, и оно играет, когда избыток силы является этой причиной, когда избыток жизни сам побуждает к деятельности».[34] Для Шиллера человек имеет двойственную природу: «чистый рассудок» (Разум) в мире сознания и «рассудок эмпирический» (Природа) в мире чувственного опыта.[35] Эти рассудки примиряются и в игре человек полностью становится тем, кем он является: «таким образом побуждение к игре, в котором соединены оба побуждения, будет понуждать дух одновременно и физически и морально; оно, следовательно, даст человеку свободу как в физическом, так и в моральном отношении».[36] Он призывал «заменить работу удовольствием, усилие расслаблением, деятельность пассивностью». Он думал, что «посредством красоты игра превращается в серьёзность, а серьёзность превращается в игру».[37] Язык Шиллера несколько витиеват на современный взгляд, и иногда неясен, но по крайней мере один из его пунктов хорошо обоснован. Он имеет практические последствия. Как писал Шарль Фурье: «Наши удовольствия не связаны с промышленностью и, следовательно, непродуктивны; тогда как в объединённом порядке они будут связаны с производительной индустрией, которая сама станет преемственностью удовольствий, когда станет привлекательной».[38] Синтез труда (производство полезной продукции) и игры (деятельность ради неё самой) – вот что я называю упразднением работы.[39]

Вот краткое изложение различий. У работы и игры общее то, что они являются видами деятельности, тогда как досуг (моя следующая тема) – это период времени. У игры и досуга общее то, что они являются добровольными, а работа – нет. Из этих трёх категорий работа по определению является продуктивной; игра не обязательно продуктивна или непродуктивна; и досуг по определению непродуктивен, потому что это не деятельность. «Досуг» – это сокращение от времени досуга. Иначе говоря, свободное время может быть использовано в продуктивной или непродуктивной деятельности, или просто может пройти (это безделье[40]). Другими словами: «В какой-то момент сокращение работы вкупе с более качественной работой превращаются в деятельность, которую больше нет смысла называть работой, хотя она обеспечивает средства к существованию».[41]

Мне повезло, что в 1985 году я почти ничего не знал об огромном массиве научной литературы о работе, играх и досуге. Если бы я изучил множество этих деревьев, я бы никогда не заметил леса.

Досуг

Досуг – это период времени, когда человек не работает, хотя не всё время, когда он не работает, является досугом. Греческие и латинские слова «работа» имеют отрицательные значения, «не досуг».[42] Таким образом, слова «работа» и «досуг» являются антонимами, тогда как слова «работа» и «игра» – нет. Фактически, досуг является «остаточной» категорией – «свободным временем», в том смысле, что это часть времени, которое остаётся при вычитании рабочего времени. Но люди не наслаждаются досугом, когда спят или едут на работу.[43] Более пригодная оценка досуга исключила бы биологические функции, а также действия, которые непосредственно предпринимаются при выполнении работы, вроде поездки на работу или кофе-брейка – если такая вещь как кофе-брейк ещё существует.

Работа – это то, что ты обязан делать, но не всё, что тебе необходимо делать, является работой. Первоначальным значением досуга было время вне работы: «Понятие досуга происходит от латинского licere, означающего «быть правомочным», и в современном словаре определяется как «свобода от занятости, службы или обязательств».[44] Таким было классическое понимание. Аристотель (говорит нам): «считается, что счастье заключено в досуге, ведь мы лишаемся досуга, чтобы иметь досуг…».[45] Ремесленники, рабы, освобождённые рабы, иностранцы, женщины и дети не должны быть допущены к гражданству: «те, кто исполняет подобного рода работы для одного человека – рабы, на общую пользу – ремесленники и поденщики… ведь невозможно человеку, ведущему жизнь ремесленника или поденщика, упражняться в добродетели».[46]

Для Аристотеля и его класса досуг не был, как мы себе это представляем, временем после работы. У них не было такого времени, потому что они не работали. Для Аристотеля всё во Вселенной имело смысл или изначальную тенденцию: цель. Целью досуга было, в широком смысле, счастье: счастье немногих образованных людей. Досуг был временем посвящения себя гражданским обязанностям, но, прежде всего, философии и созерцанию. Это должно было иметь особую привлекательность для Аристотеля, потому что, в отличие от Платона, он не был афинским гражданином. У него не было гражданских обязанностей.

До сих пор существует течение традиционной мысли, которое продолжает идею о том, что досуг имеет цель: конечно, более высокую цель, чем работа,[47] и нечто большее, чем телевидение, игры, текстовые сообщения и зрительские виды спорта. Досуг считается основой культуры. Но преобладающим пониманием по-прежнему остается то, что я написал в 1985 году: «Досуг – это когда не работают во имя работы». Также верно, что иногда досужее поведение «частично может быть реакцией на социальное давление или мощные внутренние стимулы, и поэтому не может быть предпочтительной формой поведения».[48] (Среди прочих причин.) Но это не помогает определить досуг, в то время как то же самое можно сказать и о работе, игре и почти любой социальной активности. Также бесполезно жаловаться: «Рассматривать досуг только как передышку в работе значит никогда не раскрывать весь его потенциал».[49] Это молчаливое признание того, что на самом деле досуг – это и есть лишь передышка в работе. Полный потенциал досуга раскрывается только тогда, когда досуг претворяется в жизнь и подавлен.

Как мы увидим, в течение более чем 60 лет рабочее время в США увеличивалось, а время досуга, следовательно, уменьшалось. Досуг в современном понимании должен быть, во-первых, отдыхом, передышкой от работы, иначе работник не в состоянии что-либо делать. Может не остаться времени ни на что другое, кроме пассивного потребления. По словам Макса Вебера, после определённого момента – которого наверняка уже достигло большинство работников, – «Трудятся не для того, чтобы жить, а живут для того, чтобы трудиться».[50]

Трудно поверить, но в течение многих лет интеллектуалы, такие как учёные и священнослужители, а также политики и бизнесмены, считали досуг (не свой, конечно) социальной проблемой. Рабочее время с 1900 до 1920 года сокращалось, в 1920-е годы медленнее, а в 1930-е быстрее, опустившись ниже 35 часов в неделю.[51] Отсюда появление книг престижных издательств с такими названиями, как «Проблема досуга» и «Угроза досуга».[52] Невероятно, но уже в 1960 году или около того, «кроме мнений нескольких заблуждающихся людей, все рассматривают „проблему досуга“ узко, в качестве слишком долгого и дурно проведённого времени».[53] Ещё в 1963 году могла быть опубликована книга с абсурдным названием «Испытание досугом». Существует превосходный и недавний обзор теорий «общества досуга» – метко названного «непостижимым», – с последнего десятилетия XIX века до первого десятилетия XXI века.[54]

Но в 1950-е годы рабочее время росло, как и прежде. В 1920-е и 1930-е годы, когда проблема сокращения рабочего времени всё ещё оставалась главной политической проблемой, существовали опасения, что увеличение свободного времени приведёт к растлению и деморализации рабочего класса. Рабочие должны быть заняты работой для своего блага и, между прочим, для блага буржуазии. Те же самые господа, благодаря «сухому закону», уже уничтожили утешение и социальный центр рабочего человека – пивную, – а телевидение ещё не появилось, чтобы занять его свободное время. «Отдых» был предложенным решением или его частью, в дополнение к назидательным культурным занятиям: но лучшие люди не очень оптимистично смотрели на эти хитросплетения.

Ранее, параллельно, в Великобритании, «в конце 1820-х и 1830-х годов довольно много людей [среднего класса] стали воспринимать досуг рабочего класса как проблему и думать о распространении рациональных идеалов отдыха со своих позиций».[55] Идея заключалась в том, чтобы добиться примирения классов путём реформы досуга. Она не удалась. Классовое сознание сохранялось.[56] Интересно, что причина этой реформы возникла в Британии, а позже в Америке, спустя 40 или 50 лет после их соответствующих промышленных революций. Именно тогда в обеих странах значительное меньшинство представителей рабочего класса получили более короткий рабочий день (а значит, больше времени на досуг) и более высокой заработной платы (а значит, больше денег на досуг) – в то же время работа стала более интенсивной и менее квалифицированной. Работа стала больше походить на работу, а не на игру. Работников вынудили находить удовлетворение не в своей работе, а после работы. Но даже досуг был потенциально хлопотным.[57]

Многие комментаторы утверждали, что досуг является одной из важнейших проблем, стоящих перед обществом в ближайшие десятилетия. Но десятилетия наступали и проходили, а досуг так и не стал центральной проблемой в «живой политике».[58] Это вообще не политическая проблема.

Сейчас я думаю, что конструктивным использованием увеличенного свободного времени было бы вообще его не использовать – лучше «радоваться тупой прострации». Я всецело за то, чтобы бездельничать. Расслабленные, хорошо отдохнувшие люди – это здравомыслящие, миролюбивые, общительные, счастливые, здоровые люди, даже если они не выполняют никакой работы и не смотрят «Исторический канал».[59] В последнее время я читал много утопий. Я был поражён тем фактом, что в некоторых из них одним из их самых значительных преимуществ было то, что люди больше никуда не спешили.[60] Уильям Моррис, который до смерти трудился, агитируя за социализм, назвал свою утопию «Эпоха отдыха».[61] Работа, которую стоит делать, писал он в другом месте, имеет несколько характеристик, но он «поставил на первое место надежду на отдых потому, что это самая простая и естественная часть нашей общей надежды».[62] Я не был бы излишне расстроен, если б с увеличением свободного времени рабочие не посещали лекций о внешней торговле, не ходили на курсы по плетению корзин, не работали волонтёрами в продовольственном кооперативе и не вступали в учебные группы по чтению «Величайших книг мира». Я думаю, что рано или поздно некоторые работники сделают некоторые из этих вещей, но то, чем они занимаются в свободное время, не моё дело и не дело никого другого.

Никто из тех, кто беспокоился о том, что будут делать работники с большим количеством свободного времени, никогда не намекал, что они сами растратят своё собственное свободное время – будь у них его побольше – на выпивку, или поход в кино, или на ипподром. Любопытно, что они никогда не беспокоились о том, что эти другие люди могут тратить своё время впустую так же, как они сами тратят немного своего времени, например, на посещение церкви. Я подозреваю, что были и более глубокие, невысказанные тревоги: например, что люди могут чаще заниматься сексом и получать от этого больше удовольствия. Или они могут просто сесть и всё обдумать. Но такой опасности больше нет. Наше общество никак не продвинулось в сторону упразднения работы. Но оно сделало огромные шаги к упразднению досуга.

Нищета профессоров

Большой массив академической литературы о работе, играх, досуге, отдыхе, спорте и т. д. отличается лишь тем, что ничем не примечателен. Давным-давно (я имею в виду более 50 лет назад) несколько выдающихся социологов – Дэвид Рисмен, Дэниел Белл, Чарльз Райт Миллс – высказали некоторые важные вещи о работе и о недовольстве ею. Все они в то время в своих политических взглядах склонялись влево, а в то время склоняться влево было не модно, даже если чуть-чуть. Они даже призвали к возрождению утопического мышления[63] – не осознавая непосредственно перед 1960-ми, во что они ввязывались. В настоящее время видные социологи, похоже, ретировались с поля боя, хотя, признаюсь, я не очень в курсе, что там происходит у видных социологов. Я почти уверен, что они больше не призывают к возрождению утопического мышления. Обжёгшийся ребёнок избегает огня.

Но досуг, игры, отдых и даже спорт – я бы сказал, особенно спорт – и особенно начиная с 1970-х годов, стали отраслями академического роста. Этим банальным темам посвящены целые академические журналы: «Общество и досуг», «Журнал исследований досуга», «Исследования игр и культуры», «Международное обозрение спортивных исследований» и т. д. Существует Североамериканское общество социологии спорта. Проходят частые конференции и выпускается много книг. В конце концов, легче и приятнее изучать игроков в гольф или бейсбол в Малой лиге,[64] чем рабочих-мигрантов, заключённых или домохозяек. Французский маоистский учитель физкультуры написал «Структуралистскую критику спорта».[65] Постмодернисты деконструировали историю спорта.[66] Им бы деконструировать друг друга.

Однако эти учёные, в лучшем случае, посредственны. Они публикуют результаты социальных исследований, которые Чарльз Райт Миллс осудил как «абстрактный эмпиризм».[67] Например, одно исследование (1979 г.), основанное на опросе, показало, что большинство работников сообщают, что большинство из них не работали бы без необходимости (55%, в этом опросе). 47% также сообщают, что они проявляют свои таланты чаще в свободное время, чем на работе.[68] Без шуток! Другое исследование предполагает, что владельцы средств производства могут иметь более высокие доходы, чем их работники… Эти результаты лишь немногим более информативны, чем научный закон, объявленный Театром Файрсайн: «если вы толкнёте что-то достаточно сильно, оно упадёт».

Именно эти академические писаки спорят о значении слов и фраз, таких как работа, игра, досуг, отдых, спорт, свободное время, безделье и т.д.[69] Они находятся на постоянных должностях, или стремятся к этому, в таких известных учебных центрах – упомяну только, куда эти профессоры развлечений влекутся – Университет Нью-Хейвена, Брайтонский политехнический университет, Университет Питтсбурга в Брэдфорде, Уэслианский университет Иллинойса, Государственный университет Нью-Йорка в Фредонии,[70] Технологический университет Кёртин, Университет Северного Колорадо и Университет Лафборо.

Эти учёные знают о работе даже меньше, чем студенты, изучающие антропологию. Они могут даже меньше знать о работе, чем студенты, изучающие экономику, хотя это суровое суждение, которое я не хочу выносить преждевременно. Тем не менее я должен согласиться с Иваном Илличем в том, что «экономисты знают о работе столько же, сколько алхимики знают о золоте».[71] Такие экономисты как Адам Смит, Карл Маркс, Джон Стюарт Милль и Торстейн Веблен давным-давно знали что-то о работе, кроме того, что она являлась одним из факторов производства. Как правило, учёные изобретают различия, которые не всегда очевидно имеют отношение даже к их собственному низкочастотному теоретизированию. Но они заставили меня внимательнее задуматься о досуге. Им нужно внимательнее думать о работе.

Сейчас я переосмысливаю некоторые из высказанных мной соображений – или, скорее, набранных мною очков – за прошлые годы. Давайте поиграем!

Первобытное изобилие доказано

С чего же лучше начать, как не с самого начала – до появления работы? Ранее я уже обговаривал то, что я подразумеваю под фразой «первобытное изобилие».[72] Во многих культурах, в том числе и в нашей, есть мифы о Золотом веке, свободном от работы в прошлом или в неизведанной стране. Один из них, из средневековой Европы – мечта о стране Лентяев, где реки текут с пивом и вином, кружки и стаканы «приходят сами по себе», дома сделаны из еды, пшеничные поля огорожены «жареным мясом и ветчиной», люди занимаются сексом на улице, если им так хочется, у них вечная молодость, а «тот, кто спит больше всех, больше всего зарабатывает».[73] Некоторые предполагают, что эти мифы и фантазии основаны на остатках народных воспоминаний. Я сомневаюсь. Это просто мечты усталых и голодных людей. Но существует множество источников свидетельств первобытного изобилия в этнографических отчётах исследователей и путешественников, исторических записях и даже из археологии.

Я имею в виду то, что Мюррей Букчин с присущей ему сообразительностью назвал «нелепой теорией „общества первоначального изобилия“».[74] Даже критик этой теории признал, что она «по-видимому, пережила свой век и стала олицетворением нового просвещённого взгляда на общества охотников-собирателей».[75] Это фигурирует в учебниках.[76] Я просмотрел литературу в нескольких местах.[77] Монография Ричарда Боршей Ли о сан (бушменах) остаётся самым аккуратным количественным исследованием натурального хозяйства охотников-собирателей.[78] Другие этнографические исследования сан подтверждают его выводы.[79] Так же как и исследования других народов. В Восточной Африке хадза́ тратят меньше двух часов в день на сбор пищи; мужчины проводят больше времени в азартных играх, чем на работе. Они объясняют, что им не нравится тяжёлый труд.[80] Они окружены («заключены в капсулу») фермерами. Они воздерживаются от сельского хозяйства по собственному выбору. Другим таким обществом являются индейцы гуаякуи из Парагвая.[81] Изобилие и досуг были нормой в доконтактной Австралии.[82] На Филиппинах манобо, практикующие сменную культивацию, работают 4—5 часов в день. Есть два месяца, когда они вообще не работают.[83] Даже индейцы субарктического региона Канады жили в изобилии, легко удовлетворяя свои основные потребности.[84] В Кембриджской энциклопедии охотников-собирателей тезис об обществе первоначального изобилия в целом принимается как само собой разумеющийся.[85]

Я только что наткнулся на монографию о соплеменниках манобо в Минданао, Филиппины. Автор, филиппинский аспирант по антропологии, откровенно раздражён этими ленивыми фермерами: «Как первобытная группа, манобо, похоже, не имеет адекватного представления о стоимости производства как об экономическом феномене в том виде, в каком его понимают [та-дам!] современные общества».[86]

Это будет продолжаться до тех пор, пока не изменится их нынешний образ жизни. Стоимость труда и продолжительность времени, необходимого для работы, кажутся им не более чем расходом энергии и последовательностью одного вида деятельности за другим. <…> Рабочее время для них тоже ничего не стоит. Они могут сидеть и общаться с друзьями целый день или работать, не желая заканчивать это, чтобы сэкономить время на другие дела. Только когда сезон быстро заканчивается, в них пробуждается ажиотаж работы.[87]

Это было написано, по-видимому, в 1966 году или ранее кем-то, чьей религией являлись католицизм и модернизация. Лопес был свободен от влияния контркультуры, калахарско-гарвардских антропологов,[88] французских интеллектуалов и всех остальных, ненавидимых Мюрреем Букчином и Ноамом Хомским. Он видел первобытное изобилие там, где он предпочёл бы увидеть прогресс. Это делает более правдоподобным предположение, что он действительно видел это.

Существует несколько способов сократить рабочее время. Один из них – досрочный выход на пенсию. В утопии Эдварда Беллами «Будущий век» (1887) работа начинается в 21 год, а возраст выхода на пенсию – 45 лет.[89] Другой способ сокращения рабочего времени – отложить начало серьёзной работы. Среди сан молодые люди не должны регулярно обеспечивать себя пищей до тех пор, пока они не вступят в брак, что обычно происходит в возрасте от 15 до 20 лет для девочек и примерно на 5 лет позже для мальчиков, «так что нередко можно встретить здоровых, активных тинэйджеров, которые ходят в гости то на одну стоянку, то на другую, а старшие родственники снабжают их пищей [цитата опущена]».[90] Точно так же в «Современной утопии» Герберта Уэллса (1905 г.) «учение и воспитание в Утопии продолжаются до двадцатилетнего возраста, затем год посвящается путешествиям, а многие остаются студентами до двадцати четырёх, двадцати пяти лет».[91] Звучит знакомо. Я учился на юридическом факультете. Я обнаружил много интересных параллелей между историями в литературных утопиях и историями в современной этнографии. Может быть, когда-нибудь я смогу вернуться к этому.

Для охотников-собирателей была рассчитана сводная таблица соотношений физической энергии. Это относится к суточным расходам энергии (как рабочей, так и нерабочей). Для охотников-собирателей это 1,78 для мужчин, 1,72 для женщин; для садоводов – 1,87 / 1,79; для земледельцев – 2.28 / 2.31.[92] Такая статистика ничего не говорит о характере проделанной работы. Судя по всему, охота, собирательство и даже садоводство являются более увлекательными занятиями, чем земледелие. Статистические данные не очень сопоставимы со статистикой работы в индустриализирующемся обществе, где работа долгая и тяжёлая, и со статистикой работы в развитом индустриальном обществе, где работа также долгая и тяжёлая, но её большая часть не связана с большой физической нагрузкой. Тем не менее, эти расчёты добавляют больше ко всем другим свидетельствам того, что охотники-собиратели работают меньше, чем кто-либо другой, и что чем сложнее общество, тем дольше работают его работники.

Гораздо более короткий рабочий день первобытных людей только начинает указывать на отношение примитивных обществ к аргументу против работы. Как я часто говорил, работа там, как правило, более разнообразна и интересна, чем современная работа, до такой степени, что часто невозможно провести чёткую грань между работой и игрой. Их языки могут не распознавать эти различия, как в случае с йир-йоронт в Австралии.[93] «Условия труда» лучше для охотников и собирателей, потому что большая часть их работы выполняется на улице, а не на конвейере или в офисных кабинках, они не стоят весь день в банках и супермаркетах, не сидят за рулём грузовиков или такси, и целый день не гуляют по ресторанам. Им не нужно ездить на работу: для них ходить на работу значит то же самое, что быть на работе. Это то же самое, что идти по живописному маршруту. Каждый маршрут живописен. Когда они двигаются, они учатся. Работа может быть индивидуальной или совместной, но она никогда не подчиняется иерархии.

Не все эти преимущества применимы к садоводству или сельскому хозяйству. Сельское хозяйство поддерживает гораздо более высокую численность населения, но не с размахом. Но, как я уже отмечал в «Первобытном изобилии: Послесловии к Салинзу», даже менее интересная работа, особенно если её не так много, гораздо лучше проводится в здоровой обстановке группами друзей и соседей с обильными интервалами отдыха, и в праздничной атмосфере, часто включающей пение. Я приводил пример выращивания сухого риса народностью кпелле в Либерии. Вот ещё один пример – басуто на юге Африки:

На всех этапах сельскохозяйственных работ широко используются совместные рабочие группы, называемые мацема. Это весёлые, общительные отношения, в которых участвуют от десяти до пятидесяти представителей обоего пола. Обычные люди приглашают своих близких друзей и соседей помочь им, а старосты и вожди также обращаются к своим последователям. Незваные гости приветствуются при условии, что они выполняют определённую работу. Эти мацема полезны, а порой и очень эффективны. Они собираются утром около 9 часов и работают с частыми перерывами на лёгкие закуски до 3 или 4 часов дня под аккомпанемент непрерывной болтовни и пения. <…> Когда хозяин думает, что они достаточно поработали, они удаляются в его дом, где им дают еду и напитки, и вечеринка превращается в празднество.[94]

Когда я читаю такие вещи, концепция «привлекательного труда» у Фурье не кажется такой уж фантастической. Пример басуто недалёк от утопии Морелли: «никто не считал себя освобождённым от труда – согласие и единодушие делали его занимательным и лёгким». Сбор урожая, который требует самой длинной и тяжёлой работы в сельском хозяйстве, был праздничным:

После всех этих работ начинаются игры, танцы, полевые трапезы; из разнообразных плодов приготовляют питательные блюда; аппетит услаждается вволю; одним словом, посвящённые этим работам дни являются у них в то же время праздниками и полны увеселений. За такими днями следовала сладость отдыха, которой мы никогда не чувствуем после шумного великолепия наших удовольствий.[95]

В утопии Томазо Кампанеллы «Город Солнца» (1602) люди «выходят все вооружёнными на поля: пахать, сеять, окучивать, полоть, жать, собирать хлеб и снимать виноград; идут с трубами, тимпанами, знамёнами и исполняют надлежащим образом все работы в самое незначительное число часов».[96] В первобытных обществах жизнь не делится на работу и всё остальное.[97] И дело не в том, что работа не бывает напряжённой или скучной. Но первобытные люди обходятся без дисциплины рабочего времени. В любое конкретное время им не нужно ничего делать.[98] И никто не указывает им, что делать. Как писала антрополог Люси Мэйр в отношении нуэров, которые являются суданскими скотоводами: «Ни один нуэр не позволит никому указывать ему».[99] Или, как Маршалл Салинз описывает вождя племени: «Одно его слово, и все делают то, что им нравится».[100]

Переходный период

Уильяму Моррису было трудно примирить свой марксизм с утопизмом. Его взгляды на работу были намного более продвинуты, чем те, что преобладали тогда среди марксистских политиков и интеллектуалов. Это и до сих пор так. Он знал, что большинство политически мыслящих рабочих хотели, чтобы государственный социализм ликвидировал эксплуатацию и неравенство. Таким было полное содержание социализма для Эдварда Беллами, Августа Бебеля, Владимира Ленина и, я подозреваю, Фридриха Энгельса. Моррис рассматривал это как минимальную, переходную программу. Он думал, что это обязательно попытаются воплотить в жизнь.[101] Так и случилось. Но ничего не вышло.

Даже если бы это удалось, Моррис, сам по себе, не был бы удовлетворён:

Некоторые социалисты могут сказать, что нам нет нужды заходить далее этого: достаточно, чтобы рабочий получал сполна за свою работу и чтобы отдых его был продолжительным. Но даже если принуждение человека человеком и деспотизм будут ликвидированы, я всё же требую компенсации за принуждение, рождаемое потребностями природы. Пока работа вызывает отвращение, она всё ещё будет бременем, которое нужно нести ежедневно, и даже если бы рабочий день был уменьшен, всё равно это бремя омрачало бы нашу жизнь. А мы хотим увеличить наше благосостояние, не умаляя нашего наслаждения. Природа не будет окончательно покорена до тех пор, пока наша работа не станет частью нашего наслаждения жизнью.[102]

Я называю это упразднением работы.

Должен же быть какой-то переход. Невозможно предвидеть, на что это будет похоже, потому что обстоятельства, при которых восстание против работы могло бы увенчаться успехом, непредсказуемы, а некоторые могут сказать, что они немыслимы. Очевидно, что массовый отказ от работы был бы необходим. Но это не обязательно должно быть универсальным. Взаимозависимость экономических институтов окажется их роковой слабостью. В отличие от Ноама Хомского, я не верю, что для «осязаемой» революции «вам нужно значительное большинство населения, которое признаёт или считает, что дальнейшие реформы невозможны в рамках существующей сейчас институциональной структуры».[103] Скорее, я согласен с Льюисом Мамфордом: «Представление о том, что в обществе не может быть осуществлено никаких эффективных изменений, пока миллионы людей не обдумают и не пожелают этого, является одним из тех обоснований, которые дороги ленивым и неэффективным».[104] Суть можно определить ещё яснее. Для рабочего-интеллектуала-марксиста Йосифа Дицгена «господствующий класс придерживается дедуктивного принципа, того предубеждённого ненаучного мнения, что духовное развитие, воспитание и образование должны предшествовать материальному разрешению социального вопроса».[105] Ну, и чтобы совсем разжевать: «Революция не произойдёт в тот день, когда 51% рабочих станут революционерами; и она не начнётся с создания аппарата принятия решений».[106]

Это будущее во многих отношениях будет хуже, чем настоящее. Мир станет более жарким, более загрязнённым, с более суровой погодой и уменьшенным биологическим и культурным разнообразием. Богатые будут богаче, а бедные ещё беднее. Людей станет слишком много. Демократия будет всё более очевидно выглядеть как фасад олигархии. «Но если бы президент был католиком (или чернокожим) (или женщиной) (или евреем) (или геем)» – этот мешок с фокусами почти пуст. Как обсуждается ниже («Прекариат»), тенденции на рабочем месте, все из которых плохие, будут ухудшаться. Учитывая вездесущность (и беззаконие) жандармского государства, тайные заговоры будут невозможны, кроме как на самом высоком уровне, где они в привычном порядке вещей. Учитывая необъятность армии и военизированной полиции, восстание в традиционном смысле было бы массовым самоубийством. Тем не менее, если возникнет всеобщее сопротивление, произойдёт кровопролитие и множество разрушений. После революции мир будет разрушен, даже если катастрофа не дотянет до уничтожения цивилизации, которого жаждут определённые люди.

Этот новый мир не забудет о старом мире, из которого он возник. Всё это слишком незабываемо. Останутся технические знания, в самом широком смысле: знания, которые были недоступны для первобытных обществ и, на самом деле, для них не нужны – например, грамотность. Ни в прямом, ни в переносном смысле новому миру не придётся изобретать колесо. Не придётся полагаться только на устную традицию своей истории. Меня не волнует, насколько отчуждённо к этим навыкам относятся некоторые интеллектуалы-примитивисты, чьи собственные навыки грамотности и счёта иногда бывают высокого уровня. На практике примитивисты используют их повсеместно.

Джон Зерзан, самый известный примитивист, признаёт – хотя, возможно, некоторые из его последователей и нет, – что переходный период должен быть.[107] Я думаю, он недооценивает, насколько серьёзными будут последствия коллапса цивилизации. Хотя он охарактеризовал сельское хозяйство как (моя фраза, а не его) экономический аспект отчуждения,[108] он считает, что часть перехода от сельского хозяйства будет включать в себя местную пермакультуру и даже городское садоводство.[109] Насчёт индустриализма и фабрик: «очевидно, что невозможно немедленно отказаться от промышленности и заводов, но так же ясно, что необходимо добиваться их ликвидации со всей той решительностью, с которой мы хотим вырваться из плена».[110] А как же работа?

Качественно иной уклад жизни повлечёт за собой упразднение обмена в любой форме и установление идеи дара и духа игры. Вместо принудительного труда (интересно, многие ли нынешние процессы смогут продолжаться без этого принуждения?) главная, первоочередная цель – существование без давления. Высвобождённые удовольствия, творческие устремления, реализованные по Фурье – в соответствии с пристрастиями каждого, и в контексте полного равенства.[111]

Вы создадите свой новый мир, если получится, в основном из того, что унаследовали от старого, не только материально, но и культурно. Маркс понимал это. Понимаю и я.[112] Если вы не пользуетесь старым миром избирательно, и часто – радикально оригинальным образом, то вы почти по определению воссоздаёте этот же старый мир. Я хочу, чтобы мои идеи были частью наследия: полезной его частью.

Трудовая этика

В первой части я процитировал Поля Лафарга, писавшего в 1883 году, который с тревогой и презрением смотрел на «странное безумие», «любовь к труду, бешеная страсть к которому истощает жизненные силы людей и их потомства».[113] Одно несомненно: трудовая этика не была изобретена рабочими.[114] Древнегреческие и римские писатели никогда не утруждали себя пропагандой трудовой этики среди своих работников. Те работали по принципу «а не то будет плохо». На европейском Западе идея, так сказать, началась с христианского учения повиноваться своим хозяевам и принимать свою жалкую участь в жизни. Отсюда и многочисленные наблюдения – например, Герберта Уэллса и Бертрана Рассела – о том, что трудовая этика является моралью для рабов.[115] Именно так на ранних этапах британской индустриализации она раскрылась, особенно в методистской версии, для усмирения рабочих классов.[116] Даже в этой вульгарной религиозной форме она не перестала полностью существовать. Но идея работы в конце концов обрела собственную жизнь, сначала когда была освобождена от религии, а затем, когда была освобождена от морали.[117]

Книга Адриано Тильгера «Работа сквозь века», которая на самом деле посвящена отношению элиты к работе, коротка и конкретна. Для древних греков работа – в смысле физического труда – была проклятием и ничем иным. Для этого у них было слово ponos, имеющее тот же корень, что и латинское poena, «печаль». Для их современников, евреев, работа также являлась тяжёлой мучительной рутиной – и, вдобавок ко всему, это было наказание или искупление греха. Но труд был достоен похвалы, если был сделан так, что имелась возможность поделиться его плодами с нуждающимися братьями. Христианство опиралось на оба источника. Святой Фома Аквинский считал работу обязанностью, налагаемой природой. Мы начинаем дрейфовать на опасную территорию. Лютер поднял работу на ступеньку выше. Она, безусловно, являлась моральным долгом для всех, кто способен к труду, а законный труд был служением Богу: «Лютер возложил венец на потное чело труда. Из его рук работа вышла наделённой религиозным долгом».[118]

Для кальвинистов работа должна была быть сделана для выполнения святой цели и ни по какой другой причине: Кальвин «является отшельником рынка». Работа не для «богатства, имущества или изнеженной жизни»: её плоды для инвестирования. С буржуазной точки зрения, как заметил Энгельс, «там, где Лютера постигла неудача, победил Кальвин».[119] XIX век (это бесцеремонная история) является Золотым веком работы. С тех пор многие работают ради работы.[120] Но Тильгер полагал, что в его время (1920-е годы) воля к работе начала ослабевать.[121] Возможно, что он прав. Но в ХХ веке, как раз в это время, главными выразителями трудовой этики, как отметил Г. Л. Менкен, были фашисты и коммунисты. Учение о врождённой добродетели труда

лежит в основе всех новых неевклидовых теологий, например, большевизма и фашизма, хотя они отвергают некоторые из его традиционных последствий. Все они горят желанием трудиться и приберегают свои худшие анафемы для тех, кто пытается уклониться от этого. Хартия труда итальянских фашистов гласит: «Труд во всех его формах, интеллектуальный и учебный, является общественным долгом». На что Конституция СССР отвечает звучным антифоном: «Союз Социалистических Республик объявляет труд обязанностью всех граждан».[122]

Согласно анархистской агиографии, анархисты во время Испанской революции (1936—1939) были самыми благородными, самыми героическими[123] и самыми революционными рабочими, которых когда-либо видел мир: «ибо испанский анархизм оставался прежде всего народным движением, отражающим заветные идеалы, мечты и ценности простых людей, не эзотерическим мировоззрением, а крепко спаянной профессиональной партией, далёкой от повседневных переживаний крестьянина и фабричного рабочего» (Мюррей Букчин).[124] Фабричные рабочие Каталонии были сердцем и душой революции, гордостью и радостью того, что осталось от Международного анархистского движения.

Я выражаюсь штампами, потому что именно так на эту тему говорят анархисты. Официальный анархизм, хотя и официально атеистический, превозносил трудовую этику, индустриальные технологии, продуктивность и идеологию солидарности и жертвенности. А также рабочее самоуправление промышленностью.[125] Официальный испанский анархизм продвигал эти принципы, возможно, даже более настойчиво, чем анархизм в других местах: «прославление труда как освободительной, господствующей формы анархизма, а затем и анархо-синдикализма, привело не только к принятию индустриализации, но и к её стимулированию».[126] Большая часть современного анархизма идёт тем же путём.

Однако выявились шокирующие доказательства того, что сами рабочие Барселоны, независимо от того, были они анархистами или нет, часто не разделяли идеологию своих организаций и боевиков. У них не было трудовой этики ни при каких обстоятельствах. На практике контроль рабочих в Барселоне означал контроль над рабочими местами со стороны профсоюзных боевиков, которые хотели, чтобы ничто – даже интересы рабочего класса – не мешало увеличению военного производства. До революции рабочие Барселоны добивались определённых успехов в повышении заработной платы и сокращении рабочего времени. Во время революции они защищали эти достижения и добивались ещё более высокой заработной платы и ещё более короткого рабочего дня. В конце концов, разве революция рабочего класса не должна приносить пользу рабочим? Если вы так думали, то вы не понимаете рабочего движения. Правительство (куда вошли некоторые анархистские боевики) и профсоюзы – как анархистская Национальная конфедерация труда, так и социалистический Всеобщий союз трудящихся – призвали к сокращению заработной платы и увеличению продолжительности рабочего дня. Как пишет историк Майкл Сейдман,

в довоенной НКТ были две стороны, которые представляли собой не только профсоюз, борющийся за непосредственные завоевания своего избирательного округа, но и революционную организацию, борющуюся за контроль над средствами производства. Во время революции эти две функции Конфедерации вступали в конфликт, потому что рабочий класс Барселоны продолжал бы бороться даже при более неблагоприятных обстоятельствах за сокращение работы и увеличение зарплаты.[127]

В результате возник классовый конфликт между рабочими и представителями их класса, что именно и предсказывали анархисты вроде Бакунина, если к власти придёт социалистическое правительство. Рабочие сопротивлялись работе теми же способами, что и всегда: прогулами, саботажем, воровством, замедлением работы, отказом от сверхурочной работы, несанкционированным отпуском, односторонним сокращением рабочей недели и даже забастовкой. Боссы – как ещё их можно назвать? – отвечали так, как это всегда делают начальники: увещеваниями, угрозами, увольнениями, отправкой своих агентов расследовать подозрительные случаи фальсификации, штрафами и уголовным преследованием.[128]

Однако были и новые реакции, вероятно, вдохновлённые советским примером. Министр юстиции НКТ в центральном правительстве Гарсия Оливер – видный боевик из анархистской авангардной организации Федерации анархистов Иберии – учредил трудовые лагеря (даже их сторонники иногда называли их концентрационными) в качестве пенитенциарных учреждений: «крайнее, но логичное, выражение испанского анархо-синдикализма».[129] Охранники были завербованы из НКТ.

Книга Сейдмана вышла в 1991 году.[130] Я изредка упоминал её. Возможно, мне следовало бы написать на неё рецензию, потому что, насколько я знаю, ни один анархист или левак этого не сделал. Но, как люфтменш,[131] я не могу выполнять всю тяжёлую работу. Я и так уже слишком много делаю. В данном случае я выдвигаю испанский пример как высшую драматизацию того факта, что трудовая этика предназначена для начальства, а не для рабочих.

Одна вещь никогда не менялась: «необходимость поддерживать бедных удовлетворёнными, что привела богатых за тысячи лет к проповедованию достойности работы, в то время как сами они позаботились остаться в этом отношении недостойными» (Бертран Рассел).[132] Как выразился Уильям Моррис в 1884 году, «догматом современной морали стало утверждение, что всякий труд хорош сам по себе. Это удобная мораль тех, кто живёт трудом других».[133]

Первоначальная теория Макса Вебера о протестантизме и капитализме не касалась трудовой этики рабочих. Речь шла о трудовой этике торговцев. Сомнительно, чтобы какая-либо трудовая этика когда-либо и где-либо доминировала в сознании большинства рабочих.[134] Большинство рабочих не настолько глупы, как иногда их воображают интеллектуалы. И большинство интеллектуалов не так умны, как они думают. По словам историка труда Герберта Гутмана: «во все времена в американской истории – когда страна была ещё доиндустриальным обществом, когда она была индустриализирована, и после того, как она стала ведущей индустриальной страной мира – самые разные американцы, некоторые из них были более выдающимися и влиятельными, чем другие, своими мыслями и поведением, дали понять, что протестантская трудовая этика не глубоко укоренилась в социальной структуре нации».[135]

Другим научным интересом Гутмана была афро-американская история. Не слишком удивительно, что он нашёл доказательства того, что рабы, хотя они почти все были благочестивыми протестантами, не поддерживали протестантскую трудовую этику.[136] Я в значительной степени согласен с этим суждением: «Когда мы смотрим на ситуацию с той самой исторической точки зрения, которая якобы породила её, объяснения в терминах протестантской этики оказываются не более чем изобретением социальной науки ХХ века с необоснованными претензиями на древнее происхождение».[137] Вебер приводит мало свидетельств, и слишком многое в них состоит из безвкусных, авантюрных сентенций из «Альманаха Бедного Ричарда». Его автор, честолюбивый Бенджамин Франклин, не был кальвинистом и, вероятно, не был христианином. Он был совершенно современным человеком: возможно, первым.

Протестантское христианство сделало одну вещь: оно лишило веселья воскресенье, день отдыха. Оно, конечно, предписывало воздерживаться от работы, но также и от игры, предписывая слушать длинные проповеди. Даже работа может быть, как заметил Ницше, более приятным использованием времени: «трудолюбивым расам очень тяжело переносить праздность: то был мастерский трюк английского инстинкта – сделать воскресенье до такой степени священным и скучным, чтобы англичанин незаметно для себя снова начал сладострастно помышлять о своих будних и рабочих днях».[138] Но англичане не всегда были такими. Их к этому приучили, отчасти, возможно, благодаря религии, но главным образом благодаря самой производственной дисциплине.

Даже сейчас предпринимаются попытки, главным образом учителями начальных школ, использовать религию для оправдания труда и труд для оправдания религии. Я наткнулся на огромную книгу, антологию в 524 страницы, озаглавленную (представьте себе) «Руководство по духовности и организационной эффективности на рабочем месте».[139] В большинстве из 32 эссе авторами категорически утверждается, что «духовность» – их эвфемизм для религии – повышает производительность труда. Они приводят некоторые исследования. Однако ни одно из их собственных исследований не даёт прямых доказательств причинно-следственных связей. Они думают, что так должно быть. Благочестивцы вечно путают «есть» с «должно».

Но, возможно, они и правы. Традиционная функция рабской морали состоит в том, чтобы примирить бедных, слабых, утомлённых и особенно рабочих с их несчастной судьбой. Если угнетённые терпеливы, они будут наслаждаться пирогом в небе, когда умрут.[140] Для этих социологов и профессоров менеджмента не должно быть слишком трудным исследовать и сравнивать результаты работы духовных и бездуховных работников. На деле же их претензии и их аргументы, когда они приводятся, основаны на такой грубой ловкости рук, которая смутит любого карточного шулера или судью Верховного Суда.

В конце концов, их тема – это не субъективный духовный опыт отдельных работников (или то, что учителя или рабочие ошибочно принимают за священное или сверхъестественное). Их предмет – духовность рабочего места, бессмысленная фраза. Как правило, цель рабочего места состоит в том, чтобы заработать деньги для его владельцев. Не существует никаких духовных рабочих мест. Духовность рабочего места – это своего рода культура рабочего места. Их определение: «Духовность рабочего места – это система организационных ценностей, проявляющихся в культуре [фирмы], которая способствует переживанию сотрудниками трансцендентного опыта в процессе работы, облегчая их чувство связи с другими людьми таким образом, чтобы обеспечить чувство полноты и радости».[141]

Таким образом, нет никакой рабочей духовности – во-первых, потому что нет трансцендентного опыта; во-вторых, потому что, даже если бы он был, не было бы такого опыта «в процессе работы». Даже христиане до сих пор не проповедовали и не практиковали подобных духовных упражнений. Иисус был противником труда, хотя современные христиане не обращают на это внимания. Истинно говорю вам, слуги, повинуйтесь господам вашим, да (св. Павел), но не ждите прозрений на работе. «Культура» означает много всего – слишком много, – но если она не имеет ничего общего с работой, она не может иметь никакого отношения к «организационной эффективности». Ни один из авторов антологии не сообщает о своём личном опыте трансцендентности или о своём собственном чувстве полноты и радости при работе над антологией.

По делам их узнаете их. Существуют определённые «связанные с духовностью трудовые практики, такие как распределение прибыли,[142] обеспечение занятости в виде поощрения расчётных рисков, более узкие различия в заработной плате и статусе, процессы эффективного участия в процессах принятия решений в организации и гарантии о правах [sic] отдельных работников, которые широко коррелируют с более высокими темпами роста производительности труда…»[143] Поступать хорошо, поступая хорошо.

Если эти практики повышают продуктивность, то они повышают продуктивность независимо от того, испытывает ли кто-нибудь трансцендентные переживания или нет. Все они относятся к числу реформ, ранее продвигавшихся перспективой «прогрессивного управления персоналом» (HR-менеджмент) в исследованиях производственных отношений,[144] в которых никогда не было ни слова о духовности рабочего места. Прогрессивная парадигма никогда не была принята большинством работодателей.[145] Ей нет места в современном мире труда с его более длительным рабочим днём, падением реальной заработной платы, утратой квалификаций, сокращением штатов, аутсорсингом и надвигающимся упразднением карьеры, в смысле постоянной, полной занятости с льготами. Проще повысить производительность труда с помощью новых технологий, за счёт интенсификации работы, а также за счёт увеличения продолжительности рабочего дня. Все эти писатели оторваны от реальности рабочего места и, вероятно, от реальности вообще. Слово «профсоюзы» не фигурирует в указателе к этому «Руководству». Духовность рабочего места – это финальная, вульгаризированная версия протестантской этики, засоренная бизнес-продвижением, мистицизмом нью-эйджа, 12-шаговым шарканьем и даже трансцендентальной медитацией.

Рабочие, возможно, и не приняли в целом трудовую этику, но её приняли леваки из рабочего движения – и они продолжают это делать.[146] Они были настоящей, хотя и скрытой мишенью гнева Поля Лафарга. Возвышение работы не было свойственно сталинистам и фашистам, хотя в этом аспекте они всё ещё могут оставаться непревзойдёнными. Бакунин провозгласил достоинство труда и постыдность жизни без труда:[147] «Труд – основа достоинства человека и его права. Ибо лишь свободным разумным трудом творит человек цивилизованный мир, сам, как творец, отвоёвывая у внешнего мира и у собственной животной природы своё человеческое естество и свое право».[148] Он был прав насчёт труда как творца цивилизации, но это было достигнуто рабским трудом.[149] Что касается анархистов Кропоткина и Малатесты – по словам Малатесты, они оба «с полным основанием превозносили нравоучительное влияние труда»[150] – что ещё больше подтверждает моё мнение о том, что критика морализма и критика работы тесно связаны, потому что морализм и работа тесно связаны. И то, и другое должно быть безоговорочно отвергнуто, ибо, если только одно из них будет отвергнуто безоговорочно, другое вернёт его обратно.

Часы работы непрерывно удлинялись с 1940 года (моя следующая тема ниже), но работа не становилась, в общем, более приятной – совсем наоборот. В работу как никогда легко поверить как в суровый факт, но труднее, чем когда-либо, поверить как в идеал. Трудовая этика, вероятно, сохранилась только в нескольких буржуазных анклавах, таких как адвокатские конторы и кабинеты начальников, где часы работы длиннее, чем где-либо ещё, но и зарплаты повыше. В ходе опроса, провёденного в 1950-х годах, почти 90% руководителей сообщили, что они продолжали бы работать, даже если бы имели независимый доход, поддерживающий их нынешний уровень жизни.[151] Некоторые из яппи 1980-х и 1990-х годов, которых карикатурно изображали за их самопожертвование, работали по 60, 80 и даже 100 часов.[152]

Без сомнения, всё это продолжается до сих пор. Как только ты ввязываешься в рабочий распорядок, а затем берёшь на себя всё больше и больше работы, за счёт остальной части своей жизни, в то же самое время, начиная зарабатывать много денег, ты должен убедить себя, что ты не тот саморазрушительный дурак, каким кажешься. Ты лучше других людей, которые по сравнению с тобой лентяи – тобой, гордым хипстером-стахановцем. Ты можешь позволить себе латте за 6 долларов в Старбаксе, и тебе понадобится много их, чтобы не спать долго. Это не этика, а навязчивая идея. Ты сошёл с ума.

Я уже рассказывал этот анекдот. Мой старый друг, Том Конлон, работал программистом в компании Майкрософт в её лучшие дни и рано ушёл на пенсию. Он сказал мне, что Билл Гейтс был либеральным боссом (а теперь он самый богатый человек в мире) – офисная шутка заключалась в том, что вы можете работать «в любые 60 часов, на ваше усмотрение». Некоторые клинические психологи признают трудоголика фактически наркоманом.[153] Что бы ни мотивировало работников всех уровней работать сегодня, это, вероятно, не какая-то трудовая этика. Скорее всего, это обычные потребности в пище, одежде, жилье и респектабельности, а также сила привычки, основательная неуверенность или же какая-то безумная одержимость. В Японии рабочие так часто дорабатываются до смерти – 60—70 часов в неделю, 10000 смертей в год, – что для этого даже есть слово: кароси.[154]

Часы работы

Я уже обсуждал здесь и в других местах[155] продолжительность работы в первобытных обществах. Работа в доиндустриальных обществах, хотя иногда и тяжёлая, не всегда была долгой, потому что у крестьян было много свободного времени, во всяком случае в умеренном климате. Как заметил Джон Стюарт Милль, обсуждая сельское хозяйство: «один и тот же человек может выполнять последовательно все сельскохозяйственные работы, причём в большинстве климатических районов у него ещё останется свободное время».[156] В средневековой Европе было, по одним подсчётам, 115 праздников и 52 воскресенья, которые были свободны от работы.[157] Для Франции периода ancien regime Поль Лафарг насчитал 52 воскресенья и 38 праздников.[158] Для сравнения, рабочее время современных американцев изменилось с плохого на худшее и, как я полагаю, для большинства людей во всём мире.

На ранних стадиях индустриализации продолжительность рабочего дня значительно возросла, а поскольку работа деградировала, то и рабочие тоже. Вот почему 8-часовой рабочий день был, пожалуй, самым важным вопросом в конце XIX века для промышленных рабочих. Это было то самое дело, за которое анархисты Хеймаркета в Чикаго поплатились своими жизнями.[159] Как я буду обсуждать позже, сокращение рабочего времени было самым важным требованием американских рабочих до конца 1930-х годов, как бы немыслимо это ни казалось сейчас.[160] С 1900 по 1920 год «рабочее время резко сократилось с чуть менее 60 часов до всего лишь 50. В 1920-е годы этот процесс замедлился, но снова ускорился, когда еженедельные часы упали ниже 35».[161] «С 1900 по 1940 год средняя рабочая неделя штатных сотрудников сокращалась примерно на 8 процентов за десятилетие».[162] В то время была введена в действие 40-часовая рабочая неделя, хотя она не распространялась на многих работников, которые нуждались в ней больше всего, например на сельскохозяйственных рабочих. Работники села не добились этого до сих пор.

Понятно, что во время Второй мировой войны рабочие часы увеличились, потому что миллионы мужчин были призваны в армию (например, мой отец). В то же время промышленное производство должно было быть значительно увеличено, потому что США стали Арсеналом Демократии, поставляя военную технику не только своим военным, но и нашим союзникам. Некоторые из них – например, Советский Союз и Китай – оказались демократиями несколько недоразвитыми. Женщины – вероятно, вдохновлённые культовой «клепальщицей Роузи» – или, возможно, необходимостью зарабатывать на жизнь без работающего мужа, заменили мужчин, и, что примечательно, оказалось: женщины могут делать всё, что могут делать мужчины. Профсоюзы взяли на себя «обязательство не бастовать» в обмен на высокую заработную плату, включая более высокую сверхурочную заработную плату, хотя некоторые рабочие восстали против этого обязательства с помощью «диких» забастовок[163] («дикие» забастовки – это те, что не санкционированы профсоюзом).

При распределительной системе снабжения не на что было тратить весь этот возросший доход – например, с 1942 по 1945 год частные автомобили не производились. Точно так же американским солдатам не на что было тратить накопленное жалованье, кроме английских девушек, которые обходились дёшево. Таковы причины, по которым после войны произошло массовое увеличение потребительских расходов, положившее начало обществу потребления, которое мы имеем до сих пор. Многие рабочие процветали. Почти все профсоюзы настаивали на повышении заработной платы и дополнительных льготах, а не на сокращении рабочего дня. Об этом я ещё расскажу позже.

Здесь меня интересует то, что произошло с рабочими часами после Второй мировой войны. Сначала рабочая неделя стабилизировалась на уровне 40 часов.[164] По мнению всех теоретиков производительности труда, тогда она должна была бы постоянно снижаться. Согласно всем свидетельствам она постоянно росла. На самом деле он росла с 1940 года – временно, из-за войны, – но затем всегда. Она выросла на целый месяц: на 163 часа, в 1980-е и 1990-е гг. Это связано как с более длинными рабочими днями, так и с большим количеством недель работы.[165] Рабочие часы всё ещё продолжают увеличиваться. Однако в 1961 году и позже учёные мужи по-прежнему твердили: «Перспектива – это больше досуга и меньше работы в будущем».[166]

Я уже говорил о рабочем времени наёмных рабочих. Они не единственные работники. Есть также домохозяйки. Поскольку большинство домохозяек в настоящее время также являются наёмными работницами, есть тенденция пренебрегать работой по дому, как будто это остаточная часть труда. Либеральные феминистки считают, что массовая пролетаризация женщин с 1970-х годов является прогрессивным развитием для женщин. Как же они ошибаются! Эти либеральные феминистки, как я заметил, сами не являются пролетарками. Некоторые из них, как я подозреваю, вовсе не домохозяйки. Наёмная работа не заменила для женщин работу по дому. Она лишь добавила бремя наёмной работы для большинства женщин к бремени домашней работы. Некоторые из мужей, возможно, делают немного больше домашней работы, но работающие жёны, безусловно, выполняют намного больше наёмной работы. Они работают дольше, чем когда-либо. Это не та тема, которой уделялось достаточно внимания.

Однако в первой половине XX века было проведено несколько исследований. Одно из них, сравнивая работу по дому для городских домохозяек в 1930 и 1947 годах, обнаружило, что рабочая неделя увеличилась с уже чрезвычайно высоких 63,2 до 78,5 часов в небольших городах и до 80,5 часов в больших городах. Другое исследование сельских домохозяек в домах, где ещё не было электричества, показало, что эти домохозяйки «тратили только [!] на 2 процента больше времени на домашние дела, чем женщины, чьи дома были электрифицированы и у которых было много трудосберегающих устройств».[167] Другие исследования показали, что домохозяйки в сельских общинах работали 62 часа в 1929 году и 61 час в 1964 году. Ещё одно исследование, посвящённое городским районам: в 1929 году, 51 час. В 1945 году в малых городах – 78 часов, в больших – 81 час.[168]

Не имеет значения, что эти исследования расходятся в своих деталях, или что их методологии могут быть ошибочны по возвышенным стандартам исследований XXI века. Я пытаюсь набросать общую картину. Ясный вывод состоит в том, что часы домашней работы уже давно превышают часы наёмного труда, часто намного. А теперь ещё хуже: «домохозяйки прекрасно понимают, что сколько бы муж ни разделял с ними домашнюю работу, ответственность за её выполнение остаётся за ними».[169]

В 1965 году исследование показало, что средняя американская женщина тратила 4 часа в день на домашнюю работу (28 часов в неделю) и 3 ½ часа в день на наёмную работу (26 ½ часов в неделю) в общей сложности 54 ½ часа в неделю.[170] Кроме всего прочего, у матери семейства было больше работы, потому что ей больше не помогали горничные, прачки и посудомойки.[171] Она никогда не получала большой помощи от отца семейства, который тоже работал подолгу. После утомительного, тошного и унизительного дня он с нетерпением ждал, когда жена встретит его у входной двери, виляя хвостом и держа в зубах газету.[172] Вскоре после этого женщины вышли из дома, чтобы заняться наёмной работой. Но домашняя работа всё ещё ждала их, когда они возвращались домой: «35-часовая рабочая неделя (домашняя работа), добавленная к 40-часовой рабочей неделе (оплачиваемая работа), составляет рабочую неделю, с которой не могут сравниться даже потогонные предприятия».[173] Благодаря капитализму, с небольшим распространением феминизма, современная женщина наслаждается худшим из обоих миров. Но зато ей позволено голосовать.

Сокращение рабочего времени

Здесь я хотел бы рассказать историю, которая не была мне хорошо известна в 1985 году или позже в течение многих лет. В XIX веке сокращение рабочего времени было главным вопросом для профсоюзов.[174] Вот в чём была суть Хеймаркета: рабочие во главе с анархистами требовали 8-часового рабочего дня. Это было не просто требование сократить рабочий день, что вылилось бы в требование снизить оплату труда. Это означало сокращение рабочего дня, дабы рабочие работали меньше, но получали ту же или более высокую заработную плату, чем когда они работали больше. Это понималось как требование заработной платы. И, как уже отмечалось, рабочие часы действительно пошли на убыль.

Во время Великой Депрессии 1930-х годов сокращение рабочего времени стало ещё более насущным требованием рабочих, причём профсоюзы требовали как 5-дневной рабочей недели (которой многие из них добились), так и 30-часовой рабочей недели (которой они не добились).[175] Не нужно быть сумасшедшим утопистом, чтобы увидеть нечто иррациональное, если не сказать аморальное, в ситуации, когда одни работают много часов, а десятки миллионов других остаются без работы. (Любопытно, что именно так обстоят дела сейчас.) Даже некоторые политики, журналисты и преподаватели колледжей считали, что что-то не так. Было очевидно, что необходимо делиться богатством и работой. В 1933 году, когда Франклин Д. Рузвельт был избран президентом, считалось, что более короткая рабочая неделя вот-вот будет узаконена.[176]

Однако президент решил иначе. Потратив некоторое время на обсуждение этого вопроса, он вскоре высказался за другое решение экономического кризиса. Ответ был таков: не меньше часов работы, а больше рабочих мест и больше работы.[177] С той поры это стало общепринятой догмой. Во время его президентства была введена 40-часовая рабочая неделя, а также (очень низкая) государственная минимальная заработная плата. А также социальное обеспечение (пенсия по старости) – которое явилось другим критерием сокращения рабочего времени.[178] Профсоюзы продолжали настаивать на сокращении рабочих часов, но в конце концов подчинились.[179]

Один из парадоксов здесь – в дополнение к тому, что Рузвельт был избран, и неоднократно переизбирался, с сильной поддержкой рабочих – заключается в его политике, которая не сильно сократила рабочее время, и также не сильно уменьшила безработицу. Другое дело, что 40-часовая рабочая неделя стала напрасной в то время, когда средняя рабочая неделя составляла менее 35 часов. Даже законодательно установленная 35-часовая рабочая неделя могла бы что-то значить. После Второй мировой войны продолжительность рабочей недели стабилизировалась на уровне 40 часов.[180] 35-часовая рабочая неделя значила бы очень много сейчас, когда 40-часовая неделя превратилась в фарс. По оценкам двух экономистов, «при лучших условиях сокращение рабочей недели с 40 до 35 часов привело бы к повышению, по крайней мере, на 14% почасовой оплаты труда, если бы работникам надо было поддерживать уровень своего дохода».[181]

Поражение лейбористов на законодательном уровне не должно было стать концом дела. Ещё одна из мер Рузвельта – Национальный Закон о трудовых отношениях 1935 года – легализовал и приручил профсоюзы. Закон легализовал организацию профсоюзов на рабочем месте, ведение коллективных переговоров и право на забастовку. Лейбористы могли бы возобновить борьбу за сокращение рабочего времени в коллективных переговорах с конкретными работодателями. Но профсоюзы никогда этим не занимались, по крайней мере серьёзно. Здесь я кратко опишу пример одного важного профсоюза, рядовые члены которого, но не его руководство, продолжали вести честную борьбу. Но проиграли.

После Второй мировой войны, продолжая в 1950-е и 1960-е годы, по крайней мере в одной ячейке крупного Объединённого профсоюза рабочих автомобильной промышленности – 600-й ячейке на заводе Руж в Детройте – рядовые сотрудники поддерживали постоянное давление на руководство, требуя сокращения рабочего времени в коллективном трудовом договоре.[182] Это долгая и грязная история о том, как боссы профсоюза – прежде всего Уолтер Рейтер, которого левые считают святым, – обманули рядовых членов. Они притворялись, что выставляют требование более короткого рабочего дня на стол переговоров, только для того, чтобы каждый раз сначала выторговывать его, а тем временем делали всё возможное, чтобы уменьшить настрой на сокращение часов среди рабочих. В 1958 году на переговорах по контракту с Фордом Объединённый профсоюз даже не удосужился сделать запрос на сокращение рабочего дня.[183]

Уолтер Рейтер, номинально социалист, согласился с Рузвельтом в том, что американским рабочим нужно не сокращение рабочих часов, а больше работы. На протяжении всей своей профсоюзной диктатуры, хотя он иногда лгал об этом, он последовательно выступал против требований сократить часы работы.[184] Как обеспечить стабильную загруженность работой, причём в большом количестве? Так же, как это делал Рузвельт: военным производством. Рейтер был сторонником холодной войны, антикоммунистским, милитаристским либералом, во многом похожим на многих современных либералов, таких как Барак Обама и Хиллари Клинтон, только теперь угроза якобы исходит от исламизма, а не от коммунизма. Военная экономика, начавшаяся во время Второй мировой войны, продолжается и по сей день, хотя военного производства было недостаточно, чтобы предотвратить массовые увольнения профсоюзных фабричных рабочих. Их рабочие места были упразднены или экспортированы.

Переговоры между рабочими и администрацией больше не касаются того, сколько ещё денег и выгод должен получить работник от значительно возросшей производительности и значительно возросшей прибыли. Теперь переговоры идут о том, каких трудов это потребует. Когда профсоюзы отказались от требования сократить рабочее время, это стало началом конца для профсоюзов.[185] Это была не единственная причина их упадка, но сомнения в упадке нет никакого. В 1953 году 35% рабочих были объединены в профсоюзы. В 1975 году это были уже 25%. К 2009 году уже было менее 12% – и только 7% рабочих, занятых в частном бизнесе.[186] Вероятно, большинство профсоюзных работников теперь являются государственными служащими, которым запрещено бастовать. Национальный Закон о трудовых отношениях к ним не применяется. В моём детстве (в районе Детройта) забастовки были обычной новостью, о которой время от времени сообщали в средствах массовой информации, без каких-либо намёков на то, что в забастовках есть что-то необычное. Сейчас они редки. Учитывая фрагментацию труда на случайную работу (см. ниже), немыслимо, чтобы профсоюзы когда-нибудь снова что-нибудь сделали для рабочего класса. Вот вам и синдикализм.

Я не особенно сожалею об этом. Все профсоюзы олигархические.[187] Все профсоюзы контрреволюционны. Все профсоюзы сотрудничали с администрацией и полицией для подавления несанкционированных «диких» забастовок, как это было в 1970-е годы, когда профсоюзы ещё имели некоторую власть.[188] Мы никогда не упраздним работу без какой-нибудь революции. Профсоюзы, если они ещё существуют, не будут иметь к этому никакого отношения. Всё, что выводит бизнес из дела, выводит из дела и профсоюзы. Профсоюзы – это, по сути, бизнес. Они гораздо больше похожи на страховые компании, чем на общественные движения.[189]

Сокращение рабочего времени как политический вопрос, или даже трудовой вопрос, давно неактуально. И всё же удивительно, как долго призрак сокращения рабочих часов преследовал властную элиту. Президент Кеннеди, либерал, в 1963 году отказался от 35-часовой рабочей недели. В 1964 году его преемник Линдон Джонсон, другой либерал, также отверг его в ежегодном послании Президента США Конгрессу.[190] И никто тогда даже не выступал за сокращение рабочего времени! Насколько мне известно, с тех пор ни один американский политик никогда не упоминал об этом вопросе. Сокращение рабочего времени – это слон в мастерской и в каюте.

Теперь же сокращение рабочего времени – это не есть упразднение работы. Это не утопия.[191] Но если и есть такая вещь, как радикальная реформа, то сокращение рабочего дня – это радикальная реформа. Аристотель был прав: трудовая жизнь не оставляет времени для лучшей деятельности. Она также не культивирует способности к лучшей деятельности, она подавляет их. Адам Смит тоже это знал. Уильям Годвин добавил: «Бедные остаются невежественными за отсутствием досуга».[192] Мы знаем, что даже в условиях индустриального капитализма возможно ещё большее сокращение рабочего времени, потому что раньше оно было намного короче. К сожалению, я понятия не имею, как осуществить эту радикальную реформу.

И насколько долгим является то, что считается слишком долгим? Большинство писателей-утопистов со времён Платона (которому было всё равно как долго работают рабы и ремесленники[193]) включало в свои планы сокращение рабочего времени. Для Томаса Мора (1516), который действительно был первым подлинным утопистом: 6 часов.[194] Более поздние утопии часто обещают 4 часа.[195] Так же поступили несколько анархистов и социалистов-утопистов. Уильям Годвин в 1793 году считал, что достаточно получаса в день равного физического труда.[196] Для Этьена Кабе (1840): 7 часов летом, 6 часов зимой.[197] Для Генри Олерича и Хоакина Миллера (оба в 1893 году): обычно 2 часа.[198] Для Уильяма Дина Хоуэллса (1894): 3 часа в день «обязательных работ»: хорошему утопическому гражданину дальнейший «добровольный труд, которому он мог, по желанию, уделять много времени, а мог и мало, не приносил ему большего количества предметов первой необходимости, а лишь почёт и признательность».[199] Анархо-коммунист Александр Беркман обещал 3 часа.[200] Для Олдоса Хаксли: 2 часа в день для профессоров и правительственных чиновников: но они также немного «работают мускулами» в свободное время, потому что сидячий образ жизни нездоров.[201] Это тоже стандартная утопическая тема. Для Б. Ф. Скиннера во «Втором Уолдене» (1948): 4 часа в день.[202] Для «Экотопии» Эрнеста Калланбаха (1975): 20 часов в неделю.[203] Другие не дают статистики, но они обещают сокращение рабочего времени – почти все это делают, от философа-герметициста Иоганна Валентина Андреэ в 1619 году[204] до демагога Хьюи Лонга в 1935-м.[205]

В анархистской утопии Урсулы Ле Гуин 1974 года «Обделённые» – «двусмысленной утопии», согласно её подзаголовку, – люди работают по 5—7 часов в день, с 2—4 выходными каждые 10 дней.[206] Ле Гуин не обещала достать звёзд с неба – хотя её общество находится на Луне – скорее, она описывала анархическое общество, подверженное суровым условиям окружающей среды. Но они не жёстче, чем в пустыне Калахари, где бушмены – на самом деле, а не в фантастическом романе – работали по четыре часа в день. Ле Гуин могла бы это знать, потому что предварительные выводы Ричарда Боршей Ли о бушменах были опубликованы в 1968 году в антологии «Человек-охотник». «Общество первоначального изобилия» Маршалла Салинза появилось в «Le Monde» в 1968 году, а в 1972 году – в «Экономике каменного века». По иронии судьбы (я полагаю), отцом Ле Гуин был знаменитый антрополог Альфред Луис Крёбер. Калифорнийские индейцы, область его наибольшей компетенции, были праздными охотниками-собирателями. Мы ищем привкуса экзотики в романе, базирующемся на антропологических исследованиях. Но эта книга, как говорит Майкл Муркок, «скучная и журналистская».[207] По словам Лестера дель Рея, концовка «плохо скользит».[208] Я бы сказал, что у книги нет конца. Она просто заканчивается.

Мало что указывает на то, что Ле Гуин была хорошо знакома с анархистской или утопической литературой. Вопреки легенде, Ле Гуин не являлась анархисткой. Если да, то где она была в политическом смысле в течение последних 45 лет своей жизни? Писала рассказы и зарабатывала деньги. Вот она написала предисловие к новому сборнику старых эссе Мюррея Букчина.[209] (Издательство Verso, однако, рекламировало их как «новые эссе», словно Букчин не был к тому времени мёртвым как Боб Марли уже 9 лет.) Ле Гуин действительно отождествляла себя с левыми, выдавая архаизм своей идеологии. Она называла Букчина «истинным сыном просвещения» – да, таковыми были Робеспьер, Наполеон[210] и маркиз де Сад.[211] Она приветствовалась (издательством Verso) за её «страстное одобрение писателя и политического теоретика Мюррея Букчина». Она знала, что Букчин «отошёл от анархизма». Если ей это было известно, то она знала, что предполагаемый анархизм Букчина подвергался жестокой критике, и не только с моей стороны, за много лет до его публичного отречения.[212] Его «социальная экология» (фраза, которую он украл[213]) ещё раньше вызвала резкую критику.[214]

«Нетерпеливые читатели-идеалисты, – снисходительно говорила она, – могут счесть его до неловкости трезвомыслящим». Не у всех хватит духу читать Мюррея Букчина! – который скромно хвастался «мускулистостью мысли», которую он безуспешно пытался передать слабым, изнеженным, вежливым, слабоумным, ничего не понимающим зелёным партийцам.[215] Я нахожу его до неловкости глупым. Нетерпеливые читатели-идеалисты, привыкшие читать Ле Гуин, все романы которой являются фантастикой или мягко сказать научной фантастикой, могут найти даже Букчина непростым чтением. У поклонников Гарри Поттера тоже могут возникнуть проблемы. Сама Ле Гуин говорила, что наука в научной фантастике в основном находится на уровне шестого класса.[216] Букчин не был трезвомыслящим – он был упёртым и недалёким. Он был бахвальщиком. Если бы он был трезвым парнем, он бы опроверг «Анархию после левачества», но, поскольку он не был трезвомыслящим – и потому что у него не хватило духу[217] – он этого не сделал.

И вот Ле Гуин утверждала, что «пост-дефицитный анархизм» Букчина вдохновил «Обделённых». Это смешно, поскольку её «двусмысленная утопия», планета Анаррес – это дефицитный анархизм, а не пост-дефицитный, и даже такой анархизм скомпрометирован. Если Букчин вдохновлял Ле Гуин, то её вдохновение было основано на недоразумении. Судя по её высказываниям, она скрывала свой долг перед Букчином (и, несомненно, скрывала его от самого Букчина) до тех пор, пока не получила литературные премии «Хьюго» и «Небьюла», подобно тому, как Ноам Хомский скрывал свой анархизм в течение многих лет, пока анархизм не стал несколько модным – или, по крайней мере, слишком важным, чтобы игнорировать – для его левацкой фан-базы.[218]

Технология

Конечно, всё это время я разбирался с технологией. Потому что нельзя обсуждать работу, не обсуждая технологию. Первое обсуждение работы и технологии находим у Аристотеля: «если бы ткацкие челноки сами ткали, а плектры сами играли на кифаре, тогда и зодчие не нуждались бы работниках, а господам не нужны были бы рабы».[219] Вообще-то челнок плетёт и сейчас, а если гитары и не играют сами по себе, то само по себе играет пианино, а также драм-машины. Аристотель намеревался высмеять идею о том, что культурное общество может обойтись без наёмного труда и рабства. Мы всё ещё «хотим» (то есть нуждаемся) слуг и рабов. Официальная точка зрения с тех пор с ним не расходилось.

Я согласен с Аристотелем, что технология никогда не заменит наёмного труда и рабства. Я не согласен с ним и с официальной точкой зрения, что работа никогда не может быть упразднена. Это не просто технологическая проблема. Это даже не является главным образом технологической проблемой. В 1985 году я писал, что я «агностик» – но скептически настроенный – в отношении возможной роли технологии в упразднении работы. Если тогда я был агностиком, то теперь я атеист. За последние 35 лет я не узнал о технологии ничего такого, чтобы предположить, что она может внести свой вклад в упразднение работы. Некоторые утопии основаны на полном отказе от машинной технологии.[220]

Я признаю, что это кажется просто здравым смыслом – что может существовать настоящая трудосберегающая технология. По крайней мере, со времён Томаса Мора появлялись гипотезы, которым предавались такие разные писатели, как Томазо Кампанелла, Уильям Годвин, Карл Маркс, Поль Лафарг, Уильям Моррис, Герберт Уэллс, Бертран Рассел, Хьюи Лонг, Б. Ф. Скиннер и Эрнест Калланбах. Так, Маркс указывал на «экономический парадокс, что самое мощное средство для сокращения рабочего времени превращается в вернейшее средство для того, чтобы всё время жизни рабочего и его семьи обратить в рабочее время, находящееся в распоряжении капитала для увеличения его стоимости».[221] Хотя технология продвинулась дальше самых смелых мечтаний утопистов, «качество жизни едва ли улучшилось настолько, чтобы его можно было назвать утопическим».[222] Что не так на этой картине?[223]

Технология не изобретает сама себя, не появляется из ниоткуда, не появляется из подвалов и гаражей одарённых, эксцентричных лудильщиков, таких как Руб Голдберг, Стив Джобс или Винт Разболтайло.[224] Даже Фрэнсис Бэкон, первый энтузиаст технологии, понимал это. Он призвал к созданию крупных научно-исследовательских лабораторий, контролируемых государством.[225] Теперь у нас есть несколько таких. Единственный способ понять, откуда берутся технологии – взглянуть на историю. Греки сделали открытия в математике, а иногда и в науке, но их технология оставалась почти неолитической. Когда у вас есть слуги и рабы, чтобы выполнять работу, как и в Древнем Китае, нет причин изобретать трудосберегающие технологии. На самом деле, было бы плохой идеей, чтобы подневольные работники наслаждались большим количеством досуга. Как говориться, дьявол всегда находит работу для праздных рук. Вместо этого технология использовалась для изобретения игрушек, таких как петарды в Китае, или автоматические устройства, которые развлекали праздные классы во Франции XVIII века.

Место для старта – промышленная революция XVIII века. Европа к тому времени уже была знакома с техническим прогрессом. Отвальный плуг и ошейник для лошади были изобретены в раннем Средневековье, а стремя было заимствовано с Ближнего Востока. Это был более высокий технический прогресс, чем у греков и римлян за предыдущую тысячу лет, несмотря на всю их хвалёную высокую культуру.[226] Позже монах изобрёл очки, голландцы изобрели ветряные мельницы, Галилей изобрёл телескоп, были изобретены часы (прискорбное усовершенствование[227]) и так далее. Европейцы развили корабли и навигацию, а также оружие, с помощью которых они могли бродить по миру и грабить его.[228] Были также достигнуты важные улучшения в сельском хозяйстве, такие как трёхпольный севооборот. Но промышленная революция, опираясь на эти достижения, изменила всё – в том числе и работу.

Согласно официальной версии, технический прогресс в текстильном производстве в Великобритании положил начало промышленной революции. Официальная история вводит в заблуждение относительно того, почему это произошло. Эти технологии значительно увеличили производительность и прибыль. Это единственное, что всегда делает технический прогресс. В Англии уже существовала процветающая экспортная промышленность по производству шерстяных и хлопчатобумажных товаров, но они не производились на фабриках. При «кустарном» производстве торговцы снабжали сырьём сельских рабочих, которые работали на дому. Для них это было выгодно.

Однако рабочие, которые не были наёмными работниками, как рабочая сила не были полностью удовлетворительными. Они соглашались на работу, когда им нужны были деньги, и отказывались от неё, когда не нуждались. Они работали без присмотра. Они работали когда и до тех пор пока им это нравилось. Но новая механизированная прядильная (а позднее и ткацкая) технология сделала возможным – а для фабрикантов предпочтительным и выгодным – принудить рабочих к работе на фабриках, где они, подчиняясь дисциплине и надзору, работали гораздо дольше, чем когда-либо прежде. Однако рабочие сопротивлялись, что было хорошо задокументировано Э. П. Томпсоном и другими историками. Они сопротивлялись индивидуально и коллективно. Они заметили, что эти пагубные нововведения не происходили бы с ними, если бы не новые машины, которых они иногда уничтожали (в какой-то момент некоторых из этих непокорных рабочих называли луддитами). Многие из них стали классово сознательными.[229] Социалистическое, коммунистическое и анархическое движение возникнет из этой истории в Британии и в других странах.

Технология, особенно если она навязана сверху, не освобождает рабочих от работы. Томпсон, писавший об Англии, показал это. Герберт Гутман, писавший об Америке, тоже показал это. Безусловно, технологический прогресс не приносит большинству рабочих большего удовлетворения от работы и не сокращает рабочее время. Олдос Хаксли жаловался, что изобретатели и техники уделяют больше внимания оснащению крупных концернов дорогостоящим оборудованием массового производства, чем «обеспечению отдельных лиц или кооперативных групп дешёвыми и простыми, но эффективными средствами производства для их собственного существования и для нужд местного рынка».[230] Изобретатели и техники обращают внимание на то, за что им платят. Я не слышал ни о какой корпорации или правительственном учреждении или безналоговом фонде, которые бы очень много платили изобретателям и техникам за то, чтобы они изобретали технологии, расширяющие права и возможности, децентрализующие, «малое-прекрасные»,[231] среднегабаритные, целесообразные или удобные для использования. Билл Гейтс и Джордж Сорос не руководили своей либеральной филантропией таким образом.

Я никогда не отрицал, что главной целью развития технологий является повышение производительности и, следовательно, прибыли. Но существует несколько способов увеличить прибыль, и увеличение прибыли не всегда является единственной целью бизнеса. Индустриализация развивалась из ремесленного производства и вскоре вступила в противоречие с ценностями и практикой ремесленников, которые привыкли сами контролировать свою работу и выполнять её по собственному графику. В своё время ремесленники контролировали производство.[232] Даже в период ранней индустриализации некоторые производственные процессы заключали в себе очаги ремесленной практики или зависели от готовой продукции, произведённой в ремесленных мастерских.

