Ирина Лобусова

Праздник Святой Смерти

Глава 1

26 февраля 1941 года

Снег с грунтовки сошел около недели назад, оставив на жирной земле белесые подпалины, похожие на нарывы. Несмотря на погоду, удивительно теплую для конца зимы, по ночам, особенно ближе к полуночи, все еще было морозно. И скользкая изморозь покрывала эти лужи-подпалины, создавая ледяную корку по краям, отчего обычные лужи казались экзотическим коктейлем в черном стакане, края которого посыпаны сахарной пудрой.

Неустойчивость погоды особенно остро чувствовалась за городом — там, где неухоженность грунтовых сельских дорог становилась настоящей проблемой для тех, кто был вынужден добираться по этим дорогам. Пробираясь по бездорожью и кляня все на свете, люди застревали в вязком черноземе и, особенно ближе к ночи, ощущали на себе всю прелесть зимнего мороза, не ушедшего никуда, на уставшей земле застывавшего хрупким, но злым льдом.

Большой черный автомобиль, в котором за версту можно было опознать служебный, медленно полз по ухабам, кое-как переваливаясь через полузамерзшие лужи. Дело шло к ночи, и сумерки, быстро переходящие в лиловую тьму позднего вечера, стремительно покрывали серым цветом белесый придорожный лед.

Автомобиль двигался очень медленно, еще больше замедляя скорость на изгибах неровной дороги, которая в этих местах была особенно трудной: то поднималась в гору, то петляла из стороны в сторону, то резко шла под уклон.

Григорий Бершадов, держа неизменный кожаный планшет на коленях, уже заметно обтрепанный по краям, сидел на заднем сиденье, прямо за напряженной спиной шофера. Пытаясь изо всех сил скрыть свое волнение, тот вцепился в руль пальцами, на которых проступали заметно побелевшие костяшки.

Кроме шофера и Бершадова, в машине находилось еще двое мужчин. Первый сидел рядом с шофером. Был он в возрасте, лет пятидесяти, на нем единственном была синяя форма офицера НКВД, седые волосы были аккуратно приглажены под форменной фуражкой. Впрочем, офицерский чин у него, судя по нашивкам, был самый младший. Как и шофер, он пытался скрыть свое волнение, однако это ему плохо удавалось.

Спина у него была напряжена, как будто в нее вбили кол, руки, сжатые в кулаки, время от времени начинали подрагивать, а губы, которые он постоянно сжимал, были абсолютно обескровлены, какого-то снежно-белого цвета, и эта неестественная бледность придавала его лицу что-то зловеще-жалкое — такое выражение бывает только у каких-то очень старых, растерявших свою мощь злодеев, судьбой и людьми отправленных на покой.

Он постоянно оборачивался к Бершадову. Лицо его при этом становилось просительно-жалким. Заискивал он так неумело, что всем остальным, даже шоферу, было тошно это видеть.

С ним никто не говорил, однако губы его время от времени шевелились, словно он пытался что-то произнести. Но напряженное молчание в салоне автомобиля чувствовалось с такой силой, что заговорить абсолютно было нельзя. От этого — и это было понятно всем — мужчина все больше и больше погружался в свой страх.

Второй же был молод, достаточно красив и так же, как и Бершадов, одет в штатское. Он сидел возле противоположного от Григория окна, и тоже словно вдавливался в сиденье, намеренно пытаясь занять как можно меньше места.

Несмотря на то что этот человек тоже боялся, он все-таки более умело скрывал свой страх. Может быть, в силу молодости, когда даже к самым тяжелым испытаниям можно относиться легко.

Впрочем, он тоже волновался — это проявлялось в том, что время от времени, когда автомобиль подскакивал на очередной выбоине или кочке, он чертыхался сквозь зубы, цепляясь пальцами за кожаное сиденье. К тому же он все время ерзал, словно ни секунды не был способен усидеть спокойно. Со стороны все это выглядело так, словно это кожаное сиденье его жгло.

Стоило автомобилю в очередной раз замедлить ход, чтобы перевалиться через очередной бугор, как, вцепившись в сиденье, молодой что-то процедил сквозь крепко стиснутые зубы и, не выдержав, громко воскликнул — так, что седой мужчина просто подскочил:

— И долго еще нам трястись в этой колымаге?!

— Быстрей не могу, рессоры полетят, — мгновенно отреагировал шофер. — У меня еще и с маслом беда, так что, не дай Бог, заночуем в этой дыре на ночь глядя. А в феврале-то ночи морозные!..

— Так уже ночь на дворе! — воскликнул молодой, — ты бы хоть печку включил, если уж быстрее ехать не можешь!

— Тебе-то куда спешить? — усмехнулся Бершадов, и, едва прозвучал его тихий, спокойный голос, как молодой весь сжался, прикусил губу и больше не издал ни единого звука. Вжавшись еще больше в сиденье, он пытался стать как можно меньше.

Бершадов между тем неторопливо раскрыл планшет, достал пачку машинописных листов и каран- даш и принялся делать какие-то пометки. Но очень быстро перестал.

— Продолжай дальше, — скомандовал вдруг он, как бы продолжая. — Так на чем мы остановились? — Рука его с карандашом замерла на очередной пометке, которая была жирно подчеркнута фиолетовым грифелем.

Седой мгновенно обернулся:

— В последний раз его видели в районе Болграда, там, где раньше граница была. По слухам, он пытался переправиться через озеро Ялпуг, искал лодку. Договаривался с местными рыбаками.

— «По слухам, видели»… — поморщился Бершадов. — Это не работа. А у меня есть сведения, что он спокойно разгуливал по Одессе два последних дня, продавал часть ворованной одежды в скупке на Привозе. А вы: «Озеро… Рыбаки…» С такой работой давно пора вас отдать под трибунал!

— Помилуйте… Да я… Да мои люди… Наружное наблюдение… Четверо суток не снимали… — быстро-быстро залепетал седой, побледнев (это было видно даже в темноте) и задрожав при этом так, словно на него действительно было нацелено дуло пистолета.

— Учтите, я вас взял с собой только потому, что вы с самого начала вели это дело, — спокойно произнес Бершадов, — и финальный аккорд — арест — по праву принадлежит вам. Вы хоть знаете, где находитесь? — усмехнулся он.

— Где-то под Овидиополем, — прошептал седой.

— Верно. И едем мы туда по одной простой причине. У меня есть люди, которые работают гораздо лучше, чем вы. Советую это запомнить. — Григорий вернулся к бумагам.

В машине повисла напряженная тишина. Бершадов сделал несколько пометок в документах. Повернулся к сжавшемуся на сиденье молодому:

— Игорь, что по сожительнице?

Тот мгновенно очнулся:

— Как мы и предполагали, фенобарбитал. Он отравил ее, подсунув тройную дозу. Очевидно, она нашла у него фальшивые документы. И, по слухам, даже устроила скандал.

— И снова: «Очевидно… По слухам…» — поморщился Бершадов. — С ума сойти, с кем приходится работать! — воскликнул, не удержавшись. — Учти, Игорь! Я разрешил тебе остаться в органах и даже взял в свой отдел не из уважения к твоим прошлым заслугам. Есть разные причины, по которым я дал тебе этот шанс. Знать тебе их не обязательно. Но если ты провалишь эту операцию…

— Я не провалю! — В голосе того, к кому Бершадов обращался, Игоря Барга, зазвучал такой энтузиазм, что внешне он напомнил скорее истерику. — Я не провалю! Чем хотите поклянусь!

— Молчи уж! — вздохнул Бершадов.

— Въезжаем в город, — сказал шофер, и автомобиль, чуть ускорившись, выехал на более ровную дорогу.

— Дом там, где конный завод, — сказал Бершадов.

— Да помню я, — вдруг огрызнулся шофер, скорей, по привычке, чем из-за бесстрашия.

— Дом окружен, — продолжал, не обращая на этот выпад внимания, Григорий. — По моим сведениям, сейчас он там находится. Он ждет паспорт, чтобы отправиться на паромную переправу. У него есть сообщники, которые должны провести его на паром незаметно для пограничников. Паром отправится в Батуми. Оттуда, горными дорогами, он собирался выбраться из СССР и перейти на запад. Он твердо уверен, что это отличный план. Насчет сообщников, — улыбнулся Бершадов.

— Они… — молодой не осмеливался на него посмотреть.

— Арестованы, все до единого, — снова улыбнулся Григорий. В глазах его при этом не отражалось и тени улыбки.

Наконец показались первые дома. Так как уже стемнело, кое-где в окнах горел свет. Дорога стала более оживленной. Стали появляться люди, автомобили.

На особенно оживленном перекрестке — здесь располагалась остановка автобуса — прямо за навесом стоял большой грузовик. Шофер, подняв крышку капота, копался в моторе. На лавочке остановки две старухи в платках, оживленно беседуя, ждали, видимо, последнего автобуса в город.

— У человека машина сломалась, — вдруг сказал Бершадов, увидев грузовик, — а ну-ка остановись! Надо подсобить.

Шофер бросил на него недоумевающий взгляд. Однако перечить не решился и аккуратно затормозил рядом с шофером грузовика. Бершадов вышел из машины.

— Помощь нужна, отец?

— Да спасибо, все уже в норме. — Пожилой водитель, оторвавшись от капота, двумя пальцами правой руки поправил воротник куртки. — Масло вот меняю. Еще полчаса — и пойдет!

— Может, бензин нужен, или до города подбросить? — повторил Бершадов.

— Нет, никакого риска здесь нет, — как-то немного невпопад ответил водитель. — Полчаса — и все, справлюсь.

— Ну, как знаешь. Удачи тебе! — Григорий вернулся в машину и жестом велел шоферу ехать дальше.

— В доме их двое, — произнес он задумчиво. — Второй пришел полчаса назад. Дом окружен. У обоих пушки. Ждут только нас, чтобы начать штурм. Действовать надо аккуратно, иначе многих положат. Как аккуратно — я придумал.

— Тянуть со штурмом? — подал голос Игорь Барг.

— Снайпер, — хмыкнул Бершадов, презрительно взглянув на него. — Второго положит снайпер. Второй мне не нужен. Все равно я знаю, кто он такой. Так, шестерка.

— А… — попытался что-то сказать Игорь но, перехватив взгляд Бершадова, умолк.

Дальше ехали молча. Прошло минут десять, как вдруг… Дикое ржание, раздавшееся сразу со всех сторон, заставило шофера резко нажать на тормоз. По дороге двигался табун лошадей. Абсолютно неуправляемые, они мчались со всех сторон, своим громким ржанием оглашая воздух.

— Что за… — начал Бершадов, но продолжить не успел.

Взрыв раздался с такой силой, что автомобиль содрогнулся всем своим упругим металлическим телом. В тот же самый момент над дорогой взвился сноп пламени. Яркие огненные всполохи охватили деревья ослепительным оранжевым вихрем. На ходу выхватывая оружие, из автомобиля выскочили Бершадов и его спутники.

Корпуса конного завода пылали. Очевидно, внутри взорвалось топливо или бензин, потому что новый взрыв разорвал воздух с таким резким звуком, что, казалось, от него вполне могли полопаться барабанные перепонки.

В следующие несколько минут вокруг разверзся настоящий ад. По дороге метались обезумевшие, перепуганные лошади, которые каким-то образом умудрились вырваться из пламени. С оглушительным треском рушилось пылающее здание конного завода: лопался шифер, трескались стекла, падали балки…

Потом пришел крик. Люди бежали со всех сторон. Они метались таким же перепуганным стадом, как и лошади, которых некому было остановить. Казалось, взорвалась сама земля, на которой творилось это невероятное, дикое…

Бершадов побежал было вперед, но, едва не сбитый толпой людей, сразу остановился. Все ринулись к пылающему конному заводу.

— Не проехать!! — пытаясь перекричать этот гам, обернулся к Бершадову шофер. — Там вообще не проехать!!

— Сам вижу! — огрызнулся Григорий. Его все больше охватывала паника: он понимал, что теряет время.

— Немного вперед продвинься! — крикнул. — Все в машину! — обернулся к остальным.

— Куда, в самое пекло?! — крикнул в ответ шофер, однако мотор завел и очень медленно, лавируя среди паникующей толпы и обезумевших лошадей, налетающих на машину, начал продвигаться. Однако тут же стал. Проехать дальше возможности не было. Бершадов выскочил из автомобиля и пошел вперед. Гарь и жар заполняли воздух.

На ходу он тормознул молоденького милиционера:

— Что здесь происходит?

— Конный завод горит! — Лицо парня было покрыто сажей. — Час назад вспыхнул! А теперь котлы газовые взорвались! Взрыв слышали?

— Почему вспыхнул? — Бершадов изо всех сил пытался перекричать шум, стоящий вокруг.

— Говорят, диверсия! Поджог! — крикнул в ответ милиционер. — Несколько их было! А лошадей выпустили! Вы поворачивайте, по дороге теперь не проехать!

— А дома за заводом? — Бершадов впервые в жизни потерял над собой контроль, буквально вцепившись в форменную тужурку мальчишки. — Что с ними?

— Да вроде не горят дома! — Мальчишка посмотрел на Бершадова удивленно расширенными глазами. — Так завод горит! Про дома никто и не слышал!

Чертыхнувшись, Григорий выпустил парня, оттолкнул его. Вернулся в машину.

— Разворачивайся! — Из его глаз сверкали молнии. — В объезд поедем!

— Да как тут проедешь? — не выдержал шофер. Несмотря на панику, он как мог реально оценивал ситуацию. — Как?!!

— Разворачивайся, кому сказал! — Достав пистолет, Бершадов щелкнул предохранителем. Лицо его стало страшным.

Дважды упрашивать шофера было не нужно. Резко крутанув руль в сторону и съехав с дороги, едва не задавив какую-то бьющуюся в истерике бабу он выехал на невспаханное поле и, сделав круг, двинулся посреди бездорожья. Несколько раз мотор заглох. Шофер пытался его запустить. Не выпуская из рук пистолета, Бершадов страшно ругался сквозь стиснутые зубы. Он понимал: драгоценное время было потеряно.

Минут через сорок, обогнув пылающее здание конного завода, они вывернули в какой-то пролесок, за которым снова открылась грунтовая дорога. И, выехав прямиком на грунтовку, увидели впереди небольшой, стоящий просто в поле, каменный одноэтажный дом, огороженный деревянным забором.

— Здесь. Из посадки не выезжай, — коротко скомандовал Бершадов шоферу. — Дальше пешком пойдем. Оружие наготове, всем! — и первый вылез из машины.

Все трое прошли через посадку и очень скоро увидели ярко освещенные окна первого этажа дома. Два окна без занавесок и без ставень просто полыхали огнем.

— Они здесь, в доме. Это хорошо, — кивнул Бершадов и, подойдя к выходу из посадки, тихонько свистнул.

Однако условного свиста в ответ не последовало. Он еще раз свистнул — громче. Тишина. Если б было светло, можно было бы разглядеть, как лицо его стало совсем белым.

Возле выхода из посадки виднелась небольшая траншея. Бершадов подошел к ее краю. Там лицом вниз лежал парень в солдатской форме. Рука его сжимала винтовку. На затылке расплывалось огромное темно-багровое пятно.

— Нет! — щелкнув предохранителем, Бершадов помчался к забору… И почти сразу наткнулся на труп второго солдата. Похоже, он был застрелен точно так же, как и предыдущий.

— Засаду перебили. Всех, — мрачно прокомментировал подошедший Игорь Барг.

Минут через двадцать были обнаружены трупы всех остальных: все люди, которые должны были осуществлять засаду возле дома, оказались мертвы. Все четверо. Полностью потеряв над собой контроль, седой мужчина непрерывно крестился дрожащими руками.

Калитка в воротах была открыта.

— Быстро, все туда! — мрачно скомандовал Бершадов.

— Я не пойду! — Седой стал пятиться назад. — Они и нас застрелят! Это убийцы! Они всех перестреляли! Я жить хочу!

— Пойдешь! — Бершадов сверкнул на него страшными глазами. — Или тебя застрелю я. Моя рука не дрогнет, не сомневайся!

Плача и крестясь, седой поплелся следом за Бершадовым и Баргом.

Дверь в дом была открыта настежь. Бершадов с одной стороны, Барг — с другой осторожно вошли внутрь.

Ни в прихожей, ни в ярко освещенной комнате никого не было.

— Осмотреть дом! — скомандовал Бершадов.

Через полчаса с осмотром было покончено. В доме было две комнаты, кухня, погреб и техническая пристройка. И нигде, ни в одном из этих помещений не было никого — ни единого человека. Дом был абсолютно пустым.

— Перебили засаду и ушли, — прокомментировал Игорь Барг, — а завод подожгли, чтобы нас задержать.

Ничего не ответив, Бершадов молча прошел в гостиную. Комната была ярко освещена. Несмотря на то что дом стоял на отшибе, в нем было электричество. Пустой стол посередине комнаты, кровать, покрытая несмятым покрывалом…

Медленно, все еще сжимая пистолет в руке, Бершадов обошел всю комнату, заглянул во все углы.

Внезапно его внимание привлек большой деревянный сундук, угол которого торчал из-под кровати. Казалось, его засунули в спешке, так и не успев задвинуть под кровать до конца. Бершадов жестом велел седому помочь ему достать сундук. Неожиданно седой отскочил:

— Я не буду это делать! Я не прикоснусь к этому! Ни за что! — По его трясущемуся лицу обильно текли крупные капли пота.

— Игорь… — Бершадов перевел на Барга тяжелый взгляд.

Вместе они вытащили сундук на середину комнаты. Григорий открыл крышку. Внутри лежал… мертвый ребенок, совсем маленькая девочка, лет пяти.

Она была одета в белое пышное платье. Лежала на спине, руки, как при молитве сложены на груди. Наклонившись, Бершадов понюхал ее губы — от них пахло то ли чесноком, то ли горчицей. На лице девочки виднелись следы какого-то белого вещества.

— Матерь Божья… — прошептал Барг.

Бершадов медленно повернулся к седому:

— Ты знал… Ты отлично знал, что в сундуке… Это ты его предупредил о засаде… Из-за тебя убили моих людей…

— Нет… Я все объясню… Я не знал… — Седой стал медленно пятиться прочь.

Почти не прицеливаясь, вскинув руку в очень быстром, едва уловимом жесте, Бершадов выстрелил прямо в голову седому.

Пуля прошла посередине лба. Игорь Барг издал глухой крик. Тело седого, обмякнув, рухнуло прямо к ногам Бершадова. Из раны на лбу вытекла тонкая струйка крови…

Глава 2

11 марта 1941 года

К ночи ветер разбушевался вовсю. Огромная ветка тополя, росшего под самым окном, рухнула от его порывов, выбив на втором этаже три окна. Грохот был такой, словно на дом сбросили настоящую бомбу.

Сбежались все — не только взрослый персонал, но и большинство воспитанников. Впрочем, когда разобрались, что все нормально и ничего страшного нет, хватило нескольких окриков и увесистых подзатыльников, чтобы все дети вернулись по кроватям.

Дав приказ рабочим на завтра спилить злополучный тополь, Галина Петровна Ветрова — директор интерната — вернулась к себе в кабинет, на ходу переговариваясь с завучем по воспитательной работе.

— Я давно хотела спилить этот тополь! — говорила она. — Что за дурацкая идея была посадить такое дерево рядом с детским учреждением? Половину Одессы тополями засадили, в июне вообще дышать невозможно! Хорошо, что он упал!

— Так приказ был сверху, — осторожно кашлянула завуч, не всегда разделявшая непривычно вольные взгляды директора.

Та отмахнулась от завуча, как от надоедливой мухи. У Ветровой была такая манера — разговаривать и вести себя пренебрежительно, когда она была чем-то встревожена. А тревог хватало. Все в доме, быт которого удалось наладить с таким трудом, трещало по швам.

Официально это был интернат для трудновоспитуемых детей и подростков — так это числилось по всем документам. Но на самом деле это был детский дом для детей врагов народа — тех, кто был осужден и отправлен в лагеря, а также тех, чьи родители уже давно находились в тюрьмах. Не обязательно за политические, часто — за уголовные преступления. В общем, антисоциальных элементов.

Поэтому дети были здесь разные — и страшные, и странные. И очень долгое время руководство никого не могло найти на должность директора, несмотря на высокую зарплату, льготы и довольно солидное положение. Те, кто пробовался на эту руководящую должность, выдерживали от силы месяц. Но в конце концов слава о страшном месте распространилась со скоростью ветра, и любые желающие поступить на эту тяжелую должность закончились.

Тогда стали официально назначать, но от этого дела пошли еще хуже. Бывшие чекисты и сотрудники правоохранительных органов не могли найти общего языка с детьми и ничего не смыслили в педагогике. А учителя и педагоги не обладали настолько сильным характером, чтобы держать в повиновении малолетних потенциальных преступников, не испытывающих к своим воспитателям, то есть мучителям, ничего, кроме ненависти.

Боль от потери родных, обида на жестокую судьбу, ненависть от несправедливости, злое, безжалостное обращение — все это превратило бывших детей в опасных и злобных зверьков, неспособных жить иначе, кроме как с ненавистью. В интернате страшно возросла преступность и побеги. Руководство разводило руками и не знало, что делать. До тех пор, пока одному из членов обкома партии не пришла в голову довольно здравая мысль. Он вспомнил о своей сослуживице по гражданской войне, которая в 20-х годах командовала отрядом Красной армии, — старой, убежденной большевичке с железным характером, которая к тому же по образованию была педагогом.

Женщина эта была в возрасте — за 60 — и давным-давно удалилась от всех дел. Но, поразмыслив и посоветовавшись с товарищами, этот вспомнивший о ней партиец решил, что лучшей кандидатуры не найти. Он отправился к боевой большевичке домой и соблазнял ее заманчивым, но лживым предложением райской жизни до тех пор, пока та не согласилась.

Надо сказать, что Галина Петровна была далеко не дурой и сразу поняла, что ее зовут в ад. Но сидеть дома ей было скучно, а деятельная натура все еще требовала выхода. И она согласилась.

Так у детского дома появилась директор. И уже через месяц стало понятно, что более удачный выбор сложно было сделать.

У боевой большевички оказался железный характер и нестандартный подход к контингенту. А святая вера в ленинские идеалы заставляла ее придерживаться справедливости. Но самым главным было другое. К своим подопечным она относилась не как к преступникам, а как… к детям. Да, для нее это были дети, а не виновные. Все это способствовало тому, что в детдоме моментально уменьшилась смертность — от болезней и жестокости воспитателей, а еще сократились побеги, а воровство сошло почти на нет.

При этом Галина Петровна управляла детским домой стальной рукой, и через два года ее работы адское место превратилось в образцово-показательное заведение.

Надо сказать, что это было нелегко не только для нее, учитывая происходящее в стране и постоянный, тотальный голод. На дом выделялись очень урезанные средства, не хватало самого необходимого. Изо дня в день Ветрова билась над тем, как накормить детей, как приобрести самые необходимые вещи. Порой ей просто хотелось опустить руки — ситуация выглядела безвыходной.

И вот теперь, возвращаясь в свой кабинет после падения этого чертового дерева, вместе с завучем Галина Петровна снова и снова обсуждала финансовые вопросы. Несмотря на то что она не жила в детском доме, ее рабочий день редко заканчивался раньше 10 вечера, и к себе домой она возвращалась только к одиннадцати.

Было уже около десяти вечера, когда, заперев все документы в сейфе и ответив на самые важные вопросы, Ветрова распрощалась с завучем и собиралась уже выходить из кабинета. Она уже надела пальто и потушила свет, как вдруг услышала тихий, какой-то странный стук в дверь. Казалось, что не стучали, а скреблись.

Галина Петровна нахмурилась, включила свет и распахнула двери. За порогом стояла одна из новеньких воспитательниц, самая молоденькая. Лицо ее было залито слезами, а руки дрожали.

Надо честно сказать, что справедливость директора распространялась на всех. В первые же месяцы своей работы она разогнала всех, как она говорила, изуверов, садистов и солдафонов, ведущих себя с детьми как с заключенными. Физические наказания карались строго. Одного воспитателя, усердствовавшего в избиении воспитанников, она даже умудрилась отдать под суд.

Однако, несмотря на такие жесткие меры и на более-менее нормальную ситуацию с воспитанниками, найти новых воспитателей было очень сложно. Учителя и выпускники педагогических вузов здесь не задерживались. В конце концов некоторых старых воспитателей даже пришлось вернуть.

Но то, что директор полностью пресекла издевательства, сыграло ключевую роль не только для воспитанников: брать новых людей на работу стало несколько проще.

Девушка, которая, плача, вошла к ней в кабинет, летом закончила педагогический вуз, получила диплом и почти сразу пришла сюда на работу. Это было ее первым рабочим местом, поэтому опыта не было никакого, да и характер ее оказался слабоват. Впрочем, она как могла справлялась со своими обязанностями, понемногу находила общий язык с воспитанниками, и у Ветровой не было к ней особых претензий.

Однако, увидев эти слезы, Галина Петровна решила, что та пришла увольняться, мол, не выдержала.

Ветрова нахмурилась: она очень не любила слабых людей и не выносила слез. Сама не плакала никогда в жизни, считала слезы пустым занятием и признаком непростительной слабости. Поэтому зареванная девушка могла вызвать у нее только недовольство.

— Что произошло? — резко спросила она, не предложив воспитательнице сесть.

— Беда, — девушка заломила руки, — девочка исчезла! Из моего отряда!

— Как исчезла? — Ветрова невольно сжала кулаки.

— Обнаружили ее пропажу после того, как ветка рухнула!

— Ясно, сбежала. Кто?

— Рада Ермак, — всхлипнула девушка, — цыганка. Ну та, маленькая, вы знаете. Ее подобрали на Привозе. Только она не сбежала.

— Что значит — не сбежала? — не поняла Галина Петровна.

— Все ее вещи на месте, — заторопилась объяснять воспитательница. — Верхняя одежда, даже тапочки. Поэтому я и не сразу обнаружила ее исчезновение.

— Тополь выбил стекла в девять… — задумчиво произнесла Ветрова. — Сейчас десять. Что вы делали целый час? — строго взглянула она.

— Я завела детей обратно в комнаты, все они легли в кровати. А потом… — Девушка зарыдала.

— Да говорите же толком! Хватит сопли распускать! — Галина Петровна топнула ногой.

— В половине десятого я прошла по комнатам, проверить. Смотрю — а кровать Рады пуста. И тапочки возле кровати стоят. Я думала, она вышла куда… Стала ее искать. Старшие дети подключились. А ее все нет и нет… — Воспитательница всхлипнула. — И вещи в шкафу, и верхняя одежда — все цело! Куда она сбежала, в пижаме?! Холодно же на улице!.. Как выйдешь… — Она все продолжала плакать, и было непонятно, — то ли о пропавшей девочке, то ли о себе.

— Эта может сбежать и так, — сквозь зубы процедила Ветрова, — воспользовалась суматохой…

Она знала, что говорила, ведь прекрасно помнила эту девочку. Маленькой цыганке было восемь. Она жила в огромной, многодетной семье в цыганском таборе в селе Нерубайское под Одессой. Семья была просто невероятно криминальной — там воровали все поголовно, младшие попрошайничали на Привозе и таскали кошельки… Свою первую кражу эта девочка совершила в четыре года.

Отец семейства и несколько старших братьев сидели в тюрьме, мать умерла от туберкулеза. Младшие дети были предоставлены сами себе и под присмотром родственников тоже занимались воровством. Раду задержала милиция на Привозе, когда она вытащила кошелек из сумки какой-то тетки. Когда выяснили все обстоятельства, девочку поместили в этот детдом.

Несколько раз она порывалась сбежать. А еще несколько раз под детдом приходили родственники из табора и устраивали страшный скандал, пытаясь вернуть ребенка. Дважды директор вызывала милицию.

Когда девочка поступила в детдом, у нее было воспаление легких, она была страшно завшивлена. В свои восемь лет не умела ни писать, ни читать. А мышление было на уровне пятилетней…

Другие дети невзлюбили девочку сразу — потому что с первых же дней она принялась воровать, и из-за этого нуждалась в постоянной слежке. Было понятно, что привычка к воровству у нее в крови, и будет очень сложно избавить ее от этого.

Но в любом случае ее побег означал серьезную неприятность. Вздохнув, Ветрова сняла пальто, которое уже успела надеть, и повесила его в шкаф.

— Ведите, — произнесла покорно.

Кровать Рады была расстелена, но не примята. Создавалось впечатление, что девочка даже не ложилась. Это означало, что она исчезла еще раньше, воспользовавшись шумом и суматохой. А значит, целый час был потерян. С соседних коек за директором встревоженно наблюдали испуганные детские глаза.

Галина Петровна открыла тумбочку девочки и принялась осматривать ее вещи. Они были на месте. Ничего не пропало, и не появилось ничего нового. Ветрова была достаточно опытна, поэтому подняла с кровати матрас. Здесь, как и ожидала, она кое-что обнаружила.

Под матрасом была спрятана маленькая стеклянная баночка, очень похожая на баночку от женского крема, но только без этикетки. Галина Петровна отвернула крышку — баночка была заполнена чем-то белым.

— Что это такое? Крем для лица? — Она зачерпнула содержимое пальцем, принюхалась и нахмурилась.

— Может, крем? — неуверенно отозвалась воспитательница.

— Нет, — ответила Ветрова через минуту, энергично растирая белое содержимое баночки на руке, — это не крем. Он не впитывается.

— Тогда что это такое? — удивилась воспитательнице.

— Я не знаю. Похоже на какую-то косметику. Но откуда это у нее? Баночка почти полная, — Ветрова задумалась. — Сама она это купить не могла… Значит, кто-то ей дал. Кто и зачем дал такую странную вещь восьмилетнему ребенку?

Воспитательница снова начала плакать. Галина Петровна сурово сжала губы:

— С кем она дружила? Кто ее близкая подруга?

— У нее не было подруг, — продолжала плакать воспитательница.

— Это неправда! Подруга должна быть! А ну-ка быстро поднять всех, кто с ней общался в классе, с кем она сидела за партой и кто здесь, в комнате, спит поблизости, и ко мне в кабинет!

Минут через двадцать возле кабинета директора сидели пять перепуганных девочек. Все они заходили в кабинет поодиночке, и всем им Ветрова задавала одинаковые вопросы. Да и ответы их были до боли одинаковые: Раду не видели, с ней не разговаривали, она ничего не говорила, и куда она делась — непонятно.

Когда из кабинета вышла последняя, Галина Петровна повернулась к воспитательнице:

— Я хочу снова видеть девочку, которая вошла в кабинет второй. Верните ее. Как ее имя?

— Это Майя. Она тоже цыганка, из молдавского села Бельцы, — живо отозвалась воспитательница. — Ее доставили сюда на месяц раньше Рады. Да она и старше, ей 10 лет.

— Вот ее я и хочу видеть. Она что-то скрывает.

В кабинет снова вернули Майю. Девочка испуганно сжалась на краешке стула, неожиданно напомнив всем своим видом черепашку.

— Ты нам солгала, — строго произнесла Ветрова. — Немедленно говори, о чем тебе рассказала Рада! Иначе…

— Я не хотела ничего такого, — девочка заплакала, — я ей пообещала, что никому не скажу…

— Что именно? Что она тебе сказала?

— Ее нашла мама. Она к ней приходила несколько раз сюда, по ночам. Я еще ей так завидовала… Рада сказала, что ее обманули, и на самом деле мама не умерла. И нашла ее здесь.

— Что произошло сегодня?

— Она… Эта женщина, мама Рады, снова появилась здесь. Как только начался шум, стекло разбилось, Рада сразу побежала туда, где они встречались. В саду, возле ограды. А вылезала в сад Рада через окно кухни. Она сказала, что мама хочет ее забрать. И когда Рада не вернулась, я подумала, что она ушла с ней…

— Почему ты никому ничего не сказала?

— Как можно? — Девочка снова заплакала.

— Ты видела эту женщину?

— Нет. Рада не разрешала мне пойти с ней.

— Сколько раз она сюда приходила?

— Два раза.

— Она что-то приносила Раде, какие-то вещи, еду?

— Да. Каждый раз Рада возвращалась с конфетами, угощала меня.

— А эта баночка? — Галина Петровна показала стеклянную банку, найденную под кроватью.

— Это тоже она дала. Сказала, что этим нужно мазать лицо, чтобы быть красивой. Рада сказала, что ее мама так делает.

— А деньги?

— Нет, она не говорила…

— Ладно. Иди спать. И помни — никому ни слова!

Когда девочка ушла, воспитательница повернулась к Ветровой:

— Но как? Как вы поняли, что она лжет?

— Жизненный опыт, — Галина Петровна горько усмехнулась. — Внимательно следила за лицом каждой. Эта девочка, Майя, слишком быстро расслабилась и вздохнула с облегчением, как только я перестала задавать вопросы. Я сразу поняла, что она лжет и что-то скрывает.

— Что вы будете делать? — воспитательница всплеснула руками. — Как вы думаете, что это такое, кто ее забрал? И что, ее мать правда жива?

— Мать Рады умерла от туберкулеза. Это абсолютно точная информация, — горько вздохнула директор. — Очевидно, что девочка совершенно не помнила ее. И стоило появиться какой-то женщине, которая принесла ей конфеты, как она подумала, что это ее мама… Ужасная история… Совершенно ясно, что девочку выкрали ее родственники для того, чтобы снова отправить воровать. Я звоню в милицию.

С этими словами Ветрова подняла телефонную трубку.

— Добрый день, — решительно открыв дверь, Григорий Бершадов вошел в кабинет директора детского дома, — это я вам звонил.

— Да, конечно, — Галина Петровна поднялась из-за стола, — вы начальник Особого отдела…

— Первое управление НКВД, — закрыв дверь, Бершадов неторопливо пересек кабинет и опустился на стул напротив стола директора. Несмотря на свое железное самообладание, Ветрова была явно взволнована, и у нее никак не получалось это скрыть. Не каждый день сотрудник столь секретного управления НКВД пересекал порог этого кабинета.

— Как я понимаю, пропавшую девочку все еще не нашли, — сказал Бершадов. — Сколько дней уже прошло?

— Два дня, — голос Галины Петровны упал.

— Вы в курсе того, что в таборе, где жили родственники девочки, был произведен обыск?

— Мне говорили. — Ветрова откашлялась, — но подробностей я не знаю.

— Внутренние войска НКВД обыскали табор сверху донизу, — сказал Бершадов, — допросили всех ее родственников. Никаких следов. Более того, среди ее родственников не было женщины, подходящей под описание, что вам дали.

— Ужасно, — голос Галины Петровны дрогнул.

— Ужасно, — кивнул Бершадов. — Нам остается лишь надеяться, что она жива, — вздохнул он.

— Постойте, почему вы говорите такие ужасные вещи?! — всплеснула руками она.

— Скажите, вы знаете этого человека? — Бершадов, не отвечая, достал из внутреннего кармана пиджака фотографию и протянул Ветровой. Та принялась внимательно разглядывать снимок.

— Лицо определенно знакомое… Я уже где-то видела этого человека… Но я не могу вспомнить где… — задумчиво произнесла она.

— Это Василий Ермак, отец пропавшей девочки, — ответил Бершадов, пряча фотографию. — Вор-рецидивист. Он сбежал из тюрьмы. И у нас есть подозрение, что именно он организовал похищение своего ребенка.

— Какой ужас… — охнула Галина Петровна.

— Будьте начеку: он может появиться здесь. Но я надеюсь, что до этого не дойдет. И еще одо. Я узнал, что было в стеклянной баночке.

— Что же? — спросила Ветрова.

— Это театральный грим. — С этими словами Григорий встал и направился к выходу из кабинета. — Странно, не правда ли? — обернулся он.

Глава 3

Вечер 12 марта 1941 года

Тень металась по стенам, как черная ведьма из преисподней, то уменьшаясь, то увеличиваясь в размерах, взмывая ввысь, под потолок. В тот момент, когда они оба размахивали руками, казалось, исполинские крылья огромной ветряной мельницы заполняют все пространство комнаты, и сама эта комната готова взмыть вверх, как огромный дирижабль.

Слишком уж причудливой была игра света и тени в узком пространстве между стенкой и матерчатым абажуром. В этом крошечном отрезке комнаты не хватало ни света, ни воздуха, оттого голоса звучали глухими и терпкими, похожими на испорченное, перестоявшее вино. А тени жили отдельной жизнью, устраивая адские пляски на выцветших от времени и солнца обоях.

Ссора была жестокой. Разгорелась она в обед, от ничего не значащего, пустого замечания, в обыденной, абсолютно стандартной обстановке, когда три столовых прибора и дымящаяся супница создавали некое подобие семейного уюта. А солнечные лучи еще разбрасывали по паркету яркие брызги и не грозились уйти в чудовищно быстро исчезающие тени.

Слово за слово, несколько ничего не значащих замечаний, и вдруг супруги Раевские, забыв обо всем на свете, и прежде всего забыв про сжавшуюся на краешке стола четырехлетнюю дочь, вооружились самыми острыми ножами из жутко ранящих слов, затачивая их взглядами, пустыми, как бездна. А заточив, они принялись наносить друг другу острые раны по тонкой поверхности души, сжавшейся под кожей, упиваясь точными попаданиями в самую сердцевину чужого сердца.

Так бывает, когда прежде близкие люди вдруг, за долю секунды, перерождаются в смертельных противников и словно не сидят друг против друга за обеденным столом, а стоят на смертоносной дуэли, где если не ты убьешь, то будешь убитым. А пули должны попасть прямиком в сердце, ну, в крайнем случае, в голову, и это не столько вопрос чести — какая уже там осталась честь? — сколько вопрос дальнейшей жизни.

Что перерождает супругов в таких смертельных врагов? Обыденная, обыкновенная обстановка советской стандартной квартиры? Дымящаяся супница, столовые приборы, салфетки, открытое окно?.. На такой вопрос никогда не существует ответа.

Ведь все же остается прежним, и солнце светит точно так же, как светило за десять минут до этого, и супница дымится, и ножи-салфетки лежат… Только в глазах появляется пустота, а в глубоких тарелках вместо супа — свежая, теплая, еще дымящаяся кровь…

Нет, не было ни мордобоя, ни жуткого площадного мата, покрывающего чужие уши липким, зловонным слоем несмываемой грязи. Раевские все-таки были интеллигентными людьми и ссорились так, как должны ссориться культурные люди с обязательным высшим образованием.

Но взаимные упреки, подколки и зло в их словах были не менее жестокими и кровавыми, чем прямые удары в голову. А ненависть, горящая в раскаленных добела глазах, была намного страшней прицельного выстрела в упор.

Забыв о дымящемся супе, о курице, остывающей на большом блюде посреди стола, супруги ранили и ранили друг друга безжалостными словами, увлекаясь все больше и больше. И мирный обеденный стол превратился в поле брани, на котором уже появилась первая кровь.

Забыв об обеде, о солнце, о дочери, Раевские сошлись в смертельной схватке. И кто знает, сколько бы длился этот жестокий поединок, в котором не существует ни победителей, ни побежденных, если бы не одно… Их дочь, четырехлетняя Софийка, бесконечно вертевшаяся на стуле, сначала облилась супом и заревела, а затем уронила пустую тарелку на пол.

Тарелка не разбилась. Но грохот и жуткий рев испуганного ребенка стали ведром холодной воды, которая привела в чувство обоих. И, взяв себя в еще дрожащие руки, супруги принялись делать вид, что ничего не произошло, перебивая друг друга, стали утешать ребенка, в глазах которого застыло все страдание мира, потому что она была маленькой, но отнюдь не идиоткой и прекрасно видела, понимала, чувствовала тот момент, когда мирный семейный обед, так и не начавшись, закончился, и в смертельной схватке сошлись ее родители, а заложницей стала она…

Супруги утихомирились. Мать умудрилась даже накормить девочку куриной грудкой. Заплаканная Софийка поначалу не хотела есть, но когда родители успокоились и даже перестали смотреть волком друг на друга, девочка принялась глотать очень быстро, боясь, что если она перестанет, родители снова с жуткой ненавистью примутся ругаться. И тогда их уже точно ничто не остановит.

После обеда Раевские разошлись по разным комнатам и даже сделали вид, что ничего не происходит — впрочем, каждый по-своему. Но едва наступил вечер и зажгли свет, ссора разгорелась с новой силой.

В этот раз они ругались в спальне, закрыв за собой дверь, приглушив голоса, ведь маленькая Софийка была в соседней комнате. Ссорились они вроде тихо, но с каждым пройденным барьером голоса их становились все ожесточенней, неистовей, яростней, и постепенно они перешли на крик.

Никто из них не смотрел в сторону закрытой двери, за которой дрожащая Софийка слышала, как ругаются мама и папа. Давно забыв о приличиях и о том, что они культурные, интеллигентные люди и надо сдерживаться, Раевские поливали друг друга грязными оскорблениями. И в них снова не было мата, но было другое, что гораздо хуже — унижение друг друга, методичное нанесение уколов по болевым точкам, то, что страшнее откровенных уколов — попытка растоптать личность и человеческое достоинство, которые противники даже в самой жестокой ссоре все-таки пытаются сохранить.

Но здесь ни о каком сохранении не было и речи: переступив через определенную границу, супруги пытались нанести друг другу удар побольней.

Это были страшные, болезненные удары, настоящие раны, оставляющие после себя выжженную пустыню там, где когда-то была душа. И становилось понятно: в тех местах, где взрывная волна задела обнаженные, окровавленные нервы, уже никогда ничего не появится, кроме злости, ярости, нена- висти…

В какой-то момент Раевский перешел черту. Одно из оскорблений было особенно ужасным — таким ужасным, что рука жены взметнулась вверх. На щеке супруга вспыхнул красноватый след от пощечины.

Толкнув в ответ женщину в плечо кулаком, он отбросил ее с такой силой, что, не удержавшись на ногах, она сползла по стенке, медленно оседая вниз как размазанное мыльное пятно, растекающееся по грязной воде. Самое страшное в этом было то, что именно в этот момент Софийка, приоткрыв дверь, все увидела. Не выдержав, она пулей вылетела из комнаты, пронеслась по коридору и выскочила наружу, на удивление легко справившись с тяжелой входной дверью — страшная, всегда пугавшая ее, она оказалась менее ужасной, чем то, что произошло в спальне родителей.

Подогнув под себя ноги, в состоянии полного шока Раевская сидела на полу. Все вокруг нее словно накрыл стеклянный купол, не пропускающий воздух, время начало течь медленно, очень медленно, как на кинопленке. Она была в каком-то ступоре. И понимала, что это уже навсегда.

— Ты заплатишь за это, — прорычал супруг, возвышаясь над ней непробиваемой, мощной скалой, — ты заплатишь за то, что ты сделала! Ты посмела поднять на меня руку! За это ты заплатишь!

— Ты… ты… — Вместо слов из горла жены вырывалось какое-то страшное бульканье, в котором тонули неразборчивые слова — впрочем, их никто и не собирался разбирать.

— Я сделаю так, что ты пожалеешь очень сильно! — продолжал Раевский. — Я сделаю так, что жалеть ты будешь до конца жизни! Ты даже не представляешь, что я тебе приготовлю! До конца своей жизни ты будешь жалеть! — бесконечно повто- рял он.

Но женщина все больше и больше погружалась в ступор, а угрозы его становились все более устрашающими, потому что его дико бесило отсутствие реакции жены — состояние, которого он никогда не мог понять.

Обоих отрезвил звонок в дверь. Он прозвучал дважды — настойчиво и очень резко. С такой резкостью, что женщина даже сумела подняться с пола, а ее муж — сделать несколько шагов к двери.

— Кого несет… — выругавшись сквозь зубы, он все-таки пошел открывать дверь. Жена безвольно плелась следом за ним.

На пороге стоял новый сосед, который недавно переехал в их дом. Этого соседа Раевские видели всего несколько раз и затруднились бы определить его возраст — где-то между тридцатью и сорока. Внешность его тоже была абсолютно стандартна — таких не узнают, они ничем не выделяют на улице. Обыкновенный, абсолютно не примечательный человек средних лет, среднего роста, одетый и выглядевший как все.

За руку он держал Софийку, лицо которой было больше не заревано, наоборот — на нем сияла почти счастливая улыбка — рот ее был забит вкусными карамельками, и еще груду карамелек девочка держала в руке.

— Добрый вечер, — заговорил сосед. — Я тут на лестнице вашу малышку встретил. Я так понимаю, что она случайно выскочила из квартиры, а дверь захлопнулась. А до звонка ей не дотянуться. Вот я и помог.

— Ой, спасибо вам! — Раевская уже почти пришла в себя и, нагнувшись, порывисто обняла дочку. — Даже не знаю, как вас благодарить!

— Пустяки какие! — немного смутился мужчина. — Мы же соседи. С кем не бывает.

— А что ты ешь? — Женщина увидела карамель.

— Это я угостил, — быстро сказал мужчина, — малышка плакала, и я вот… воспользовался конфетами, чтобы она успокоилась. К счастью, у меня были карамельки.

— Ой, это же дорого! Право, не стоило! — Было видно, что Раевской неудобно, ведь конфеты, которые с таким удовольствием поглощала Софийка, были для нее лакомством.

— Даже не думайте об этом! — Мужчина улыбнулся. — Все дети любят сладкое. А у меня оно нашлось!..

Распрощавшись с соседом, мать завела Софийку в ее комнату. Больше супруги друг с другом не разговаривали. Раевская переодела дочку и уложила ее. Немного убаюкала, рассказав любимую сказку. Испуганная и измученная, девочка уснула достаточно быстро. Когда же мать вышла из детской, плотно затворив за собой дверь, взрослая спальня была пуста.

Мужа нигде не было. Очевидно, он ушел, когда она укладывала ребенка. Ушел… Раевская опустилась на тумбу в прихожей, закрыла лицо руками…

14 марта 1941 года

Во дворе детского садика было непривычно тихо. Раевская, запыхавшись, бежала по разноцветным плиткам двора. От быстрого бега она сильно вспотела и распахнула пальто.

В садике была тишина, столь привычные детские голоса не звучали. Сумерки окутывали все вокруг лиловой дымкой тумана, в котором все казалось расплывчатым. Кое-где в окнах уже зажигался свет.

Она потянула на себя тяжелую дверь и столкнулась лицом к лицу с воспитательницей, которая уже собиралась домой.

— Извините, что я так поздно, — выдохнула Раевская. — Задержали на работе. А где Софийка?

— Вы что, считаете, что вас кто-то будет ждать? — Голос воспитательницы звучал неприязненно, и было видно, что она хочет поскорее уйти домой. — В последнее время вы приходите когда вздумается! Позже всех.

— Извините. Но я работаю. Я и так стараюсь рассчитать время.

— Все работают! — Воспитательница смотрела на Раевскую с заметной неприязнью.

— Где Софийка? — В голосе матери тоже появились резкие нотки, было видно, что ей надоел этот разговор.

— Так ее забрали, — воспитательница пожала плечами. — К счастью, есть люди, которые интересуются ребенком больше, чем вы.

— Кто забрал, отец?

— Говорю вам, девочку уже забрали. И вовремя, между прочим. Идите домой.

Раевская вбежала в подъезд, бегом поднялась на третий этаж, открыла дверь своей квартиры. Везде было темно и тихо.

Она остановилась в дверях, щелкнула выключателем. Яркий свет залил прихожую.

— Софийка! — громко крикнула она. Ответом была полная тишина.

Не разуваясь, не сняв пальто, Раевская побежала по комнатам. В квартире абсолютно никого не было… Чтобы не упасть, она прислонилась к стене.

Щелкнул замок входной двери. Она услышала, как в прихожей поставили сумку. Звук знакомых шагов… В комнату вошел муж.

— Привет, ты уже дома? А где Софийка? — спросил небрежно.

Раевская даже не смогла закричать, просто захрипела…

15 марта 1941 года

Бершадов медленно поднимался по лестнице. За ним с пистолетом в руке плелся Игорь Барг. На лестничной площадке между вторым и третьим этажом Григорий обернулся, покосился на пистолет:

— Прекрати эту кукольную комедию! Раньше нужно было думать! Здесь давным-давно никого нет.

— Извините, — заметно смутившись, Барг спрятал пистолет в карман пальто, — оплошал…

— Не в первый раз, — отрезал Бершадов.

— Я… знаю. Я исправлю свою вину. Но если вы разберетесь, вы поймете, что я не виноват. Засада была просто…

— Заткнись, — коротко, резко бросил через плечо Бершадов и продолжил подниматься по лестнице.

Наконец оба оказались на площадке третьего этажа. Здесь находилось всего две квартиры. Дверь слева была опечатана белой лентой. Бершадов решительно сорвал ее, достал из кармана ключ. Отпер дверь. Вместе с Баргом они вошли в прихожую, в которой не было никакой мебели, кроме одинокой, чуть криво стоящей, пустой вешалки.

Григорий щелкнул выключателем. В центре прихожей расплывалось большое мокрое пятно.

Засаду перебили в ночь с 14 на 15 марта — тех двоих, которых Игорь Барг оставил в этой квартире. Первый был убит прямо в прихожей, — ему дважды выстрелили в голову почти в упор. Второго застрелили в гостиной, когда, услышав выстрелы, он ринулся на помощь первому. Он так и рухнул прямо с пистолетом в руке — его убили так профессионально, что он даже не успел нажать на курок.

Провал засады Бершадов считал абсолютной виной Игоря Барга, потому как был твердо уверен в никчемности этого плана: оставлять двоих агентов в агентурной квартире, которую давно покинул тот, за кем следил весь отдел.

Но Игорь был уверен, что люди агента обязательно вернутся сюда. Поэтому и оставил засаду. Бершадов не стал ему мешать по одной простой причине: уж очень ему хотелось держать Барга в руках.

Агентов ему было не жаль. Не самые умные, плохо подготовленные, они были скорее обузой, чем помощью в сверхсекретной операции, отчет о которой Бершадов лично отдавал в Москву каждые два часа. Операция подходила к своему логическому завершению.

Григорий прекрасно знал, куда направляется агент, и готовился к его ликвидации на территории Молдавии, куда тот так стремился попасть. Провал же засады был служебной оплошностью Барга, которой Бершадов воспользовался с огромным удовольствием. Сам же Барг теперь пребывал в вечном страхе, даже не догадываясь, что начальник не собирается пока отдавать его под трибунал. Ключевым словом было «пока».

Сила Григория заключалась в его тайной власти, которую давала ему скрытая информация, и он с удовольствием испытывал эту власть на подчиненных. Впрочем, Игорь прекрасно понимал, что теперь находится у Бершадова в руках.

В этой квартире, по большому счету, делать было нечего. Барг не понимал, зачем начальник потащил его сюда, страшно нервничал, но вопросы задавать не осмеливался. Уж очень шатким было его положение в отделе Бершадова да и непосредственно в НКВД.

У Григория же было отличное настроение. Час назад он получил информацию, что все готово к необходимой ликвидации и что после 8 вечера агент обязательно появится на агентурной квартире в Кишиневе, где его уже ждут. Значит, операция будет успешно выполнена, а из Москвы Бершадов получит очередную награду, которых у него в последнее время становилось все больше.

Тщательно продуманный план давал ему возможность заняться другими делами, и он с удовольствием наблюдал за тем, как нервничает Игорь Барг, который был уже не в состоянии держать себя в руках.

После провала засады квартиру обыскали более чем тщательно. Сам Барг примчался мгновенно, ночью, и буквально вылизал все углы на предмет тайников, отпечатков пальцев и прочего, что могло бы натолкнуть на след. Бершадов прекрасно знал, что Игорь действительно работает очень тщательно, поэтому можно было не сомневаться, что если бы в квартире было что-то, что могло натолкнуть на след, то он это нашел бы.

Однако там ничего нового найдено не было, и теперь Барг страдал и недоумевал: зачем Бершадов притащил его сюда снова, прикидывал в уме про себя: то ли это новое, важное дело, то ли медленная казнь.

Григорий меж тем прошелся по гостиной. На полу ее тоже расползлось большое мокрое пятно. Он бросил небрежный взгляд на продавленный диван и пустой шкаф. Такая меблировка квартиры подчеркивала одно — здесь не жили, квартира была лишь перевалочным пунктом, убежищем на две-три ночи, когда нужно было просто спрятаться, переждать.

Бершадов не сомневался: его агент, опытный, никогда не подводивший, на одном месте больше трех ночей не ночевал. Так было и в этом случае.

Он сделал несколько кругов по комнате и снова не отказал себе в удовольствии насладиться нервозностью Барга.

Не решаясь ни войти, ни сесть, Игорь как изваяние застыл у стены. Он слишком хорошо успел изучить характер своего начальника и знал, что Бершадов никогда не действует прямо и что с его методами можно ожидать любого подвоха.

Наконец, когда цирк уж слишком затянулся, Григорий, улыбаясь, обернулся к Баргу:

— Успокойся. Жить будешь. Пока. Мы здесь потому, что ждем одного человека.

— Какого человека? — насторожился Игорь.

— Ты его не знаешь. Это оперативник из уголовного розыска района, где мы сейчас находимся. И он кое-что должен нам рассказать.

— Это касается дела, которым сейчас мы… то есть вы… занимаемся? — промямлил Барг, уже потерявший над словами контроль.

— Да, — неожиданно серьезно кивнул Бершадов. — И мы будем заниматься этим делом. Смотри, что у меня есть.

С этими словами он достал из кармана стеклянную баночку, заполненную каким-то белым содержимым. Это был театральный грим. Игорь сразу его узнал…

Глава 4

Это было, наверное, забавно — наблюдать со стороны за реакцией Барга, и Бершадов достаточно откровенно демонстрировал, что очень доволен зрелищем. От лица Игоря отхлынула кровь. Можно было подумать, что оно вдруг вот так сразу покрылось этим гримом — эмоций не осталось, была маска.

Руки Барга, уж какие-то слишком нежные и ухоженные как для его коренастой фигуры, вдруг затряслись, как в припадке падучей. И он срочно спрятал их за спину, чтобы скрыть это.

Если бы в комнате вдруг появился кто-то посторонний, он никогда бы в жизни не понял, почему обыкновенная баночка с белым содержимым может вызвать такой ужас у взрослого человека. Но Бершадов это знал, и Барг — знал… А потому в памяти Игоря, как и в памяти Бершадова, который значительно лучше умел скрывать свои эмоции, сразу выплыла отвратительная сцена, где не последнюю роль играла такая же баночка, о чем было достаточно неприятно вспоминать.

Бершадов первым пришел в себя и с презрительной ухмылкой поставил стеклянную баночку на стол.

— Слизняк! Возьми себя в руки, — хмыкнул он.

Барг молчал. Он так и не смог заговорить…

Конец февраля… Труп девочки в белом… Его опознали буквально в течение часа…

Уже через десять минут после того, как Бершадов застрелил своего агента, дом наполнился его людьми — оперативниками и судмедэкспертами.

Для Игоря Барга все происходящее было чудовищным. Он никогда не думал, что можно вот так, просто, застрелить человека, и все это сойдет с рук. Конечно, было понятно, что это руки разные — Бершадову будет все нипочем, всем же остальным очень не поздоровится…

Но все равно — видеть воочию такое торжество беззаконности, как это все и назвалось и было таким, Игорю Баргу было страшно. И если раньше он просто боялся Бершадова, то теперь тот стал внушать ему какой-то вселенский, благоговейный ужас.

Впрочем, боялись Бершадова и все те, кто заполнил дом. Труп бывшего сотрудника НКВД запаковали в брезент и увезли с глаз подальше, а над трупом ребенка принялся колдовать судмедэксперт.

Бершадов же прямо перед собой, в ровную линию, построил оперативников, приехавших из Одессы, и произнес спокойным, но твердым голосом:

— Я хочу знать, кто она. В течение часа. Повторяю: на установление личности — час.

После этого оперативники буквально растворились в воздухе. Барг забился в какой-то угол и не видел, а услышал, как Бершадов подошел к судмедэксперту.

— Возраст — пять-семь лет. Не старше семи… — начал было эксперт, но Бершадов тут же его перебил:

— Почему от трупа так разит чесноком? Это ужин или яд?

— Яд, — несколько растерявшись, но твердо ответил эксперт. — Причина смерти — яд. Судя по всему, ей дали его с чем-то сладким — с конфетой или с печеньем. На губах — сахарный сироп.

— Какой яд? — На лице Бершадова вообще не отражалось никаких эмоций, даже когда он смотрел на труп ребенка.

— Затрудняюсь сказать, — замялся судмедэксперт. — Тут у меня есть несколько предположений. Очень странные раны на коже. Более точно скажу после вскрытия, когда сделаю анализ.

— Она была изнасилована? — продолжал Бершадов.

— Нет. Насилия не было. Как и синяков, ссадин на теле, — покачал головой эксперт.

— Что насчет одежды?

— Явно с чужого плеча. Судя по всему, ее одели после смерти. Платье немного мало, поэтому его разорвали на спине. Оно вообще очень странное… Натуральный шелк… Это дорогой материал. Модницы платят за него большие деньги. Непонятно, зачем вот так — надеть и разорвать…

— Ритуал? — Похоже, сам у себя спросил Бершадов. — Оно похоже на свадебное?

— Возможно, — вздохнул эксперт. — Но это ведь может быть связано и с первым причастием. У католиков, например, есть такая традиция. Поскольку это ребенок, такая версия кажется мне более вероятной, чем свадьба… Первое причастие, белое платье как символ невинности…

— Вы католик? — насторожился Бершадов.

— Упаси господи! — воскликнул тут же эксперт, — …я просто прослушал курс научного атеизма!..

— Ясно, — Бершадов не старался скрыть иронии, блеснувшей в его глазах. И эта ирония, вдруг появившаяся абсолютно без повода, вызвала полное недоумение окружающих, не слышавших его разговора с судмедэкспертом.

Между тем осмотр тела был окончен. Бершадов в последний раз бросил взгляд на тело девочки, затем зачем-то поднял ее руку и посмотрел на пальцы.

— Взгляните, доктор, — обернулся он к эксперту, — грязь под ногтями, видите? Значит, она работала в земле. Происхождение — крестьянка, да еще из самых бедных. Богатые люди не заставят работать в огороде такого маленького ребенка…

На лице эксперта появилось какое-то жуткое выражение. Он явно хотел что-то сказать, но промолчал…

Ровно через час явились с докладом оперативники. Личность убитой была установлена. Девочка была дочерью местной жительница из Овидиополя, из беднейшей многодетной семьи. Кроме нее, в семье было еще шесть детей разного возраста.

Отец семейства умер год назад — это был несчастный случай, его пьяного задавил трактор. Мамаша тоже любила выпить и путалась со всеми подряд.

В сопровождении оперативников и Игоря Барга Бершадов появился в доме женщины. Это была нищенская глинобитная хижина на окраине городка. Женщина, даже по виду все еще молодая и довольно привлекательная, страшно убивалась по ребенку. Перепуганные дети забились по углам. Несмотря на водопад слез и проявляемое горе, Бершадов оставался совершенно равнодушным.

— Тварь арестовать, детей увезти в детдом. Пусть их хотя бы накормят, — сквозь зубы распорядился он.

— Вы что, ничего и выяснять у нее не будете? — поразился Барг.

— А что тут выяснять? Ребенок по всему городку бегал без присмотра, пока она с очередным путалась, — пожал плечами Бершадов, — вот и попалась на глаза какому-то уроду…

Детей принялись заталкивать в автомобиль, поднялся неимоверный шум, гвалт…

— У вас нет сердца! — Барг, побледнев обернулся к Бершадову. — Вы совсем ее не жалеете?!

— А чего ее жалеть? — В глазах Григория блеснула сталь. — Жалеть надо тех, кто достоин жалости! А этой надо было вовремя дать лопату и мотыгу и отправить работать в колхоз! Размножаться без ответственности — так с удовольствием! А прокормить детей, дать им достойную жизнь?! Что, не смогла?! Двоих прокормила бы, вывела бы в люди, тогда и была бы достойна жалости и уважения! А тут размножилась без мозга, и теперь ее жалеть? Кого тут жалеть?

— Но доброта… — начал было Игорь.

— Доброта без мозга ничего не стоит! И не всякая доброта на самом деле добро. Тут ум нужен, чтобы отличить одно от другого. А такое размножение, просто так — это вообще сродни преступлению! За такое судить нужно, а не проявлять доброту!

Не выдержав, Барг выскочил наружу, на улицу. У него все время звучали в ушах крики несчастной женщины.

Теперь, глядя на баночку с театральным гримом, который нанесли на лицо убитой девочки, Игорь вновь вспомнил эту ужасающую сцену… Он готов был заплатить чем угодно, только чтобы это забыть…

Раздался звонок. Бершадов пошел открывать и вскоре вернулся в сопровождении молодого, но уже лысоватого мужчины в штатском.

— Вот, знакомься, — обернулся он к Баргу, — это оперативник, который будет заниматься поисками пропавшей девочки.

— Какой пропавшей девочки? — пролепетал Игорь, ничего не понимая.

— Из соседней квартиры пропала девочка. Родители подали заявление о розыске, — сказал мужчина.

— Из соседней квартиры! — повторил Бершадов. — Улавливаешь?

— Ужас какой… Что за девочка? — Барг передернул плечами — выглядело это так, словно он дернулся в нервном припадке.

— София Раевская, четыре года, — оперативник открыл блокнот, который до того момента все время держал в руках. — Ее кто-то забрал из детского садика. Мать пришла за ней, опоздала немного, а девочки уже не было. Ее кто-то увел.

— А как в садике могли отпустить ребенка неизвестно с кем? — не сдержавшись, в сердцах воскликнул Барг.

— Хороший вопрос, — хмыкнул Бершадов. — Воспитательница арестована?

— Да, ночью арестовали, — кивнул оперативник. — Но она почти ничего не вспомнила.

— Это невозможно, — Григорий вперил в опера тяжелый взгляд. — Должна была вспомнить.

Опер явно был наслышан о славе Бершадова, поэтому побледнел и заговорил быстро-быстро:

— Нет, кое-что она, конечно, рассказала. За девочкой пришли мужчина и женщина, и она радостно побежала к ним. Это было в то время, когда за детьми приходит больше всего родителей, там толпилось много людей… Воспитательница увидела, как девочка подбежала к этой паре, и решила, что это ее родственники. Девочка их явно знала, поэтому воспитательница отпустила ее.

— Описать смогла? — нахмурился Бершадов.

— Нет, — опер покачал головой. — Как обычно: средних лет — от 35 до 45. Самые обыкновенные. Ну разве что на женщине было зимнее пальто из черного драпа с меховым воротником, а мужчина держал в руках небольшой бумажный сверток. Лиц совсем не запомнила. Все твердила: «Обыкновенные, обыкновенные»…

— «Обыкновенные»… — скривился Бершадов. — Правильно сделали, что ее арестовали.

И Барг, и опер предпочли промолчать.

— А что по семье? — Григорий снова повернулся к оперативнику.

— В смысле? — тот явно потерял ход мысли.

— Кто эти люди, родители Софии? — нервно произнес Бершадов. — Чем занимаются, что о них говорят соседи?

— Понял, понял! Очень приличная пара, — затараторил оперативник снова. — По слухам, довольно состоятельные. Раевский заведует овощной базой. Деляга еще тот. Года два назад его допрашивали по одному экономическому делу, но не нашли ничего страшного. Отпустили. Мать работает бухгалтером на обувной фабрике. Пользуется очень большим уважением в коллективе. Все говорят, что у нее очень хороший характер. Софийка их единственная дочь. Ребенок долгожданный и поздний. Раевской 34 года, и она пыталась забеременеть почти 10 лет. Поэтому оба родителя в ней души не чаяли. Но…

— Что — но? — встрепенулся Бершадов.

— В последнее время супруги очень сильно ссорились. По словам соседей, скандалы были почти каждый день, и довольно серьезные. Не стеснялись ребенка.

— Причина? — нахмурился Григорий.

— Подруга Раевской, которая вместе с ней в бухгалтерии на фабрике работает, сказала, что та жаловалась, что муж стал сильно гулять. У него всегда были деньги. Почти каждый вечер рестораны, пьяные компании. Приезжал в три часа ночи пьяный, весь в женских духах. А в последнее время Раевская говорила подруге, что подозревает, что у него появилась постоянная любовница, намного моложе ее, и он даже собирается уйти из семьи.

— Это правда? Выяснили?

— Выясняем. Он очень сильно шифруется. Нужно время на проверку. По словам тех, кто знал супругов Раевских, отец вряд ли бы ушел из семьи, он очень любил Софийку, девочка была для него всем. Так что ребенок его очень сильно удерживал. Скандалы, конечно, были, но вряд ли он действительно собирался бросить жену.

— Значит, любил ребенка… — задумчиво нахмурился Бершадов. — Версия, что он мог ее похитить, проверяется? — обратился он к оперативнику.

— Это невозможно, — замотал тот головой убежденно. — Вчера на овощебазе была комиссия, областное начальство, и он был с ними с утра до вечера. Вернулся домой позже обычного и, на удивление, трезвым. Жена даже удивилась.

— Кто сообщил об исчезновении девочки и обратился в милицию? — спросил Бершадов.

— Оба. Они оба явились в отделение милиции, ближайшее к дому. Раевская была в полуобморочном состоянии, а ему прямо в отделении стало плохо с сердцем, и он не притворялся.

— А что насчет банки с гримом?

— Мать совершенно случайно нашла ее в детской — в комнате дочери. Девочка спрятала ее под матрас. Раевская без сил упала на кровать и обнаружила тогда что-то твердое, вытащила банку.

— Гримом уже пользовались, — задумчиво произнес Бершадов, — это видно по содержимому. Отпечатки пальцев сняли?

— Никаких отпечатков обнаружено не было.

— А следы грима в комнате?

— Ничего не нашли, — вздохнул опер.

— Хорошо. Держите меня в курсе. Вы, надеюсь, понимаете, насколько это серьезно? — нахмурился Григорий.

— Да, конечно… Не сомневайтесь.

Отпустив оперативника, Бершадов пошел закрывать за ним дверь. Когда вернулся, сразу посмотрел на Игоря Барга:

— Ты хоть понимаешь, что все это напрямую связано с нашим делом?

16 марта 1941 года

Пес пригнулся к земле так, словно собирался напасть, и так резко натянул поводок, что его хозяин едва не споткнулся, а остановившись, потер сразу занывшую спину.

— Ты что, взбесился, Полкан?! — глуховато прикрикнул он на пса, но тот даже не повернул головы.

Напружинив лапы, пес сжался, припав к земле. Уши его стояли торчком. Поза была настолько странная, что было совершенно непонятно: то ли он действительно хочет напасть, то ли принюхивается к чему-то.

Но ни нападать, ни принюхиваться тут было не на кого и не к чему. Это был самый обычный двор жилого дома, в котором пес гулял тысячу раз. Ничего необычного не попадалось на всем протяжении пути, который он прошел вместе со своим хозяином от дверей парадной. Все так же, как и всегда.

Именно поэтому настолько непонятным выглядело поведение собаки. Хозяин больше не стал ее ругать, а наоборот, остановившись, принялся с удивлением наблюдать.

Между тем, пес словно застыл в своей странной позе. А затем вдруг резко поднял морду и завыл. В этом утробном вое было что-то настолько страшное, что хозяин, вздрогнув, выпустил поводок из рук:

— Полкан, что случилось? Что с тобой?

Воспользовавшись неожиданной свободой, пес вдруг сделал резкий рывок и бросился вперед. А затем прыгнул в раскрытое окно подвала.

Хозяин, пожилой человек, не мог так быстро бежать. Однако тревога за любимца придала ему скорости.

— Полкан, что ты делаешь! Куда… — крикнув, он двинулся к двери подъезда, намереваясь оттуда попасть в подвал.

Вниз вела узкая лесенка. Держась за сердце, выпрыгивающее из груди, мужчина стал осторожно спускаться. Здесь было темно, и он очень боялся упасть.

Но ему повезло. Еще несколько ступенек вниз, и перед ним выросла металлическая дверь подвала. Она была приоткрыта…

Сквозь разбитые окна струился дневной свет, поэтому в подвале можно было двигаться без опасений. Внутри было сыро и холодно. Во всю стену, противоположную той, где были окна, шли трубы, из некоторых сочилась влага. На земле валялся в жидкой грязи строительный мусор…

Пес, застыв, сидел под самым дальним окном, и хозяин сразу увидел его. На полу перед ним лежало что-то белое.

— Полкаша, что же ты… — начал срывающимся голосом, чуть не плача от радости, что нашел его, хозяин. Он двинулся к окну и хотел было ухватить собаку за поводок, как вдруг и сам застыл.

Белое оказалось белой тканью. Не веря своим глазам, мужчина подошел ближе. И вдруг, пошатнувшись, закрыл рот руками. На земле лежал ребенок. Это была маленькая девочка, лет пяти, в белом платье. С первого же взгляда было понятно, что она мертва. Ее застывшее личико было вымазано белой краской. В кулаке правой руки она что-то сжимала. Зрелище было ужасающим. Повернув голову к хозяину, пес протяжно завыл…

Бершадов приехал в подвал часа через три, когда там вовсю орудовала оперативно-следственная группа. Едва он показался в дверях — в этот раз он был один, без Игоря Барга, — как к нему сразу же заспешил тот самый оперативник, с которым он беседовал в квартире.

— София Раевская? — сразу спросил Григорий.

— Да, это она, — кивнул опер. — Полностью совпадает с описанием пропавшего ребенка. Мертва около двух суток. На теле заметны следы разложения.

— Значит, ее убили сразу, как только увели из садика, — задумчиво произнес Бершадов вполголоса. — Причина смерти?

— Яд. По всей видимости, его дали с конфетами. В правом кулачке ребенка зажата надкусанная карамель. И на полу валяются обертки от конфет, три штуки. Если все эти конфеты были начинены ядом, то дозы хватило бы на взрослого человека, не то что на маленького ребенка.

— Как ее нашли? — Лицо Григория было мрачным.

— Житель соседнего дома прогуливался во дворе с собакой. Вдруг собака рванулась и прыгнула в разбитое окно подвала. Видите, здесь нет стекол. Дверь в подвал была открыта. Он вошел и увидел труп. Вызвал милицию.

— Что с платьем?

— Будем выяснять. Но одевали ее явно в спешке. Один рукав порван.

— С нее должны были снять ее вещи. В подвале что-то нашли?

— Нет, ничего. Все обыскали, ничего нет.

— Это совсем близко от дома, где живут Раевские, — снова задумчиво сказал Бершадов.

— Да, я тоже это отметил, — подхватил опер. — Значит, ее забрали из садика и сразу отвели в подвал?

— Ничего подобного! — запротестовал Бершадов. — Сначала ее отвели туда, где накормили конфетами. Потом, когда она умерла, переодели труп и отнесли уже сюда, в подвал. И, видимо, там, где девочку переодевали, остались ее вещи, — рассуждал он вслух. — Одно несомненно: человек, который принес сюда труп, хорошо знает это место. Он знал, что здесь есть подвал и что он не запирается. Судя по всему, это местный житель. Нужно опросить всех, — обернулся он к оперу. — Узнать, не живет ли здесь кто-то, кто был судим за подобные преступления, даже за изнасилования. Как я понимаю, здесь насилия не было?

— Нет. Никаких следов спермы не обнаружено.

— Ну, это еще не значит, что преступление произошло не на почве половых извращений. В общем, работы вам хватит. — Бершадов двинулся к выходу.

— Да, конечно, — оперативник замялся, переступая с ноги на ногу. — А можно один вопрос?

— Можно, — остановившись, милостиво разрешил Бершадов.

— А почему эти уголовные преступления… Пусть даже очень страшные преступления… так интересуют спецслужбы?

— Лучше тебе не знать этого, — улыбнулся Бершадов, с лица которого постепенно исчезло выражение мрачности. — Есть вещи, которых действительно лучше не знать…

17 марта 1941 года

Буря так и не разразилась. Только волны, поднявшиеся ближе к берегу, оставались единственным свидетельством того, что собирался шторм, да еще черные тучи, медленно уходящие за горизонт, в самую глубину моря.

Ветер сначала гнал их к берегу, и старожилы — рыбаки, жившие на самом берегу, — поспешили покрепче привязать свои лодки, думая, что будет шторм. Волны с яростью пожирали песок, с грохотом нападая на песчаный пляж, когда бушевал ветер.

Однако ярость моря длилась недолго. Очень скоро ветер утих, волны постепенно сменили ярость на нежную ласку, черные тучи повернули назад, и воздух посветлел, стал словно прозрачным, исполненным какой-то хрустальной звонкости. Гроза прошла стороной, и рыбаки вздохнули с облегчением. Любая погода была лучше бешеного, свирепого шторма, с которым никогда нельзя было совладать, сила и ярость которого приводила к потерям и разрушениям.

К вечеру полностью распогодилось, и двое местных мальчишек, живущих в домах на склонах, рядом с домами бывшего монастыря, спустились на пляж, к морю.

Когда-то на высоком мысе Большой Фонтан возвышался монастырь, построенный в честь Божьей Матери. До сих пор со стороны моря и с берега отчетливо были видны его величественные корпуса и каменная церковь. Но в 1922 году, как только власть большевиков окончательно укрепилась в городе, монастырь закрыли. С тех пор местные жители предпочитали обходить закрытый монастырь стороной.

Для живущих здесь, особенно пожилых людей, монастырь этот по-прежнему был священным, и они не понимали, как его можно было закрыть. Некоторые даже говорили, что такое надругательство приведет большевиков к беде. Впрочем, говорили это всегда тихо, шепотом, чтобы не дошли эти разговоры до вездесущих ушей, которых всегда хватало поблизости и которыми так профессионально занимались сотрудники НКВД.

Мальчишки весело носились по берегу, не обращая внимания на стены монастыря, нависавшие над песчаным пляжем. Один из них вырвался вперед, гоняя по песку длинной палкой какую-то перламутровую ракушку. Второй изо всех сил старался поспеть за ним.

Игра была в самом разгаре, как вдруг первый мальчишка резко остановился.

— Эй, иди сюда! — обернувшись, резко замахал он руками приятелю. — Смотри, что нашел!

Тот не заставил себя ждать и со всех ног бросился вперед, заинтересованный непривычными нотками в голосе друга. Подбежав, увидел, что прямо перед ними, присыпанная песком, белеет какая-то ткань.

— Что это? — пацан был настроен решительно. — Давай посмотрим!

С этими словами он начал тыкать ткань палкой, стараясь ее перевернуть. То, что открылось потом, выглядело настолько ужасно, что мальчишки, дико закричав, отпрянули. На песке лежало мертвое тело… Маленькое мертвое тело…

Оно уже всё почернело и распухло — видимо, долго находилось в воде. Единственное, что говорило о том, что это была девочка или совсем молоденькая девушка, были длинные черные волосы, которые окружали голову страшным ореолом…

— Утопла… — Первый мальчишка взял себя в руки быстрей, чем его товарищ, — утопленница… За бурю. Ну все, будет теперь к нам по ночам ходить.

— Да иди ты! — Второй пацан всё не мог перестать дрожать. — Давай ее в море обратно столкнем?

— Нельзя, — первый был взрослый не по годам, — надо мужикам сказать. Мало ли что будет. Бежим отсюдова…

Глава 5

Зина Крестовская провела по волосам щеткой, повернула голову так, чтобы локоны освещал солнечный закатный свет, и старательно улыбнулась. Несмотря на то, что это было не очень естественно, получилось даже неплохо. С серыми мышиными космами было покончено. Теперь в светлых прядях пышных волос роскошно золотилось солнце, даже в самом конце дня.

Волосы были в порядке. Зина провела по губам яркой розовой помадой. Она тут же показалась ей пошлой. Зина поморщилась, но вытирать не стала. Пошлая? Ну и ладно! Крестовской было на это плевать. В этот день, вернее, вечер Зине хотелось быть легкомысленной, веселой, даже пошлой… Какой угодно — дурочкой, хохотушкой, кокеткой, но только не женщиной с пистолетом у пояса. Не сотрудницей НКВД.

В этот вечер у нее было свидание — впервые за столько месяцев. И она хотела насладиться этим сполна.

После завершения дела о Змее Сварога — Зина называла про себя это «Делом о змеях» — на нее просто обрушилась новая жизнь. И с такой силой, что у Крестовской просто перехватило дух. И на фоне всех этих событий Зина почти сумела пережить мучительный уход Виктора Барга. А ведь в самом начале, даже несмотря на дружеское участие Бершадова, она думала, что будет мучительно страдать по ночам.

Но новая жизнь была такой, что на страдания просто не оставалось времени. Да Зина и не хотела их.

Сразу после завершения «Дела о змеях» Крестовская стала уже официальным сотрудником НКВД. Бершадов вызвал ее в управление, где в отделе кадров она подписала все необходимые документы, потом получила новую форму. Синяя, с иголочки, она очень шла Зине. Но носить ее было почему-то стыдно. Крестовская испытывала какие-то странные чувства, глядя на нашивки формы. Они вызывали у нее несколько двойственные ощущения: с одной стороны, эта форма была ее гордостью, с другой — словно ее жгла. И Зина пока никак не могла решить, что пере- весит.

А потому, несмотря на то что в этой форме она выглядела настоящей красоткой, Крестовская решила надевать ее только по большим праздникам — когда будет официальная необходимость. К счастью, ходить на работу можно было и в гражданском, и для Зины это был очень большой плюс.

Ей выделили кабинет на самом последнем этаже управления. Это привело ее в полный восторг, несмотря на то что кабинетом это помещение сложно было назвать.

Маленькая, узкая клетушка, почти два на два, под самой крышей, с узеньким, словно выдавленным в потолке окном. В это окно, забранное густой решеткой, как и все окна в главном административном здании НКВД, был виден только крошечный кусочек неба и ничего больше. Даже деревьев не было видно — этаж ведь был самым высоким.

Воздуха и света окошко не давало никакого, поэтому в клетушке должен был все время гореть электрический свет. Но Зина и тому была рада. Смотреть на небо оказалось очень даже не скучно — небо постоянно было в движении, и оно все время менялось. А потому в эту клетушку заглядывала то ослепительно-ясная лазурь, то наползали свинцово-пасмурные облака…

Небо было свободой Зины. И, оторвавшись от работы, глядя на тучи — белые, пушистые или мрачные, серые, словно заполненные слезами, — она испытывала странную смесь спокойствия и умиротворения, особенно странную и необычную здесь, в этих стенах.

В самом же кабинете стоял большой, почти во всю стену, письменный стол, словно состоящий из двух частей — одна часть была отведена под письменные бумаги и папки с документами, другая — занята печатной машинкой. Напротив стола размещался шкаф для папок, тоже почти во всю стену. Две лампы — одна под потолком, другая — на письменном столе — довершали обстановку. Еще, конечно, два стула — один за столом, другой — напротив. Вот, собственно, и все.

Но этот кабинет, эта узкая клетушечка показалась Зине царскими палатами в самый первый момент, как только она сюда вошла. Ведь это был ЕЕ ЛИЧНЫЙ КАБИНЕТ! Для нее одной! Это словно придавало ей определенный статус. Словно все то, чем она занималась раньше по собственному почину, превратилось в настоящее серьезное дело. И Зина как будто выросла в своих собственных глазах.

Едва она вселилась в кабинет, как на нее буквально обрушились папки с делами — почти так же, как когда-то, когда она раньше в морге писала все официальные бумажки. Работа ее заключалась в следующем. Она внимательно просматривала дела, которые либо были закрыты, либо числились вечными «висяками», писала по каждому свои заключения и соображения и тщательно выбирала те дела, в которых было что-то мистическое, необъяснимое — например, как в деле с оборотнем лугару.

Этими делами она заполняла свой шкаф, создавая нечто вроде секретного архива. Остальные, неинтересные, как называла их про себя, Зина возвращала Бершадову.

Так же время от времени она делала вскрытия в морге — в основном по ночам, вдвоем с Кобылянским, с которым продолжала сохранять теплые, дружеские отношения. Реже присутствовала на допросах в кабинете Бершадова или других следователей. Иногда это были допросы с применением методов физического воздействия, пыток, проще говоря. После чего старательно приходила в себя. Присутствие на допросах зависело от заданий, которые ей давал Бершадов. Он был ее непосредственным начальником.

Несмотря на то что официально Крестовская числилась сотрудником медицинской службы, все в управлении знали, что она относится к секретному отделу Бершадова и непосредственно подчиняется только ему.

Для выполнения своей работы Зине пришлось научиться печатать на машинке. Она даже взяла несколько уроков у одной из штатных машинисток управления. Сначала было тяжело, даже болели пальцы. Но очень скоро Зина разобралась что к чему и стала стучать на машинке с приличной скоростью. Это очень помогало ей в работе, так как приходилось печатать очень много — начиная от протоколов вскрытия и медицинских документов с анализами, историями болезней и диагнозами, по которым она давала заключения, и заканчивая другими следственными бумагами, заключения по которым приходилось делать во многих делах.

В первую же неделю работы Зина перезнакомилась почти со всеми сотрудниками управления. Еженедельно по понедельникам в кабинете Бершадова — огромном, торжественном, просторном, с мебелью из красного дерева, с кожаными диванами и портретами вождей в золоченных рамах — Ленина, Сталина и, чуть ниже, Дзержинского — происходили совещания, на которых раздавались поручения и задания сотрудникам, обсуждались дела.

Помимо таких больших, официальных совещаний, были и малые, когда в кабинет вызывались несколько сотрудников. Это происходило почти ежедневно.

Допросы в парадном, начальственном, кабинете Бершадова не проводились. Допрашивали либо в кабинетах других следователей, с мебелью попроще, либо — если планировалось физическое воздействие — в подвалах, где были камеры и где содержались заключенные.

К счастью, в подвалы, в страшные подвалы НКВД, ужас которых Зина теперь смогла полностью оценить, ей пришлось спускаться всего дважды. И обязательным для нее стало вступление в партию — без этого в НКВД не работали. Ей пришлось изучить достаточно много материала по марксизму-ленинизму и даже сдавать экзамен, но для нее Бершадов устроил все по упрощенной и более быстрой процедуре. И очень скоро Крестовская получила новенький, хрустящий, пахнувший типографской краской билет члена партии большевиков.

Но самое настоящее знакомство со всеми сотрудниками произошло в столовой, где Зина ежедневно обедала. Там в обеденный перерыв собирались почти все.

К удивлению Крестовской, в управлении работало достаточно много женщин. Мужчины занимались в основном оперативно-следственной работой, а женщины — дознавательной и административной. Но, верная своим убеждениям никогда и нигде больше не заводить друзей, Зина ни с кем не сошлась близко. Единственный человек, с которым она общалась более-менее дружески, был Григорий Бершадов.

Они по-прежнему были на «ты», но Зина очень старалась не обращаться так к нему при остальных сотрудниках.

В секретном отделе Бершадова работали в основном мужчины. Женщин было очень мало, всего три, включая ее саму, и Зина лишний раз убедилась, что Бершадов не особенно доверяет женщинам. Встретили они ее очень настороженно.

Первой было лет пятьдесят, она казалась опытной, закаленной в боях, железобетонной большевичкой, почти всегда ходила в форме. Второй была изумительная красотка лет 25-ти — длинноногая блондинка с пышными формами и кукольным личиком, от которого не могли отвести глаз все мужчины. Когда Крестовская впервые ее увидела, то просто поразилась: что делает в НКВД такая красота? Ей бы пойти в артистки и сниматься в кино! Однако она предпочла такой суровый, жестокий мир мужчин.

Красотка-блондинка кокетничала со всеми в отделе и была заметно влюблена в Бершадова. Однако после тщательного изучения его реакции на девицу Зина пришла к выводу, что между ними ничего нет. Бершадов явно был не из тех, кого легко соблазнить пышными формами и смазливенькой мор- дочкой.

Крестовская часто вспоминала тот единственный момент откровенности Бершадова, когда он однажды рассказал ей, что был влюблен в женщину, на которой чуть не женился, а потом стал причиной ее смерти.

И Зина понимала, что та женщина наверняка была какой-то необыкновенной, если стала причиной серьезной сердечной раны для такого человека, как Бершадов.

Но несмотря на все эти перипетии, за которыми Крестовская весьма тщательно наблюдала, красотка отнеслась к ней более доброжелательно, чем железобетонная большевичка, и часто в столовой подсаживалась к Зине поболтать.

Но самые дружеские отношения, конечно, сложились у нее с Бершадовым. Очень часто в конце рабочего дня он заходил к ней в кабинет, и они разговаривали обо всем, как старые друзья. А еще изредка Бершадов на своей служебной машине подвозил Зину домой.

Он перестал относиться к ней с жестокостью и разговаривал без своего обычного ехидства. В первые дни это сильно ее настораживало, она постоянно ждала от него подвоха. Но потом постепенно привыкла и начала понимать, что понемногу, по крохам, сумела завоевать его доверие. И что это доверие очень важно не потерять.

Настоящим знакомством с сотрудниками стала встреча Нового, 1941 года, когда для управления было устроено пышное празднование.

Многие пришли с семьями. Был замечательный концерт. Зину даже уговорили поучаствовать в пирамиде — обязательном спортивном номере, который был на каждом концерте. И она получила просто невероятные впечатления!

В актовом зале были накрыты столики. Зина сидела вместе с Бершадовым и еще с несколькими сотрудниками. И с огромным удивлением увидела, что и Григорий умеет веселиться, пить шампанское и вести себя так же, как и все остальные люди! Более счастливого Нового года в жизни Крестовской еще не было!

Это был самый великолепный праздник за последние годы! Было весело, все пели, танцевали, улыбались друг другу. Шампанское лилось рекой. Зал был украшен разноцветными ватными шариками и ярким серпантином. Раскрасневшаяся от шампанского и от армянского коньяка, который, благодаря Бершадову, появился на их столике, Зина танцевала и пела вместе со всеми и никогда еще не чувствовала себя такой счастливой! Ощущение было просто восхитительно-пьянящим — словно у нее появилась семья.

За всю новогоднюю ночь Зина — о чудо! — ни разу не вспомнила о Викторе Барге, и даже мысленно не произнесла его имя. И это было замечательно!

Бершадов привез ее домой около пяти утра на своей служебной машине. И, распрощавшись у подъезда, тут же вручил ей большой бумажный пакет.

Дома она его раскрыла. На стол высыпались яркие большие ослепительно-оранжевые мандарины. Также в пакете оказались шоколадные конфеты, пачка ароматного бразильского кофе и палка копченой колбасы. Так Бершадов поздравлял ее с Новым годом. Зина даже прослезилась от радости.

А уже ложась спать, все время думала о том, что год, который начался таким чудесным, просто замечательным образом, будет для нее самым счастливым…

Преимущества работы в НКВД, официальной работы, когда соседи увидели ее в форме, Зина ощутила почти сразу.

Во-первых, ее стали бояться. Соседи, которые прежде хамили, лезли на рожон, теперь избегали ее десятой дорогой. Не важно, что оборотной стороной этой медали было то, что с ней перестали и разговаривать — Зина воспринимала это тоже как преимущество.

Во-вторых, был спецпаек. В конце каждой недели сотрудники НКВД получали паек, куда входили самые дефицитные, редкие продукты. Сгущенное молоко, вкуснейшая колбаса и настоящее сливочное масло дорогого стоили! Эти продукты ни за что нельзя было купить в советских магазинах. А когда в спецпайке появились шпроты, Зина просто не поверила своим глазам!

Третьим преимуществом стала сама работа. Зине на самом деле было ужасно интересно то, что она делала. Она буквально с головой погружалась в проходящие перед ней дела как в особую книгу жизни. Ее не смущала даже ужасающая жестокость, которой были наполнены все эти криминальные истории. И чем ужасней, загадочней и запутанней было дело, тем ей казалось оно интересней.

Работа увлекала ее, захватывала с головой, и это было самым ценным, что Крестовская приобрела в жизни. К тому же это отвлекало от всех дурных мыслей, хотя и не избавляло от них полностью.

Дурные мысли начинали лезть по ночам, и случалось это сразу после встречи Нового года. Буквально через две ночи после веселого и счастливого праздника Зине вдруг приснилось, что в постели она не одна. И тогда губами, руками, теплым телом, всем своим измученным сердцем она потянулась к этому фантому, который вдруг заполнил собой весь окружающий ее мир. Резко, сразу проснувшись от того, что рядом был только воздух, Крестовская даже заплакала от самого страшного в мире ощущения — ощущения невозможности счастливых моментов. О том, как могло бы быть и как не будет уже никогда…

Откровение о том, какую жестокую правду принес этот сон, обрушилось на нее со всей силой. И Зина плакала, кривя душой перед самою собой, обманывая себя так, как привыкла обманывать все эти месяцы.

Она лгала себе, что плачет от одиночества, от того, что у нее нет семьи и на всем белом свете нет ни одного близкого человека. Но это было неправдой: Зина плакала по Виктору Баргу. И только по нему одному.

Он пророс не только в ее душу, но и в тело, рос, существовал в движениях ее тела, в бесплодных и напрасных объятиях ее рук… Он был ее отравленным воздухом, который по ночам закрывал легкие плотной подушкой удушья. И он — она это понимала — был тем микроорганизмом, который будет существовать внутри ее тела всегда…

Проснувшись ранним утром, разбитая этим страшным сном, в который раз разбередившим всю ее душу, Зина принялась анализировать.

Какие эмоции испытываешь к человеку, которого никогда в жизни больше не встретишь? К человеку, который никогда больше не позвонит в твою дверь, не напишет тебе письмо, не окликнет по имени? К тому, чье имя ты больше не осмелишься произнести?

Думая о Викторе, Крестовская постоянно задавала себе этоти вопросы. Конечно, такие мысли приходили к ней и раньше, но она отбрасывала их из-за недостатка времени. И вот этот сон наконец-то заставил задуматься об этом всерьез.

Если бы ее спросили, любила ли она Виктора Барга, Зина с возмущением ответила бы: конечно нет! Думая о нем, она испытывала только злость и ненависть. Черная обида и возмущение душили ее. В душе она часто бросала ему оскорбительные, ранящие слова. Но… Почему она вообще думала о нем?

Пусть с ненавистью, возмущением, обидой, злобой… Думала… И этот сон показал, что эти мысли никуда не ушли. Всё получалось слишком печально. Необходимо было срочно отвлечься. Поэтому Зина пошла к Бершадову и сказала, что хочет научиться стрелять. И быстро.

Как сотруднику медицинской службы Крестовской не надо было сдавать нормативы по стрельбе. Но она уже пользовалась оружием. И даже стреляла в людей. И прекрасно понимала, исходя из прошлого, что, научившись, стрелять ей придется еще не один раз.

Бершадов отправил ее на подготовку по стрельбе. Инструктором был совсем молодой паренек. Он пренебрежительно посмотрел на Зину:

— Вам, конечно, еще не доводилось стрелять… Вот, посмотрите сначала…

— Стреляла… — перебила она его, сжимая в руке маленький пистолет вальтер, думая о том, что именно такое оружие выпросит у Бершадова. Пусть будет.

Когда Крестовская сняла пистолет с предохранителя, у паренька округлились глаза. А когда из пяти выстрелов она попала в центр мишени, почти в яблочко, три раза, то за спиной даже услышала аплодисменты…

Аплодировал сотрудник, которого Зина уже видела в общей столовой. Несколько раз в форме и однажды — в штатском. Высокий блондин с коренастой фигурой, какой-то простоватый на вид. Но Зина уже по опыту знала, что простоватых сотрудников НКВД не существует — это просто маскировка. А значит, под простой, располагающей к себе внешностью скрывается весьма опасный тип.

После занятий он подошел к ней:

— Разрешите представиться: Валентин Корниенко. Межведомственная охрана. Мы с вами уже виделись в столовой.

— Верно, — Зина, улыбнувшись, кивнула, — Зинаида Крестовская, 1-е управление НКВД.

— О, как все серьезно… Вижу, вам уже приходилось стрелять?

— Приходилось, — она убрала улыбку с лица.

— Я не буду вас спрашивать об этом, — мгновенно отреагировал ее новый знакомый, в котором Зина недаром сразу угадала проницательность. — Разрешите вас проводить?

Она разрешила. С тех пор они стали общаться. Несколько раз Валентин даже заходил к ней в кабинет. Ее новый знакомый был вдовцом — жена умерла от испанки с осложнениями. Ему было 42 года. Родом он был из Беляевки, но уже давно служил в Одессе.

И где-то через две недели он пригласил ее на самое настоящее свидание, и не просто так, а в Оперный театр!

Отказаться от такого приглашения было невозможно, даже несмотря на то что особого восторга от Валентина Зина не испытывала. Но… свидание! Впервые за все время!

Крестовская еще раз провела щеткой по волосам. Они лежали отлично. Еще раз подкрасила губы розовой помадой — да ладно, к голубому вечернему платью сойдет! Надела модные туфли, подхватила расшитую бисером вечернюю сумочку… И, сняв с вешалки шубку, так как март был холодный, напевая, вышла из дома в приподнятом настроении…

Глава 6

Голубой шифон трепетал на ветру, и Зина с наслаждением ощущала, как легкая ткань обвевает ее ноги. Такое наслаждение — чувствовать себя женщиной, идти на свидание в красивом вечернем платье… Она ведь уже забыла, когда такие платья надевала…

Несмотря на теплую зиму, для легкого шифона все же было холодно, однако Зину это не останавливало. Прикрыв плечи шубкой, она буквально бежала по улицам к месту встречи.

Не само свидание приводило ее в восторг — Крестовская слишком мало знала своего кавалера, чтобы испытывать какой-то подъем чувств. Нет, ее радовали связанные с самим свиданием ожидания. Зина чувствовала себя счастливой, и ей хотелось наслаждаться этим ощущением легкости как можно дольше.

Если уж быть во всем честной перед собой, то этот Валентин Корниенко был довольно посредственным типом, да и внешне, откровенно говоря, не очень… Но для Зины это было не важно. Ей просто хотелось, чтобы кто-то пригласил ее на свидание, хотелось чувствовать себя живой. Она бы к кому угодно побежала на встречу в вечернем платье, хоть к дереву! Зина упивалась самими эмоциями, этими забытыми ощущениями, и хотела как можно дольше насладиться тем, что чувствует себя такой счастливой и свободной.

Платье, кстати, было совсем новым. Зине удалось сэкономить, и она заказала его у дорогой и модной портнихи как раз для встречи Нового года. Так как праздник прошел очень хорошо, Крестовская посчитала это платье счастливым. Как и большинство женщин, в отношении одежды Зина была суеверна — она знала, что есть счастливые вещи, и — стоит их надеть — повезет во всем, а есть вещи, которые приносят несчастье.

Новое вечернее платье стало счастливым. И теперь Зина надела его во второй раз.

Уже когда Крестовская подходила к месту встречи — а встретиться с Валентином она должна была на Дерибасовской, — ее посетила одна беглая, но довольно необычайная мысль: а почему Валентин пригласил ее в Оперный театр? Этот человек совсем не походил на светского театрала, его сложно было даже принять за культурного человека. И вдруг — театр. Это казалось Зине странным. Но, подбегая к месту свидания, она выбросила все дурные мысли из головы и уже издали увидела его коренастую фигуру. И… не поверила своим глазам! Он был в форме! В синей форме офицера НКВД!

Крестовская замедлила шаг, испытывая нечто вроде раздражения. Нельзя сказать, что она совсем уж не любила эту форму, которую теперь вынуждена была носить хоть изредка. Но все-таки подобная столь сомнительная форма, от которой шарахались кучи людей, совсем не вязалась с Оперным театром. Было ясно, что ее кавалер ничего не смыслил в том, как одеться в театр, ну потому и предпочел явиться в том, в чем ходил на службу. Зина остановилась.

В сознании ее тут же промелькнула черная нота ностальгии, словно длинная траурная лента — о том, каким красивым и элегантным был Виктор Барг на их свидании в Оперном театре. Но она тут же отбросила это воспоминание. Не хватало еще испортить себе настроение!

— Добрый вечер! Ух ты какая… — добродушно хохотнул Валентин. — Прямо как настоящая барынька. Никогда бы не подумал, что ты умеешь носить такое…

— Такое? — Настроение Зины стало стремительно портиться, и она уже не пыталась этому сопротивляться. — Какое?

— Старорежимное! — выпалил Корниенко, и Зина просто не нашлась, что ответить, потому как просто растерялась — это он так о вечернем платье, сшитом портнихой, которая одевает жен и дочерей одесской партийной номенклатуры?!

Стараясь не зацикливаться на неприятном, Крестовская пошла по направлению к Оперному театру, пытаясь, сбиваясь, приноровиться к размашистому шагу ее спутника. Это было непросто, так как Зина была на каблуках, а спутник ее совершенно не обращал на это внимания. Зато болтал он без умолку:

— Эх, зря я это согласился! Вот махнуть бы на рыбалку, накопать червячков… — выпалил, когда они уже подходили ко входу. Со всех сторон к театру стекалась нарядная публика, которая, похоже, могла это услышать.

— На рыбалку?.. — машинально переспросила Крестовская, глядя с восторгом на роскошную архитектуру величественного театра. Похоже, он говорил на другом языке.

— Смотри, тут сплошные кривляки! — продолжал Валентин. — Во выделываются! Шо это на них? — хохотнул, когда они уже вошли внутрь, и Зина сдала в гардероб шубку.

— Вечерняя одежда, наверное, — вздохнула она.

— Я ж говорю: пустые кривляки. Развели контрреволюцию! Эх, сели бы сейчас с тобой у реки, выпили бы по сотке самогончика… Эх… — громко сокрушался кавалер. — Страсть как рыбалку люблю. Тут тебе ширь природы, а не такое…

— Я не пью самогон, — машинально отозвалась Зина.

— Как не пьешь? — удивился Валентин. — Ты шо, шутишь?

— Не шучу. Не пила самогон никогда в жизни и уже не собираюсь.

— А шо же ты пьешь?

— Коньяк. Но больше коньяка люблю шампанское, — усмехнулась Крестовская.

— Иди ты! Выходит, ты у нас из этих… Из тех, кого не всех в семнадцатом году постреляли! — хохотнул Валентин, подчеркивая, что это юмор.

Зина вздохнула: было понятно, что со свиданием покончено, и теперь просто надо отбыть отвратительную повинность — высидеть с этим в театре. Впрочем, когда они уже заняли свои места в партере, она все-таки не удержалась:

— А как же ты меня в Оперный театр пригласил, если рыбалку с самогоном любишь?

— Так это не я, — чистосердечно признался ее спутник, — это Бершадов.

— Кто? — Зина задохнулась от удивления. Этот ответ застал ее врасплох.

— Так Бершадов мне два билета в Оперный дал, и еще так, посмеиваясь, говорит: своди, мол, Крестовскую в театр. А то скучает у нас она. Я же знаю, шо вы шуры-муры на стрельбе разводите. А я шо… Я ж с удовольствием. Только вот не знал, какое оно все тут… Страшное…

У Зины просто не нашлось слов, и она, не сдержавшись, просто тихо выругалась сквозь зубы! Теперь все было понятно: свидание оказалось очередным издевательством Бершадова. Это он послал ей этого тупого солдафона… Рыбалка с самогоном!

Зина вцепилась в подлокотники бархатного кресла, чувствуя непреодолимое желание так же вцепиться в рожу Бершадова.

В антракте ее спутник с заметным облегчением вскочил:

— Ну шо, пойдем в буфет? Может, там есть чего приличного выпить!

Не в силах сопротивляться, Зина пошла следом за ним. Выпить ей было просто необходимо — весь первый акт она просидела как на иголках.

В буфете уже была толпа. Ее спутник встал в очередь, а Зина заняла место за столиком на длинной ножке, нервно теребя сумочку. В этот вечер в театре было много иностранцев, и Крестовская уныло рассматривала наряды заграничных женщин, сравнивая их со своим.

Постепенно в буфете становилось тесно. Очередь двигалась медленно. Зина все вертелась и глядела по сторонам.

Дальше все произошло так быстро и неожиданно, что в первые минуты она просто ничего не поняла. Легкая рука скользнула по ее плечу. С удивлением обернувшись, Крестовская увидела пожилую даму в белых кружевах.

— Добрый вечер, моя дорогая! — Дама улыбалась, жемчужное ожерелье на ее шее отражало свет электрических ламп. — Как я рада вас видеть!

Это была Жаннет Барг, французская бабушка Виктора. Спустя мгновение Зина ее узнала. Но не это было самым страшным. Не от вида Жаннет Зина замерла, словно ее подстрелили. Под руку с бабушкой стоял… Виктор.

Он не спускал с нее глаз, лицо его было бледным, словно кусок первосортного сахара. Белоснежным… Как никогда…

Краем сознания, которое все-таки присутствовало в этой страшной сцене, Зина отмечала приземленные житейские мелочи: Виктор похудел и сильно постарел. В длинных волосах проявилась отчетливая седина, а морщины на лице стали более заметными. Кожа обтягивала его скулы, придавая лицу какое-то хищное выражение, и оно выглядело еще более страдальческим. Такое же страдальческое выражение застыло и в глубине бездонных глаз.

Он был элегантен и красив, как всегда, — в дорогом вечернем костюме с бабочкой. Что же касается Жаннет, то на нее оглядывались абсолютно все. Ничего не могло сравниться с ее нарядом из белых кружев и с ее элегантной шляпкой. Роскошь ее удивительного для советской страны нарядп подчеркивали изящная белая сумочка, вышитая бисером, и нитяные перчатки.

— Добрый вечер! — растерянно отозвалась Зина.

— Как я рада вас видеть! Я часто спрашивала Виктора: отчего вы больше к нам не заходите? — восторженно улыбалась Жаннет. Крестовскую покоробило это лицемерие — разумеется, мадам Барг не забыла, как Зина в пьяном виде била им стекла. Но ради внука она старалась изо всех сил.

— Я… была занята. Перешла на новую работу, — пробормотала Зина. — Я тоже рада вас видеть.

— Ах, какая прекрасная опера! Я так благодарна Виктору, что он вывел меня в свет! — Жаннет закатила глаза. — Это для меня такой восторг!

— Мне тоже нравится спектакль, — коротко сказала Крестовская. — А как ваш супруг?

— Благодарю. Несмотря на годы, все так же деятелен и занят делами, — мадам Барг покосилась на Виктора. — Дорогая, позвольте вас пригласить на чашечку чая к нам на Ришельевскую! В любой день, когда сочтете удобным. Я почти всегда дома. Это такое удовольствие — поговорить с образованным, культурным человеком! Буду очень рада вас видеть!

— Благодарю, — отозвалась Зина, не желая уступать мадам Барг по части хороших манер.

За все время этого странного диалога Виктор не проронил ни единого слова.

В этот момент появился спутник Зины, Валентин, чем буквально ее спас. Он нес поднос, на котором были два бокала с коньяком, бутылка сельтерской и тарелочка с двумя пирожными.

При виде офицера НКВД лица Жаннет и Виктора заметно вытянулись. Зина усмехнулась про себя.

— Что ж, не смеем вас больше задерживать, — пробормотала Жаннет, — и помните про мое приглашение! — буквально выдавила она из себя.

— Обязательно! — Крестовская чуть склонила голову, и Жаннет с силой утащила за собой Виктора Барга в толпу. При этом он не сводил глаз с Зины и несколько раз обернулся.

— Кто это такие? — жуя, спросил Валентин.

— Знакомые, — ответила Зина.

— Никогда не видел таких старушенций! Это что-то! — Было видно, что ее спутник действительно удивился.

— Она француженка. Почти… — бросила Крестовская, непонятно зачем, напрочь уже забыв и про Жаннет, и про спектакль, и про Валентина. Перед ней было только лицо Виктора — единственное, что до конца вечера Зина видела перед собой.

Вечер был безнадежно испорчен, и на обратном пути из Оперного театра Крестовская почти не разговаривала со своим кавалером, который, она в точности знала это, теперь навсегда остался в прошлом…

На службу Зина пришла уставшая, не выспавшаяся. Всю ночь ее мучили кошмары. Но утром она ни за что не смогла бы пересказать их содержание. Просто что-то большое, страшное, темное увлекало ее за собой.

К счастью, в этот день не было совещаний и планерок. Но после обеда в столовой Зина все-таки столкнулась в коридоре с Бершадовым.

Он остановился, очень пристально всмотрелся в ее уставшее, вытянутое лицо, и вдруг… расхохотался. Если бы в мире существовал дьявол, то такой смех точно стал бы его визитной карточкой. Зина очень быстро бежала по коридору, пытаясь спастись от этого наваждения. А ей вслед всё звучал этот дьявольский, издевательский смех…

Так прошло пять дней. Крестовская понемногу успокоилась. А на шестой день, вечером, когда она возвращалась со службы, прямо в дверную ручку ее комнаты кто-то вдел букет ярко-красных роз.

В этот день Зина задержалась допоздна — нужно было перепечатать несколько очень важных документов. И было уже около восьми вечера, когда она наконец вернулась домой — уставшая, голодная, и вдруг этот букет роз, вставленный в ручку двери… Несмотря на зиму, цветы все еще хранили влагу и свежесть, и было похоже, что их только что срезали.

Не отпирая дверь комнаты, не вынимая букета, Зина выбежала на улицу. Остановилась, и, смешно сказать, как собака принюхивалась. А потом и безошибочно забежала за угол дома. Там в темноте стоял Виктор.

— Я ждала тебя раньше, — выдохнула она, все сильнее и сильнее ощущая легкий флер его одеколона, который, как прозрачная вуаль, все еще дрожал в воздухе, оставляя тот неуловимый след, по которому она его нашла.

— Знаю. Я все пять дней здесь хожу по вечерам, — вздохнул Барг.

— Почему не подошел?

— Боялся, — коротко ответил он.

— Меня или себя? — Зина нахмурилась, не понимая, что вообще происходит.

— Я не могу без тебя жить, — как-то очень просто сказал Виктор, потом поправил: — Нет, не так. Я не хочу без тебя жить.

— Зачем ты пришел? — Крестовская чувствовала предательскую крупную дрожь в теле, приходящую из глубины позвоночника так, как приходила всегда, стоило Баргу только прикоснуться к ней рукой.

— Попросить прощения, — голос его звучал глухо.

— Попросил? Теперь уходи!

— Хорошо, — он сделал несколько шагов назад, не сводя с нее глаз.

Потом все произошло быстро. Так быстро, что Зина не успела даже очнуться. Барг вдруг стремительно бросился вперед и рухнул прямо перед ней на колени, обхватил ее ноги и спрятал в подоле ее пальто свое лицо…

— Прекрати! Что ты делаешь… — Крестовская попыталась высвободиться, но это было невозможно: прижимая лицо к ее ногам, Виктор все говорил, говорил без конца… Она не слышала его слов, они сливались в надоедливый, бессмысленный шум. Наконец он поднял лицо — оно было залито слезами.

В этой сцене было что-то жутко гротескное и комичное, и Зина принялась хохотать, и хохотала до тех пор, пока не сорвала голос в рыданиях. Это комичное на самом деле было трагичным — так, как часто бывает в самой настоящей, жуткой, непридуманной трагедии…

На следующее утро Зина проснулась в объятиях Виктора. Простила ли? Она никогда больше не задавала себе этотого вопроса. Верила ли в то, что он изменится? Нет, она была твердо уверена, что он не изменится никогда в жизни — люди не меняются. Чувствовала ли себя счастливой? Она больше не жила на земле. Она словно укрылась облаком, зарылась в него с головой, и это облако отделяло ее не только от реального мира, но и никогда не оставляло наедине с собой.

Крестовская умирала каждую ночь в цепком кольце обнимающих ее рук и утром снова возрождалась заново. И это было больше, чем счастье — облако забвения, укрывающее ее от себя, заставляющее навсегда забыть прошлое и все, что существовало до этого мгновения.

Через неделю Вмктор снова переехал к ней. Несколько дней подряд при взгляде на Зину Бершадов хмурился, и каждый раз, когда она ловила его взгляд, его лицо становилось мрачным, и Крестовская сжималась от его взгляда, прекрасно понимая, что он думает.

Как-то раз она осталась в его кабинете после очередного совещания — нужно было обсудить кое-какие дела. Но Бершадов не стал этого делать, даже намеренно закрыл папку с бумагами. Потом вперил в нее тяжелый взгляд.

— Знаешь, Зинаида, какая самая отличительная черта всех предателей? — вдруг произнес он.

— Нет, — пролепетала Зина. Ей стало трудно дышать.

— Главная отличительная черта всех предателей — это трусость. Больше всего на свете, больше потери собственной жизни предатели боятся сказать правду. Это для них мучительнее, чем средневековая казнь, когда заживо сдирают кожу. А значит, они снова и снова будут предавать.

— К чему это ты? — нахмурилась Зина, прекрасно понимая, что подразумевает Бершадов.

— Попробуй спросить предателя о правде — и ты сама увидишь, что с ним будет. Попробуй задать простой вопрос: как мы будем жить дальше? И ты сама не поверишь тому, как быстро сдуется предатель, — просто как мыльный пузырь.

— Я все еще не понимаю, к чему ты говоришь это, — Зина отвела глаза в сторону.

— К предателям нельзя возвращаться, — не сдержавшись, хлопнул рукой по столу Григорий. — Лучше грызть землю и собственные руки. Лучше биться головой о стену и как бешеный зверь выть. Но возвращаться к предателям нельзя. Нельзя! Потому что предатель будет предавать снова и снова — до тех пор, пока однажды, глядя на себя в зеркало, ты никого не увидишь в этом зеркале…

— Я не поняла ни слова из того, что ты сказал. — В голосе Зины проявилась не свойственная ей резкость. — Но у меня нет времени разводить пустые разговоры. Надо работать.

В этот вечер, вернувшись домой, она была непривычно тиха и вела себя так отстраненно, что Виктор Барг не выдержал. Обняв Зину, он сжал ее с нежной силой:

— Любовь моя, что с тобой? Что тебя мучает?

— Я не знаю, — ей хотелось плакать.

— Не думай ни о чем плохом. Гони прочь плохие мысли. Мы с тобой всегда будем вместе. До конца жизни. Рядом.

Месяц пролетел как один день. Счастливый, как сон, пока однажды утром, собираясь на работу, Зина вдруг не сказала:

— Все это хорошо, но как мы будем жить дальше? Ты думал об этом?

Вопрос был пустым, просто так. Но Барг вдруг отозвался серерьезно.

— Думал, — ответил Виктор, не сводя с Зины внимательных глаз. — Я давно хотел поговорить с тобой о нашем будущем. Похоже, этот момент настал.

— Говори, — насторожилась Зина.

— Не сейчас. Вечером. Возвращайся с работы пораньше. Я сказажу тебе что-то очень важное. Приготовлю ужин, мы поужинаем, и спокойно обсудим, как нам быть.

— Ты хочешь поговорить о нас? — Крестовская аж задохнулась от счастья. К счастью она совсем не привыкла, и оказалось, что от счастья трудно дышать.

— Ну разумеется, о нас! О ком же еще? — рассмеявшись, Барг поцеловал ее в кончик носа. — Вечером я с нетерпением буду ждать тебя! Я хочу сказать тебе что-то очень важное, — повторил он.

Весь день Зина летала как на крыльях. У нее было никаких сомнений в том, что Виктор хочет сделать ей предложение. Каждая женщина всегда чувствует подобный момент! Зина ощущала себя невероятно счастливой. Глаза ее сверкали, ей хотелось петь. И, глядя на ее сияющее лицо, Бершадов хмурился больше, чем обычно.

Крестовская едва дождалась шести часов, и в одну минуту седьмого вылетела с такой скоростью, которой от себя даже не ожидала. Интересно, купит ли Барг шампанское? Цветы, обязательно будут цветы! Он так любит цветы, ее Виктор. Наверняка будет в комнате празднично накрытый стол. Он ведь так старается, чтобы вокруг всегда была красиво. Ее Виктор…

Но в комнате все выглядело, как обычно — ни шампанского, ни цветов. Да и вид у Барга был какой-то… сомнительный. Он все время бегал по комнате, нервно комкая в руках матерчатую обеденную салфетку.

— Как лучше — сначала поужинать, а потом поговорить? — вдруг спросил он наивно, как ребенок.

— Ты же собирался говорить за ужином, — опешила Зина.

— Нет, это слишком серьезно. За едой говорить нельзя.

— Хорошо, — сказала, соглашаясь, Крестовская, все еще недоумевая. — Тогда давай сначала поговорим.

— Садись. Я хочу сказать тебе одну очень важную вещь.

— Да говори уже наконец! — воскликнула Зина, рухнув на стул.

— У меня есть ребенок! — выпалил Виктор.

— Что? Что?! — Крестовской вдруг показалось, что она сходит с ума. Все вокруг закружилось с невероятной скоростью, и она с трудом удерживала равновесие в этой стремительной центрифуге.

— У меня есть ребенок от одной женщины, — повторил Барг. — Она родила от меня девочку.

— Поясни, — голос Зины прозвучал глухо.

— Я встречался с одной девушкой. У нас была связь. И от этой связи остались последствия. Она забеременела. И вот несколько дней назад родила дочь, — Виктор был похож на заведенную куклу.

— Ты хочешь сказать, что встречался, жил со мной и одновременно имел отношения с какой-то девкой?

— Ну… да, — он отвел глаза в сторону.

— Это та самая, с ювелирного завода?

— Нет. Была еще одна.

— Кто она?

— Медсестрой в больнице работала. Приехала из области. Игорь, брат, тогда занимал большой пост в НКВД. Я попросил, он помог ей добыть комнату. И она родила от меня ребенка.

— Ты уверен, что от тебя?

— Абсолютно уверен. Это моя дочь.

— Дочь… — Крестовская повторила ненавистное, калечащее ее слово и вдруг испытала такой приступ боли, что едва не упала со стула. Боль была просто невероятной — словно из Зины разом вынули все внутренности и перебили спину. Перенести ее просто не было возможности… Крестовская тихонько застонала, раскачиваясь из стороны в сторону, в глубине души истекая кровью.

Сам того не понимая, Виктор ударил ее по самому больному месту. Он просто уничтожил в ней все живое — для Зины дети были самой болезненной точкой.

Она испытывала мучительные страдания, глядя на чужих детей, особенно на девочек. Иметь маленькую дочку, похожую на нее… С глазами Виктора… С ее, Зины, волосами и ни на что не похожей улыбкой… Маленькую девочку… Дочь…

Чтобы не завыть, Крестовская закусила губу. По подбородку потекла тонкая струйка крови. Пытаясь сдержать себя, Зина раскачивалась из стороны в сторону.

— Ты прости, я причинил тебе боль. Но это моя дочь, и я должен был сказать…

Крестовская всё раскачивалась, кусая губы. Слова Барга кромсали ее по живому, оставляя шрамы, которые не заживут никогда.

— На наши отношения это никак не повлияет. Я хочу быть с тобой. Конечно, я буду ей помогать и видеться с ее матерью, но жить буду с тобой, — продолжал Виктор, похоже, не понимая, что чувствует Зина.

— Ты хочешь сказать, что спал со мной, признавался мне в любви и размножился с какой-то дешевой тварью? С генетическим мусором размножился? — взглянула она на него.

— Не надо так. Я не виноват. Так получилось. И согласись — лучше, если ты узнаешь это от меня. В конце концов, я не понимаю, чего ты так это воспринимаешь! Ведь от тебя я вряд ли смогу иметь ребенка. Ты же сама говорила, что не можешь иметь детей.

— Это то серьезное, что ты хотел мне сказать?

— В общем, да. Разве ребенок — это не серьезно?

И тут Зина захохотала. Смех просто вырвался из нее. Разрывая рот, легкие, сдирая кожу с лица… Вцепившись ногтями в щеки, она хохотала с той дьявольской силой, с которой еще совсем недавно хохотал над ней Бершадов, и всё не могла остановиться.

— Зина! — Виктор перепугался до смерти. — Зина, что с тобой?! Выпей воды!

Воды… Дочь… Девочка… Карие глаза Барга. У нее никогда не будет маленькой девочки. Ее маленькая девочка давно умерла в ее душе… Их девочка умерла… С глазами Виктора… Не от нее. Не ее дочь… Боль, слепящий колодец, обнажающий правду… Боль как сноп огня в лицо. Это фары машины, которая на полной скорости летит в пропасть. И там, внизу, острые камни, на которых разобьется все…

Уже разбилась… Она уже разбилась, и больше ничего не существует в ее переломанном теле, даже этих чужих глаз…

К удивлению Зины, она смогла двигать и руками, и ногами совершенно нормально. Она встала, открыла шкаф. Достала чемодан, с которым Виктор к ней пришел.

— Что ты делаешь? — нахмурился он. — Мы можем хотя бы поговорить? Зина!

Молча, не говоря ни единого слова, Крестовская швыряла в чемодан вещи Виктора, внимательно проверяя, чтобы на полках не осталось ничего.

Заполнив, щелкнула крышкой. Открыла дверь и вышвырнула чемодан в коридор.

— Вон. Убирайся навсегда из моей жизни. Пошел вон. — Она говорила очень спокойно.

— Зина, я…

— Если еще раз ты появишься возле моего дома, я тебя застрелю. У меня есть пистолет. Я умею стрелять. Если хотя бы еще один раз ты посмеешь…

— Я понял. Прости меня…

Барг вышел, тихонько притворив за собой дверь. А Зина упала на пол.

Она лежала на животе, подогнув ноги к груди, и выла. У нее больше не было слез. Она просто выла и выла, и этот вой разрывал ее сердце. Ей казалось, что она умирает. Зина отдала бы все на свете за избавление, за возможность счастливой смерти. Но смерть не пришла.

Она не помнила, сколько часов пролежала так, на полу. Было уже совсем темно, когда наконец Крестовская поднялась на ноги. Из буфета достала бутылку коньяка, рывком сорвала крышку и выпила, видимо, не меньше четырех рюмок — во всяком случае это было четыре глотка.

Потом она поплыла. Коньяк на пустой желудок заставил всю комнату закружиться в неистовом танце. Зина не помнила, как добралась до постели. Потом пришла темнота.

Но уже в шесть утра сознание вернулось к ней с новым приступом боли. Два часа она металась на кровати, как на раскаленной решетке. В восемь вышла на улицу. Из телефона-автомата позвонила Бершадову. Он был уже на службе — всегда приходил на работу раньше всех. Сказала, что больна. Он услышал это по ее голосу и разрешил два дня оставаться в постели. Кое-как Зина вернулась к себе. И рухнула. Она была действительно больна.

Глава 7

Когда раздался звонок в дверь, Зина поморщилась. Все это время она пролежала в полной фрустрации, почти не вставая с постели. Ничего не ела, только пила коньяк, запивая его ледяной водой. Не включала свет. Не задергивала шторы. Не застилала постели. Ей было так спокойно и хорошо. Выползать наружу было страшно.

Завернувшись с головой в одеяло, Зина представляла, что она спрятана в каком-то коконе, где ее не достанет зло и подлость людей.

А еще она курила, не открывая окна. Все внутри комнаты пропиталось дымом. Он плавал под потолком, закрутившись в фантастические кольца. И казалось, вся комната заполнена сизым туманом, сквозь который ничего нельзя разглядеть.

Звонок был полной неожиданностью. Сначала Зина хотела не открывать, но потом передумала. Это мог быть кто угодно. Это мог быть… Виктор. Она сползла с постели и, накинув халат, кое-как поплелась к двери.

На пороге стоял Бершадов. В руках у него был большой бумажный пакет. Увидев Крестовскую, Бершадов поморщился, вздохнул, покачал головой:

— Так я и думал.

Затем он решительно прошел в комнату. Положил пакет на стол. Включил люстру. Распахнул настежь окно. В комнату сразу ворвался холодный воздух. Зина поморщилась.

— Ты сегодня ела что-нибудь, ну, кроме коньяка? — кивнул он на стол.

— Не помню, — Зина отвела глаза в сторону.

— Значит, так, — Григорий резко повернулся к ней. — Взяла полотенце и быстро пошла в ванную. Пора привести себя в человеческий облик. На тебя страшно смотреть. Ты ведь женщина, в конце концов! Пока ты будешь в ванной, я накрою на стол. Еду я принес. Пить будешь только чай, поняла? Поговорим по-человечески. Не дело вот так себя убивать. И из-за кого?

— Ты знал, — вяло сказала Зина.

— Разумеется. Ты все правильно сделала. А теперь быстро пошла в ванную! Потом поговорим.

Возможно, Крестовская нуждалась в том, чтобы кто-то ее встряхнул, вот так покомандовал. Выйдя из ванной с мокрыми волосами, она почувствовала себя совсем другим человеком. Конечно, это было не уютное спокойствие, в которое она пряталась, а уже некое действие, но оно понравилось ей даже больше. Зине было почти хорошо.

В комнате уже был накрыт стол. Еда разложена по тарелкам, дымился чайник. Все так по-домашнему, уютно.

— Садись, — скомандовал Бершадов, — и ешь.

— Что это? — Крестовская с интересом пододвинула к себе тарелку.

— Тефтели в томате с пшеничной кашей. Между прочим, я сам готовил. Догадывался, в каком ты состоянии, поэтому еду с собой принес.

Из бумажного пакета выглядывала алюминиевая кастрюлька и миска. Зина через силу начала есть. Неожиданно все это оказалась невероятно вкусным, и Крестовская проглотила все с огромным аппетитом. Вкусная еда придала ей сил, даже ее настроение улучшилось. Глядя на нее, Бершадов улыбнулся:

— Ну наконец-то! Добро пожаловать домой.

— Куда? — не поняла она.

— В себя! И долго ты еще будешь убиваться из-за такой мрази, как этот Барг? Я ж тебя предупреждал!

— И долго ты еще будешь за мной следить? — в тон ему ответила Зина.

— Я не следил, — Бершадов стал серьезным, — я знал, что у него есть ребенок. И ждал, когда все это выплывет наружу.

— Откуда ты мог знать, что я с ним помирюсь? Мы расстались с ним еще весной прошлого года! — вскрикнула Зина.

— Это было несложно, — Григорий даже не улыбнулся. — Барг из тех людей, что все время пятятся. Он — ничтожество. Такие все время ползут назад. Пройдет время, и полезет к тебе снова. Это самое мерзкое, что только может быть в мужике. Наплевать в душу женщины, и лезть к ней снова.

— Нет, — Зина решительно мотнула головой, — больше этого не будет. Он никогда больше не появится в моей жизни. Если полезет еще раз, я его застрелю.

— Что? — рассмеялся Бершадов.

— Что слышал! — зло отрезала она. — Я застрелю его. Я ему так и сказала. Появится еще раз — буду стрелять.

— Если ты готова выстрелить в него, значит, ты до сих пор его любишь, — грустно, как-то по-человечески произнес Григорий.

— Ничего это не значит! Тоже мне специалист, — рассердилась Крестовская.

— Одного не могу понять, — Бершадов испытующе смотрел на нее. — Почему это тебя так задело? Ну ребенок и ребенок, тебе-то что? Он ведь не собирается жениться на его матери. Никогда не будет с ней жить. Он хотел жить с тобой. Почему это так задело тебя?

— Ты не понимаешь, — Зина снова почувствовала отчаяние, — это не мой ребенок! Не от меня! От меня он никогда не хотел детей! Размножился с какой-то тупой девкой! Наплодил генетический мусор! И полез ко мне?

— Ты тоже могла бы от него родить, если бы захотела, — пожал плечами Бершадов.

— Нет, — Крестовская отвела глаза в сторону, — я не могу иметь детей.

— Да ладно, — усмехнулся Бершадов, — я видел твою медицинскую карту. Точного заключения врачей нет.

— Ты… ты… — Зине захотелось его ударить.

— Ты сама себе вбила в голову трагедию, — резко произнес он, — но никакой трагедии не происходит. Если ты захочешь, то сможешь иметь детей. И разве ты, врач, сама никогда не думала об этом, о том, что точности в таком диагнозе никто не даст? Ну да, тебе же удобнее страдать и загонять себя в могилу! Хочется в могилу? Вперед!

Крестовская смотрела на него не отрывая глаз. Действительно, простая мысль о том, что состояние ее здоровья могло измениться и даже улучшиться, никогда не приходила ей в голову. А ведь как врач она прекрасно должна была знать о том, что стопроцентное бесплодие существует очень редко, и это не ее случай. Никто не ставил ей такого диагноза. Она сама себе его поставила. А все действительно могло измениться…

Эта простая мысль вдохнула в нее новую жизнь. На щеках Зины выступил румянец. И впервые за эти два дня, благодаря Бершадову, она вздохнула полной грудью.

— Но я не советовал бы тебе иметь детей от такого, как Барг, — хмыкнул Григорий. — Это ничтожество. И он никогда не изменится. Люди вообще не меняются. Но, кажется, я тебе говорил об этом не один раз.

— Ты мой единственный друг, — задумчиво сказала Зина, — оказалось, что это именно так. Как странно…

— Не надо меня идеализировать, — снова усмехнулся Бершадов.

— Я не знаю, с какой целью ты это делаешь, — покачала головой Крестовская, — может, у тебя есть какая-то своя, потаенная цель. Но ты действительно меня спас.

— Спасаться надо самостоятельно, — твердо сказал Григорий, — я лишь подтолкнул тебя в нужном направлении. Теперь остается делать выводы и идти вперед.

В этот вечер они засиделись допоздна. Когда Бершадов ушел, был уже час ночи. И Зина, когда легла спать, чувствовала себя совершенно другим человеком. Ей хотелось жить.

Следующий рабочий день начался с совещания в кабинете Бершадова, и Зина впервые увидела Игоря Барга. Было ясно, что младший брат Виктора отныне и надолго будет работать в отделе Бершадова.

Войдя в кабинет, Зина увидела глаза Виктора. Бездонные глаза Виктора Барга… Она невольно отпрянула так, словно наступила на змею.

Она никогда до этого дня не встречалась с братом Виктора. Но, несмотря на то что он был ей незнаком, она узнала его почти сразу же, с порога, уж очень они были похожи, и главное — у них были одинаковые глаза.

Но Игорь был моложе и красивее. Черты лица — более тонкими, словно женственными. Было в нем что-то от беззащитного мальчишки, которого хотелось защитить. Со слов Виктора, который обожал своего младшего брата, Зина знала, что Игорь пользовался огромным успехом у женщин и был еще бóльшим бабником, чем сам Виктор. И действительно, внешность его мгновенно вызывала желание прильнуть к нему, обнять.

Крестовская знала, что Игорь был осужден, прошел лагеря. Но это не отложило никакого отпечатка на его внешность, никак вообще не отразилось на нем. Он очень хорошо выглядел. Казалось, работа в НКВД пошла ему на пользу. И особенно шел ему синий форменный мундир, в котором он явился на совещание.

Игорь тоже узнал ее. Зина поняла, что о ней ему рассказывал Виктор. Едва она заняла свое место, как он сразу подошел к ней.

— Доброе утро! Вы Зинаида Крестовская? Я вас сразу узнал.

— Откуда? — нахмурилась Зина.

— Виктор Барг — мой брат. Он рассказывал мне о вас, и я понял, что это вы. Вы позволите сесть с вами рядом? Все равно мы будем работать вместе.

— Нет, — Крестовская отшатнулась от него, словно он действительно был ядовит, — пожалуйста, не подходите ко мне больше!

Затем, резко вскочив, пересела подальше. Барг был растерян, просто не знал, как реагировать.

Только заняв другое место, Зина вдруг увидела, что за всей этой сценой из дверей наблюдает Бершадов. На его губах застыла легкая, ироничная улыбка. Бершадов любил играть людьми, как шахматными фигурами. Зина поняла, что теперь он играл ею.

21 апреля 1941 года

Совещание шло в обычном режиме. Зина сделала несколько пометок в блокноте. Самым отвратительным было то, что по последнему делу, которым она занималась для того, чтобы отправить его в свой архив, ей пришлось контактировать с Игорем Баргом, довольно много с ним разговаривать. Она с этим смирилась, но каждый раз, обращаясь к нему, чувствовала жуткий дискомфорт. Он прекрасно понимал это, и было видно, что подобное отношение Крестовской его обижает.

Однако как бы там ни было, Игорь был родным братом Виктора. А все, что было с ним связано, внушало ей ненависть и отвращение. И еще сильный страх — страх испытать боль.

Совещание подошло к концу. Зина закрыла блокнот, собираясь выйти из кабинета, как вдруг Бершадов остановил ее буквально в дверях:

— Крестовская! Попрошу остаться. Все остальные свободны.

Когда кабинет полностью опустел, Зина села возле стола, напротив Бершадова.

— Удивлена? — улыбнулся он.

— Немного, — она держалась спокойно, готовая к любому подвоху.

— Я хочу поручить тебе одно дело.

— Для архива?

— Нет. Это дело сейчас расследуется. Оно еще далеко до завершения. И я хочу, чтобы им занялась ты.

— Чтобы я приняла участие в расследовании? — удивилась Зина. Такое Бершадов предлагал ей впервые.

— Именно. Ты должна будешь довести это дело до конца и доложить результат лично мне.

— Хорошо, — она взглянула на Бершадова с любопытством.

— Вот, посмотри внимательно, — он протянул ей несколько фотографий. Зина склонилась над ними. Через мгновение отшвырнула:

— Это твое дело? Убийство детей, девочек?

— В точку. Три девочки были найдены убитыми. Все убиты абсолютно одинаковым способом. Возраст детей — совсем маленький. Самой младшей было 4 года.

— Снова дети! — Зина вдруг почувствовала такой ужас, что ее пронзила дрожь.

Только она немного пришла в себя, смогла посмотреть живыми глазами на мир, и тут такое! Дети, девочки, которые бесконечно ее преследуют! Боль на боль. Стоило ей пережить катастрофу с Баргом, как снова судьба подсовывает каких-то детей! И это Бершадов, который знал всю правду о том, что с ней произошло!

— Почему я? — воскликнула она, не сдержавшись.

Бершадов пожал плечами:

— Я подумал, что это дело будет для тебя интересным. И потом, разве тебе не жаль всех этих убитых детей? Мне казалось, ты будешь заинтересована в том, чтобы покарать убийцу и восстановить справедливость.

— Ты поручаешь мне это дело, потому что я женщина? Это попытка меня оскорбить? — Зина была вне себя, ее буквально трясло от ярости.

— Что ты имеешь в виду? — опешил Бершадов, взглянув на нее с удивлением.

— Ты думаешь, если я женщина, то должна любить детей и умиляться при их виде? Восторгаться, сюсюкать, да? Я тебя огорчу: я детей ненавижу! Всех их ненавижу! Любить надо только своих детей. Своих у меня нет. Поэтому отвечаю на твой вопрос: да, мне их не жаль! Жалеть должны их родители, которые не досмотрели и отдали своих деточек в руки маньяку!

— Браво! Вот именно это я и искал, — ухмыльнулся Бершадов, откинувшись на стуле. — Без всякого сюсюканья и жалости — это здравый подход. Жалость очень сильно мешает в расследовании. Так что именно поэтому я и решил поручить это дело тебе.

— Нет, — Зина уставилась прямо в его лицо, — нет, я его не возьму. Меня тошнит от детей. Я не хочу их видеть. Не хочу общаться с их мамашами. Я не возьму это дело, — повторила упрямо.

— Возьмешь! — Глаза Бершадова сверкнули. — Это приказ! А приказы не обсуждаются. Ты думаешь, мы с тобой с песочнице играемся? Первое, чему ты должна научиться на этой работе — выполнять приказы. Без жалости. Без сожаления. И без жалкой попытки струсить, сказав нет.

— Жалкой попытки струсить? — Крестовская задохнулась от возмущения, вдруг подумав, что никого в жизни не ненавидела так, как ненавидела этого человека — своего самого лучшего друга.

— Именно! Избавь меня от своего жалкого овечьего блеяния, будь добра выполнять приказ! Блеешь, как тупая овца! Противно слушать!

— Да как ты смеешь! — воскликнула Зина.

— Смею! Я все смею! — стукнул кулаком по столу Бершадов. — Я смею арестовать тебя, застрелить, растоптать… Смею отдать тебе приказ, и ты будешь выполнять его как миленькая. Ты уже взрослая девочка, Крестовская. Должна понимать, куда пришла! Здесь не институт благородных девиц! И никто не обращает внимания на бабские сопли! Не выполнишь приказ — пойдешь под трибунал.

— Я не следователь. Не оперативный работник. Я не умею вести уголовное расследование, — попыталась было переубедить его Зина. — У меня нет ни знаний, ни опыта, ты же знаешь. Я тебе завалю всё расследование.

— Ты числишься сотрудником моего особого отдела, и обязана выполнять все мои поручения. Научишься. — Бершадов был неумолим.

— Но я действительно не смогу… — Ненависть к нему сменилась отчаянием, и Зина едва не заплакала.

— Сможешь! У настоящего чекиста нет ни эмоций, ни личных чувств. Тебе давно пора научиться жить не собственными сопливыми переживаниями, а приказами. Сопли пора отставить в сторону. Вот и поучишься. Поймешь, что дело прежде всего.

— У тебя есть в отделе и другие сотрудники.

— Я посчитал, что это дело для тебя. Ты пойми одну вещь: мне некогда заниматься всей этой ерундой! У меня есть дела намного важнее.

— Убитые дети для тебя ерунда? — Крестовсая снова стала испытывать злость.

— Да, ерунда. По сравнению с тем, чем я занимаюсь. Ты не понимаешь, что сейчас происходит в стране. Не понимаешь, что в Европе идет война. СССР находится в очень тяжелом положении. Мне каждый час приходится докладывать о спецоперации, которой я сейчас занимаюсь, в Москву! Сам Сталин знакóм с ходом этой операции. На карту поставлено очень многое. Знаешь, сколько разведок замешаны в этом деле? А тут эта ерунда…

— Да, я не люблю детей. Но я не стала бы называть эти убийства ерундой, — вспылила Зина.

— Вот и займешься этим! Избавь меня от этой головной боли! Поверь, мне сейчас не до уголовщины.

— Ладно, — помолчав, заговорила Крестовская. — Родители могут быть причастны к убийствам?

— Вот ты это и выяснишь. Разберись в деле досконально, поговори с людьми. Ты найдешь зацепку, я уверен. Поверь, мне сейчас ну совершенно не до этого!

Тут Зина впервые обратила внимание на то, что у Бершадова действительно напряженный вид. Он выглядел как человек, который спит всего лишь несколько часов в сутки. Под его глазами пролегли темные круги — явно от недосыпания. Появилась резкая, твердая, сурово сжатая складка у губ.

Крестовская вдруг почувствовала нечто вроде угрызений совести. Григорий был ее другом. Он просил помочь, а она развела тут свои переживания. Просто как кисейная барышня! Мир живет в кошмаре, и Бершадов живет в кошмаре. Зине подумалось, что дела, которыми он занимается, действительно чрезвычайно секретны. Они связаны с миром, в котором сейчас происходят страшные вещи…

Внешняя политика СССР в начале 1941 года была созвучна с теми ужасными событиями, в которых жил мир. Однако на первом месте у СССР всегда были свои собственные интересы.

К 1941 году советское руководство постепенно отказалось от проводившегося им еще с 1917 года курса на мировую революцию. Сначала во внутренней политике уже в 1924 году появилась установка на «построение социализма в одной, отдельно взятой стране». Затем с 1933 года СССР добивался создания системы коллективной безопасности. В общем, к 1941 году лозунг о мировой революции был снят окончательно. Если в марте 1939 года на XXVIII съезде ВКП(б) эта идея еще сквозила в ряде выступлений, то позже Сталин стал серьезно рассматривать идею о полном роспуске «штаба мировой революции» — Третьего коммунистического Интернационала, Коминтерна.

В соответствии с этими тенденциями внешняя политика СССР все в большей и большей степени переориентировалась на обеспечение государственных интересов страны. Ярким проявлением этого стало заключение 23 августа 1939 года советско-германского договора о ненападении, «пакта Риббентропа — Молотова». А точнее, подписание секретных приложений к нему — секретных прото- колов.

Этими секретными приложениями предусматривалось государственно-политическое переустройство в ближайшем будущем части Восточной и Северной Европы — Польши, Литвы, Латвии, Эстонии и Финляндии.

При этом к сфере интересов Германии по договору 23 августа была отнесена лишь примерно половина тогдашней Польши и Литва. А к сфере интересов СССР — Восточная часть Польши, Западная Украина, Западная Белоруссия и этнические польские земли до рек Сан, Висла, Писса, Нарев, Эстония и Финляндия.

Глава 8

Но уже через месяц согласно заключенному 28 сентября 1939 года договору о дружбе и границе между СССР и Германией Литва была передана в сферу интересов СССР, а польские и украинские земли к западу от рек Западный Буг и к северу, примерно от линии Сокаль — Ярослав, — в сферу интересов Германии.

Реализуя эти договоренности с Германией, осенью 1939 — летом 1940 года СССР значительно расширил свою территорию на западе. Во второй половине сентября 1939 года СССР взял под свой контроль территории Западной Белоруссии с прилегавшим к ней этническим польским районом между Белостоком на востоке и Ломжей на западе. А также почти всю Западную Украину — за исключением Холмщины и части Подляшья на западном берегу Западного Буга и Лемковщины в Прикарпатье.

Проведя с 30 ноября 1939 года по 13 марта 1940-го войну с Финляндией — секретную, мало известную в народе «Зимнюю войну», СССР не смог присоединить к себе всю Финляндию. Также у СССР не получилось привести в Финляндии к власти коммунистическое правительство во главе с Отто Куусиненом, во всем лояльное к СССР.

Однако Советский Союз включил в свой состав стратегически важные территории — Карельский перешеек, а также часть Приладожской, Средней и Северной Карелии и еще цепочку островов в Финском заливе к западу от военно-морской базы Кронштадт. Исходя из государственных интересов СССР, был решен и прибалтийский вопрос.

В октябре 1939 года правительства Литвы, Латвии и Эстонии заключили с СССР договоры о взаимной помощи. По этим договорам на территории всех трех стран были введены крупные контингенты советских войск. А Литва получила еще и город Вильнюс, входивший в состав Польши.

Затем, в июне 1940 года, Советский Союз заставил все три страны сформировать новые правительства из просоветски настроенных деятелей. И допустить на свою территорию дополнительные силы Красной армии.

Сформированные по указке эмиссаров Сталина правительства организовали досрочные выборы в парламенты. Выборы, разумеется, были сфальсифицированы — тут уж вовсю постаралась советская разведка. А после этого избранные парламенты попросили принять их страны в состав СССР. Это и было сделано в начале августа 1940 года, когда были образованы Латвийская, Литовская и Эстонская ССР.

Таким образом, для Советского Союза реализация секретных протоколов позволяла оттянуть время до открытого, конфликтного столкновения с Германией и еще существенно улучшить стратегическое положение.

Западная граница СССР была отодвинута на 400 километров. Присоединение Прибалтики дало Советскому Союзу ряд новых военно-морских баз на побережье Балтики, в том числе и в незамерзающей части Балтийского моря. Это, а также присоединение Карельского перешейка, островов в Финском заливе и долгосрочная аренда у Финляндии военно-морской базы Ханко резко расширило операционную зону советского Балтийского флота, и в случае любой войны, особенно войны с Германией, облегчало воздействие на морские коммуникации, по которым Гитлер получал из Швеции остро необходимую Германии железную руду.

В государственных интересах СССР было также осуществленное в июне 1940 года возвращение аннексированной румынами в 1918 году Бессарабии и присоединение населенной украинцами Северной Буковины, в результате чего стратегически важная железная дорога Одесса — Львов стала проходить полностью по советской территории.

Советский Союз собирался и дальше укреплять свои позиции и расширять границы. Однако все планы смешала начавшаяся в Европе война.

1 сентября 1939 года Германия напала на Польшу. Поводом к войне послужила провокация с германской стороны, устроенная гитлеровскими спецслужбами — инсценировка нападения на немецкую радиостанцию в городе Глейвице. Переодетые в польскую форму эсэсовцы перестреляли весь немецкий персонал. Это стало причиной и поводом для открытия официальных военных действий со стороны нацистской Германии.

17 сентября 1939 года в соответствии с секретным протоколом к советско-германскому пакту о ненападении советские войска перешли польскую границу, в результате чего Западная Украина и Западная Белоруссия были присоединены к СССР.

Была установлена советско-германская граница, линия которой фиксировалась договором о дружбе и границе от 28 сентября 1939 года. Таким образом, территория Польши была полностью поделена между Германией и СССР, между Гитлером и Сталиным.

Одновременно начался процесс подписания договора о взаимопомощи между СССР и прибалтийскими государствами, которые впоследствии вошли в состав СССР.

На первых порах Советский Союз придерживался политики невмешательства во внутренние дела прибалтийских государств, поскольку последние находились в дружественных отношениях с Францией и Великобританией.

Однако летом 1940 года ситуация изменилась. Германская армия с успехом продвигалась по Европе. Были оккупированы Дания, Норвегия, Бельгия, Нидерланды, Люксембург. Необходимо было позаботиться об укреплении западных оборонительных рубежей. В понимании Сталина это означало присоединение новых территорий и размещение там значительного воинского контингента.

Как уже упоминалось, в результате в начале августа 1940 года Верховный Совет СССР оформил вхождение Латвии, Литвы и Эстонии в состав Советского Союза в качестве союзных республик, а после присоединения к СССР Бессарабии и Северной Буковины советская граница была отодвинута на 200 км к западу: от Днестра на Прут и Дунай.

Выступая на заседании Верховного Совета СССР в конце июля 1940 года, Молотов заявил, что в течение одного года население Советского Союза увеличилось на 23 миллиона человек. Это, однако, совсем не означало автоматического повышения уровня безопасности СССР.

Немаловажной была проблема урегулирования отношений с Японией, особенно после инцидентов 1938–1939 годов, когда произошло два приграничных конфликта — на озере Хасан и на реке Халхин-Гол. 6 августа 1938 года армия Японии вторглась на территорию Советского Союза в районе озера Хасан и захватила две сопки — Заозерную и Безымянную. Незадолго до этого было разгромлено представительство СССР в Токио.

С 6 по 9 августа между частями Красной армии и японцами проходил трехдневный бой, в результате которого две сопки были возвращены СССР, а японские войска были отброшены далеко за советские границы.

Япония испытывала СССР на прочность, и Советский Союз продемонстрировал готовность защитить себя.

В мае 1939 года Япония, ранее оккупировавшая Маньчжурию и Северный Китай, напала на Монгольскую Народную Республику. Поскольку СССР и Монголия были связаны договором о взаимной обороне, Красная армия вступила в бой на стороне монгольской армии. Бои советско-монгольских сил против японцев велись в районе реки Халхин-Гол. В результате четырехмесячной полномасштабной войны, которая велась на территории Монголии, советско-монгольские силы потеряли 18 тысяч убитыми и ранеными, японцы — около 50 тысяч.

17 сентября 1939 года, в день вступления Красной армии на территорию Польши, Япония прекратила боевые действия против советско-монгольской армии. Независимость Монголии была защищена. 25 апреля 1941 года в Москве между СССР и Японией был подписан пакт Молотова — Мацуоки о ненападении.

Этот пакт о нейтралитете с Японией был рассчитан сроком на 5 лет. Подписание этого документа, тем не менее, не делало восточные границы совершенно безопасными. В Маньчжурии находилась японская Квантунская армия, готовая в любой момент начать боевые действия.

В связи с включением значительной части Балканского полуострова в сферу влияния Германии — договоры с Румынией и Болгарией и присоединение этих стран к германо-итало-японскому военному союзу — на сближение с Москвой пошло правительство Югославии. Оно заявило о готовности принять на своей территории советские вооруженные силы. 6 апреля 1941 года в Москве был подписан советско-югославский договор о ненападении. Но в этот же день произошло нападение Германии, оккупировавшей не только Югославию, но и Грецию. Таким образом, на Балканах был создан плацдарм для нападения на СССР.

Настолько напряженная внешняя политика СССР была тяжелым бременем для советских спецслужб. С одной стороны, Сталин давно вынашивал планы о захвате новых территорий, мечтал максимально расширить границы Советского Союза, сделав СССР самой сильной и мощной страной в мире. С другой — прекрасно понимал, что рано или поздно Германия станет очень серьезным противником. И схватка с этим противником может оказаться смертельной.

Уже с 1936 года Советский Союз был буквально наводнен иностранными агентами, среди которых, конечно же, преобладали германские. СССР всегда страшно интересовал западные спецслужбы. И за каждым иностранцем, легально приезжавшим на работу в Советский Союз, всегда стояла разведка какой-то иностранной страны.

На территории СССР действовали диверсионно-разведывательные группы, которые занимались не только тем, что устраивали различные диверсии и провокации против советской власти, но и вербовками новых агентов, и это происходило довольно успешно.

Учитывая карательную деятельность НКВД и массовые репрессии, в СССР существовала довольно большая прослойка людей, которые так и не приняли советскую власть и относились к ней крайне отрицательно. Жесткие нравы и правила рабоче-крестьянского государства многим пришлись не по нраву.

И на фоне вечного страха, недовольства и даже паники пропагандистские речи иностранных агентов звучали более убедительно, чем лозунги партии большевиков. А потому не было никакого недостатка в желающих предложить свои услуги любому иностранному государству.

СССР всегда держало своих граждан за «железным занавесом». Информация поступала очень дозированно, и только та, которая была выгодна партийным органам власти. На этом фоне гитлеровская Германия еще не казалась таким страшным злом. И обиженные советской властью, те, кто не мог принять эти правила, становились агентами разведки почти вражеского государства.

В том, что Германия станет вражеским государством, многие не сомневались. Уж слишком противоположными были цели и методы.

К тому же Сталин почти постоянно получал донесения агентов о том, что Германия готовится к войне с Советским Союзом. Однако он оставлял эти донесения практически без внимания.

А вот поиск иностранных шпионов на родной, советской территории… Этому посвящалось много времени и на это тратились огромные силы.

Этим занималось как раз то ведомство, в котором работал Григорий Бершадов и где был создан его секретный отдел. Люди Бершадова работали, выбиваясь из сил.

В Европе бушевала самая настоящая война, но мало кто знал, что и внутри страны постоянно идет война — не менее кровавая, не менее страшная. Ведомство Бершадова постоянно воевало на этом невидимом фронте. И Зина Крестовская понимала, каково приходится Бершадову на этой войне, как он недосыпает ночами, падает с ног…

Она видела его утомленное лицо. Слышала разговоры коллег о том, что происходит на этом невидимом фронте. И по сравнению с этим ее переживания действительно можно было считать чем-то незначительным, капризом избалованной девчонки, которая от безделья впала в панику по причине, которой вообще не существует.

Обо всем этом думала Зина, глядя на утомленное лицо Бершадова…

Еще вчера днем в столовой во время обеда до нее донеслись какие-то обрывки разговора о страшной перестрелке в Приднестровье, в которую попали люди Бершадова. Один сотрудник НКВД был тяжело ранен и доставлен в больницу в Одессе. За его жизнь боролись врачи. А двое других были убиты.

Зина не знала подробностей, но догадывалась, что речь шла о какой-то сверхсекретной операции, которую люди Бершадова должны были проводить в Кишиневе. Однако до Кишинева вражеские агенты не доехали — они столкнулись с людьми Бершадова на границе, в Приднестровье. И произошел бой, в результате которого погибли люди. И Бершадов был там. Зина краем уха услышала, как об этом говорили его сотрудники. Он не спал как минимум двое суток, это можно было понять по его утомленному лицу. И вернувшись буквально из ада, час спустя он попросил Зину о помощи, передав ей дело, которое действительно было незначительным по сравнению с тем адом, в котором он пребывал каждый день. Бершадов просто не умел отступать, потому и не отступал.

Глядя на его измученное, утомленное, вытянувшееся лицо, на круги под глазами и запавшие щеки, Зина вдруг осознала всю степень собственного чудовищного эгоизма.

— О чем ты так задумалась? — устало улыбнулся он, взглянув на нее.

— Ты хоть эту ночь спал? — вдруг выпалила Зина, сама не понимая, как это у нее вырвалось.

— Нет, — лицо Бершадова стало серьезным. — И сегодня не буду. Ты, наверное, уже слышала о провале нашей группы в Приднестровье?

— Слышала, в столовой, — честно призналась Крестовская.

— Очень хорошо, — Бершадов удовлетворенно кивнул. — Мне и было нужно, чтобы расползлись такие слухи. На самом деле никакого провала не было. И, как ты понимаешь, быть не могло. Даже несмотря на то что погибли люди.

— Ну тогда хорошо, — Зина не спускала с него глаз.

— Есть агент, — продолжал Григорий. — Очень опасный, давно работающий на нашей территории. Подробности тебе знать ни к чему. Я следил за ним очень долго. Охотился, как сторожевая собака. И наконец выследил.

— Поздравляю, — произнесла Крестовская.

— Да, ты можешь меня поздравить, — без тени улыбки ответил Бершадов. — Несколько моих операций по его ликвидации провалились. Но я упорно шел к цели. И под шумок перестрелки в Приднестровье он был моими людьми ликвидирован.

— Как? — Зина затаила дыхание.

— Путем смертельной инъекции. Самоубийство, конечно, — пожал плечами Григорий, — самый эффективный и самый простой способ. Но шел я за ним очень давно. Охота за этим существом и привела меня в Овидиополь. В дом, где я обнаружил первую убитую девочку.

— Ты хочешь сказать, что к этому делу причастна иностранная разведка? — мгновенно насторожилась Крестовская.

— И об этом мне хотелось бы тоже узнать. Будет очень плохо, если твои слова верны, и это очередной иностранный след. Впрочем, как по мне, это самая обыкновенная уголовщина. Речь идет либо о маньяке — это похоже на серийные убийства, либо же о ритуальных убийствах. Если последнее — здесь возможен след иностранного агента. Но мне бы очень хотелось верить в то, что это не так.

— Понимаю, — буркнула Зина, старательно отводя глаза в сторону и зачем-то изучая пятно на ковре возле стола.

— Если вдруг окажется, что это след иностранной разведки, ты получишь более подробную информацию, — как-то устало произнес Бершадов. — Пока же это тебе ни к чему. Ну а теперь я хотел бы услышать твое слово. Окончательное, нормальное и без сопливой истерики.

— Я… — откашлялась Крестовская, — буду заниматься этим делом. — Она решительно подняла голову и посмотрела ему в глаза. — Можешь на меня рассчитывать. Я буду вести расследование, хоть не совсем умею. И я постараюсь тебе помочь.

— Так я и думал, — кивнул Бершадов, и Зина не поверила своим глазам, когда увидела, что по лицу его расплылась тень облегчения.

— Но, если уж буду заниматься этим делом, я хочу узнать все подробности, — строго проговорила Крестовская. — Все, что ты сможешь рассказать.

— Разумеется, — кивнул Бершадов, — по-другому и быть не может. В процессе будешь учиться.

— Сколько жертв было? Давай начнем с этого, — Зина взяла блокнот, с которым всегда посещала совещания в кабинете Бершадова, раскрыла на чистой странице, приготовила ручку и неожиданно подумала, что для нее вот так же, как в блокноте, все начинается с чистого листа. Что будет написано на этом листке, пока неизвестно. Но как же интригует, как же затягивает и пленит его белая поверхность…

— Три, — Бершадов снова стал серьезным, с его лица исчезла даже тень улыбки, — три убийства. Первое — 26 февраля этого, 1941 года. Жертва была найдена в Овидиополе, это городок под Одессой.

— Я знаю, — кивнула Зина.

— Второе — девочка пропала 11 марта, и, наконец, третье исчезновение — 14 марта.

— Подожди, так исчезновения или убийства? — нахмурила брови Зина. — Можно подробней?

Глава 9

Бершадов достал из ящика стола красную канцелярскую папку и положил перед Крестовской.

— Здесь все подробности — протоколы осмотра места происшествия, допрос свидетелей, схемы расположения трупов, фотографии, протоколы вскрытия. Однако остается большая часть документов, с которыми тебе придется ознакомиться непосредственно у опера, ведущего оперативно-розыскную работу по этому делу. То, что я даю тебе по этому делу, изучишь, как только вернешься в свой кабинет. Пока я расскажу тебе все своими словами.

Он сделал паузу. Зина не торопила, открыла папку, стала смотреть документы. Ей по-прежнему до тошноты не нравилось это дело, она буквально возненавидела его заранее. Но — решение было принято, а Крестовская была не из тех, кто трусливо отступает назад.

— Итак, как я уже сказал, — продолжил Григорий, — первая жертва была найдена 26 февраля 1941 года на окраине Овидиополя, в частном доме, — говорил он четким, ровным голосом. — И обнаружил ее я. Адрес этого дома проходил как явочная квартира одного из иностранных резидентов. Разведка донесла, что вечером 26 февраля там должна была состояться встреча резидента с интересующим меня лицом, это подтвердили информаторы. Возле дома была расставлена засада. Организацией засады и расстановкой агентов занимался человек, который впоследствии оказался предателем. Поэтому информация о том, что мы появимся в доме, была передана интересующему меня лицу. Чтобы отвлечь мое внимание и задержать нас на дороге, резидент поджег конный завод.

— Как это? — не сдержавшись, ахнула Зина. — И лошади погибли?

— Все живы, — буркнул Бершадов, — не перебивай! Лошадей он выпустил, прежде чем поджечь. Не о том думаешь! Когда, потеряв драгоценное время в этой суматохе, мы все-таки прибыли к дому, то увидели, что засада перебита. А в доме горит яркий свет. Внутрь мы вошли втроем — я, предатель и Игорь Барг.

Бершадов снова замолчал, словно вспоминая детали, но Зина прекрасно понимала, что в его фотографической памяти все детали сохраняются с неизменной четкостью и ясностью. А значит, он думает о другом.

— Предателя я покарал, — Бершадов вернулся к рассказу. — Но до этого в сундуке мы нашли труп. Личность убитой девочки была установлена в течение часа. Ею оказалась местная жительница из неблагополучной многодетной семьи, Алевтина Редько. Труп был одет в белое, явно маленькое по размеру платье. На лицо было густо нанесено белое косметическое вещество. Вещей девочки поблизости обнаружено не было.

— Причина смерти? — снова не сдержалась Крестовская, взглянув на него и отставив документы.

— Яд, — коротко ответил Бершадов. — Судя по всему, ребенку дали конфету, начиненную ядом. Каким именно, расскажу тебе после того, как опишу все остальные случаи.

— На лице девочки я вижу раны, словно язвы, — присмотревшись к фотографии, сказала Зина, — белым веществом замазали раны?

— Совершенно верно. Его нанесли уже после смерти ребенка.

— Что это такое?

— Потом расскажу, как и про яд.

— Кем были ее родители? — снова нахмурилась Крестовская.

— Жуткая семья. Отец неизвестно кто. Вроде умер. Мать — алкоголичка и местная шлюха. Все дети были предоставлены сами себе, голодные, оборванные.

— Так на что они жили?

— Выращивали что-то на огороде. Плюс какие-то подачки от мамашиных любовников. Жили впроголодь. Я сразу распорядился, чтобы у нее отобрали детей и отправили их в детдом.

— Очень правильное решение, — соглашаясь, кивнула Зина, и Бершадов посмотрел на нее с интересом.

— Ты правда так думаешь? — усмехнулся он. — А Игорь Барг распустил сопли. А ты… Молодец! Люблю жестких людей.

— Насилие было над девочкой? — Зина поспешила перевести разговор на другую тему.

— Нет, никакого. Следов спермы тоже обнаружено не было.

— А одежда? Это платье было, да? Хоть какие-то следы нашли?

— Никаких. Подобные платья в детских магазинах не продаются. Уж слишком это платье… я бы сказал, странное. Явно было сшито на заказ. Но при этом не профессиональной портнихой. Я потом посмотрел — швы неровные, кривые, один рукав короче другого. Явно шил человек, который не умел этого делать.

— Но для чего-то он же это делал, — задумалась Зина, — для чего-то ее наряжал. Похоже на ритуал…

— Именно! — воскликнул Бершадов. — Ритуал! Тем более, что девочку переодели в белое платье после ее смерти.

— Как странно. Да, очень похоже на ритуальное убийство, — повторила Крестовская.

— Верно, — кивнул Бершадов, — видишь, ты уже мыслишь в правильном направлении. Итак, тут понятно. Перехожу ко второй жертве. Она пропала из детского дома 14 марта, а труп обнаружили только 17 марта, на морском берегу. Это цыганка Рада Ермак, — Бершадов кратко пересказал историю Рады.

— Женщина — это след! — Зина мгновенно отреагировала на его рассказ. — Если, конечно, ее забрала женщина. Девочка ведь могла и соврать. Дети часто врут. Эту женщину кто-то видел?

— Никто. Соврать могла, — кивнул Бершадов, соглашаясь. — Намеренно сочинить ложь, чтобы направить всех по ложному следу. Но ясно одно — эта Рада ушла с кем-то из детского дома.

— Снова неблагополучная семья, — заметила Крестовская, — и признаки те же самые?

— Абсолютно! Яд. Белое платье. И, несмотря на долгое присутствие тела в воде, твой друг Кобылянский обнаружил на лице следы белого вещества. Оно впиталось в складки кожи, намазано было густо.

— Так. А третья жертва? — Зина сделала кое-какие поместки в блокноте.

— Вот тут у нас самое интересное… полностью противоположный вариант. Очень богатая семья. Директор овощной базы. Человек, имеющий и деньги, и власть.

И Бершадов достаточно подробно рассказал о ссорах в семье Раевских и о том, как исчезла девочка.

— Снова женщина, — Зина мгновенно заметила эту деталь, — и еще мужчина. И район… Район, в котором жили Раевские. Подвал. Кто-то точно знал, что этот подвал всегда открыт… Когда нашли девочку?

— 16 марта, — сказал Бершадов, — и снова поблизости была квартира резидента, которая меня очень интересовала. И упустил его Игорь Барг.

— Как странно — снова Игорь Барг, — Зина бросила на него взгляд исподлобья, — исчезновение девочки в этом районе… Ты сам как думаешь, — это совпадение или нет? Может, твой шпион быть связан со смертями этих детей?

— Я не исключаю ни одной возможности, — пожал плечами Бершадов, — вот ты мне и расскажешь об этом.

— Если узнаю, — совсем расстроилась Крестовская. — Как я могу узнать, если ты ничего толком не говоришь?

— Понадобится — сама узнаешь, — усмехнулся Бершадов.

— Мне кажется, воспитательница врет, — задумалась Зина. — Она знала людей, которые пришли за девочкой. Ну не могла она отпустить ее просто так, с чужими! Она точно врет, но по какой-то причине не хочет говорить. Возможно, ее запугали. Это след.

— Снова мыслишь в верном направлении, — улыбнулся Григорий. — И ты еще спрашиваешь, почему я поручил тебе это дело!

— Этот третий случай очень сильно отличается от всех остальных, — продолжала, не слушая его, Зина, — как будто финальный третий аккорд. Богатая семья. Детский сад. Много людей могло видеть убийцу. Например, другие родители. И район… Ее убили практически там, где она жила.

— В Овидиополе это произошло тоже близко к дому, — напомнил Бершадов.

— Да. Но здесь семья другого плана. Оба любящих родителя. Как-то все это и похоже, и не похоже на два остальных случая. Мне кажется, именно с этого дела нужно начинать, — Зина говорила с уверенностью, которая вдруг появилась у нее так неожиданно, как появлялась всегда. Эта уверенность была чем-то сродни интуиции и редко ее обманывала.

— Вот и начинай. Тебе и карты в руки, — внимательно посмотрел на Зину Бершадов с таким выражением глаз, которое она очень бы затруднилась описать.

— Ну хорошо, а теперь расскажи про белое вещество, — напомнила.

— А что рассказывать? Это театральный грим, — вздохнул Бершадов. — Самый обыкновенный театральный грим! Вернее, основа, состоящая из белил и талька.

— Что? — удивилась Крестовская, ожидавшая чего угодно, но только не этого. — Театр тут с какого боку?

— У всех трех убитых девочек на лице было одинаковое по составу белое вещество. Театральный грим.

— Где они его взяли? В Овидиополе, у цыганки и, наконец, в семье Раевских, которые тоже, как я понимаю, не имели никакого отношения к театру? Что за головоломка? — Зина развела руками.

— Твоя головоломка, — Бершадов внимательно смотрел на нее.

— Театры проверили? Откуда пропал грим?

— Нет, театры тут ни при чем. Этот грим есть в свободной продаже, его может купить кто угодно. Есть магазин театрального реквизита, там продается все для сцены, в том числе и такой вот грим. Так что он есть в совершенно свободном доступе, — пояснил Бершадов, — и стоит он недорого, копейки. