Елена Мордовина

Баланс белого

I

Считается, что с пациентами психбольницы должны активно общаться врачи. Как во всех этих фильмах — задушевные беседы, попытки понять, что же произошло. Пока не видела ни одного. Впрочем, когда меня принимали, наверное, был дежурный врач. Какие-то люди точно были. Мне казался нелепым этот арест — в темноте ночи — везде война, так мне чудилось, сплошная война и ночь, и две огромные звериные туши, которые зачем-то держат меня здесь. Меня охватывал животный страх от осознания могучей силы, воплотившейся в этих тушах.

Мигал огонек серого прибора, похожего на трансформатор старого советского телевизора. Сонный человек задавал вопросы. Санитары выворачивали руки, чтобы найти возможные следы уколов на моих венах. Затем сами что-то вкололи и привязали к кровати в мертвецкой. Во всяком случае, первая палата в ту ночь показалась мне мертвецкой. На кроватях лежали трупы. Вряд ли санитарам удалось меня там оставить, если бы они меня не привязали. Скрутили руки полотенцами, сдавили живот длинной тканью. Четко и быстро. Пошевелиться не было никакой возможности.

От первой палаты всегда веет холодом — мне так до сих пор и кажется, что там мертвецкая. Не люблю ходить мимо нее в столовую.

Сейчас меня перевели в пятую. Здесь пациенты спокойнее. Процедуры сделаны, и, как мне сказали, можно спать. Я читаю. Самое главное здесь — не спать, когда от тебя этого хотят. Еще важно пережить ночь, как в «Вие». С утра только об одном и думаешь — все живы, главное, я. Стараюсь не пить циклодол. Если уж не отделаться от уколов, то хотя бы таблетки можно быстро толкнуть языком за десны, а после выплюнуть.

На подоконнике засушенные травы. Пациентки налаживают быт. Стараются казаться нормальными. Так медленно тянется время под скрип ворот за окном, шорох тапочек и шелест газет. Между деревьев качаются мокрые белые простыни. Солнце настолько яркое, что блики на листьях кривых яблонек кажутся весенними цветами.

Стены метровой толщины. Сводчатые потолки коридоров. Мрачные картины — подарки бывших пациентов. Когда Врубель расписывал Кирилловскую церковь, ему позировали пациенты этой больницы. Интересно, он приходил прямо сюда или их выпускали? Это старый корпус. Может быть, здесь он их и рисовал, в комнате для свиданий.

Меня сегодня отведут туда в пять. Лере позвонили. Насколько можно понять, на первом допросе я дала им ее телефон. Несмотря на то, что в том состоянии я с трудом могла вспомнить свое собственное имя.

Солнечная полоса ползет по выбеленному простенку. Сейчас четыре часа дня. Когда граница света и тени станет ровно по центру, будет пять, а после свет уползет в угол комнаты, и мир начнет погружаться в сумерки.

Комнату для свиданий я тоже помню с той ночи. Она казалась просто клетью, жуткой светящейся клетью посреди войны и бесконечного мрака.

Теперь здесь вполне комфортно. Гудит маленький холодильник. Зейберман сидит у окна с каким-то парнем. Кроме них в комнате две мрачные женщины, они о чем-то перешептываются в углу.

— Привет! — я смущенно улыбаюсь.

Лерка лезет целоваться. Томная, заспанная, надушенная бабушкиным «Ноктюрном».

— Я, конечно, многого от тебя ожидала, — она цокает языком и кивает на своего приятеля. — Это Женя. Из аспирантуры.

— Ты тоже даром времени не теряла…

— Ничего личного! Он помогает мне с отчетом по практике.

Леру Зейберман я не могла напугать своей выходкой. Это была очень смелая девушка, по крайней мере, в своих внешних проявлениях. Я обратила на нее внимание сразу же на первой лекции. Сидела с ней рядом и не стеснялась ее разглядывать.

Ее четко очерченный рот и нос с изящной горбинкой, с которого она постоянно смахивала пряди черных, как смоль, волос. Их индиговые отливы в точности, казалось, повторяли прихотливый изгиб губ, достойный избранниц самого Соломона. Красное платье словно обволакивало ее точеную фигуру, и вся она будто сочилась той истинной женственностью, которая не дана мне. Женственностью, которую актер театра кабуки оттачивает десятилетиями. Ей же она была присуща с рождения.

При этом женственность ее была исключительно интимной, не вырывалась наружу, но манила к себе, таинственная и трепещущая, как огонь субботней свечи. Единственное, что выдавало ее девичью глупость — тату-колибри в круге декольте, над правой грудью, и два массивных серебряных кольца — в мочке уха и под самой дужкой — соединенные цепочкой, которая вечно путалась со смолистым витым локоном.

В конце сентября мы незаметно сдружились. Был День памяти Бабьего яра. Студенты всех факультетов собирались возле мотозавода и пешим ходом тянулись к парку. Моросил дождь, мы с Леркой плелись в хвосте процессии. Ворошили ногами мокрые листья, потом бродили вокруг оврагов по усыпанным красным песком дорожкам. Поникшие стебли дельфиниумов мерзли в белых гипсовых вазонах. О чем-то говорил раввин в громкоговоритель, за ним — наш ректор. По мокрым багровым ягодам барбариса, похожим на сгустки крови, ползли дождевые капли. После мы пили кофе прямо на улице из теплых полистироловых стаканчиков. Телевышку не было видно из-за утреннего тумана.

Она что-то спрашивает. Я смотрю на след от помады на ее зубах.

— Во что ты одета? Тебе одежду привезти?

— Здесь всем такое выдают. Которых не родственники привозят.

— Ты позвонишь маме?

Сегодня на ней джинсы и борцовская маечка, а ее роскошные волосы стянуты резинкой. Сидит, разложившись в кресле, разбросав по нему свои части, как разобранная кукла, причем нога ее, переломленная через подлокотник, ритмично покачивается. Кажется, ее поза несколько смущает мрачных женщин в углу.

— Как я ей позвоню? В рельсу? У меня нет ее телефона. Сменила там уже третьего мужа. Если только сама соизволит позвонить, раз в полгода, как всегда, пригласит на каникулы. Электронной почтой она, кажется, не пользуется. Во всяком случае, мне об этом ничего неизвестно.

Честно говоря, отец настоял на моем поступлении в еврейский университет (нужно отметить его благородство, другой бы на его месте стал ярым антисемитом), чтобы после второго курса я могла перевестись в Хайфу и быть ближе к маме. Мама оставила нас четыре года назад, когда уехала в Израиль с дантистом Шульманом. Вышла за него замуж. Я наотрез отказалась ехать с ней, да оно и к лучшему. Меня просто тошнит от «Царя Давида» трехлетней выдержки и липких конфет, которые она присылает мне к Песаху. Эти университетские футболки, и пластиковые трещотки на Пурим, и скучные фотографии, похожие на тиражированные открытки. В последней бандероли она прислала конфеты «Малыш Рут». Малыш Рут — это известный бейсболист американский, а она, наверное, подумала, что это «Крошка Руфь» и в этом есть что-то библейское. Мерзкие липкие конфеты. This baby’ll get you going!

— Я сначала думала, что опять наркотики… ну, когда позвонили и сообщили, откуда. Но врач сказал, никаких наркотиков. Тогда я совсем ничего не понимаю. Женька должен понимать. Он у Скока кандидатскую пишет.

— У Скока? Круто! — я с трудом соображаю. Говорить пока тоже не очень получается.

— Да, но моя специализация — нервно-мышечная физиология, — аспирант оправдывается перед Леркой, как будто они уже много лет женаты.

— Круто! Это все, что ты можешь сказать? — она выжидательно смотрит на меня.

Я отвожу взгляд. Наблюдаю, как старуха за окном разбивает каблуком грецкий орех.

— А они что, не брали никаких анализов? Ничего? Вот так спросили и все?

— Вот так спросили и все… Представь себе. И сгибы локтей проверили. На всякий случай.

— Да! — повторила она задумчиво. — И как мы из этого будем выбираться?

— Выпустят. Я же не больная, в конце концов.

Яркий луч солнца дополз до угла, где сидят мрачные женщины. Я и не заметила, как к ним присоединилась девушка из соседней палаты, на которую всегда жутко смотреть. В ней есть что-то от хлебниковской Мавы и гоголевской панночки. Полная, кареглазая, в черном спортивном костюме. Сейчас, положив руки на тетрадь, она медленно произносит: «Я навсегда отрекаюсь от своих стихов». Женщины крестятся и шепчут.

Лерка тоже на нее смотрит.

— Да тут неделю посидеть — любой человек больным сделается. А такая дура, как ты…

Я слабо запротестовала.

— Как тебя еще назвать? И эти тоже. Конец двадцатого века, а они на наркотики проверяют — смотрят следы от уколов в сгибе локтя. Вот уроды!

— Лер, тише. Нас в следующий раз сюда не пустят.

Аспирант придвинулся ко мне:

— Тебе надо вспомнить все подробно. Во всех деталях. С самого начала, с того момента, что ты отчетливо помнишь.

— Да, понять это сложно, — Лера закатила глаза под потолок. — Мы сейчас пойдем уже. Что тебе в следующий раз принести?

— Что-нибудь почитать. Коэна принесите… «Любимую игру» я читала. Можете найти что-нибудь другое?

— Жень, запоминай. Леонард Коэн. Все, кроме «Любимой игры».

В самом начала лета, истощенная одиночеством, голодом (остался только мате, рис и пачка лаврового листа), ночными грозами и бдением над мокрым, залитым светом прожекторов плацем, я потащилась к Зейберман. Я уже несколько дней не ела хлеба, и силы почти покинули меня, пока я дошла к ее дому через дюжину кварталов, по несусветной жаре. Пробираясь в ее комнату, я столкнулась с абсолютно голой старухой, которая брела через коридор из комнаты в кухню.

— Я же сказала, бабушка, не ходи голой по всей квартире, это неприлично — у нас гости, в конце концов, — Лера орала так, что, казалось, сейчас зазвенят стекла.

— Перестань кричать, деточка, бабушке жарко, бабушка не может ходить вечно одетой в такую жару. Проходите, Сашенька, проходите. Мне стыдно перед людьми, Лера — что они могут о нас подумать — ты так кричишь на бабушку. Сашенька, вы сегодня кушали?

Ее мама была славной женщиной — она всегда помнила обо всех подробностях моей жизни и всегда задавала очень нужные вопросы.

— А что вы сегодня кушали? — она уставилась на меня своими внимательными круглыми глазами.

Соврать было невозможно.

— Давайте я принесу вам супчик.

Буквально за два дня до того я читала об этом у Коэна: «А что вы сегодня кушали?» Все еврейские мамы одинаковые — и всегда задают одни и те же вопросы. Я улеглась на Леркиной тахте, застеленной клетчатым одеялом, и растворялась в их голосах, в этом невообразимом количестве мебели, которую, кажется, здесь никогда не выбрасывали (в небольшой комнате скопилось уже три кровати, а лишние стулья были сложены на шкафу), в стенах и дверях, обитых коврами, задрапированных занавесками. Прямо на коврах висели фотографии Лериной мамы в студенческие годы — плотная волевая девушка с крупным носом и в таких же очках, что и сейчас. Они сидели с подружкой, склонив друг к другу головы — сильные послевоенные комсомолки с мясистыми телами и крепкой психикой.

Завидую тому, от чего всегда убегала — всегда хотела быть субтильной психопаткой.

Пока мы обедали, Лерина мама все расспрашивала, как я справляюсь без папы, и говорила, что мне теперь нужно быть благоразумной деткой. Потом она переоделась в платье и пришла снова:

— Как вы думаете, Сашенька, мне стоит укоротить это платье, а то оно кажется мне очень длинным?

Я отвечала ей радостно и как-то необычайно живо.

— Вы действительно так думаете?

— Мама, уйди отсюда вон! Дай нам поесть, наконец!

Мама обиделась и ушла. И больше не показывалась. А после, когда Лера относила посуду, я слышала, как они громко препирались в коридоре.

— Зачем, спрашивается, надо было топить этих котят? Мешали они тебе? И почему в ведре, где я мою пол?

Ко мне ласкалась Нюська, которая снова была готова забеременеть. Я сбросила ее с колен.

За Лерой заехал приятель, и они отвезли меня домой.

Теперь Лера смотрела на меня и ждала, когда я назову что-нибудь еще.

— Хорошо. Еды какой-то принести?

— Сок… Мне здесь ничего не хочется, кроме сока. Я вас не очень напрягаю?

— Буткеева, ты офигела, такие вопросы задавать? Ключи от дома у тебя?

— Сдала коменданту перед отъездом.

— А он нас пустит? Давай, ты записку напишешь? Надо ж тебе какую-то одежду?

— Вряд ли. Вас даже на КПП не пустят. Если только через забор. Там, не доходя до КПП, за гаражами есть место, где можно через забор перелезть.

Тем зимним вечером, когда мы расстались с Богданом, я возвращалась, едва передвигая ноги, у меня требовал пропуск солдат с плохо залеченной заячьей губой. Не верил, что я его забыла. Не верил, что я здесь живу. Мне нечего было ему ответить. Почему я пытаюсь проникнуть ночью на территорию? Что я могла ему объяснить?

Что мы до ночи стояли у кассы кинотеатра и смотрели друг другу в глаза — ненужные и пустые?

Игра окончена. Очередная игра, которая для него игра, для меня — жизнь. Очередной офсайд. Улица курилась дымом, вспыхивающим вместе с неоновыми буквами красным и синим цветом, хлопали дверцы подъезжавших автомобилей, о чем-то долго говорила блондинка, прижав телефон к боковому фасаду огромной пышной прически, потом девушка исчезла, исчезли люди, ожидавшие сеанса. А мы все смотрели друг другу в глаза, и уже ничего в них не менялось — ни единого проблеска. У открытого ресторана напротив шипел фонтан, автомобили сновали, оглушая ревом прохожих. Мигали огни рекламы. Пиво «Стелла Артуа» — самое благородное пиво всех времен. Сгущались сумерки над городом и несколько раз били часы, а мы все стояли и смотрели в глаза друг другу. Меня провожали голоса, раздававшиеся из открытых окон консерватории, и бесконечный звук виолончели, пронзивший вечер, и случайный сладкий миндальный запах промелькнувшей навстречу дамы.

— Я тебе лучше из своего что-нибудь подберу. Здесь хотя бы мне твою одежду отдадут? Тебя вообще в одежде сюда привезли?

— Да, конечно… наверное.

— А откуда, где тебя нашли вообще?

— Вообще я в Питере была.

— Точно в Питере? Может, ты со своими друзьями где-нибудь на Соломенке задвинулись, и тебе показалось, что ты в Питере?

— Я помню, как ехала. Все помню. Почти что…

Сама дошла до палаты. Мне доверяют. Мавку уводили санитары. Надо чем-то занять время до вечерних процедур. Пытаться что-то вспомнить или слушать, о чем говорят санитарки? Не терплю фальшивые гибискусы на стенах. Зейберман в следующий раз что-нибудь принесет поесть, хотя я просила только сок. Она любит готовить. Лучше всего у нее получаются груши в белом вине, но мне было бы стыдно уплетать их перед голодной Штуцер. К ней никто не приходит. Здесь никто никого не угощает.

Слышу, как привезли новенькую. Санитарки волокут ее по коридору в первую палату. Перекрикивают друг друга.

— Не хочу! — орет она.

— А чего ты хочешь? Чего ты хочешь?

Мне выдали какое-то серое застиранное полотенце. Ладно, и такое подойдет. Хотела еще Лерке сказать, чтобы привезла нормальное. Может, сама догадается. Надо сходить в душ.

Гремящие металлические двери. Бледный, весь в сколах, кафель. Перешагиваю в поддон душевой, включаю воду. Мелькает мое отражение в створке дальнего шкафа и в зеркале, ромбом подвешенном прямо к оконному переплету.

Не люблю казенные душевые. Отчаяние в них умножается в десятки раз.

Я знаю, как долго можно сидеть в казарменной душевой, прислонившись затылком к липкой стене и каменеть от безысходности, не имея возможности даже плакать; глядеть, как стекают извилистые ручейки к решетчатой дыре в гнусном ржавом полу, слушать вздрагивающий вой труб.

Той зимой, в один тоскливый день, когда я сдала коменданту ключ от душевой, оказалось, что прошло уже три часа.

Комендант и его жена жалеют меня. У них есть маленькая собачка, которую они выгуливают, застегнув крест-накрест в перешитую офицерскую портупею. Детей у них нет. Может быть, поэтому они жалеют меня. Отец живет дома редко. Сейчас он на летном полигоне, по-моему, с любовницей, так до самой осени. Потом снова куда-то уедет.

По коридору взад и вперед прогуливаются две мышеподобные подружки, они читают молитвослов и шикают на тех, кто говорит громко. Я тоже стала прогуливаться взад-вперед по коридору, считая шаги. Впрочем, это успокаивает совсем ненадолго. Выздоравливающие сидят у низкого столика и рассуждают о музыке. За их разговором следит необъятных форм старуха в белом халате. Уже около десяти часов вечера. В отделении остались только больные и санитарки.

В палате наступает тишина. Девушка по фамилии Штуцер не может глотать таблетки, она тщательно, с хрустом, их пережевывает, и только после запивает водой.

Гасим свет рано, чтобы не летели комары, санитарки открывают форточки.

Кричит вновь прибывшая. Четкие отрывистые слова, громкие, долетают аж из дальней палаты.

— Ты тоже здесь из-за песен? — спрашивает Штуцер, которую вот-вот должны выписать. — Я все время боюсь, что у меня снова начнется и меня уже не выпишут никогда.

II

Лето неумолимо приближалось к несвежей зрелости. Ботаническая практика у первого курса должна была начаться в понедельник. А в субботу я проснулась на полу, завернутая в овчинный тулуп. Проснулась в слезах. Ступни были ледяными наошупь, рядом со мной на полу стоял холодный чай. Нагрянула последняя стадия распада, нужно было встряхнуться и просто уехать. В полном соответствии с женской логикой я решила уехать в направлении, обратном тому, в котором улетел он, но так же далеко.

Богдан улетел в Анкару, когда стояли еще крещенские морозы. Попросил меня не огорчаться. Собрал свои вещи, снял с веревки полотенце, сизые подштанники и улетел. Я увидела билет на самолет и почти перестала общаться с ним. Когда у человека билет на самолет, его самого уже здесь нет, присутствует только голографическое изображение. Потому так сюрреалистичны монахи.

Пронзительное синее небо звенело в те дни. Чудесная изморозь, похожая на узорчатый лебяжий пух, удивляла город. Мы сидели в баре, в «Ребекке», и читали газету, в которую Богдан завернул билеты турецкой авиакомпании. Строители подняли краном в небо груду желтого кирпича. Белые ветки чертили завитки на рыжем фонаре.

Температура в Анкаре пять градусов выше нуля. Я все спрашивала, заведет ли он себе обезьянку.

Мы всю неделю бродили по зимнему городу, глядели в витрины магазинов, банковские и ресторанные аквариумы.

Я даже помню день на фестивале, когда сестренки Шацкие рассказали ему о французской студии в Анкаре, загорелые и наливные, словно персики. Он не различал даже, кто из них кто, но наверняка уже тогда завел с каждой интрижку.

Мы зашли на почтамт, и нас опрокинул запах сургуча. Он хотел отправить водку какому-то парню из Айдахо, с которым их свело в Праге, но в Штаты, согласно инструкции, выданной нам вежливым служащим, запрещено посылать водку, равно как и неустановленного образца травы и засушенных насекомых.

В субботу с утра изморозь покидала самые вершины пирамидальных тополей. Возле Оперного, там, где снесли дом, мы обнаружили аккуратную вывеску: «Здесь будет канцелярия немецкого посольства», и весьма выразительного орла.

— История еще не окончена. Как ни удивительно, даже такое может вернуться.

Я слышала лишь эхо: «Может, вернуться? Может, вернуться?»

Он зашел попрощаться с Кириллом. Сказал, что при первой же возможности посетит с экскурсией древние хеттские земли.

— Это как раз в тех местах, где сейчас курды борются за независимость, поэтому советовал бы тебе интересоваться хеттскими землями исключительно в стенах стамбульского музея.

А потом он улетел. Мечтал о фисташковой халве в ожидании рейса, а я рисовала его портрет на бланке таможенной декларации.

Эти сестры Шацкие очень похожи: вместо носа у каждой будто клинышек вбит между бровей. Я из побуждений вежливости допытывалась, кто из них снял «Уикенд», а кто «Кофейную гущу», они показали, но я все равно не различала.

Мы сидели в шестиугольной загородке центрального терминала и завтракали. У меня сводило скулы от предстоящей разлуки.

За день до этого он не совсем честно обошелся с зарвавшимся перекупщиком анаши, одним из двенадцати известных в городе финских ди-джеев. Тот просил его купить пять стаканов у соломенских бандитов и выделил для этой цели определенную сумму. Конечно, Богдан взял деньги и назавтра безответно улетел с ними в Анкару. Благо, билет оплатила студия. Это была давно назревавшая месть: когда-то этот финский ди-джей продал ему за немалую сумму очень плохую траву.

В Киеве совсем не осталось кофеен, их можно было перечесть по пальцам. Мы бродили весь вечер и, наконец, нашли одну на Подоле, за зданием Почтовой станции.

В полутьме на черных стенах танцевали нарисованные белой краской боги инков. Они были исполнены весьма дотошно, а на фонарях, встроенных в стену, становились багровыми и смеялись. Мы разделись, присели, девушка зажгла на столике свечу. Богдан вдруг вскочил, будто ошпаренный, и сказал, что нужно уйти. Он заметил на салфетке название кофейни. Оказалось, что каким-то роковым образом мы угодили в излюбленное место этих самых финских диджеев. В Верхний город он из опасения возвращаться не хотел, а весь Подол в поисках уютной кофейни мы уже обошли. Пришлось довольствоваться приземистым дорожным ресторанчиком Макдональда, что у набережной. Расположившись возле монгольфьера с желтой плетеной корзиночкой, мы пили какао, которое подают здесь под видом горячего шоколада, и вели бессмысленный разговор о влажных тропических лесах, загубленных гамбургерами. Я видела сквозь его отражение Днепр и реющие флаги, а он видел сквозь меня решетку и девушку, дрожащую от холода на ступенях и кутающуюся в бабушкину кофту.

Маленькая бориспольская цветочница, которая продавала ирисы и орхидеи там, за пределами стеклянного шестиугольника, была куда счастливее меня, державшей его за руку и наблюдавшей за ней из-за стекла.

В этом сумятном описании я вовсе не хотела бы уйти в дебри любовных страданий, дабы каким-то образом удовлетворить свои мазохистские наклонности, мне хотелось бы просто… что? Захер, Мазох? — хотелось бы мне спросить у отца-основателя, — зачем, Герасим? Но сумерки давно уже сгустились над богами прошлого.

Все они были студентами театрального — и Богдан, и Ольховский, и Энди. Впрочем, Богдан к тому времени уже бросил институт. Учился он на режиссера-мультипликатора, но в любви к театру были особые преимущества.

По вечерам все «театралы» собирались в «Ребекке», туда же подтаскивались и дешевые проститутки, доступные даже студентам, при этом страшные интеллектуалки и спорщицы. С типичным образцом такой я познакомилась в первый же день, как мы заехали туда, к Хамелю, забрать стакан плана. Хамель работал здесь барменом и одновременно присматривал за проститутками. У входа в «Ребекку» всегда дежурил таксист. Как только мы спустились вниз, на нас набросился слюнявый радостный Джой — хамелевский боксер — милашка и симпатяга, на манер самого Хамеля, только искренний, чего нельзя было сказать о самом бармене. Пока Богдан разговаривал за стойкой с Хамелем, ко мне подсела она и, кутаясь в шаль, принялась меня расхваливать и спрашивать, кем я прихожусь Бодику. Потом она плакалась мне на свою судьбу и говорила, что вот уже пятый год будет поступать в театральный, что сейчас она готовится и подбирает отрывок из французской литературы.

— Вот послушай… Так, мене, хто так полюбляв сидіти на берегах Тибра в Римі, а в Барселоні сотні разів прогулюватись туди й сюди бульваром Рамблас, — она читала отрывок из Сартра, на украинском языке, — …тепер існую в тому ж часі, що й оці гравці в манілью, і слухаю…

— Жанка, блядь, прыгай в машину, сейчас выезжаем, — позвали ее с улицы.

— Вы их извините, они такие грубияны. Прощайте!

Я улыбнулась ей, стараясь, чтобы в моей улыбке не проскользнула жалость — мне было искренне жаль ее. Тональный крем, которым она замазала круги под глазами, контрастным пятном расползся по скулам — и она была похожа на старую куклу из папье-маше, от которой отклеиваются лоскуты бумаги.

Среди них всех мне больше всего нравилась Дама с камелиями: она была здесь каждый вечер, и всегда на ее столике лежала пачка легкого «Мальборо». И только в дни обычного женского недомогания она курила из красной пачки, и все знали, что к ней подсаживаться не стоит — в эти дни она пребывала в задумчивости, но никогда не случалось так, чтобы она не пришла вовсе.

Дама с камелиями всегда заказывала один и тот же коктейль — коньяк с вишневым соком. Темно-бордовая жидкость медленно поднималась по соломинке, как кровь по стеклянному капилляру в медкабинете.

Не знаю, зачем он так часто брал меня в «Ребекку». Может быть, ему было скучно без меня. А может, он надеялся, что я отстану от него и влюблюсь в кого-то другого. Здесь это случалось сплошь и рядом. Но мне не хотелось смотреть на других. В его внешности было нечто женственное, но не педерастическое, упаси боже, а как в молодом Марселе Марсо, что-то неуловимое, как молочный оттенок ночного моря в лунную ночь. Когда я смотрела на него, меня пронзали электрические вспышки. Он чувствовал это. Мы уходили в дальний коридор и целовались. Электрические вспышки. Электрическое безумие. Я превращалась в стеклянный шар, подключенный к электрогенератору. И чувствовала только его руку на спине, сминающую мое легкое платье, ныряющую в джинсы, проникающую под майку, расстегивающую лифчик.

Он поселился у меня в казарме зимой, в день моего рождения. Перелазил через забор за гаражами.

В тот день он подарил мне целую коробку видеокассет — несколько фильмов Куросавы, «Голый остров» Канэто Синдо и «Лили Марлен».

Мы начали с Фассбиндера. Всегда, когда я смотрю фильм, то ошущаю определенный привкус или запах. «Лили Марлен» — это запах мускатного ореха.

Потом мы пошли прогуляться и накурились где-то на БЖ, в подъезде.

Это было не очень приятно. Казалось, все, с кем мы курили, считали упущенные мною взгляды и не давали взлететь. Какая-то щербатая мамочка втыкала сигареты в мои замерзшие пальцы. Потом мы шли по Десятинному переулку, и я почему-то думала, что мы идем по какому-то прибрежному нигерийскому городку, удаляясь от звука барабанов. Я пыталась говорить — тротуар раскалывался от моих слов, а он все продолжал считать рассыпающиеся стрелы. Он считал пробелы в моей пантомиме и убивал корчившуюся в судорогах фразу, и так уже потерявшую надежду выкарабкаться. Я зачем-то вспомнила, что только марионетка на трости может совершать резкие движения, хотела сказать ему об этом, но фраза тонула безнадежно. Когда идешь по зимнему нигерийскому городку, удаляясь от побережья и звука барабанов — идешь к следующим, и к следующим — это путешествие. А когда залипаешь на своем барабанном бое — то это уже смерть, пламя тебя поглощает, как чудовище, и даже не важно, что это — танец дикарей или фестиваль. Нужно идти и идти. Татхагата, шагающий вечно, шагающий мимо Форрест Гамп. «Я стал кочевником…»

Потом я уже шла одна, в направлении Бруклинского моста. Рабочие, в свете строительных фонарей мостившие тротуар, оглядывались на меня, и мне казалось, что они говорят: «What a horse!» или «What a whore!» Каблуки моих сапог цокали ритмично, и мне действительно казалось, что я какая-то лошадь — клубился пар, заиндевели ноздри. И тут шлагбаум, вынырнувший из клубов пара, чуть не разрубил мне грудь. Я шарахнулась в испуге, но, оказалось, это не шлагбаум, а две длинные тени каких-то проходимцев, вышагнувших из подворотни.

Мне казалось, что ушла уже далеко, но, обернувшись, увидела мигающую неоновую надпись — синюю/красную — ОЛЬСЕН/МЕХА — я все шла и шла, и снова, обернувшись, увидела ОЛЬСЕН, так и не могла добраться до площади, продраться сквозь все эти застекленные полки с туфлями, ртутными манекенами в костюмах, идиотскими конструкторами в морщинах гардин, гарцующих безголовых велосипедисток с поднятыми кверху резиновыми попками, дородных механических Санта-Клаусов с оловянными гусарами в почтовых сумках, безродных мумий в париках, коробок с парфумами, сумочек, бюстгальтеров, кубинских сигар и фарфоровых гусятниц — сквозь весь этот счастливый рождественский мир. Я задыхалась, как будто меня травили борзыми.

После мы обычно курили дома. Он рассказывал, что когда накурится, всегда попадает в какой-нибудь фильм. Однажды он валялся на кровати и говорил, что он — Георг Ривз с простреленной головой. Иногда в своих фильмах он боялся коснуться меня даже кончиками пальцев, как борец сумо боится коснуться пола.

А потом он улетел.

Каждое утро я просыпалась оттого, что солдат скреб лопатой снег под окном. Но сон будто бы продолжался — мне виделись перетекающие друг в друга лица, которые становились отчетливыми, как только внимание заострялось на каком-либо из них. Эти лица можно было перетасовывать бесконечно — живая ртутная «Толпа» Ренато Гуттузо, каждое лицо, каждая фигура в ней могла начать двигаться, лишь только ухватив текучую влагу моего внимания. Сменяются эпохи и касты, я выбираю лицо, как в «Мортал Комбате», оно движется, и я постепенно сливаюсь с этой фигурой.

Люди казались призрачными созданиями, вялыми рыбами бездны, издающими бессвязные звуки, будто выплывающими из кинофильма Люка Бессона.

Я едва могла ходить на лекции.

Весной мне приснилось, что я приехала к нему в Анкару.

Мы сидим на террасе его большого дома втроем — я, он и его жена. Ветер колышет шторы, видны согретые солнцем холмы, несколько домов на склоне одного из них. Стол накрыт белой скатертью, на нем множество красивых чашек, кувшинчиков, бокалов, узорчатых, с костяными ручками, ножей и вилок. Мы ждем, когда поджарятся наши цыплята — видно, как за стеклом жарочного шкафа они переворачиваются на вертеле. Его жена вся в возбуждении, что-то щебечет и хвалит свой куриный шкафчик. «Всего пять минут — и готово. Не верите? Я вынимаю своего!» Она открывает шкаф и снимает с вертела при помощи длинной вилки сочащегося коричневого цыпленка, кладет его на блюдо и все что-то говорит, говорит. «А теперь нужно полить его молоком». Она берет кувшин с молоком и льет на тушку. Молоко течет по тушке, по блюду, по скатерти, льется ей на платье — а она вся такая довольная, радостная: «Вы кушайте, кушайте!» Мы едим этих цыплят и все не можем насытиться… А со скатерти стекает ручьями молоко.

Одно время он учил меня французскому языку. Заставлял бесконечно повторять «Утренний завтрак» Жака Преве. Впрочем, он утверждал, что «Утренний завтрак» — это не французский, это мудрость расставания. «Искусство быть женщиной, — говорил он, обматывая шарф вокруг шеи, как это, вероятно, делал сам Жак Преве, — заключается в умении расставаться с мужчиной».

III

Резко похолодало, выдали по второму одеялу. В коридоре гремят ведрами и спорят.

У обитательниц нашего отделения любимое развлечение — ходить с ведрами за завтраками и обедами, выносить биксы или сдавать белье в прачечную. За это к ужину дают дополнительную котлету, или сваренное вкрутую яичко к завтраку.

Новенькую зовут Настей. Сегодня она не могла войти в столовую — боялась кошки. Санитарки втащили ее под локти и усадили за общий стол. Есть не хочет — кормят насильно. Смотреть на это неприятно. Ничего, потом ее переведут на беспривязное содержание, за спиной перестанут громоздиться санитарки — станет легче. Помнится, меня тоже кормили после той ночи в смирительной рубашке.

Худенькая, маленькая.

Nec femina, пес puer, как говорится.

Снова по палатам. В вазах с цветами девушки меняют воду. Упаковка «Сибазона» (его мне вкалывают на ночь) удивительно похожа на пачку «Житана» (блонд). Сидя за столом, вижу стену другого крыла здания. Бумага заканчивается. Осталось несколько листов. Хотя стараюсь писать самым мелким своим почерком. Надеюсь, у аспиранта будет с собой еще.

Сегодня с утра пациенты мужского отделения жгли ветки и мусор, дым курился по больничному двору и заходил сквозь открытые окна. До сих пор запах.

Штуцер хрустит утренней порцией таблеток.

— Так ты здесь из-за песен?

— Я здесь из-за звезд.

Когда мы умрем, хочется мне сказать, то полетим к звездам — каждый к своей звезде — как сквозь падающий снег. Да мы уже летим. Каждый к своей звезде. Я так хотела, чтобы мы с ним летели к одной звезде. Но мы летим к разным. Неважно, главное, летим! Иначе быть не может, никак не может быть иначе! Зачем тогда были Азимов, Стругацкие и Станислав Лем, зачем мы вообще их читали в детстве? Ведь не может же быть так, чтобы бог был глупее Станислава Лема?

— Один человек сказал, что у меня глаза, как два Соляриса… — говорю я вместо этого.

— Солярис — это планета.

— Я в курсе.

С Энди мы познакомились на Замковой горе. Он подошел со спины и заглянул в мой блокнот. Ничего особенного. Золотой осенний холм с кривой булыжной улочкой, белой церковкой с зелеными куполами и розовой гостиницей, похожей на бутафорский замок. Желтое небо в кудлатых облаках.

Я рисовала гелевыми ручками — черной и золотой. И слушала «Крэнберриз».

— Золотой цвет — символ седьмого неба у Лаврских живописцев.

— Да неужели? Кто бы мог подумать!

Мы болтали, а потом он пригласил меня спуститься вниз, к «Рулетке» — там у него была встреча с марокканцами. Сначала мы забили где-то во дворах Малоподвальной.

Настоящий марокканский гашиш, как уверяет Энди.

Мир становится волшебным. Новый друг долго всматривается в мое лицо:

— У тебя глаза, как два Соляриса.

Я исчезаю. Затем снова пытаюсь понять, где нахожусь. Сплошная зеленая стена, и в ней четыре косо выстроенных крюка с белыми пятнами фарфоровых изоляторов. Энди улыбается. Переглядывается со смуглыми парнями. Одного зовут Мунир (приятный тип, с бородкой, похож, скорее, на доктора наук), другого — Мухаммед (из породы мерзавцев, с плоским, высосанным гашишем лицом) — они едут в Германию, говорят, что летчики. «О, мой папа летчик!» Смеюсь, потому что знаю, что несу очередную чушь.

Вечер заканчивается в гостинице «Москва», в номере, похожем на контейнер для радиоактивных отходов. Так его обозвал Энди. Говорим об исламе. Об авиации. О поднебесном мечтателе Вилли Мессершмитте.

Я ничего не соображаю. Ставлю в плеер другую кассету. «Над нами летит его аэроплан, и пишет на небе: «Не плачь, Маша, я здесь, не плачь, солнце взойдет, не прячь от бога глаза, а то как он найдет нас?» Небесный град Иерусалим…»

Выходим из гостиницы. Я трезвею. Энди провожает меня до остановки.

— А может быть, из-за песен.

— Пятая палата, на осмотр!

Неопрятный доктор в мятом халате с пятнами щелкает фисташки, развалившись в кресле.

— Ну что, девочки, все в порядке, ничего не болит? — доктор понимающе подмигнул и расщелкнул фисташку, затем он очистил орешек и бросил скорлупу в корзину для бумаг, — менструации вовремя?

Мы синхронно киваем.

— Тогда, девочки, — он сладко улыбается, — свободны!

Снова выходим в коридор. Штуцер с облегчением вздыхает. Поворачивается ко мне, как будто ничто не прерывало наш разговор:

— Значит, из-за песен.

IV

Найти попутчика труда не составило. Летом все куда-то едут.

Ольховский не казался мне лучшим вариантом, но Питер! Питер!

Мысль о ботанической практике никак не грела. Меня и без того весьма утомил июнь, посвященный энтомологическим изысканиям. Коробчишин доставал всех своими роющими осами, по которым писал диссертацию. Мы с Леркой, в свою очередь, доставали Бербеса. Просили рассказать, как приготовить сок из шпанской мушки. В университете ходили слухи о том, что Бербеса однажды чуть не посадили. Несколько лет назад профессор наш подружился с отставным генералом, и без шпанской мушки весьма похотливым, который постоянно зазывал его студенток в гости пить коньяк. Студентки, наученные Бербесом, добавили генералу в коньяк несколько капель этих давленых мушек и ушли, покинув генерала наедине со своим горем. Генерал, как выяснилось позже, не имея возможности кого-нибудь найти для утоления пламенной шпанской страсти, умер от разрыва сердца. При упоминании об этой истории Бербес очень злился и, в итоге, едва засчитал нам с Леркой практику.

