Самосуд

Преступление как анархистский источник общественного порядка

Боб Блэк

Переводчик Александр Умняшов

Редактор Степан Михайленко

Корректор Наталья Солнцева

Иллюстратор Говард Пайл

Дизайнер обложки Александр Умняшов

© Боб Блэк, 2019

© Александр Умняшов, перевод, 2019

© Говард Пайл, иллюстрации, 2019

© Александр Умняшов, дизайн обложки, 2019

ISBN 978-5-0050-8872-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Вступление

Мы все слышали фразу «закон и порядок» – будто они идут рука об руку. Слоган предполагает, что закон способствует порядку, а преступление его разрушает. «Анархисты верят, что фраза „закон и порядок“ является одним из самых крупных обманов нашей эпохи».[1] Я собираюсь проанализировать лишь одну из двух причин, почему этот слоган – ложь. Первая причина в том, что закон сам по себе может породить нескончаемый беспорядок. Это известная анархистская тема,[2] на которой я не буду останавливаться. Другая причина, не самая известная, в том, что часто преступление способствует порядку. Преступление может быть источником порядка – особенно там, где бессилен закон – и это удивительно распространённое явление. Если преступление вообще может быть источником общественного порядка, то оно может быть только анархистским источником общественного порядка. Это будет моей темой.

До недавнего времени социологи признавали лишь один путь, которым преступление способствует порядку. Как написал Эмиль Дюркгейм, «преступление, стало быть, сближает и объединяет честные души».[3] Общество объединяется против общего врага – преступника. Но недавно другой социолог Дональд Блэк (мой однофамилец) заявил, что некоторые преступления действительно помогают общественному регулированию. С преступностью можно бороться преступлением. Также можно использовать преступление для рассмотрения опасных действий, которые не являются преступлениями. Это гораздо более широко распространено, чем вы можете думать.

Источники общественного порядка

Мы уже по большей части живём в анархистском обществе, в том смысле, что государство играет относительно малую роль в контроле над антиобщественным поведением. Это классический анархистский аргумент,[4] но я думаю, что анархисты не извлекают из этого столько, сколько могут. Дональд Блэк пишет, что «в действительности, чем больше мы изучаем право, тем больше мы понимаем, как мало люди им пользуются, чтобы разбирать свои конфликты…»[5]

Вовсе не по причине страха перед наказанием большинство людей не убивают, не воруют, не употребляют героин, или не ездят на красный свет. Обычно для этого есть другие причины. Людей могут не интересовать эти вещи. На них могут влиять или их могут сдерживать образование, духовные ценности или сила привычки. Но более важно то,[6] что люди могут быть достаточно чувствительны к тому, что думают о них окружающие.

Без сомнения, закон в большей или меньшей степени навязывает какой-то порядок. Но кроме общественного порядка, принудительно обеспечиваемого законом, существует гораздо больший процент общественного порядка, привносимого вне зависимости от закона. И здесь есть место порядку, привносимому вопреки закону.

По известному определению Макса Вебера, государство «есть то человеческое сообщество, которое претендует (с успехом) на монополию легитимного физического насилия».[7] Он верно поместил «с успехом» в скобки, и написал всего лишь «претендует». Никакое государство никогда не было успешным в монополизации использования физического насилия. Лишь некоторые (если вообще таковые были) только попытались. В каждом обществе существует определённый элемент анархии.[8]

Также ещё меньше государство (любое государство) преуспело в монополизации «законного» применения силы, если это подразумевает, что граждане осознанно признают эту государственную власть – не только признают её в качестве жестокой сущности, но что они признают её в качестве права. Обычно мы становимся свидетелями того, что большинство людей часто уступают, они покорны государственной власти, что вовсе не является признаком поддержки государства, его законности, или его справедливости. Большая часть криминального насилия воспринимается насильниками – разумно это или нет – как законный общественный контроль.[9] Им представляется, что их насилие также законно.

Закон и анархия

Определение закона у Дональда Блэка ограничивается тем, что закон – это государственный социальный контроль.[10]

Всякий другой социальный контроль – это негосударственный социальный контроль, а значит он по определению анархистский.[11] Блэк также вывел несколько суждений насчёт закона, например такое: чем больше закона, тем меньше нелегального социального контроля, и наоборот.[12] Таким образом, «самозащита предпочтительна там, где закон бессилен».[13] Когда не существует закона, остаётся лишь нелегальный социальный контроль, а значит, анархия. И Блэк не стесняется так говорить. Он опирается на исторические и этнографические свидетельства о жизнеспособных примитивных анархистских обществах. И он даже предполагает постепенную эволюцию в сторону возможной будущей анархии – по ту сторону современного государственного общества.[14]

Термин «социальный контроль» может показаться неподходящим. По определению Блэка, он относится к «любому процессу, когда люди определяют девиантное поведение и реагируют на него».[15] Слово «девиантное» также может не нравится, если вы узнаёте в нём себя. Вы можете назвать это по-другому, но Блэк всего лишь говорит, что когда одни люди делают что-то не нравящееся другим людям, то другие люди как-то отвечают на это или реагируют каким-либо способом. Это неизбежно. Вы можете упразднить закон, но не упраздните последствия. Пока общество состоит из межличностных взаимодействий и, определяя свои формы,[16] оно определяет границы, хотя такой экстремальный анархист-индивидуалист как Рензо Новаторе, кажется, сожалел об этом.[17]

Некоторые анархисты, такие как Толстой, выступали за непротивление, но никто, насколько мне известно, не выступал за нереагирование. Даже расслабленность – это реакция. Даже подставить другую щеку значит отреагировать. Это есть попытки пристыдить обидчика или привлечь на свою сторону общественное мнение: мощный тактический ход. Социальный контроль – это не обязательно принуждение. Это может быть просто влияние.[18]

Некоторых людей, вероятно, надо колотить, чтобы они вели себя вежливо, но для остальных достаточно убеждения, осмеяния, осуждения или избегания. Нет причины, по которой анархистское общество не может вообще упразднить социальный контроль, когда законный социальный контроль сойдёт на нет.[19] Более того, неправительственный социальный контроль не такой карательный, в отличие от закона. Он базируется на примирении, уравновешивании или оздоровлении.[20]

Преступление и предшествующие отношения

Полиция не всегда неэффективна. Она часто ловит преступников в таких случаях, как ограбление банка, фальшивомонетничество, а также угрозы президенту. Но можно определить сферы, где она наименее эффективна. Одна из них там, где у жертвы и преступника есть некие текущие и предшествующие отношения.

Большинство так называемых уличных преступлений совершается не незнакомцами. Их совершают члены семьи, друзья и соседи. Типичное изнасилование – это не когда женщину тащит за волосы в переулок какой-то похотливый сумасшедший грубиян. Типичное изнасилование происходит на свидании. Сегодня это не должно никого удивлять. Но некоторые другие результаты исследований, вероятно, вас удивят.

Но прежде, чем рассказывать о них, хочу привести пример для размышления. А одолжил велосипед своему другу Б. Б изначально намеревался вернуть его, но так этого и не сделал. В конце концов А приходит домой к Б и, найдя дверь закрытой, но не запертой, заходит внутрь. Он забирает свой велосипед. Б пытается остановить его, но А отталкивает Б. Кто-то скажет, что А поступил справедливо. Другие скажут, что его недовольство законно, но он зашёл слишком далеко. И лишь немногие посчитают это серьёзным инцидентом.

Но, судя по всему, по закону А совершил два серьёзных преступления: кражу (из-за того, что – технически – вторгся в жилище) и грабёж (потому что силой отвоевал велосипед). Юридически не имеет значения, кто владелец велосипеда.[21] И последний момент: Б не совершил никакого преступления, не вернув велосипед. А бесполезно жаловаться в полицию. С точки зрения уголовного права Б невиновен, а вот А теоретически может получить немалый срок, если не докажет своё право на велосипед. Но, естественно, не будет никакого срока, ни малого, ни большого, не важно, докажет А своё право или нет – и Дональд Блэк объясняет почему.

Как-то Институтом юстиции Вера в Нью-Йорке проводились исследования с целью выяснить, почему так мало людей, арестованных за совершение преступления, когда-либо попадали под суд. Неудивительно, что многие аресты за незначительные преступления – правонарушения – не заканчиваются осуждением. В одном исследовании судов низшей инстанции в Нью-Хейвене, штат Коннектикут, из 1600 случаев за несколько месяцев ни одно правонарушение не дошло до суда.[22] Преступления подразумевались как очень серьёзные, наказываемые лишением свободы более чем на год. Тем не менее, из более 100000 арестов в Нью-Йорке в период исследования Института Вера, только в 15% случаев дело дошло до осуждения за уголовное преступление, и только в 5% из них был присуждён срок более года тюрьмы.[23]

Для нас самым интересным в этих исследованиях будет то, что во многих преступлениях были замешаны люди, между которыми имелись предшествующие отношения. Некоторые статистические данные удивляют и даже поражают:

Убийство: 50%

Изнасилование: 83%

Преступное нападение: 69%

Разбой: 36%

Кража со взломом: 39%

Хищение в крупных размерах (кроме автомобилей): 55%[24]

Это ключевая предпосылка подумать о преступлении как о самозащите.

Преступление как самозащита

Когда преступник и жертва знакомы друг с другом, то обычно преступник полагает, что он находится в конфликте с жертвой. По словам Блэка, «преступление часто является выражением конфликта. Это значит, что многие преступления относятся к тому же разряду, что и сплетни, насмешки, месть, наказания, и закон как таковой».[25] Эти преступления не мотивированы жадностью или антиобщественными психологическими импульсами. Эти преступления возникают из социальных отношений: «конфликты – это общественные процессы, включённые в общественные отношения».[26] Как говорит Дональд Блэк, «многие преступления являются моралистическими и несут в себе стремление к справедливости».[27] Иными словами, многие преступления имеют сходство с законом. И я думаю, это означает, что многие преступления следует понимать как межличностные конфликты, а не просто абстрактные преступления против закона (или преступления против абстрактного закона). Грубым преуменьшением одного выдающегося социолога является утверждение, что преступление «иногда» является формой конфликта.[28]

Конечно, некоторые преступления не связаны с конфликтами. Киллер не конфликтует со своей жертвой. Грабители банка не конфликтуют с банком. Фальшивомонетчики не конфликтуют с министерством финансов. Преступления на почве ненависти, похоти или алчности – или идеологии – это не конфликты.[29] Вероятно, это объясняет, почему система уголовного правосудия имеет некоторый успех в решении некоторых из этих преступлений, хотя даже при этом работа системы совсем не впечатляет. Но это также объясняет, почему система малоэффективна в деле с преступлениями, которые являются конфликтами между знакомыми людьми. Именно поэтому в этих случаях, хотя подозреваемые легко определяются, часто не бывает арестов, не предъявляется никаких обвинений. Так при исследовании взаимоотношений между жителями низкодоходного многоквартирного дома в Бостоне обнаружилось, что «несмотря на частые обращения в суд в связи с межличностными конфликтами, формальная правовая система не в состоянии решить большинство споров и обеспечить обоюдное согласие сторон».[30]

Существуют веские причины, почему потерпевший может не вызывать полицию, а предпочесть самозащиту. Он может не любить полицию. Он сам может не понравиться полиции. Он может быть человеком, полагающимся на собственные силы. То, на что он пожалуется, вообще может не оказаться преступлением, как в случае спора А и Б. Или он может быть кем-то, кого полиция не воспримет всерьёз. Бывают две основные ситуации, когда это может оказаться правдой.

Во-первых, это знакомство людей до преступления. Государственные чиновники обычно рассматривают это как частное дело, если оно не доходит до серьёзных последствий, например, до убийства. Полицейские знают, что такие случаи заканчиваются ничем. Они часто сопровождаются отказом жертвы от сотрудничества. Не редкость, что стороны примиряются. Полиция и прокуратура рассматривают некоторые аресты, как способ разрешения проблемы, а не как начало судебного процесса.[31] По иронии судьбы, эти представители закона рассматривают такие случаи точно так же как Дональд Блэк: социологически, а не юридически. Если произведён арест, или же дело зашло чуть дальше, до выдвижения обвинения, то этого уже достаточно, чтобы удовлетворить жертву,[32] но она вряд ли удовлетворится этим, если преступник ей незнаком. Если обвиняемый в конечном счёте признан виновным, жертва будет относиться к нему более снисходительно, чем когда обвиняемый для неё чужой.

Второе обстоятельство связано с социальным статусом вовлечённых людей. Если преступник и жертва – лица низкого статуса, Дональд Блэк отмечает, что полиция реже арестовывает, прокуроры реже преследуют в судебном порядке и судьи реже сурово наказывают.[33] Негласное понятие: «Ну, вы же понимаете, что это за люди». Полиция, прокуроры и судьи являются людьми высокого статуса, либо идентифицируют себя с таковыми. Их волнуют только они сами.

И если вдобавок к низкому статусу участники конфликта ещё и знакомы друг с другом, то вероятность дождаться реакции правовой системы близка к нулю. При умножении дробей целое число становится меньше. И это сочетание является очень распространённым в контексте уличной преступности. Человек, с обиды вершащий закон самостоятельно, не обязательно действует иррационально. При всех недостатках это может быть лучше, чем ничего.

Социальный контроль снизу

Одна из причин, почему для некоторых людей преступление является лучшим, чем закон, ответом на нанесённую им обиду, такова, что закон для одних типов людей гораздо более доступен, чем для других. Самозащита чаще применяется там, где закон менее доступен.[34] Разные люди низшего класса имеют меньше правовой защиты: «Для полиции и других органов власти проблемы этих людей кажутся менее серьёзными, их травмы менее серьёзными, их честь менее важной».[35] Высокостатусные люди чаще прибегают к закону, чем люди низкого статуса, и особенно часто первые используют его против вторых. Организации используют закон чаще отдельных граждан – и особенно часто первые используют его против вторых, и обычно успешно.[36] Организации и высокостатусные лица пользуются законом успешнее кого-либо другого. Высокостатусные организации, как государство, извлекают лучшие результаты из закона,[37] что не слишком удивительно – ведь государство это и есть высокий статус и организация, государство создаёт закон и институции, соблюдающие его.

Существуют различные методы, посредством которых социальные подчинённые пытаются влиять на своё социальное начальство и контролировать его. Некоторые из этих методов подразумевают совершение преступлений. Восстания и бунты являются известными примерами этого, которые я не буду сейчас обсуждать. Есть два метода, более конкретные, которые могут включать в себя преступное возмездие.

Наиболее важным методом является тайная месть. Это часто связано с кражей или уничтожением имущества начальника.[38] Цель может быть карательной и ответной, или состоять в получении компенсации, или всё вместе. Это весьма распространено на рабочем месте. Возьмём кражу – это была моя маленькая шутка. В случаях хищения, например, мотивация не всегда состоит в жадности: это может быть обида на босса или компанию.[39] Работники также экспроприируют экспроприаторов и другими способами: медленным выполнением работы, прогулами, пользованием в личных целях компьютерами и телефонными линиями компании, умыканием подручных средств и т. д. За исключением фактической кражи имущества компании эти методы иногда могут быть незаконными, но, как правило, они не преступны. В худшем случае, вас могут просто уволить, но не арестовать. Но эти опробованные временем формы классовой борьбы являются самозащитой – прямым действием – и они отличаются от криминальной самозащиты только тем, что не подлежат уголовной ответственности.

У меня был работодатель в апелляционном суде Мичигана, угнетавший и оскорблявший меня. Остальные юристы терпели то же самое. Поэтому я сделал большое количество дорогостоящих звонков в Швецию, где тогда жил мой лучший друг. Подозрение пало на меня – когда происходит что-то диссидентское, всегда подозревают меня. Но даже судьи апелляционного суда, самые что ни на есть специалисты в области уголовного права, не придумали, в чём меня можно обвинить. Клерк одного из судей сказал мне, что видел на столе у начальника заявление о выдаче ордера на мой арест. Но одна графа осталась незаполненной: графа для описания преступления.

Другой метод – это отказ от сотрудничества. Тактика вроде замедления или невыхода на работу обычно не является преступлением. Также и отказ вносить арендную плату. Злостное уклонение от уплаты налогов, однако, есть преступление. Отказ идти в армию, в случае военного призыва, являлся серьёзным преступлением. Отказ от регистрации для призыва, для мужчин в возрасте 18—25 лет, всё ещё остаётся преступлением, хотя такая регистрация в качестве меры боевой готовности смешна. Это больше вопрос послушания ради послушания. Я думаю, найдутся и другие примеры. Любой, кто готов нанести ответный удар, ради скрытой мести или простого отказа от сотрудничества, – без совершения преступления – в состоянии сделать, что задумал, не преступая закон. Только если не захочет большего. Преступление может быть источником острых ощущений. Оно может заставить вас чувствовать себя лучше.

Месть

Вы можете сказать: неужели речь идёт о мести? Я говорю: да, это имеет отношение к теме, почему бы и нет? Месть – это универсальное социальное явление. Адам Смит писал, что «закон воздаяния есть основной закон нашей природы».[40] Фрэнсис Бэкон писал, что «месть есть как бы самосуд».[41] Вы обнаружите её даже в примитивных анархистских обществах. Давайте попробуем понять, что это такое, до того как преждевременно её осуждать.

Месть – это не просто эмоциональный всплеск. Конечно, эмоция является её частью, но то же можно сказать о молитве, о смехе, об азартных играх, или о любых других человеческих действиях. На самом деле месть является наиболее эффективной, когда вы взращиваете её после того, как гнев утихнет. Как предположительно говорят на Сицилии, «месть это блюдо, которое лучше подавать холодным».[42] Если кто-то знает толк в мести, то это сицилийцы.

Месть не является внутренне созданным импульсом. Месть – это ответ. Ответ на то, что кто-то вам сделал, что каким-то образом вам навредило, и что вы полагаете неправильным. И хотя эмоция является её частью, не меньшая часть состоит в расчёте. Месть на самом деле это просто криминальная самозащита, где целью по преимуществу является поквитаться, а не получить компенсацию.

Иррационально ли это? Необязательно. Если честь для вас, как для меня, много значит, то свести счеты становится важнее получения компенсации. Неотомщённые обиды могут терзать вплоть до физических страданий. Но во многих случаях, чувствительны ли вы в вопросах своей чести или нет, получить компенсацию никак нельзя – по причинам, описанным выше. Однако это не значит, что следует позволить ублюдку остаться безнаказанным.

Некоторые из моих врагов заплатили сполна, а некоторым моё возмездие отзывается до сих пор. Ещё не все из них знают, где раки зимуют, но все они знают, что я ещё не покончил с ними. И их это беспокоит. На самом деле. Так и должно быть. И каждое новое волнение из-за меня является частью наказания. Есть люди, которых прямо сейчас беспокоит, что я в этом городе.[43]

Незаконное возмездие является одной из форм чтимой анархистской практики, прямого действия. Всякий, кто думает, что месть не может быть адекватным анархистским ответом, должен вспомнить лозунг Индустриальных рабочих мира: «Мы никогда не забудем». Или обратиться к анархистским взрывам и убийствам конца XIX и начала XX веков, которые часто объявлялись возмездием за конкретные действия государства, часто направленные против анархистов. Некоторые анархисты сегодня ставят под сомнение нравственность или благоразумие тех аттентатов, но, по крайней мере, история показывает, что такая криминальная самозащита, как месть, является частью анархистской традиции.

Криминальная самозащита имеет ещё одно преимущество перед обращением к закону. Вы сохраняете свою автономию и, возможно, даже имеете возможность для творчества. Если вы идёте в полицию, то это всё, что вы можете поделать. Что бы ни случилось после, если что-то случится вообще, это не ваших рук дело. Вы можете даже оказаться в невыгодном положении, если позже решите прибегнуть к частной мести, ведь вы заранее уведомили полицию, а значит, являетесь подозреваемым, если что-то случится с вашим врагом. С другой стороны, если вы с самого начала намереваетесь вершить правосудие самостоятельно, вы, по крайней мере, ни от кого не зависите.

Я упомянул творчество. Позвольте привести случай из личной практики. Я жил в многоквартирном доме (это было в Окленде), где у меня был неприятный сосед по лестнице. У нас было несколько враждебных столкновений. Однажды я переходил через автостоянку на углу, и этот парень, проезжая мимо, попытался сбить меня. Вряд ли он собирался сделать это всерьёз, но вы бы точно также отскочили в сторону в испуге. Кое-что я вынес из этого случая, а именно: я узнал, какая у него машина. Естественно, он поставил её возле дома. Я отнёсся к его автомобилю так, словно отнимаешь у ребёнка игрушки, которые он ломает. Поэтому я спустил ему шины. Это то, что я называю «ироническим правосудием». Я должен признаться, что прокалывание шин было для меня неоднократным источником удовлетворения.

Этот человек вскоре переехал. «Уклонение», удаление является, по мнению Салли Энгл Мерри в её исследовании, окончательным решением большинства конфликтов, которых не удалось решить полиции и суду.[44] Это стало разрешением и моего конфликта с некоторыми леваками в Сан-Франциско.

Кровная месть и наследственная вражда

В этом месте следует отметить кровную месть и наследственную вражду, которые могут быть определены, грубо говоря, как взаимная месть между группами. Они начинаются как конфликты между людьми из различных групп и перерастают в конфликты между группами, которым они принадлежат. Возмездие осуществляется не только по отношению к изначальному обидчику. Мстят любому взрослому мужчине в его группе, которая, как правило, является группой родственников в примитивных обществах. Но это также может иметь место в современном обществе, например, между соперничающими молодёжными бандами или враждующими мафиозными кланами. Иногда вражда сохраняется в течение жизни более одного поколения, но обычно нет. Знаменитая вражда между Хаттфилдами и Маккоями длилась двенадцать лет, с двенадцатью летальными исходами.[45] А в одном случае на Тихоокеанском острове последний акт возмездия произошёл спустя 225 лет.[46] Вот уж кто действительно никогда не забыл.

Всё, что я хочу сказать, это что такие действия обычно нельзя предпринимать для разрешения конфликтов и поддержания общественного порядка, за исключением случаев, когда одна сторона уничтожает другую, или обе стороны просто устают от этого, как в случае Хаттфилдов и Маккоев. Наследственная вражда окружена определённым романтическим ореолом в моих глазах, может быть потому, что я давно ищу группу, которая поддержала бы меня. Никогда ни одной такой не было. Судя по всему, кровная месть и наследственная вражда не имеют широкого распространения в современных обществах, потому что у нас обычно нет за спиной орды родственников (их всего лишь несколько человек), или сплочённых групп, к которым можно обратиться за поддержкой.

Риски и издержки криминальной самозащиты

Говоря всё это, я не утверждаю, что преступление, определяемое как самозащитное урегулирование конфликта, или как социальный контроль, всегда, или даже в большинстве случаев, является хорошей идеей. Здесь есть место рискам и издержкам. Всегда есть риск того, что жертва, если она знает или подозревает вас, по возможности отомстит. Существует дополнительный риск быть арестованным, как прозрачно отметил Фрэнсис Бэкон: «Наиболее терпимо отмщение тех обид, кои по закону невозместимы; но тогда и отмщение надлежит избрать по закону ненаказуемое; иначе враг твой снова восторжествует, а ты пострадаешь дважды».[47]

Я объяснил, что риск ниже, если в преступлении замешаны знакомцы, особенно если они люди низкого статуса. Тогда гораздо меньше шансов, что полиция произведёт арест. Но Институту Вера нечего было бы исследовать, если бы нью-йоркские полицейские не арестовывали в год десятки тысяч подозреваемых, которые имели предшествующие отношения с жертвой своего преступления. В этих случаях, если вы арестованы, преданы суду и осуждены, можно рассчитывать на относительно мягкий приговор. Но никто не любит когда его арестовывают, привлекают к ответственности, признают виновным и осуждают, даже если это мягкий приговор.

Говоря это, я предвижу обвинение в романтизации преступления, в чем обвиняли и некоторых анархистов, например, Бакунина. Я не подстрекаю Робин Гуда, Зорро или так называемых социальных бандитов.[48] Я не подразумеваю, что есть что-то изначально анархистское в преступлении. Где начинают действовать профессиональные преступники, там преступность и полиция могут так смешаться, что трудно отличить их друг от друга. Когда полиция проникает в радикальные группировки, иногда их агенты увлекаются не только подстрекательством, но и совершением преступлений.

Так что мои аргументы не зависят от отношения к преступникам как к бессознательным революционерам. Я полагаю, что это нелепость. Так думают только левые интеллектуалы, которые стараются, но никак не могут угодить под арест. В большинстве своём преступники – это обычные люди, а обычные люди не являются бессознательными революционерами, несмотря на то, что вы могли слышать от ваших местных анархистов. Они – обычные люди, изводящие других обычных людей. Очень немногие из них психопаты и ещё меньше среди них революционеров. Они не грабят у богатых, чтобы отдать бедным. Они редко грабят богатых. Богатые хорошо защищены. И когда бедный грабит богатого или бедного, он ничего не отдаёт бедным. Награбленное он оставляет себе или продаёт. Единственное, что может отличать преступников от других людей, это их, в среднем, несколько меньший самоконтроль, их большая импульсивность.[49] Что может означать лишь то, что у них больше шансов попасться. Мы живём в «мире, в котором удачлив тот, кого просто не разоблачили».[50] В конце концов, все мы являемся преступниками.

Справедлива ли криминальная самозащита?

Криминальная самозащита означает, что люди, полагающие, что они были обижены, берут закон в свои руки. Это не та практика, которая обязательно более справедлива, чем ведение дела в системе уголовного правосудия. Есть юридическая поговорка, что никто не должен быть судьёй в собственном деле. Но в случае самозащиты посредством преступления именно так и происходит. Это похоже на название первой книги о детективе Майке Хаммере: «Суд – это я». В случаях самозащиты не приходится ожидать надлежащей правовой процедуры. Как говорит Дональд Блэк, криминальная самозащита является «выражением обиды односторонней агрессией».[51] У вас нет никаких прав, когда ваш противник является самопровозглашённым судьёй.

Тем не менее, я хотел бы сделать три замечания в оправдание самозащиты, определяемой как правосудие:

Первое замечание – вероятно, малоубедительное – таково, что преступник, в случае между знакомцами, по крайней мере, знает всё о своих предшествующих отношениях с жертвой, которые являются реальной основой конфликта. Иначе обстоит дело в уголовном суде, где «факты, могущие иметь решающее значение, такие, как предшествующая история конфликта и общественная репутация фигурантов дела, могут быть исключены как не относящиеся к конкретному случаю».[52] Мститель пристрастен, но он, в отличие от судьи, по крайней мере, полностью понимает межличностный контекст преступлений, так как по большей части этот контекст не имеет юридического значения.

Второй момент заключается в том, что в правовой системе, где большинство преступлений и правонарушений практически не доходят до суда, обычно потерпевший или истец извлекают из процесса жалкие крохи или вообще ничего. Совокупность правовых норм настолько массивна, что «если бы все законы исполнялись, люди не смогли бы двигаться. Они могут двигаться только потому, что полиция и суды действуют избирательно».[53] Система пронизана такой избирательностью от начала до конца. Полиция не арестовывает кого попало и прокуроры не обвиняют всех подряд. Эти решения носят односторонний характер и выносящие их не подотчётны никому. Истец или потерпевший не имеют реальной возможности после обращения в суд принимать участие в этих решениях.

Минимальное определение процедуры рассмотрения дела с надлежащим соблюдением норм процессуального права, в соответствии с американским конституционным законом, это уведомление о предполагаемых действиях и возможность быть услышанными.[54] Если был произведён арест, если предъявлено обвинение, истец или потерпевший не получают уведомления, и решение о преследовании будет частным, односторонним решением прокурора. В уголовном процессе само отправление правосудия сияет во всей своей красе – иногда. Но уголовные дела являются редкостью. И заявитель/жертва не получают там особого внимания. Он или она лишь свидетель, а не участник.[55]

Третье и, возможно, самое главное, это что система уголовного правосудия является пристрастной, и не в личном смысле, а в институциональном. Я писал об этом раньше, опираясь на сочинения Дональда Блэка и другие исследования. Система систематически избирательна. Она благоприятствует «постоянным игрокам», завсегдатаям судов – прокурорам, землевладельцам и кредиторам – по сравнению с «однозарядниками», людьми, у которых мало или совсем нет опыта общения с правовой системой. Когда однозарядники сталкиваются с ней, они, как правило, находятся в суде в качестве обвиняемых – это преступники, арендаторы и должники.[56]

Система благоприятствует лицам высокого статуса перед людьми низкого статуса и здесь не важно, кто преступник, а кто жертва. Особенно она выступает против людей низкого статуса, когда у тех возникают конфликты – они не рассматриваются всерьёз, особенно если эти люди не являются белыми.

Даже государственный закон признаёт то, что называется Правилом Необходимости: даже если судья предвзят, он должен вынести решение по ведомому им делу, если никакой другой судья не обладает полномочиями.[57] Иными словами: лучше закон без отправления правосудия, чем никакого закона вовсе. Конечно, Необходимость не уменьшит несправедливость. В первом американском случае, применившем Правило Необходимости, судья Джеймс Кент из Нью-Йорка должен был решать дело – потому что никто другой не был уполномочен – в котором участвовал его родственник.[58] Угадайте, кто выиграл дело? Если мои аргументы хоть что-то значат, то есть много людей, которые встают перед таким же выбором. Конечно, они пристрастны, они являются жертвами преступления или злоупотребления, которых игнорирует закон, и никто не собирается разбираться с их обидами. Вот почему так много случаев криминальной самозащиты. Для кого-то это вопрос Необходимости.

Что лучше?

В таком одержимом законами обществе как наше, ни закон, ни преступление не являются лучшими способами решения конфликтов. Оба порождённые государством, закон и преступление конкурируют между собой за право считаться меньшим злом. Но общего ответа не существует. Всё зависит от характера конфликта, социального статуса его участников, каким законом его будут судить, наличия или отсутствия третьих лиц, таких как посредники, арбитры и судьи, и фактов по делу.[59] Никто даже не пытался измерить, в какой степени общественный порядок в обществе зависит от правоохранительных органов, от преступления или от деятельности, не являющейся ни правоохранительной, ни преступной, ни какой другой. Это невозможно. Никто не может определить эти факторы. Но внимательный человек не станет преуменьшать значение любого из них, за исключением, пожалуй, самого осуществления уголовного права.

Заключение

Мой аргумент состоит в том, что в таком государственном и одержимом законами обществе как наше общественный порядок не только, но главным образом, устанавливается законом. Но у закона есть и помощники. Одним из них я бы назвал преступление, по двум причинам: во-первых, потому что оно в значительной степени недооценено, и во-вторых, потому что это действительно анархистский источник порядка, имеющий определённую важность.

Я думаю, что этот аргумент должен быть добавлен к существующим аргументам, почему анархия не означает хаос. Это согласуется и с другими аргументами. Их предвосхищал Кропоткин своим распространённым высказыванием о коллективной самопомощи, о «взаимопомощи», являющейся основным источником общественного порядка даже в государственных обществах,[60] хотя Кропоткин мало размышлял о взаимопомощи как о средстве разрешения конфликтов. Анархисты также утверждают, что в кооперативном, равноправном обществе будет гораздо меньше преступлений (и практически исчезнут преступления против собственности). С пережитками же будут справляться, по мере возможности, менее карательными и более примирительными способами.

В анархистском обществе конфликт не будет вырван из его межличностного контекста – если таковой будет иметь место – как и бывает, по нашему предположению, в децентрализованном анархистском обществе. Не будет судебных решений о виновности или невиновности. Анархистские методы работают лучше всего, где закон только всё ухудшает, когда конфликт усугубляют вражда или обида, вытекающие из предшествующих отношений, а не безличная односторонняя агрессия. Антропологические разыскания поддерживают эти аргументы. Они поддерживают и мою аргументацию.

Распространённый страх перед анархизмом прежде всего состоит из боязни, что без защиты военных и полиции люди окажутся беззащитны перед разбоем или грабежом. Эррико Малатеста ясно осознавал это, как и много других вещей: каждый анархист «знаком с основными возражениями: кто будет контролировать преступников?»

Он, как и я, считал это опасение сильно преувеличенным. Но (он продолжает говорить) «преступление», конечно, «не исчезнет после революции, какой бы радикальной и всесторонней она ни оказалась». Поэтому: «Стоило бы и это действительно необходимо, чтобы анархисты рассмотрели этот вопрос подробнее, чем обычно, а не только справлялись с популярным „возражением“, чтобы не подвергать себя неприятным неожиданностям и опасным противоречиям».[61] Мудрый совет, но анархисты, как правило, им пренебрегают.[62]

Мы должны недвусмысленно противостоять распространенному страху перед анархизмом и использовать для его рассеяния каждый честный аргумент. Большинство традиционных ответов анархистов до сих пор имеют некоторое воздействие – хотя они должны быть критически пересмотрены и модернизированы. Но, очевидно, что эти ответы убедительны для совсем немногих – как, впрочем, все наши аргументы убедительны для совсем немногих.

Защищённость закона переоценена, и анархисты недооценивают существующие доказательства этого.[63] Разбойные склонности некоторых людей преувеличены законопорядочным истеблишментом и его академическими последователями, хотя, конечно, не стоит делать вид будто не существует никаких плохих ребят, или что все они хорошо реагируют на любовь и терапию.[64] Способности людей к прямому действию, индивидуальному или коллективному, к самозащите недооцениваются. Люди уже действуют, как правило, независимо от закона, и часто противоречат закону, разными способами решая свои конфликты. Это то, в чём мы должны попытаться убедить людей. Они должны понимать, что «анархия, в некоторой степени, присуща всем обществам».[65] И что в анархистском обществе существуют эффективные способы решения конфликтов, которые могут случиться с каждым, которые возникают в повседневной жизни, а также – что более существенно – способы борьбы с неисправимыми злодеями или людьми, не умеющими держать себя в руках.

Я уверен, что даже сейчас среди нас не так уж много неисправимых нарушителей спокойствия, и что большинство из них не могут быть переубеждено, вылечено и обуздано; или пристыжено и бойкотировано; или изгнано из города, или, в самом крайнем случае, даже умерщвлено – и я принимаю это, как, несомненно, принимали все примитивные общества. И это лучше, чем ставить под угрозу анархизм утверждениями о том, что все хотят жить или пытаются жить – как будто кто-то вообще хотел бы так жить, или, по крайней мере, кто-то хотел бы иметь дело с живущим таким образом человеком. Неизбирательная толерантность была распространена среди Детей Цветов. Если выбирать между Ганнибалом Лектером и анархией, я предпочту анархию минус Ганнибал Лектер.

Но этот вопрос довольно глуп. Один из величайших парадоксов государственного общества заключается в том, что государство гораздо хуже защищает нас, чем мешает нам защищаться самостоятельно.[66] Как говорил Фрэнсис Бэкон, где у вас был один враг, теперь два. И лучше всего государство защищает само себя. При анархии останется только один враг и вы, и ваши друзья, и сторонники анархии будут иметь дело с общим врагом, испытывая чувство солидарности, как говорил Дюркгейм!

То, что Бэкон назвал самосудом, лучше, чем отсутствие правосудия вообще. Мне нравится, что в моём суде есть что-то от дикой природы. Несмотря на все свои недостатки, вершить закон своими руками может стать источником удовлетворения и даже восторга, которых вы не обретёте посредством системы. И раньше, и сегодня я настаиваю, что месть это не только рефлексивный, эмоциональный всплеск. Но она также не есть результат лишь холодного анализа затрат и выгод. В ней присутствует эмоциональное измерение, но почему бы и нет? Она так же выразительна, как и действенна. Месть имеет свойство вдохновлять. Наряду со справедливостью месть включает в себя и радость. И не является ли анархизм единственной политикой радости?

Примечания

1

Introduction by Howard Zinn: The Art of Revolution // Read H. Anarchy & Order: Essays in Politics. Boston: Beacon Press, 1971. «Закон и порядок – это историческая иллюзия; закон против порядка – вот историческая реалия» (Diamond D. The Rule of Law versus the Order of Custom // The Rule of Law / Ed. by R.P. Wolff. N.Y.: Touchstone Books, 1971. P. 140; см. также: Friedenberg E.Z. The Side Effects of the Legal Process // Ibid. P. 45.

2

См., напр.: Кропоткин П. Закон и порядок // Кропоткин П. Анархия, её философия, её идеал: Сочинения. М.: Эксмо. 2004. С. 72—97. Бессмертные слова мэра Чикаго Ричарда Дейли: «Полиция здесь не для того, чтобы создавать беспорядок, она здесь, чтобы поддерживать беспорядок» (цит. в: Block G. Language Tips // New York State Bar Ass’n Journal. 83 (5) (June 2011). P. 57.

3

Дюркгейм Э. О разделении общественного труда // Дюркгейм Э. О разделении общественного труда. Метод социологии / Пер. А. Б. Гофмана. М.: Наука, 1990. С. 102. «Социальная реакция, составляющая наказание, вызывается интенсивностью коллективных чувств, оскорбляемых преступлением. Но, с другой стороны, она выполняет полезную функцию поддержания этих чувств в той же степени интенсивности, так как они бы постоянно ослаблялись, если бы за перенесённые ими оскорбления не было наказания» (Дюркгейм Э. Метод социологии // Указ. соч. С. 487). Те же взгляды приписываются Льюисом Козером Георгу Зиммелю в книге: Coser L. The Functions of Social Conflict. New York: The Free Press, 1956. P. 127; см.: Simmel G. Sociology: Inquiries into the Construction of Social Forms / Tr. & ed. by A.J. Blasi, A.K. Jacobs, M. Kanjirathinkal. Leiden; Boston: Brill, 2009. P. 29 (относительно «важности общего противника для внутренней сплочённости группы»).

4

См., напр.: Berkman A. What Is Communist Anarchism? N.Y.: Dover Publications, 1972. P. 186; Rocker R. Anarcho-Syndicalism L.: Pluto Press, 1989. P. 19.

5

Black D. Social Control as a Dependent Variable // Towards a General Theory of Social Control / Ed. by D. Black. 2 vols. Orlando: Academic Press, 1984. Vol. 1. P. 3. Мой аргумент во многом обязан Дональду Блэку (Black D. Crime as Social Control // Towards a General Theory of Social Control. Vol. 2. P. 1—27). О половине из всех преступлений вообще не сообщается полиции (Anderson J.F., Dyson L. Criminological Theories: Understanding Crime in America. Lanham: University Press of America, 2002. P. 37). Эта статистика относится к семи преступлениям – все злодеяния это «уличные» преступления – из «индекса» в Едином отчете преступности, составленном ФБР. По данным Национального обзора преступности (на основе самоотчетов), в 1982 г. (изменения год от года незначительны) 39% нападений при отягчающих обстоятельствах, 42% грабежей, 45% изнасилований и 49% краж не были доведены до сведения полиции (Gottfredson M.R., Hirschi T. A General Theory of Crime. Stanford: Stanford University Press, 1990. P. 19. Никакое правительственное агентство не собирает регулярно данные о корпоративных или офисных преступлениях, о которых почти никогда не сообщается в правоохранительные органы. Никто не собирает статистические данные о правонарушениях, даже если о них сообщается.

6

«Не страх юридического наказания, а страх потери статуса в группе является эффективным сдерживающим фактором… Несмотря на официальные методы борьбы с преступниками мы будем помнить об этом методе контроля групповым влиянием» (Sutherland E.H. Principles of Criminology. N.Y.: Lippincott, 1947. P. 374).

7

Вебер М. Политика как призвание и профессия / Пер. А. Филиппова // Вебер М. Избранные произведения. М.: Прогресс. 1990. С. 645 (курсив в оригинале).

8

Black D. The Behavior of Law. N.Y.: Academic Press, 1976. P. 124.

9

Black D. Crime as Social Control. P. 13. Мой аргумент не исходит из предпосылки, что те, кто применяет одностороннее насилие в отношении других, думая, что оно обосновано, оправдываются моральными стандартами, бытующими в других слоях общества, или даже в их собственных. Для большинства читателей может казаться немыслимым, например, что мужья, бьющие своих жён, могут думать, что они имеют на это право, но обычно эти мужья думают именно так. Вглядываясь в историю Америки, можно увидеть самосуд, вершившийся инициативными группами (как правило, состоящих из лучших граждан) там, где правоохранительные органы считались коррумпированными или неэффективными. Сегодня трудно судить, насколько справедливым было то правосудие, если та справедливость требовала осуждения и наказания виновных. Потом ещё был суд Линча на Юге, который, насколько нам известно, почти никогда не был в этом смысле справедливым – но тогда он всегда осуществлялся при попустительстве местных правоохранительных органов. Я буду последним, кто скажет, что социальный контроль – это всегда хорошо. Я лишь говорю, что он есть и не всегда зависит от государства. У нас больше нет дружинников или линчевания. Социальный контроль в виде криминальной самозащиты в настоящее время почти всегда индивидуален. На анархистском жаргоне это всё ещё называется «прямым действием» и обычно это не «взаимопомощь»

10

Black D. The Behavior of Law. P. 2.

11

Black D. Social Control as a Dependent Variable. P. 2.

12

«Закон изменяется обратно пропорционально другому социальному контролю» (Black D. Behavior of Law. P. 107).

13

Black D. Crime as Social Control. P. 17.

14

Black D. Behavior of Law. P. 123—137.

15

Black D. Social Control as a Dependent Variable. P. 1, 5. Но «девиантное поведение – это образ действий, являющихся предметом социального контроля…»! (Black D. Behavior of Law. P. 9). Это кажущаяся обтекаемость формулировки не должна отвлекать от главного: незаконные действия, включая преступление, имеют некоторые социальные последствия, обращённые к закону. Криминалисты спрашивают: «почему люди совершают преступления?» Блэк спрашивает: «почему люди применяют социальный контроль?» (Black D. Social Control as an Independent Variable. P. 14).

16

Simmel G. Sociology. P. 23.

17

Novatore R. Toward the Creative Nothing. N.p.: Venomous Butterfly, 2000.

18

Black D. Social Control as a Dependent Variable. P. 5.

19

Блэк отвергает аргументы некоторых критиков (эта критика относится и ко мне), что его теория предполагает существование определённых уровня или параметров общественного контроля во всех обществах. Black D. Social Control as a Dependent Variable. P. 15. Естественно, существуют и существовали раньше общества, где социального контроля было ещё меньше, чем, скажем, в Северной Корее.

20

Black D. Social Control as a Dependent Variable. P. 8—12.

21

Для большей точности следует добавить, что Б при случае намерен отрицать, что велосипед принадлежал А. Если А считает (а он считает), что он имеет право взять велосипед, то у него нет психологического настроя на воровство, побуждения, необходимого и для самого грабежа, и для обвинения в воровстве. (По этой же причине Б не совершил никакого преступления, не вернув велосипед, если он намеревался вернуть его тогда, когда одалживал.) Полиция, которая не понимает, кто лжёт, вероятно, не арестует никого.

22

Feeley M.F. The Process Is the Punishment: Handling Cases in a Lower Criminal Court. N.Y.: Russell Sage Foundation, 1979. P. 9, 261.

23

Vera Institute of Justice. Felony Arrests: Their Prosecution and Disposition in New York City’s Courts. N.Y.: Vera Institute of Justice; N.Y. & L.: Longmans. 1981. P. 1—2.

24

Ibid. P. 19.

25

Black D. Crime as Social Control. P. 20.

26

Nader L., Todd H.F. Jr. Introduction // The Disputing Process – Law in Ten Societies / Ed. by L. Nader, H.F. Todd, Jr. N.Y.: Columbia University Press, 1978. P. 16.

27

Black D. Crime as Social Control. P. 21.

28

Coser L. The Functions of Social Conflict. P. 127.

29

Merry S.E. Going to Court: Strategies of Dispute Management in an American Urban Neighborhood // The Law & Society Reader / Ed. by R. Abel. N.Y.; L.: New York University Press, 1995. P. 43. «Впрочем, бывают конфликты, где нет никакого развития: например, в случае грабителя или хулигана и их жертвы» (Simmel G. Sociology. P. 236). Традиционный анархистский аргумент состоит в том, что преступления из-за жадности – имущественные преступления – практически исчезнут при анархии, в условиях изобилия и равенства. Я считаю это хорошим аргументом, хотя этот вопрос старательно избегается криминологами и социологами права, которые, как мужчины, так и женщины, почти все поголовно полицейские подлецы. Но анархисты не столь убедительны при обсуждении преступлений на почве ненависти, сексуальных и, вообще, эмоционально мотивированных преступлений. Конечно, хорошо говорить, что спустя одно или два поколения в просвещённом анархистском обществе преступления на почве страсти или обиды исчезнут. Но это опровергается распространенностью таких явлений в безгосударственных примитивных обществах. См., например: Nader L., Todd H.F., eds. The Disputing Process; Adamson H.E. The Law of Primitive Man: A Study in Comparative Legal Dynamics. N.Y.: Atheneum, 1968. Эти анархистские общества заслуживают нашего внимания не потому, что в них не бывает конфликтов, а потому, что многие из них разрешают конфликты лучше, чем современные государственные общества.

30

Merry S.E. Going to Court. P. 36.

31

Feeley M.F. The Process Is the Punishment. P. 46.

32

Мерри обнаружила, что «суд часто является санкцией, способом преследования врага, а не способом разрешения и урегулирования конфликтов. Суд становится альтернативой насилию для тех, кто не может или не хочет бороться» (Going to Court. P. 54). Молодые мужчины обычно разрешают конфликт дракой. Большинство женщин обращается в суд (Ibid. P. 49).

33

Black D. Behavior of Law. P. 112—113.

34

Black D. Crime as Social Control. P. 17; Baumgartner M.P. Social Control from Below // Toward a General Theory of Social Control. Vol. 1. / Ed. by D. Black. N.Y.: Academic Press, 1984. P. 303—304.

35

Black D. Crime as Social Control. P. 18. В гетто «нет доступа <к закону> и часто применяется самозащита». Nader L., Todd H.F. Introduction. P. 40. Однако это не значит, что там вообще закон не действует – как свидетельствует работа Мерри («Going to Court»), люди с низкими доходами в некоторых случаях могут подать множество жалоб – это значит, что суд редко разрешает их конфликты.

36

Black D. Social Control as an Independent Variable. P. 15; Black D. Behavior of Law. P. 92—93.

37

Black D. Behavior of Law. P. 96.

38

Black D. Crime as Social Control. P. 4—5, 10—11; Baumgartner M.P. Social Control from Below. P. 309—11.

39

Baumgartner M.P. Social Control from Below. P. 310; Cressey D.R. Other People’s Money: A Study in the Social Psychology of Embezzlement. Glencoe: The Free Press, 1953. P. 57—62.

40

Смит А. Теория нравственных чувств / Пер. П. Бибикова по ред. А. Грязнова. М.: Республика, 1997. С. 97.

41

Бэкон Ф. О мести // Бэкон Ф. Новая Атлантида. Опыты и наставления нравственные и политические / Пер. З. Александровой. М.: Издательство Академии наук СССР. С. 44. Досказывая мысль, я должен отметить, что сэр Фрэнсис (позднее барон Веруламский), государственный обвинитель, а затем высший судья (лордканцлер) в Англии, тут же добавил: «…и чем более склонны к ней люди по природе своей, тем суровее закон должен искоренять её». Сэр Фрэнсис неявно признаёт, что, как сказал Адам Смит, воля к мести возникает естественным путём. Барон Веруламский за взяточничество сам некоторое время провёл в лондонском Тауэре, первой в мире тюрьме для аристократов.

42

Я не смог найти источник этого высказывания, если только это не Марио Пьюзо, автор «Крестного отца», или Фрэнсис Форд Коппола, автор одноимённого фильма.

43

Эта статья основана на выступлении, которое я сделал в Беркли, Калифорния, 10 апреля 2011 г. на 11-й ежегодной конференции B.A.S.T.A.R.D. Предысторию о моих врагах в Сан-Франциско см. в: Black B. The Baby and the Bathwater: The Unspeakable Truth about Processed World. Berkeley: Slobboviated Press, 1985, эта статья скоро будет опубл. на сайте theanarchistlibrary.org.

44

Merry S.E. Going to Court. P. 36, 55.

45

Waller A.L. Feud: Hatfields, McCoys, and Social Change in Appalachia, 1860—1900. Chapel Hill; L.: University of North Carolina Press, 1988. P. 6. Настоящая история этой вражды малоизвестна. Она началась с судебных разбирательств за обладание свиньёй. Ibid. P. 2—3. Потом там случился междусемейный внебрачный роман (ibid. P. 3). Судебных процессов и преследований было не меньше, чем стрельбы: одно дело даже дошло до Верховного суда. Не обошлось и без государственной политики (Маккои имели политический вес в Кентукки, а Хаттфилды – в Западной Вирджинии).

46

Kuschel R. Vengeance is Their Reply: Blood Feuds and Homicide on Bellona Island. Part I: Conditions Underlying Generation s of Bloodshed. Copenhagen: Dansk psychologisk Forlag, 1988. P. 18—19.

47

Бэкон Ф. Указ. соч. С. 45.

48

Автор концепции социального бандитизма, историк-коммунист Эрик Хобсбаум, был честен насчёт области и частоты её применения, и понимал её неоднозначность (Hobsbawm E.J. Primitive Rebels: Studies in Archaic Forms of Social Movement in the 19th and 20th Centuries. N.Y.: W.W. Norton and Company, 1965. Хотя тогда это не было важной задачей для марксистов, какой стало позже – особенно после 1989 г. – но Хобсбаум уже в 1950-е выдвинул традиционную марксистскую и антианархистскую программу, принижающую значение анархистского восстания махновцев в Украине, хотя масштаб их военных действий и социальных преобразований выходил далеко за пределы бандитизма, социального или какого иного (ibid. P. 2, 28). По истории восстания см.: Аршинов П. История махновского движения (1918—1921 гг.). М.: Терра, 1996; Волин В. Неизвестная революция 1917—1921. М.: Праксис, 2005. В 1990-м – неудачный год для коммуняк! – Хобсбаум издал переработанную версию своей книги о социальном бандитизме: Bandits. N.Y.: The New Press, 1990. В этот раз он вообще проигнорировал Махно, зато добавил главу, где, почти без ссылок на источники, просто поливает грязью всех анархистов, от Бакунина до Франциско Сабате (ibid. P. 120—138). К тому времени его концепция социального бандитизма попала под уничтожающую критику, и в наиболее грозном виде она, по его признанию, предстала в кн.: Blok A. The Mafia of a Sicilian Village, 1860—1960: A Study of Violent Peasant Entrepreneurs. N.Y.: Harper Torchbooks, 1972. P. 97— 102. Я читал эту книгу в рукописи, когда под руководством Блока проводил исследование в Мичиганском университете.

49

Gottfredson M.R., Hirschi T. A General Theory of Crime. P. 93—96. И даже это не является общим правилом, потому что: «Никакой системной, статистически достоверной разницы между чертами личности преступника и непреступника не обнаружено» (Sutherland E.H., Cressey D.R. Criminology. Philadelphia: J.B. Lippincott & Co, 1974. P. 170). «Почти во всех преступлениях одновременно выражаются свойства, которые не должны отсутствовать ни у одного мужчины». – Фридрих Ницше (цит. по: Давыдов Ю. Н. Этика любви и метафизика своеволия. М.: Молодая гвардия. 1989. С. 94).

50

Conrad J., Ford F.M. The Nature of a Crime. Garden City: Doubleday, Page & Co, 1924. P. 97.

51

Black D. Crime as Social Control. P. 2.

52

Merry S.E. Going to Court. P. 52. Некоторые такие факты могут быть выявлены после вынесения обвинительного приговора в предваряющих его докладах. Даже несмотря на низкое качество этих докладов они имеют место лишь в делах, закончившихся обвинением. И они рассматриваются относительно наказания, а не обвинения.

53

Clifford W. Alternatives to the Criminal Court System // Neighborhood Justice: Assessment of an Emerging Idea / Ed. by R. Tomasic, M.M. Feeley. N.Y.; L.: Longman, 1982. P. 206.

54

Mullane v. Central Hanover Bank & Trust Co. 339 U.S. 306, 313 (1950).

55

Начиная с 1970-х гг. стали вводить чудаковатую заботу о жертве, часто называемой «забытым человеком», которая была закреплена в нескольких направлениях, в том числе возможностью для жертв участвовать в приговоре. Консерваторам это нравилось потому, что это могло сильнее влиять на более суровое наказание, как будто раньше не хватало такого влияния. Либералам это нравилось потому, что либералы любят жертв. Сами жертвы обычно не могли серьезно вникать в дело и фактически их участие не имеет смысла в системе неограниченных прав прокурора и сделок о признании вины в качестве непосредственных решающих факторов почти всех приговоров. Мою критику см. в: Black R.C. Forgotten Penological Purposes: A Critique of Victim Participation in Sentencing // American Journal of Jurisprudence. 39 (1994). P. 225—240.

56

Galanter M. «How the «Haves’ Come Out Ahead: Speculations on the Limits of Legal Change» // Law & Soc’y Rev. 9. 1974. P. 95—151, сокр. перепечатка в: Abel R., ed. Law & Society Reader. Я в значительной степени основываю свои аргументы на Галантере, а не на Блэке, но не было времени и места воздать должное обоим. Их подходы очень разные, но выводы схожи. Оба, например, подчёркивают судебное преимущество организаций над частными лицами. Галантер, в отличие от Блэка, серьёзно подходит к действующему судопроизводству, и в этом смысле, я думаю, аргумент у него посильнее. Тем более что Галантер и я являемся юристами, а Блэк – нет.

57

United States v. Will. 449 U.S. 200, 213—15 (1980). Это Правило уходит корнями к делу в средневековой Англии, когда судья сам являлся истцом (Y.B. Hil. 8 Hen. VI, f. 19, pl. 6 (1430)).

58

Moers v. White. 6 Johns. Cas. 360 (N.Y. Ch. 1822). Ультраконсервативный Кент был всенародно известен не только как справедливый юрист, но и своими влиятельными трактатами по конституционному праву и другим предметам. В Нью-Йоркской государственной библиотеке в Олбани я наткнулся на небольшую коллекцию писем Кента. В 1845 г. в возрасте 82 лет Кент избирался на выборах в Нью-Йорке. Он посчитал эти выборы такими нелепыми, что поклялся никогда больше в них не участвовать. Выборы, писал он, «это всё фарс, и мы умаляем наши права мошенничеством и насилием. Для меня унизительно идти на голосование и числиться в одном бюллетене с проходимцами <главным образом, ирландцами>, любой из которых перечеркнёт мой голос. Я считаю демократию обманом и не буду участвовать в будущих выборах мэра города» (письмо Амбросу Спенсеру, Kent J. A.L.S., April 14, 1845. James Kent Collection, 1785—1845. New York State Library). Кент, конечно, был прав насчёт демократии (см. Блэк Б. Разоблачённая демократия / Блэк Б. Анархия и демократия. М.: Гилея, 2014. С. 11—42).

59

Black D. Social Control as a Dependent Variable. P.7—8. Я не рассматривал здесь третий фактор – сам судебный процесс (примирение, переговоры, посредничество, вынесение решений, судебное разбирательство и т. д.), части которого были классифицированы, напр., в: Nader L., Todd H.F. Introduction. P. 9—11; Sander F.E.A. Varieties of Dispute Processing // Tomasic R., Feeley M.M., eds. Neighborhood Justice. P. 26—29. Забавно, что Сандер отрицает несколько видимо менее приемлемых схем действия, в том числе самозащиту, как «не главные здесь задачи, ввиду их ограниченной полезности или приемлемости» (ibid., р. 29), хотя коллективное исследование в том же томе основной упор делает именно на самозащиту (Thomas-Buckle S.R., Buckle L.G. Doing onto Others: Disputes and Dispute Processing in an Urban American Neighborhood // Ibid. P. 79—80). При всём уважении к американским судебным процессам имеет значение только приговор – попытки включить другие дискуссионные процедуры в правовую систему были немногочисленны и редки и обычно проходили как «дополнения к суду», т.е. для прокуроров (которые должны утверждать эти заявки) они просто способы избавиться от некоторых, по их мнению, бессмысленных дел. О взлёте и быстром падении этих неудачных реформ см.: Tomasic R. Mediation as an Alternative to Adjudication: Rhetoric and Reality in the Neighborhood Justice Movement // Neighborhood Justice. P. 215—48. Реформы о поручительстве, о выведении несовершеннолетнего нарушителя до рассмотрения дела в суде из системы уголовной юстиции, о назначении наказания, о безотлагательном рассмотрении дела – всё это, среди прочего, неудавшиеся реформы (Feeley M.M. Court Reform on Trial: When Simple Solutions Fail. N.Y.: Basic Books. 1983. chs. 2—5).

60

Кропоткин П. Взаимопомощь как фактор эволюции. М.: Самообразование, 2011, особенно главы 7—8.

61

«Crime and Punishment», Malatesta: His Life & Ideas / Comp. & ed. by V. Richards. L.: Freedom Press, 1977. P. 105. Например, анархист «Скотт В.» недавно в «Анархистском ответе преступности» выдал постреволюционный анархистский сценарий борьбы с преступностью – вместе с полицией (переименованной в «милицию», при поддержке «судебных» и «детективных» «коллективов») и тюрьмами, где он объяснил, что понадобится несколько поколений для искоренения преступности. Тогда она, возможно, отомрёт. Термин «коллективный», очевидным образом, неограниченно гибок, всеохватен, и приемлем, если даже с детективами и сотрудниками криминалистических лабораторий всё в порядке, пока они организованы в коллективы. Эссе Скотта опубликовано на theanarchistlibrary.org, а с моим опровержением – «Анархистским ответом на „Анархистский ответ преступности“» можно ознакомиться в: Блэк Б. Анархия и демократия. М: Гилея, 2014. С. 142—167)

62

Проблема «преступности… не занимает много места в анархистской теории, Пётр Кропоткин отбрасывал её в сторону с презрением. В свободном обществе не будет никакой преступности» (Christie S. Publisher’s Foreward // Tiff t L., Sullivan D. The Struggle to Be Human: Crime, Criminology, and Anarchism. Sanday: Cienfuegos Press, 1980). Кристи был прав, но, к сожалению, книга Тиффта и Салливана ничего не добавляет к анархистской теории преступления. Это в основном лишь либерально-гуманистические моралистические нытьё и скулёж о том, что государство является настоящим преступником. Являясь само по себе внутренне противоречивой ерундой (преступление определяется законом, который устанавливается и выборочно претворяется в жизнь государством), это ещё и узаконивает понятие преступления, которое предполагает наличие закона, что, в свою очередь, предполагает наличие государства. Лучшая, лучше написанная и более краткая версия аргумента относительно всего этого содержится в: Comfort C. Authority and Delinquency in the Modern State: A Criminological Approach to the Problem of Power. L.; Routledge and Kegan Paul Ltd., 1950. Доктор Комфорт (да, тот самый автор «Радости секса») утверждает, что там, где существует государство, там грабителей и психопатов, скорее всего, непропорционально большее число. Власть не только растлевает, она и привлекает уже растленных. Это естественно – ведь это власть. Если AK Press или PM Press хоть сколько-нибудь интересуются переизданием подлинной анархистской классики, то они должны обратить внимание на это. Но воз и ныне там. Так кто же является настоящими преступниками? Преступники это настоящие преступники. Я слишком упрощаю? Конечно. Лучше быть просто правым, упрощая, чем просто неправым.

63

Например, один из редких примеров экспериментальных исследований в области криминологии находим в: Kelling G.L., Pate T., Dieckman D., Brown C.E., The Kansas City Preventive Patrol Experiment: A Summary Report. Washington: The Police Foundation, 1974, опубл. на www.policefoundation.org. Превентивный полицейский патруль – это когда полицейские ездят по округе, высматривая нарушения, или делая такой вид, – систематически прекращался без уведомления общественности в одном районе за другим (полиция только реагировала на вызов, как пожарники). Отсутствие превентивного полицейского патруля не влияло на уровень преступности. Это не влияет на восприятие гражданами своей безопасности. Полицейский патруль, таким образом, бесполезен для борьбы с преступностью. Излишне говорить, что никакой отдел полиции на основе этого открытия не прекратил езду по округе (с остановками для пончиков). См. также: Jacob H. The Frustration of Policy: Police Responses to Crime by American Cities. Boston: Little, Brown & Co, 1984.

64

Я вспоминаю случай с моим другом «Заком Репликой» (псевдоним), моим сподвижником по «Dial-a-Rumor» (см.: Black B. Tales from Dial-a-Rumor / Black B. Friendly Fire. Brooklyn: Autonomedia. 1992. P. 71—89). Зак был инвалидом и жил тогда, как и я, в Беркли, Калифорния. Он очень увлекался либертарианским психиатром Томасом Сасом и его книгой «Миф душевной болезни» (М.: Академический проект, 2010). Но следовало бы усомниться в психиатре, чья жена покончила с собой. У Зака был воинственный сосед сверху (я забыл его имя), параноидальный шизофреник, безосновательно угрожавший Заку насилием. Огромный ужасный храбрец, угрожавший инвалиду в коляске. Зак решил: «Если Томас Сас считает психическое заболевание мифом, ему следует взглянуть на моего соседа сверху!» Вместе с нашим общим другом по прозвищу Бабник Кал мы стали преследовать соседа письмами с угрозами от вымышленного адвоката. На практике это было тем, что левые анархисты в теории называют солидарностью, прямым действием и взаимопомощью – правда, на деле они это не практикуют. И вот так мы применяли прямое действие и взаимопомощь. Сколько моих врагов-анархистов могут похвастаться тем же самым? Насколько я помню, сосед покончил жизнь самоубийством.

65

Black D. Behavior of Law. P. 124.

66

«Много раз уже было замечено, что её <государственной власти> страсть всё захватывать равна только её бессилию. Только болезненно перенапрягая свои силы, сумела она распространиться на все те явления, которые от неё ускользают и которыми она может овладеть, лишь насилуя их. Отсюда расточение сил, в котором её упрекают и которое действительно не соответствует полученным результатам. С другой стороны, частные лица не подчинены более никакому другому коллективу, кроме неё, так как она единственная организованная коллективность… В то время как государство бухнет и гипертрофируется, чтобы прочно охватить индивидов, и не достигает этого, индивиды, ничем между собою не связанные, катятся друг через друга, как молекулы жидкости, не встречая никакого центра сил, который бы их удержал, прикрепил, организовал» (Дюркгейм Э. Самоубийство: Социологический этюд / Пер А. Ильинского. М.: Мысль, 1994. С. 388—389).

Content

Самосуд
Преступление как анархистский источник общественного порядка
Боб Блэк

Вступление

Источники общественного порядка

Закон и анархия

Преступление и предшествующие отношения

Преступление как самозащита

Социальный контроль снизу

Месть

Кровная месть и наследственная вражда

Риски и издержки криминальной самозащиты

Справедлива ли криминальная самозащита?

Что лучше?

Заключение

Примечания