Например, в 1860-е и 1870-е гг. Standard Oil Company требовалось много бочек, которые первоначально приходилось покупать на открытом рынке у многих независимых кооперативов. Изготовление бочек было искусным ремеслом; они изготавливались вручную, а некоторые бондари состояли в Международном союзе бондарей (основанном в 1870 году). Джон Д. Рокфеллер – когда он не прививал, словно учитель воскресной школы, трудовую этику – сочетанием методов, начиная от перекупки бондарен и внедрения бочарного оборудования, до призыва полиции к прекращению забастовок, уничтожил бондарство как квалифицированное ремесло и уничтожил профсоюз. У него имелись некоторые причины для недовольства бочками ручной работы, потому что огромный новый спрос на них (большая часть была произведена Standard Oil) привёл к поспешному, ускоренному производству бочек, которые порой были дефектными. Но это было ещё не всё. Рабочие-бондари, люди «упрямые и беззаботные», в сущности, наслаждались четырёхдневной рабочей неделей, потому что в день получки (в субботу) они мало работали. Пивоваренные повозки, с контейнерами, которых называли «гусиные яйца», приезжали продавать пиво. Мужчины пили его, пока оно не кончалось, и пока им не заплатили, а затем отправлялись на вечер в город.[233] По понедельникам они не работали.

Как выразился Прудон, «машина, или мастерская, после того, как она унизила рабочего, дав ему мастера, завершает его дегенерацию, понижая его с ранга ремесленника до ранга неквалифицированного рабочего». Он добавил: «Нужно быть экономистом, чтобы не ожидать таких вещей».[234] Прогресс механизации «очень далёк от того, чтобы освободить человечество, обеспечить его досуг и сделать производство всего безвозмездным, эти вещи не имели бы никакого другого эффекта, кроме как умножить труд, вызвать рост населения, сделать цепи крепостничества тяжелее, сделать жизнь всё более и более дорогой, и углубить пропасть, отделяющую класс, который повелевает и наслаждается, от класса, который повинуется и страдает».[235]

Гарри Браверман является наиболее известным сторонником тезиса о том, что промышленные технологии были изобретены и разработаны с целью усиления контроля работодателей над рабочими.[236] Этот аргумент был продолжен, с дополнительными доказательствами и далее в ХХ веке, Ричардом Эдвардсом.[237] Насколько я могу судить, тезис Бравермана никогда не подвергался серьёзному сомнению за последние 40 лет.[238] Я нашёл ученого, который утверждает, что мнение Бравермана об этом разрушительном воздействии на рабочих отрицает их «свободу воли» и сводит их к автоматам.[239] Я не нахожу этого у Бравермана. Будучи марксистом и бывшим профсоюзным активистом, он, вероятно, имел некоторый непосредственный опыт классовой борьбы, в то время как его критик, цеплявшийся за свою должность профессор марксистского колледжа, вероятно, такого опыта не имел. Свобода воли не имеет отношения к его утверждениям. То, о чём говорил Браверман, случилось, произошло на самом деле.

Левые историки приложили большие усилия, с некоторым успехом, чтобы выявить «свободу воли» в сопротивлении рабов рабству на довоенном юге. Тем не менее, рабов освободила не их собственная свобода воли, а Армия Союза. Ни одна армия не освободила армию труда от наёмного рабства. Конечно, рабочие сопротивлялись. Но они потерпели поражение. Они терпят поражение и сейчас. Мне надоело чтить недостижимые цели, как это делают анархисты и примитивисты. Я хочу, чтобы на этот раз мы победили. Если это не приводит к достижению цели, свобода воли или её иллюзия только порождает ложные надежды.

Пример, подтверждающий тезис Бравермана, о котором (как и о книге Бравермана) я упоминал ещё в «Упразднении работы», принадлежит Кэтрин Стоун. Её аргумент состоит в том, что новая технология была введена в сталелитейной промышленности (1890—1920) для того, чтобы отобрать контроль над производственным процессом у рабочих. Она первая

описывает систему труда в сталелитейной промышленности в XIX веке, в которой квалифицированные рабочие контролировали производственный процесс и изготавливали сталь, используя капитал работодателей. Эта система вступила в противоречие с потребностью работодателей расширять производство, не отдавая работникам существенной доли выручки. Поэтому они стремились сломить власть рабочих над производством и всеми институтами, входившими в него, – профсоюзом квалифицированных рабочих, контрактной системой, скользящей шкалой заработной платы и системой ученичества и подмастерьев. Они добились успеха, и власть, которую они завоевали, была властью внедрять трудосберегающие технологии [курсив мой]. Контролировать производственный процесс и стать единственным бенефициаром инноваций.[240]

Одна из самых, на мой взгляд, удивительных вещей в этой статье – это описание того, насколько ремесленным может быть даже производство стали. Вероятно, так может быть снова. Но промышленники резко снизили уровень этого производства. Как объяснил печально известный Фредерик Тейлор, изобретатель «тейлоризма», которым восхищался Ленин: «одно из самых первых требований к человеку, способному обращаться с чугуном как с обычным занятием, состоит в том, что он должен быть настолько глуп и настолько флегматичен, дабы более всего походить на вола, чем на кого-то другого».[241] Сталелитейщики, хотя они и пережили некоторое оживление в эпоху профсоюзов, в конечном счёте стали жертвами технологических инноваций после того, как потеряли контроль над ними и отказались от любых притязаний на них. В 1960 году в американской сталелитейной промышленности насчитывалось 600,000 рабочих по производству и техническому обслуживанию. В 1992 году их было менее 200,000.[242]

Я хотел бы сделать ещё одно замечание. Авторитарный социальный контроль на рабочем месте, как и авторитарный контроль в школе, – это не просто то, что вы можете полностью сбросить с себя по окончании рабочего дня. Особенно если вы работаете дольше! Это оказывает побочное воздействие на всю оставшуюся жизнь.[243] Как я говорил ещё в 1985 году, если вы привыкаете к иерархии, это повлияет на все ваши социальные отношения, в которых будет меньше личной автономии и больше подчинения авторитету. Это связано с тем, что Аристотель и Адам Смит – и Фредерик Тейлор! – говорили нам о пагубном влиянии работы на человеческие способности и о том, как работа отнимает время, которое могло бы быть доступно для других занятий.

Аристотель считал, что человек физического труда не может быть хорошим гражданином. Это меня не слишком беспокоит, поскольку я сам не являюсь хорошим гражданином. Но демократическое государство, которое тесно сотрудничает с крупным бизнесом, к их взаимной выгоде, не хочет иметь хорошо информированных, вдумчивых граждан. Я хотел бы, чтобы граждане были настолько хорошо информированы и вдумчивы, что они разделились бы на братских личностей, отвергающих роль гражданина, отвергающих государство и отвергающих работу. Работа делает правящий класс богатым, конечно, и я не недооцениваю это измерение классового господства и несправедливости. Но работа делает ещё больше для правящей элиты. Никакого серьёзного сопротивления государству или капитализму нельзя ожидать от перегруженных работой, низкооплачиваемых, отупевших и одурманенных рабочих. Я уже говорил это раньше, в «Упразднении работы»: им нужно ваше время. Если они владеют вашим временем, они владеют вами. Подчеркну это: «Производство не сейчас, а всегда было в первую очередь средством контроля. Прибыль являлась лишь алиби для идеологии производства и стимулом для обучения новичков этой идеологии».[244]

Историк Рут Шварц Коуэн обсуждала два примера предполагаемой трудосберегающей технологии, которые являлись чем угодно, но не трудосберегающими технологиями. Один пример – плита. Другой – стиральная машина. И то, и другое было ошибочно принято за сокращение женского труда. Но они его не сократили.

В Америке XIX века приготовление пищи первоначально делалось на открытом очаге (по сути, в камине). В течение столетия большинство домашних хозяйств перешло на чугунную печь. Она была более эффективным и универсальным средством, но для женщин – будь то домохозяйки или прислуга – «печи означали больше работы, а не меньше».[245] В отличие от открытого очага, чугунная печь позволяла готовить разные блюда на одном и том же огне. Это привело к тому, что стали меньше готовить в одном горшке, что означало больше работы для матери семейства. Печь было труднее чистить, а чистить её приходилось часто, чтобы она не заржавела: ещё больше работы для женщины. Печь, однако, сэкономила немного труда – мужчинам, после того как дровяные печи уступили место угольным печам. Мужчинам больше не приходилось рубить и таскать дрова.[246] Уголь доставлялся к дверям дома.

Теперь стиральная машина. Все привыкли считать, что стиральная машина просто обязана была требовать меньше усилий, чем вынести грязную одежду вниз к ручью и тереть её о камни и так далее. Как это часто бывает, все ошибались. Как пишет Коуэн: «если стиральная машина и сделала домашнюю стирку проще, то она также повысила требования к чистоте, повысив её стандарты; на рубеже веков очень немногие фермеры могли позволить себе ежедневно менять нижнее бельё».[247] Раньше в семьях среднего класса домохозяйки вообще не стирали: это делали прачки (слуги), точно так же, как другие слуги мыли полы. Теперь мать семейства стирает бельё и пылесосит пол. Это главная причина, почему – я уже приводил доказательства – домохозяйки среднего класса в 1900—1940 гг. выполняли столько же домашней работы, сколько их матери.[248] В рабочих семьях не было ни слуг, ни средств экономии труда. Там женщина работала ещё усерднее.

Очарование технологией, ставшее теперь всеобщим, всегда было железной мечтой, лежащей в основе американской мечты: «Эта готовность принять обещание изобилия, эта вера в плоды машины типичны для американской мечты. В течение ста с лишним лет (а теперь уже гораздо больше) мы обманывали себя видениями утопии, которая была своего рода механическим раем, где товары, сходящие с конвейерных лент, всегда были больше, лучше и функциональнее».[249] Как далеко зашло это заблуждение, я сейчас расскажу.

Я тщетно искал техно-утопию нульработы, которая не была бы невольной самопародией. Вместо этого посмотрите на то, что я нашёл. Существует Экстропия, которая является частью более крупного «трансгуманистического» движения. В книге «Принципы Экстропии»[250] доктор философии Макс Мор, называющий себя ультра-рационалистом, обещает чудеса: нанотехнологии, генную инженерию, крионику, «неограниченную продолжительность жизни» и многое, многое другое. Он обещает – буквально – звёзды с неба: космическую колонизацию, и не только Солнечной системы, но в конечном счёте Галактики. Потребуется много времени, чтобы добраться до остальной части Галактики. Но люди, которые живут вечно, имеют, воистину, всё время в мире, «будь вечны наши жизни».[251] Как и все футурологи,[252] доктор Мор воображает, что тенденции всегда продолжаются, если они ему нравятся.[253] Одной из таких тенденций, по его словам, является «возрастающий уровень жизни». Нет никакого повышения уровня жизни, за исключением 1% населения. Его вера в неизбежный прогресс – единственное, что он разделяет с Марксом и Кропоткиным. Но они были лучше образованы.

Это просто низкопробная версия Сен-Симона, который писал: «Мы хотим лишь облегчить и осветить естественный ход вещей. Мы хотим, чтобы люди отныне делали сознательно, более непосредственно и более плодотворно то, что до сих пор они делали, так сказать, бессознательно, медленно, нерешительно и слишком неплодотворно».[254] Это то, о чём позже говорил Маркс, и взял он это у Сен-Симона. И все грандиозные экстропийские амбиции – это низкопробная версия Фрэнсиса Бэкона: «целью нашего общества является познание причин и скрытых сил всех вещей; и расширение власти человека над природою, покуда всё не станет для него возможным».[255] Среди «всего возможного», которое уже было изобретено в воображаемом Бэконом Храме Соломона, был напалм.[256] Уже существуют некоторые вещи, которых лучше было бы не осуществлять.

Таких слов, как «работа» и «труд», в «Принципах Экстропии» нет. Доктор Максимум-Всех-Возможностей Чем-Больше-Тем-Лучше намекает – призывая к «договорам, а не борьбе», к «торговле», – что все эти чудеса будут осуществлены капитализмом, о котором он явно ничего не знает. Я думаю, будет справедливым сказать, что ни один из фактов в этой книге – фактов, которые были в свободном доступе в течение многих лет – не известен ему, и что ни одна из мыслей, выраженных здесь, никогда не приходила ему в голову. Он, должно быть, совершенно не осведомлён о продолжительности рабочего дня, более низкой заработной плате, более высокой стоимости жизни, сокращении большого количества работы, структурной безработице, случайной работе и огромном росте неравенства доходов и богатства. Однако он не совсем не осведомлён об экономике, поскольку утверждает: «дальнейшее улучшение будет включать экономический рост». Каким-то образом, доктор Мор знает всё о будущем, но ничего не знает о настоящем. В Томасе Море и то больше полезного социального мышления, чем в Максе Море.

То, что стоит за или под излияниями Безумного Макса – это его позитивистская, айнрэндовская преданность «объективной реальности», в которой А=А, которую отвергают Фридрих Ницше, квантовая физика, вдумчивые учёные и все философы науки.[257] Даже историки знают, что это не так.[258] Знаю и я: «Наука – это общественная практика с характерными методами, а не накопление формально сертифицированных „фактов“. Не существует голых, внеконтекстуальных фактов. Факты всегда соотносятся с контекстом. Научные факты соотносятся с теорией или парадигмой (то есть с формализованным контекстом)».[259] Любой настоящий учёный понимает это – например, Стивен Хокинг.[260] Эпистемология доктора Мора устарела более чем на столетие. Трудно поверить уверенным пророчествам о будущем, якобы основанным на науке и технике, от кого-то, кто не является учёным, кто не понимает философии науки и кто, по-видимому, не имеет ни подготовки, ни практического опыта работы с технологией. Это научная фантастика (по крайней мере, 60 летней давности) минус наука и минус изящность.

Хорошо, но если Экстропия должна быть отвергнута за свой капитализм, почему же не коммунистическая полная автоматизация? Почему не «полностью автоматизированный лакшери-коммунизм»? Таков лозунг Аарона Бастани из Novara Media, которая, по всей видимости, выпускает в Британии теле-и радиопередачи на заслуживающие внимания темы.[261] «В капитализме существует тенденция автоматизировать труд, превращать вещи, ранее сделанные людьми, в автоматические функции», – объясняет он. «Признавая это, тогда единственным утопическим требованием может быть более полная автоматизация всего и общая собственность на то, что автоматизировано». Он продолжает: «спрос будет заключаться в 10-или 12-часовой рабочей неделе, гарантированной социальной заработной плате, всеобщем гарантированном жилье, образовании, здравоохранении и так далее. Может быть, какая-то работа всё ещё будет выполняться людьми, например контроль качества, но она будет минимальной».[262] Как насмехался Прудон: «Что это за система, которая заставляет делового человека с восторгом думать, что общество скоро сможет обойтись без людей! Техника освободила капитал от гнёта работы!»[263]

Это старый образ страны Лентяев: общество потребителей без производителей. И до сих пор мы имеем дело с тем, что «каждые полвека, начиная со времени промышленной революции, у нас появляются мудрецы, предсказывающие появление большего количества свободного времени. Одна из вещей, которая заставляет нас быть осторожными в принятии сияющих пророчеств о будущем свободного времени, заключается в том, что до сих пор все они были неправы».[264] Мы знаем, каковы тенденции на самом деле: темпы технического прогресса и производительность труда, вероятно, будут продолжать расти. Но эти тенденции, которые усиливались в течение длительного времени, не привели к сокращению рабочего времени. Одновременно наблюдается тенденция к его увеличению. Упразднение некоторых рабочих мест – это не то же самое, что упразднение работы. Когда некоторые рабочие места упраздняются, многие рабочие оказываются в состоянии временной или постоянной безработицы, в то время как большинство оставшихся рабочих мест ухудшаются. «Поэтому, – объясняет Карл Маркс, – самая развитая система машин заставляет теперь рабочего работать дольше, чем работает дикарь, или дольше, чем работал сам этот рабочий, когда он пользовался самыми простыми, примитивнейшими орудиями».[265]

Бастани говорит о «требовании». Требовать у кого? У корпораций? У государства? Кто будет требовать? Профсоюзы? Эти тенденции в значительной степени ликвидировали профсоюзы, и если они будут продолжаться, то продолжится и ликвидация профсоюзов. Требовать станут благонамеренные провидцы вроде Бастани? Кого волнует, что он потребует? Я вспоминаю бедного старого Фурье, который каждый день отводил час на визиты промышленников, заинтересованных в финансировании фаланстерий. Они так и не появились.

Мне также вспоминается объяснение Эдварда Беллами в книге «Будущий век», как монополистический капитализм 1887 года эволюционировал без насилия и революции в благодушный государственный коммунизм 2000 года. Путём слияний и консолидаций крупные корпорации в конце концов превратились в одну большую корпорацию, которая, не имея ничего, с чем можно было бы конкурировать, фактически, а вскоре и номинально, стала правительством. У Маркса была похожая идея, но он считал, что для того, чтобы убедить капиталистов в том, что они сами уже создали социалистическое государство, необходима революция рабочего класса. Скорее всего, иначе им бы это и в голову не пришло. Бастани упоминает Беллами как своего предшественника. Естественно, с его стороны было бы неосторожно упоминать Маркса как предшественника, если Бастани слышал о Марксе. Джереми Рифкин, который выступил с более скромным аргументом о конце работы проявил аналогичную осторожность.[266]

Согласно Ленину (1917): «Всё общество будет одной конторой и одной фабрикой с равенством труда и равенством платы».[267] Если это утопия, то утопия упрощённая. Согласно утопическому владельцу универмага, писавшему несколькими годами ранее (1900), утопия – это мир как универмаг.[268] (Вернон Л. Паррингтон отмечает: «это не хороший сюжет; это очень плохой сюжет, даже для владельца универмага».[269]) Либертарианец выступает за «собственнические сообщества» как за хорошую жизнь. Его примером были торговые центры.[270] Сегодня мы бы уточнили: хорошая жизнь – это торговые центры плюс закрытые сообщества, которые умело защищаются частной полицией, состоящей из Джорджей Циммерманов.[271] По состоянию на 2001 год насчитывалось 30,000 закрытых поселений с почти четырьмя миллионами жителей.[272] Теперь их гораздо больше. Но это не повод для сожаления, потому что, по словам Мюррея Букчина, «даже эти анклавы открывают ту степень нуклеации, которая в конечном счёте может быть использована в прогрессивном смысле».[273]

Недомыслия Беллами и Маркса ничто по сравнению с безумием экотопистов и лакшери-коммунистов. Мы знаем, что произойдёт с рабочими, пока история находится на пути к их технологическому раю, потому что это уже происходит в течение многих лет: бедность, переутомление, деградация труда, увеличение продолжительности рабочего дня, меньшая автономия и отсутствие гарантий занятости. Рабочий не находит утешения в том, что кто-то другой был автоматически отстранён от его работы. Деньги, сэкономленные с помощью трудосберегающих устройств, никогда не делятся с тем, что остаётся от рабочей силы. Рабочий знает, что он может быть следующим; и, по словам Бастани – который одобряет это – он и будет. Должен ли он терпеть свои страдания на работе, пока у него ещё есть работа, и ещё большие невзгоды после того, как работы не будет, ожидая наступления лакшери-коммунизма, на современном фабричном жаргоне, точно в срок? Почему кавалерия должна появиться точно в срок? С таким же успехом рабочий может ожидать второго пришествия Христа.

Если Экстропия / трансгуманизм – это безумная крайность технофильского бреда, то «загрузка» – это безумная крайность безумной крайности.[274] Экстропианское мышление достигает своей предельной абсурдности – пока что – в идее «загрузки»: отказа от нашего тела и Погружения нашего разума в некий универсальный компьютер, который будет предоставлять нам, навсегда, без суеты и маеты, любые тактильные или интеллектуальные стимулы или симулякры, которые мы можем пожелать. В реальном мире загрузка просто означает перемещение файла с одного компьютера на другой. Загрузчики стремятся к бессмертию: как файлы. Это программы, заключённые в тела программистов.

Помимо того, что нет никакой технологической основы для этой извращённой фантазии ботаников – это может быть единственный способ, которым некоторые из этих белых мальчиков когда-нибудь перепихнутся – есть вопрос о том, насколько бедным и детским является такое будущее. Загрузчики хотят попасть на небеса без того, чтобы сначала быть хорошими или верить в Бога. Но загрузка меньше похожа на путешествие в рай, чем на возвращение в утробу матери, что напоминает мне научно-фантастический рассказ Филипа Хосе Фармера.[275] Загрузка (что, несомненно, невозможно) упразднила бы работу, конечно, вместе с упразднением всего, что делает жизнь стоящей жизни, включая жизнь. Если бы компьютер, который предоставляет им виртуальную вселенную, разбился, их данные – они сами – были бы потеряны. Это не стало бы большой потерей. Или кто-то вроде меня может выдернуть их из розетки. Если злонамеренный вирус попадёт в компьютер Бога, он может удалить их файлы или повредить их. Вместо вечности на небесах они могли бы провести вечность в аду. На эту тему есть научно-фантастический рассказ Харлана Эллисона.[276] Загрузчики должны быть смутно осведомлены об этих рисках, поскольку научная фантастика, вероятно, единственная фантастика, которую они когда-либо читали. Говоря это, я пренебрежительно отношусь не к научной фантастике, а к загрузчикам. Один из авторов научной фантастики, Брюс Стерлинг, написал предисловие к моей книге «Вместо работы», что может обмануть нескольких загрузчиков и заставить их купить её. Но я думаю, что он не будет спорить со мной или с Майклом Муркоком, что большая часть научной фантастики была реакционной, милитаристской, расистской, сексистской, шаблонной и, прежде всего, детской.[277]

Самый важный факт о реально существующих технологиях заключается в том, что они уничтожают рабочие места, ухудшают работу, лишают работников сил и разрушают окружающую среду. Вопреки официальной мудрости, но очевидной для всех, высокие технологии уничтожают больше рабочих мест, чем создают: «в то время как каждое поколение технологических изменений делает какую-то работу более сложной и интересной и повышает уровень подготовки или квалификации, необходимый для (уменьшающейся) доли интеллектуального и ручного труда, для подавляющего большинства работников этот процесс упрощает задачи или устраняет их, и таким образом устраняет работника».[278] Я говорю об этом уже 35 лет.

Здоровье, безопасность и благополучие

То, что работа опасна для вашего здоровья, – мысль не новая. Относительно фабричного труда Маркс писал:

Мы отмечаем здесь только материальные условия, при которых совершается фабричный труд. Все органы чувств одинаково страдают от искусственно повышенной температуры, от воздуха, насыщенного частицами сырого материала, от оглушительного шума и т. д., не говоря уже об опасности для жизни среди тесно расставленных машин, которые с регулярностью, с какой происходит смена времён года, создают свои промышленные бюллетени убитых и изувеченных.[279]

Задолго до Маркса Адам Смит заметил, что работа «ослабляет даже деятельность его [работника] тела и делает его неспособным напрягать свои силы сколько-нибудь продолжительное время для иного какого-либо занятия, кроме того, к которому он приучен».[280] Согласно замечательному анархо-социалисту Густаву Ландауэру:

Пределы техники, какие были включена в капитализм, уже вышли за пределы человечества. Нет большой заботы о жизни и здоровье рабочих (здесь надо думать не только о машинах, но и об опасных металлических отходах в загрязнённом воздухе цехов и фабрик, об отравлении воздуха над целыми городами) и, конечно, нет заботы о радости жизни рабочих и комфорте во время работы.[281]

Безопасность на рабочем месте – это тема, в которой статистические данные всегда устаревают до их публикации. Это также тема, где, как я уже говорил,[282] официальная статистика более чем обычно неполноценна и обманчива. Тем не менее, безопасность на работе никогда не должна быть забыта, и она всегда заслуживает свежего взгляда. О том, что некоторые работы опасны, знают все, даже Дэвид Рэмси-Стили.[283] То, что какая-то работа более опасна, чем должна быть, известно многим, и это, вероятно, смутно ощущается некоторыми из остальных. Но масштаб опасности, как правило, не оценивается.

В 1910 году, по словам бузотёрки Эммы Гольдман, от работы погибло 50,000 и 100,000 было «раненых».[284] Я не знаю, где она могла найти такую статистику, но военная метафора всё ещё уместна. Карл Маркс и Эдвард Беллами с одобрением писали о промышленных армиях, а Маркс, как выше цитировалось, ссылался на их потери. В начале 1970-х Ивар Берг писал: «в 1968 году в результате промышленных аварий погибло в общей сложности 14,300 человек – примерно столько же, сколько американцев погибло в тот год во Вьетнаме».[285] Фабричная работа и война имеют по меньшей мере две общие черты: опасность и дисциплина. В 1917 году в обрабатывающей промышленности пострадало 1,363,000 рабочих.[286]

В книге, которую я цитировал в «Упразднении работы», опубликованной в 1973 году, читаем: «Среди 80 миллионов рабочих в США ежегодно регистрируется более 14 тысяч смертей на рабочем месте и около 2,2 миллиона травм с потерей трудоспособности. Это, вероятно, минимальные цифры, поскольку каждый рабочий знает каким образом промышленность скрывает или маскирует несчастные случаи на работе и дополняет свои записи по технике безопасности. В недавнем докладе было подсчитано, что фактические цифры могут достигать 25 тысяч смертей и 20—25 миллионов травм с потерей трудоспособности».[287] Эти статистические данные касались очевидных несчастных случаев и травм – но «не профессиональных заболеваний, которые развиваются от длительного воздействия шумных, грязных, горячих или холодных условий труда и различных токсичных химических веществ и физических опасностей». Миллионы других работников умирают от болезней, которые необязательно вызваны только условиями труда (например, многие формы сердечно-сосудистых заболеваний, заболевания лёгких и рак) в том смысле, что у них есть и другие причины, но которые, по сути дела, в значительной степени обусловлены условиями труда.[288]

Книга, которую я цитирую, «Работа опасна для вашего здоровья», не является академической (хотя её авторы – учёные). Её подзаголовок – «Справочник по опасностям для здоровья на рабочем месте и что с ними можно сделать». Она была написана для рабочих. Она была написана после принятия закона о безопасности и гигиене труда в 1970 году, номинально введённого в действие Федеральной администрацией здравоохранения и безопасности на рабочем месте (ФАЗБ). С момента её создания, ФАЗБ испытывает нехватку финансовых средств и кадров. Судя по темпам проверок за первые восемь месяцев действия закона, «им потребуется 230 лет, чтобы посетить все рабочие места в нашей стране». Книга была написана, таким образом, как руководство для работников, как защитить себя на работе от конкретных опасностей для здоровья. Я не обратил особого внимания на эту часть, когда впервые прочитал книгу. Обращаю теперь.

Книга содержит перечень «некоторых факторов риска для здоровья, перечисленных по профессиям». Обратите внимание: только некоторых факторов и только некоторых профессий. Перечень занимает 51 страницу. Вот несколько примеров. Автомобилисты и автомеханики: 19 опасностей. Конечно, можно сказать, что автомобильные заводы более опасны, чем большинство рабочих мест. Аналогично и для докеров (13 опасностей). Но рассмотрим ещё несколько примеров. Пекари: 9 опасностей. Ветеринары: 10 опасностей. Мужские и женские парикмахеры: 22 опасности. Фермеры и сельскохозяйственные рабочие: 29 опасностей. Работники больниц (включая врачей и медсестёр): 23 опасности. Список для металлургов, которые делятся на несколько категорий, как и список для производителей пластмасс, составляет три с половиной страницы. Офисные работники: 10 опасностей.[289] Мы знаем, что в наши дни в офисе опасностей гораздо больше 10.[290] Тогда ещё никто не знал о синдроме запястного канала.

Упущение работников госсектора – только один способ, которым изготавливаются эти статистические данные. Стереотипный госслужащий – перетасовщик бумаг, но и это не так безопасно (см. ниже). К относительно опасным государственным профессиям относятся сборщики мусора, социальные работники, пожарные и полицейские. Хотя работа полицейских опасна как из-за агрессивных преступников, так и, почти что, из-за их собственного безрассудного вождения. И почему военные потери не считаются потерями на производстве? Для солдат поле боя – это рабочее место.

Большинство этих работ выполняются более или менее вручную, как квалифицированными, так и неквалифицированными работниками. Другие работы также опасны. Более ранние исследования «людей профессиональной практики в категориях высокого стресса» показывают, что эти специалисты сообщают о более высоких показателях сердечных заболеваний – и что их работа является более важным фактором, чем диета, ожирение, семейный анамнез, уровень физической активности или даже курение. Их обязанности «влияют на развитие язвенной болезни». Удовлетворённость работой была лучшим предсказателем их долголетия – даже лучше, чем оценки здоровья их врачей или употребление табака – и оставалась лучшим предсказателем, даже когда другие факторы были статистически контролируемы.[291] Работа убивает во многих отношениях.

Существует тенденция, от которой я не полностью застрахован, при раздумьях о работе, думать прежде всего о фабричной работе как о некоей парадигме. Возможно, это было парадигмой в конце XIX века, хотя незадолго до этого типичным наёмным работником был домашний слуга. Единственный фабричный рабочий, которого я когда-либо встречал, был мой дед. Стиллман и Даум, авторы «Справочника», знали о рисках для здоровья фабричных рабочих гораздо больше, чем о рисках для большинства других категорий рабочих. В настоящее время в США число офисных работников и работников сферы услуг значительно превышает число фабричных рабочих. Но такая работа тоже может быть опасной. Для начала, однако, давайте проверим самые последние статистические данные правительства США из Бюро трудовой статистики Министерства труда США.[292] Я стараюсь быть справедливым. Ну ладно, не очень стараюсь.[293]

Все новости, как всегда, хорошие. В 2013 году на рабочих местах погибло всего 4405 человек, что «почти на 25% меньше, чем за последнее десятилетие». Правда, общее количество «несмертельных травм и болезней, в частном секторе промышленности» составило более 3 миллионов. Некоторые из этих несчастий были не настолько серьёзными. Но 917,100 из них стали причиной «дней без работы»: в среднем 8 дней работы пропущено. Я называю это серьёзным. «Тяжёлые производственные травмы и заболевания» – те, которые связаны с днями, проведёнными вне работы, – несколько снизились для всех работников вместе взятых, но статистика (109,4 случая на 10,000) не вызывает никаких сомнений. Обратите внимание, что нет никакого определения «тяжёлых производственных травм и заболеваний», кроме того, что они привели к потере рабочих дней. А как насчёт травмированных рабочих, которые выживают, но никогда не могут вернуться к работе? Потерянные дни работы молодого, постоянно нетрудоспособного работника могут достигать 15 тысяч и более. Нетрудно представить себе некоторые из этих травм и заболеваний, которые не могут считаться тяжёлыми по некоторым независимым медицинским критериям. Рабочие имели бы полное право сказаться больными, если бы существовали такие вещи, как права. Ещё легче думать о большем количестве травм, которые могут считаться серьёзными, даже если рабочие всё равно вернутся на работу, потому что им нужна работа. Большинство травмированных рабочих легко заменяются. Все пострадавшие рабочие это знают.

«В 2013 году частные работодатели сообщили о 3 миллионах случаев несмертельного производственного травматизма и заболеваний, что снизило показатель заболеваемости до 3,3 случая на 100 эквивалентных работников, занятых полный рабочий день, по сравнению с 3,4 случая в 2012 году». Другими словами, было около 3 миллионов в 2012 году и около 3 миллионов в 2013 году. Обратите внимание, что правительство по-прежнему полагается на отчёты работодателей. Эта статистика, безусловно, неполная и неточная, систематически всё недооценивает.[294] Она служит интересам как бизнеса, так и государства. Они не хотят, чтобы кто-то думал, что безопасность на рабочем месте – это серьёзная проблема, иначе могут возникнуть требования, чтобы они что-то с этим делали.

Если рабочие места становятся немного безопаснее, что не было доказано, то для этого должна быть по крайней мере одна причина. Причина в том, что на американских рабочих местах гораздо меньше работников. Вы не можете попасть в аварию на работе, если у вас её нет. Последние несколько лет в США были временем Великой рецессии. Сейчас говорят, что рецессия отступает, но странным образом: это «восстановление безработицы». Индекс Доу-Джонса растёт; прибыль корпораций растёт; дивиденды растут; зарплаты и бонусы генеральных директоров растут; арендная плата растёт; стоимость жизни растёт – но заработная плата не растёт, и занятость не очень-то растёт. Даже кажущееся сокращение безработицы – фальшивка. Безработные определяются как люди без работы, которые активно ищут работу. Но многие безработные покинули рынок труда, определяемый таким образом, потому что они знают, что у них нет надежды найти работу. Некоторые люди никогда не входят в него по той же причине. Они не ищут работу, потому что знают, что зря потратят время. Если учитывать их, то реальный уровень безработицы будет как минимум на 50% выше.[295] Таких людей очень много. И их будет гораздо больше.

Правда заключается в следующем: «уровень несчастных случаев на промышленных предприятиях подскочил, поскольку традиционные меры безопасности и охраны здоровья на рабочих местах и другие ограничительные правила труда были изменены или отменены как слишком дорогие для поддержания позиции „их“ работодателя на мировом рынке».[296] Именно этого я и ожидал. Эти работники, которые больше не имеют никакой гарантии занятости, вряд ли будут подавать жалобы в ФАЗБ, так как ФАЗБ вряд ли успеет проверить их рабочее место, прежде чем их уволят. Их профсоюзы не будут подавать жалобу, потому что у них обычно нет профсоюзов.

Главная причина того, что сейчас меньше несчастных случаев на производстве и смертельных исходов, заключается в том, что сейчас намного меньше самих промышленных рабочих. Большая часть промышленности была переправлена за границу, где рабочим платят ещё меньше и защищают их ещё меньше, чем здесь. Мы можем быть уверены, что уровень несчастных случаев на фабриках в Малайзии или Мексике выше, чем на тех же фабриках здесь, за ту же работу, за меньшую плату.[297] Но рабочие места, которые у нас всё ещё есть, всё также опасны.

Офисные работники сталкиваются со своими собственными опасностями для здоровья, которые становятся всё более серьезными из-за того, что они проводят на работе всё больше времени.[298] Одна из опасностей заключается в том, что длительные периоды сидения приводят к «диким колебаниям обмена веществ. Другие исследования показали, что те, кто сидит по крайней мере 11 часов в день, на 40 процентов чаще умирают в течение трёх лет – независимо от того, сколько упражнений они делают. Даже если вы сидите всего 8 часов в день, ваш риск смерти всё равно на 15 процентов выше, чем у того, кто сидит половину этого времени». Ещё один вывод состоит в том, что 15 миллионов американцев, которые работают в вечернюю или ночную смену – а эти графики нарушают наши естественные циклы сна, – подвергаются большему риску развития диабета 2 типа, рака, сердечных и других заболеваний.

Ещё одна игнорируемая опасность офисной работы для здоровья заключается в том, что она способствует нездоровому поведению, увеличению курения и употреблению алкоголя, уменьшению физических упражнений и медицинских осмотров. В 1998 году Франция сократила продолжительность рабочего дня с 39 до 35 часов: «работники стали на 4,3% реже курить сигареты. Они также реже злоупотребляли алкоголем. И за каждый час, отрезанный от рабочей недели, участники исследования на 2,2% чаще занимались физическими упражнениями». Эти данные имеют тенденцию дискредитировать алармизм, который я обсуждал ранее, преобладавший среди учёных с 1920-х по 1950-е годы, в том смысле, что если бы, по их мысли, у рабочих было больше досуга, они бы просто больше пили и в целом погружались в беспутство и лень.

Я считаю неопровержимым утверждение, что работа, особенно в виде трудоустройства, опасна для вашего здоровья. Но вредна для здоровья и безработица. В 2012 году безработных было почти 15 миллионов. Из них 5,3 миллиона являлись безработными в течение длительного времени (27 недель и более). В целом, хотя у них было меньше карманных денег, чтобы заплатить за вредные привычки, «люди, ставшие безработными, увидели, что их риск смертности подскочил на 63 процента. Чем дольше человек остаётся безработным, тем выше их [sic] риск впасть в депрессию. Европейские исследования также связывают безработицу с ожирением и болезнями сердца». Сокращённый рабочий день с оплатой труда – это ограниченное улучшение. Этот вариант обеспечивает больше досуга. Но никакие часы без зарплаты не приносят ничего, кроме беспокойства, депрессии и отчаяния, не говоря уже о голоде. Безработица – это не досуг, если у вас нет трастового фонда, ренты или больших денег в банке. Долгосрочно безработные находятся в ещё худшем положении, чем трудоустроенные, особенно те, кто трудоустроен ненадёжно. Давайте уничтожим безработицу, уничтожив трудоустройство.

Хотя насилие на работе является скорее основанным на ощущениях, чем неоспоримым, его нельзя игнорировать. Убийства боссов рабочими всё ещё относительно редки. Какой анархист, кроме Льва Толстого, не был в восторге от истории неудачной попытки Александра Беркмана убить промышленника Генри Клея Фрика?[299] (Который, однако, не был непосредственным работодателем Беркмана.) Бюро статистики труда сообщает только о 397 убийствах на рабочем месте в 2013 году. Ещё один источник насчитывает почти 800 убийств на рабочем месте за указанный год. Это самая быстрорастущая категория смерти на рабочем месте, и главная причина смерти для женщин на работе.[300] Тем не менее большое внимание уделяется тому, что правительство таким образом отметает как второстепенную проблему: «книжные полки заполнены десятками книг о насилии на рабочем месте [это правда] – всё это сухо написанные академические справочники, руководства и пособия, написанные специально для руководителей высшего звена (CEO), исполнительных вице-президентов и среднего звена».[301] Рабочее место для некоторых из этих убийств не является причиной, они просто там случаются. Брошенные любовники убивают своих бывших там, где те работают, потому что именно там брошенные любовники знают где искать своих бывших. Но также случается и массовое убийство коллег.

Однако «работа по своей природе связана с насилием – как над духом, так и над телом. Речь идёт о язвах, а также несчастных случаях, о криках и драках, о нервных срывах, а также о третировании. Речь идёт, прежде всего (или ниже всего), о ежедневных унижениях».[302] Любое место длительного сосредоточенного принуждения потенциально является местом насилия. «Девиантность на рабочем месте» – в большинстве своём ненасильственная – является наиболее быстро растущим «типом преступности» в США и Канаде.[303] Кого винить в этом – начальников («организационные факторы») или работников («личные факторы»)?

Согласно «поведенческой науке»: и тех, и других. Типа природа и воспитание: это всегда и то, и другое. В целом научная литература придаёт несколько больший вес организационным факторам, то есть самой работе. Работа виновата больше, чем работники. Учёные-бихевиористы сделали несколько открытий, которые, хотя и не очень удивительны, тем не менее представляют определённый интерес. На рабочем месте мужчины более склонны к насилию, чем женщины, а руководители более склонны к насилию, чем работники.[304] Общий вывод из собственного исследования авторов таков: «чем больше сотрудник воспринимал процессы и процедуры, используемые для принятия решений и определения результатов, как несправедливые, тем больше вероятность того, что этот сотрудник проявит физическое насилие».[305] Когда он думает, что его облапошили, он иногда наносит ответный удар.

В исследовании, которое я цитирую, определены три основных организационных фактора насилия на рабочем месте: «организационная справедливость, организационная приверженность и разочарование на рабочем месте».[306] Организационная справедливость, «восприятие человеком того обращения, которое он или она получает в своей рабочей обстановке», состоит из «процедурной справедливости – восприятия того, что справедливые процессы и процедуры используются для принятия решений и определения результатов» – «и распределительной справедливости – воспринимаемой справедливости распределения результатов…»[307] «Распределение результатов» – какой эвфемизм! – означает кому сколько платят и за что. Вероятно, работник может подумать, что он – или, что более вероятно, она – не получает равной оплаты за равный труд. Если так, то она, вероятно, права. Или она может просто подумать, что начальство «распределяет» слишком мало «результатов» с рабочими и слишком много тратит на себя.

Следующий фактор – «организационная приверженность». Это означает, насколько сильно работник привержен своей работе по любой причине: (1) «аффективная приверженность»: вам нравится работа и люди, (2) «нормативная приверженность»: относится к лохам, которые лояльны к боссу, потому что думают, что так и должно быть, и (3) «приверженность продолжению»: ещё один замечательный эвфемизм, который означает, что работник чувствует себя в ловушке в организации, но он боится того, что может случиться с ним, если он уйдёт или потеряет работу. Я подозреваю, что (3) более важно, чем (1) или (2), и это, безусловно, всё время продолжает становится относительно более важным.[308]

Наконец, существует «разочарование, [которое] является аффективной реакцией, предшествующей различным формам агрессии, таким как девиантность на рабочем месте…»[309] Верная старая теория разочарования / агрессии: как известно социальным психологам, с этой теорией нельзя ошибиться. Она объясняет всё и ничего. Разочарование не предвещает агрессии. Все разочарованы. Но не все агрессивны. Почему работник разочарован на работе? (1) объясняет, почему он разочарован. (2) объясняет, почему, несмотря на это, он не агрессивен. (3) не объясняет ничего, что (1) не объясняет лучше, и что некоторые другие, не упоминаемые, объяснения (классовое сознание? ценности свободы, достоинства и чести?) также могут объяснить.

Есть что-то особенное в этом конкретном исследовании, хотя его выводы согласуются и столь же банальны, как и выводы всех остальных. Все остальные основаны на обследовании жертв. Это исследование основано на опросе виновных. Менеджеры являются источником вывода о том, что менеджеры более склонны к насилию, чем сотрудники. Мужчины являются источником открытия, что мужчины более жестоки, чем женщины. В юриспруденции мы называем это «признанием факта в ущерб собственным интересам».[310] Люди более правдоподобны, когда говорят о себе плохое, чем когда говорят о себе хорошее. Ответы на опрос жертв совпадают, поэтому я склонен согласиться со всеми этими выводами. В них есть смысл.

В 1985 году, перечислив некоторые из зол работы, я определил профессию как отягчающую форму работы: «Каждый конкретный человек постоянно выполняет конкретные отведённые ему функции, безо всякой альтернативы. Даже если функции эти хоть как-то интересны сами по себе (а всё больше профессий не предполагают и этого), монотонное и обязательное их повторение в ущерб любой другой деятельности напрочь лишает их потенциальной привлекательности» – и так далее. В то время я предполагал, что образцовая профессия – это всего лишь одна работа, рассчитанная на полный день, и ожидалось, что так будет постоянно. Такая профессия – это карьера, с ожиданием регулярного продвижения на более ответственные должности – с более высокой оплатой труда. Тогда я ещё не знал, что карьера – это в основном работа белых воротничков.[311] Теперь я уже почти уверен, что многие профессии были «условными», из той категории, что включает в себя временных работников, работников с неполным рабочим днём, независимых подрядчиков и временно наёмных работников.[312] В то время я сам был таким условным работником. Я никогда по-настоящему и не был никаким другим работником. Я никогда не продавался. И мне никогда не делали такого предложения.

С тех пор количество условных работников постоянно умножается (и делится) во всё возрастающих масштабах. Одно из следствий: «карьера, как институт, находится в неизбежном упадке». Жизнь среднего класса, как мы её знаем, подходит к концу.[313] Гарантия занятости осталась в прошлом. «Хорошие профессии» (не мой выбор слов) были заменены низкооплачиваемой,[314] неполной занятостью или временной работой. Когда я возражал против трудоустройства в контексте профессий, я критиковал монотонность работы в течение всей жизни при одном-единственном занятии, которое – даже если оно в какой-то степени приносит удовлетворение – разрушает то, что я считаю, наряду с Фурье, Моррисом и многими другими, естественным стремлением к разнообразию в деятельности. Я не делаю много сильных предположений о человеческой природе, но вот такое я делаю. Исследования показывают, что разнообразие видов деятельности является источником удовлетворения как для фабричных, так и для офисных работников, «и среди последних часто упоминается дружелюбие рабочей группы (особенно женщин)».[315]

«Шабашничать», как это раньше называлось, – работать на двух работах – не такое уж и новое явление. В 1950-е гг., когда рабочие были заняты полный день, 40—47 часов в неделю, шабашники, у которых был полный рабочий день и другая временная занятость, работали 47—60 часов в неделю.[316] Сегодня по-прежнему много шабашников, но также и много людей, занятых на двух работах неполный рабочий день. Поскольку профессии в целом деградируют,[317] и эта тенденция продолжается, наличие двух рабочих мест обычно не относится к тому, что Фурье назвал «инстинктом бабочки», инстинктом разнообразия. Теперь это часто просто две временные рабочие занятости. Возможно, это два сорта одной и той же дерьмовой работы. Или это могут быть два разных вида низкооплачиваемых, неквалифицированных дерьмовых работ. И неполная занятость оплачивается не так же, как полная, даже за точно такой же объём работы. Неполная занятость, как правило, предусматривает «вычет» в размере 8—15%.[318] Это влечёт за собой дополнительный вычет за то, что неполная занятость обычно даёт меньше преимуществ – если таковые вообще имеются – чем есть ещё у некоторых полноценных профессий.

Условная работа в целом не нова – уже давно существуют сезонные рабочие (вроде бродяг и батраков-мигрантов) и подработчики. Новизна заключается в том, что это единственная форма занятости, которая выросла за последние 30 лет и продолжает расти: «с начала XXI века мы вступили в эпоху, когда контрактный труд поглотил значительную часть наёмного среднего класса».[319] И это позволяет правительству ещё одним способом пополнить свою статистику занятости.[320] Она учитывает неполную занятость, временную и случайную работу, как если бы это была работа на полный день.[321] Правительство всегда так делало, но чем более распространённой становится условная работа, тем длиннее вырастает нос Буратино.

Временные работники не могут сопротивляться коллективно. Они не взаимодействуют друг с другом достаточно долго, и их легко можно заменить. Они изолированы друг от друга, что «способствует индивидуализированному сопротивлению»[322] или, скорее, обычно исключает любое сопротивление. Они также изолированы от «основных» работников, которые имеют «постоянную» занятость, хотя таких рабочих мест на самом деле мало – и с какой-либо разумной надеждой на постоянство, по крайней мере, для офисных служащих. Часто более монотонная работа поручается временным работникам, в интересах основных. Иногда руководство физически разделяет основных и временных работников. Но, несмотря на это, основные работники знают, что временные хотят получить свою работу. Они также знают, что временные рабочие могут заменить их, и тогда они окажутся временными.[323] Они могут знать или не знать – как могут знать или не знать временные работники – что подавляющему большинству временных работников никогда не будет предложена постоянная работа.[324] И всё же временные работники глупо надеются, а основные работники иррационально боятся. Американский офис: какое прекрасное место для работы!

Однажды я заметил (в «Упразднении работы»), что в мире труда нет прогресса. Осмелюсь сказать, что здесь я привёл обильные доказательства. Я не думаю, что когда-либо предсказывал упразднение работы или выявлял какие-либо тенденции, ведущие к этому. Но я не ожидал « [35] лет снижения реальной заработной платы, приватизации государственного сектора, распада профсоюзов и превращения хороших профессий во всё более низкооплачиваемые, неполные или временные занятости, ставшие возможными благодаря новым технологиям и деиндустриализации в США, Канаде и Западной Европе».[325] Мы даже увидели возвращение потогонной системы, людей, работающих без оформления, людей, работающих по 10—12 часов в день, и за меньшую, чем минимальная зарплата.[326]

У истории есть способ выставить таких пессимистов, как я, оптимистами. Бунт против работы, несомненно, продолжается, но в ещё более неблагоприятных условиях. Классово-сознательный рабочий может обвинить меня в том, что я отстал от времени, или даже в том, что я легкомысленный, безответственный лайфстайл-анархист. История, по-видимому, вернула мир работы в некотором роде к условиям 1880-х годов, что может быть использовано в качестве аргумента для таких форм сопротивления 1880-х годов, как организация профсоюзов и социалистическая политика. По крайней мере, один левак именно это и подразумевает.[327]

На это я отвечаю, что эта тактика никогда не была более чем частично успешной, и в конечном счёте она оказалась полностью неудачной, как должны знать даже леваки. Существуют важные различия между нынешним временем и Золотым веком: например, глобализация. Перспектива организации рабочих в своих отраслях на общемировой основе ещё более надуманна, чем перспектива организации условных рабочих на любой основе. Организация – это не ответ.

В той мере, в какой профсоюзы всегда были более чем локально и эпизодически эффективны, они полагались на государство – не только для того, чтобы оно воздерживалось от их подавления, но и для того, чтобы оно признавало их и поощряло посредством законодательства.[328] Сейчас государство этого не делает. И никогда не сделает этого снова. Кто может серьёзно относиться к организации рабочих, чьи рабочие места, те, что остались, были распылены случайной работой? А все профсоюзы выступают за работу и против революции. Так было всегда – даже в Барселоне в 1936 году. Они даже не требуют права работать, не говоря уже о праве на лень. Что же касается так называемого революционного юнионизма, то его не существует.

Что касается электоральной политики, то Лейбористская партия или массовая левая политическая партия, за которую выступают такие дураки, как Ральф Надер, Мюррей Букчин и Ноам Хомский, – которые, однако, не настолько глупы, чтобы сделать что-либо для её создания, – это было бы почти так же утопично, как упразднение работы, но не так привлекательно. Такая партия никогда не выведет рабочих на всеобщую забастовку, не говоря уже о том, чтобы вызвать их на баррикады. В США никогда не существовало такой политической партии, даже когда условия для неё были гораздо более благоприятными. Такой партии сейчас нет нигде в мире.

Существуют ли какие-нибудь основания для надежды? Продолжающаяся эрозия трудовой этики является благоприятной тенденцией. Но трудовая этика, вероятно, никогда не была главной мотивацией для работы. Более благоприятным предзнаменованием я вижу «упадок оплачиваемого труда как определяющей деятельности для самоопределения».[329] Нет сомнения, что в новейшей истории многие работники стали воспринимать работу не только как важную часть того, что они делали, но и как важную часть того, кем они являлись. Для взрослых людей это было главным полем их деятельности, их главной претензией на то, чтобы стать конструктивными членами общества. Это была их главная претензия являться членами общества. Сегодня для работающих людей становится всё более невозможным определять себя таким образом и сохранить своё самоуважение в свете того, что представляет из себя нынешняя работа. Одна из моих целей – ускорить это разочарование в работе.

Авторы, которых я цитирую, ошибаются в одном отношении. Включение работы в определение самого себя не является самоопределением. Это скорее вторжение и колонизация «я» извне. Как выразился Макс Штирнер: «Человече, в твоей голове „неладно“; у тебя не все винтики в порядке».[330] Когда искажённое работой самосознание глубоко укоренилось, изгнать его трудно, и оно оставляет некоторую пустоту, которую, возможно, нелегко заполнить. Я хотел бы подготовить людей к тому дню, когда они потеряют, может быть, не свою работу – пока нет – но свою веру в работу. И предположить, что работа не всегда означала это для людей, и она не должна означать это сейчас. Я пытаюсь развеять иллюзии о работе, но это в основном иллюзии, которые развеивает сама работа. Когда-нибудь наступит кризис. Если он не будет решающим, то позже настанет ещё один. Разочарованные будут готовы действовать.

Я не знаю, что делать. Я могу подумать о нескольких вещах, которых делать не следует (например, голосование и организация профсоюза). У меня нет стратегического совета, который я мог бы предложить. Я так же как и все встревожен тем, как во многих отношениях, и, конечно, в отношении работы, на протяжении моей жизни мы пришли от плохого к худшему. Лично я ничего не могу сделать, кроме как, подобно кинику Диогену, сделать переоценку ценностей.[331] Такова цель этой книги, как и всех моих книг. Однако я по-прежнему убеждён в одном:

Никто и никогда не должен работать.

Приложение. «Ещё раз о нульработе»

В этом году[332] исполняется двадцать лет первой публикации «Упразднения работы», произошедшей в Сан-Франциско. Какой долгий путь проделан! Этот текст перепечатывали множество раз, обычно не извещая меня, но, впрочем, я никогда не был против. Его перевели на несколько языков.

Я подозреваю, что частичной причиной его успеха стала случайная своевременность. Публикация состоялась в то время, когда количество рабочих часов увеличилось, работа становилась более напряжённой, НО уровень безработицы был высоким. Если вы искали доказательство существования иррационального фундамента в нашем обществе, то оно было явлено.

Это не повод для формальной, систематической, хорошо подготовленной лекции, с которой я выступил в прошлом году в Государственном университете Нью-Йорка в Нью-Палтц. Вместо этого сегодня я буду опираться на мои простые, бессистемные, беспорядочные и короткие заметки.

Вам наверняка знакомы слова английского экономиста Джона Мейнарда Кейнса о том, что «в долгосрочной перспективе мы все умрём».[333] Он выполнил свое обещание. Но в 1931 году, во время Великой депрессии, он спрогнозировал будущее работы в долгосрочной перспективе. Он считал, что увеличение капиталовложений и технический прогресс упразднят работу в течение ста лет. Настанет, предсказывал он, «эпоха досуга и изобилия». Единственной проблемой останется поиск работы ради удовлетворения присущей человеку тяги к ней – от которой все вы, без сомнения, страдаете.

Ну что ж, мы на 74% приблизились к изобилию без работы. Для этого было осуществлено гораздо больше капиталовложений и технологических инноваций, чем мог ожидать Кейнс. Он считал, что сто лет спустя мы будем работать три часа в день, так что если бы у нас всё шло по расписанию, то теперь мы должны бы работать четыре часа в день. Но сегодня единственные люди, работающие по четыре часа в день, это анархистские охотники-собиратели, вроде сан, которые полностью избавлены от преимуществ облегчающих труд капиталовложений и высоких технологий.

Из этого я извлёк урок, что к экспертам следует всегда относиться с подозрением, а специалистам по работе нельзя доверять, пока опыт не докажет их правоту. Как выразился Иван Иллич: «экономисты понимают в работе примерно столько же, сколько алхимики в золоте». У меня есть несколько примеров.

В «Упразднении работы» я написал, что ежегодно от 14 до 25 тысяч рабочих погибает во время работы. Я не могу вспомнить, откуда я взял эти цифры. Но когда в прошлом году я решил обновить подсчёт, то нашёл, что эти цифры варьируются от 1 до 90 тысяч. Подсчёт Департамента труда США связанных с работой смертей с 1993 по 1996 годы составил более 10 тысяч ежегодно.

Такие разные цифры демонстрируют нам, что никто не озаботился собрать точную статистику. Правительство может сказать нам с большой точностью, сколько тонн соевых бобов было произведено в прошлом году. Но оно не может сказать нам – и, видимо, никто не скажет – сколько людей погибло, чтобы произвести и продать соевые бобы, автомобили, мобильные телефоны или что-нибудь ещё.

У правительства и бизнеса есть причины хотеть знать производственную статистику. Но у власти и бизнеса, я полагаю, есть причины, почему они предпочли бы не знать, или, по крайней мере, почему они предпочли бы, чтобы общественность не знала общее число погибших от работы. Люди могли бы задаться вопросом, а стоит ли работа такого количества смертей, травм и болезней.

Ещё один пункт, обозначенный мной двадцать лет назад, это что число погибших В РЕЗУЛЬТАТЕ работы должно быть выше, чем число погибших НА работе. Я читал, что многие следователи не признают никакие смертоубийства и автокатастрофы, как связанные с работой, хотя всем нам из прессы известна информация о рабочих, которые убивают своих боссов, своих коллег и/или самих себя. И, конечно, любая смерть по пути на работу или с работы является смертью из-за работы.

А вот – действительно бесстыдный обман. Начиная примерно с 1948 года количество рабочих часов увеличилось. За тот же период производительность труда выросла более чем вдвое. Лорд Кейнс, конечно, предсказывал с точностью до наоборот. С 1969 по 1989 годы среднегодовой объём занятости рабочих на полный день вырос на 158 часов, что возмутительным образом равняется месяцу дополнительной работы. В следующие двадцать лет ситуация только ухудшилась.

В 1999 году ежегодный доклад Министерства труда США о занятости населения чрезвычайно самодовольно констатировал факт сосуществования низкого уровня безработицы и низкой инфляции. Но правительство беспокоили заявления, что американцы перерабатывают. Например, в книге Джулии Шор «Перегруженный работой американец».[334] Я сам часто ссылаюсь на эту книгу. Министерство труда мягко доказывает, что количество рабочих часов в целом стабильно с 1960 года.

Этот вывод основан на трёх вопиющих методологических ошибках.

1) Данные о продолжительности рабочего времени основаны на отчётах работодателей, а не рабочих. Работодатели имеют много причин, чтобы занижать количество рабочих часов, например, для сокрытия незаконной сверхурочной работы или факта занятости нелегальных иммигрантов. Я также подозреваю, что многие предприятия, особенно малые, не сообщают такие данные вообще, и они-то как раз являются теми предприятиями, где рабочие часы самые долгие – и там существует потогонная система.

Хотя это требует немного больше хлопот и расходов, нет никакой причины, почему правительство, имеющее данные о работниках посредством системы социального страхования, не может проинспектировать некоторых из этих рабочих и сравнить полученные данные с отчётами их работодателей. Это наверняка покажет, что статистика работодателей ничего не стоит.

2) Если работник занят более чем на одной работе – вдумайтесь – учитываются только часы, проведённые на основной работе! Очевидно, что наиболее перегружены те, у кого несколько работ. И количество таких рабочих только увеличилось. Это одно из главных обстоятельств с тех пор как я впервые написал на эту тему. Но рабочие часы этих перерабатывающих людей не учитываются должным образом.

3) Если вы думаете, что всё вышеописанное – вопиющее жульничество, то худшее я приберёг напоследок. Одной из основных тенденций в положении работников полного дня являются дополнительные рабочие часы. Другой впечатляющий рост зафиксирован в сфере неполной занятости, в основном среди людей, не могущих найти работу на полный день. Это совершенно разные категории работников. Но что делает правительство? Оно суммирует часы загруженных работой людей с рабочими часами людей с неполной занятостью, берёт среднюю величину и объявляет, что люди работают, в среднем, в обычном графике, а в некоторых случаях даже меньше. Для государства два неправильных минуса дают плюс или всё приводится к общему знаменателю…

В заключение, или закрывая эту тему, я хотел бы обратить ваше внимание на один аспект «Упразднения работы», который, кажется, никто не заметил. Это не совсем явное анархистское эссе. На самом деле, я упомянул там анархизм лишь один раз, да и то не в совсем выгодном свете. Я написал, что «… все старые идеологии по сути консервативны, так как верят в труд. Некоторые из них, такие как марксизм и большинство разновидностей анархизма, верят в труд особенно страстно, потому что не верят больше почти ни во что».

Когда я упомянул авторов, которых посчитал там уместными, я назвал таких анархистов как Кропоткин, Пол Гудман и даже Мюррей Букчин. Но я не определял их как анархистов. В 1985 году на анархистов я был очень зол. В тот момент Крис Карлссон и его коллеги, марксистские головорезы из «Переработанного мира», выжили меня из города.[335] Большинство местных анархистов, за исключением Лоуренса Ярача, или заигрывали с «Переработанным миром» или отводили взгляд в сторону. Некоторые из них до сих пор так делают. Прошло много лет, прежде чем я снова стал называть себя анархистом.

И всё же «Упразднение работы» является анархистским эссе. Большинство анархистов понимают, что государство возникло не на пустом месте. Государство связано с определёнными общественными формациями. Так же и анархия. Большинство анархистов понимают, что нельзя упразднить государство без упразднения капитализма. Это правда, но я развил аргумент глубже. Я сказал, что нельзя упразднить государство без упразднения работы.

Я не был первым анархистом, определившим отмену работы как анархистский вопрос. На меня повлияли сочинения Джона Зерзана 1970-х годов о бунте против работы, которые в конечном счёте предполагали её упразднение. При этом Джон не называл себя анархистом. Поэтому, наверное, всё-таки именно я определил работу как основной анархистский вопрос. Я заставил даже таких защитников работы как анархо-синдикалисты и платформисты[336] не просто принимать её как должное, но именно защищать. Они смеются над идеей нульработы вместо того, чтобы опровергнуть её, и поэтому идея остается неопровергнутой. Естественно, это означает, что всё больше людей будут соглашаться с ней. За последние двадцать лет я получил поразительно малое количество серьёзных и умных критических отзывов. И я не уверен, что хоть один из них исходил от анархистов.

Мне нравится думать, что после моего эссе анархистская мысль перестала быть прежней и никогда уже таковой не будет. В любом случае, оно не обременено авторским правом, так что это мой подарок всем вам.

Примечания

1

Algaze G. Ancient Mesopotamia and the Dawn of Civilization: The Evolution of an Urban Landscape. Chicago, IL & London: University of Chicago Press, 2008. P. 128. «Своды переписчиков, касающиеся состава групп иностранных и местных пленников, используемых в качестве рабочих, описывают их с возрастными и половыми категориями, идентичными категориям, используемым для описания казённых стадных животных, включая различные виды крупного рогатого скота и свиней [цитаты опущены]». – Ibid. P. 129.

2

Black B. Let Us Prey! // Black B. The Abolition of Work and Other Essays. Port Townsend, WA: n.d. [1986]. P. 73.

3

Godard J. Industrial Relations: The Economy and Society. Toronto, Canada: McGraw-Hill Ryerson Ltd., 1994. P. 425.

4

Black B. All Play and No Work // Wall Street Journal Reports, June 4, 1990, R17. Оригинальная версия: No Future for the Workplace // Black B. Friendly Fire. Brooklyn, NY: Autonomedia, 1992. P. 13—18.

5

Black B. Justice: Primitive and Modern: Dispute Resolution in Anarchist and State Societies (2016) // www.academia.edu. (Изначальная, более короткая версия этого текста опубликована в: Блэк Б. Правосудие: первобытное и современное // Блэк Б. Анархия и демократия. М.: Гилея, 2014. С. 168—178. – Прим. пер.), а также: Блэк Б. Анархистский ответ на «Анархистский ответ преступности» // Блэк Б. Анархия и демократия. М.: Гилея, 2014. С. 142—167.

6

Black B. Notes on «Post-Left’ Anarchism // www.theanarchylibrary.org; см. также Landstreicher W. From Politics to Life: Ridding Anarchy of the Leftist Millstone // Anarchy: A Journal of Desire Armed No. 54 (20 (2) Winter 2002—2003. P. 47—51.

7

Black B. Chomsky on the Nod // Black B. Defacing the Currency: Selected Writings, 1992—2012. Berkeley, CA: LBC Books, 2012. P. 61—172; Black B. Anarchy after Leftism. Columbia, MO: C.A.L. Press, 1997; Black B. Nightmares of Reason (2005—) // www.theanarchylibrary.org & Academia.edu. О Хомском см. также: Woodcock G. Noam Chomsky’s Anarchism // Anarchism and Anarchists: Essays by George Woodcock. Kingston, Ontario, Canada: Quarry Press, 1992. P. 224—228; Zerzan J. Running on Emptiness: The Pathology of Civilization. Los Angeles, CA: Feral House, 2002. P. 140—143.

8

McQuinn J. What Happened to the Anarchist Press? // Modern Slavery No. 2. Fall—Winter 2012/13. P. 6—7.

9

«То, что в круг анархистов входят клоуны из гайд-парков для митингов, вооружённые микрометрами специалисты по идентификации угнетения и марксисты, носящие чёрные флаги, не является осуждением анархистских идей, но является серьёзной причиной сделать паузу». – [Aragorn!], Boom: Introductory Writings on Nihilism. [Berkeley, CA]: n.p., 2013. P. 93.

10

Блэк Б. Разоблачённая демократия // Блэк Б. Анархия и демократия. М.: Гилея, 2014. С. 11—42.

11

Лафарг П. Право на лень. Религия капитала. М.: Книжный дом «Либроком», 2012. С. 6. Он также констатировал: «В капиталистическом обществе труд есть причина духовного вырождения и физического уродства». – Там же. С. 4.

12

Black B. Instead of Work / With an introduction by Bruce Sterling. Berkeley: LBC Books, 2015.

13

Black B. Smokestack Lightning // Black B. Instead of Work. P. 55—76; Black B. What Work is – And Why That Matters // Black B. Instead of Work. P. 127—149.

14

Russell B. In Praise of Idleness // Russell B. In Praise of Idleness and Other Essays. New York: W.W. Norton & Company, 1935. P. 14—15. (Цитируемый здесь русский перевод доступен на многочисленных интернет-ресурсах; печатную публикацию установить не удалось – Прим. пер.)

15

Thomas K. Introduction // The Oxford Book of Work / ed. Keith Thomas. Oxford: Oxford University Press, 1999. P. xiii.

16

Пеонаж (исп. peonaje, фр. péonage, от исп. peón – зависимый крестьянин, батрак, пеон, букв. «пеший», «не имеющий лошади»), согласно Википедии, – форма эксплуатации непосредственных производителей (преимущественно крестьян), основанная на превращении их в наследственных должников – пеонов, находящихся в кабальной зависимости от помещика или предпринимателя. Была особенно распространена в Латинской Америке. – Прим. пер.

17

Edwards R. Contested Terrain: The Transformation of the Workplace in the Twentieth Century. New York: Basic Books, 1979. P. 155.

18

Illich I. Shadow Work. Boston, MA & London: Marion Boyars, 1981. P. 100.

19

Gilman Ch. P. Herland. New York: Pantheon Books, 1979. P. 106. «… „Детская игра“ … на самом деле может представлять собой оптимальную среду для обучения детей». – Devereux E.C. Backyard versus Little League Baseball: Some Observations of the Impoverishment of Children’s Games in America // Contemporary Issues in Sociology of Sport / ed. Andrew Yiannakis. Champaign, IL: Human Kinetics Publishers, 2001. P. 66.

20

Restif de la Bretonne N.E. The Pursuit of Happiness Through Rules and Regulations // French Utopias: An Anthology of Ideal Societies / ed. Frank E. Manuel & Fritzie P. Manuel. New York: The Free Press & London: Collier-Macmillan Ltd., 1966. P. 171.

21

Мор Т. Утопия / Пер. А. Малеина, Ф. Петровского. М.: Издательство Академии наук СССР, 1953. С. 182—183. Современный тезис см. в: Goodman, Paul & Percival. Communitas: Means of Livelihood and Ways of Life. 2d ed.; New York: Vintage Books, 1960. P. 157 (впервые опубл. в 1947 г.).

22

Neville R. Play Power: Exploring the International Underground. New York: Vintage Books, 1971. P. 274: место игры заняло «восстановление сил», функция которого в том, чтобы «восстановить» работника для работы: починить его.

23

De Grazia S. Of Time, Work, and Leisure. New York: The Twentieth Century Fund, 1962. P. 91.

24

Parker S. Leisure and Work. London: George Allen & Unwin, 1983. P. 4.

25

The Utopian Vision of Charles Fourier / trans. & ed. Jonathan Beecher & Richard Bienvenu. Boston, MA: Beacon Press, 1971. P. 251. «Фурье любил, но редко мог себе позволить лучшие вина своей страны». – Beecher J., Bienvenu R., Introduction – ibid. P. 26. Несомненно, Фурье время от времени ел лучше, чем обычно в дешёвых закусочных, хотя бы потому, что он был зятем знаменитого гурмана Жана Антельма Брилья-Саварена, автора книги «Физиология вкуса» (Физиология вкуса: Сочинение Брилья-Саварена, переведённое на немецкий язык и дополненное Карлом Фогтом // Лаврентьева Е. Культура застолья XIX века: пушкинская пора. М.: Терра—Книжный клуб, 1999. С. 201—263). Брилья-Саварен ратовал за «гастрономию», а Фурье – за «гастрософию». Брилья-Саварен более всего известен своей максимой «скажи мне, что ты ешь; я скажу тебе, что ты». Кто до наших дней подозревал, что между утопическим социализмом и «Железным шеф-поваром» существует отдалённая связь? («Железный шеф-повар» – японское кулинарное телешоу, популярное в 1990-е и 2000-е гг., прославившее афоризм Брилья-Саварена – Прим. пер.)

26

Berneri M.L. Journey through Utopia. London: Freedom Press, 1982. P. 77—78, 115 (впервые опубл. в 1950 году).

27

De Grazia. Of Time, Work, and Leisure. P. 326.

28

Ideologies, Classes, and the Domination of Nature // Situationist International Anthology / ed. & trans. Ken Knabb. Rev., exp. ed.; Berkeley, CA: Bureau of Public Secrets, 2006. P. 32 (впервые опубл. в журнале Internationale Situationniste #2 в 1962 г.).

29

Дьюи Дж. Демократия и образование / Пер. Ю. Турчаниновой, Э. Гусинского, Н. Михайлова. М.: Педагогика-Пресс, 2000. С. 193.

30

Хёйзинга Й. Homo ludens. Человек играющий / Пер. Д. Сильвестрова. СПб: Изд-во Ивана Лимбаха, 2011. С. 39; Tilgher A. Homo Faber: Work Through the Ages / trans. Dorothy Canfield Fisher. Chicago, IL: Gateway Books, 1965. P. 194. Б. Ф. Скиннер определял игру как «серьёзное поведение, которое в данный момент имеет несерьёзные последствия». – Скиннер Б. Ф. По ту сторону свободы и достоинства / Пер. А. Фёдорова. М.: Оперант. С. 148. Скиннер, по крайней мере, понимал, что люди, которые играют, воспринимают игру всерьез: «Говоря в общем, игра черпает энергию из реальной жизни. В ней должно быть что-то, с чем можно играть». – Hendricks T.S. Play Reconsidered: Sociological Perspectives on Human Expression. Urbana & Chicago, IL: University of Illinois Press, 2006. P. 131.

31

Например, The New Shorter Oxford English Dictionary. Oxford: Clarendon Press, 1993. 2: 2244—2245. «Английское слово „работа“ имеет настолько широкий и богатый диапазон и настолько разнообразное прошлое, что простое перечисление его смыслов окажется длиной в несколько страниц». – De Grazia. Of Time, Work, and Leisure. P. 40. Хёйзинга был медиевистом. и, подобно большинству историков, ему нравился период, который он изучал. Это порождало «аристократические, идеалистические ощущения», тем не менее, «нет никаких оснований так строго отделять материальные стимулы и последствия игры от символических». – Hendricks. Play Reconsidered. P. 216, 217.

32

Tilgher. Homo Faber. P. 194. Профессор Джузеппе Ренси, которого Тилгер цитирует (P. 191), безусловно, даже более прав, говоря (с излишней избыточностью), что игра ведётся «для себя, из-за удовольствия или интереса, которые она вызывает у нас, в сущности рассматриваемая как самоцель, без каких-либо скрытых намерений».

33

Хёйзинга Й. Homo ludens. С. 28—29. На самом деле, он различал игровой элемент в деятельности, которая, по его определению, не могла его включать: искусство, война, право, даже бизнес. «Кажется, не столько цивилизация живёт через игру, сколько игра живёт вопреки цивилизации. Сам Хёйзинга говорит, что по мере развития культуры и усложнения цивилизации элемент игры отступает». – Trotter A. Review of Homo Ludens // Anarchy: A Journal of Desire Armed No. 46 (16) (2). Fall—Winter 1998—1999. P. 12, 15.

34

Шиллер Ф. Письма об эстетическом воспитании человека / Пер. Э. Радлова // Шиллер Ф. Собрание сочинений в 7 томах. М.: ГИХЛ, 1957. Т. 6. С. 351.

35

Там же. С. 269, 293, примечание. Очевидно, что на Шиллера сильно повлиял Кант.

36

Там же. С. 297; см. также: Clayre A. Work and Play: Ideas and Experience of Work and Leisure. New York: Harper & Row, 1974. Ch. 2, esp. P. 20—21. «Настоящая цель человека – согласно Вильгельму фон Гумбольдту, – наиболее соразмерное развитие его сил в одно целое». Два условия для этого – свобода и «разнообразие положений». – Гумбольдт В. О пределах государственной деятельности. М.: Социум, Три квадрата, 2003. С. 13. Фрагменты этой книги частично опубликовал Шиллер в журнале «Новая Талия» (1792). Полностью она была издана после смерти автора.

37

Schiller F. Letters to Prince Frederick Christian von Hardenburg // Schiller F. On the Aesthetic Education of Man / trans. Keith Tribe. N.p.: Penguin Classics, 2016. P. 152. Герберт Маркузе также призывал к «новой рациональности удовлетворения, в которой сливаются разум и счастье». – Маркузе Г. Эрос и цивилизация / Пер. А. Юдина // Маркузе Г. Эрос и цивилизация. Одномерный человек: Исследование идеологии развитого индустриального общества. М.: АСТ, 2003. С. 194.

38

Fourier C. Harmonian Man: Selected Writings of Charles Fourier / ed. with an Introduction by M. Poster. New York: Anchor Books, 1971. P. 181.

39

Подробнее см. в: Black B. Smokestack Lightning // Black B. Instead of Work. P. 55—76

40

В утопии Уильяма Морриса безделье считается расстройством здоровья. (Как в дореволюционном, так и в советском изданиях романа Морриса, idleness – в значении «праздности», «безделья» – дано как «лень». См.: Моррис В. Вести ниоткуда или Эпоха счастья / Пер. А. П. СПб: Книгоиздательство «Дело», 1906. С. 38; Моррис У. Вести ниоткуда, или Эпоха спокойствия / Пер. Н. Соколовой. М.: ГИХЛ, 1962; См. также: Моррис У. Вести ниоткуда: Утопия. М.: Книжный дом «Либроком», 2010. С. 29. – Прим. пер.)

41

Black B. Nightmares of Reason. P. 43.

42

Pieper J. Leisure, The Basis of Culture / trans. Gerald Malsbary. South Bend, IN: St. Augustine’s Press, 1998. P. 5.

43

Parker. Leisure and Work. P. 3—4; Brightbill Ch. K. The Challenge of Leisure. Englewood Cliffs, NJ: Prentice-Hall, 1963. P. 4.

44

Brightbill. Challenge of Leisure. P. 3.

45

Аристотель. Никомахова этика / Пер. Н. Брагинской // Аристотель. Сочинения в 4-х томах. М.: Мысль, 1983. Том 4. С. 282. Он также полагал, что созерцание является наилучшим способом проведения досуга.

46

Аристотель. Политика / Пер. С. Жебелева // Там же. С. 453—454.

47

De Grazia. Of Time, Work, and Leisure. P. 5—6; напр. Pieper. Leisure. Chs. 1—5 (Пайпер был католическим теологом).

48

Pitts N., Fleis Fava S. Urban Society. New York: Crowell, 1963. P. 411.

49

Parker. Leisure and Work. P. 6.

50

Вебер М. Избранное: Протестантская этика и дух капитализма. М.: РОССПЭН, 2006. С. 168 (Это цитата из Николая Людвига фон Цинцендорфа – Прим. пер.).

51

Hunnicut B.K. Work Without End: Abandoning Shorter Hours for the Right to Work. Philadelphia, PA: Pennsylvania University Press, 1988. P. 1.

52

Durant H.W. The Problem of Leisure. London: Routledge, 1938; Cutten G.B. The Threat of Leisure. New Haven, CT: Yale University Press, 1926. В 1938 году досуг не являлся проблемой!

53

De Grazia. Of Time, Work, and Leisure. P. 276.

54

Veal A.J. The Elusive Leisure Society, Working Paper 9. School of Leisure, Sport and Tourism, University of Technology, Sydney, Australia. 4th ed. 2009, опубл. на www.leisuresource.net.

55

Cunningham H. Leisure in the Industrial Revolution, c. 1780-c. 1880. London: Croom Helm, 1980. P. 91.

56

Ibid. P. 137.

57

Ibid. P. 184—85.

58

Veal A.J. Leisure and the Future. London: Allen & Unwin, 1987. P. 123.

59

Или, как назвала его моя бывшая подруга, «Военный канал».

60

Напр.: Хоуэллс У. Д. Гость из Альтрурии / Пер. В. Ефанова // Хоуэллс У. Д. Возвышение Сайласа Лэфема; Гость из Альтрурии; Эссе. М.: Художественная литература, 1990.

61

В русских переводах – «Эпоха счастья», «Эпоха спокойствия». – Прим. пер.

62

Моррис У. Полезная работа и бесполезный труд // Моррис У. Искусство и жизнь. Избранные статьи, лекции, речи, письма. Перевод, коммент. Р. Усмановой. М.: Искусство, 1973. С. 221—222.

63

Goodman P. Utopian Thinking // Goodman P. Utopian Essays and Practical Proposals. New York: Vintage Books, 1964. P. 3—22 (Гудман, анархист и истинный утопист, скептически относился к этой интеллектуальной моде). «Эпоха самоуспокоенности подходит к концу. Пусть пожилые женщины мудро жалуются на „конец идеологии“. Мы снова начинаем двигаться». – Letter to the New Left // Power, Politics and People: The Collected Essays of C. Wright Mills / ed. Irving L. Horowitz. New York: Oxford University Press, 1963. P. 259, цит. по: Perlman F. The Incoherence of the Intellectual: C. Wright Mills’ Struggle to Unite Knowledge and Action. Detroit, MI: Black & Red, 1970. P. 95—96.

64

Бейсбольная лига для мальчиков и девочек 8—12 лет. – Прим. пер.

65

Brohm J.-M. Sport – A Prison of Measured Time / trans. Ian Fraser. London: Ink Links, 1978.

66

Deconstructing Sport History: A Postmodern Analysis / ed. Murray G. Phillips. Albany, NY: State University of New York at Albany Press, 2006.

67

Миллс Ч. Р. Социологическое воображение / Пер. О. Оберемко; под общ. ред. и с предисл. Г. Батыгина. М.: Издательский Дом NOTA BENE, 2001. Глава 3.

68

Allen R.E., Hawes D. K. Attitudes Toward Work, Leisure and the Four-Day Week // Human Resources Management. Spring 1979. P. 5—10. 14% считали, что у них достаточно свободного времени, 36% – нет. 50% были не уверены! Могу поспорить, что сегодня многие из них уже определились.

69

Cunningham. Leisure in the Industrial Revolution. P. 12 (относительно слова «досуг»).

70

Любители кино вспомнят Фридонию из фильма братьев Маркс «Утиный суп». Мэр Фредонии (другое правописание) написал авторам требование изменить название фильма, так как на добром имени города никогда не было «пятна». Граучо Маркс ответил: «Ваше превосходительство: Мы советуем вам сменить название города. Это вредит нашему фильму». Цит. по: Adamson J. Groucho, Harpo, Chico and Sometimes Zeppo. New York: Simon & Schuster, 1973. Братья Маркс не слышали о городе до выхода фильма.

71

Illich. Shadow Work. P. 105.

72

См. «Упразднение работы» и «Первобытное изобилие: Послесловие к Салинзу», опубликованные по-русски в сборнике Боба Блэка «Анархизм и другие препятствия для анархии» (М.: Гилея, 2004), а также упоминавшуюся уже статью «Smokestack Lightning» в книге «Instead of Work». – Прим. пер.

73

Morris P.N. Roasting the Pig: A Vision of Cluny, Cockaigne and the Treatise of Garcia of Toledo. Boca Raton, FL: Dissertation.com, 2001. Appendix A: «The Land of Cockaigne in Medieval Poetry». P. 92—106. Известным американским примером этого жанра являются песни «Страна больших леденцовых гор» и «Рай бродяги», см.: Berneri. Journey through Utopia. 318—319. Боюсь, что эти горы сейчас могут представлять из себя опустошённые рудники. «Раньше в Америке был человек, который открыто заявлял о своём отвращении к работе»: бродяга. – De Grazia. Of Time, Work, and Leisure. P. 50; см. также Anderson N. The Hobo: The Sociology of the Homeless Man. Chicago, IL: University of Chicago Press, 1923 (автор сам одно время являлся бродягой).

74

Bookchin M. Whither Anarchism? A Reply to Recent Anarchist Critics // Bookchin M. Anarchism, Marxism, and the Future of the Left: Interviews and Essays, 1993—1998. Edinburgh, Scotland & San Francisco, CA: AK Press, 1999. P. 187. Букчин похож на католического прелата кардинала Беллармина, который отказался смотреть в телескоп Галилея на спутники Юпитера, потому что знал, что их там нет.

75

Kaplan D. The Darker Side of the «Original Affluent Society’ // Journal of Anthropological Research 56 (2). Summer 2000. P. 303. Другой антрополог говорит об этом с негодованием, как о «модной идее». Riches D. Northern Nomadic Hunter-Gatherers: A Humanistic Approach. London: Academic Press, 1982. P. 9.

76

Напр.: Umber C.R., Umber M., Peregrine P.N. Anthropology. 10th ed.; Saddle River, NJ: Prentice Hall, 2002. P. 273.

77

Black B. Nightmares of Reason, 139—150; Black. Anarchy after Leftism. Ch. 8; см. также: Зерзан Дж. Первобытный человек будущего / Пер. А. Шеховцова. М.: Гилея, 2007. C. 37—39.

78

Lee R.B. The! Kung San: Men, Women, and Work in a Foraging Society. Cambridge: Cambridge University Press, 1979. Ch. 9; см. также: Lee R.B. The Dobi Ju/«Hoansi. 2d ed.; Fort Worth, TX: Harcourt College Publishers, 1993. P. 56—60 (четвёртое издание вышло в 2012 г.).

79

Tanaka J. The San: Hunter-Gatherers of the Kalahari: A Study in Ecological Anthropology. Tokyo, Japan: University of Tokyo, 1980. P. 77; Marshall L. The! Kung of Nyae Nyae. Cambridge: Harvard University Press, 1976. (исследование основано на полевых работах в 1950-х годах, до того, как туда прибыли Ли и другие гарвардские антропологи); Kent S. Hunting Variability at a Recently Sedentarized Kalahari Village // Cultural Diversity Among Twentieth-Century Foragers / ed. Susan Kent. Cambridge: Cambridge University Press, 1996.

80

Woodburn J. An Introduction to Hadza Ecology // Man the Hunter / ed. Richard B. Lee & Irvin DeVore. Chicago, IL: Aldine, 1968. P. 54; Салинз М. Домашний способ производства: структура недопроизводства // Салинз М. Экономика каменного века / Пер. под науч. ред. О. Артёмовой. М.: ОГИ, 1999. С. 65.

81

Кластр П. Общество против государства / Пер. А. Новиковой, А. Арамяна // СТАДИС. 1 (1). 2019. С. 41.

82

Салинз М. Общество первоначального изобилия / Указ. соч. С. 19—52.; Салинз М. Домашний способ производства: структура недопроизводства / Указ. соч. См. с. 62—75; Hart C.W.M., Pilling A.R. The Tiwi of North Australia. 2d ed.; New York: Holt, Rinehart & Winston, 1960. P. 39, 45.

83

Lopez R.M. Agricultural Practices of the Manobo in the Interior of Southwest Cotabato (Mindanao). Cebu City, Philippines: The University of San Carlos (Divine Word University), 1968. P. 23, 73. Они производят излишки риса и кукурузы. Ibid., P. 23, 74. «На рабочее время манобо влияют два фактора: климатические условия и неспешное отношение манобо к своему времени». Ibid., P. 23. Как и кпелле, манобо практикуют выращивание сухого риса.

84

Martin C. Keepers of the Game: Indian-Animal Relationships and the Fur Trade. Berkeley, CA: University of California Press, 1978. P. 72, 115, 126.

85

The Cambridge Encyclopedia of Hunter-Gatherers / Ed. Richard B. Lee & Richard Daley. Cambridge: Cambridge University Press, 2004.

86

Lopez. Agricultural Practices of the Manobo. P. 49—50 (курсив мой).

87

Ibid. P. 50. Понятие «получения прибыли с фермы им неизвестно. На прямой запрос, касаемый этого, они не могут дать удовлетворительного ответа». Как странно. Лопес мужественно пытался оценить затраты на производство, но у него это не вышло: «Аренда земли не включена в график, так как манобо получают свою землю бесплатно. Управленческие расходы также не включены, потому что фактически тот, кто должен управлять фермой, похож на любого обычного работника. В рабочей группе каждый знает что делать и ему не нужен никакой надзиратель». Ibid. Я ничего не выдумываю!

88

Имеется в виду исследовательский проект антрополога Ричарда Боршей Ли, Harvard Kalahari Project. – Прим. пер.

89

Беллами Э. Будущий век / Пер. Л. Гей. СПб.: Типография А. С. Суворина, 1891. С. 55.

90

Lee R.B. What Hunters Do for a Living, or, How to Make Out on Scarce Resources // Man the Hunter. P. 36, цит. в: Салинз М. Домашний способ производства: структура недопроизводства / Указ. соч. С. 63.

91

Уэллс Г. (Уэльс Х. Г.) Современная утопия. СПб., 1906. С. 144.

92

Jenike M.R. Nutritional Ecology // Hunter-Gatherers: An Interdisciplinary Perspective // ed. Catherine Painter-Brick, Robert H. Layton & Peter Rowly-Conwy. Cambridge: Cambridge University Press, 2001. P. 220—21. Интересно, что в каждой категории доиндустриальной работы женщины работают меньше, чем мужчины (в среднем, конечно).

93

Lauriston S. People without Politics // Systems of Political Control and Bureaucracy in Human Societies / ed. Verne F. Ray. Seattle, WA: University of Seattle Press, 1958. P. 6.

94

Ashton H. The Basuto. 2d ed. London: Oxford University Press for the International African Institute, 1967. P. 131.

95

Морелли. Отрывки из Базилиады / Пер. М. Ландау под ред. Ф. Шуваевой // Морелли. Кодекс природы, или Истинный дух её законов. М., Л.: Издательство Академии наук СССР, 1956. С. 257—258.

96

Кампанелла Т. Город Солнца / Пер. Ф. Петровского. М.: Издательство Академии наук СССР, 1954. С. 86.

97

Oakley A. Woman’s Work: The Housewife, Past and Present. New York: Pantheon Books, 1974. P. 11. Основная утопическая тема: «Различие между работой и неработой, кажется, стирается в экотопии вместе с нашей целой концепцией рабочих мест как чего-то отдельного от жизни». – Callenbach E. Ecotopia. New York: Bantam Books, 1990. P. 173 (впервые опубл. в 1975 г.). Невозможно сказать, когда утопист работает или отдыхает. Ibid. P. 172.

98

Wiessner P. Risk, Reciprocity and Social Influences on! Kung San // Politics and History in Band Societies / ed. Eleanor Leacock & Richard Lee. Cambridge: Cambridge University Press & Paris: Editions de la Maison des Sciences d l’Homme, 1982. P. 79.

99

Mair L. Primitive Government. Baltimore, MD: Penguin Books, 1961. P. 65, цит. в: Black B. More Modesty All Around: on Barclay’s The State // Anarchy: A Journal of Desire Armed No. 63 (24) (2) Spring-Summer 2007. P. 56.

100

Sahlins M.D. Tribesmen. Englewood Cliffs, NJ: Prentice-Hall, 1968. P. 21.

101

Morris W. Under an Elm-Tree; or Thoughts in the Countryside // Political Writings of William Morris / ed. A.L. Morton. New York: International Publishers, 1973. P. 225.

102

Моррис У. Полезная работа и бесполезный труд // Указ. соч. С. 230 (курсив мой). (В русском переводе «социалисты» заменены «специалистами» – Прим. пер.)

103

Chomsky N. Occupy. Brooklyn, NY: Zuccotti Park Press, 2012. P. 59, цит. в: Black B. Chomsky on the Nod. P. 164.

104

Mumford L. The Story of Utopias. New York: The Viking Press, 1962. P. 307 (впервые опубл. в 1930 г.).

105

Дицген И. Научный социализм // Дицген И. Избранные философские сочинения. М.: ОГИЗ—Госполитиздат, 1941. С. 254.

106

Barrot J., Martin F. Eclipse and Re-Emergence of the Communist Movement. Detroit, MI: Black & Red, 1974. P. 50.

107

Зерзан Дж. О переходном периоде: Постскриптум к «Первобытному человеку будущего» / Пер. А. Шеховцова // Зерзан Дж. Первобытный человек будущего. М.: Гилея, 2007. С. 55—61.

108

Зерзан Дж. Первобытный человек будущего / Пер. А. Шеховцова. М.: Гилея, 2007. C. 35—36.

109

Зерзан Дж. О переходном периоде // Зерзан Дж. Указ. соч. С. 57

110

Там же. С. 59.

111

Там же. С. 60.

112

«Чтобы совершить социальную революцию, люди, какими они являются сейчас, должны вершить революцию из существующих материалов. Революция требует преемственности. Но чтобы это считалось социальной революцией, люди должны жить по-новому и качественно иначе. Революция требует разрыва». – Black B. Why Not Call a Holiday? // Black B. Instead of Work. P. 116—117.

113

Лафарг П. Указ. соч. С. 4.

114

«Верно, мы живём в такое время, когда труд восхваляется самым фантастическим образом. Но эти панегирики редко исходят от рабочего класса». – Hartman S. White Chrysanthemums / ed. George Knox & Harry Lawton. New York: Herder & Herder, 1971. P. 69 (написано примерно в 1905 г.).

115

Уэллс Г. (Уэльс Х. Г.) Современная утопия. СПб., 1906. С. 71; Russell B. Ín Praise of Idleness. P. 17.

116

Thompson E.P. The Making of the English Working Class. New York: Vintage Books, 1963. P. 354—59 & passim.

117

Tilgher. Work through the Ages. P. 88—89.

118

Ibid. P. 3—50 (цитата на P. 50). Лютер был «истинным изобретателем современной доктрины о том, что в труде есть нечто по своей природе достойное и похвальное, что человек, несущий бремя в разгар дня, каким-то образом более угоден Богу, чем человек, который отдыхает в тени». – Mencken H.L. A Mencken Chrestomathy. New York: Alfred A. Knopf, 1949. P. 107.

119

Энгельс Ф. Введение к английскому изданию «Развития социализма от утопии к науке» / Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. М.: Политиздат, 1962. Том 22. С. 308. «Его [Кальвина] догма отвечала требованиям самой смелой части тогдашней буржуазии». – Там же. Обсуждая протестантскую этику и дух капитализма, Энгельс опережает Вебера на поколение.

120

Tilgher. Work through the Ages. P. 71.

121

Tilgher. Work through the Ages. P. 57—90, 141—148 (цитаты на стр. 57, 58).

122

Mencken H.L. Treatise on Right and Wrong. New York: Alfred A. Knopf, 1934. P. 28. «„Социалистический человек“ подозрительно напоминал взбесившийся тэйлоризм» – Валлерстайн И. Исторический капитализм. Капиталистическая цивилизация / Пер. К. Фурсова. М.: Товарищество научных изданий КМК, 2008. С. 126.

123

Об этом свидетельствует название книги: Bookchin M. The Spanish Anarchists: The Heroic Years, 1868—1936. New York: Harper Colophon Books, 1978. Это его наименее плохая книга.

124

Ibid. P. 2.

125

Seidman M. Workers Against Work: Labor in Paris and Barcelona During the Popular Fronts. Berkeley, CA: University of California Press, 1991. Chs. 2—3.

126

Ibid. P. 42.

127

Ibid. P. 80.

128

Ibid. Chs. 6 & 7.

129

Ibid. P. 99. «Большинство из тех, кто был отправлен в тюрьмы или трудовые лагеря, были осуждены по политическим обвинениям – которые включали в себя нарушение общественного порядка, обладание оружием [!], а также участие в фашистской деятельности». – Ibid. P. 101. Принудительный труд для преступников и классовых врагов до сих пор имеет своих сторонников-анархистов. Блэк Б. Анархистский ответ на «Анархистский ответ преступности» / Блэк Б. Анархия и демократия. М.: Гилея, 2014. С. 142—167. Я был несправедлив в отношении Скотта из Повстанческого Коллектива, когда написал, что ни один анархист до него никогда не выступал за тюрьмы и принудительный труд для преступников.

130

В дополнение к главам о рабочих Барселоны (гл. 1—7), Сейдман написал о параллельной борьбе парижских рабочих против правительства Народного фронта с социалистом во главе государства (гл. 8—13).

131

Luftmensch (нем., идиш, букв. «человек воздуха») – иносказательно используется в отношении талантливых, но непрактичных в бытовом плане людей. – Прим. пер.

132

Russell B. In Praise of Idleness. P. 27.

133

Моррис У. Полезная работа и бесполезный труд // Моррис У. Указ. соч. С. 220.

134

Bell D. Work and Its Discontents: The Cult of Efficiency in America // Bell D. The End of Ideology: On the Exhaustion of Political Ideas in the Fifties. New York: The Free Press of Glencoe, 1960; De Grazia. Of Time, Work, and Leisure. P. 54—55.

135

Gutman H.G. Work, Culture, and Society in Industrializing America, 1815—1919 // Gutman H.G. Work, Culture, and Society in Industrializing America. New York: Vintage Books, 1976. P. 4.

136

Gutman H.G. Slavery and the Numbers Game: A Critique of «Time on the Cross». Urbana, IL: University of Illinois Press, 1975. P. 14—41, перепечатано в: Gutman H.G. Power & Culture: Essays on the American Working Class / ed. Ira Berlin. New York: The New Press, 1987. P. 312—325.

137

Kelvin P., Jarrett J.E. Unemployment: Its Social Psychological Effects. Cambridge: Cambridge University Press, 1985. P. 104.

138

Ницше Ф. По ту сторону добра и зла / Пер. Н. Полилова // Ницше Ф. Полное собрание сочинений в 13 томах. М.: Культурная революция, 2012. Том 5. С. 104.

139

Handbook of Workplace Spirituality and Organizational Performance / ed. Robert A. Giacalone & Carole L. Jurkiewicz. Armont, NY & London: M.E. Sharpe, 2003.

140

Намёк на песню Джо Хилла «Проповедник и раб» («The Preacher and the Slave», 1911) со строчкой «You’ll get pie in the sky when you die». – Прим. пер.

141

Giacalone R.A., Jurkiewicz C.L. Towards a Science of Workplace Spirituality // ibid. P. 13 (кричащий курсив опущен). Наука!

142

Привязка заработной платы к производительности.

143

Ibid. P. 10.

144

Godard. Industrial Relations. P. 146—152. Удивительно, как всё это собирается вместе.

145

Ibid. P. 157.

146

Жорж Клемансо сказал, что война слишком важна, чтобы оставлять её генералам. Работа слишком важна, чтобы оставлять её рабочему движению. Я готов оставить её рабочим, но не рабочему движению.

147

Бакунин М. Принципы и организация Интернационального революционного общества (1866) // Материалы для биографии М. Бакунина. Том третий: Бакунин в Первом Интернационале / Ред. и прим. В. Полонского. М., Л.: Госиздат, 1928. С. 57.

148

Там же. С. 55. Те взрослые, которые могут, но не хотят работать, будут лишены своих политических прав. Там же. С. 44. «Все лица, утратившие политические права, теряют равным образом право воспитывать своих детей и иметь их при себе». – Там же. С. 44—45. «Но обязательный труд – это последний путь, который может привести к социализму. Это отдаляет человека от сообщества, разрушает его радость в его повседневной работе и душит то чувство личной ответственности, без которого вообще не может быть никакого разговора о социализме». – Rocker R. Anarcho-Syndicalism. London: Pluto Press, 1989. P. 97 (впервые опубл. в 1938 г.). «Платформистские» анархисты 1920-х годов, ссылаясь на Бакунина, выступали за всеобщий принудительный труд. См.: Организационная платформа (вопросы и ответы) // Скирда А. Индивидуальная автономия и коллективная сила: обзор либертарных идей и практик от Прудона до 1939 г. Париж: Громада, 2002. С. 215—223. Об Организационной платформе Всеобщего союза анархистов см.: Black B. Wooden Shoes or Platform Shoes: On The Organizational Platform of the Libertarian Communists // Anarchy: A Journal of Desire Armed No. 54 (20) (2) Winter 2002—2003. P. 14—15,19; Jarach L. Anarcho-Communism, Platformism, and Dual Power: Innovation or Travesty? // Anarchy: A Journal of Desire Armed No 54. (20) (2) Winter 2002—2003. P. 41—45. Про AK Press, см.: Black B. Class Struggle Social Democrats or, The Press of Business // Anarchy: A Journal of Desire Armed No. 64 (25) (2) Fall—Winter 2007. P. 26—29.

149

См. самое первое примечание в этой книге и сопровождающий текст.

150

Malatesta E. Peter Kropotkin: Recollections and Criticisms by One of His Old Friends // The Method of Freedom: An Errico Malatesta Reader / ed. Davide Turcato. Oakland, CA & Baltimore, MD: AK Press, 2014. P. 518.

151

De Grazia. Of Time, Work, and Leisure. P. 136.

152

Schor J. B. The Overworked American: The Unexpected Decline of Leisure. New York: Basic Books, 1992. P. 18. «Каждый третий профессиональный и технический работник, менеджер и администратор работает 49 или более часов в неделю [по состоянию на 1977 г.], по сравнению с каждым шестым ремесленником и сходными ему работниками и станочниками». – Levitan, Belous. Shorter Hours, Shorter Weeks. Baltimore, MD & London: The Johns Hopkins Press, 1977. P. 75.

153

Robinson B.E. Chained to the Desk: A Guidebook for Workaholics, Their Partners and Children, and the Clinicians Who Treat Them. 3d ed.; New York & London: New York University Press, 2014. P. 18.

154

Ibid. P. 19.

155

И снова: см. «Упразднение работы» и «Первобытное изобилие: Послесловие к Салинзу», опубликованные по-русски в сборнике Боба Блэка «Анархизм и другие препятствия для анархии» (М.: Гилея, 2004). – Прим. пер.

156

Милль Дж. С. Основы политической экономии. Т. 1 / Пер. А. Калинина, Р. Столпера. М.: Прогресс, 1980. С. 243.

157

De Grazia. Of Time, Work, and Leisure. P. 89.

158

Лафарг П. Указ. соч. С. 15 (примечание)

159

Имеется в виду митинг рабочих на площади Хеймаркет в Чикаго 4 мая 1886 г. под лозунгом борьбы за 8-часовой рабочий день, во время которого был совершён провоцирующий рабочих теракт. Бомбой, брошенной в полицейский отряд, было убито несколько полицейских и рабочих, после чего стражи порядка открыли огонь по митингующим. Это событие послужило поводом для ареста 8 анархистов, и по приговору суда 11 ноября 1887 г. четверо из них были повешены. А сам митинг на Хеймаркет стоял в ряду акций протеста, в честь которых впоследствии 1 мая стало праздничным днем – Прим. пер.

160

Hunnicut B.K. Work Without End: Abandoning Shorter Hours for the Right to Work. Philadelphia, PA: Temple University Press, 1988. P. 9, 147.

161

Ibid. P. 1.

162

Levitan, Belous. Shorter Hours, Shorter Weeks. P. 74—75.

163

Glaberman M. Wartime Strikes: The Struggle Against the No Strike Pledge During World War II. London: Bewick Editions, 1980.

164

Hunnicut. Work Without End. P. 2.

165

Schor. The Overworked American. P. 8—32.

166

Anderson N. Work and Leisure. New York: The Free Press of Glencoe, 1961. P. 156. И это говорил бродяга, ставший социологом!

167

Cowan R.S. A Case Study of Technological and Social Change: The Washing Machine and the Working Wife // Clio’s Consciousness Raised: New Perspectives on the History of Women / ed. Mary Hartmann & Lois W. Banner. New York: Harper Torchbooks, 1974. P. 248—249.

168

Oakley. Women’s Work. P. 7.

169

Ibid. P. 92.

170

Cowan R.S. More Work for Mother: The Ironies of Household Technology from the Open Hearth to the Microwave. n.p. [New York]: Basic Books, 1983. P. 199.

171

Ibid. P. 201; см. также: Strasser S. Never Done: A History of American Housework. New York: Henry Holt & Co., Holt Paperbacks, 2013 (впервые опубл. в 1982 г.).

172

Ср. с: Trocchi A. Invisible Insurrection of a Million Minds // Invisible Insurrection of a Million Minds: A Trocchi Reader / ed. Andrew Murray Scott. Edinburgh, Scotland: Polygon, 1991. P. 180—181.

173

Ibid. P. 213.

174

Hunnicut. Work Without End. P. 9.

175

Ibid. P. 147.

176

Ibid. P. 147.

177

Ibid. Ch. 6.

178

Ibid. P. Ch. 8.

179

Ibid. P. 79.

180

Ibid. P. 2.

181

Levitan & Belous. Shorter Hours, Shorter Weeks. P. 2.

182

Cutler J. Labor’s Time: Shorter Hours, the UAW, and the Struggle for American Unionism. Philadelphia, PA: Temple University Press, 2004. P. 6. Auto Work and Its Discontents / ed. B.J. Widick. Baltimore, MD & London: The Johns Hopkins University Press, 1976. Написаны бывшими должностными лицами Объединённого профсоюза, часы работы нигде не упоминаются.

183

Ibid. P. 159.

184

Ibid. P. 15.

185

Ibid. P. 181.

186

Aronowitz S., DiFazio W. The Jobless Future. 2d ed.; Minneapolis, MN & London: University of Minneapolis Press, 2010. P. xviv.

187

Lipset S.M. Introduction // Michels R. Political Parties. New York: Dover Books, 1959. – -; Lipset S. M., Trow M. A., Coleman J. S. Union Democracy. Glencoe, IL: The Free Press, 1956. P. 3; Lipset S. M. Political Man: The Social Bases of Politics. New York: Doubleday, 1960. P. 357—399; Black B. Chomsky on the Nod. P. 152—153.

188

Zerzan J. Organized Labor vs. «The Revolt Against Work // Zerzan J. Elements of Refusal. 2d rev. ed.; Columbia, MO: C.A.L. Press/Paleo Editions & Eugene, OR: A.A.A., 1999. P. 185—198; Weller K. The Lordstown Struggle and the Real Crisis in Production. London: London Solidarity, [дата неизвестна], опубл. онлайн на http://ratical.org/corporations/linkscopy/weller.html.

189

Aronowitz S., Cutler J. Quitting Time: an Introduction // Post-Work: The Wages of Cybernation / ed. Stanley Aronowitz & Jonathan Cutler. New York & London: Routledge, 1998. P. 2.

190

Cutler. Labor’s Time. P. 1—2.

191

Schor. The Overworked American. P. 141.

192

Годвин У. О собственности / Пер. С. Фейгиной. М.: Издательство Академии наук СССР, 1958. С. 75—76.

193

«В экономических основах Республики мы тщетно ищем признание проблемы труда» – Mumford. Story of Utopias. P. 34.

194

Мор Т. Указ. соч. С. 184; см. также: Mumford. Story of Utopias. P. 66. Но ежегодно будет только 62 выходных. Ibid. P. 79. Вопреки некоторым современным интерпретациям, его утопия не была сатирой (что он высмеивал?), и он не просто играл в умную интеллектуальную игру со своими друзьями гуманистами. Его критика частной собственности столь же искренна, сколь и разрушительна. Hexter J.H. More’s Utopia: The Biography of an Idea. New York: Harper Torchbooks, 1965.

195

Кампанелла Т. Указ. соч. С. 70; Hicks G., Bennett R. M. The First to Awaken. New York: Modern Age Books, 1940. P. 72; Skinner B.F. Walden Two. New York: The Macmillan Company, 1982. P. 59 (впервые опубл. в 1948 г). (Русский перевод книги «Второй Уолден» опубл. на https://waldentwoblog.wordpress.com, о времени работы идёт речь в 8-й главе – Прим. пер.)

196

Годвин У. Указ. соч. С. 97.

197

Mumford. Story of Utopias. P. 155. Кабе, очевидно, рассматривает преимущественно аграрное общество, где работа носит сезонный характер.

198

Miller J. The Building of the City Beautiful. Cambridge, MA & Chicago, IL: Stone & Kimball, 1893; Olerich H. A Cityless and Countryless World. Holstein, IA: Gilmore & Olerich, 1893 – оба рассматриваются в: Parrington V.L. Jr., American Dreams: A Study of American Utopias. 2d ed., enl.; New York: Russell & Russell, 1964.

199

Хоуэллс У. Д. Гость из Альтрурии // Хоуэллс У. Д. Указ. соч.

200

Berkman A. What Is Communist Anarchism? New York: Dover Publications, 1972. P. 203 (впервые опубл. в 1929 г.).

201

Хаксли О. Остров / Пер. И. Моничева. М.: АСТ, 2018. С. 249—250.

202

Skinner. Walden Two. P. 52, 59; см. также: Skinner B.F. Some Issues Concerning the Control of Human Behavior // Skinner B.F. Cumulative Record: A Selection of Papers. 3d ed.; New York: Appleton-Century-Crofts, 1972. P. 32—33.

203

Callanbach E. Ecotopia. Berkeley, California: Banyan Tree Books, 1975.

204

Berneri M. L. Journey through Utopia. London: Freedom Press, 1982. P. 34, 112. Андреэ был лютеранским пастором и философом-герметицистом, рассказавшим историю Розенкрейцеров, предположительно гуманистического, эзотерического, просвещённого тайного общества. Йейтс Ф. Розенкрейцерское Просвещение / Пер. А. Кавтаскина под ред. Т. Баскаковой. М.: Алетейа, Энигма, 1999. С. 117—136.

205

Long H. P. My First Days in the White House. Harrisburg, PA: The Telegraph Press, 1935. P. 139.

206

Ле Гуин У. Обделённые / Пер. И. Тогоевой. Рига: Полярис, 1997 (серия «Миры Урсулы Ле Гуин», Хайнский цикл). С. 186. Некоторые врачи, однако, работают по 8 часов в день! Там же. С. 124. Это вполне может быть утопической мечтой многих врачей. Это была не оригинальная концовка, а то, что предложил критик научной фантастики Дарко Сувин.

207

Moorcock M. Starship Stormtroopers // Anarchy: A Journal of Desire Armed Nos. 72/73 (n.d.). P. 90. Муркок М. Звёздный штурмодесант / Пер. bogorove // fantlab.ru/blogarticle15369 (впервые опубл. в 1978 г.). (Русский перевод этого эссе делался по первой публикации и там Муркок высказался о «достойных, хотя на мой вкус с излишним налётом журнализма, „Обделённых“ У. Ле Гуин». Возможно, что в версии журнала «Анархия» он высказался с другим оттенком – Прим. пер.)

208

Del Ray L. Reading Room // If, Aug. 1974. P. 144—145.

209

Bookchin M. The Next Revolution: Popular Assemblies and the Practice of Direct Democracy. New York & London: Verso, 2015.

210

«В восемнадцатом столетии философия, несмотря на сожжение на кострах книг и людей, внушавшая смертельный страх подлости, при Бонапарте перешла на её сторону». – Хоркхаймер М., Адорно Т. Диалектика просвещения. Философские фрагменты / Пер. М. Кузнецова. М., СПб.: Медиум, Ювента, 1997. С. 9.

211

Там же. Глава «Экскурс II. Жюльетта или Просвещение и мораль». С. 104—148.

212

Biehl J. Bookchin’s Break with Anarchism (2007) //www.theanarchylibrary.org; www.communalism.net.

213

Ссылки на «социальную экологию» ещё в 1930 году см.: Black B. Nightmares of Reason. P. 18—19 n. 49.

214

Social Ecology after Bookchin / ed. Andrew Light. New York: Guilford Publications, 1999; Watson D. Beyond Bookchin: Preface for a Future Social Ecology. Brooklyn, NY: Autonomedia & Detroit, MI: Black & Red, 1996. Эти названия отражали широко распространенное нетерпение: Букчину пора заткнуться и убраться с дороги.

215

Bookchin M. Thinking Ecologically: A Dialectical Approach // Our Generation 18 (2) March 1987. P. 3, цитируется в: Black B. Anarchy after Leftism. P. 18; Black B. Nightmares of Reason. P. 15. Я не могу цитировать это слишком часто!

216

Le Guin Urslua K. On Not Reading Science Fiction // Le Guin Urslua K. Hainish Novels & Stories / ed. Brian Attebery. New York: The Library of America, 2017. 2: 758.

217

См.: Black B. Nightmares of Reason. P. 17 n. 46.

218

Black B. Chomsky on the Nod. P. 62—64 & passim.

219

Аристотель. Политика // Аристотель. Указ. соч. С. 381.

220

Напр.: Tappan Wright A. Islandia. New York & Toronto, Canada: Farrer & Rineholt, 1942.

221

Маркс К. Капитал. Том I // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. М.: Политиздат, 1960. Том 23. С. 419.

222

Frye N. Varieties of Utopia // Hexter J.H. More’s Utopia: The Biography of an Idea. P. 210 (впервые опубл. в 1965 г.).

223

Black B. What’s Wrong With This Picture? // Black B. Instead of Work. P. 85—102.

224

«Образ дизайнера как весёлого импровизатора или летающего безумца – историческая неправда». – Lemonnier P. Elements for an Anthropology of Technology. Ann Arbor, MI: University of Michigan, Museum of Anthropology, 1992. P. 117 n. 1.

225

Бэкон Ф. Новая Атлантида // Бэкон Ф. Новая Атлантида; Опыты и наставления нравственные и политические / Пер. З. Александровой. М.: Издательство Академии наук СССР, 1954. С. 33—44. «Бэкон уделяет мало внимания обсуждению социальных или политических институтов, которыми управляют граждане Бенсалема». – Donnelly D. F. Patterns of Order and Utopia. New York: St. Martin’s Press, 1998. P. 85. Точно также и Платон.

226

White L.T. Jr. Medieval Technology and Social Change. Oxford: Clarendon Press, 1962.

227

Woodcock G. The Tyranny of the Clock // Woodcock G. Anarchism and Anarchists. P. 104—109, перепечатано в: Why Work? Arguments for the Leisure Society / ed. Vernon Richards. London: Freedom Press, 1983. P. 53—57 (написано в 1944 г.).

228

Cipolla C. M. Guns and Sails in the Early Phase of European Expansion, 1400—1700. London: Collins, 1965.

229

Thompson E.P. The Making of the English Working Class. New ed.; Harmondsworth, England: Penguin Books, 1980.

230

Huxley A. Science, Liberty and Peace. New York & London: Parker & Brothers, 1946. P. 16.

231

Здесь намёк на книгу: Шумахер Э. Малое прекрасно: Экономика, в которой люди имеют значение / Пер. Д. Аронсона. М.: ИД ВШЭ, 2012. – Прим. пер.

232

Aronowitz, DiFazio. The Jobless Future. P. 26.

233

Gutman. The Labor Policies of the Large Corporation in the Gilded Age: The Case of the Standard Oil Company // Power & Culture. P. 213—254.

234

System of Economic Contradictions // Property Is Theft! A Pierre-Joseph Proudhon Anthology / ed. Iain McKay. Oakland, CA & Edinburgh, Scotland: AK Press, 2011. P. 192, 193.

235

Ibid. P. 195, цит. в: Gordon U. Anarchy Alive! Anti-Authoritarian Politics from Practice to Theory. London & Ann Arbor, MI: Pluto Press, 2008. P. 113. Без всякого признания Маркс взял свою критику технологии труда у Прудона. Truscello M., Gordon U. Whose Streets? Anarchism, Technology and the Petromodern State // Anarchist Studies 21 (1) (2013). P. 12—15, опубл. онлайн на www.lwbooksco.uk/journals/anarchists_studies/

236

Braverman H. Labor and Monopoly Capital: The Degradation of Work in the Twentieth Century. New York: Monthly Review Press, 1974; 25th anniv. ed., 1998.

237

Edwards. Contested Terrain.

238

Aronowitz, DiFazio. The Jobless Future. P. 27—30.

239

Harris R. Power and Powerlessness in Industry: An Analysis of the Social Relations of Production. London & New York: Tavistock Publications, 1987.

240

Stone K. The Origins of Job Structures in the Steel Industry // Labor Market Segmentation / ed. Richard C. Edwards, Michael Reich & David L. Gordon. Lexington, MA: D.C. Heath and Company, 1973. P. 27.

241

Цит. в: Bell. Work and Its Discontents. P. 227.

242

Aronowitz, DiFazio. The Jobless Future. P. 33.

243

Clayre A. Work and Play. New York: Harper & Row, 1975. P. 174—175.

244

Klodey L., Radegas J. Here at the Center of the World in Revolt (нет информации о публикации). P. 52. Как обычно, мои идеи не приписываются мне теми авторами, которые явно позаимствовали их у меня. Я являюсь слоном не только в одной комнате.

245

Cowan R.S. A Social History of American Technology. New York & Oxford: Oxford University Press, 1997. P. 194—196.

246

Cowan. More Work for Mother. P. 61—63.

247

Cowan R.S. A Case Study of Technological and Social Change: The Washing Machine and the Working Wife // Clio’s Consciousness Raised: New Perspectives on the History of Women / ed. Mary Hartman & Lois Banner. New York: Harper Torchbooks, 1974. P. 247.

248

Cowan. More Work for Mother. P. 177—178. «Конечным результатом является то, что, хотя работа является более производительной (выполняется больше услуг и производится больше товаров за каждый час работы) и менее трудоёмкой, чем это было раньше, для большинства домохозяек она столь же трудоёмка и требует столько же времени». – Ibid. P. 201.

249

Parrington. American Dreams. P. 203.

250

More M. Principles of Extropia (Version 3.11, 2003). См.: http://extropia.org/principles.htm.

251

См. первую строчку хрестоматийного стихотворения Эндрю Марвелла (1621—1678) «К стыдливой возлюбленной» – Прим. пер.

252

И снова см.: Black B. What’s Wrong With This Picture? // Black B. Instead of Work. P. 85—102.

253

«А помышляли пророки двадцатого века все как один совершенно одинаково. Заметят что-нибудь, что и взаправду случалось – и говорят, будто оно дальше так и пойдёт и дойдёт до чего-нибудь совсем чрезвычайного». – Честертон Г.-К. Наполеон Ноттингхилльский / Пер. В. Муравьёва // Честертон Г.-К. Избранные произведения в 3 т. М.: Художественная литература, 1990. Том 1. С. 26 (впервые опубл. в 1904 г.).

254

Сен-Симон. Письма американцу / Пер. по ред. Л. Цейтлина // Сен-Симон. Избранные сочинения в 2 т. М.: Издательство Академии наук СССР, 1948. Том 1. С. 315. Это можно услышать и от Маркса, и от Кропоткина, и даже от Густава Ландауэра, который должен был знать лучше: «Однажды станет понятно, что социализм не является изобретением чего-либо, но открытием чего-то действительно существующего, чего-то, что взошло». Цит. в: Buber M. Paths in Utopia / trans. R.F.C. Hull. Boston, MA: Beacon Press, 1958. P. 47—48.

255

Бэкон Ф. Новая Атлантида // Бэкон Ф. Указ. соч. С. 33. Для Бэкона знание и власть были синонимами. См.: Бэкон Ф. Новый Органон / Пер. С. Красильщикова // Бэкон Ф. Сочинения в 2 томах. М.: Мысль, 1972. Том 2. С. 5—222. Бэкон «был первым философом, который предвидел обновление общества через науку». – Berneri. Journey through Utopia. P. 127.

256

Бэкон Ф. Новая Атлантида // Бэкон Ф. Указ. соч. С. 42—44. Но вскоре рукопись обрывается: « [остальное не было доведено до совершенства]». Там же. С. 44. И никогда не будет. Бэкон дошёл только до того, что сел на край кровати, сказав, как это будет здорово (В оригинале у Бэкона в конце: [the rest was not perfected], а в русском переводе: [На этом рукопись обрывается] – Прим. пер.).

257

Кун Т. Структура научных революций / Пер. И. Налетова. М.: Прогресс, 1977; Фейерабенд П. Против метода. Очерк анархистской теории познания / Пер. А. Никифорова. М.: АСТ, 2007.

258

Noble D. That Noble Dream: The «Objectivity» Question and the American Historical Profession. Cambridge & New York: Cambridge University Press, 1988.

259

Блэк Б. Детская болезнь технофилии // Блэк Б. Анархия и демократия. М.: Гилея, 2014. С. 208

260

Хокинг С. Моя позиция / Пер. М. Кононова // Хокинг С. Чёрные дыры и молодые вселенные. СПб.: Амфора, 2001. С. 51—52. Я, однако, являюсь суровым критиком наивных идей Хокинга о науке и социальной политике. См.: Блэк Б. О Стивене Хокинге // Блэк Б. Указ. соч. С. 224—241. Позже он был не так наивен. После Газы он отказывался посещать конференции в Израиле.

261

www.novaramedia.com.

262

Цит. в: Merchant B. Fully Automated Luxury Communism // The Guardian, March 18, 2015.

263

Proudhon P.-J. System of Economic Contradictions. P. 189.

264

De Grazia. Of Time, Work, and Leisure. P. 299.

265

Маркс К. Экономические рукописи 1857—1859 годов (Первоначальный вариант «Капитала»). Часть вторая // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. М.: Политиздат, 1969. Том 46, часть II. С. 217—218. Даже Карл Маркс знал о существовании общества первобытного изобилия!

266

Опять же, см.: Black B. What’s Wrong With This Picture? // Black B. Instead of Work. P. 85—102.

267

Ленин В. Государство и революция // Ленин В. Полное собрание сочинений. М.: Политиздат, 1969. Том 33. С. 101.

268

Peck B. The World a Department Store. Lewiston, ME & Boston, MA: B. Peck, 1900.

269

Parrington. American Dreams. P. 153.

270

MacCallum S.H. The Art of Community. Menlo Park, CA: Institute for Humane Studies, 1970.

271

Джордж Майкл Циммерман (р. 1983), согласно Википедии, – американский патрульный, доброволец «соседского дозора» (фактически дружинник), 26 февраля 2012 года застреливший 17-летнего афроамериканца Трейвона Мартина.

272

Lynch M. From the Punitive City to the Gated Community: Security and Segregation Across the Penal Landscape // University of Miami Law Rev. 56 (1) Oct. 2001. P. 49—50; Nelson R. H. Privatizing the Neighborhood: A Proposal to Replace Zoning with Private Collective Property Rights to Existing Neighborhoods // The Voluntary City: Choice, Community, and Civil Society / ed. David T. Beito, Peter Gordon, & Alexander Tabarrok. Ann Arbor, MI: University of Michigan Press, 2002. P. 342.

273

Interview with Murray Bookchin / Biehl J. The Politics of Social Ecology: Libertarian Municipalism. Montreal, Quebec, Canada: Black Rose Books, 1998. P. 152.

274

Extropia Da Silva. Mind Uploading and Cylon Philosophy // hplusmagazine.com/2013/3/12/17/mind-uploading-and-cylon-philosophy, которая объясняет, что это центральный вопрос в «Звёздном крейсере „Галактика“», который может быть худший научно-фантастический фильм, который я никогда не видел.

275

Фармер Ф. Х. Мать / Пер. И. Зивьевой // Миры Филипа Фармера. Рига: Полярис, 1997. Т. 15. С. 66—96 (рассказ из цикла «Странные родичи», впервые опубл. в 1953 г.).

276

Эллисон Х. У меня нет рта, а я хочу кричать / Пер. В. Гольдича, И. Оганесовой // Миры Харлана Эллисона. Рига: Полярис, 1997. Т. 2. С. 7—40 (впервые опубл. в 1967 г.).

277

Муркок М. Звёздный штурмодесант / Пер. bogorove // fantlab.ru/blogarticle15369 (впервые опубл. в 1978 г.). По словам Джеймса Балларда, который является одним из них, писатели-фантасты составляют «подлинное сообщество наивных людей, обычно нервничающих из-за перемен, политически ультраконсервативных, стремящихся не думать о том, что взрослые делают после наступления темноты». – Ballard J. G. Film // Ballard J. G. A User’s Guide to the Millennium: Essays and Reviews. New York: Picador USA, 1996. P. 19.

278

Aronowitz, DiFazio. The Jobless Future. P. 20.

279

Маркс К. Капитал. Т. I // Указ. соч. С. 436—437.

280

Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. М.: Эксмо, 2007. С. 722 (впервые опубл. в 1776 г.).

281

Landauer G. For Socialism / trans. David J. Parent. St. Louis, MO: Telos Press, 1978. P. 96.

282

Блэк Б. Ещё раз о нульработе // Блэк Б. Указ. соч. С. 258—264.

283

Black B. Smokestack Lightning // Black B. Instead of Work. P. 55—76.

284

Гольдман Э. Анархизм. За что он стоит / Гольдман Э. Анархизм. М., СПб.: Голос труда, 1921. С. 17.

285

Berg I. «They Won’t Work’: The End of the Protestant Ethic and All That // Work and the Quality of Life: Resource Papers for Work in America / ed. James O’Toole. Cambridge, MA & London: The MIT Press, 1974. P. 37.

286

Maltese F. Notes for a Study of the Automobile Industry // Labor Market Segmentation. P. 89.

287

Stillman J.M., Daum S.M. Work Is Dangerous to Your Health. New York: Vintage Books, 1973. P. xii.

288

Ibid. P. 4. Другую тревожную статистику за тот же период времени см. в: Sexton P.C., Sexton B. Blue Collars and Hard Hats: The Working Class and the Future of American Politics. New York: Random House, 1971. P. 103—104.

289

Stillman, Daum. Work Is Dangerous to Your Health. P. 8.

290

Ibid. P. 368—419.

291

House J.H. The Effects of Occupational Stress on Physical Health // Work and the Quality of Life. P. 151—160.

292

U.S. Department of Labor, Bureau of Labor Statistics. Injuries, Illnesses, and Fatalities // http://www.bls.gov.

293

Данные, актуальные в 2015 году, когда был опубликован этот текст Боба Блэка. — Прим. пер.

294

Снова см.: Блэк Б. Ещё раз о нульработе // Блэк Б. Указ. соч. С. 261—262.

295

Aronowitz, DiFazio. The Jobless Future. P. xv.

296

Ibid. P. 35.

297

Levine M.J. Worker Rights and Labor Standards: A Comparative Perspective. New York & London: Plenum Press, 1977. P. 107—109 (Китай), 145, 206 (Индонезия), 276—280 (Таиланд), 353—355 (Малайзия).

298

Ниже приводится информация из: Fung B. Is Your Job Killing You? // The Atlantic, April 11, 2012, опубл. онлайн на http://www.theatlantic.com/archive/2012.

299

Adamic L. Dynamite: The Story of Class Violence in America. Rev. ed.; New York: The Viking Press, 1934. P. 105—107; Avrich P. Introduction to the Dover Edition // Berkman A. What Is Communist Anarchism? P. viii.

300

Brown R.D. Dying on the Job: Murder and Mayhem in the American Workplace. Lanham, MD: Rowman & Littlefield Publishers, 2013. P. xiii, xiv.

301

Ibid. P. xvii.

302

Terkel S. Working. New York: Random House, Pantheon Books, 1974. P. xi.

303

Ménard J., Brunet L., Savoie A. Interpersonal Workplace Deviance: Why Do Offenders Act Out? A Comparative Look on [sic] Personality and Organisational Variables // Canadian Journal of Behavioural Science 43 (4) (2011). P. 309—317, на с. 309. Такого преступления как «девиантность на рабочем месте» не существует.

304

Ibid. P. 312, 314.

305

Ibid. P. 314.

306

Ibid. P. 310.

307

Ibid.

308

Ibid.

309

Ibid. P. 310—311.

310

Black’s Law Dictionary. Abr. 5th ed.; St. Paul, MN: West Publishing Co., 1983. P. 24.

311

Super D.E. The Psychology of Careers: An Introduction to Vocational. New York: Harper & Brothers, 1957.

312

Flores F., Gray J. Entrepreneurship and the Wired Life: Work in the Wake of Careers. London: Demos, 2000. P. 47 n. 18; Rogers J.K. Temp: The Many Faces of the Changing Workplace. Ithaca, NY & London: Cornell University Press, 2000. P. 3.

313

Flores, Gray. Entrepreneurship. P. 9 (цит.), 10; Aronowitz, DeFazio. The Jobless Future. P. xi.

314

Aronowitz, DiFazio. The Jobless Future. P. 366.

315

Aronowitz, Cutler. Quitting Time. P. 22.

316

De Grazia. Of Time, Work, and Leisure. P. 69—71. Более поздняя оценка (1977) показывает, что 60% шабашников работали 48 часов и более в неделю. И это, вероятно, недооценка, потому что работодатели не поощряют подрабатывать, поэтому шабашники молчат о своей другой работе. Levitan, Belous. Shorter Hours, Shorter Weeks. P. 12.

317

Aronowitz, DiFazio. The Jobless Future. P. 15.

318

Pettit B., Hook J.L. Gendered Tradeoffs: Family, Social Policy, and Economic Inequality in Twenty-One Countries. New York: Russell Sage Foundation, 2009. P. 36.

319

Aronowitz, DiFazio. The Jobless Future. P. xi.

320

Опять же см.: Блэк Б. Ещё раз о нульработе // Блэк Б. Указ. соч. С. 261.

321

Aronowitz S., Esposito D., DeFazio W., Yard M. The Post-Work Manifesto // Post-Work. P. 36.

322

Rogers. Temp. P. 86.

323

Ibid. P. 10, 41, 86 & passim.

324

Ibid. P. 39.

325

Aronowitz, DiFazio. The Jobless Future. P. 366. Они, верно, ссылались на 40 лет, но я занимаюсь этим только 35—30 лет.

326

Aronowitz, Esposito, DeFazio, Yard. Post-Work Manifesto. P. 32.

327

Букчин М. Социальный анархизм или анархизм образа жизни / Пер. Ирины Н. и Gjel. М.: Самоопределение, 2013. С. 18. Я нашёл недостатки в этой книге, см.: Black B. Anarchy after Leftism.

328

Tomlins C.L. The State and the Unions: Labor Relations, Law, and the Organized Labor Movement in America, 1880—1960. Cambridge & New York: Cambridge University Press, 1985.

329

Aronowitz, DiFazio. Jobless Future. P. 55.

330

Штирнер М. Единственный и Его достояние / Пер. под ред. И. А. СПб., 1910. С. 29.

331

Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов / Пер. М. Гаспарова. М.: Мысль, 1986. С. 220.

332

Речь, подготовленная, но не произнесённая в 2005 году на Гилман-стрит в Беркли, Калифорния.

333

Цитата из работы Джона Мейнарда Кейнса (1883—1946) «Трактат о денежной реформе» (1923). – Прим. пер.

334

Shor J.B. The Overworked American: The Unexpected Decline of Leisure. New York, BasicBooks, 1992.

335

О конфликте Боба Блэка с редакцией журнала «Переработанный мир» можно прочитать в его статьях «Обман категории А в кружке» и «Из мусора – только мусор» в: Блэк Б. Анархизм и другие препятствия для анархии. М.: Гилея, 2004. С. 94—114. – Прим. пер.

336

Сторонники анархо-коммунизма. – Прим. пер.

Content

Дополнение к «Упразднению работы»
Боб Блэк

Вступление

Определение работы

От работы к игре

Досуг

Нищета профессоров

Первобытное изобилие доказано

Переходный период

Трудовая этика

Часы работы

Сокращение рабочего времени

Технология

Здоровье, безопасность и благополучие

Приложение. «Ещё раз о нульработе»

Примечания