Небо в день отъезда было дымно-горьким, напоенным каплями утреннего тумана. Серое, холодное мерзкое небо с мерзнущими грачами на ветках…

Сообщив коменданту, что уезжаю на практику, я сдала ключи и вышла из подъезда.

Автомобили на тесной казарменной стоянке начинали свой утренний котильон. Из-за туч выглянуло бледное солнце.

Я была похожа на любимую женщину Сальвадора Дали — такой себе каркасный складной шезлонг с выпирающими тазовыми костями, на который натянуты джинсы и свитер. К рюкзаку тонким армейским ремнем прикручено коричневое верблюжье одеяло, которое, конечно, сразу же начало съезжать.

Это нелепое существо шло по улице, примыкавшей к ограде Военной академии.

Как грустно было расставаться с этой улицей, с глухой нелепой стеной, в которой вращался маленький красный вентилятор. Уплывал в прошлое маленький бутик с двумя цилиндрическими витринами, отражавшими всю противоположную сторону улицы. Я проходила мимо него каждое утро, а иногда и вечером, он размещался рядом с булочной. Теплые мужские пальто стояли отдохновенно, как будто зашли в эти джазовые цилиндры погреться и выпить кофе. По ночам в этих цилиндрах начинался Колтрейн. Прошлой зимой бутик приобрел двух манекенов мужского пола и название, высвеченное фонарями: «Фауст».

Навстречу мне угрюмый молодой грузчик катил по мощеной улице тележку с пивными ящиками. Тележка громыхала. Старуха состригала сухие ветви с виноградной лозы, увивавшей ее окно.

У мебельного магазина выстроились в ряд желтые фургоны. Водители разговаривали, плевались и курили. Надсадно звенела циркулярная пила, и тончайшая древесная пыль облаком взвивалась над тротуаром. Из дверей выносили обитые бордовой тканью высокие стулья.

Во дворе Ольховского все дышало утренним спокойствием — молчали капли воды на перекладинах пожарных лестниц, молчали водосточные трубы, прикованные к стенам железными стременами, молчали коробки кондиционеров, готовые к сражению с дневным зноем, и свисающие с парапета, отделяющего верхнюю часть двора, ивовые пряди. На верхней площадке двора мальчик выгуливал бигля.

Пес проскакал по бревну и отчаянно залаял, и тут же весь двор оживился от этого лая — задрожали золотистые наклонные зеркала, прячущие за собой подвальные ямы, и желтый жираф с плаксивой мордой скуксился и словно бы поджал хвост. Казалось, что даже дрязг и дребезг кофейных чашечек из открытой балконной двери происходил теперь именно от этого. Только белые жалюзи в нижних конторских окнах сохраняли повислое спокойствие, да вовсе невозмутимое небо, заключенное в квадрат. Усатая женщина на балконе уронила окурок, бигль затих. Беззвучно осклабились «смеющиеся коробки».

Последний этаж, звоню. До этого звонка я жила без особых дум о предстоящем путешествии, равно как и без дум о том, что случится, если ему не суждено будет состояться. Другими словами, полная пустота, полная готовность к срыву при каждом телефонном звонке. Мною руководила не мысль о том, как привести свое намерение в действие, а скорее готовность воспринять крах этой идеи без особых эмоций.

Грохот засова, пыль, тяжелая плюшевая занавесь. Представление началось.

Было уже одиннадцать. Он встретил меня, наскоро вырядившись в белоснежные кальсоны (подпрыгивая, расправлял манжету на правой ноге), оставив обнаженным торс и худые прозрачные руки.

— Здравствуй, — впустил меня. Я зашла в огромную прихожую и бросила свои вещи в глубокое кресло. Даже не подумала, что мы задержимся тут надолго. Напротив кресла висело массивное распятье, у спасителя был приоткрыт один глаз, похожий на плотную белую горошину, вытянутую из ухи.

— Смотри, ноги натрешь без носков, — Ольховский будто бы непринужденно проронил это с интонацией бывалого человека и поглядел на мой рюкзак. — Ничего, переберем, может, еще и не один раз. Все будет как надо, давай, проходи в гостиную, присаживайся, я пока начну собираться, кофе сварю.

Я не совсем понимала в тот день, как можно собираться и оставлять дом с тем, чтобы вернуться.

Он все оставлял так, как будто собирался отлучиться дня на два. Я каждый раз уезжаю навсегда, а если приходится возвращаться, это удивляет меня до невозможности. Все потому, что за мою жизнь случилось около десяти масштабных переездов, а что касается полетов, то свое путешествие на Луну и обратно я совершила уже к пятнадцати годам. Даже когда уезжаешь не навсегда, возвращаешься все равно другим. Когда оставляешь пустые комнаты, выцветшие геометрические фигуры от картин на стенах и непривычное распределение света, а через три месяца прилетаешь уже взрослым. Конверты пластинок покрыты пылью, все такое неродное, мрачное и отчужденное после ночного аэропорта и счетчика в желтом такси.

Теперь со мной было только настоящее — ни прошлого, ни будущего у меня не было.

Я топталась в просторной светлой прихожей. Справа, между дверью в комнату сестры и дверью в кухню громоздилась полка с книгами, под ней находился резной комод с салфеточкой, телефоном и сухим овсом в фаянсовой вазе. Царского издания Лесков, фотография сестры над фортепьяно (хорошо вдруг представила себе, как этот agnus Dei играет Моцарта оцарапанными пальцами) и всякие красивые безделушки. Все казалось таким ухоженным и проникнутым семейным теплом, что мне стало как-то грустно.

Самого Ольховского трудно было не обвинить в пристрастии к изящному. В личной жизни он давно обрел стабильность, достигнув заветного согласия страстей: навсегда и безнадежно влюблен был в одну актрису (и даже несколько раз здоровался с ней) и слепо, но регулярно довольствовался смазливыми буфетчицами и костюмершами. Иногда для собственного удовольствия он выгуливал серую датскую догиню соседа, по осени неизменно прихватывая с собой мельхиоровую флягу с коньяком.

В гостиной меня встретила огромная кошка цвета патинированной бронзы, огромная и пушистая. Кошка посмотрела на гостью и вернулась на диван. Я умостилась в кресле возле балкона, откинула голову и закрыла глаза, будто исчезла.

На стене висела кукла с чудной головкой из папье-маше, изображавшая Марию Медичи. Когда Андрюше было семнадцать лет, он дружил (так он сам окрестил эту особенную форму общения) с девушкой, которая училась в Консерватории играть на альте, в мечтах жила в старинном королевстве и на свою стипендию возила его во Львов. Она и подарила ему эту куклу. Он расстался с девушкой по той причине, что у нее отказали ноги, когда он покурил с ней анаши. Она не могла двигаться, и с ней, к тому же, случилась истерика. Тогда он испугался и перестал с ней встречаться, и с тех пор довольствовался более жилистыми и духовно крепкими особами.

Такое ужасное фарфоровое лицо, как у этой куклы с белыми буклями, можно было представить только в сказке Гофмана: лицо улыбалось. Но, внимание! Внимание! Как оно улыбалось! Высокие скулы, выдающийся белый подбородок. Взгляд словно протаранивал насквозь, как ножами. Глаза искрились белой алебастровой приятностью, от которой холодело в груди. И этот растянутый рот, и выпирающие зубы, застенчиво прикрытые черным веером.

— Это Черная Отравительница, Мария Медичи. Одна девушка подарила…

— Да, Энди рассказывал.

Энди тоже звали Андреем. Чтобы не путаться, при знакомстве тезки решили Ольховского оставить Андреем, а второго Андрея впредь называть Энди. Прижилось. В конце концов, они уже много лет знакомы.

Балкон был приоткрыт. Ветер отталкивал занавеску и ничуть не тревожил штор. Шевелил слегка мои волосы. Париж за окном уже гудел. Квартира Ольховского находилась под самой крышей шестиэтажного дома, откуда открывался такой вид, словно мы были под крышами Парижа, на том угловом балконе, где прошло детство Рене Клера. Я раскачивалась, обхватив пальцами перила, покрытые золотистыми крупинками лишайников, вместе со мной раскачивались крыши, балконы и цветы в жардиньерках.

На балкон выброшены были доски, ящики, банки с олифой и всяческий хлам, на веревках висела связка сушеной рыбы, красная майка и несколько пар носков, на полу валялись пожелтевшие газеты. Голуби провожали взглядами прохожих.

На столе сушился базилик. Андрей объяснил мне, что уже два года киевские старушки не продавали среди других пряных трав базилик, и в этом году он решил засушить его сам.

«Ах, Кондор! Отнеси меня в долину Амазонки, где каждая девушка — богиня» — пела Има Сумак.

На смену ей Ольховский принес диск с африканскими барабанами, он недавно купил его на Сенном рынке, и это был, по его уверению, еще не самый интересный диск в его коллекции. Он положил конверт на шахматный столик, сам подошел к комоду, присел на корточки и начал проводить какие-то магические операции с проигрывателем. У него так четко вырисовывались все мышцы, через тонкую нервную кожу каждое движение резко расчерчивало его худое скелетообразное тело на полоски и ромбы. Он поставил диск и вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь. Музыка заполнила ровно весь объем комнаты и без всякого усилия вливалась в меня, как будто по градиенту концентраций.

Когда он готовил кофе, для чего-то ему было необходимо несколько раз стучать кофейником о стол, потом ждать и еще раз стучать, накрыв сверху лоскутом. Я продолжала ходить, рассматривала книги и портрет маленького Ольховского, склонившего на бок кудрявую головку…

Он принес кофейник, две маленькие чашечки с блюдцами, на подносе, и сахарницу, поставил все это посреди комнаты. Когда звякнул телефон, он сделал тише проигрыватель и вышел. У меня опять возникло ощущение слома событий, как будто он сейчас войдет и скажет: «Ты знаешь, я не могу сегодня».

Я не стала пить без него кофе. Выключила африканские барабаны и продолжала ходить по комнате. Снова вышла на балкон.

Внизу, видно, подул ветер, маленькие люди сжимались и заворачивались в одежды, маленькие женщины держали рвущиеся от ветра платья, маленькие дети жались к стенам домов, а маленькие старушки грелись в маленьких кухнях, где было тепло, уютно и не было ветра. Ветер по-хозяйски разгуливал по двору и гудел в лабиринтах подворотен. Но солнце теперь светило ярко-ярко, стены домов и деревья блестели. Золотое сияние разливалось по двору, отогревая его от холодной ночи. Человек из подвального издательства раскладывал книги на оконных переплетах.

Странно вдруг выбиться из известной жизни, кем-то для тебя распланированной, из известного лета. Это лето, и следующая осень, и следующая зима, и год, и через год, и вся жизнь… Я не могу выносить, когда мою жизнь кто-то хочет сделать похожей на детскую раскраску: все уже заранее нарисовано, контуры намечены на двадцать страниц вперед, а тебе остается только сидеть и заполнять их цветами. Зачем мне это лето, если я знаю, что и как будет, все в точности, если требуется только прожить его. Если все так известно, то считай, что и прожито. Мне хотелось неизвестности, сладкой неизвестности впереди и высшего наслаждения настоящим моментом. Только жизнь, только этот угрюмый ветер. Я снова оперлась животом о перила, подогнула ноги и раскачалась. В лицо плеснуло ветром.

Весь двор со старым маленьким седаном, маленькими окошками и старушками, снова закачался и закружился перед глазами, вспыхивая слепящими солнечными зайчиками. Я стала человеком без прошлого и без будущего. Как осенняя ящерица, я впитывала холод, свет и скрип деревянных перил. Внезапно все потемнело.

Это Ольховский закрыл мне глаза руками. Он расцепил руки и стал снимать с веревки носки, еще носки и красную майку.

— Идем пить кофе.

Мы уселись на пол возле аквариума, он налил в чашечки густой черный кофе.

— Посолил?

— Тебе — нет. Знаю — ты не любишь.

Мрачный аквариум помещался в углу: замутненное коряжистое дно, и там, на дне притаились два маленьких сомика, которых едва можно было разглядеть. Поведение их очень удивило меня. Лежит этот сомик неподвижно и не шелохнется, даже если стучишь по стеклу пальцем, едва лишь поведет глазом, но в какой-то ему ведомый момент подскочит, взовьется к поверхности, и оттуда — стремглав на дно. Движение его молниеносно, словно взгляд.

Свет от аквариумной лампы освещал Андрюшу, его богато орнаментированное тело: на шее висел кожаный шнур с тяжелым распятьем, и второй шнур, с ладанкой, запястье было обмотано веревочкой с множеством узелков, а на пальцы надето несколько колец и серебряный перстень с черным агатом.

Он медленно затягивался сигаретой и пил свой подсоленный кофе.

По-видимому, он претендовал на то, чтобы стать моим бенефактором, как, впрочем, и многие до него, не имея к этому никаких предпосылок.

— Почувствуй тепло… Понимаешь, кофе тут ни при чем. Можно просто дарить друг другу тепло, обычное человеческое тепло.

— Обычное человеческое тепло… Потеющие бразильцы на раскаленных солнцем плантациях. Меня тошнит от человеческого тепла.

В кофейнике больше ничего не оставалось. Я перелистывала журналы на жухлом зеленом бархате стола, где лежала дешевая офсетная иконка и книга митрополита Нестора о миссионерском труде среди камчадалов.

Я захотела еще что-нибудь послушать и направилась в Андрюшину комнату.

В комнате было мрачно. В дальнем углу светился монитор компьютера с заставкой «Кандинский».

Ольховский собирал вещи. Все было раскидано — рюкзак, карримат, новеллы Сэлинджера, лента презервативов с ребрышками в красной коробке. На столе валялись кубики бульонного концентрата, на полу — подсушенные кусочки ветчины в корочке коричневого сахара и горчицы, анчоусы в жестяных коробках. Блокнотики, карманные книжечки безвестных поэтов, альбомы Бердсли — все, что должно иметься у добросовестного каторжанина собственного интеллекта.

Знакомые безделушки.

Эти его тридцатиграммовые жестяные табакерки Javaanse Jongens с силуэтами двух обезьянок, склонившихся над самокруткой. В этих обезьянах он хранил швейные принадлежности и пряности. Кляссер с марками дружественных стран. Когда-то он мне о них рассказывал: солнце востока, отец всех народов Мао, вьетнамские марки, кубинские, ливийские, австрийская марка эпохи империи (он осторожно поправлял их пинцетиком), колониальные марки, марки правительства, бывшего у власти всего два месяца…

На столе — скромно — томик Станиславского.

Множество пластинок на полках.

Теперь Андрюша рылся в шкафу. Я рассматривала его вещи. Обожаю разглядывать мужские вещи: хлопковые майки, сорочки, галстуки, запонки. Он не без удовольствия демонстрировал мне свои сокровища.

Среди пластинок я нашла довоенные записи польского уличного оркестра и вернулась в гостиную к кошке.

Не успели мы прослушать и нескольких песен, как зашел Ольховский.

— Давай теперь с твоим рюкзаком разберемся.

Он отстегнул одеяло. Расположились на полу в прихожей.

— Так, — он начал свою речь, сделав серьезное лицо, большим и указательным пальцем провел по углам рта, отчего обозначились все морщины и складки его бассетовского лица. — Опыт хождения по трассе имеется?

— Ну…

— Ясно, — он вздернул брови. — Что ж, посмотрим, что у тебя там… Энди придет — еще раз все перетрясет, так что все будет хорошо. Миска, кружка есть?

— Есть.

— Зубная паста, щетка?

Я кивнула.

Он стал выбрасывать мои вещи. Первым полетел сверток с орехами и фруктовые пастилки.

— Это мы не берем!

Он откладывал все в сторону, на пол.

Плоская коньячная бутылка была вместо фляжки, на энтомологической практике я таскала в ней воду.

— Что это? Нельзя брать с собой бутылки. Бутылки — это такое дело, они разбиваются…

Он так вздохнул, как будто говорил о погибшей любви.

— Фляжку ты с собой не взяла, я так понимаю.

К фляжкам у меня с детства недоверие. Мне всегда казалось, что жидкости в солдатских флягах приобретают какой-то нездоровый привкус, возможно, это из-за разнообразных алкогольных пристрастий владельцев этих фляжек. Объяснять это Андрюше не имело смысла. Как не имело смысла рассказывать, из скольких солдатских фляжек мне выпало пить. Я прекрасно знала, что Зигмунд Фрейд являлся для Андрюши непререкаемым авторитетом, сама же предпочитала в некоторых вопросах придерживаться взглядов Адольфа Адлера, особенно в том, что сексуальное влечение — не есть исходная мотивационная тенденция. Поэтому просто промолчала.

— А это что? Это ты вместо кружки?

Он вынул мою чашку молочного цвета, поставил ее на ковер, встал и молча ушел на кухню. Через минуту он вышел, держа в руках металлическую кружку, покрытую белой эмалью, с какими-то нарисованными травинками и сыренькими полевыми цветочками.

— Кружка нужна для того, чтобы можно было вскипятить воду на костре, ты же не думаешь, что за тобой будут возить полевую кухню? Или, может быть, ты не знаешь, что в керамической чашке не кипятят?

Он продолжал разбирать содержимое рюкзака. Все вещи находились в двух отдельных свертках, таких больших, что это занимало бестолково много места. Он вытащил свертки. Одежды у меня было немного. Белье, две пары носков, новое летнее платье, батистовая рубашка, африканская туника и зеленая юбка, разрисованная купальными папоротниками с желтыми огнями. И, конечно, ботинки. Он все это извлек, и почти ничего не осталось: сверток с апельсинами и кусок хлеба, завернутый в подарочную бумагу с золотыми звездами. Жестяная коробка от леденцов с черепами полевок привела его в некоторое замешательство. Он бровью сделал так: «Ну что ж, ну что ж!»

Полотенце в одном свертке с флаконом шампуня и мылом, которое я выиграла на соревнованиях в беге на четыреста метров, пачка таблеток сухого горючего, французский словарик (память о Богдане), узкая черепаховая расческа с куском газеты, чтобы на ней можно было играть, сложенный вчетверо дайджест, пластырь, узкий нож с деревянной ручкой, ложка, литая медная пряжка от старого ремня, изрисованные блокноты, газовый баллончик, пачка снимков, книга Рене Менара о мифах в искусстве (с теоретическими выкладками новых язычников), серый блокнот с лучшим из англоязычной поэзии, один чистый блокнот, документы и ручка.

Если думать, что едешь в отпуск, то достаточно, но для меня это было началом новой жизни и это были все вещи из прошлого, которым я позволила остаться. Все мое прошлое поместилась в один рюкзак. Обычно при всех переездах я еще заботилась о коллекции подков, собачьем черепе, найденном на железнодорожном полотне и покрытом ржавыми пятнами, конской лопатке и пястной кости — с ними все же пришлось расстаться. Рюкзак был для меня скорее лишней обузой. Одежду, как и книги, можно найти в любом месте.

Начал заново складывать одежду. Не тот человек, чтобы краснеть при виде женского нижнего белья — это придавало мне спокойствие.

— Наверное, лучше будет, если ты попытаешься одеяло тоже положить в рюкзак.

Он принес мне оранжевый карримат, вещи по-отдельности накрепко свернул — и все уместилось.

Раздался телефонный звонок.

— Что я могу тебе сказать? Белый? У меня. Точнее, пока еще не у меня, но, — он помолчал в трубку. — Безусловно! Я знаю только, что они используют сорбент. Ну, я тебе при встрече объясню, зачем. Нетелефонный разговор.

Меня так веселила серьезность этого морщинистого мальчика.

— Разговоры с иностранцами ты берешь на себя. А я — с нашими. Понимаешь, люди, когда берут кого-то с собой в машину, они делают это для того, чтобы с ними разговаривали. Он, может, сутки один ехал, и теперь ему нужен собеседник.

Он собирал аптечку — такой дорожный сундук, в котором можно вполне было уместить труп.

— У тебя есть еще какие-нибудь таблетки, лекарства, давай сюда!

— Какие еще лекарства? Кстати, а можно сейчас ездить с газовым баллончиком?

— Полезная вещь.

— А как же таможня?

— Прятать нужно уметь. «Нервно-паралитический»? Сомневаюсь. Безопасней его все же оставить.

Я ушла в гостиную слушать польский оркестр. Иногда заходила кошка проконтролировать мое поведение. Зайдет, взглянет, что все в порядке — и тихо удалится. Затем я снова бродила по квартире и пила свой виноградный сок из коньячной бутылки.

Взглянув в очередной раз на сверток с апельсинами, он сказал:

— Ладно, пожалуй, можно взять, пить в дороге захочется.

Необходимые в дороге мелочи он с таким воодушевлением собирал и раскладывал по всем карманчикам.

— Ты спички взяла?

— Нет.

— Так возьми, — он протянул мне несколько коробков. — Расположи в разных местах. Если в одном месте промокнут — в другом останутся сухими.

Обратил внимание на то, как я смотрю на его нужные мелочи.

— Ты знаешь, мы все это берем, а в дороге окажется, что какую-то мелочь, но забыли, как бы мы сейчас ни старались всего предвидеть.

Он всегда и всюду чувствовал себя дома, и всегда старался обеспечить себе максимальный комфорт. Самое главное — чувствовать себя всегда и всюду дома, всегда и всюду вправе, чувствовать себя сыном своего отца, чувствовать хозяином.

Он подошел ко мне сзади и что-то повесил мне на шею. «Что-то» больно ударило меня по ключичной ямке. Это был цеппелин. Маленький свинцовый цеппелин, совсем как настоящий.

— Ты помнишь Шизгару? Она привезла из Лондона.

И враз жертвой моей повышенной мозговой секреции стала хорошая девочка Шизгара с бисерными украшениями на запястьях и доброй улыбкой — я вспомнила обстоятельства нашего знакомства и не смогла удержаться от смеха. Попыталась отхлебнуть из бутылки сок, но он вдруг пошел горлом, выплеснулся и потек по подбородку.

V

Сегодня видела сон. В дверь комнаты для свиданий вошла странная монахиня, вся будто в черном сиянии, монахиня эта подвизалась, как было понятно, на поприще коммивояжера. Зашла она, стало быть, держа под мышкой маленький гробик, и, по входе, как и все коммивояжеры, быстро представилась, от какого она монастыря и зачем хочет предложить свой товар. Она ловким движением поставила гробик на ксерокопировальный аппарат и открыла покрывальце, обшитое ручным кружевом. В гробике лежала восковая старушка, сморщенная, как весенняя картофелина и весьма серьезная. Раздевая ее, как куклу, и демонстрируя разные старушкины одежды и черные ленты, вышитые золотыми нитками весьма искусно, разные крестики и ладанки, она говорила, что лучше всех вашего покойника оденут в нашем монастыре, где монахини сами плетут кружева, и все в том же духе.

После такого сна не очень хочется идти туда. Хотя ксерокопировального аппарата там нет — только маленький холодильник на том самом месте, что и во сне.

Новенькая в меня влюбилась. Бегает за мной, вчера прилезла в палату после отбоя. Днем зовет уйти в одну из картин на стене, говорит, если мы возьмемся за руки и очень захотим, то у нас все получится. Санитарка пришла — увела ее. Оказывается, она уже не впервые здесь. Сидела, рассказывала, как они устраивали тут беспредел и голыми курили в палате.

Пришли снова. Зовут.

В комнате для свиданий — только кошка.

Я вижу их автомобиль через зарешеченное окно. Они курят. Зейберман опять взялась за свое. Мне вспомнились майские дни этого года, когда я отучала ее курить, и она в немерянных количествах поглощала шоколадных заек в фиолетовой фольге. А она отучала меня щелкать суставами больших пальцев. Били друг друга по рукам. С размаху, без предупреждения. У нее вылетала сигарета, у меня от ее ударов вылетали суставы.

Сегодня Лерка в пацанской серой кепочке, из-под которой выпустила набок челку. Старательно направляет дым в сторону — челка закрывает левый глаз, Лерка дует в сторону правого, трубочкой складывая губы.

Бросила сигарету. Заходит внутрь.

Появляется в дверях.

Следом входит Женя с большим бумажным пакетом в руках. Как-то изменился. Подстригся, что ли.

Они принесли коньяк в бутылке из-под колы и шоколад. Аспирант просит меня раздобыть стаканы. Стаканы недозволено держать. Уходит просить у санитарок железные кружки.

— Он со всеми найдет общий язык, — Лерка вынимает свертки из пакета. — Возьми мою пижаму, лучше, чем эта рвань. Я понимаю, казенное, но до такой степени… В джинсах вам не разрешают ходить?

Я качаю головой:

— Пока нет. Потом будут выпускать на прогулки.

— Хорошо, возьми тогда, положи у себя.

Через пять минут появляются кружки. Мне как-то не по себе. Кажется, запах — по всей комнате. Хорошо, что кроме нас никого нет.

— Ну что, написала что-нибудь?

— Что-то есть. Только у меня почерк неразборчивый. Сейчас схожу. Подожди, от меня, наверное, коньяком несет.

— На вот, шоколадку еще. Женька разберется. Одежду захвати сразу в палату.

Рассказываю им о своей поклоннице. Лерка ржет, аспирант покачивает головой и кривит рот — мол, так оно и бывает, когда бабы привязываются.

— Завтра не приедем — Женька работает полный день.

— В аспирантуре?

— В УВД, биологом.

— На кафедре предложили недавно, в ЭКЦ открыли лабораторию биологических анализов — позвонили к нам в университет. По моей основной теме, здесь, конечно, ничего нет, но хоть какая-то зарплата.

— Интересно?

— Не то слово! Соседнее подразделение занимается идентификацией неопознанных трупов. Методом фотосовмещения, по черепу. В одной комнате с ними сидим. Все черепами завалено — столы, шкафы. Обстановочка та еще.

Мы с Леркой переглянулись. Совсем недавно такая же обстановочка была у меня дома. Весь стол завален черепами грызунов. Я пишу курсовую. Точнее, мой препод по зоологии позвоночных пишет диссертацию. Он пишет по грызунам, я — по совам. Asio otus Linnaeus. В интересующем его районе кто-то нашел совиное гнездо на чердаке и собрал погадки. В этих слипшихся комках шерсти — кости всех съеденных совой птичек и зверюшек. Я сижу и разбираю погадки. Шерсть и мелкие кости выбрасываю, черепа собираю. В основном грызуны. Три птички во всех погадках. Грызунов определяю по черепу — грызуны-то и нужны для диссертации (особенно препода обрадовала желтогорлая мышь), а сова никому не нужна. Про сову я пишу курсовую. Зимнее питание ушастой совы. Черепа потом храню в коробке из-под леденцов.

Они уходят. Обещают поговорить с врачом. Может, хотя бы раз со мной встретится.

VI

Раздался стук в дверь, Ольховский, выглядывая из-за плюшевой занавеси, вежливо справился о личности визитера.

Визитером оказался Энди.

— Кольчепа разве не с тобой?

— Заехал кое-куда, сейчас будет.

Энди выше меня, светловолосый, красивый, сильный. Мне всегда было приятно с ним общаться. Он здорово играл на губной гармошке, был коротко стрижен и всегда элегантен. Если Ольховский, без сомнения, принадлежал к либидозному типу юношей, то Энди являл собой картину прямо противоположную, то бишь, с виду был юношей креативным и во всех смыслах положительным. Но это если издалека, а если приблизиться, то насквозь был пропитан запахом спермы, неотделимым, впрочем, от запаха мускуса и амбры его одеколонов.

Я мало о нем знала — только то, что Энди учился на кинофакультете и занимался всем по чуть-чуть на реках Вавилонских — продюссировал панк-группы и замышлял какие-то дела с казачьими полковниками в черных кителях с крестами — все это его предприятие называлось «Магдебургская брама». Одна из его групп недавно записала альбом под названием «Fuck totum».

Сегодня он был в клетчатых бежевых брюках и светлой футболке. Ольховский тоже успел натянуть водолазку к его приходу.

— Андрюша, ты хоть как-то пытался повлиять на девушку? Уговорил to rearrange her mind?

— Что конюшню запирать, когда лошадей украли? Хочет — пусть едет.

Он поднял мой рюкзак, примерил, улыбнулся мне и сказал: «Хорошо!»

Затем передал Ольховскому длинный список питерских квартир и телефонных номеров (Коломиец, Фил — общежитие химиков — заглянула я в список), и у меня снова возникло радостное предвкушение поездки в неизвестность. В нижнюю часть списка были внесены имена тех, кому следовало передать привет — все эти женщины, покровительствующие питерским музыкантам, какая-то матрона, украсившая свой автомобиль портретом Фиделя, которая в течение двух ночей была любовницей Энди, и с которой он впервые попробовал кокаин.

Они общались, я сидела тихо, стараясь не нарушать той братской гармонии, которая существовала в их общении. Сейчас мы должны были ехать к матери Шизгары в Ворзель. Смысл этого пассажа мне был не совсем ясен. Затем мы втроем принялись обсуждать маршрут.

— А как сейчас с переходом границы, не лучше ли будет пересечь одну границу, чем две?

До того, как я заинтересовалась этим, у них даже не появилось подобной мысли, они схватились за нее и бурно принялись обсуждать все варианты предстоящего путешествия. Неловко обращаясь с картой, они путали красные и черные линии, не ориентировались в пространстве. Поэтому я только поглядывала и в их разговоры больше не вмешивалась. Они решили, что следовало бы поначалу узнать, как предпочитают ездить водители, через Харьков или через Белоруссию. В конце концов, они кое-как карандашом нарисовали маршрут.

— А что ты Шизгару с собой не взял?

— Шизгару? Да ты ее не знаешь.

— Я ее не знаю? Я знаю ее с тех пор, когда она была еще такой худенькой девочкой, с ног до головы, как горчичниками, облепленной комплексами. Я ее не знаю! Извините!

— Неликвидная барышня, абсолютно! — Ольховский снова обвел пальцами морщины вокруг рта.

— Что ты имеешь в виду?

— Вот что, ты думаешь, ликвиднее, «Москвич» или «Кадиллак»? Попробуй ты за неделю обналичить «Кадиллак». В отношении нее — то же самое, я даже не деньги подразумеваю.

— И стоишь ты, бедный, на площади, пальцы в бриллиантах, а сигарет себе не можешь купить?

— Ну, что-то типа того.

Ольховский продолжал собирать какие-то вещи. Походные нарды в кожаном мешочке. Черненая стальная фляга с золотыми лилиями.

Энди развлекал меня разговорами. Был у них, оказывается, еще один друг, но однажды он повел девушку в абортарий на Рейтарской, набрал там калипсола и умер от передозировки.

В дверь позвонили. Кольчепа ворвался в квартиру как ураган. И все вдруг завертелось, съехало с катушек, понеслось по касательной.

Гость бегал по квартире и искал какой-нибудь свитер. Натянув поданный Ольховским свитер на свой собственный, немного успокоился и притих у батареи.

— Блядь, мерзну все время. Пока из Москвы ехал, надавали кучу штрафов, а похуй, русские здесь не канают. Надо раскуриться.

— Принес?

— На, держи.

Ольховский берет маленький, завернутый в фольгу катышок гашиша.

Энди занимается папиросой.

Остатки Андрюша прячет в брелок — красную почтовую тумбу на золоченой цепочке. Дверца ее прикрывается так плотно, что гашиш не может выпасть.

— Шизгара привезла из Лондона.

Курим на кухне. Дым словно нарисован, как на картинах Климта.

После берем по сигарете. Пепел сбрасываем в высокую узкую баночку из-под маслин.

— Девушка у вас такая красивая.

— Девушка не для тебя, у девушки есть любимый.

— Да ну?

— Бодю помнишь?

— Это твой любимый? Эта царевна Будур со звездой во лбу?

Энди с Ольховским покатываются со смеху. Я тоже не могу удержаться. Кольчепа не смеется. Он просто согрелся. Читает майку Энди:

— Эн Ай Пи Ди…

— Эн Вай Пи Ди!

— N’ why PD? — слышится мне. Я подозрительно оглядываюсь. Мне кажется, все слышат то же самое.

— Кто пи-ди? Я пи-ди? Пи-ди! Сам ты пи-ди, блядь, иди на хуй!

Все смеются. Мне смешно еще и оттого, что нас прет от набора звуков — просто какой-то птичий щебет — и все прутся. Кажется, трава начинает действовать.

— Что там в Москве? Хорошо? В Москве НЛП, Пелевин…

— В жопу Пелевина!

— …Питсбургский гудрон…

— В жопу питсбургский гудрон, где мои ключи?

— В жопе ключи!

Теперь Кольчепа бегает по комнатам, хлопая себя по карманам, переворачивает вещи, ищет ключи.

Энди тоже повис на волне бешеного гостя. Что-то объясняет Ольховскому:

— Да дышло ему по самые гланды, этому Гаркину, хуй бабушкин продать хочет, урод, а я должен париться. Приходит за полчаса до концерта в бар, козел, переходники не подходят ни хуя, и стоит, глазками хлопает из-под очков, — тон Энди очень меняется, когда вопрос касается дела, мне даже страшно становится. — Мог бы поинтересоваться, в конце концов, звезда, блядь! Ты слышал этого… Ну, этот, чувак, который на кобзе блюзы нахуяривает? Нет, ну ты слышал, как он играет?

— Твоя задача, Эндичка, — Ольховский говорил таким голосом, будто только что сошел с облаков, — воспитать звучащий камертон, по которому все другие должны настраиваться. Так, если не ошибаюсь, говорил тенор Козловский.

— Кто камертон, этот вонючий вшивый подлый Гаркин камертон? В рваных черевиках, типа того вокалист «Лавин Спунфул», мудачина. Ладно, если бы личность невъебенного масштаба, Моррисон там, или Башлачев, так нет же — Гаркин, сука!

— Да вы уже заебали мертвецам косы заплетать! В жопу Моррисона! В жопу Башлачева! — Кольчепа прилетел и снова сел под батареей. — Нормальный пацан Гаркин.

— А где ты его видел?

— Да тут и видел.

— Он сюда часто захаживает, с регулярностью патронажной сестры.

Нить рассуждений ускользала. Мне захотелось спрятаться где-то. Я ушла в гостиную и уселась в кресло. Кошка была где-то здесь, но я ее не видела. Я закрыла глаза, и мне показалось, что я умираю. Что-то прошуршало рядом. Меня поцеловал шимпанзе, после чего включил граммофон, и я улетела. Откуда-то сверху я видела себя, танцующего пуделя и шимпанзе.

Зашел Ольховский. Снял водолазку. Его тело затрещало и заискрилось статическими разрядами.

— Сейчас переодеваюсь и выходим. Все нормально?

Я вроде бы пришла в себя. Сидела и рассматривала книгу и ольховские безделушки. В наше время девушки стали совершенно простыми, как дикарки с островов: чтобы их привлекать и удерживать подле себя некоторое время, что составляло основное занятие Ольховского, необходимо дома иметь россыпи дешевых безделушек, картинок, колечек, бисерных игрушек и цеппелинов.

Андрюша, взяв некоторые из своих блокнотов, остальные так и оставил разбросанными по комнате, как будто уезжал на два дня и не страшился никакого урагана. Он знал, что вечером придет из конторы папа, но знал ли он, что вообще такое уезжать навсегда? Мы с ним ехали вместе, но совершенно по-разному, разными дорогами и даже в разные города.

Под конец он стал набивать свою одежду всякими нужными приспособлениями: даже в закатанном рукаве рубашки у него лежала расческа. Он любил частенько брать зеркало (его он тоже никогда не забывал), причесывать волосы набочок и глядеть на послушного мальчика Андрюшу.

— Ну что ж, присядем на дорожку.

Ольховский по-хозяйски извлек из шкафчика бутылочку рома, там оставалось немного, и разлил на четыре рюмки, затем отломил лист столетника и добавил каждому по капле зеленого сока.

Мы молча выпили и пошли одеваться. Я повязала на голову бандану и натянула ботинки. По грудинной кости стучал цеппелин.

Ольховский поправил пятку латунной лопаточкой, и мы вышли.

Подействовал ром. Меня настиг новый подъем настроения, я уже почувствовала себя вне этого города. Внешне это никак не проявлялось, я только слегка улыбалась от удовольствия. Наконец-то началось движение. Было так светло и спокойно.

Во дворе катались дети на роликовых коньках.

Кольчепа вскочил в машину и отъехал.

— Считай, свитер ты ему подарил.

— Вернет. Никуда не денется.

Энди понес мой рюкзак. Он продолжал давать нам советы и говорил с Ольховским о его паспорте, тому так и не удалось получить паспорт и он обходился справкой, что очень огорчало и беспокоило Энди.

Двор вызолотило солнце, осветило большеглазую Сейлормун, распятую на асфальте — казалось, сюда доносится дыхание Владивостока. Я невольно ухмыльнулась. Вдруг почувствовала себя персонажем какой-то би-бой манги.

Вторая волна была какой-то сонной. Встречные казались движущимися рельефами — как будто фигуры людей сами собой возникали в дымчатом кварце.

Из освещенной части улицы пружинистой походкой двигалась худенькая девушка в светлых клетчатых брюках. Она дошла до парикмахерского салона и резко повернула. Ее прыгающие волосы ритмично приоткрывали шейку. В руках она несла две рапиры. Рапиры тоже подрагивали в такт походке. Она пересекла улицу и исчезла в переулке, за углом желтого дома.

Мы направлялись к бабушке Ольховского, которая жила неподалеку.

Тучи окончательно рассеялись. На улицы и во дворы вернулось пастозное киевское лето, написанное густыми щедрыми мазками.

Цокали белки в ботаническом саду.

Бабушкин дворик был отгорожен от склона широкой каменной стеной, увитой хмелем.

Мы зашли в подъезд и поднялись на четвертый этаж по узким и высоким ступеням.

Прадедушка Ольховского, отец бабушки, пел на хорах Софийского собора с маленьким Сержем Лифарем, и бабушка по сию пору этим гордится. Он переживал, что бабушка начнет об этом рассказывать новой жертве (то есть мне) и задержит нас еще часа на полтора.

Здесь было темно, высокое полуциркульное окно между этажами было наглухо заколочено жестью. Мы подошли к тяжелой двери и постучали. Дверь нам открыла старуха, она не смотрела на нас и была занята тем, что выковыривала из волос шпильку, другую она слюнявила во рту, и ее седая голова дрожала и покачивалась на маленьком сухеньком теле. Мы вежливо поздоровались с ней.

Старуха благословила деток и наказала им быть осмотрительнее, после они обнялись, на меня она внимания не обращала, будто меня и вовсе не было, впрочем, она так из-за угла внимательно посматривала в мою сторону, когда советовала остерегаться сомнительных личностей. Вручила Андрюше целлофановый пакет, куда насыпала грильяж и маковых сушек.

Мы оставили ее, спустились и вышли, после чего Энди с нами попрощался, отдал мне рюкзак, и мы пошли к вокзалу.

У нас, наверное, был странный вид. Один Ольховский чего стоил. Фляжка на ремне, берет а la Че подоткнут за пояс, темные очки на глазах. Он такой задумчивый. Вожак с трезвым взглядом, устремленным вдаль. Андрюша стоял ко мне в профиль и смотрел в сторону, но на самом деле он поглядывал на меня, точно так же, как его бабушка за пару минут до этого.

Гнетущая пауза.

Так бывает, когда два чужих на самом деле человека едут в лифте к одному из них в квартиру заниматься любовью, когда им на самом деле даже нечего друг другу сказать, и как раз в лифте это становится понятно, потому что в остальное время они заняты разговорами о музыке, о готической сюите Бельмана и токате Видора, приготовлением чая или раздеванием. А тут вдруг такая пауза, когда становится ясно, насколько люди чужие друг другу, что у каждого свои мысли и свой мир. Они едут в одном лифте и находятся в разных мирах: он в своем придуманном мире, она — в своем, ведь этот момент — продолжение совершенно разных жизней, ненужных одна другой.

Ближе к вокзалу приходилось протискиваться через толпу. Мимо нас шли цыганята, у одного из них за спиной, в цветастой простыни, сидел малыш. За ними ковыляла пожилая горожанка с двумя детьми, шарнирные девушки вели остроносого добермана с кофейной попкой. Плаксивый мальчик в зеленом костюмчике кушал печенье и выплевывал крошки на папину грудь. Их едва успевала догонять беременная женщина в тонком платье (видно было, как под декоративной пряжкой шевелился ее гомункулус). Бомжи спали на парапетах.

Ольховский зашел купить сигарет. Навстречу мне двигался человек с удочкой и холщовой сумкой, он выпустил из сумки черного щенка спаниеля, и тот преданно побежал за первой попавшейся ногой, которая оказалась моей.

И только когда мы приблизились к вокзалу, я вдруг осознала, что мы до сих пор в Киеве, что я являюсь его частью, что это обычный день, что я сейчас могу зайти домой и пообедать, и жить дальше своей размеренной казарменной жизнью, и никто даже не заметит моего исчезновения.

У входа в здание вокзала стоял офицер, он останавливал всех граждан в военной форме и спрашивал у них документы.

Вдруг я почувствовала себя Джорджем Плейтеном, когда тот сбежал из Приюта, и ему все время казалось, что любой полицейский может его остановить и узнать, что он — Человек без Профессии.

Дым из огромных труб «Ленинской кузни» тенью падал на стены противоположных зданий, солнце будто не заходило туда, только золотило остистый силуэт города. Жуткое место — вокзал. Завод с гнилым прудом и корпусом, похожим на броненосец «Потемкин», КБ этого же завода и венерологический диспансер.

Мне вдруг показалось, что меня уже ищут, и я стала спрашивать у Ольховского, имеет ли кто право предпринять что-либо для моих поисков. Ольховский поинтересовался, исполнилось ли мне уже восемнадцать, а затем начал в красочных подробностях объяснять мне то, что я и без него хорошо знала. Но мне виделись почему-то цепи солдат, рации, вертолеты и дубинки, у меня снова возник животный страх, словно у кошки, которую молоденький солдат сожжет сейчас в котельной ради забавы.

VII

— Что ты рисуешь, когда разговариваешь по телефону?

— Бензольное кольцо… Потом формулу фенола… Фенолформальдегидной смолы. А если разговор сильно затягивается — реакцию вулканизации каучука.

В палатах сейчас невообразимо шумно — санитарки вскипятили воду, и весь наш пандемониум ринулся подмываться. Это значит, что целых три часа нельзя будет выйти покурить в душевую. Меня иногда угощает девушка из четвертой палаты.

Сегодня я наконец-то пообщалась с психиатром. Меня привела к нему кургузая старая медсестра, которая всю дорогу жаловалась, как ей мало платят, и просила часто останавливаться и ждать, когда она разотрет свои отекшие голени, затянутые в шерстяные чулки. Ее детские заколки с бабочками и ягодками блестели в седых волосах, а я пользовалась моментом, чтобы оглядеться по сторонам и насладиться терпким запахом утреннего больничного парка. На прогулки меня еще не выпускают, поэтому поход к психиатру в другой корпус стал настоящим событием.

Психиатр попросил разложить по смысловым группам карточки с изображениями различных живых и неживых объектов (велосипед, солнце, кошка, огурец), а после, убедившись в том, что у меня имеются элементарные понятия об окружающем, забавлял меня чем-то вроде теста на коэффициент интеллекта. Он с такой торжествующей улыбкой задавал мне очередной сложный вопрос (типа «Что севернее — Иркутск или Якутск» или «Кто первым произвел вакцинацию оспы? а) Дженнер б) Луи Пастер в) Эдисон»), что мне показалось, будто он за счет несчастной пациентки желает утвердиться в своем превосходстве. И эта его улыбочка мне порядком поднадоела за время нашего общения.

Пока он ходил к шкафу еще за каким-то тестом, я разглядываю книги на его столе. Увлекается Карен Хорни. Понятно. Вычисляет симптомы «отрицания вагины» и вылавливает страхи пубертального периода. Наверняка при следующей встрече спросит, боялась ли я крови, когда у меня начались первые менструации.

Тесты доктор брал из методички по физиологии ВНД, которыми покойный ныне Чайченко пичкал нас во втором семестре, пришлось в который раз зарисовывать уже набившие оскомину «разбитый день» и «летящую походку».

«Знаете, ребятишки, эффект цветового зрения открыл великий немецкий физиолог Гете… Да, не забывайте, он был еще и поэтом!»

После я еще десять минут сидела в приемной, ожидая, когда за мной вернется сестра, и смотрела, как в вазоне, похожем на саркофаг, среди цветов ползает клоп-солдатик, то прячась в тени, то вновь вспыхивая красными пятнышками в солнечном луче. Медсестра пришла, волоча за рукав абсолютно аутичную молодую шатенку с рыбьими глазами, тряхнула головой, указав мне на лифт, и увела нас обратно в пятое отделение.

Дни здесь тянутся как годы, прерываемые только завтраком, обедом, ужином и мерзкими процедурами. Мерзкими, потому что витамины обязаны колоть всем, а не у всех приятно разглядывать корму и нижнее белье. Иногда, впрочем, особо отличившимся разрешают по утрам мести двор с санитаркой. Тоже своего рода развлечение.

Все уже разлеглись по койкам. Слышны только голоса санитарок, огромных грузных церберш, которые уже через час, уложив всех в палатах, повалятся спать сами прямо на скамейках в коридоре, ничем не укрывшись, и будут громко храпеть. Санитарки, как я могла убедиться — это пока еще самое действенное средство современной психиатрии.

Новеньких сегодня нет.

И страшно. Почему-то здесь страшно всем, даже санитаркам, которые как камни, привязанные к каждой руке и ноге, мешают взлететь. Может быть, потому что здесь были раньше монашеские кельи, и метровой толщины стены до сих пор помнят ночные баталии монахов с демонами. Еще немцы производили здесь опыты над пленными во время войны. Один случай рассматривался на Нюрнбергском процессе — двести человек прямо в корпусе отравили газом, а затем свалили в овраг Кирилловской рощи. Может быть, в этом самом корпусе. Вряд ли об этом расскажут. Я же здесь не на экскурсии.

VIII

Мы вошли в тесную каморку пригородного вокзала, чтобы взглянуть на расписание. В каморке почти не было людей, только отвратительная старуха восседала на узлах и флегматично жевала хлебный мякиш, уставившись в решетку высокого окна. Электрички казались мне враждебными животными, тотемом чужого племени.

Ольховский изучал расписание. Я не понимала, куда и зачем мы едем, но рулевым был назначен он, и мной постепенно овладевало мраморное равнодушие, которое возможно было бы сравнить с покоем, если бы в его трещинах не гнездились змеи.

Ощущение свободы теряется всегда, когда один понимает смысл движения, а другой отдает свою свободу ему, словно шаману, чтобы шаман вернул его душу из нижнего мира. Но шаман не вернет душу. И теперь, овладев моей свободой, этот вездесущий шаман влечет меня по пригородным платформам между кричащих, верещащих старух, и мне нет до этого никакого дела, я не присутствую снова. Настоящее ощущение свободы — это удивительное, редкостное чувство, как приближение смерти.

— Можно считать, нам повезло. Я так и рассчитывал! Электричка через десять минут отбывает.

Тучи затянули небо, серая ворона кричала зло.

Он сказал, что нам лучше оставаться в тамбуре и не проходить в вагон, мы уселись по обе стороны от входа на собственные вещи. В тамбуре стоял запах гнилого чеснока, постоянно толпились люди, одни, как и мы, предпочитали ехать, не заходя в вагон, кто-то готовился к выходу. Встречались и довольно милые молодые женщины, не изувеченные еще чрезмерным трудом. Кто-то выходил курить. Гремело дверями, стучало всеми частями электропоезда, сопело, тоже по-электричьему, разговаривало по-базарному и заполняло меня папиросным дымом. Оно. Стекла были грязными, что создавало иллюзию уюта, отделяло от заокна, я смотрела на деревья сквозь открытую дверь, на дороги, стекающие к полотну, поляны, считала попавшихся лошадей. Я люблю окрестности Киева, теряюсь во времени, и для меня не было бы странным увидеть там княжескую дружину или, скажем, Илью Муромца. Да, он такой едет себе на коне, солнце, а под дубами — тень, птицы в полдень на жаре умолкли, а у ноги Ильи Соловей-разбойник трепещется, губы у него пересохли, око со косицею выбито, и они молча едут здесь.

Электричкой я вообще ездила всего два раза в жизни — один раз в Петергоф, когда приезжала в Ленинград, и один раз — на Волочаевскую сопку. Мы ездили туда всем классом, когда после реставрации там вновь открылся музей. Была зима или поздняя осень. Я помню только бесконечно длинный мост через Амур. Мы читали двенадцать подвигов Геракла (Керинейскую лань над мостом), отрывались от книги — а мост все не кончался и не кончался. Помню, как мы поднимались на сопку, как стыли руки, а вдоль дороги к вершине бегали, поджав хвосты, ломая желтоватый сухостой, голодные собака. Местные жители, закутавшись в шерстяные платки, в барсучьих шапках, продавали горячую пишу и чай из китайских термосов. Помню красный флаг, заснеженные соседние сопки с чернеющими деревьями и маленький двухэтажный музей, и старичка-смотрителя, оправляющего матросскую форму, лестницу на второй этаж, а потом — снова поезд, длинный мост через Амур и Геракла с Немейским львом, он его уже победил, а мост все не кончался.

На следующий день выпал первый настоящий снег, а я заболела. Я сидела на кровати, совершенно одна, в голове легко звенело, а из носа почему-то шла кровь, и от этой крови было так тепло, хорошо, мирно в этой зимней берлоге. По китайскому телевидению мелькал старый-престарый мультфильм про Дональда Дака, когда он пришел в парикмахерскую, и ему вместо головы причесали гузно. Правильно, это был понедельник, потому что в понедельник ни один канал с утра не работал, пробивалось только китайское телевидение.

И я пью чай с лимонником на кухне, и кровь уже перестает идти, я сажусь на подоконник и смотрю, как падает снег на корявые абрикосовые стволы.

Я вспоминаю бескрайнюю, дикую дальневосточную весну, ничуть не изменившуюся с той поры, когда ее изображал еще Чжан Сюньми, первые влажные ветры с Амура, газетные сообщения о том, что в город из тайги забрел голодный медведь, и ребят-одноклассников, непременно сбегающих по весне в Шао-Линь. Черные шарики, падающие в тяжелый весенний снег со старой липы и начало лета. Странные дети жителей побережья, маленький бледный, бескровный Виталик Буранов, бродящий по дамбе и пляжам в поисках остатков пищи. Его мрачная спутница Шурочка Федянина, из семьи каких-то сектантов-староверов, путешествующая с ним единственно из детского милосердия. Амурский утес над узкой пляжной полосой. Мокрые камни, один из которых изображал черепаху, другой — двух сидящих друг к другу спинами людей, которые на самом деле были одним целым. Скелет кита… История о расстрелянных на утесе скрипачах. Удэгейский человек-лисица, вышедший на охоту где-то там, за сопкой Двух братьев.

Какой-нибудь всепогодный Ми-24 тарахтит над сырыми осенними березами, направляясь туда, к Сихотэ-Алиню. Промокшая ветровка. Во времени, бесконечно далеком и мутном, как докембрийские хляби земной истории, скрылось мое детство.

Фестиваль молодежи и студентов. Мне было четыре года, и меня ошеломили улицы, наводненные пестрыми людьми, негры и девочка с дредами, переполненные аэропорты, японцы, собирающие для меня оригами из цветных квадратиков бумаги в длительном перелете до Хабаровска, дыхание планеты, уже переходящее во влажную усталую одышку. Грегг Араки прав, наше поколение — только жалкая отрыжка шестидесятых. Впрочем, в восьмидесятых мир был еще огромен и вместе с тем прост, как на светящемся табло радиолы, где Париж, Владивосток и Пекин выстроились в одну линию.

Потом был Чирчик. Сухой ветер с полигонов, талая вода стекает со склонов и обнажает скрюченные трупы собак, кошек и грачей. Запах талой воды и псины. А после в долине расцветают маки, и мы ловим в банки скорпионов. Мой друг Батаев. Его мамка в грязном халате с козой, силуэты газгольдеров на горизонте — что-то, похожее на «Время цыган», журнал «Курьер ЮНЕСКО» или «Surviving together». Мы с ним много читали и убегали в степные холмы смотреть, как расстреливают полковника Аурелиано Буэндиа…

Ближе к Ворзелю людей стало больше. Рабочие. Расхлябанные солдаты со скользящими сальными глазенками. Ольховский обращался со мной необыкновенно бережно. Потом я достала единственную книгу, которую взяла с собой в путешествие, и начала читать. Ольховский заинтересовался, медленно пролистал книгу, отдал мне и что-то умиленно сказал.

Пока все вокруг вертелось, все изменялось, все заканчивалось, все временное, кроме меня, я читала и вспоминала что-то не для будущего, а для того, чтобы всячески поддерживать себя в состоянии, отдельном от событийности, только так напрочь забывается страх.

Я закрыла книгу. Смотрела в окно. Ольховский наблюдал за мной ласково, задумчиво, пытаясь выцепить загадку, мне тоже временами казалось, что он знал обо мне больше, чем я сама знала о себе, я уже стала частью его выдуманного мира, и от этого трудно было избавиться. Если человек хочет видеть тебя таким, каким он тебя придумал, что бы ты ни делал, тебе трудно будет разрушить его выдуманный мир и твой образ в нем.

Люди… Они начали пугать меня. Когда ты являешься частью своего дома, своего круга друзей, своей семьи, ты едешь в тамбуре с этими людьми и ты как бы не с ними. Тебе нечего их бояться: грязных Джеков, пьяных убийц, выползших из придорожных канав, пятидесятилетних неудовлетворенных кусков мяса, придатков к собственным фаллосам, всего, что там собралось, этих безресницых лысых глаз, смотрящих на твой нос, потеющих рубашек под запачканными мазутом турецкими свитерами, блестящих брюк, людей, чей мир — это ночные приключения со свинцовыми женщинами, тяжелый физический труд, а промежуток между этим залит водкой, их сильных жилистых рук и тяжелого дыхания, их неожиданно вспыхивающих влажных желаний. Когда ты являешься частью какого-то своего мира, то ты и живешь постоянно в нем, и даже если ты случайно оказываешься среди них, то ты все равно не с ними, для тебя это просто забавная картинка, как разбитая бутылка у железнодорожного полотна, безногие лишаястые собаки, обмоченные стены и перевернутые мусорные баки, лоскутные цыгане и продавцы сигарет — все это проскальзывает мимо тебя. И только когда ты становишься оторванным человеком, когда ты не имеешь ничего, кроме себя, ты всегда находишься там, где ты находишься.

Вот я еду в тамбуре с ними, и я действительно с ними, я не являюсь частью какого-то своего мира, я — здесь, оказываюсь с ними в одном мире, и я это вижу. Рядом стоит седая дама с ребенком, она не в этом мире, а вот этот мужчина в тельняшке, который вперился в меня взглядом, он знает, что мы находимся с ним сейчас в одном мире. И это рождает страх. Находясь в подземном переходе, ты чувствуешь этот страх, когда переход — это не переход для тебя, а точка в пространстве, убежище, как для трясущейся нищенки и слепого на костылях.

В конце концов, я сама этого хотела. Человек вне, человек без статуса, без определения, без опоры, «not insane enough for the asylum, not criminal enough for the jail, not stable enough for society».

Ольховский — тот всегда дома.

— А что, если контролер?

Он равнодушно пожал плечами и отвернулся к окну.

Мы вышли в Ворзеле и побрели по платформе.

Окрест было тихо и безлюдно. Неслышно пробивалась трава.

Плоский поселок, похожий на материнскую плату процессора. Многопролетные промышленные корпуса с пузырчатыми вытяжными шахтами, «Шиномонтаж», забор, собака, поверженная опора линии электропередач. Станция радиорелейной связи — возвышается столб, растянутый струнами над пустырем.

Мы шли по Ворзелю, навстречу двигались деревья, пыль, двухэтажные дома, сколиозные вазоны, завешенные замками пивные бочки, деревянные постройки, в них — усталые женщины с сернистыми лицами, катающие в колясках младенцев. Справа от дороги тянулся небольшой одноэтажный магазин с прибоченившимися велосипедами. Нам встретились две молочные девочки дискотечного возраста, они заметили нас, переглянулись и засмеялись. Я брела, наклонившись вперед, уткнувшись глазами в собственные ботинки.

— Ты неправильно носишь рюкзак, отклонись немного назад.

Я попробовала отклониться — это было еще хуже. Рюкзак утомлял меня не столько своей тяжестью, сколько вообще своим присутствием. Лямки резали плечо.

— Эрна Вильгельмовна должна быть дома. Удивительная женщина, должен тебе сказать, не женщина, а «мальчик с феноменальной памятью» — помнит все в своей жизни — впрочем, это наследственное — ее сестра была личной стенографисткой Сталина, и памятью обладала исключительной. В жизни нужно опасаться таких женщин.

Дворики, скамеечки с мамашами, бледными дылдами в свисающих ситцевых халатах, ожидающих какого-то развлечения — похорон или свадьбы.

Однажды в Хабаровске я зашла к одной девочке, мы собирались идти на каток. Волосы у девочки были белыми-белыми, льняными, и коньки тоже белые, а у нее в прихожей, возле умывальника, стояли, прислоненные к стене, две хорошо отесанные доски. Я знала, что у нее недавно умерла мать, и мне было любопытно, мне даже запах в ее комнатах казался необычным. Девочка говорила, что нужно вовремя прийти и приготовить отцу ужин, что он вернется со смены голодный и что он ее, конечно, жалеет, но, когда голодный, побить может. Она заметила, что я испуганно смотрю на доски. «Вот, мама же недавно умерла, делали гроб, и две доски остались, и посмотри, какие хорошие доски. Никак не можем продать, отец все жалеет, что зря он эти лишние две доски заказал».

Щебнистая дорожка вела к дому Эрны Вильгельмовны.

О чем-то курила в окне престарелая барышня, под ее окном красовалась бескрылая «Победа» (Nika apteros). Даже дворик устроен был здесь весьма заманчиво, его окаймляли короткие кусты акаций, а у парадного входа к верхним окнам устремлялись обрубленные стволы белых тополей, увитые хмелем.

Дома ее не оказалось, мы сначала постояли в темном гроте у ее двери, затем сели на ступени. Он положил свой поэтический блокнот и сел на него. Увидев, что я собираюсь садиться прямо на голую ступеньку, он вздохнул, достал из рюкзака дорожные карты и подал мне: «Тебе еще детей рожать!»

По лестнице медленно поднимался слюнявый бутуз в коричневых штанишках с желтыми пятнами — вероятно, испорченными хлоркой, и глазел на Ольховского. На лбу малыша багровела крупная бляшка — след комариного укуса, рот был вымазан присохшим творогом, а липкая тягучая слюна вожжами висела от подбородка до грудной пуговицы рубашонки. Однако, он уверенно переставлял свои жирные кривые ножки и глядел на нас гордо, чувствуя себя хозяином в этом доме.

— Пойдем во двор! Здесь душно.

Вышли. Он курил возле подъезда, стряхивая пепел в вазон. Туда все стряхивали пепел. Окурки, листья грецкого ореха, пачка «Честерфилда» и смятая салфетка.

Мы долго еще бродили по дворам и улочкам.

В бывшем санатории — ликероводочный завод, видны были окна разливочного цеха. Гремели бутылки.

Земля, потрескавшаяся, как соски анемичных кормилиц.

Ветром и жаром поднимались кверху светлые точки березовых семян. Подвядали ухоженные кустики отцветшей таволги, и колыхались листья рябин.

Когда мы вернулись во двор, по нему разлетались белые хлопья — старушенция перебирала пух в перине, разложенной на скамье. Мальчик катал на карусели рыжую собаку с белыми бакенбардами на ляжках. Его тонконогая сестренка мучила цыпленка, который резко, неприятно пищал.

Мы поднялись по лестнице, зашли в темный грот, и Ольховский позвонил в дверь.

Собачий лай, шевеление живой грузной плоти — это всегда чувствуется, когда дверь идет открывать тучная тяжелая хозяйка, такие шаги, а еще на ходу она успевает поправлять замеченные непорядки: поднимает упавший шарф, тяжело нагнувшись, потея, дыша жиром. Голос этому соответствовал. Я сразу представила засаленный шелковый халат, обвисший на груди. Дверь отворилась — и образ вочеловечился. На груди заметен был сморщенный страдный загар землистого цвета, и граница его с белой, отвратительно белой массой груди, и коричневое обвисшее лицо в мелких кудряшках, пахнущих провинциальным парикмахерским салоном с липкой бумагой для мух на подоконниках.

— Ой, здравствуйте, дорогие!

Она была похожа скорее на бордельную экономку. И улыбка — много мелких морщинок возле глаз, натянутые углы губ, глазки в складочках — зырк — на меня — доля секунды, а потом опять на нас обоих любезными глазками:

— В дорогу, значит?

— В дорогу!

Она поцеловала Ольховского в губы. Меня исцеловала тоже.

Потом начала с ним любезничать, пока мы снимали верхнюю одежду.

Собачка, такая маленькая белая грязная сучка, увивалась рядом. Конечно, Ольховский сразу же после поцелуя с хозяйкой поговорил с собаченькой и обласкал ее. Хозяйка выглядела так, будто он ее обхаживал, а не собачку. Мерзкое такое существо, хотя, это скорее мое впечатление от хозяйки, перенесенное на собаку, а потом она стала мне симпатична, заметно стало, что эта довольно умная собаченция вынужденно играет дурочку, как старая актриса, как некоторые дети играют в детей, картавят со взрослыми, глупят, а между собой очень часто — такие жестокие, бескомпромиссные, взрослее самих взрослых.

По длинному коридору мы прошли на кухню, все это сопровождалось потоками фраз об Энди, о Шизгаре, о всех знакомых и родственниках.

Меня официально представили, она опять потянула углы губ и сделала морщинки. Она была такая деятельная, как будто не провожала нас, а сама собиралась уезжать, он ее представил мне только для того, чтобы попутно наговорить комплиментов.

Темное помещение, кружевные зеркала, столики с салфеточками, тридцатилетние флакончики от духов и сердечные капли с хмелевым маслом, откуда-то из задних окон запах свинарника, на стенах — картинки с кошечками и собачками, портрет капитана, под стеной свалена обувь и веник, обтянутый женским чулком, над старым кофейником, в котором помещались ветки вербы, большое панно из соломки и холста с бахромой, с иероглифами и китайской рыбой.

По радио говорили о сусальной стабильности, в комнате хранила молчание глиняная свинка. Сухие физалисы в плетеных корзиночках. Тяжелый бакелитовый телефон на салфетке.

Еще было светло, так бессолнечно светло. Маленькая кухня, большое окно с широким подоконником и ниша с деревянными створками под ним, запах прелых пряностей, светлые пятна на паркете и «веселенькие» обои. Из окна виднелся дворик и усталые июльские каштаны.

Собачка привычно прыгнула на табурет, с него — на подоконник, и там улеглась на подстилке, и то в окно глядела, то на нас, то дремала, потом ее, как настоящую ревнивицу, одолела икота. На подоконнике помещалась еще деревянная хлебница, на ней — газеты и три книги: «Сцены из жизни богемы», учебник китайского языка и книга для хозяек, самая зачитанная, Анри Мюрже засален был меньше, китайский язык можно было назвать нетронутым, когда бы ни две потревоженные странички, видимо, здесь предпринималось несколько попыток изучить этот язык. Вместо блокнота — голубенькая книжечка льготных купонов на детские товары. Настоянные на спирту грецкие орехи.

— Чем я вас сейчас угощу! У меня еще остался такой коньяк, такой коньяк! Правда, его там мало осталось, это настоящий коньяк, еще с Пасхи, мне его привез, — и последовала долгая история бутылки коньяка, потом Эрна Вильгельмовна тяжело поднялась и скрылась в глубинах своих комнаток, шкафов и шкафчиков, комодиков и салфеточек, слышались только ее тяжелые шаги и скрип передвигаемой мебели. Она налила нам всем по пятьдесят и стала резать бутербродики, при этом она так быстро передвигала руками, что надлокотные ямки ее тряслись, как в густом киселе.

— Ну, детки, счастливой вам дороги, дай вам бог, дай вам бог.

С Ольховским она говорила о каких-то общих знакомых, передала ему книгу о домашнем содержании мускусных уток, чтобы он ее отвез какой-то питерской родственнице. Ольховский ел селедку и особенно смаковал длинные блестящие молоки.

— Еще Наташа должна была кое-что мне передать из Крыма…

— Она прислала тебе такого симпатичного мишку! Вы с ней разминулись буквально на пару дней. Сейчас принесу.

Собачка соскочила с подоконника и поцокала за ней в комнаты.

Хозяйка принесла глазастого плюшевого мишку с хрустящим пузиком и мягкими лапками, которые приятно мять в руках — под пальцами как будто перекатывались бисеринки. Я потрепала его за лапки и отдала Ольховскому.

Тот описывал походные подвиги Эрны Вильгельмовны, а она давала советы:

— На ночевку останавливайтесь около автобусных остановок, только, конечно, не на них самих, а где-то рядом. Около остановки обычно растет, знаете, такая раскидистая ива, — и она растопырила пальцы, свиноподобно изогнув стан, — вот под ней можно и хорошо отдыхать.

И она нежно на нас посмотрела, как на любовную пару. Затем подробно рассказывала, как расправляться со спальным мешком и расстелить одеяло, несколько раз предупредила, чтобы мы не забыли подложить клеенку, потом предалась воспоминаниям:

— Если вы будете проезжать мимо Новгорода, там где-то есть такой монастырь, мы были там ранним утром, когда только восходило солнце и озаряло золотые купола! Это было такое божественное зрелище, так, если вы будете там проезжать, обязательно остановитесь на ночь и встретьте рассвет.

Меня мутило от ее коньяка и от ее разговоров.

— Тут недалеко проходит трасса, — продолжала она. — Но уже темно и до нее довольно далеко добираться, давайте, вы заночуете у меня, а с утра отправитесь в путь.

Ночевать в Ворзеле меня не вдохновляло. Второй вариант, заранее спланированный Ольховским, заключался в том, что мы должны были вернуться электричкой в Киев, там поехать на метро до Лесной станции и стартовать оттуда. Такого бессмысленного завихрения не испытывал даже Джек Керуак в начале своего пути в Чикаго.

Они спорили, как лучше ехать, через Белоруссию или через Москву.

— Сейчас могут возникнуть проблемы с пересечением границы, разумнее было бы пересекать одну границу, чем две, — это замечание погрузило их в следующую череду раздумий, они опять долго обсуждали мое легкомысленное предложение. А мне уже хотелось ехать через Белоруссию.

Пока я надевала ботинки и натягивала рюкзак, она мило смотрела на нас, улыбаясь своей двусосисочной улыбкой, и спрашивала меня, знают ли родители.

Я кивнула.

— Ну, вот и хорошо, вот и славненько!

— Положишь мишку к себе?

— Давай.

Замок защелкнулся. Вечерело. Тополиные стволы серебрились в свете фонаря матовым светом и были похожи на громоздкие колонны.

Мы покидали тихое прибежище Эрны Вильгельмовны.

IX

Сегодня они снова пришли вдвоем — Лерка и ее аспирант. Принесли горячую картошку в фольге и виноград.

— Виноград мама передала.

— Вы что, ей рассказали, где я?

— Я похожа на идиотку? Сказала, что ты лежишь в офтальмологии. Что-то с сетчаткой.

— Ага. С сетчаткой.

— Хотела еще морковку положить. Почистила. Говорит, для глаз хорошо. Еле отмахалась.

Я тычу пластиковой вилкой в расплавленный сыр. Ветер за окном качает ветки деревьев.

— Да, и книжка вот тебе.

— Beautiful Losers. Где откопали?

— Есть один любитель.

— Кстати, когда мы в прошлый раз твои вещи забирали, там нашлось кое-что интересное.

— Объекты для химической экспертизы, говоря казенным языком.

— В моих вещах?

— Это твое? — Лерка вынимает из сумки распотрошенного плюшевого мишку с рваной раной на животе.

— Не мое, то есть… Что вы с ним сделали? Вы что, игрушку потрошили? Совсем обалдели, что ли? Вы что, меня во всех смертных грехах подозреваете?

— Он так и валялся у тебя в рюкзаке, швами наружу.

В комнату заходят мужчина с женщиной, средних лет. Он поддерживает ее под локоть, а она все вытирает слезы платком. Садятся за столик в самый угол.

Я перехожу на шепот. Понимаю, что они сейчас заняты своими проблемами и им не до нас, но все равно не хочется, чтобы они слышали.

— И кто тогда это сделал?

— Тот, кто доставал порошок, вероятно, — Женя прокашливается. — Пыль осталась. Для экспертизы достаточно.

— Ты что, этим тоже занимаешься?

Аспирант качает головой:

— Не, у меня генетика. Но пока оборудование не завезли, вожусь с серологией. А это я химикам отнес, в лабораторию сильнодействующих. Там у меня пацан знакомый.

— И что там?

— Там такое, что этого мишку едва назад отдали. Пацан обещал пока не рассказывать никому.

— Почему пока?

— Потому что один грамм этой хрени может убить сотню человек. Из Австрии два года назад специально технологию завезли, чтобы этот порошок определять. Эпидемия была. Потом источник прикрыли и вроде на пару лет об этом забыли.

— И что теперь? Порошок…

— Надеюсь, ты теперь об этом своему начальству докладывать не обязан? — Лерка готова вступиться за меня, я это чувствую.

— Я еще аттестацию не прошел, так что пока это мои личные дела, и я никому ничего не обязан. Еще проверки идут. Собеседования. А потом — да, уже должностное преступление.

— Тебе что, и форму выдадут?

— Вообще выдадут, но ходить в ней будет необязательно.

— Слушай, так все, что я сейчас пишу, это как? Наверное, теперь лучше прекратить.

— Ты за кого нас принимаешь?

— Зачем? Пиши пока. Тебе это полезно. Видишь, ты все четко вспоминаешь. Это потому, что последовательно. С оформлением они еще долго будут тянуть, а к этому времени ты уже выйдешь — я тебе все обратно отдам.

— Четко — не четко, никакой порошок я все равно вспомнить не могу. Питер вообще смутно помню. Как приехала туда, помню. Квартиру какую-то… Макса помню.

— Ты, главное, продолжай. Так же медленно и подробно.

— Точно ты меня не сдашь? Что-то мне стремно.

— Буткеева, допиздишься, я к тебе вообще приходить не буду.

Двери отворились, и санитарки ввели под локти мою Настю. Она увидела родителей и заревела. Обняла маму. Я наклонилась к Лерке и шепотом сообщила, что это та самая Настя, которая в меня влюбилась.

— Так до сих пор и бегает к тебе?

— Уже меньше. В основном, в коридоре отлавливает. В душ все время со мной норовит пойти.

— Да, кстати, тебя психиатр принимал? Мы к нему зашли тогда, он обещал, что вызовет.

— Такой психиатр… Формальный опрос, карточки пораскладывала, как в детском саду — и свободна.

— А про выписку что-нибудь говорил.

— Про выписку даже не напоминай. Тут некоторые месяцами торчат, с виду вполне нормальные. Зейберман, не расстраивай меня.

— Слушай, мне вчера Костиков звонил. Ты практику собираешься отрабатывать? Он разрешил. Там половина — альгология, половина — микология. С Дидухом еще надо будет договориться. Он, мне кажется, тоже разрешит. Что они, звери, что ли?

— А что там было, на практике?

— Сейчас, что-то вспомню. Типы растительности, там, интерзональный, еще какой-то, пробы брали из озера — бентос, планктон, перифитон. С Дидухом — макромицеты, конечно, по лесу лазили несколько дней. Сивчина потерялась, нашли потом. В общем, все легко восстановить будет. По болотам полазишь, пробы возьмешь… Да, цветение водохранилища — на Киевское море надо будет съездить. Я тебе все свои отчеты дам — срисуешь, поменяешь там кое-что. Там самое сложное — методика определения деструкции и продукции…

Аспирант встает и демонстративно прохаживается по комнате, поглядывая на Леру.

— Курить хочется, мы, пожалуй, пойдем. Картошку вот эту положить в холодильник?

— Забирайте, она, когда холодная, невкусная. Маме спасибо передай.

X

Стемнело, разморенные за день улицы отдыхали, как заработавшиеся прачки, придя домой, расстегнув мокрые рубашки красными потрескавшимися руками, сели, растрепанные, у окна, и радовались холодку, проходившему по телу.

Мы двигались вдоль железнодорожных линий, одиноких вагонов, долго переходили через пути и наконец присели на скамью. Вечерний пьяница, такой тихий пригородный мужичок в пиджаке, нюхал табак и громко, раскатисто чихал. На платформе стояла девушка. Две бесформенные женщины с корзинами говорили о том, что велосипедист поздно возвращается с работы, а он безмолвно вел велосипед по путям — эта картинка мне так запомнилась — велосипед через рельсы — прыг, прыг, прыг.

Неприятнее всего оказалось это возвращение в Киев.

Нас охватил размеренный ритмичный гул подземки. Снятая верхняя панель на среднем эскалаторе — видно было вращение махового колеса с крестовиной, как у шаманского бубна, и четырьмя круглыми отверстиями.

Прямоугольники, обрисованные желтой линией, превращались на движущемся полу в ступени, под стук механизмов огромная трахея всасывала нас и выплевывала на платформу.

Прямая дорога на Лесную станцию. Бесконечные серые кабели скакали сквозь мыльные подтеки на стеклах. Очень мало людей. Изможденные служащие, они лениво оглядывали вагон — нечего изучать, одна и та же картинка каждый вечер, может, даже ехали одни и те же люди. Молодая усталая конторщица в дешевых туфлях и сером костюме тяжелой шерсти, низенькая, остренькая, читала через очки вечернюю газету. Она меня тоже окинула взглядом: вельветовый пиджак, майка, рюкзак, худые кисти висят из рукавов. Будь она моложе, ее, может, и вдохновил бы наш вид на какую-нибудь глупость, но с возрастом она уже никогда не сможет бросить все и куда-нибудь уехать. Так и будет ездить с работы и на работу, пока окончательно не превратится в гормонозависимую стерву, будет разрываться между позывами своих неукротимых амбиций и стремлением всеми способами угодить мужчине, перемолотая в молохе этой гонки, выжатая, как лимон, душевно истомленная, нервно осклабится на своих более юных соперниц.

В тот момент мне казалось, что я этого счастливо избегаю.

Людей становилось все меньше. Базарные мужики с мешками, грязные клетчатые рубашки, волосатые руки, сальный живот и выцветшая бейсбольная кепка с треснувшим козырьком на жидких торчащих волосах, красные глаза без ресниц, слюняво смотрящие вроде на тебя, а вроде как и сквозь.

В вагоне было тошно и серо, оживляла тусклые стены только коробка экстренной связи с машинистом и красный огнетушитель в углу, над скамьей, где в луже собственной мочи спал маленький человек в лохмотьях, как ребенок, свесив к самому полу заскорузлую коричневую руку. Напротив качался подросток с красными немигающими глазами. Глаза его не двигались, он только иногда беззвучно зевал, широко открывая пасть.

Станция над Днепром. Выход на правую платформу. Двери открылись.

Вокруг мерцали огни. Резкий поток ветра — и город для меня кончился, параллельно вагонам шла трасса, слышался гул автострад — начинался real drive, настоящая остывающая трасса, огромные скорости оживших металлических нагромождений.

Прощай, дорога из желтого кирпича! Прощай, Владимирская горка и сияющий крест над холмами, прощай, Лаврская колокольня!

Мы вышли за стеклянные двери направо, где был туннель и бетонированные ответвления выхода, испещренные сигаретными старухами, ночные табачные лавки с пьянеющими бугаями и притихающими у них на коленях девчонками, свечи, обоймы рубленых ребер и сушеная рыба. Собаки уже не бродили, поздно. Запах трассы и леса. Лица старух, освещенные горящими свечами.

— У тебя деньги есть?

Он купил буханку хлеба и папиросы.

— Ну, что еще остается? Нужно тратить, может, завтра мы будем уже в Белоруссии.

Взяли пиво.

— В теплом пиве есть своя особая прелесть, ни с чем не сравнимая, я бы сказал, прелесть, — он погладил светлые пушистые морщинки вокруг рта сухими венистыми руками.

Мы шли по прохладной обочине, удаляясь от шума, вокруг придорожные рощи, в которых прятались то посты дорожной инспекции, то автостанции, как незарисованные бумажные пятна на черном акварельном рисунке. У нас был всплеск вечерней активности, и мы действительно долго шли, оставляя позади громовые раскаты поездов метро.

Ботинки натирали ноги, провода раздваивались, а оглянувшись, я видела огни, от которых мы шли и не могли оторваться. Мы брели по левой обочине, впереди показалась большая площадка и фонари заправочной станции. Музыка там звучала очень громко, оглашая все древесные заросли окрест.

Как только мы прошли мимо, Ольховский сказал, что пора устраиваться на ночлег.

Выжженная осока чередовалась с засохшими мокрыми соснами, чавкающая, жирная от комаров почва, чей-то кроссовок, привязанная полуистлевшая рубашка, кострище, неровности, кочки, болотная трава, пни.

Сначала мы хотели расположиться у какой-то корявой березы, но потом обнаружили, что здесь нас нестерпимо донимает запах мертвечины, то ли старой жирной крысы, то ли полуразложившегося человека, непонятно откуда, может, из-под мокрого обгорелого ствола дерева.

Мы передвинулись в сторону, между черных пней; комары забивались в нос, в уши.

— Как ты думаешь, есть здесь какая-никакая вода?

— Надеешься, теперь всегда будет вода?

Он ухмыльнулся. Мне тогда в первый раз захотелось его придушить, было противно, грязь на лице меня раздражала, как и комары.

— Ты не находишь, что это похоже на кладбище?

— Что-то есть, что-то действительно есть.

Эти могилы, иначе их не назовешь, нелогично расположенные холмы с накопившимися под ними обгорелыми стволами. Мы начали приносить скользкие зеленые стволы, ломать их о голени и раскладывать костер. Вытряхнули на траву, на эту насекомую, хвойную, веточную траву свои вещи, чтобы стелить свои походные постели.

Выпили пиво. Потом я взяла апельсины, это было так противно, их чистить и есть — все в соке, в хвое, в золе. Воду из фляги мы расходовали экономно. Вокруг рта все щипало от грязи и апельсиновой кислоты.

В попытке уснуть я пробродила пол ночи, он давно спал, как мумия, в одеяле, а я, в нагромождении свитера и пиджака, с одеялом, волочащимся за плечом, бродила в темноте, как призрак, разбуженный от вечного сна неврозом, заворачивалась, стелила, ложилась на голую землю и укрывалась с головой, стирала грязной лапой с лица комариную мякоть, тоскливо вглядываясь в трассу, по которой один за одним на трансконтинентальных скоростях громыхали ночные траки, подбрасывала мокрые ветки в угли костра.

Бессмысленными глазами неспящего ночного зверя я увидела холм, рядом с ним дерево. Обожженный холм после этой большой травы и сырости в спине. Я грохнулась на эту могилу, накрылась с головой одеялом, стараясь не чувствовать себя, но ничего не существовало, только мое тело, ботинки, свитер и огромное пустое тупое небо… Наконец, я, истощившись, отключилась. Это было похоже, скорее, на потерю сознания, и я проспала так, не теряя ощущения своего тела и колючего одеяла, наверное, часа два.

Открыв вспухшие веки, я не сразу поняла, где нахожусь.

Со стоянки продолжала доноситься музыка, там были люди, цивилизация, утром на своих машинах вернутся в Киев за свежим номером ведомостей, в контору. Как я написала бы в школьном сочинении по английскому. The irony was that from the place where we had stopped for the night we could clearly see the lights of the city.

В Киеве просыпались знакомые люди, шелестели листья по жестяной крыше библиотеки, гудели горлицы… Герои и боги урбомифологии начинали свои утренние камлания на голубых экранах. И мы были уже вне этого. Это, если бы душа человека вылетала из тела, когда он умирает — то же самое ощущение. Ты здесь, но так как ты ничего не можешь сделать, чтобы все, кто тебя окружает, узнали, что ты здесь, тебя здесь нет.

Я подтаскивала к огню ветки и сидела без движения, мокрый едкий дым слезил глаза, но спасал от комаров, и чувствовалось, как соленая вода очищала дорожку на закопченном лице.

Траки зачастили, каждый из них я провожала жаждущим взглядом, принесла еще веток и сделала несколько попыток разбудить Ольховского.

Он медленно, как разумному существу, объяснил мне, что торопиться нет смысла, и продолжал дремать. Для меня время текло медленно, а ему наверняка казалось, что он только заснул, и его уже будят. Какие, оказалось, здесь страшные деревья — на окраинах города и границе с лесом, стоящие поодиночке, пугающие, черные, даже без гнезд, и темный болотный ольшаник у их ног, трубки осоковых, обломанные случайным человеком. Здесь было слишком мрачно даже днем, и все, как ни странно, росло ощущение, что мы на кладбище.

Мутное акварельное небо пряталось за деревьями, продираясь сквозь жидкие, но спутанные, нервически прозрачные ветки.

Я наблюдала, как Ольховский, ссутулившись, сосал апельсин, повернувшись ко мне спиной, рассматривала его худую спину, локти, позвоночник, видевшийся из-под тельняшки. Он медленными хозяйскими движениями готовил чай, разложив на земле все содержимое своего рюкзака, и мне казалось, что этого в вечность не собрать: турки с деревянными ручками, жестяная табакерка с желтыми обезьянками, — все было разбросано в траве, но он был спокоен, как дома, открывал жестянку с анчоусами, доставал чай, ставил кружки на огонь.

Крошечный красный паучок, похожий на капельку крови, пробежал по моей руке.

Мы позавтракали, потом пили чай. Я сглотнула, обжигаясь, свой. Потом свернула одеяло, вытряхнула вещи из рюкзака, положила туда одеяло и вещи — и снова была в сборе.

Потом долго наблюдала, как медленно и красиво Ольховский складывал одеяло, расчесывался, из правого верхнего кармана своей жилетки он извлек зеркальце, достал из-за ботинка расческу, и, держа зеркальце на вытянутой руке перед собой, аккуратно укладывал волосы набок и разглаживал морщинки вокруг губ. После он тщательно расправил на себе одежду, потушили ногами остатки костра, и мы выкарабкались на дорогу.

Ветер оглушил меня, мне хотелось двигаться вперед.

Ольховский сказал, что под Киевом стоять и голосовать бесполезно, и мы пошли по правой обочине навстречу северному ветру.

Удаление от Киева казалось каким-то магическим возвращением к нему.

Когда съезжаешь вниз по Софиевской улице и смотришь через заднее стекло на колокольню собора, она не уменьшается с расстоянием, а растет, словно гигантский гриб. Это даже пугает, пока не привыкнешь и не поймешь, в чем тут дело: она настолько огромна, что удаление от нее само по себе не изменяет картины, а дома улицы, деревья, быстро уменьшаются, со скоростью движения автомобиля, и кажется, что это они неподвижны, а колокольня нарастает, нарастает, неестественно, как в странном сне, и вот-вот тебя поглотит.

Так у меня было и сейчас: присутствие Киева нарастало и нарастало по мере того, как мы отодвигались от него. Я с мрачным остервенением поддала ногой пустую бутылку. Бутылка долго катилась по асфальту и звенела.

Иногда он останавливался выкурить папиросу, а я садилась и отдыхала.

Мелькали столбы, дорожные знаки, бигборды справа, дороги и машины слева. Траки к этому времени перестали ходить, мы редко останавливались.

Оранжевое и зеленое — сплошь сосны, только у обочины прозрачный ряд березок, редко вдруг, как шут с гремушками, выскакивал к дороге ясень. Пыльный пригородный автобус промчался мимо нас. Мы шли от остановки к остановке, там мы отдыхали, а затем шли дальше.

Пустые остановки, без следов хоть какого-то присутствия людей, пустой мусорный контейнер, ни окурка, ни собаки, ни пустого пакета, все как выжжено, мне начало казаться, что людей нет вообще.

— На остановке стоять бесполезно, идем, посмотрим, что там, за холмом. Здесь спуск, и никто не остановится.

На одной из остановок Ольховский решил облачиться в шорты, а тельняшку сменить на красную майку, делал он это, как всегда, нерасторопно и внимательно.

Красная майка для того, чтобы на нас лучше реагировали. Так смешно было смотреть на худые голые ноги и руки в светлых волосках.

Как мы вошли в Бровары, уже не помню, пытаюсь вспомнить, но вспоминается почему-то ветреное утро и мы, сутулящиеся от ветра. Среди деревьев появлялись дома, собаки и женщины с детьми.

В колонках не было воды, а Бровары все не кончались и не кончались. Ольховский сообщил, что они вообще никогда не кончатся, если мы не уберемся отсюда на автобусе.

Мы как раз дошли до остановки. Промзона. Ворота, обитые желтой жестью, размеченной черными полосами, нескончаемый белый забор с круглыми оконцами в верхнем поясе — из-под него косо уклонялся тополь, и серые от пыли кусты таволги тянулись вдоль дороги ровной полосой. Бензовоз гнусаво сигналил и мигал оранжевым огнем, ему клекотом отвечал грач, водрузившийся на горе из металлических овощных клетей. Белое кубическое строение с широкой подъездной аллеей за шлагбаумом, овоидные цистерны, блещущие на солнце хищным блеском. Накренившийся желтый автобус с надписью «Тир», разрисованный зверушками.

Коза обмотала длинную цепь вокруг колышка, и едва могла пошевелиться. Она натужно изгибала шею и почесывала рогом раздутое брюхо.

На остановке стояла дама в старомодном платье из набивного шелка с широким белым воротничком, она держала корзину со свежими овощами и позевывала, двое молодых парней поглядывали на нас. Жара уже выползла на свое летнее пастбище и слизывала с меня пот, я уже ничего не хотела, кроме того, чтобы присесть, и ничего не воспринимала в скудной тени трубчато-металлической конструкции с круговиками сидений.

Я рассматривала номера домов на воротах и думала о том, какие здесь живут люди. Дети волочили по грязной дороге замусоленный лисий хвост, искапанный голубой краской — это был их Мухтар. Подошли огромная женщина и ее сын с сумкой на шее, она ему объясняла, как найти нужный дом, а он уминал булку и смотрел на нее немигающим взглядом. Они рассматривали нас, я в полутрупной позе, прикрыв глаза и запрокинув голову, смотрела на овощи в их корзинах, отпивая по глотку из фляги кавалера, все выглядело пристойно, никто не догадывался, что мы ночевали в лесу или на старом кладбище.

Подъехал автобус, и люди ринулись к нему. Ольховский сказал, что это наверняка не наш, но на всякий случай поинтересовался:

— Уважаемый, а доедем мы на этом автобусе до Черниговской трассы?

Уважаемый дал положительный ответ, и мы прыгнули в автобус.

Он повторил свой вопрос в автобусе, все хором ответили, что доедем, а шофер закричал, чтобы оплачивали проезд. На Ольховского просьба шофера не возымела действия, но я проворно ощупала карманы и выгребла оттуда все деньги, которые оставались:

— Вот. Этого хватит?

Он как-то странно взглянул на меня, возможно, я дала больше, чем нужно, потому что ехать оказалось совсем недалеко.

На приборной панели лежала газета. Портрет улыбающегося шахтера из донбасской преисподней.

Сквозь пыльные шторы мелькали дома, непонятные повороты, лесополосы по сторонам и, наконец, трасса. Дама в платье из набивного шелка посоветовала, где лучше выйти, и вот мы уже наблюдали столб пыли за удаляющимся, переваливающим сбоку на бок голубым автобусом.

Нам открылись жиденькие посадки и бескрайние засушливые поля, мы вышли на перекрестке и точно не знали, в какую сторону нам двигаться, на асфальте было пусто, только стоял автомобиль радиационных экспертов, в расплавляющей все и вся жаре он кружил по перекрестку танцующей пчелой.

Перекресток был размером с Михайловскую площадь, на западной дороге чередой стояли два трака, сухо хлопая тентами, на восточной, что удивительно в этой пустыне, стояла бочка с квасом, торговка беседовала с водителями.

Знак поворота на аэропорт Борисполь. Трасса просматривалась на добрый десяток километров, издали было видно, как ползут, далеко друг от друга, похожие на точки автомобили.

Точки на черных дорогах раскрытых степных рук, вертолетный простор, точки опухают, наливаются тромбы дорог, приближается ночь и смерть.

Мы медленно двигались к бочке с квасом, вплавляясь в асфальт.

Торговка потряхивала над квасом своими крашеными кудельками, ставила толстостенные кружки на квадратный металлический поднос, залитый пеной, и перебирала деньги красными растрескавшимися пальцами.

Квас у нее был, конечно же, теплый, деньги кончились. Мы спросили дорогу на Чернигов. Ответ нам дал водитель, и мы пошли в указанном им направлении мимо громадного трака. Трак стоял, свесив кабину, как недоотрубленную голову, в направлении Чернигова, и все время, что мы провели на обочине, я ждала, что он поднимет голову, встряхнет гривой… но он так и не уехал.

Мы отошли от перекрестка на приличное расстояние по широкой обочине, за которой начиналось гороховое поле. Никаких лесопосадок, словно выбрито все до горизонта. Мы уселись на обочине и смотрели на жилу дороги, тащившуюся по полям из заоблачного Борисполя. Мы замечали трак издалека и следили за его медленным приближением, не шевелясь, гадали, вознамерится он ехать прямо или свернет. Чаще, как мне казалось, сворачивал.

Не свернул! Ольховский вскочил. В этих шортах у него вид, как у ощипанного бройлерного цыпленка. Поднимает руку. Нет. Прогрохотал мимо. И он снова лег в пыль.

Я возилась в серой пыли, из камешков пыталась сложить какую-то мозаику и слушала трескотню насекомых, это был прилив полусмерти, все показалось темным и мигающим. Казалось, что Петербург был за тем солнечным поворотом, тяга исчезла, и Ольховский с повисшими руками прохаживался по трассе.

Я разулась. Ноги стали ржавчато-бурыми, в мутных мозолях.

— Еще два ползут, — я заметила, как проскользнула эта мысль, когда разглядывала волоски на руке. Откуда бы ей взяться? Я посмотрела на дорогу — пусто, никто не полз… Но точно теперь припомнила, что видела, как по жилке двигались две точки. По руке ползли две мушки с завитыми усиками, рыжими ножками и темным пятном на каждом крылышке. Голова мушки казалась стеклянной. Я встала и двинулась в направлении стеклянной головы, посмотрела на себя и испугалась. Рубашка совсем расстегнулась от жары, закатанные рукава… Тут ноги ожег асфальт, и трак остановился. Ольховский, видно, не ожидал, что я остановлю трак, он лежал в позе нерешительной голой женщины, чуть почесывая бедрами, когда вдруг увидел, что трак тормозит, хотя не берусь утверждать, что именно он увидел.

Он вскочил, подбежал и открыл дверь. Началось.

— Уважаемый, вы не подбросите нас в сторону Чернигова?

Водитель ничем не выказал удивления и молча кивнул.

Мы схватили вещи и подбежали к машине.

XI

Сегодня — первая прогулка. День солнечный. Какой-то церковный праздник. В тенистой беседке старуха сочиняет письмо губернатору, думает, что имеет на это право, потому что губернатор подарил ее сыну печатный пряник с изображением Николая Угодника, давно, при открытии гимназии.

Я предлагаю старухе виноград, старуха отказывается, но я узнаю ее по сгорбленной спине и сморщенным плаксивым глазкам — это мама шебутного московского гимназиста Вадима Масленникова.

Это я заметила еще в Печерской Лавре — там много можно встретить персонажей всех когда-либо читаных книг и увиденных картин. Помню, видела однажды боярыню Морозову, живую, страшноглазую, в той самой одежде.

Я обхожу старинный корпус оранжевого кирпича, с могучими объемными фризами над окнами первого этажа. Рядом одна из тридцати башен стены, ограждавшей когда-то Кирилловский монастырь, сохранилась с XVIII века.

Клопы-солдатики днем греются на широкой деревянной раме башенного окна, все усыпано красными точками, к вечеру они прячутся в щели. И купол, приземистый, десятиклинный, как зефир, с башенкой наверху. Низкая сводчатая дверь.

Завтра утром Лерка привезет отчет о практике и полевой дневник. Может, что-нибудь разберу в ее каракулях.

Она в моих что-то разбирает.

Так у меня и почерк лучше.

Зовут обратно в палату.

Вечером приходит Настя. На руках шариковой ручкой выведены буквы — «Л» и «Р».

— Ты что, руки себе подписала, чтобы не путать, где левая, а где правая?

— Это мне новое лекарство назначили. Делали пробы, чтобы у меня не было аллергической реакции. И вообще, это не «Р», это «Ч», вверх ногами. Ты уже знаешь?

— Что?

— Сегодня начали исчезать люди. Я спросила, где Маслюкова, и мне ответили, что она на месте. Но на месте ее не было. Однако я скрыла это. Это просто свойство моего сознания — мне так объяснили. Будто бы. Я говорю: «Посмотри, пожалуйста, еще раз…» «Да, она сидит на своей койке и вяжет». Но ее там не было! Скажи, меня специально пытаются обмануть или я своим взглядом могу делать так, чтобы люди исчезали?

Я пожимаю плечами. Тихая женщина, которая все читает Карамзина, строго поглядывает на нас.

Женщина очень хочет, чтобы ее саму быстрее выписали. Каждое утро тщательно наводит макияж, словно перед первым свиданием. Она живет здесь вот уже третий месяц, и вполне уверена, что этот камуфляж под здоровую женщину поможет ей выписаться.

— Настя, иди в свою палату, сейчас санитаров позову.

Настя убегает.

— А ты не общайся с ней. Не то скоро у тебя тоже люди исчезать начнут.

XII

Я смотрю на автомобили как на черепа, движущиеся по дорогам. Обычно это черепа полевок и мышей, иногда слепышей — их можно узнать по скошенной затылочной поверхности. Из глазницы высовывается чья-то рука с сигаретой. Очень редко встречается череп большой ночницы или бурозубки — длинный лимузин.

Водитель подхватил мой рюкзак, я подпрыгнула и поместилась рядом с ним, безумно счастливая, Ольховский тоже запрыгнул и захлопнул дверь.

Чувствовалась мощь отъезда. Ехать на высоте — это совсем не то, что тряская езда в черепе полевки. Перед тобой только застекленная панорама, и ты разрезаешь ее собственной грудью, летишь высоко над трассой, как хищник, уже высмотревший зайца и теперь летящий над ним легко, с целью продлить ощущение, когда знаешь, что он никуда уже от тебя не денется — именно эта часть полета является высшей точкой наслаждения хищника.

Поля, холмы, деревья, обступившие озера, леса, небольшие и бесконечные. Одна деревня, другая, знак, перечеркнут, следующий — наконец ощущаешь простор Земли, чувствуешь себя человеком, движущимся по планете.

Солнце недвижно.

Водитель в красной майке, как и Ольховский. Может, поэтому и остановился. Если женщины не любят встречать женщин в похожей одежде, часто даже агрессивно начинают вести себя, то мужчинам, напротив, присуще чувство солидарности даже в этом.

Железные пальцы, протравленное годами дорог лицо. Я рассматривала его руки: жилы, шерсть, суставы. За всю дорогу не сказал почти ни слова.

Запрыгнув в машину, я стала натягивать на ноги ботинки. Мне было неудобно, я суетилась, и шнурование продолжалось довольно долго: я то порывалась отряхнуть ногу, то, опамятовавшись, втиснуть ее скорее в ботинок, чтобы водитель не заметил, какая она черная. Впрочем, это только мне казалось, что все концентрируется на моей ноге и идет очень медленно, Ольховский даже не успел разговориться.

Разомчавшийся грузовик дребезжал всеми суставами.

— Мы, вообще, в Петербург направляемся, так что сейчас нам надо в сторону Чернигова.

— Пока по пути. Это почти не доезжая поворота на Новгород-Северский.

После недолгой паузы Ольховский решил продолжить свою развлекательную миссию, настолько неуместную, что водитель скоро стал казаться уставшим и раздраженным.

В дороге ты попадаешь совершенно в другую систему координат — не эту, статическую, а определяющую мир, существующий параллельно: они движутся все примерно с равной скоростью и почти не меняют расположение друг относительно друга на протяжении сотен километров, то есть это тоже становится системой, как взаиморасположение человеческих поселений. Друг друга знают едущие впереди, едущие позади, не важно, где тебя высадили, сто километров назад или сто вперед, ты оказываешься в той же ситуации, в том же расположении, как и там, где ты сел.

Я узнала от Ольховского, что движущуюся колонну бесполезно останавливать: они в своем ритме, и один из колонны не имеет права останавливаться самостоятельно.

От Ольховского пахло одеколоном.

Он обратил внимание на пачку «Беломорканала» с надорванным углом и розовой радугой. Из пачки высыпались табачные крошки на крышку приборной панели.

— Что, опять летим по пачке «Беломора»?

— Не понял.

— Анекдот. Не желаете закурить?

— Что у тебя?

— Я предпочитаю трубочный табак. Трубочный табак, — повторил он, как мантру, и сморщил бассетское щенячье лицо с нежными родинками на опушенных щечках. — А так, курю, что придется. Так, собственно, анекдот, — он принял позу рассказчика и перешел на анекдоты. Водитель только усмехался, изредка неопределенно кивал головой и не отрывал глаз от дороги.

Во время этого разговора Ольховский курил. Его бледненькие аккуратненькие девичьи ножки попеременно двигались. Перед тем, как закурить, он достал из одного из своих потайных карманов пепельницу, и теперь, держа ее в пальчиках, театрально стряхивал в нее пепел. Докурив, он аккуратно высыпал все в окно, подул, опять потряс за окном, вытер пальчиками и снова спрятал.

Воспользовавшись, наконец, тем, что Ольховский на мгновенье замолк, прикуривая папиросу, я обратилась с вопросом к водителю:

— Что это за человек на фотографии? Ваш брат? — я указала на фотографию, помещавшуюся между иконами Николая-угодника и богоматери.

— Брат. Погиб прошлым летом, в августе год будет. Кислоту возил.

— Кислоту? — оживился Ольховский, но не успел на этот раз вклинить свое замечание.

— Ее! Мальчонка с ним был, спал… Того вышвырнуло в сторону, в окно — далеко от машины, только ушибся. Судьба, значит, какая штука! А брата всего в кислоте вымочило — жив еще был, когда милиция подъехала. Глаза выело, он мечется еще в этой луже: «Пристрелите меня!» — кричит, — он прищурился и поглядел вправо.

— Глаза что-то замылились. Дорогу, глядите, расширяют. На такой жаре работают, черти! Денег, наверное, много платят…

Справа широкой полосой укатан был охристо-желтый песок, на котором возвышались островерхие серые груды щебня, как пирамиды египетских фараонов энной династии. Вдруг пирамид не стало — они, словно по мановению волшебной палочки, растеклись вдруг по песку, и полоса стала из желтой сплошь серая. Все время мелькала техника, возле которой копошились рабочие: курили, разгибали красные спины, скалили зубы толстым бабам с лопатами и хлопали друг друга по плечам. Небо, казалось, плясало и смеялось вместе с ними.

Водитель отчаянно сигналил медленному экскаватору, загородившему путь, радуясь, что вносит свою долю в весь этот дым коромыслом.

— Да, а вот на тему есть отличнейшая история.

Водитель кивнул, позволяя ему рассказывать.

Откинув голову, я лениво оглядывала открывающиеся просторы. Хотелось только приподняться и попросить Ольховского замолчать, но я поняла, что это не мое дело и опять откинулась.

— Аисты!

Водитель улыбнулся. Гнезда аистов были везде — на крышах, на колесах, на столбах. Мне показалось, он замедлил ход, когда мы проезжали мимо одного гнезда.

Аист изогнул шею, поднял кверху красный тонкий стилет своего клюва и так замер, купаясь в щедром солнечном свете. Летний ветерок всколыхнул облачно-белые перья на его груди, и они пышно расцвели в пронзительном, безудержно-тревожном голубом небе. Аист спрятал клюв в этом нежном белом цветке и будто насупился, обидевшись на незваный ветер.

Я до последнего момента поворачивала голову, чтобы его видеть.

Мы долго ехали сквозь это село, видели всех людей по обе стороны дороги и как бы общались с ними. Кто-то просил подвезти, водитель обязательно выражал искреннее сожаление, разводил плечами, когда ему приходилось проезжать мимо них.

Крестьяне вдоль обочин, яблони — это все было так наполнено жизнью — это небо, эти дорожные указатели, быстро сменяющие один другой, переезды через реки.

Водитель рассказывал про аистов, Ольховский кивал-кивал головой и уснул, сам от себя не ожидая, наверное. Меня тоже разморило, я почувствовала безопасность и возможность расслабиться. Тоже закрывались глаза, но я держалась — это было бы невежливо по отношению к водителю. Тогда он тихонько меня подтолкнул, указал на спящего Ольховского:

— Утомился малый.

Он вытер пот. На его шее поблескивала тонкая золотая цепочка.

— Тоже поспи, далеко, часа два еще.

Я вытянула ноги и заснула. Но сон мой был некрепким, я приоткрывала глаза, пьянела от движущегося пространства, удивлялась, как на такой жаре он может оставаться способным реагировать на окружающее, этот привидевшийся мне водитель, снова теряла его и проваливалась в свой сон.

Часа за полтора я здорово и с удовольствием выспалась. Проснувшись, продолжала разглядывать уже изменившуюся природу. Луч света выхватывал желтую бахрому на занавеске лобового стекла — она вспыхивала желтым попеременно — на подъемах.

Солнце рябило сквозь тополя, будто стробоскоп. Я закрыла глаза и смотрела картины Огюста Ренуара, только, конечно, никаких девочек с хлыстиками там не было, таких картин он вообще никогда не писал, это были мои собственные фантазии, но стробоскопирующее солнце высвечивало их из моего сознания почерком Ренуара. Вдруг стробоскоп пропал — мы проезжали высокие густые сосняки.

Я снова смотрела на водителя. Лицо из дуба, как старый потрескавшийся сундук, морщины не только расходятся от внешнего угла глаза, но и от внутреннего — и электрическими молниями разбегаются по носу, по одной морщине размазан из глаза утренний гной. Глаза тоже будто вырезаны из дерева, и губы, и даже щетина. Серый глаз, короткая щеточка ресниц вымерена штангенциркулем.

Я смотрела на его пальцы. У ногтей черный полумесяц, как будто палец часто прищемляют дверью. Шрамы на пальцах, воротник изнутри грязный, грязь тоже ветвями, как и его морщины на носу.

Машину бросало из стороны в сторону.

Гладковыбритые холмы, иногда раскроенные грубой трещиной, неслись вперехлест под недвижной синей полосой горизонта; деревьев здесь не встречалось, но если и росло дерево — то уж обязательно какая-нибудь невыразимо тучная береза или пышнокудрый дуб.

Мы проехали через дождь. Пробудился и Ольховский. Он сделал вид, что только немного вздремнул, и снова стал говорить.

Пошли какие-то дикие места, непаханые земли, болота, поймы рек, леса.

Водитель сказал, что скоро подъезжаем.

Переехав через Десну, он остановил машину, чтобы перекурить и размять затекшие ноги. Он открыл дверцу и выпрыгнул из кабины, с видимым удовольствием разминая конечности. Ольховский последовал за ним.

Ветки затрещали, они шли и о чем-то беседовали.

Я отказалась выходить, и мы поехали дальше. Наконец, автострада стала расширяться, замелькали патрули, маленький щуплый солдатик жестикулировал, но его движения были понятны только водителю. Дороги сливались, и появлялось все больше машин.

Дорожная развязка в степи, декорированная низкими кустами казачьего можжевельника, стремительно, словно грозовая туча, надвинулась на лобовое стекло. Водитель остановил машину.

— Ну что, я здесь остановлю, — он пожелал нам доброй дороги.

Мы вытащились из машины.

Оба были изморены и вяло проводили его машину взглядами.

XIII

Рядом с Зейберман и ее аспирантом сидит высокий лысый человек в растянутой футболке. Глаза его едва выглядывают из-под век, когда он всматривается в меня. Странно, по-моему, среди Леркиных знакомых раньше не было наркоманов.

— Это Шота, — затем Лерка кивает на меня. — Саша.

— Очень приятно, — отзывается лысый.

Впрочем, он не совсем безволосый. Щеки и шею покрывает заметная щетина. Из горловины футболки торчат длинные неопрятные завитки.

— Шота химик, из лаборатории сильнодействующих.

Я вопросительно гляжу на Женю.

— Он тебе сейчас объяснит.

Шота улыбается. Его лоб морщится мелкими-мелкими складочками. Вид этого просиявшего человека не может не вызывать острейшей, безусловной (в том смысле, что зиждется она исключительно на безусловных рефлексах) симпатии.

— Ты понимаешь, это очень сложный вопрос, который я тут с тобой собираюсь обсуждать. Вот это вещество…

Он так твердо произносит мягкие согласные и растягивает ударные, что его сложно воспринимать всерьез.

— Женя, ты рассказывал?

Шота поворачивается к аспиранту, демонстрируя мне свое правое ухо — плоское, будто его раскатали скалкой. Аспирант кивает.

— Честно говоря, я сначала подумала, что ты сам наркоман.

— Я не наркоман, я химик, — он проговаривал все слова медленно и как-то слишком серьезно. — Ты знаешь, сколько человек погибает? Моих друзей сколько погибло? И в Грузии, и здесь уже, как я сюда переехал?

Он вздыхает и потирает руками колени.

— Так вот, что мы у тебя нашли, это в несколько раз сильнее обычного «белого китайца», тот который обычный, да? Два года назад в Узбекистане научились его синтезировать, но это были московские химики, приезжие.

Шота широко жестикулирует при разговоре.

— Их нашли потом, много людей не успело умереть. Технологию привезли из Австрии, чтобы определять. А теперь снова появился!

Шота хлопает себя по коленям и вздыхает. Складывает руки, как будто закончил рассказывать детскую сказку. Поворачивается к Жене:

— Скажи ей, слышишь!

— Ну, что я могу сделать? Она сама должна решать. Ты, Шота, можешь сказать, что тебе это я принес на экспертизу. Я совру, что нашел. Где нашел, как нашел — придумаю, в конце концов, не маленький. У проститутки, скажу, нашел.

Лера сжимает губы так, что на щеках появляются складки, выразительно глядит на Женю, но молчит.

— Но дело не в этом, — я замечаю, что Женя всегда откашливается, когда собирается толкнуть речь. — Дело в том, что это надо быстрее остановить — представь, из одного грамма можно изготовить пятнадцать тысяч доз. Он растворим в воде, его не определить без специальной технологии. Дозировка должна быть очень точной, прямо-таки аптечной, представь только, один грамм — пятнадцать тысяч доз! А теперь представь — шаг в сторону, не в той пропорции растворили — и в одной ампуле — не две-три дозы, как обычно, а десять, к примеру. Одна инъекция — и все. Понимаешь, все!

— Это я понимаю, что ты от меня хочешь? Сдать своих друзей? Как ты это себе представляешь?

— Ты меня знаешь, то есть, не знаешь, Лера знает. Я твоим состоянием не воспользуюсь и сам в милицию с твоим Ольховским не побегу.

— Подумай, они тебя уже сдали, что ты здесь делаешь? Вспомни, где тебя подобрали? Кто тебя вот так оставил?

Шота делает обиженное лицо.

— Я не буду говорить, что все люди, которые от этого пострадают, будут на твоей совести. Это значило бы усугублять твое положение. Но ты подумай, ладно?

Наверное, я выгляжу очень растерянной. Лерка снова встает на мою защиту:

— Оставьте ее в покое. Мы подумаем, что можем сделать в этой ситуации. А сейчас просто оставьте ее в покое.

XIV

Синие таблицы. На запад, куда он поехал — Новгород-Северский.

Мы свернули на обочину северной трассы. Вокруг пустынно.

Нас встретило погожее безбровое небо.

Где-то здесь, на подступах к городу, ночевал в стогу сена Даниил Андреев, и белое вересковое поле тянулось до самого Новгород-Северского.

— Давай поедем туда.

— Нас там ждут?

— Меня никто нигде не ждет.

Он только рукой махнул.

Казалось, что мы черт знает уже где, и что все в движении, все на колесах, что сейчас же дальше — в любом направлении.

Аисты и сельские сады, магазинчик с трактором и привязанной козой, тропинки, грунтовые дороги, дома, бочки с водой, заборы, оплывшие волнами хмеля, склоны холмов, вычерченные плавлеными стеклами деревушки, изгибом подчеркивающие каждую впадину, каждую неровность склона, озера, перехлесты цветных полей — все это осталось позади.

Здесь были только полосы зеленого пространства под безмерным небом, рассеченные асфальтом, черно-белые отбойники, гладко выглаженная автострада, простреливающая вдаль за глубины неба, и струны мостов.

Автомобилей мало — в раскаленный полдень все было мертво.

Именно мертво, как в погибшей цивилизации — огромные бетонные стены покинутых заводов, будто последние кромлехи исчезнувших цивилизаций, скоростные сети автострад, прорезающие друг друга натянутыми до дрожи струнами мостов и огромное, пустое, отсутствующее небо, раскаленное до безумия.

Казалось, от жары сейчас начнут лопаться вены хайвэев.

Здесь все дышало близостью Чернобыля — дороги к мертвым городам, по-военному строгие, накаленный воздух дрожит. Дрожат в сухом качающемся воздухе струны мостов. Начальные звуки The End. Гитара Робби Кригера. Именно дрожание мертвой цивилизации — асфальта, железобетона — изысканного и утонченного, простреливающего насквозь простор, простреливающего за края, за горизонты, и при этом полное отсутствие людей, создавших все эти нагромождения, как видение, как мираж дрожит в пустынном воздухе, как покинутые города народа майя.

Все умерло, но дороги не остановить, дороги не есть нечто статичное, даже если по ним никто не движется, они направлены, они пульсируют и продолжают гонку со скоростью человеческого сознания.

От этой безумной скорости плавится асфальт. Гнать, гнать, разгоняться сквозь жару, сквозь взмывшие в небо железобетонные тончайшие пальцы.

Воздух отсутствует, вокруг только раскаленная пустота.

Гомель 115 СПб 1065.

Кузнечики не могут прыгать — жарко.

Мы проходим под громадным чудовищем моста, кажется, созданным богами тысячелетия назад, и боги покинули этот мир, мы их будто и не знали, задолго до нас.

Сейчас здесь мертво. Как в фильмах о техасских пустынных ветрах дорог. Скрипящие указатели мертвых пространств. Нет уже давно этого Петербурга. Нет Гомеля. Нет Чернобыля.

Очередной мираж убаюкивал нас голосами исчезнувшей цивилизации.

«Нет больше Петербурга. Нет Чернобыля, — шептал мой шаман. — Нет воды, мы движемся по собственным воспоминаниям, это и есть конец».

Все горизонты озвучены дрожанием этих струн.

«Человек рождается дважды, — сказал шаман голосом Генри Торо, — второй раз на дороге».

Когда мы ездили изучать бокоплавов и роющих ос на побережье Азовского моря, мы не присутствовали там. Мы возили с собой свой дом, свое окружение, свои палатки — мы присутствовали в своем лагере, где бы он ни находился, на Обиточной косе или на Белом море. На косе мы большую часть времени проводили за приготовлением пищи, чтением книг и в бесконечных разговорах о человеческих характерах, стеклянными глазами рассматривали море. Поезд перевез нас из точки в точку, пока мы спали и расписывали пулю. Мы оставались там, где мы были, менялись только декорации.

Вместо берега Днепра — берег моря. Мы проходили под пугающе пустым степным небом, вдыхали яд гниющих заливов — и не замечали этого, мы говорят о сложившихся отношениях между знакомыми, сминая нежные, молочно-зеленого цвета заросли донника, цепляющие к себе мягкими акварельными завитками. Только когда море вздыбило волну в рост человека, ракушечной дробью окатило обгорелое мясо ног, а ветер прогнал небо далеко на север, когда вой морских глубин стал срывать палатки с пустынных ночных берегов в прожекторном взгляде мертвой луны — нам стало страшно, мы начали бояться звезд и начали присутствовать действительно там, где мы были — на безлюдной, разбиваемой волнами морской косе.

Это неприсутствие обеспечивается обратным билетом, все произойдет само собой — точки во времени не просто намечены, они уже есть, уже забронированы, эти две недели уже прожиты, сейчас мы исполняем мучительную обязанность заполнять доказательствами уже прожитое, загружать карточной игрой уже отснятый на пленку факт. Только когда в данный момент ты не знаешь и даже не можешь предположить, что случится в следующий момент и будет ли он вообще — вот тогда ты присутствуешь.

Здесь и сейчас. Это как отсутствие времени, все насыщенно, все значимо, имеют значение и растения, окружающие тебя, и их цвет, реальный цвет, и их имена, запах, ощущение прикосновения к ним. Все насыщенно, а не просто мелькает перед стеклом твоих глаз со скоростью двадцать четыре кадра в секунду.

Широкая обочина и подножие столба. Мы сидим, уставившись в землю, останавливать машины невозможно, в такую полуденную жару водители обычно отдыхают где-то на стоянке.

Все горячее: ботинки, земля, цеппелин, и тот горячий.

Мы решили, что можем позволить себе отдых. На желтой сухой траве мы лениво наблюдали за мертвой трассой в дрожащем сухом воздухе и слушали свист ветра над выгоревшим полем. Он улегся поудобней и начал засыпать.

Я спустилась в лес. Сухой низкоярусный лес, грязный ракитник в паутине. Это был мокрый овраг, ветви не влажные, но скользкие, в лишайниках, на земле еще преют прошлогодние осенние листья, ходить тяжело из-за тянущегося склона среди ступенчатой пьяни кустов. Я нашла грибы, водянистые резиноватые грибы, и при этом крошащиеся — именно их запах имел этот овражек. Думала, что Ольховский обрадуется, но он прочитал мне лекцию о том, что в дороге нельзя есть никаких грибов.

Воды, вероятно, не осталось. На той стороне шоссе виднелась болотная растительность — рогоз и тростники. Я перешла на ту сторону, но воды не было — густые тростниковые заросли были сухими, и напрасно я бродила по ним, пытаясь найти хоть следы болотной воды. Вот из-под дороги труба и каменистое русло — сухо, пыль, ни капли воды, ни следа влаги. Почва, как высохшая мочалка. Только склизкая осока с мерзким запахом, похожая на сгнившие водопроводные трубы.

Здесь было раньше что-то вроде запруды, торчали высохшие коричневые тростниковые ноги, образуя чашу.

Состояние присутствия в обычной жизни случается только вспышками.

У Гурджиева есть даже какой-то особый термин для обозначения этого состояния.

«Эти проблески сознания происходят в исключительные моменты, в высшей степени эмоциональных состояниях, в момент опасности, в совершенно новых и неожиданных обстоятельствах и ситуациях». Это очень существенно. Такие вспышки и должны быть нечасто, на это и рассчитан человеческий организм. Удлинение и учащение этих моментов, не говоря уже о состоянии самосознания, длящемся беспрерывно несколько дней, убило бы человека эмоционально, заполнило бы его жизнь сразу там, где должно заполняться десятилетиями, по капле, медленно.

После безумных брождений по высохшим зарослям я решила выбраться наверх. Со стороны я, вероятно, больше напоминала бродячий болотный дух в зеленом обвисшем свитере, чем человека. Меня мучила не жажда, а желание смыть с себя пыль, сухую землю. Губы скоро начнут трескаться, их нечем даже смочить.

Светило начало выкидывать смертельные номера, мне казалось, что я блуждаю по высохшим болотам неизвестно сколько, и, выбравшись на шоссе, что оказалось не так-то просто, я поспешила к нашей стоянке.

Ольховский блаженно спал.

Снова поехали траки. Я окончательно растрясла Ольховского, он уже выспался, встал, подтянул ремень и был готов к боевым действиям, в его фляге осталось что-то на дне. Мы отпили по последнему глотку. Отвратительная теплая жидкость с запахом фляги. Я самостоятельно натянула колодки на окровавленные ноги, мутным взглядом очертив смятую траву. Мы покинули это место.

Я медленно передвигала ботинки, рюкзак безжизненно висел у меня на плечах. Мы поднялись к шоссе, на взлобье, и постоянно отмечали время, чтобы зацепиться за него, чтобы не потеряться, и облегченно и удивленно ухмылялись, когда время шло… Нелепость.

Уточнили, кто из нас последним видел точное расстояние до Петербурга и сколько нам еще… Мне было все равно, сколько еще и вообще, движемся мы или не движемся. Меня там никто не ждал, меня там не должно было быть, меня не должно было быть нигде. Мне казалось, что я могу жить тут месяц, или идти пешком, спать в лесу, могу вообще никуда не двигаться, но как-то проще выбрать нереальную цель и медленно существовать в ее направлении.

— Среди людей и раньше царило уныние из-за того, что они не могут владеть временем, пока их не вдохновило то, что жизнь таки существует довольно давно. Там, Кювье отрывал кости какие-то, — и тут я разразилась хохотом. Я почему-то представила себе, как Кювье ест суп, отрывает кости жирными пальцами и говорит, что жизнь существует довольно давно.

Ольховский тоже смеялся, даже слезы выступили на его глазах, ему было веселее, чем мне, я поинтересовалась, почему ему так весело.

— Я представил себе этого Кювье, как он сидит в напудренном парике, ест суп и отрывает кости своими толстыми пальчиками. Или он был худым?

Меня всегда удивляла эта взаимопроницаемость сознаний.

— Ты умеешь играть на расческе? — я извлекла из кармана расческу и обрывок газеты.

— Умею, но… — он никогда не договаривает.

Я взяла расческу, приложила ее к губам и загудела какой-то блюз: «I’ve got a letter this morning that makes me feeling blue, said my baby was in trouble…».

Проехал автомобиль, похожий на акулу, с узкими вертикальными жаберными щелями на блестящем сером боку. По мосту ездили автобусы и грузовики, пыльными точками, как насекомые. Газета намокла и уже издавала не тот звук, мне расхотелось играть, я положила расческу в карман рюкзака и застегнула ремешок.

Ольховский надел очки, и мы сидели, опершись спинами на вещи. Я нарисовала его со спины: выпирающие позвонки, школьный затылочек. У меня начались солнечные видения, я спала сидя, несколько минут, давно я не спала с таким удовольствием. Меня выбивало снова и снова. Ольховский обращался ко мне, я выпрыгивала из солнечного состояния, отвечала ему и вновь исчезала, иногда вяло и безразлично наблюдая, как он вскакивал при появлении трака, выходил на шоссе, поднимал руку и удалялся с оскорбленным видом.

Наконец он подошел ко мне и с нескрываемым раздражением поинтересовался:

— И долго ты думаешь так лежать?

— Ну, ты же пока голосуешь…

— Это не имеет значения, кто, — проговорил он, растягивая складки щек, — дело в том, что водители боятся останавливаться, когда кто-то лежит. Мало ли: больной, пьяный. В любом случае, это их отпугивает.

Шатаясь, я поднялась на ноги. Там мы простояли два часа кряду, расслабленные солнечным расплывающимся пятном и пылью громадных траков.

Мы начали ощущать нехватку воды. Указатель сообщал о том, что в километре направо есть деревня. Значит, лесок скоро кончается. Недалеко от деревни мы сбросили вещи.

Близился вечер, я сидела на обочине, когда Ольховский отлучился в лес. Он вернулся и сказал, что там дикая малина. Мы набросились на эти ягоды, цеплялись за колючки, спотыкаясь о коряги. Решили оставить там вещи.

— А если придут какие-нибудь люди и наткнутся?

— Да кому эта малина нужна, у них свою девать некуда.

Спрятал вещи в кустах.

На улице было тихо, глухо, ни людей, ни собак, мы долго стучали в ворота, никто не открывал.

У соседних ворот зашевелилась вдруг грязная жижа. Мы подошли и увидели собаку с перебитым хребтом. Она лежала в этой грязи, едва шевелилась и скулила. Ничего уже нельзя было сделать.

Во дворе раздавался звук мотора. Высокий дощатый забор и широкие ворота.

Каменная дорожка вела к дому через сад. Мужчина во дворе чинил мотоцикл.

Гараж, колонка с тазами и ведрами в центре двора.

Слюнявый теленок, глядя на нас, засовывал попеременно в ноздри свой острый фиолетовый язык.

Рядом с колонкой, на вытоптанной песчаной площадке стояло ведро, которое было смято, будто цилиндр для манежной езды, на который умостился чей-то неловкий зад. Ведро до краев наполнено было большими беззубками, которые еще дымились, потому как сварены были тут же, на маленьком таганке. Старик брал моллюсков своими коричневыми пальцами, трещиноватыми, как сами эти дымящиеся створки, вскрывал их ножом и крошил цыплятам, поминутно вытирая руки о клетчатый фартук. Цыплята с хищным гвалтом набрасывались на теплое мясо, издававшее, ко всему, одуряющий запах. Они яростно клевали друг друга, борясь за куски пищи. Все они были рыжими, с желтыми пестринками, и правое крыло у каждого помечено было синей краской. Пустые раковины с налипшими на них запекшимися водорослями старик бросал в яму, заросшую полынью и репьями. Временами он брал отесанную палку и бил по чем ни попадя какую-нибудь курицу, прельстившуюся на цыплячье лакомство. Курица отчаянно кричала, и, встряхнувшись, будто из-под петуха, уходила прочь.

Ольховский спросил воды. Хозяева немного растерялись. Сказали, что воды здесь сколько угодно. Мужчина, чинивший мотоцикл, сам включил нам воду, приведя в движение одному ему понятные механизмы. Мы напились и набрали воды.

Вещи были на месте, в тех же малиновых кустах, за корягой, он нашел еще две ягоды и угостил меня. Мне уже осточертело, что он тешит меня своим вниманием.

— Так, — распорядился он, — воды у нас мало, будем ее расходовать экономно. Вечером — только чай.

Мы вышли к трассе и увидели, как со стороны безлюдного моста шла странная старуха, вся в черном, шла и шептала. Она подошла к нам вплотную и прошла, будто не заметив нас.

— Брр-р, давай умоемся, призраки уже появляются при свете дня.

Я умывалась, стараясь тратить как можно меньше воды. Почему мы там не догадались умыться? Он плескался, словно был у неиссякаемого источника, оголив руки по локоть. От него во все стороны летели брызги. Мне вдруг жалко стало воду, почему-то меня это так задело и захотелось его ударить.

Трасса снова опустела, у водителей, вероятно, начался файвоклок. Мы решили, что нужно зайти дальше и там уже приглядывать себе место на ночлег, потому как на дальнейшее перемещение надежды не оставалось.

У меня перед глазами все время была эта собака.

Прошли осинник, частый, как штрих-код.

Спустились и двинулись по выгону.

Плотная почва, вытоптанные травы и выбоины от копыт.

Балка. Скотомогильник. Сливочно-желтые остовы, словно покрытые фисташковым лаком.

Мы добрались до лесополосы, отделяющей луг от засеянного злакового поля. Под мост шоссе уходила грунтовая дорога. Наверху дул какой-то свой ветер, и траки проносились над этим мостом с индустриальной скоростью конца девяностых.

XV

Мне снится утро и какая-то девушка.

Она стрижет с лохматой собаки свалявшиеся комки шерсти.

Сквозь петушиные крики пробивается размеренный грохот сапог, и стройная, истовая ругань человека, который идет по дороге, распугивая своими шагами снежные хороводы капустниц. На его правой кисти — четкий след от укуса, и в дорожную пыль капает кровь. Ему наперерез бежит славное худенькое существо в темно-синем платье в мелкие, беленькие, словно покрытые инеем цветочки. В руках девушка держит двух смоляных козлят, таких маленьких, словно им не больше недели отроду… После они падают с разбегу перед чашкой с молоком, захлебываясь, пьют, кусают ее волосы — она смеется — глаза режет солнечный свет, который сочится отовсюду и золотит усыпанный соломой двор. Они быстро-быстро дергают хвостиками, козлик с двумя белыми полосами на длинной мордочке, торопливый, с хорошо оформившимися рожками, шустрый, толкает крутолобенькую кудрявую сестренку. Девушка оттаскивает его от миски и смеется сама с собой. Снятся почему-то ее щиколотки, черные от грязи, детский велосипед в сенях, малосольные огурцы в белой плесени, бревна избы с осиными дырочками и мотоциклист с красной, обгоревшей спиной. Тоже словно в белой плесени. Его тяжелое дыхание — он гонится за ней в мокрой молодой кукурузе, она шлепает его ладонью по лицу и снова смеется, срывает маленький початок в липких красных волосах — она делает куклу, сидя на крыльце.

Я сквозь сон думаю о том, что когда-нибудь он ее, наконец, догонит, и ее больше не станет — не станет больше ее кукурузных кукол, ее смеха, она обрюхатится, отупеет и сгинет… Почему нет острова вечных дев, где все они юные, золотистые, весенние, и никогда, никто их не догонит, не поймает их венки с купальными свечами?

Просыпаюсь оттого, что Штуцер хрустит своими таблетками:

— Доброе утро!

XVI

Мы забрали вправо и опять вышли на болото, причем болото оказалось мрачнее первого, и я вслух выругалась поразительной способности Ольховского выбирать места для ночевок. Сухие тростниковые палки пронзали закат. Комары облепляли наши лица.

Уже темнело.

Подул ветер, и едва заметная черная пыль пронеслась по белому полю — будто кто-то провел рукой по песцовой шкурке.

Я села на сырую траву, натянув на колени свитер, уткнулась в ноги лицом, но не помогало — гудение выводило меня из себя не меньше, чем укусы. Волосы стали липкими от комариной массы. Я сказала ему, что найду ночлег где-нибудь в другом месте, а он как хочет, и направилась под мост.

Под мостом было действительно страшно, как в винтовых многоэтажных гаражах.

Гудел ветер.

Я вернулась с снова села, закутавшись в свитер, и мне было наплевать, что он собирает сухие дрова и разжигает огонь. Огонь и дым все равно не помогали. Он сделал себе чай. Честно разделил оставшуюся воду: себе кружку и мне кружку.

Костер уже потух, потому что найти сухих веток нельзя было.

Отвратительная ситуация, когда нет воды, но все влажное и липкое. Костер все равно не спасал от того месива, которым мы пытались дышать. Невозможность спокойно дышать сбивала с ровного ритма, дыхание участилось, стало неровным. Ольховскому было легче, он курил.

Я не понимала, почему он такой спокойный.

Немного дров осталось назавтра. Он только начал пить чай, есть подвяленную ветчину и медленно курить. Меня раздражало даже то, что он может получать удовольствие даже в такой ситуации.

Я сказала, что лучше буду спать прямо на дороге, чем там, где он собирается спать, прямо в этой высокой траве, под кустами.

Он примял траву. Мы разорвали пополам кусок клеенки, и я долго бродила со своей половиной в поисках сухого места, и с оранжевым карриматом, все еще не решаясь улечься прямо на тихой грунтовой дороге. Даже там, где трава была пониже, была все та же сырость и комары.

Ольховский уже спал, завернувшись с головой, такая себе мумия.

Мутные темные облака растеклись по западной, еще светлой части неба, чувствовался простор, застрекотали колыбельно ночные насекомые, и тихо шуршала от ветра редкая глухая рожь.

Воздух был свеж, мне действительно хотелось спать. У меня слипались глаза, подкашивались ноги и мутнело сознание, но я боялась вдохнуть комара, не могла слышать постоянный гул, все было липкое и грязное.

На дороге лежать было как-то странно, возникало ощущение, что тебя только что выбросило из космоса, пространство было так огромно. Еще мне казалось, что я лежу не на самой верхней точке земного шара, а в самой нижней, и что я не лежу, а поддерживаю своей спиной всю огромную землю, чтобы она не скатилась вниз, на звезды.

Рядом была канава.

Канава мне показалась такой уютной, как хорошенькая могилка, и, встав с дороги, я начала стелить себе приличную постель: встряхнула клеенку, постелила на дно канавы, которое казалось на удивление мягким и сухим, сверху на него — оранжевый карримат, вместо подушки свернула под голову свитер. Мне показалось это чудесной постелью, я накрыла ее одеялом, как будто она была уже убрана с утра, и уселась на край постели. Вынула из рюкзака мишку, положила на подушку рядом с собой, потом сняла ботинки и поставила возле постели. Затем улеглась, накрылась одеялом и обняла мишку.

На трассе траки уже возвестили начало ночи. Они проносилось призрачными огнями.

Я улеглась лицом вверх и пыталась уверить себя, как мне здесь удобно и хорошо, и как надо мной склонилась рожь и шепчет мне сказку на ночь.

Мне говорили, что я должна обладать повышенной чувствительностью, все из-за эктодермы. Так как из нее образуется и нервная система, и вся гамма кожных покровов, то по состоянию последних можно судить, насколько тонка восприимчивость психики. У меня тонкая кожа, очень нежные и мягкие рыжие волосы, светло-зеленые глаза, некрупные хрупкие зубы и небольшая мочка уха.

Возможно, я и отключалась несколько раз минуты на две или три, только я этого не замечала. Когда я вскочила окончательно, небо было черным и глубоким, как колодец, а звезды были вычищены как никогда.

Я подошла к Ольховскому. Тот спокойно спал. Я потрясла его за плечо.

— Скажи мне секрет, как ты можешь спать?

Вряд ли он во сне что-то понял. Вскочил, был очень напуган, непонимающе что-то бормотал, я закрыла его одеялом и убежала.

Налет цивилизации слетал с меня очень быстро. Впрочем, все уже описано у Вильяма Голдинга. Мне очень хотелось убить тихо посапывающего Андрюшу.

Близилось утро. Траки зачастили. Ночь прорвал светящийся гул. Я уже собиралась выйти на трассу. Холодный ветер шевелил волосы, хотелось скорости. Питер, Питер. Но неловко было бросить Ольховского, не хотелось рвать последней связи с окружающим миром, хотя было желание вскочить и уехать отсюда, несмотря на чувство неловкости и договоренность, которая нас связывала.

Сразу пошел дождь. Сильный ливень. Он вскочил, я тоже, начали прятать вещи под клеенку, под ту же клеенку залегли сами, причем поместились не полностью, и ноги мокли под дождем. Дождь прибил комаров и навеял умиротворенное состояние, и я отключилась, хотя это было похоже скорее на потерю сознания, чем на сон.

Просыпаться было противно. Дождь уже кончился, было очень рано, по-пастушески светло, с клеенки стекали капли, одежда была потная, лицо липкое. Волосы, казалось, уже не продерешь. Мокрые, ржавые, приросшие к ногам ботинки. Я надела бандану вместо того, чтобы причесаться.

В какой момент он это произнес? Когда мы стряхивали воду с клеенки или согревали руки? Воды не осталось, и даже на таблетках нечего было приготовить.

— Знаешь, они не останавливаются, и если к обеду нас никто не подберет, в обед мы разделимся и поедем поодиночке.

Вот что такое гром среди ясного неба. Я потеряла всякую способность осознавать, реально оценивать происходящее. Мне все вдруг стало безразлично, я продолжала укладывать свою сумку, как будто сказанное было естественным и заранее обговоренным. Но это отсутствие эмоций было скорей результатом шока: через минуту внутри началось смятение, даже не революция систем ориентации — беспорядочный бунт, крушение.

Снаружи я оставалась спокойной. Он ожидал от меня истерик. Он странно, судорожно остановил движение и смотрел на меня удивленным взглядом. Он ждал, готовился защищаться, напряг все мысли, сконцентрировал весь словарный запас, как отличник-студент, под кофеином готовившийся к экзамену по механике, зайдя в аудиторию, получает свою оценку автоматом — это гораздо чаще приводит к срыву.

Он оставил мне половину клеенки и карримат. Мы упаковали вещи и пошли вверх к трассе.

Я действительно этого не ожидала и даже не строила планов выхода из сложившейся ситуации. Все это время у меня было ощущение, что мы вместе. Потеряться в одиночку было свыше моих сил.

Он радовался тому, что сохранил от дождя папиросы.

Мы поднялись наверх. Трасса шла под уклон, и издалека было видно, что за зверь приближается.

Роса еще не спала, туман освежал голову, было приятно, телу хорошо, и поэтому никакие мысли больше меня не занимали. Я положила рюкзак и села на землю.

— Встань, тебе же еще детей рожать!

Я ухмыльнулась, ко мне вернулась способность реально оценивать факты, и мне показалась такой трогательной эта забота обо мне. Траков не было, я уже успокоила себя надеждой на то, что к обеду мы обязательно поймаем что-нибудь.

Ольховский решил не дожидаться обеда.

— Ну что, давай потихоньку разделяться.

— Давай.

В чем заключался раздел имущества?

— Может, тебе все-таки оставить консервы? Хорошо подумала?

Ненавижу эту фразу, люди, которые ее произносят, полагают, что желание человека может изменяться в зависимости от того, больше или меньше он думает. Осталось два апельсина, один я отдала ему, один взяла себе. Оставила хлеб. Еще он оставил мне пол жестяной банки чая, вторая половина которой до самой крышки была забита чайными пакетами.

— Мишку я пока тебе оставляю. Отдашь, когда будешь в Питере. Только обязательно.

— Спасибо! Нам с ним будет веселее.

— Давай договоримся. В первый же вечер, как приедешь, приходи на Казань. Я тебя встречу, вписку тебе устрою, понятно? Я буду там каждый день после шести.

Он порылся в рюкзаке, извлек пачку салфеток, пачку кофе и две турки с деревянными ручками, одну большую, вторую поменьше, наконец, жестяную турецкую табакерку с желтыми обезьянками и аптечку. Он открыл аптечку и отдал мне мой пластырь, о котором я и не помнила, щепетильный типчик. Если бы не торжественность момента, я бы бешено расхохоталась. Потом он по-птичьи, одним глазом, посмотрел на груду таблеток, вытащил лапкой одну листовку и заботливо вручил:

— Вот, это от живота, ну, сама понимаешь, мало ли что.

С настойчивостью седого преданного фельдшера он навязал мне еще какие-то таблетки.

Я попросила у него атлас и перерисовала в блокнот предстоящий мне путь. Все дороги были выведены тщательно, с соблюдением направлений и обозначением всех населенных пунктов и всех перекрестных трасс, даже вырисован силуэт Петербурга. Мне нравились названия населенных пунктов, тем более что только сейчас я наглядно представила себе всю чудовищную нереальность предстоящего путешествия: города, поселки, сотни и сотни километров, вся Белоруссия, Псковская область… Вот когда мне действиительно стало страшно.

Он нервничал. Я сообщила ему, что они, прокладывая маршрут, пропустили Псковскую область, сделала поправки и уточнения в маршруте. Честно говоря, я просто тянула время.

Когда рисование было закончено, он облегченно вздохнул:

— Ну что ж, давай прощаться, я пройду чуть дальше, будь осторожна.

Мы обнялись. Ну, все. Что еще? Он слегка замялся и поцеловал меня.

— Удачи тебе. Встретимся на Казани, о’кей?

Я сняла свитер, вынула из сумки свои чудные шестидесятские очки и нож.

— Это еще зачем? — он упрекал меня с какой-то отеческой нежностью.

— Дорога, мало ли что! Между пятым и шестым ребром…

Снова менторский тон:

— Ну, во-первых, ты не знаешь, где это между пятым и шестым ребром, во-вторых, это не самый лучший удар, в-третьих, я сомневаюсь…

— Да ладно тебе! Уж с ножом-то я как-нибудь справлюсь.

Он скрылся за очередным подъемом. И тут я впервые ощутила запах свободы от края до края вселенной. Мне казалось, что снаружи я выгляжу, как настоящая королева хайвея — ветер от промчавшегося трака развевал мои волосы, был виден весь огромный мир, все небо.

Мимо проехали только два трака. Дорога была пустынна под огромным небом. Что делает дорогу такой притягательной? Огромность неба, сквозь которое ты пролетаешь. Овраги, холмы и лесочки, как морщинистые подмышки спящих женщин. Всего и не перечесть.

Я шла и шла, а Ольховского не видела. Подумала, что он уехал на одном из этих траков. Но после, когда я обернулась, снова увидела его — он стоял вдалеке, оказывается, я его обогнала, когда он заходил в лес.

Мы встали так, на расстоянии хорошей видимости, и даже обменялись приветствиями. Так интересно было наблюдать за человеком, который никак с тобой уже не связан, просто человек на дороге. Я увидела, как возле него, чуть дальше, остановился огромный капотный монстр, как он подбежал к нему, поднялся, как машина тронулась.

Я видела, что их там вверху двое и не знала, сколько там сидений. Тоже подняла руку, но трак проехал мимо.

Ольховский смотрел на меня и делал вид, будто он тут ни при чем.

И его унесло.

XVII

Сегодня снова — только сны.

Мне хочется уйти от реальности и не просыпаться никогда.

В полудреме я видела Симеиз, такой, каким я его помнила с тех пор, когда мы с Богданом жили там в скалах и спали на панцирных койках. Мою старую тельняшку, затем бахчисарайскую пельменную, которая работала на манер допотопного джукбокса: как только посетители брали еды на определенную сумму, включали музыку.

Мы, помню, взяли три тарелки борща и решили взять по одной котлете с гарниром, оказалось, что по одной будет мало, и как только мы заказали по второй котлете, женщина сняла с колонки праздничную белую салфетку, вытерла пыль и включила радио. Потом, подперев щеку, она уселась смотреть, как мы едим.

Мне снился предвечерний Чуфут-Кале. Мы поднимались вдвоем и зачем-то несли половинку дыни в холщовой сумке. Снились мои худые лапы в изгибе, как у голодной волчицы, снилось, как я задыхалась, едва поспевая волочиться за ним в пыли. Дыню нам оставил Томас, беспечный немец с зелеными петушиными дредами. Уезжающие ноги Томаса. Томас в тамбуре. Я говорю, что не хочу нести дыню, что хочу есть ее прямо здесь, в гареме Бахчисарайского дворца, мы рассматриваем огромное блюдо для плова и узоры на падугах. Ханские конюшни, мы курим там (во сне я даже чувствую дым), а дыню приносим в пастушью пещеру и делим ее с какими-то москвичами. Та девушка, что снится мне — это уже не я, я вижу ее почти такие же рыжие волосы, могу притронуться к ним, даже почувствовать их запах, с примесью осеннего сухого шиповника и раздавленных ягод бирючины. Она бегает по выгонам, как молодая рыжая кобылка и спешит к закату, а потом будет плакать над звенящими внизу россыпями мирных бахчисарайских огней.

Томас действительно был реальным человеком. Мы действительно пересеклись с ним в Крыму. Мельком, совершенно ненадолго, может быть, на несколько минут. Странно, что он появился в моем сне.

Зейберман ездила в казарму за моей курткой — по утрам бывает холодно на прогулках.

Привезла письмо от мамы.

Снова семейная фотография. Загорелая, счастливая. Просто Вивьен Вествуд в ее лучшие годы.

— Она у тебя так молодо выглядит.

— Лошадиные лица не стареют.

— Как ты можешь так говорить — она твоя мама.

— Я, слава Богу, похожа на отца.

— Теперь я понимаю, почему она от вас сбежала.

— Больше ни от кого не было писем?

— Нет.

XVIII

Машина остановилась довольно далеко от меня, я стремительно подбежала к ней, подскочила на ступеньку и открыла дверь, заметив только, что там водитель и мальчик.

— К границе с Белоруссией подбросите?

Он в ответ кивнул, я подбежала к рюкзаку, вскинула его на плечо и подскочила обратно. Забросив его наверх, вспрыгнула сама. Они ехали из Николаева и везли фрукты в Минск.

— Вот у нас в Николаеве, правда, Сашка, сто пятьдесят таких же машин, с рефрижераторами, из них рефрижераторы работают только у пятнадцати, вот и у меня тоже. Их специально ломают, кому охота возить эти фрукты? Ответственность громадная, вообрази себе. Пять градусов выше, пять градусов ниже — и все пропало — плати сам. Поэтому никто не хочет связываться. Я теперь загружен работой, мы тут с Сашкой часто ездим.

Сашка все больше отмалчивался, а когда говорил, то обязательно что-нибудь нужное и серьезное. Когда водитель узнал, откуда я и куда, его даже подбросило.

— А вообще ты куда?

— В Петербург.

— Одна, что ли, едешь?

— Нет, там впереди попутчик.

— Друг?

— Нет.

Он надавил на газ.

— А как через границу? Гомель-то через границу. Паспорт есть? Ну, тогда все в порядке, беспокоиться не о чем.

Его остановил случайный постовой, он вышел, а когда вернулся, крепко возмущался:

— Закурить ему нечем, я когда в командировке бываю, несколько ручек красивых покупаю, несколько зажигалок, и за рейс — ни одной. Расписаться ему нечем! Да мне не жалко, на что мне эта мелочь? Но я бы на эти деньги ребенку вот шоколаду купил…

Он остановился у придорожного магазина купить хлеба.

— Тебе хлеба не надо?

— Нет. У меня еще много осталось.

Он вернулся с буханкой.

— Что, Сашка, вот подъедем к границе — кашу сварим. Есть уж хочешь?

Тот мотнул головой. Водитель сказал, что часто останавливается покупать здесь хлеб, потому что здесь хороший.

Это был одноэтажный сельский магазинчик, деревянный. Перед ним была запыленная площадка, сидячие бабы вдоль дороги торговали овощами и продукцией местного завода, выплачивающего заработок товаром. Много вагончиков-кафе, облепивших стоянку для дальнобойщиков и заправочную станцию. Ребристые вагончики, украшенные желтыми сигаретными верблюдами, чередой уходили к ельнику, мальчишки из местных выпрашивали у водителей наклейки и мыли стекла легковых автомобилей. Стояла даже небольшая одноэтажная гостиница, клуб с игральными автоматами размещался в таком же вагончике.

Когда разговор постепенно утих, я взяла книжку, это был повод спрятать очки, так как они мне порядком надоели.

Потом мы еще очень долго ехали сквозь лес, и тогда он рассказал мне о дорожных ежиках.

— Смотри, еще один, — он показал, и я едва успела заметить, как мы промчались мимо раздавленного ежика.

— Тут они часто. Лес. Видишь — вон еще один. А знаешь, почему их здесь так много? Ночью, когда проезжаешь, много их, зверей всяких, зайцы вон тоже, лисы. Но тут, понимаешь, в чем штука? Ночью в лесу холодно, а асфальт за день нагреется, ночью начинает остывать, и от него идет теплый пар. Они все и выскакивают на асфальт греться. Но почему только ежики? Зверье все как заслышит машину — разбегаются, зайцы эти все, лисы, а ежик? Знаешь, что ежик? Он клубком сворачивается! Клубком сворачивается против этой машины! И давят его.

Они собирались варить кашу. Мне теперь казалось, что мальчик мне не доверяет. Он помогал папе, папа у него спрашивал, где что лежит. Вместе они вышли растопить печку.

Вообще это очень удобно, когда в машине печка, после этого я уже всегда, стоя на дороге, обращала внимание на то, есть ли у машины труба.

Стало тепло, шел дым.

Он спросил у сына, где у них запасная ложка, мальчик достал, перевалившись через мои колени, в каком-то тайнике.

Водитель говорил с другим шофером о том, сколько еще ждать. Рассказывал мне, как отличить машину с рефрижератором, и как раз когда он открывал свою дверь, я снова увидела Белого Кролика, Ольховского. Я зачем-то решила его догнать и попрощалась с водителем:

— Мы, наверное, пройдем границу пешком.

Я пробежала мимо пыльных рифленых трейлеров и набросилась на Ольховского со спины. Он очень удивился, хотя сказал, что так часто бывает.

— Воссоединяемся?

— Давай, а что, у вас есть место, он меня берет?

— Я думала, перейдем границу пешком, а там поймаем новый, видишь, какая очередь? К тому же, мне как-то неудобно есть с ними кашу.

Такое счастье, я думала, что это одинокое обитание на дороге закончено, что дальше — вместе, что весь этот разрыв — только шутка.

Мы переходили границу.

Огромная площадка, как вытоптанное футбольное поле, машины, о чем-то договариваются шоферы и таможенники, им не до нас на самом деле, а вон до той машины с иностранными номерами. Ольховский сказал, что здесь легко можно подцепить такую, из Польши, там, или из Германии, что прямо в Питер тебя возьмет. Была одна машина, набитая немцами, навстречу нам стояла, он, его фрау, дети. Таким странным все казалось. Таможенники нам удивились, из будки кричат, чтобы нас пропустили.

Проверили документы. Я стояла за плечом и делала вид, что я — девушка Ольховского. Один солдат мне улыбнулся. Другой — Ольховскому:

После перехода первой границы мы отошли чуть вдаль по узкой лесной тропинке.

Сосны. Дорога довольно узкая, пахнет парным молоком, и вдали ничего не видно.

Ольховский снова начал прощаться и ушел вперед, а я осталась здесь. Мы еще ходили вдоль траков, они стояли цепочкой, и он просил водителей нас взять.

Галерея шоферов. Они отказывались брать кого бы то ни было, мы ждали, наблюдали, как они общаются друг с другом, я разглядывала траки.

Полуденное солнце уже раскалило воздух.

Ольховский скрылся.

Хотелось спать. Пытаясь поудобнее устроиться, я сначала села на рюкзак, затем прилегла — все это в двух шагах от того места, где проходили таможенный досмотр легковые автомобили. Лениво наблюдала за людьми, которые проезжают. Они на меня обращали внимание, но у меня вид был такой странный, что заговаривать никто не решался, и я просто валялась на обочине.

Надо было идти. Когда я проходила вторую границу, Ольховский помахал мне рукой из огромного трака, из белого — они мне казались сказочными, настоящие трансовые траки, их было только двое в кабине, но в таких машинах только два сиденья, похожих на кресла в парикмахерских салонах.

Я уже довольно далеко отошла от границы: неширокая дорога, обочины и мягкие леса, такие мирные. Лес ограждала металлическая сетка. Заповедная зона. Проходили грибники.

Скат очень резкий. Автобусная остановка, люди. Санаторная зона «Золотые пески». Откуда здесь взяться золотым пескам?

Время тянулось медленно, действительно медленно. Я грелась, как младенец на солнышке, как индеец в бизоний год. Не нужно думать о завтрашнем дне, когда ты человек, потому что ты, в отличие от обезьяны, в любой момент можешь сообразить, что делать.

Солнце убивало, я думала, что будет, если я потеряю сознание.

Так долго дожидалась, что кто-нибудь меня подберет — успела выспаться на обочине.

Водитель как в воду глядел, когда говорил, что раньше него я не уеду. Очень рад был встрече.

С ребенком он говорил о том, что к полуночи уже будут в Минске.

Мы проезжали красивый санаторий, окруженный озерами, и сын канючил, чтобы отец остановил машину и мы искупались. Мальчик, видно, неплохо знал эти места. Отец пообещал, что на обратном пути они заедут сюда дня на два.

Вокруг все время что-то строилось. Особенно мне нравились портальные краны, такие, с отвисшим сучьим выменем, вписанные в скудный ландшафт строительных площадок.

Я разглядывала путеводитель по Белоруссии, найденный на приборной панели.

Реки — Нератовки да Неславки.

Имена озер.

Алоизберг и Арлейко. Каково? Известно, кто из них ясновельможный пан, а кто слуга.

Считалочка, ведущая в кабак: Белоголовое, три десятка Белых озер, Бережа, Бережонка, Бикложа, Болдух, Болойсо, Большая Швакшта, Большой Супонец, Буяч, Буже, Висяты, Войсо, Кабак. Все, пришли.

В именах славянам тоже никогда недостатка не будет, чем не имена для девочек: Крупань, Ловжа, Месреда, а вот еще Неколочь — имя девочки-сироты, которую некому было колотить. И тоже все озера.

Сверзно, Свидно и Тросно — это какие-то диковинные наречия… Я пыталась представить, что они могли бы означать.

Впрочем, эта забава мне скоро наскучила, я отбросила путеводитель.

Ландшафт заметно изменился. Никаких тебе холмистых далей. Гладкая равнина, уходящая в небо, и раскаленная трасса, безбрежные низинные луга. Все гудит от жары и желтизны. Никаких селений. Никаких машин, кроме нашего тряского монстра.

Мы приближались, и мне уже было все равно, где я окажусь.

Он узнал о пересечении дорог по огромному, великанскому заводу. Он казался таким нереальным, потому что совсем не сопоставлялся с ростом человека. Казалось, его могли оживить только гигантские статуи богов и бронзовые полководцы.

Он высадил меня посреди этой пустыни, залитой многополосым асфальтом. Здесь не было духа людей. Почему индустриальные пейзажи скорее напоминают времена дочеловечного геологического прошлого, почему дух сверхчеловека равен духу отсутствия человека, летающего над водами?

Меня накрыла чаша неба. Волосы снова спутывал ветер.

Так все странно было, будто из тумана, будто я пересекла Стикс.

Мимо не проехало ни одной машины.

Я шла очень долго. Впереди — небо. Сзади — небо. Пыльное небо. Это похоже на заклинания последних американских шаманов, которые называют себя на новый манер поэтами.

С болот иногда взлетала огромная птица, я наконец-то почувствовала себя абсолютно свободным человеком. Where the heron the Shoo-Shoo-Ga feeds among the reeds and rushes. Мы снова были вместе с этой травой, с болотами, у меня были спички — и мне было хорошо.

Появился вдруг звук трещоток в пустоте, столь явственный. Пустота не была тихой, все это дышало, гудело из травы и тонко свистело от туч до туч.

Я увидела нового призрака: черный человек беззвучно промчался по встречной полосе на мотоцикле.

Сгущались сумерки.

Подобно юному Осбальдистону, я продолжала совершать свое одинокое путешествие на север…

Слева виднелись огни селения, светящиеся далеко от дороги, горело всего несколько фонарей.

Трассу пересекала узкая асфальтированная дорога. Я села отдохнуть у дорожного столба. Съела немного хлеба и смотрела в горизонт, где горели огни деревни.

Почти настала ночь, птицы и насекомые заговорили по-другому. Я уже присматривалась, где лучше спуститься и найти место для ночлега. Впереди появилось рубленое строение у дороги, я уже решила заночевать там, когда почувствовала свет с юга, знаменующий очередное пересечение двух реальностей.

Трак был огромным, он слегка покачивался, когда тормозил, и внизу, под брюхом у него гремели подвески. Он издал пневматическое шипение, и асфальт под ним расцветился размытыми пятнами: оранжевыми, желтыми, красными, как будто он прихватил это из бара, как дешевую девчонку с большим красным ртом.

Он прошел долгий тормозной путь и остановился как раз у того домика, где я собиралась заночевать. Я подбежала к траку, дверь открылась, и я взобралась по лестнице вверх.

Такое ощущение, будто находишься в центре управления полетами или в самолете, который вылетает из ночного Владивостока, далеко внизу — огни взлетно-посадочных полос.

— До Могилева подбросите?

— А вообще куда?

— В Питер.

— А что в Питере?

— К друзьям.

— Понятно. Никто в дороге не обижал?

Я мотаю головой и осматриваюсь. Рассекающий пространство гоа-транс. Скорость, как у самолета при взлете, когда вот-вот полосатые домики превратятся в игру, а фонарики справа под иллюминатором сольются в одну тонкую нить, а потом из-под крыла выбрызнет фейерверк вечернего города.

— Откуда сама?

— Из Киева.

— Я в Киеве был сегодня утром.

После этих слов поездка снова стала казаться мне такой легкой.

— Я из Одессы еду. Мне до поворота на Брест, еще четыреста километров, это часа три езды, можешь пока выспаться. В Москву не хочешь поехать?

— Куда? — я на него удивленно смотрю.

— Ну, к себе пригласить не могу, извини.

— Нет, спасибо.

— Захочешь пить, у меня там за сиденьем в канистре есть вода. Правда, мерзкая. На таможне такой воды набрал.

Он достал канистру и сначала пил сам, потом подал мне.

Вот где мне было хорошо. Кресла только два, далеко отстоят друг от друга. Он заметил, что я киваю в такт музыке.

— «Этника». Слышала когда-нибудь? В Европе — во всех уважающих себя клубах.

Я продолжала кивать в такт головой.

На такой скорости это вставляло. Смешанное ощущение свободы, скорости и тепла.

У него висели в кабине всякие штучки — вымпелы, психоделические наклейки, харлеевские эмблемы, акварельный рисунок Копенгагена.

От него веяло какой-то весенней свежестью и чистотой, он был вообще мечтой. Когда он открыл мне дверцу, мне вообще показалось, что это Микки Рурк, такой, немного странный, как в фильме «Время падения». Очень стильная бункерная прическа, он сказал, что сделал ее в парикмахерской того клуба, где снимали «Небо над Берлином», он даже побывал там на концерте Ника Кейва.

Немного прищуренные глаза, взгляд пересыщенного мужчины, такого, который в любой момент может иметь ту женщину, которую захочет, и потому не очень-то увлекающийся. Поэтому он общался со мной довольно расслаблено, не забывая, впрочем, любоваться собой. Его кошачья улыбка словно говорила: «Погляди, до чего я хорош!»

— Вы на границе долго стояли?

— Часов шесть.

— А я — не больше часа. Для этого всегда вожу с собой покрышки. Пару покрышек таможенникам — и свободен. Понимаешь, детка… — он обращался со мной как с сестренкой. — Мне эти шесть часов стоять дороже обойдется. Нам нельзя опоздать даже на несколько минут. За эти шесть часов я уже доеду до Бреста.

Он угостил меня жевательной резинкой со вкусом горького апельсина.

— Есть одна трасса возле Рима, вдоль всей трассы — эти горькие апельсины. Красота! Весной особенно.

Он не терпел, если кто-то ехал впереди него.

За окном простиралась ночь, мы словно взвинчивали ее своей энергией.

Никаких людских поселений, только окутанные звездами поля.

— Смотри, сейчас проскочим мимо Могилева. Нам с тобой еще триста вместе ехать, недолго, тебе музыка не мешает? Может, потише сделать? Ты смотри, осторожнее здесь, это я по Европе большей частью езжу, мне привычно, недавно в Голландии девчонку вроде тебя подбросил, путешествует. У них там все так путешествуют, как лето — студенты на дорогах: французы в Германию, немцы — во Францию. Меня это не удивляет. Это вот старики могут и обидеть, медведи, здесь нужно быть осторожнее, если в такой трак садишься, сразу смотри, чтобы только один человек был, там иногда за шторкой второй спит. Я всегда один езжу, без напарника. А ты чего одна?

— Мы сначала вместе ехали, а потом расстались.

— Говорю тебе, сделай загранпаспорт, и путешествуй по Европе.

— Никогда об этом не думала.

— Так вот, я тебе советую, ты бы сейчас через границу, несколько часов — и где пожелаешь, в Мюнхене, в Париже. Но лучше всего в Голландию ехать.

Он начал рассказывать о Голландии, а я продолжала осматриваться в его кабине. Мне уже казалось, что мы едем по Западной Европе, за окном проплывали только огромные стоянки для траков, круги, очерченные факельными огнями, и придорожные бары.

— Хотя, моя дочь так попробовала бы — я б ей всыпал. Тебе сколько лет? Ей шестнадцать, чуть помладше.

Видимо, на моем лице легко читалось удивление.

— Что, не веришь? Сколько, думаешь, мне лет? Ну… чуть за сорок, так скажем.

Он объяснил это тем, что он вообще не напрягается, не пьет в дороге, только пиво в хороших барах, когда в Европе, обедает только в хороших кафе. Сменщика в дорогу не берет: платят в два раза больше, а спать лучше, когда уже все сделано.

— Там, сзади, все равно не выспишься. А моя дочь танцует. Бальные танцы. Недавно они выступать ездили. Столько мороки с этими девчонками, опять же, поступать будет в следующем году. Беда с этими девчонками, — повторил он.

В его разумном отеческом изложении мир представал пластичным и танцующим.

— Вот в этих местах девчонки эти дикие, деревенские, как лет пятнадцать есть — она уже себе зарабатывает, мне-то на нее, скажем, и смотреть противно. Маленькая, облезлая, помада с нее течет, дрожит вся. Возле стоянок вертятся. Дешевые! Пару месяцев назад, весной, одну такую до стоянки подвозил, говорит, может, и ты со мной? Всего 15 долларов. Отвечаю, я старый уже, мне уже не до того, подвезу тебя, а там сама гляди. Поговорил с ней, зачем, спрашиваю, тебе это надо? Не понимаю! Тебя, говорю, убьют и выбросят, и имени не спросят. Случай один был. На стоянке белорусской, опять же, в кафе, подходят ко мне ребята-шоферы. «Ты в Москву?» — говорят. «В Москву, домой». «Возьмешь пассажирку?» «Что такое?» «Да увезли ее покататься, теперь посмотри на нее, чуть не убили. Их двое было, девчонок, вторая не знает где, напоили их». Короче, привез я ее в Москву.

Мне вдруг ясно представилась эта девочка — воробышек с белыми, пережженными перекисью волосами, в длинной юбке и старом синем «фишбоне» с капюшоном, с облупленным малиновым лаком на коротких ногтях. Она сидела, грызла ногти и молчала. Бледное заплаканное лицо, изъеденные рябые веки и короткие, щеточкой, ресницы.

Он вышел размять ноги на трейлерной стоянке. Меня оставил в кабине. Здесь внутри чувствуешь себя частью мегаполиса, отстегнувшейся, как, скажем, пузырек комплекса Гольджи.

Какой-то сумасшедший начал тыкаться в мое стекло, подпрыгивал — виден был только лоб его и глаза, что-то пытался мне говорить, но не было слышно. Такая ужасная рожа, огромные вывороченные глаза. Он что-то орал, жестикулировал, отходил, подбегал, в страхе оглядывался и снова орал. Мне из освещенного трака было плохо его видно, но я пыталась сказать ему, что ничего не понимаю. Я была так счастлива, что за стеклом.

Водитель вернулся, и мы уехали.

— Еще вчера в море купался. Заехали в Одессу всего на несколько часов — надо же искупаться. Едем к побережью, а там какая-то большая стройка, я прямо на бетоне и разлегся, весь как есть. Потом солдата встретил. Охранял эту стройку. Сказал, что купаться нельзя, но сам он купался. Утро еще было, мы лежали на этом бетоне, загорали.

Осталось ехать две сотни вместе. Я, наконец, заснула и так хорошо спала, в первый раз выспалась за эти дни, спокойно и мирно, как в детстве в самолете, все равно, чьи огни там внизу, над Якутией мы летим или над Уралом.

Вдруг он меня разбудил.

— Смотри, подъезжаем, тут скоро городок будет, Орша, тебе, может, там выйти? Там стоянка есть и кафе, могла бы зайти, согреться, кофе выпить, тебя до Питера кто и взял бы. Там многие питерские останавливаются. Нет? А где ты переночуешь? В лесу?

— Я там себе костер разведу, чаю выпью. В лесу как-то безопаснее. Попить чаю, выспаться — никто не потревожит.

— Пожалуй, ты права, но только ночью никого не останавливай, с утра поезжай.

Все это сквозь сон. Я чувствую, что осталось последних километров пятьдесят, и во сне ловлю каждую минуту. Эта сладкая сказка детства — растягивать настоящий момент до бесконечности.

— Приехали. Просыпайся.

Стояла непроглядная темень, и трудно было разглядеть что-нибудь. Только по оранжевым светящимся пятнышкам габаритных огней угадывались очертания огромного трака с двумя прицепными трейлерами.

В полудреме я запомнила только, как он светился в ночном траке, как помахал мне рукой откуда-то из своего пузырька цивилизации, как растворился в бесконечности его гоа-транс.

Вот его нет.

Снова чернота и дорожные перехлесты. Только траки мчатся совсем не здесь.

Я отвернулась от дороги, едва разлепляя глаза.

Темно, звезды, различаю вдалеке какой-то овражек и лесополосу, плетусь к этой лесополосе напрямую, опять какие-то болота, но я не обращаю на это внимание, только лесополоса качается перед моими глазами, я сплю, и мне бы только не потерять этого состояния, я будто еще в Голландии, в Одессе, в танцевальном классе — где угодно, только не в болотной траве.

Так я и не добралась до лесополосы, механически бросила на влажную землю карримат. Я не разделась и даже не стала снимать ботинки. Мне казалось, что ботинки распухли, как гангренозные, и приросли к моим ногам.

Я видела небо. Облаков не было. Одни звезды — модель расширенного сознания — я ушла от него, завернувшись в одеяло. Помню, просыпалась среди ночи, не понимая, где нахожусь. Только иногда грохотали вдали пролетавшие сквозь звезды траки.

XIX

Та же самая медсестра с детскими заколочками ведет нас в спортзал. Меня и Штуцер. Остальные не изъявили желания.

Спортзал маленький — настольный теннис посреди крохотной комнатки и несколько тренажеров — допотопных, как на открытой площадке в Гидропарке.

Двое неприглядных мужчин играют в теннис. На одном выцветший спортивный костюм, розовый, на другом — пижама с рваными внизу штанинами. Они худые, как узники Освенцима. Но пытаются улыбаться.

Я качаю пресс. Штуцер едет на велотренажере.

Мужчины с нами не знакомятся — не то место, чтобы знакомиться с девушками.

Полчаса прошло. Медсестра приходит нас забирать.

— Я боюсь вещей, — говорит Штуцер. — Человек умирает, вещь переживает его иногда на сотни лет. Паганини умер, а его любимая скрипка Гварнери живет в Генуе, и раз в месяц на ней играет приставленный к ней музыкант. И бог знает, кто играет его пальцами, может, сам дьявол — Паганини? Ты знаешь, что Паганини был дьяволом?

XX

Когда я проснулась, рядом валялся распотрошенный рюкзак. Все вещи были рассыпаны, и я лежала прямо на грунтовой дороге среди комьев земли, листьев и веток. Волосы расчесать было невозможно, я повязала бандану и медленно вышла к трассе.

Мне было не до костра и кофе, мне бы поскорее в Питер. Думала, что к обеду проеду еще четыреста.

Не за что глазу зацепиться — до горизонта никаких предметов, только покосившийся столб. На нем было написано, сколько мне осталось до Петербурга.

Издалека с холмов спускался бескапотник, а впереди него — разбитый забрызганный седанчик серо-голубого цвета. Я хотела остановить трак, но неожиданно для меня остановилось это недоразумение.

Передняя дверца открылась, и оттуда выглянула веселая молодая женщина с густыми черными волосами, убранными в косу.

Это не тот тип женщин, от которых я устала в тюрьмах библиотек. С изогнутыми обвислыми шеями индюшек и головами страдающих авитаминозом попугаев, приглядись — видны дырки от перьев между оставшимися прядями и каплями репейного масла. Женщины, стекшие в мешки ягодиц и обвисших щек, с черными подтеками между этими мешками, женщины, зрящие из-под фиолетовых очков, женщины — медленно передвигающиеся рисовые мешки. «Мальчики, вы мешаете!» — выволочет нос из-под пуховой фиолетовой шапки.

В общем, это была совершенно не такая женщина.

— Куда тебе? В такую рань?

— В сторону Питера.

Общий astonishment.

— Ты же так сразу никого не пугай, так сразу и в Питер, что-нибудь поближе назвала бы. Садись!

Я плюхнулась на заднее сидение, подвинув какие-то вещи.

Машина дребезжала, и у стекол подпрыгивали дохлые мошки, разные насекомые, еще шевелились овода. Некоторые пытались карабкаться по пятнистому пыльному стеклу.

— Мы тебя немного подбросим, потом мы сворачиваем…

— А мы из Орши.

— Орша? Что это?

Они рассмеялись, как у них спросили какую-то элементарную вещь. Орша — это город, и для них было странно, что мне это неизвестно. Я понимаю, для них весь мир — это их город, прилежащие поселки, и где-то далеко, в тумане, губернский город с цирком и концертами.

Лобовое стекло было надтреснуто, как будто накрыто ладонью.

На задней панели — засушенная щучья голова с раскрытой пастью.

— Да ты не бойся, мы же простые ребята, не убийцы. А хочешь с нами?

— Ну, давай!

Правая передняя дверь все время не закрывалась и хлопала.

— Мы едем в охотничий домик, тут недалеко, мы там отдыхаем по выходным. Поешь, отдохнешь просто, даже выспаться сможешь. Там много комнат, никто тебя не тронет, не бойся, это я тебе говорю. Кроме меня девчонок там совсем нет и мне скучно, поехали. Ну, смотри, сейчас пять утра, мы едем в такую рань, еще сами спим, а тут — ты, знаешь, как мы удивились!

— А сегодня к обеду мы тебя вывезем обратно на эту же трассу, поедешь в свой Питер. Ну, подумай, куда тебе торопиться?

До меня наконец дошло, что мне действительно некуда торопиться, что нужно отдохнуть. Я согласилась. Света только что не завизжала от радости.

Несколько рубленых построек, высокий забор.

Дорога вела дальше в лес. Вдоль забора стояло еще несколько машин. Тут же бродил мальчик.

У ворот нас встретил сторож, он сказал, что нашел Мишкин паспорт и с нас бутылка.

Они очень обрадовались, потому что перед этим как раз обсуждали вчерашнюю пьянку.

Вышеупомянутый Мишка лежал пьяным в охотничьем домике. Его разбудили и отдали паспорт. Сказали, что надо обмыть, и представили мне. Мишка был толстый и хозяйственный, в белой майке и ситцевых трусах. Лицо его было помятым. Он долго искал свои брюки, паспорт и тапочки. Спустился по еще пахнущей сосной лестнице и встал в клетчатое пятно света.

Входная дверь отсутствовала, поэтому было очень светло.

На толстых Мишкиных ногах светились волоски.

Он жаловался, что собаки съели ночью все мясо, которое оставалось в ведре, по пьянке за ним никто не следил.

У входа валялась кабанья шкура.

Сторож был без двух пальцев и фаланги среднего — проиграл в преферанс на зоне. Он докурил, бросил окурок в снарядный стакан, наполовину врытый в землю около покрышки, об его край открыл бутылку пива. Пена обильно потекла по бутылке и по его руке.

Из одного окна был виден лес и дорога, из другого — машина, которая стояла, накренившись, пьяная, с открытыми дверями, из которых торчали какие-то одеяла, их барахло и мой рюкзак.

На осколке зеркала, забрызганном мыльной пеной, лежал болт с мизинец величиной и надорванный пакетик парацетамола.

Больше всего мне хотелось есть.

Буфет стоял здесь же, на веранде.

В плетеной корзине было много французских булок, длинных и хрустящих, рядом — разбросанные пакетики с вишневым «Инвайтом». Они разводили этот напиток литрами — в стаканах, бутылках, банках.

Как только мы приехали, меня сразу накормили.

На столике во дворе стояло оцинкованное ведро, полное куриных бедрышек. Они их поджаривали на гриле и через каждый час выставляли на стол целое блюдо, пока окончательно не напились и пока это занятие не перестало их развлекать. Все было таким свежим, чистым и пикниковым — окна, белые занавески и соль в солонках.

Я хрустела французскими булками и свежими нарезанными огурцами. Везде стояли тарелки с кольцами лука, в уксусе, приготовленные для шашлыка, лежали свежие помидоры — буквально везде: на полу, на лавках возле входа, на столе, на крыльце.

На лавке еще стояло ведро с водой, еще не нагретое утренним солнцем. Мишка, когда вышел к нам, зачерпнул ковшом из этого ведра и пил. Вода стекала по его голому брюху и блестела капельками на солнце возле пупка.

Лысоватый и разомлевший сторож получил свою награду. Он выпил одну, вторую, опять загадочно улыбаясь, ничего не сказал и увалился куда-то спать. Больше мы его не видели. Он явно торжествовал и глядел на нас хитрым взглядом тайного содержателя вселенной.

Света взялась чистить картошку. Она попросила меня помочь и даже извинилась за то, что приходится просить. У них не оказалось второго ножа, и я принесла свой из машины. Я думала, что после ночи в болоте и выглядеть должна, как болото. Но посмотрела в зеркало заднего вида, и оказалось, что выгляжу я очень даже свежо.

Я обрадовалась возможности чем-то себя занять. Мы сидели на крыльце, чистили в большую кастрюлю картошку и болтали.

Солнце, расцветая над верхушками сосен, золотило поляну, крыльцо и лес.

В соседнем домике отдыхали люди из автомобилей с минскими номерами. Старшего называли президентом. За день до нашего приезда Мишка напился, а потом подрался с одним из его телохранителей. Теперь их шофер с опаской вышел договариваться о перемирии.

Слышно было, как Мишка говорил, что всю жизнь это было их место, с самого детства, и никакими минскими здесь не пахло.

Они отошли. Вышел сам президент, тучный человек с одышкой, они мирно общались, вроде бы, о чем-то договорились. Телохранителю было велено до отъезда не высовываться.

Наши с минскими уселись поговорить о жизни возле мангала, охранники президента украдкой подбегали, подавали пишу и что-то шептали ему на ухо — он их осаживал, и охранники прятались.

Через час мы сели в машину и поехали в Орехово за водкой, они сказали, что это километрах в двадцати. Мы со Светой — на заднем сидении, мужчины — на передних.

Президент пошел играть в настольный теннис возле своего домика на побитом дождями столике.

Света уже успела выпить, и поэтому без умолку болтала.

Мы снова выехали на М20 — немного проехали по трассе и свернули в деревню.

Грунтовая дорога — двум машинам не разъехаться, дома по обе стороны, далеко друг от друга.

Едем долго.

Кончился бензин. Остановились ждать, что будет проезжать какая-то машина.

Простояли полчаса — ни одной машины.

Дорогу запрудило стадо тощих шилозадых коров.

Света начала нервничать. Мужики взяли канистру и ушли вглубь села. Света закурила и стала мне рассказывать о своих отношениях с «этим человеком».

— Знаешь, что хуже всего? Хуже всего быть командировкой. Он вот (она ткнула пальцем в сидение водителя) сейчас в командировке.

Света совсем почти расклеилась, черные волосы растрепались, тушь растеклась от слез. Докурила сигарету и стала подкрашиваться.

Она рассказала мне все, все, все, что может рассказать тридцатилетняя женщина случайной попутчице, после чего зависла где-то в своих картинках, немигающим взглядом.

— Скоро они уже вернутся? Уже две машины мимо проехали.

Она нервничала — кончились сигареты.

Скоро подошли и парни, перелили бензин — и мы тронулись. Выехали на деревенскую площадь, где сходилось у магазина три улицы. Сама деревня выглядела сверх меры затененной, и не проходило ощущение, что едешь по лесу. Откуда-то взялся туман и сырость. Магазин закрыт — выходной.

Посреди площади был длинный деревянный стол, весь заставленный кринками молока и сметаны, за ним стояли женщины всех возрастов в одинаковой одежде — серых фуфайках и белых платках, по-монашечьи, их было очень много, и стояли они у этого столика в две шеренги (впереди — девочки в длинных юбках, за ними — взрослые женщины и старухи), плотно, как на фотографии четырнадцатого года, суровые, с мертвыми осуждающими лицами, молчащие в тумане.

Света вышла к ним, что-то спросила, но ни одна ей не отвечала. За ней вышел Мишка и тоже начал говорить, упала короткая каменная фраза, и все снова стихло.

Когда мы выехали из тумана, пропел петух, и нам стало как-то не по себе. Это была низина деревни, и поэтому там еще оставался туман. Наверху было светлее. Они спрашивали у каждого встречного, где купить водки и сигарет, и ехали дальше. Наконец, увидели двух лесников, один старый, другой моего возраста.

Они послали нас к какой-то старухе, попытались объяснить дорогу к ее дому, но ничего не получалось, тогда молодой вызвался показать нам, сел в машину, и мы поехали — улицами, сонными полянами, казалось, что все на одном месте, но местность изменилась — дом стоял особо, на высоком холме.

Сад был пуст, на крыше какой-то мусор.

Лесник зашел к старухе.

Мы вышли из машины. Во дворе у старухи стояла чаша с моченой булкой для цыплят, свален был сосновый лес, и к верхнему бревну, что выступало над всеми, за ногу была привязана дохлая сорока с открытым клювом. Мишка вынес сигареты, и мы пошли курить к сараю, где под навесом, у поленницы, лежали щербатые бревна.

Присели на бревна и закурили. Рядом валялся всякий хлам — снеговая лопата, таз без дна, кинескоп, молочный бак, свернутые циновки, оконные створки и счетная машина «Феликс».

— Кто там, в сарае? — послышался голос старухи.

— Кто, кто? Бонч-Бруевич в кожаном пальто! Покурить нельзя?

Мы вернулись к дому. Окна в доме старухи были завешаны двумя полушалками — зеленым и цветастым.

Старуха вынесла водки.

— Давай, разливай.

— Да вы, поди, голодные, я вам огурчиков вынесу, а может, суп станете?

Она вынесла в миске свежих огурцов и большую чашку грибного супа с хлопьями яичного белка.

Мы выпили.

Медленно ели суп, стоя у плетня.

К нам выбежал щенок с короткой верхней губой, обнажающей десны и зубы в вечном оскале, и голой выжженной мордой под вывороченной красной слизью глаз.

Он как будто вырыт с кладбища домашних животных.

Когда его принесли и подложили на ночь в телячьи ясли, крысы обгрызли ему хвост и уши до самых хрящей. Передние лапы случайно прищемили дверью, до перелома, и пока они заживали, щенок обкусал с них всю шерсть до кожи, которая и теперь была с корочкой, красной и блестящей, как диатезный младенец. Задние он тоже ободрал — они все время застревали в щели, меж досок крыльца, он их вытаскивал и обкусывал. Глаза расцарапал кот. Старуха, пытаясь залечить раны, сделала слишком крепкий раствор марганцовки и сожгла ему подтеками всю морду. Даже кончик носа с выеденной кожей.

Щенок был веселым и жизнерадостным — бегал, махал хвостом, прыгал на людей, играл — сущий монстр. Воскресший из мертвых манекен Гюнтера фон Хагенса.

Рядом носились котята, дикие, пугливые, один из них был без глаза.

Куры, рыжие с черными пестринами, рылись в мусорной яме, тут же, недалеко от крыльца, разбрасывая в стороны блистерные упаковки от лекарств. Иногда они поднимали головы и косились на нас, затягивая глаза кожистой пленкой.

За суп старуха вычла отдельно.

Пакеты с «зубровкой» и самогоном сложили в багажник.

Собрались ехать.

Старуха выгоняла кур из-под нашего автомобиля.

Приехали назад.

Мишка стал готовить шашлык.

Я нехотя наблюдала за его движениями.

От котла, где лежало нарезанное мясо, шел прозрачный запах. Мясо было посыпано мелко нарезанной зеленью и луком. Мишка, будто матушка к младенцу, часто подбегал к нему и кропил водкой. На шампур он насаживал мясо вперемежку с ломтями сырого сала и посыпал красным перцем.

Пальцы его лоснились от жира, и вид он имел препротивный.

Кулаком выдавил сок граната.

Мы сидели на поляне. Стояла в ряд водка, стаканы и ведра с водой.

Стаканов было много, в один мне наливали, а пила я из другого обычную воду, водку же незаметно опрокидывала в траву.

Через пару часов все едва ходили. В траве лежало готовое жареное мясо, и тут же сидели и ждали собаки. Люди уже не обращали внимания ни на мясо, ни на собак. Мужики тихо гудели:

— Когда Блохин женился.

— Погоди, когда это было? В семьдесят пятом или в семьдесят шестом?

— Не помню. Но точно помню, что я в тот год пришел из армии.

Я разомлела под негромкий мужской треп.

Вдруг послышался женский визг. У Светы началась истерика. Она всех убеждала, что ей нужно звонить домой, что ее сын ждет, что ему холодно.

— Я позвоню Сереже! — схватила меня за руку. — Он маленький, маленький, он один дома. Скажи ему, чтобы отвез меня позвонить.

— Ты же ему и поесть оставила, и все?

— Отдыхай! Не видишь, я пьяный, какой, нахуй, ехать?

— Да, он у меня такой молодец, он сам себе и приготовит, и… — она увлеклась рассказам о том, какой замечательный у нее сын, и ей вроде стало лучше. Она уткнулась в мое плечо и на минуту затихла.

Через минуту все началось снова.

— Он там один, мне нужно ему позвонить.

— Так почему ты его с собой не взяла? Я же просил взять его с собой, — ее кавалер начал злиться.

— Я не стала его будить так рано, попробовала, а он глаза приоткрыл — ничего не понимает — и дальше спать, ну, я ему записку написала, а теперь мне надо ему позвонить…

Света вскочила:

— Отвези меня! Я говорю, отвези!

— Иди проспись.

Она подступила к нему вплотную:

— Денег у тебя теперь, как у дурака махорки, вот ты и кобенишься! А я знаю, откуда эти деньги.

Он ударил ее по лицу.

Она упала, хотела вскочить, но не смогла и заплакала:

— Ублюдок! Ублюдок! Ублюдок! Тварь!

— Не все вальты в колоде.

— Твоей дуре тормоза нужно продуть, суке! Пиздит много.

Мне поручили о ней позаботиться. Она сидела на траве и молчала. В глазах плыла пустота.

— Хочешь, покажу тебе наше озеро?

Мы медленно пошли к лодочной пристани.

Берег низкий, под кустарником, прогнивший пирс и старая лодка.

Чуть поодаль, за густым ракитником, можно было разглядеть небольшую баржу с деревянным, неопрятно выкрашенным красным домиком. Оттуда слышен был лай собаки.

По травянистому скосу мы спустились к лодке, стараясь не поскользнуться. Пьяная попутчица моя крепко держала меня за локоть и закричала, когда лодка накренилась вдруг от наших неровных движений.

Она поместилась, наконец, подле меня на узкой влажной скамье, и взгляд ее снова мертвенно застыл, остановившись где-то на горизонте. Золотистые отсветы играли на ее руках, покрытых светлым пушком. И вся она казалась зачарованной ослепшей самкой лесного зверя.

Вода была на удивление прозрачной, и сквозь нее четко просматривались огромные разросшиеся корни старого прибрежного ильма, под которым привязана была наша лодка. Корни были сплошь усыпаны крупными светящимися шарами улитковых раковин. Я потянулась, чтобы сорвать одну из них, но движение мое спугнуло пригревшуюся на склоненном к воде стволе нашего ильма гладкую прудовую лягушку со светло-зеленой полосой вдоль хребта. Лягушка с громким всплеском соскочила в воду, а я механически отдернула руку и снова покачнула лодку. Движение это вывело из оцепенения мою спутницу, и началась долгая ретроспектива испарявшихся видений ее юности, перерываемая лишь редкими всхлипываниями рассказчицы.

В озеро, разбрызгивая воду, залез Мишка. В одной руке у него был шашлык на шампуре, в другой — бутылка пива. Он остановился по пояс в воде, пузатый, увешанный водорослями. А за ним блестели натянутые над водной гладью капроновые лески.

Потом он подошел к нам и рассказал, что в детстве они нашли здесь труп женщины, похожий на сдувшуюся резиновую лодку. Они еще пацанами были. И катамаран у них имелся. Плыли по озеру. Лежала зеленая резиновая лодка у тростниковых зарослей. Он видел, что лодка, но как-то жарко было и скучно, и он сказал, что никакая это вовсе не лодка, а женщина, вон, мол, как ее раздуло, а та желтая перетяжка — это лямка от купальника. Поспорили на коньяк. Подплыли. Действительно, женщина. Раздуло ее, давно, видно, утонула.

— Прибили мы ее к берегу, я сторожу, а приятель звонить пошел…

Гораздо приятнее общаться с мужчинами, чем с подпитыми дамами.

Мишка рассказал, что сейчас нерестятся вьюн и верховодка.

Потом мы отволокли Светку в одну из спален, на второй этаж, а мне они определили спальню на первом.

Я закрыла дверь.

Спальня была прозрачная, просторная. Через окно пылило солнце и растекалось по смоле сосновых стен. Две кровати, застеленные тяжелыми пурпурными покрывалами, крахмальное постельное белье, как в гостинице. Темно-синие обои с букетиками. Впрочем, точные описания букетиков на обоях — забава, достойная Мопассана, и я не стану с ним в этом соперничать. На стене висела картина, изображавшая глухариный ток, и пыльный медальон из кабаньих клыков.

Я наконец осталась одна в комнате. Разделась и уснула.

Проснулась, когда уже вечерело, тихо оделась и вышла из комнаты.

Посидела на крыльце.

Скоро все тоже проснулись. Света вышла счастливая, с ним.

Мы умылись из ведра, оставили парней пошли варить кофе. Оказалось, что спали мы четыре часа.

— Мы с ним лежали, обнявшись, а знаешь, что женщине надо? Только бы лежать, обняв его, и больше ничего, ничего, понимаешь?

Ничего я такого не понимала. Понимала, скорее, мужчин, когда они устают от женской болтовни.

Мы сидели на поляне у мангала, завернувшись в ватники. Мишка шевелил угли. В его волосах блестела зола. Раздувал огонь.

Вечерело. Стрекотал сверчок, чавкали под ногами гнилые яблоки.

Уезжая, они сгребали все в ведра — жареные куриные бедрышки, куски мяса и копченых колбас, хлеб, суставы с глянцевым хрящом, овощи, хлеб, огузки, кострецы, водочные бутылки, французские булки.

Кругом были разбросаны шампуры с черными прикипевшими кусками мяса.

Мы выехали на М20.

Я спросила, в какую сторону Витебск. Они еще раз над этим посмеялись и показали направление. Света меня поцеловала и оставила свой телефон в Орше. Наказала быть осторожнее.

И они поехали к себе в Оршу, город с рекою Оршицей, притоками Выдрицей и Почалицей, с поселениями бронзового века и остатками средневековых построек.

Еще утром я и не догадывалась о существовании этого города.

XXI

Абсолютная реальность не обязательно ужасна и пахнет парным мясом — она может быть воздушна и очаровательна, как адажио балерины, но — единственная деталь — слышен грохот ног о подмостки и видны капельки пота на лбу танцовщицы (только тем, впрочем, кто сидит в первом ряду партера).

Как пиаффе выезженной лошади под черно-белой всадницей…

Четко и элегантно.

В детстве эта реальность кажется такой досягаемой, сейчас к ней невозможно продраться.

Гуляем с Настей по территории. Ее теперь отпускают со мной на прогулки.

Омела на деревьях похожа на сорочьи гнезда.

В Хабаровске омелы на деревьях не было. В Чирчике тоже. Были только сорочьи гнезда, возле которых всегда кипела жизнь. Поэтому, увидев на деревьях, здесь, в Киеве, огромное количество «сорочьих гнезд», я сначала радовалась, а потом чувствовала — что-то не то. Это были мертвые «гнезда», черные спутанные космы, в которых не было жизни. Как покинутые города, как бесконечный птичий Чернобыль. Вдоль дорог всегда тянутся эти страшные мертвые города.

Рядом крутится мальчик Рома из мужского отделения, чуть младше меня. Говорит, учился в семинарии. Подсел на винт. Уверяет, что знаком со многими священниками в Лавре. Иногда просит у них денег. А здесь он недавно. Вчера зашел в Кирилловскую церковь, рассказал незнакомому батюшке, что он из Черновцов и что хочет покончить с воровской жизнью — типа, нужны деньги на билет.

— И что ты думаешь? Дал денег. Смотри.

Вертит в руках бумажку. Протягивает Насте. Настя подносит ее к самым глазам.

Оказалось, что она плохо видит.

Теперь я нахожу какое-то объяснение ее странностям.

Близорукие имеют свойство перевоплощаться. Иногда, чтобы толком разглядеть какой-нибудь предмет, такому человеку необходимо совершенно перевоплотиться в него. Наверное, невозможно стать хорошим энтомологом, не научившись перевоплощаться в своих одонат или лепидоптер. Чтобы перевоплотиться — нужно стать близоруким.

Ясно, почему все великие энтомологи подслеповаты.

XXII

Справа была стоянка.

Я даже не успела оглядеться и застегнуть рюкзак, как господин плотного телосложения хлопнул дверцей «Чайки», в моторе которой он возился:

— Вас подвезти?

— Да, если можно…

— В Витебск?

Я кивнула. На капоте его машины отражались облака.

— Отдыхали?

— В охотничьем домике.

Серые сиденья, запах одеколона, уютно, как в маленькой квартирке, пиджак раскачивается на крючке, над задним сиденьем.

Он спрашивал, сколько стоит такой домик на выходные, удобно ли там, каковы детали обстановки. Я что-то отвечала.

Разговор завершился, и он включил какой-то джаз.

Над дорогой смыкался сосновый свод. Было свежо и прохладно.

Он мало со мной общался. Слушал музыку. Держался несколько отстраненно.

Пиво. Раки. 76. 93. ДТ. Снова все эти закусочные, бензозаправки, покрытые тентами торговцы, взращенные в кругу старых шин бархатцы, песок в пожарных ящиках, осунувшиеся заправщики. Езда в этом автомобиле нагоняла на меня тоску.

Тут «Чайка» свернула в лес. Я оцепенела.

Водитель повернулся ко мне, улыбнулся:

— Что, испугалась? Извини, задумался. Эта дорога короче.

Мы поехали по грунтовке через лес.

Показался город, причем, мы как-то сразу оказались в центре.

— Вам в центре удобно будет?

Выключил музыку. Попрощался.

И вот он, Витебск, город Марка Шагала.

Еще довольно светло. Крестом расходятся проспекты, и куда-то в город, в пасть его, уходит трамвайная линия. Площадь со скульптурной группой, ниспадающие фонтаны. Как-то неуютно. Даже присесть и отдохнуть там было противно и холодно. Я пошла по широкому проспекту направо. Вечерние барышни медленно прогуливались по тротуарам, людей было очень мало, никаких туристов.

Свернула на какие-то тихие улочки. Ателье, магазины, двухметровые засовы, спящие витрины и очень красивые женщины. На другой стороне улицы я увидела длинноволосого молодого человека. Перешла на ту сторону:

— Привет! Ты не знаешь, как выбраться из города в сторону Питера, на М20?

Он вздохнул, как будто его оторвали от важного дела, движением головы указал следовать за ним.

Подошел к телефонному автомату и стал звонить какому-то приятелю, долго разговаривал, закончив, подошел ко мне, махнул рукой в сторону, куда уходила трамвайная линия, повернулся и пошел в обратном направлении.

Я двинулась вдоль трамвайной линии. Снова прошла через площадь.

Вечерний туман опустился на город, и сквозь этот туман, откуда-то сзади, я отчетливо услышала цокот конских копыт. Лошади словно нагоняли меня. Я обернулась. Верхом на двух рыжих мелкой рысью ехали девушка и мальчик. По-видимому, они возвращались с центральной площади. В руках девушка держала сигарету. После, когда мальчик поравнялся с ней, она передала сигарету ему, и они тряско протрусили мимо меня, дальше, к окраине. Я провожала их взглядом до тех пор, пока могла видеть — мимо оград, из которых выбивались акации, мимо роскошного дома с плавно срезанным углом (такие строили в прошлом веке, чтобы расширить перекрестки), мимо подъезда, мимо гастронома с красным фургоном кока-колы у подъезда, мимо голубей, унизавших карнизы и балконы — сладкий провинциальный сон, мертвые вечерние улицы и силуэты удаляющихся всадников.

Невозможно было не поддаться обаянию местечка. Череда перемежающихся домов и сараев, водонапорные колонки, шлепающие через дорогу утки и заросшие бурьяном колодцы, веревочные качели на нижних ветвях тополей. Казалось, сейчас пройдет баба с подойником, и тени летающих евреев мелькнут над голубиными крышами домов. Глубокий, с придыханием, шепот подворотен — где быть этому настоящему, как не здесь? Неудивительно, что Витебск явился Марку Шагалу в предсмертный час, и настала суббота, бесконечная суббота, из которой не хочется уходить, где каждый щелчок минутной стрелки отстреливает вечность.

Я вышла к остановке трамвая. Трамвая не было очень долго, и собрались люди, с какими-то мешками, мамки с детьми, один держал длинную сосательную конфету, на него из-за юбки косился другой, с блеклыми веками. Сонные, плохо одетые подростки с язвами на костяшках пальцев.

Трамвай был каким-то прозрачным, ехал по вершинам холмов, и видно было небо. Я вышла через несколько остановок и попала в часть города, окружающую вокзал. Каменные заборы каких-то заводов, трубы, глухие улицы. Я пошла по туннельной улице налево, и вдруг открылся вид с холма. Мост. Где-то западнее пролегала железная дорога, но мне хотелось держаться подальше от железных дорог и вокзалов — это все грязь, смерть, нищие, улогие, с язвами, поднимают окурки с плиток, спят на картоне прямо на полу, при выходе на перрон. Длинные тени, увитые плющом красные каменные ограды, мост, под ним — кусты, заросли, частные дома, внизу у моста стоят два гражданина и мирно о чем-то беседуют, один угощает другого сигаретами. Они меня не замечают. Я тяжело спускаюсь с моста.

У заводского забора — остановка пригородного автобуса.

Ботинки натерли ноги. Я достала кружку, пакет вишневого «Инвайта» и развела порошок. Гуляли гуси вдоль заводского забора, мальчик стегал кнутом сестренку на пыльной улице. Свернул грузовик, полный синих газовых баллонов.

Я пошла дальше через пустыри, стало заметно темнее. На фоне темного неба вырисовался костел, мрачный, как средневековый замок. На табличке было написано, что это костел святой Барбары, и указано время свершения таинств. Костел казался заброшенным и безжизненным.

Меня крайне удивило, что ворота в такой поздний час были не заперты, и я смело направилась к костелу, надеясь найти себе место для ночлега на одной из скамеек. Вдоль всей стены, окружавшей костел, тянулся красивейший цветник, до самого домика священника. Я с восхищением рассматривала огромные розы самых разнообразных окрасок: от карминно-красной до нежно-бордовой и золотой. Цветки уже закрывались к ночи, но дурманящий запах, казалось, достигал самых шпилей костела, растворяясь в вечернем воздухе. Оставаться на ночь там все-таки не хотелось.

Потом был обелиск над братской могилой. Улица называлась Ленинградской.

Дом с пустыми глазницами оконных проемов — сквозь них видны ребра балок, через балки перекручен несколько раз длинный провод, на котором качается разбитая лампа, косоугольно опавшие оконные рамы. Ложбина, городские пустыри, двухэтажный заколоченный дом на краю пустыря.

Мне вдруг стало очень страшно.

На следующей остановке я решила сесть в автобус.

Подъехал ПАЗ, такой древний, с овальным задним окном. На заднем сидении — человек с обмотанной бинтами рукой. Высокая властная татарка с щучьей челюстью. Развязные парни пытались приставать к девицам, те были жестоко пьяны, понимали это и жались в угол, кутаясь друг в друга. Между тем инстинкт подсказывал им необходимость общения с этими парнями, губы их были выкрашены неровно, кофты скатались шариками после многих стирок, глаза дикие и запуганные, но они первыми были готовы напасть.

Люди постепенно покидали автобус, я уже понимала, что приближается конечная станция. Девицы косились на меня и о чем-то перешептывались. Местность была глухая. Дорога шла круто вверх, автобус остановился — это оказалась конечная станция.

Стоять там не хотелось. Идти тоже было тяжело. Вскоре меня подобрал грузовик. Они везли доски на какую-то стройку, сказали, что подбросят километров на пятнадцать.

Когда доехали до стройки, попросили подождать, потом еще должны были немного проехать.

Строители сваливали доски во дворе котельной, возле клумбы с цветками календулы. Я выпрыгнула из грузовика и ждала их, сидя на теплой трубе, обмотанной рубероидом. «Люди делятся на две категории» — вспомнилось мне.

Меня разморило, но я еще была в состоянии оглядеть окрестности. На двери котельной значилось, что именно за этой дверью начинается нирвана. А может быть, эта надпись говорила о том, что находится вокруг. Во всяком случае, прочитав эту надпись, я потеряла всякие сомнения касательно того, где я нахожусь.

Итак, что же представляет собой нирвана? Кроме старой котельной, которую сейчас подновляли, в нирване есть еще одна котельная — недостроенная — в которой гуляет ветер, шевеля полынь и скипетры коровяка, из которого медленно выходят подростки с красными глазами, сквозь верхние этажи которой проплывают облака… короче, котельная, на которую в нирване не хватило денег. В нирване также имеется больница, немецкий фургон с печеньем, минеральной водой и гигиеническими тампонами, маленькая синяя церквушка, при которой раньше помещался женский монастырь, из которого (как мне рассказал водитель) был даже прорыт подземный ход в монастырь мужской, а по ту сторону дороги — сгоревшая ветлечебница и придорожное кафе.

В котловане с грязной жижей плавали дохлые крысы.

— Поехали!

Меня высадили из грузовика, когда уже почти стемнело.

Это была окраина какого-то поселка. Скучная череда оптовых складов и заброшенных красных фабрик из закопченного кирпича. Винный магазинчик под красной черепичной крышей, мощеные крупным булыжником откаты и залитое солнцем футбольное поле, на котором мальчики играли в футбол. Женщина отвязывала коз, гремевших короткими цепями. Лохматые клочковатые козьи бока вздрагивали, когда мимо пробегали игроки, козы дико вопили и стонали, оглядываясь в сторону обрубленных липовых стволов, за которыми виднелись двухэтажные желтые домики, а дальше — озера и лесистые холмы.

Я услышала издалека, как репродуктор атаковал в ночи. Небо как-то необычно освещалось. Я поняла, что здесь намечалась дискотека.

Ночь свального греха организовывалась на огромной площадке между трассой и озером, откуда-то ближе к озеру орали мегафоны, разглашая программу на ночь, а ближе к дороге горел кострище, величиной, чтобы не соврать, с четырехэтажный дом. Единственное, что было очень кстати: меня не замечали, было много мотоциклов, подростков, ночь пластиной срезала техно-музыка.

Чуть поодаль, возле двух искореженных столбов с металлическими флажками наверху, обозначавших вход в парк, гарцевали мотоциклисты, поднимая колесами каскады грязи. Пересекающиеся конусы света попеременно выхватывали фрагменты рельефов двух огромных ваз-кратеров, утопленных в пышно разросшемся ослиннике. Казалось, что рельефы изображают подвиги Геракла или сцены Троянской войны, но, приглядевшись, я увидела мускулистые фигуры свинарок и птичниц. Хряк размером с Троянского коня похабно щерился и ронял слюну. На втором кратере изображен был тракторист, такой же мускулистый, как свинарки и птичницы, но с суровым лицом.

На площадке, отгороженной веревками, кружились пиротехники. Там, вдалеке, темнел силуэт памятника, который трудно было не угадать — копия солдата из Трептов-парка, уменьшенная и несколько упрощенная, словно обрубленная топором. Девчонки визжали, разбегаясь от мотоциклистов. Их визг перекрывала музыка из динамиков и голос деревенского ди-джея.

Там было и огромное чучело, которое собирались спалить, и только я прошла метров сто дальше костра, только все осталось позади, меня нагнал белый автомобиль, распахнув комфорт и запах своего нутра. Запах был похож на тот, который идет из очень горячего фена, когда им пытаешься сушить туфли, за секунду до того, как он перегорит.

Мягкий, в блестящей черной рубашке, молодой человек нагнулся через пассажирское кресло:

— Тебя подвезти? Далеко собралась?

— В сторону Петербурга.

На его лице выразилось изумление. Он сделал тише музыку.

— Слушай, я разворачиваюсь, в Витебск, поехали со мной.

— Я только что оттуда. Мне там нечего делать.

Он еще пытался меня уговорить, потом злобно бросил «Как хочешь», развернулся и уехал.

Я пошла дальше, скоро огонь и музыка остались позади, я шла и о чем-то мечтала.

Линия озер освещена была горящими вокруг кострами, и когда я уже ушла далеко, озера стали приближаться к трассе. Так близко, что слышалось шуршание камыша. Пространство между темнотой неба и темнотой земли источало серебристое мертвенное свечение. Небо озарялось кострами, и видно эти костры было далеко на запад, вдоль всей извилистой береговой линии, пока они не становились маленькими точками.

Вблизи перекликались люди.

У самой кромки воды бродили две босые девушки с длинными распущенными волосами, убранными цветками белых кувшинок, стебли которых, разделенные на светлые и темные фрагменты, опоясывали их и обвивали их шеи наподобие бус. Их толстяк-отец сидел в стороне у костра (они жгли автомобильную шину), нарезал селедку и пил пиво. Только подойдя ближе, я заметила, что у него нет одной ноги, а в стороне лежат костыли.

Они собирались ужинать здесь и приглашали меня, я отказалась. Просто присела с ними отдохнуть.

Толстяк все время шевелил пальцами своей единственной ноги, обутой в шлепанец, очень затекшей и красной.

В камышах летали черные бархатные бабочки, только когда они замирали в воздухе, можно было понять, что это не бабочки, а такие удивительные стрекозы.

Полоса противоположного берега виднелась вполне отчетливо — горящие там и сям костры отражались в темной воде, и серебро облаков еще проскальзывало в мрачнеющем небе. На фоне этих серебряных проблесков чернели силуэты далеко отстоящих друг от друга раскидистых могучих деревьев, заговорщически молчаливых и зловещих. В этом празднике русалок и мавок они были главными чародеями.

Дым повалил в мою сторону.

Колышущееся сочное многотравье отражалось в просветах болотной воды, распаренный и душный предвечерний стрекот наполнял спокойствием сердце. Мы разговорились. Я сказала, что мы туристы, нас группа в пятнадцать человек, но все мы идем отдельно, чтобы каждый находился в своем ритме, а встречаемся только в определенных пунктах. Они смотрели на меня уважительно, спрашивали, сколько километров в день проходим, как ночуем, как питаемся. Сообщили, что озеро глубокое, шесть метров, богато рыбой и славно тем, что здесь гнездится большой крохаль.

Потом они продолжили свою беседу.

Я пошла дальше. Наконец, полоса озер кончилась и пошли луга и, наконец, редкая лесополоса, за которой можно было спрятаться. Я спустилась по насыпи и зашла за деревья.

Ночь была теплая. Движения на дороге видно не было, небо просветлело, и подул легкий ветерок.

Моя постель в ту ночь казалась мне средоточием вселенной. Мне в первый раз было комфортно и сухо, как в памперсах, я даже постелила себе приличную постель. Сняла носки, пошевелила пальцами. Вынула из рюкзака мишку и улеглась, прижав его к щеке.

Гаснущий вечер над полями. Лунная равнина растекалась, как море, в бесконечность. На западном горизонте еще розовела молочная полоса, а на востоке лунный свет уже серебрил облака. Беззвучно вспархивали в сумерках ночные моли над тремя высокими пустырниками, покачивающимися от ветра и напоминавшими прибрежные пальмы.

Let’s swim to the moon! Let’s climb through the tide!

Сон был таким мягким, детским, я почувствовала себя снова дома. Под утро мне снились звуки скрипки и олениха с олененком, выходящие из леса, незаметно этот свежий утренний сон незаметно перешел в день.

Когда я проснулась, было уже позднее утро: роса уже сошла, солнце стояло высоко, над травой порхали бабочки. Как раз рядом со мной пролегла вытоптанная ямчатая дорога, луг был пестрым и сочным, с нежнейшей молочайной порослью среди жесткой темно-зеленой травы. Невдалеке виднелось цветущее льняное поле.

Я еще долго валялась в постели, наконец, не вставая, приготовила себе утренний напиток.

XXIII

Настя меня, кажется, разлюбила. Сегодня, когда мы подметали двор, она даже не подошла.

Стою у окна и пытаюсь понять, что случилось.

Вызывают в комнату для свиданий.

Зейберман снова не одна. Рядом с ней громоздится старый седобородый хоббит, огромный, нелепый, с рюкзаком, фотоаппаратом на груди и металлической тарелкой подмышкой.

— Режиссер, — шепчет мне на ухо Лерка. — Театральный. Мой дальний родственник. Он в Киеве проездом. Два месяца репетировал в Одессе новую пьесу, теперь уезжает обратно в Израиль.

— А ты его предупредила, чтобы маме твоей ничего не говорил?

— Конечно, все в порядке. Он тут поснимать хочет, на территории больницы, в смысле. В общем, мы тебя ждем на улице, а ты одевайся и выходи. Тарелку от мангала взял — костер разожжем где-нибудь подальше в парке.

В моей палате ждет Настя. Сюрприз!

— Привет!

Я киваю головой и лезу в шкаф за курткой:

— Пойдешь с нами? У нас что-то вроде пикника.

— Знаешь, мне очень грустно сегодня. Не хочу ни с кем говорить.

— Никто и не заставляет.

Загадочно улыбается и уходит, так ни слова и не сказав.

Догоняет меня, когда я уже на выходе. Санитарка отмечает нас в журнале.

Я знакомлю всех с Настей — и мы отправляемся. Впереди, как будто он все здесь уже разведал, вышагивает наш хоббит. Мы ныряем в заросли топинамбура и спускаемся по склону, огибая Кирилловскую церковь. Поднимаемся на другой холм и, наконец, находим отличное местечко.

Хоббит достает из рюкзака целлофан, термос с чаем, подстилки, плед, коробку с пирожными, вино, бутерброды, банку помидорчиков-черри. Лера помогает ему расстелить целлофан.

— Вчера хотели устроить пикник на Гончарке, в честь моего приезда, так через полчаса к нам подъехала конная милиция. «Вон из того дома, — говорят, — на вас настучали, сворачивайте костер». И показывает точнехонько на тот дом, где я родился и прожил большую часть жизни. Ну, не может быть! Специально теперь эту тарелку взял. На тарелке — и безопасно, и проблем не будет.

Все вместе собираем сухие ветки и бросаем в тарелку. Хоббит разжигает костер.

Настя сидит на раскладном стуле с прямой спиной, будто аршин проглотила, и разглядывает холмы.

Дым несет мне в лицо. Я передвигаюсь ближе к Лерке.

Откупориваем бутылку вина.

Хоббит стоит над нами со своим бокалом в руке — не любит сидеть — рассказывает истории, поправляя кудри:

— Яковченко вообще не просыхал. Однажды, помню, идет такой Яковченко… Представляете себе Яковченко?

— Нет.

— Вы вообще старые фильмы смотрите хоть иногда?

— Угу, — я вытаскиваю из стеклянной банки помидорки-черри, одну за другой.

— «Вечера на хуторе близ Диканьки» видели?

Киваю головой. Настя улыбается, и на ее щечках вычерчиваются интегралы.

Кошусь на куриный салат с помидорами в пластиковой коробке. Лерка сегодня расстаралась.

— Помните, тот, которому галушки в рот летели? Так это и есть Яковченко.

— Да помню, конечно.

— Так вот, друг мой должен был играть Гамлета в выпускном спектакле. Стоит он в коридоре, готовится. Видит, идет мэтр. Он опускается на одно колено, протягивает в ладонях шпагу: «Благословите!» говорит. Ну, тот помялся: «Благословляю. Учись… — почмокал губами — Играй… И главное — не будь блядью!»

Как гаркнет. Завращал глазами. Я смеюсь. Настя, кажется, пугается. Снова проглатывает аршин и сидит неподвижно, вперившись вдаль.

Лерка знала, как поднять мне настроение. Вино стремительно кончается. Я налегаю на бутерброды.

Хоббит разливает чай в маленькие стаканчики.

— А сейчас постановки бывают редко. Вожу экскурсии по Иерусалиму — Виа Долороза, могила Рахель, пророки, сами знаете… Фотографирую. Вот, камеру хорошую приобрел, цифровую.

— Передавайте там всем привет.

— Кому?

— Ну, Рахели, пророкам и… всем остальным.

— На самом деле, поклоняться могилам — это грех… В этом плане арабы гораздо ближе к богу, чем мы, надо признать…

— Поклоняться нельзя, но привет-то передать можно?

— Привет передам, конечно, из такого приличного места, как не передать привет? Вы знаете, что эта больница является самой большой психиатрической лечебницей в Европе? Не знаете? Давно хотел здесь пофотографировать.

— Так, давайте уже собираться, — Лерка снова куда-то спешит. — А то, как хватятся наших девчонок, потом выпускать перестанут.

Гасим костер, собираемся. Лерка сворачивает целлофан. Настя до последнего сидит на стуле. Не допила свой чай. Я вытягиваю из ее пальцев стаканчик.

Снова выбираемся к корпусам. Бродим по аллеям. Хоббит фотографирует церковь, угловую башню, отделение для эпилептиков.

— Когда неправильно выставлен баланс белого, жуткие вещи могут твориться. Баланс белого, в сущности, это соответствие тех цветов, которые ты видишь, тому, что у тебя получается на снимке. Вот иди сюда, посмотри.

Подхожу. Он показывает мне на экране Леркин портрет на фоне церкви.

— Так вот, если баланс выставлен неверно, на твоем снимке люди превратятся в мертвецов — желтые лица, синие лица — много мертвецов. Ты сам должен установить, что для тебя эталон белого, и тогда все будет вращаться вокруг этого эталона.

Мы подходим к розовато-серому корпусу за колючей проволокой. На башне охранника уже включен прожектор, хотя до вечера еще далеко.

— Когда ты решаешь, что для тебя эталон, картина жизни меняется. Вроде бы столько белого вокруг… Но если я возьму за эталон белого вон те облака, от этого прожектора будет исходить теплый желтоватый цвет, картинка станет такой уютной, таинственной. А если я выставлю белый по стене вот этой наблюдательной вышки, то свет останется холодным, а небо станет мертвенно-синим, гнетущим.

Он показывает обе картинки на экранчике. Насте становится интересно, и она заглядывает хоббиту через плечо.

— С моралью, мне кажется, то же самое, — резким движением руки он откидывает назад волосы. — Если уж тебя не устраивает автоматическая балансировка, приходит такой момент, когда баланс белого приходится устанавливать самому.

Его пауза становится многозначительной. Я с упреком смотрю на Лерку. Она яростно мотает головой.

— И тогда только от тебя зависит, появятся ли мертвецы… Много мертвецов. — Неожиданная реплика Насти заставляет меня вздрогнуть.

Мы скомкано прощаемся. Идем на ужин.

XXIV

И снова окраины городов и поселков. Пустыри, заросшие травой бедламы, инвалидные дома и площадки для собак. Помывочные для машин, и снова пустыри, отгороженные заборами, бетонными кубами, проволокой, пустыри, уводящие за горизонт, окованные вагончиками, пустыри, превращающиеся в загородные равнины.

Где-то недалеко от тех озер подобрал меня красный автомобильчик с мурманскими номерами. Единственное, чем водитель занимался в дороге — он отличал мурманские номера от других и приветственно сигналил землякам. А с одним даже ехал на обгон — они периодически обходили друг друга и долго гудели.

Водитель спросил, куда мне, я ответила, что в Питер.

Он нисколько не удивился, хотя до Питера оставалось еще далеко. У меня на карте была отмечена дорога через Псков, Подбровье, Цапельку, Заплюсье, а он свернул уже после Опочки. Собирался ехать через Новгород, чтобы потом высадить меня в Чудово, на трассе из Москвы, а там уже рядом, час езды.

К северу, к северу, до пределов высокоствольного леса. Это очень светлая часть путешествия. У него был дорожный атлас и еще одна огромная карта, на одной стороне которой вся Европа, на другой — Россия. Я в этих картах просто закопалась, когда он определил мне роль штурмана.

По национальности он был туркмен, но очень долго прожил в Мурманске. Рассказывал о тяжелой жизни рыбаков северных морей. Внешность у него была не очень рыбацкая — он походил на одного нашего гистолога, у которого изо рта вечно пахнет гнилой рыбой. И когда он смотрит, то прямо в глаза, и наклоняется низко, и взгляд у него получается из-под бровей, но так как волосы выстрижены неровно, картинка выходит комичная.

Его сына я не запомнила, как звали, но этот луноликий мальчик был удивительно похож на Богдана, и я все пыталась смотреть на него через зеркало — он спал на заднем сидении. Одет мальчик был в синюю рубашку с желтыми ластовицами. Модный фасон времен моего детства. Там был такой бардак: одеяла, сумки с едой, подушки, рассыпанные картофельные чипсы и книжка Остера с отвратительными иллюстрациями, закладкой к которой служила крымская фотография, где они уже успели загореть. Мальчик был такой коричневенький. Отец сидит в плавках и очках на набережной Ялты, а мальчик стоит рядом и держит в руках обезьянку. Когда папа попросил его познакомиться с тетей, он даже не уделил тете достаточно внимания. Назвал свое имя и отвернулся.

Туркмен нисколько не удивился тому, что я еду так далеко.

— Все молодые верблюдицы такие, норовят уйти из стада, бродят по пустыне от стада к стаду, ищут, — он протиснул два пальца между красной шеей и сальным, несвежим воротником клетчатой рубахи, несколько раз провел от кадыка к хребту и обратно. — Беспокоиться за них не надо. Молодая верблюдица останется там, где родит первого верблюжонка.

Скоро мы подъехали к границе, где было настоящее столпотворение — траки, легковые, гул, крики. У обочины, возле шашлычной, на скамейке сидели две девицы, представительницы поколения, чей подростковый возраст пришелся где-то на начало восьмидесятых, лет на семь постарше меня. Они были такие потасканные, но обаятельные и счастливые, в нелепой одежде и какой-то антикварной обуви, оставшейся, похоже, именно с тех подростковых времен: на одной были синие сандалии с ремешками, обмотанными пластырем, на другой — тупоносые школьные туфли.

Они остановили нас. Одна подскочила, бедра обвязаны красной кофтой, что-то стала ему говорить. Он был им очень рад, так как понимал, что с ними его ждала бы веселенькая ночь. Они с ним поговорили, он кивнул головой на меня, девицы улыбнулись и пожелали мне успеха в дальнейшем путешествии. Потом долго махали нам с обочины.

Седан туркмена вторгся в северные просторы России. В дороге я то дремала, то, вновь разбуженная солнцем, смотрела в зеркало на мальчика. Говорила, что люблю ахалтекинских лошадей. Он мне рассказывал, что сейчас там много одичавших ахалтекинских табунов, и что его брат как раз занимается тем, что отлавливает молодь и продает буквально ни за что.

В детстве он зимой, по снегу, тоже сбежал в соседнее село к деду.

Всю дорогу, кроме того, чтобы следить за мурманскими номерами, он подъезжал к каждому базару, приценялся и накупал охапками всякую всячину: столовую зелень, морковь — объясняя это тем, что в Мурманске все раз в пять или в семь дороже, и что надо привезти подарок жене.

Карьерные поля, неопрятные осинники, суходольные луга.

Дождь.

Въехали в новгородскую землю, все стало холодным, суровым. Нас окружили хоромные леса. Запахло травой и речной водицей. Мимо нас проплывали огромные срубы-терема — я никогда не видела таких жилищ. Стелились низкие облака, и мне вдруг казалось, что я в XI веке…

Мы заехали в Новгород и сразу попали в старый город со стороны вокзала. Сразу вспомнились кадры, снятые оператором Тиссэ. Музыка Прокофьева, эпичность, бутафорские шлемы тевтонских рыцарей. Я через окно разглядывала новгородцев.

Туркмен надолго вышел и не появлялся, а я наблюдала, как юноша выпускного возраста, такой отглаженный, пушистый, вежливо препирается со своей мамашей.

Мы сидели вдвоем с мальчиком, и наконец он начал меня изучать своими миндальными глазами. Я делала вид, что не замечаю. Туркмен вернулся и позвал нас с собой в ресторан.

В первом, кирпичном, этаже помещался непрерывный ряд зеркальных окон, открывавшихся по нижней оси. В закрытых окнах можно было видеть только отражение своих ног. Окно открылось внутрь, и моя фигура, отраженная в нем, вытянулась в полный рост.

Мы поднялись на второй этаж.

Тепло и тесно. Зеленые кресла с подковообразно выгнутыми спинками. На каждом столике лампы с синими абажурами на пузатых фаянсовых ножках. Покрытые лаком потолочные балки и душистые клетчатые шторы создавали некий крестьянский уют.

В ресторане стоял терпкий запах. Здесь находилось несколько насупленных мужчин, которые как по команде повернули ко мне головы, и несколько женщин.

Сели за столик. На синей клетчатой скатерти в простом стакане стоял сухой вереск.

Туркмен вышел. В глубине зала, у небольшой эстрады, сидели цыгане. Они пили чай и закусывали, занавесившись маслянистыми овчинными кудрями. Как для цыган, вид они имели весьма понурый и строгий. Мне сначала даже подумалось, что цыгане эти бутафорские, ненастоящие — уж больно лоснились красные рубашки на мужчинах, а в женщинах не было и следа извечной кочевой усталости.

Я рассматривала огромного старого цыгана, сложенного крепко, но удивительно соразмерно и ловко. Поверх рубахи надет на него был черный муаровый жилет, расшитый стразами. Ко мне неслышно подошел официант и стоял молча, ожидая, когда я соизволю, наконец, обратить на него внимание.

— Они каждый вечер у нас выступают у нас. Ужинают. Платим немного, но им хватает. Видите того бородатого, в черном жилете? У него большое горе.

Официант уже устал стоять навытяжку рядом с нашим столиком, но садиться я ему не предлагала, и он продолжал стоя.

Жили они далеко на юг отсюда, целым поселком, и была у Рошки дочь, красавица Илифа — самая лучшая девушка в их поселке. Вышла она замуж за цыгана по имени Даили. Все жители поселка считали их брак священным. У них есть такая легенда об Илифе и Даили, вечных и неразлучных любовниках, крестниках самого Господа Бога и Святого Петра. Эти двое были словно теми Илифой и Даили — жили они вместе пять лет, и любовь их цвела, и никогда не должны были состариться самая красивая цыганская женщина и самый достойный мужчина. Но однажды он уехал в город и пропал, искали его, искали, и через неделю прискакал брат Илифы. Сказал — связался Даили с белой женщиной. Словно тень упала на лицо Илифы. И вот вернулся Даили из города. На следующее утро с дьявольским криком, с распущенными волосами вбежала Илифа в дом отца и упала навзничь. Не смогла она простить Даили и зарезала его. И цыгане покинули свой поселок. Цыгане хоть и дикий народ, а никогда не остаются жить там, где свершилось убийство. Проклял цыган дочь страшным проклятьем, проклял и род Даили, потому как, сказал он, отвернется теперь Господь Бог от цыган, потому что даже его любимцы предали друг друга. Все могло случиться с этими любовниками — даже смерть. И Господь Бог и Святой Петр все одно воскресили бы их. Но что они могут, когда любовники сами предают друг друга и убивают? А Илифа бродила по поселку, ничего не пила, не ела, и вскоре легла ночью под проходящий поезд и погибла.

Во время разговора туркменский малыш молча переводил взгляд с меня на официанта и обратно. Подошел его папа и сделал заказ.

Мужчины, составлявшие контингент довольствующихся, так и поглядывали на меня весь вечер, перешептываясь, а я, в свою очередь, наблюдала за цыганами. Юнец с едва наметившимися усами бренчал на гитаре.

Мальчик сидел под настенным светильником, сейчас он так был похож на того, которого я любила, что я не могла отвести от него взгляд. Он уже стал дружелюбным, задавал мне вопросы о разных вещах, и оказался на редкость сметливым. И все косился на цеппелин, пытаясь разобрать, что же это такое.

— Знаешь, что это?

— Нет. А что?

— Дирижабль, знаешь, такая летающая штука.

— Знаю, знаю! — просиял малыш.

— Так вот, это свинцовый дирижабль, металлический, понимаешь?

На его лице отразилось смятение.

— Как же он тогда летает?

— А вот летает… Хочешь, подарю?

Мальчик расплылся в улыбке.

Я сняла цеппелин и подала ему. Он крепко сжал его в кулаке и еще раз улыбнулся.

Папа пытался на него цыкнуть, но мальчик даже не замечал этого.

Принесли картофельное пюре с огуречным салатом и бифштекс, горячий, облитый соусом. Он сказал, чтобы я не стеснялась, что его это нисколько не напрягает, ему даже приятно поужинать в обществе милой сеньориты, откуда он этого набрался?

Мы все быстро, не по-ресторанному, расправились с едой, выпили мерзкий чай, вытерли губы салфетками и вышли. Малыш успел извозить локоть в горчице, и теперь отец его ругал. Мне стало тепло, сонливо, я почти засыпала в машине.

Меня удивляло совершенное отсутствие экспрессии во взгляде туркмена. Когда мы кружили по Новгороду в поисках выезда, на каком-то проспекте этим своим рыбьим взглядом он напугал женщину. Подъехав со спины, он резко открыл дверцу и не успел еще ничего спросить, только взглянул — и она убежала.

В каком-то придорожном магазине он нагнал своих мурманских приятелей, с которыми они ехали наперегонки. Те накупили еды и пытались решить, где расположиться на ночь. Один из них сказал, что здесь недалеко военный аэропорт, он там когда-то служил, а рядом есть уютный пансион.

Мы ехали к этому пансиону километров пятьдесят.

Располагался он возле озер. В свете фонарей блестела, отражаясь в озере, громадная треугольная призма пансионного ресторана, словно придавившая собой низенький первый этаж и поддерживаемая дополнительно четырьмя массивными опорами.

Свежевыбритый газон отлого тянулся к автомобильной стоянке. На высоких флагштоках трепыхались пестрые флаги. Стеклянный коридор под аккуратной гонтовой крышей вел к другой такой же призме, только поменьше, и видно было, как по коридору ходили люди. Мужчины ушли договариваться.

Мы с мальчиком вышли из машины и побрели к небольшой детской площадке, отгороженной справа от входа. Вся площадка состояла из двух качелей и небольшой горки, смонтированных в одну линию, и была освещена одним фонарем. Мы взобрались на качели.

Какой-то абсурдной казалась эта пауза в нашем путешествии. Далеко на западе еще светлел сивый отблеск в облаках, но звезды уже были видны по всему небу. На горизонте загорелась цепочка огней, и мы сидели на площадке, залитой асфальтом до всех пределов бесконечности, зевали и прятались от ветра.

Хлопал тент стоящего рядом трейлера и гремела цепь собаки, охранявшей территорию пансиона.

Туркмен узнал, что постель стоит пятнадцать долларов, и решил ночевать в машине. Его друзья остались в пансионе.

Отъезд. Лопнули белые пятнышки криптоновых фонарей, отразившись на мокром багажнике нашего автомобиля — и мы снова помчались на север.

Черные ветви деревьев рассекали небо.

Водитель наш ворчал, жаловался, что гребет по своей жизни, как галерный раб, и даже не может позволить себе хорошенько отдохнуть.

Они разложили кресла и устроились в машине.

Я расположилась рядом, в молодом сосняке.

Питер был уже близко.

Не спалось.

XXV

Штуцер выписывают в пятницу. Она сидит за соседним столиком рядом со своей мамой и трясет над ухом консервы, почему-то недовольная тем, что они «хлюпают». Мама с озабоченным видом открывает банку и перекладывает куски рыбы на тарелку. Штуцер тычет в рыбу вилкой, разламывает куски и ест.

Они снова вдвоем. Попугайчики-неразлучники. Сегодня ее волосы туго заплетены в косу и уложены, как у Одри Хепберн в «Римских каникулах», в самом начале фильма. Элегантный плащик перекинут через руку.

— Слушай, ты из-за нас не сильно разволновалась? — Кажется, аспирант взял на себя труд поинтересоваться моим состоянием исключительно по просьбе Леры. — Тебе же нельзя сейчас волноваться.

— Нет, все нормально. Твоя терапия на меня отлично действует. Я уже почти все вспомнила.

— Да ну?

— Завтра допишу. Скок может гордиться своими аспирантами.

— Серьезно? Ты не шутишь?

— Не шучу. Просто не знаю, что теперь делать.

— Еще не знаешь?

— Не знаю. Пытаюсь отрегулировать баланс белого.

Лерка улыбается. Аспирант ничего не понимает.

— Вещи какие-то есть постирать?

— Сейчас принесу. Только ничего больше в них не ищите.

Выписывают… Надо же! Интересно, наверное, это считается нормальным поведением. Чтобы тебя выписали, надо трясти возле уха консервную банку.

Они уходят. Дождь уже закончился, но с козырька крыльца еще падают капли.

После ужина иду в душ.

Стою перед зеркалом, направляя брызгальце дезодоранта себе подмышку — глядя в зеркало, словно Персей в свой щит, и вытягивая шею в сторону, чтобы не дай бог не брызнуть в глаз. Не люблю брызгающие дезодоранты — не то чтобы не люблю — побаиваюсь. Привыкла к шариковому. Но здесь шариковым пользоваться нельзя — обязательно кто-нибудь схватит попробовать, а я как-то брезгую.

Слишком много страхов.

XXVI

Я проснулась. Точнее, на очередном прерывании сна заметила, что уже достаточно светло, чтобы просыпаться. Комары, сырость. На пятую ночь я уже как-то приспособилась и даже чувствовала себя довольно хорошо.

Чтобы не слишком донимали комары, я строила из одеяла лабиринтообразные складки, открывающиеся дыхальцами наружу.

В конце концов, прятаться надоело. Я сбросила одеяло и потянулась.

Живот худой, поджарый, как у Джелло Биафра, так что хоть ремень и застегнут на последнюю дырочку, все равно джинсы болтаются. Рюкзак валяется рядом с головой.

Пошла разводить костер. Хоть и попадались засохшие сосновые ветви, но они плохо отдирались от живых. Все насквозь было сырое, спутанное, в тенетах. Набрала сырых веток — только исцарапала руки. Бросила возле постели. Из кармана рюкзака извлекла таблетку сухого горючего. Спички. Сухие. С третьей спички зажгла таблетку — она горит, а сырые еловые ветки даже не занимаются.

Сижу, грею руки.

В красном седанчике с мурманскими номерами никто еще не шевелился. Нашла остатки вишневого «Инвайта», высыпала в кружку. Вода в бутылке еще оставалась, к ней примешались тонкие сухие травинки и хлебные крошки, концентрат растворился плохо, но все это мне пришлось сглотнуть.

Пока я складывала вещи в рюкзак, в автомобиле зашевелились.

Туркмен вышел. Я бодро подскочила и уселась на переднее сиденье. Луноликий мальчик все еще спал. Мы молча вырулили на московскую трассу, еще немного проехали, и он высадил меня в Чудово.

Пожелал доброй дороги и поехал в Мурманск.

Я двигалась в сторону Питера. По обе стороны дороги — рубленые дома. Утро. Воздух сырой и прохладный, пахнет травой. Шла, пока не закончились дома, и остановилась метрах в ста от последней постройки. Бросила рюкзак на асфальт и надела очки с круглыми стеклами. Автомобилей проезжало много, как в сторону Москвы, так и в сторону Питера.

Траков почти не было, и я пыталась остановить всех подряд.

Затормозил небольшой синий фургон.

Я подбежала:

— До Питера подбросите?

Водитель кивнул бородкой, аккуратной такой эспаньолкой с сединой. Он ничего не спрашивал, ничем не интересовался и все время молчал. Можно было просто спать. Но я предпочла глядеть в окно и молчать в ответ. Питер приближался, я чувствовала его соленый влажный запах, разорванное вскриками чаек небо.

Водитель слушал питерское Радио 1.

Ехали мы довольно долго, но поездка показалась мне лишь короткой передышкой.

Водитель ненадолго вышел у окраинных прудов, умылся и вернулся в машину. Он остановил фургон у ближайшей станции метро, а сам поехал прямо.

Я зашла в стеклянное здание станции. Под куполом людей не было, они поворачивали и скрывались там, где гудели эскалаторы. По станции ходил старичок, похожий на дворецкого, и наблюдал за происходящим.

Подозрительно на меня покосился.

Вышла на улицу. На гранитной паперти уже ссорились нищие. Я остановилась возле выхода и глядела на трамвайную остановку и на вереницу людей, спешащих к метро из ближайших домов.

На ходу в меня чуть было не врезался грузный мужчина в роговых очках с толстыми линзами. Один из тех, что любят пускать пыль в глаза неопытным юным ослицам, которые тянутся за их морковью со всей доверчивостью девственниц и откровенностью любительниц современного кинематографа и театра (потому что такие господа чаще всего оказываются киноведами или театральными критиками). И ужасаются, очутившись как-то поутру в забрызганной жиром кухне маленькой квартирки, которую критик этот, спрятав в шкатулку очки и браслеты, в отвисшей тренировочной майке, делит по телефону с бывшей супругой.

Пришел старичок в вязаной шапке и разложил неподалеку от меня деревянный столик, затем он стал раскладывать на столике газеты и обратился ко мне:

— Присмотрите, пожалуйста, я сейчас вернусь.

Нищие начали ругаться со старухой, которая торговала малиной. Та отравила их прежнюю собаку, и теперь они громко требовали от торговки вежливого обращения с их новой сучкой.

Старик вернулся.

Одновременно подошел какой-то трамвай. Двери его отворились, и оттуда стали выходить люди.

Я подумала, почему бы мне не поехать на этом трамвае, ведь безразлично, куда он меня завезет. Все лучше, чем здесь стоять. Я подбежала и прыгнула в трамвай.

Трамвай был полупустым. Шесть часов утра.

Через проход сидел молодой человек и читал книгу. По нему я решила ориентироваться, где будет лучше выйти, чтобы не уехать на круг и не вернуться, но опасения оказались напрасными.

Наш трамвай обогнали велосипедисты, затем они свернули на проспект — блестящие, обтекаемые, гладкие, расцвеченные солнцем. В узких заостренных шлемах, похожих на скорлупу маньчжурского ореха.

Впереди меня расположилась женщина в шифоновом платье с рисунком из коричневых остроугольных веточек — сквозь ткань виднелась жирная спина, перехваченная широкими лямками бюстгальтера.

Мы проехали мимо Балтийского вокзала.

Старушки обсуждали, где лучше покупать молоко и что они готовят на завтрак своим внучатам. Сонный внучек держал в руках фанерный аэроплан.

Вдруг оказалось, что мы едем вдоль канала. Я вышла побродить по набережным: Фонтанка, широкие каналы, узкие, подернутые водорослями и отражениями утренних зданий. Над каналами вились чайки, сырые птицы, они садились на чугунный парапет и белыми брызгами сквозь окна и карнизы домов взлетали к хмурому небу.

Прохладный, влажный, утренний, свежий запах водорослей и шорох всплесков.

Я устроилась на скамье под раскидистым деревом. Невдалеке послышался перестук каблучков.

На скамью рядом со мной присела дама с огромным сенбернаром на поводке и начала разговаривать с дворником, тихо, чтобы не побеспокоить меня, не нарушить моего завороженного оцепенения.

Я рисовала в блокноте утро, пробивавшееся сквозь чугунные узоры парапета. Наверное, долго, потому что дворник, дама и сенбернар исчезли.

Воробьи косились на меня все время, пока я сидела — подскакивали ближе, чирикали между собой, отлетали подальше. Бросила им крошек. Воробьи здесь какие-то маленькие, заморенные, на вид кажутся больными, и очень много среди них покалеченных зимними холодами.

Положилась на свою интуицию и двигалась в сторону Невского проспекта, не задаваясь, впрочем, целью скорее туда добраться. Помню глухие загадочные улицы без единого человека, дома без дверей и с очень высокими окнами. Будто идешь меду двух массивных стен огромного замка величиной с город.

Казалось, все рекламное пространство Питера купила фирма KOFF. Ее рекламные полотна были везде, даже в самых неподходящих для рекламы местах.

На Исаакиевской площади нашла стенд с подробной картой Петербурга.

По периметру скверика — рассохшиеся кусты и скамеечки, установленные полукругом, чтобы хорошо можно было обозревать собор. На скамеечках отдыхали иноземные гости, петербуржская старушка читала книгу, возле собора кричали торговцы сувенирами. Я заняла скамейку ближе к конной статуе Николая.

Здание через площадь, против «Астории», было затянуто зеленой маскировочной сеткой — его реставрировали. На сетке висело огромное полотно с рекламой турецкой фирмы. На полотне вырезаны были кружочки, и при малейшем дуновении ветра они загибались внутрь — получалось, что полотно зыбится и рябит, будто река. У зеленых сеток суетились китайские строители с узкими глазками, похожими на зернышки тмина.

Я запрокинула голову на спинку скамьи и просто отдыхала, закрыв глаза. День занимался жаркий. Это чувствовалось уже с утра. Казалось, что я в этом городе уже вечность. Японские туристки фотографировались и пили сок.

Свою последнюю воду я выпила еще утром.

Мне наскучило сидеть. Я обошла собор. У северо-западного фронтона собора стояли ряды высоких автобусов, из них выходили группы иностранцев, беспечно щебеча и радуясь непонятной радостью.

По Малой Морской вышла на Невский и сама не заметила, как подошла к Казанскому собору. Медленно тащился фаэтон, в который впряжен был гнедой мерин. Я расположилась в скверике возле фонтана и разглядывала людей. Со всех сторон кричали мегафоны: «Приглашаем вас в увлекательную прогулку… Вы посетите… Автобус отъезжает в… Проходите и занимайте свободные места».

Из-за аккуратного кустарника не было видно ступеней собора. Становилось все жарче и жарче, толпа выплевывала яркие пятна одежд и множество блестящих мокрых лиц. Люди казались такими летними, свежими, легкими в прохладных одеждах, в невесомых шелковых платьицах.

Рядом с собором расположилась закусочная на колесах, раскрашенная флагами Соединенных Штатов, там за ланчем проводили время тощие иноземцы из ближайших контор. Я прошлась по полукругу, вдоль колонн. У одной колонны на ступеньке сидели две девушки, постарше меня, как из времен Вудстока — в длинных одеждах с бахромой и бисерными украшениями, рядом с ними лежали картины, обвязанные бечевкой.

На ступенях разворачивался санкционированный коммунистический митинг, продавали пропагандистские газеты, и что-то кричала в мегафон фанатичная женщина со всеми признаками сексуальной неудовлетворенности на обрюзгшем лице. Вокруг нее сгрудились почтенные старички и неизменные юноши с задержкой психического развития и тем же фанатичным блеском в глазах.

Снова вернулась на скамейку и стала смотреть на девочку, которая сидела и читала книгу. После к ней подошел красивый длинноволосый молодой человек с электрогитарой. Они посидели, поговорили и пошли по Невскому.

Тоже захотелось пройтись. У Гостиного Двора толпились политически просвещенные граждане. Анархисты под черными знаменами продавали газеты, нацисты стекались к Екатерининскому скверу. По нарукавным повязкам выделялось два подвида — красное трискеле у одних и суковатая кельтская свастика у других. На Аничковом мосту возле каждой статуи кричали фотографы и визжали туристки, когда их подсаживали на постамент.

Возвращаясь к Казанскому собору, я нагнала процессию, большинство из участников которой были завернуты в длинные оранжевые одеяния. Они били в свои барабаны и звенели маленькими тарелочками, ритмично подпрыгивая. Девушка в голубом сари предлагала купить Бхагават-Гиту. Она держала за руку ребенка, на лбу которого было начертано что-то, а один молодой человек все просил заглянуть в его рот и посмотреть, не ел ли он глины. Ко мне он обратился с такой же просьбой, но когда я отказалась, он рассердился и злобно закричал, что я боюсь увидеть там вселенную. Я встала, прислонилась к парапету, ограждавшему вход в подвал аптеки, и наблюдала, как процессия проходит мимо, девушки в шелках разных цветов: алых, пурпурных, цвета клюва горного гуся и цвета базилика, поднебесных шелках и шелках инфернальных, на их головах — тонкие покрывала, собранные в мелкие складки.

Еще долго было слышно, как они бродили по Невскому. Жара к этому времени достигла апогея. Я уже не могла резко двигаться, чтобы перед глазами не поплыли круги. Идти больше никуда не хотелось. У фонтана плескались дети. Рядом со мной на скамью присела молодая мамаша с малышом месяцев трех, не больше. Ему было жарко, он краснел, морщил личико и недовольно размахивал руками.

Пришлось набрать воды в фонтане. Вода была мутная, зеленоватая от водорослей. Я жадно пила эту противную сладковатую воду, а соседней скамьи за мной внимательно, не скрывая удивления, наблюдал громоздкий путешественник в бархатной жилетке и с биноклем на брюхе.

Откуда-то набежали туристы. Прямо передо мной встал человек с подробной картой Австралии на спине — фотографировал собор — в районе Элис-Спрингс расплывалось пятно пота.

Мне захотелось уснуть, я откинулась на спинку скамьи, закрыла глаза, и тут же сознание начало меня покидать, но я еще успела сообразить, что в такой позе я выгляжу снаружи, как труп. У меня нашлись силы встряхнуться, я села, пошире расставив ноги, сцепила пальцы, оперлась локтями на колени и слегка наклонилась, будто смотрю в землю. Не знаю, можно ли назвать это сном, возможно, это была смесь болезненного сна, теплового удара и солнечных концентрических галлюцинаций.

Очнулась я тоже от солнца, организм встряхнуло чувство реальной опасности, я взяла рюкзак и направилась к ступеням собора. От собора веяло прохладой. Железные ступени тоже были прохладными. Хорошо было сидеть в тени. Я села повыше и прислонилась к колонне. На дальней стороне полукруга, справа, где-то между колонн, устроились молодые ребята и две девушки с мелко-мелко завитыми длинными волосами, как ветки ивы в конце апреля. Еще одна медленно прогуливалась вдоль колонн, ее бедра обвязаны были огромной шалью, в руках она держала ромашку. Ее мысли, казалось, поднимались ввысь и оплетали холодные колонны.

Подошли трое парней, двое из них с гитарами, мне особенно понравился один из них — такой молодой вагнеровский бог — кудрявые светлые волосы, голубые глаза, большие ресницы.

Мы сидели на ступеньках и болтали о музыке.

Вдруг потемнело в глазах — на лицо шлепнулись ладони. Я хлопнула шутника по рукам — это мог быть только Ольховский. Неизменный морщинистый мальчик. Он мягко улыбнулся, снял очки и посмотрел на меня ласковым бассетовским взглядом. Как всегда аккуратно одет и вычищен, к ремню пристегнуты всякие нужные вещи — фляжка, нож…

Наклонился и поцеловал меня в щеку:

— Добралась? Ну, слава богу, слава богу, — говорил он с искренним облегчением. — Я тоже хорошо добрался. Уже три дня здесь. Вписку нашел.

Мы обошли вокруг здания.

За собором находился уютный скверик. На скамейках сидели парочки, пьяницы в домашних тапочках. Снаружи скверик огражден был высоченными чугунными решетками.

— Мишку не потеряла?

— Какого Мишку? А, со мной, в рюкзаке.

Мы подошли к двум скамейкам, стоящим друг против друга в тени раскидистого дерева. На скамейках расположились четверо. Они играли в карты. Парень в бандане посмотрел на меня и усмехнулся:

— Андрюш, ты, может, нас с девушкой познакомишь?

К тому моменту карточная партия закончилась, и все заинтересованно на меня посмотрели.

— Это Саша. Она тоже из Киева, — прохладно произнес Ольховский.

— Я — Браво. Можешь звать меня Максом.

— Алексей! — вскочил молодой человек в камуфляже.

— Поручик, не мешай мне разговаривать с девушкой.

Поручик обиженно скривил свой хорошенький ротик и сел на свое прежнее место. На какое-то мгновенье все затихло, и тут существо, прижавшееся к углу скамейки, издало отрывистый звук. Я посмотрела на существо в грязной тельняшке. Поручик попросил его умолкнуть и больше звуков не издавать. Я тогда еще не совсем разобрала, какого пола было это существо, но когда Поручик назвал существо грязной сучкой, половая принадлежность определилась.

Существо улыбнулось и сказало, что его зовут Марго. Это было низкого роста мясистое создание, жирненькое тельце которого обтягивала потная тельняшка с прожженными дырами. На ногах были мужские брюки и какие-то туфли. Голова ее была коротко подстрижена — так, без всякой концепции, лицо как будто надутое, но не полностью, как шар, а как у маленькой свинки, поркипиговское такое, но от него исходило не розовое здоровье, а ядовитый смрадный пар. Марго постоянно улыбалась. Глупое и добродушное существо, она прижалась к скамье и больше не издала ни звука.

Макс достал бутылку коньяка. У него на голове, как и у меня, была повязана бандана. Лицо разбито — такие едва затянувшиеся ссадины на носу, щеке, над верхней губой. Недавно, напившись, он упал лицом на тротуар. Тельняшка, на тельняшке — «пилот» — черная летная куртка с оранжевой подбивкой. На запястье — напульсник.

Из карманов Поручика тут же появились две рюмки. Пили по кругу.

— У тебя во сколько поезд? — спросил Макс у Поручика.

— Через два часа.

— Так тебе уже скоро уходить.

— Да нет, я еще за вином успею сбегать, заодно домой зайду, вещи прихвачу.

— Ну, смотри, не опоздай.

Второй стакан постоянно был у Марго, потому что каждый подозревал у нее сифилис, но вслух никто говорить не решался, по умолчанию стакан оставался у нее. Когда человек с выпирающими резцами наливал ей коньяк, она вцепилась в горлышко бутылки и сильнее ее наклонила.

— Только, когда будете уходить, вы меня тут не бросайте, если я снова напьюсь. А то опять проснусь ночью где-нибудь здесь в кустах с разбитым лицом и без штанов — и домой не уйдешь. Помнишь, Макс, как ты через эту ограду перелезал — наебнулся? — когда она это говорила, с ее лица не сходила поркипиговская улыбочка. Свободной рукой она все время мусолила штанину.

— Я через эту ограду четыре раза перелезал, и только в тот раз упал — пьяный был. Ничего, живой остался. Видишь, у меня лицо ободрано. Я, наверное, страшный, но ничего, скоро пройдет. Это бывает, знаешь, когда напьешься, тротуары на тебя кидаться начинают. Глаза у тебя красивые. А какого цвета — не поймешь. Не то зеленые, не то серые, или желтые, с поволокой… теперь снова зеленые.

К скамейке подошел пьяница с пустым стаканом, его угостили коньяком и он удалился. После компанию покинул Поручик. Скамейки пустели. Ольховский не сводил с меня печального взгляда.

— Ну что, идем ко мне?

Мы вынырнули из скверика и пошли вдоль канала. Перешли через Банковский мост со златокрылыми сфинксами. Где-то во дворах оторвались от Марго.

— Давайте сюда.

Через подворотню мы вышли к тяжеловесному шестиэтажному зданию.

Тонконогая мосластая девочка в клетчатом платье пузырем стонала возле качелей, потирая ушибленную лодыжку. Ее братец, такой же рыжий и крапчатый, вытянувшись и расставив руки «суперменом», прыгал с качели в песок.

Вдоль серой стены медленно брела черная псина, извалявшаяся в липких тополиных почках.

Прямо против подворотни была высокая дверь, но Макс сказал, что нам не туда, а в тот подъезд, что направо, вровень с окнами. Рядом с дверью этого подъезда помещался огромный кнехт, неизвестно зачем здесь установленный. Справа я увидела еще одну высокую дверь, стиснутую невыразительными полуколоннами. Двор был небольшой, темный, в таком доме можно жить бесконечно, не имея никаких представлений об окружающем мире, сюда не проникал никакой шум, двор не попадал в ритм города, а скорее жил шепотом и ночными всплесками каналов.

Нас встретила огромная кошка. Она лежала возле кнехта и поглядывала на вошедших, нервно вздергивая хвостом.

В подъезде было темно.

Макс закрыл решетку лифта. Лифт качнулся, и вниз поплыли этажные перекрытия.

Мы замешкались у тяжелой двустворчатой двери, украшенной резными деревянными гирляндами, заметны были следы того, что дверь не единожды выбивали.

Макс долго не мог найти ключи.

Дверь открывалась в темный поперечный коридор, полный всяческого хлама, из которого я смогла разглядеть только прислоненную к стене чугунную ванну. Ее невозможно было не заметить — как только заходишь, упираешься прямо ей в брюхо; где-то вдалеке, справа по коридору, слабо светился дверной проем, мы шли по направлению к нему, все время спотыкались и прислушивались к тому, как скрипят половицы.

Через дверной проем (двери, собственно, не было) мы попали в длинную кухню, закопченные стены которой были оплетены сетью водопроводных труб. Единственная лампа высоко под потолком едва освещала помещение. Окон не было, но оттого, что светила лампа и два синих снопа пламени над конфорками, по стенам дрожали страшные мрачные тени — на веревках, протянутых по всей длине кухни, сушилась одежда и полотенца. Здесь было тепло и сыро, как в подвале.

— Зря все-таки вы конфорки не выключаете, когда уходите.

— А зачем?

— Ну, вдруг пожар.

Макс только махнул рукой.

Справа от входа помещался умывальник с проржавевшими трубами и гнилой раковиной. Над умывальником — зеркало без всякой оправы, справа — полка с пустой картонной коробочкой из-под зубного порошка, куском хозяйственного мыла и рыжим куриным пером, забрызганным мыльной пеной.

Жестянка с чистящим средством и пыльная проволочная мочалка.

Ольховский критически оглядел санитарный уголок, хотел еще что-нибудь сказать, но воздержался. Я так поняла, что ему уже два утра подряд приходилось здесь умываться.

К стене был прикреплен аккуратный тетрадный листок, и красивыми печатными буквами на нем было написано:

МУСАРНАЯ МАШИНА

ПРИЕЗЖАЕТ В 7.45 И 18.15

АДМИНИСТРАЦИЯ

По краю листа была прочерчена рамочка.

Между умывальником и плитой, вдоль всей стены протянулись два больших стола. Тот, что ближе к умывальнику, был несколько отстранен от стены, потому как за ним помещался склад больших и маленьких тазов, ведер и щеток. К крышке стола, обитой вздувшейся фанерой, прислонен был огромный синий таз.

На столе, что ближе к чулану, стояла полная смятой бумаги и пакетов с горчицей хлебница и высокая стопка тарелок.

Чулан, отгороженный шторой, вел в комнату Митчелла.

Макс кивнул на ободранную дверь с выбитыми досками:

— Хозяин редко появляется. Раз в две недели переночует, деньги заберет — и снова в запой. А вот это моя комната. Заходи, располагайся. Сейчас еще Митчелл подойдет.

В комнате Макса стоял такой запах, будто здесь недавно глянцевали фотографии — запах мокрых газет и горячего глянцевателя.

— Доставай, — Андрюша вздохнул, грустно переводя взгляд с Макса на меня.

— Что?

— Да отцепись ты от нее, дай человеку раздеться. Бросай рюкзак сюда. Курить будешь? У меня еще пятка осталась.

Максиму принадлежала не слишком темная комната. Большое окно закрывали тяжелые желтые шторы. На внутренней стороне двери вместо ручки был приспособлен руль от Мерседеса, причем, приделан он был так, что его возможно было крутить.

Я бросила рюкзак на пол и не удержалась от того, чтобы не крутануть руль.

— Митчелл на день рождения подарил, вообще-то он подарил целый Мерседес, но я по пьяни утопил его в Неве, а в руль так вцепился, что когда меня спасали, не могли отодрать.

— Хватит уже лапшу на уши вешать, ты пятку обещал, так доставай.

— Тебе, что ли, обещал? Ревнуешь?

Ольховский скривился. Я уселась в жесткое зеленое кресло с кривыми подлокотниками и желто-коричневым покрывалом с бахромой. Один подлокотник был надтреснут.

— Ничего себе, пятка — полпапиросы.

— Я скромный. И всегда даю больше, чем обещаю.

При этих словах Макс с улыбкой посмотрел мне в глаза.

Взорвали. Макс затянулся первым.

Папироса потрескивала.

Ольховский долго держал дым в легких.

— Выдыхай, поэт! Саш, паровоз будешь?

Пока Макс выдыхал в меня дым, Ольховский отчаянно жестикулировал, пытаясь показать, что тоже хочет паровоз.

— Сам тяни, поэт. Но, но, после меня.

Докурили. Я сидела в кресле и не могла пошевелиться.

Говорить я после этого тоже обычно не могла.

Между Максом и Ольховским проскакивали электрические разряды враждебности.

— Ну, расскажи нам что-нибудь о поэзии.

В его просьбе чувствовался вызов. Ольховский, кажется, этого не понимал, он будто взлетел куда-то к покрытому плесенью потолку:

— Поэзия — это квинтэссенция человеческого существования.

Он прикрыл веки и гудел, как будто читал мантру.

— Она передается от поколения поколению, как горячие угольки в ладонях.

Макс сосредоточенно кивал.

— Поэзии мало.

— Мало, согласен, больше не было.

Ольховский даже не услышал ответной реплики.

— Она сжигает кожу, сжигает папиллярные узоры, линии судьбы и жизни, но она дышит! Шри Ауробиндо называл Шекспира парабрахманом, «ограничившим самого себя именем и формой Шекспира»…

— Ауробиндо — чувак! Душка, безусловно! «Бог создатель — абсолютный Шекспир существования», — Макс снова мне улыбнулся. — Кстати, Шекспир тоже марихуану покуривал.

— Эта интерпретация семьдесят шестого сонета довольно спорная.

Мальчики явно не могли расслабиться. Мне казалось, это из-за меня.

— А соскоб с его трубок?

— Саш, ты че молчишь?

— Говорят, что Шекспира вообще не было. То есть, Шекспир — это был совсем не Шекспир.

— Ну, конечно. Это же был парабрахман, — Макс заржал.

— Абсолютный Шекспир существования.

Я не заржала. Я откинула голову и улетела.

Придя в себя через какое-то время, я пошла обследовать книжные полки. Макс лежал на кровати, глядя в потолок. Ольховский сидел, прислонившись к стене.

В буфете, на застекленных полках, хранилась посуда, маленькая пачка индийского чая и книги.

Самиздатовский Шри Ауробиндо в зеленом переплете (я уже поняла, что они его недавно читали), Эдгар По, Амброз Бирс, несколько томов Бальзака и «Улисс» Джойса. Рядом валялись инструменты и всякий хлам — молоток, плоскогубцы, магниты, тряпки, болты, алюминиевые шашечки и огромный девятидюймовый гвоздь.

В коридоре послышались шаги, торопливые, казалось, что человек почти бежит.

Наконец, тень заслонила дверной проем. Макс вскочил и обнял за плечи вошедшего:

— Митчелл, ты? Что-то ты так долго.

— Я, блядь, долго. Курить не надо было. Долго. А этого мудака вообще убить мало. Ну че, привезла она?

— Да, все нормально. Довезла, все в порядке, успокойся.

— Что нормально? Довезла… А могла бы не довезти. Пиздец, блядь, че творят!

Он повернулся к Ольховскому:

— Нахуя ты это все девке скинул?

— Скажите спасибо, что я вообще с этим связался. Кольчевский, тот сразу отказался. Вы меня вообще благодарить должны. Я все правильно сделал.

— Че ты на Кольчепу наезжаешь? Сам зассал! Скажи, зассал. Правильно, блядь, он сделал, пидорас.

— Митчелл, успокойся, не трогай Андрюшу. Андрюша молодец, все организовал.

— А если бы она на Казани не появилась? Какого ей вообще тебя было слушать — на Казань переться!

— Да ей некуда больше было, по любому… Потусовалась бы день по Питеру — все равно бы пришла.

— А если бы назад постопила? Ну ты, блядь, мудак! Если бы ее на границе взяли, она бы все равно тебя первого сдала!

— Не взял бы ее никто! Никогда! Я тебе говорю — он без запаха! Его ни одна собака не учует. В лаборатории определить невозможно, в растворе — ноль! Ничего! Одна вода!

— А че-ж ты сам-то зассал?

— Блядь, поехали по второму кругу! Заебали, все, Митчелл, хватит! Давайте лучше посмотрим, что там у нас есть.

И тут все они одновременно вспомнили о моем существовании. Я уже догадывалась, о чем идет речь, но еще не могла сообразить, чего от меня ждут.

— Рюкзак давай, — Ольховский говорил почти шепотом.

Наконец он сам схватил рюкзак и стал выбрасывать оттуда вещи. Достал мишку и бросил его на стол.

Стол был покрыт желто-зеленой скатертью в коричневую клетку, такой шершавой, что противно было провести по ней рукой. На нем стояла большая жестянка из-под кофе, в которой хранились сухари, сахарница и заварочный чайник. Над столом висело еще несколько угроз администрации. Слева приклеена была порнографическая картинка, на которой изображен был молодой человек в СС-овской форме, перед которым на коленях стояла черноволосая красотка и делала минет.

— Давай, что ты ждешь? Поэт… Показывай, что там внутри.

Ольховский достал нож и воткнул его в игрушку.

Сделал разрез. Митчелл и Макс склонились над столом.

— Действительно, гранулы. Прикольно. Интересно, кто из них такое придумал?

— Меньше знаешь — крепче спишь. На сколько, ты говорил, эту гранулу разводить?

— Пятнадцать литров.

— Да ты гонишь. Давай, хотя бы десять.

— Лучше не экспериментировать. Дозировка должна быть очень точной.

— Тебя не спросили, поэт. Ты хотя бы раз в своей жизни «белый» разводил? Так вот и не пизди. Иди лучше сделай кипяченки полведра.

— Полведра — это пять литров.

— Не ссы, тебе говорят. Мы кропалик располовиним — как раз на полведра. Нахуя нам ведро, мы потом заебемся его фасовать тут.

Митчелл извлек из кармана шприц и поднял его к свету:

— И зачем он с такой толстенной иглой взял, скотоубийца?

Митчелл сунул шприц Ольховскому и подошел к мишке.

— Баночка есть? Вот эта подойдет.

Он выбросил сухари из кофейной банки прямо на скатерть.

Пока Ольховский с Максом возились на кухне, Митчелл аккуратно пересыпал гранулы в кофейную баночку.

У меня немного кружилась голова. Я прилегла. За кроватью стояла этажерка, на которой помещались шахматы. Белые были все, у черных не хватало две ладьи и двух пешек. Пешками, видимо, служили магниты. Одной ладьей был маленький бронзовый дракончик с круглой пастью и косыми глазами, второй ладьей — зажигалка Zippo, на которой был выгравирован летящий кондор.

Митчелл с Максом что-то грели, крошили, спорили.

Я взяла со стола распотрошенного мишку и вернулась в кровать, прижимая его к себе. Хотелось плакать. У меня так бывает через какое-то время после того, как я покурю.

Кажется, я заснула.

Очнувшись, выглянула в окно. В трещине между домами тонул закат. Они еще чем-то гремели. Вскоре зашли в комнату.

— Не спишь?

Я покачала головой.

— Грязь какая-то, ватки нет, чтобы через ватку набирать?

— Где ты тут грязь видишь? Все стерильно. Вмажешь его, Макс?

Ольховский сел в кресло, Митчелл уселся на корточках в дверном проеме и наблюдал за происходящим. Ольховский со страдальческим выражением закатал левый рукав рубашки и погладил свою оголенную руку.

— Что теперь? — он, казалось, тоже был в замешательстве, потому что раньше только смотрел, как это делается, но никогда не кололся.

— Руку перетяни ему!

Макс снял с себя широкий кожаный ремень и затянул его на руке Ольховского, выше локтевого сгиба.

— Вздулись. Водки принеси, — обратился он ко мне. — Там, в кухне, на столе стоит.

Я принесла ему целый стакан. Макс сделал несколько глотков, намочил пальцы и смазал место на руке, куда собирался колоть.

Макс взял шприц и скоро, не колеблясь, воткнул в руку Ольховского.

— Попал, нет? Кровь должна быть, если попал.

Он потянул поршень на себя, и в шприце появилась темная фиолетовая кровь.

— Есть кровь.

— Ну, с богом!

Макс почему-то очень торопливо вводил жидкость, отчего на руке Ольховского тут же вздулся пузырь, выше того места, куда он колол, и становился он все больше. Макс запаниковал и больше вгонять не стал. Он так же торопливо выдернул иглу. По руке Ольховского хлынула фиолетовая кровь, она закапала на край кресла и на пол.

— Кровь венозная, а я было подумал, что в вену не попал, испугался. Вытри с него кровь, пожалуйста! Ремень я ослабил, и вводил вроде медленно.

Митчелл равнодушно следил за его манипуляциями. Я плеснула в ладонь немного водки и стала стирать кровь с Андрюшиной руки. Теперь мои руки были в крови, и я ушла в кухню, чтобы их отмыть.

Когда я вернулась, Ольховский растирал вздутие. Голос Макса, раздававшийся из темноты, окреп и приобрел повелительный оттенок.

— А я что говорил? Ну, пузырь — не пузырь, а что-то попало, сейчас начнется. Только кресло кровью искапал.

Митчелл встал и подошел к Ольховскому. Тот уже откинулся на спинку кресла и ни на что не реагировал.

— Пошел приход. Ничего сделать сам не можешь. Вся комната в крови…

— Семь капель всего, я посчитал!

— Ну, давай теперь я тебя вмажу.

— Подожди, я хоть посмотрю, что с поэтом будет.

— А че с ним будет? Давай, тогда девчонку? Вмазать?

Митчелл глядел на меня своим стеклянным взглядом.

— Я не колюсь никогда. Не хочу.

— Выпей тогда. За компанию. Че, стремаешься?

— Да ну, Митчелл, мы и так рискуем с дозировкой, а пить это вообще никто не пробовал.

— Не гони беса. Я пробовал. Вставляет охуенно. Если че — вырвет — и все.

— Все равно рискуем. Это не тот «белый», с которым можно ошибаться в дозах, если хочешь себе проблем — валяй. Потом сам будешь думать, что с ней делать. Лучше, я не знаю, в десны втереть. Пусть капнет на палец и втирает. Это точно не убьет. Но, хуй его знает, потом что делать.

— Да ладно, хватит ссать. Ложку пусть оближет. Ложку ей принеси облизать.

Макс принес мокрую ложку. Митчелл подошел и подал мне ложку, как леденец:

— Возьми просто оближи. Да не бойся, маленькая, что ли?

Я лизнула.

— Да че ты ссышь? Оближи нормально. Вот, молодец. Сиди, сиди, а лучше ляг.

— Пусть лучше сидит. Вдруг блевать сейчас начнет.

Макс присел рядом и обнял меня за плечи.

Сначала ничего не было.

Потом вдруг — тысячи ледяных цикад. Вспышка где-то под диафрагмой — и все.

Дальнейшее я помню плохо, какими-то фрагментами.

Митчелл растирает мне стопу:

— Лежи, лежи.

У него в руках шприц.

Я закрываю глаза.

— А что будет, если она откинется?

— Да выбросим где-нибудь нахуй. Кто ее искать будет. Труп без документов.

— Митчелл, давай ей поменьше вкалывать. Оно тебе надо?

— Блядь, а как я буду знать, по сколько фасовать? Этот мудак от двух кубов что-то быстро очухался.

Я снова проваливаюсь.

Ползу по стенам. Пытаюсь найти туалет. Почему-то натыкаюсь на Кольчепу.

— Ты здесь?

— Здесь, здесь, ты чего? Туалет? Давай, я тебя проведу.

Потом меня рвет — рвет надрывно, от самого дна, мутные кольца прорываются сквозь мое тело, выплевывая в жерло унитаза мусорные образы соборов, дворов и каналов, как от водки — чистый желудочный сок со сгустками, похожими на сперму. В бреду галлюцинаций кажется, что я выхаркиваю сперму из самого своего нутра, смешанную с воспоминаниями, песней, вагнеровским голубоглазым гитаристом и губной гармошкой: «О, Mother, tell your children not to do what I have done!» Казалось, внутри хлопают все мои пустоты — желудок, влагалищная труба, пузыри, мочевые и плавательные, сердце и бог знает еще что.

Мне очень плохо, но я уже в сознании.

Я сижу на краю унитаза и включаю реле старой стиральной машинки.

Когда тиканье прекращается, я запускаю реле снова.

Дверь туалета вдруг открывается. Митчелл берет меня за подмышки и тащит на кухню.

Бледный Ольховский еле держится, прислонившись к дверному косяку.

Макс наливает в стакан водку:

— Пей!

— Нет, не могу.

— Дура! Макс, я буду держать, а ты лей. Музыку включите, а то, блядь, щас орать будет.

Митчелл крепко хватает меня за волосы и припечатывает мою голову к стене.

Я кричу.

«О тебе узнал я во вчерашнем странном сне», — звучит музыка из магнитофона.

Еще один удар.

— Да замолчи ты, сука!

Из носа течет кровь.

«Всё, что я увидел, будет вечно жить во мне».

— Че ты за хуйню опять включил!

Кровь горячая, течет по верхней губе, попадает в рот.

В ноздрях хлюпает.

Как в детстве. Я не выношу мыть голову. Не потому, что от шампуня щиплет глаза. Потому что, когда мама смывает пену, теплая вода заливает ноздри. Мне страшно и я кричу.

Но теперь я не кричу. Я только стискиваю зубы. Выскальзывают обрывки какого-то фильма о временах военной хунты в Аргентине.

Еще прижимает к стене. Я не сопротивляюсь.

«Ворвался в это небо, я вспомнил, где я не был, о чём мечтал».

Мечтал… Мечтал… раздается у меня в голове почему то голосом Богдана.

— Давай уже!

Снова что-то заливает мне ноздри, саднит глотку. Водка. Макс заливает в меня водку. Я не сопротивляюсь и глотаю. Глоток. Еще глоток. Глотки отмеряют время вместо ударов сердца. Я успокаиваюсь. Они, наверное, даже не ожидали. Размазывают водку по моему лицу. Вытирают, догадываюсь я. Фосфоресцируют угасающие знаки и буквы. Я проваливаюсь снова.

Меня встряхивают. Кажется, я лежу на полу. Голова стучит об пол. Я чувствую щекой, что пол холодный. Это несколько отрезвляет.

В глазах плывут кровавые стеклоблоки.

— Рюкзак…

— Иди нахуй, рюкзак.

— Да ладно, пусть забирает. Примут ее где-нибудь — пьяная и все. Не труп же, кому она нужна?

— А если…

— Не, уже все, если проснулась, больше ничего не будет. Водка так, для запаха. Выпила, избили алкаши. Менты еще добавят. Чепа сейчас отвезет подальше. Тоже, блядь, мудак. Приехал. Нахуй ты мне теперь нужен? Зассал, так пиздуй обратно в свой Киев.

— Подожди, хоть раскумарится.

— Да с ним все нормально. Через час будет готов ехать.

Складываю разбросанные вещи в рюкзак. На кровати лежит мишка, я беру его в руки, прижимаю к себе и плачу. Чувствую себя пьяной алкоголичкой, прижимающей ребенка.

Беру рюкзак и выхожу в кухню.

Меня хватает Кольчепа. Держит за плечи и куда-то ведет.

— Кольчепа, как ты здесь?

— Прилетел. На крыльях. В Киев едешь? Только но, не падай, веди себя прилично. Положу тебя на заднем сидении — будешь спать.

Трасса М20 прокручивается в обратном направлении, но в моем сознании это совсем другая дорога. Мне кажется, что я еду через Румынию и Болгарию к нему в Анкару, по маршруту, который когда-то прокладывала на карте.

Я не соображаю, снится ли мне все это, на самом ли деле это происходит. Огни за окном. Засыпаю и снова открываю глаза. Иногда в моих руках оказывается стаканчик с кофе, я пью маленькими глотками. В колонках сзади меня гремит какая-то музыка.

Разметочные полосы сливаются и расходятся, превращаются в пунктир и исчезают. Деревья сближаются… расступаются… их кроны то смыкаются, то открывают небо.

Снова ночь. Оранжевые цепочки огней на холмах. Мы въезжаем в город. Я почему-то уверена, что это Анкара.

Машины останавливаются на светофоре.

Блестки огней медленно движутся по черному багажнику «Тойоты», притормозившей впереди нас.

Светящиеся окна и витрины города.

Меня высаживают на пустынной улице. Машин нет. Вдруг появляется ясное ощущение, что идет война. Поэтому на улицах никого. Пытаюсь остановить случайную машину, преграждая ей путь. Машина останавливается. Из нее выходит водитель. С размаху толкает меня. Я падаю на асфальт и ударяюсь головой.

Потом появляются врачи. Видимо, кто-то вызвал «скорую».

В темноте ночи — война.

И ни малейшего признака приближающегося рассвета.

Content

Елена Мордовина
Баланс белого

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI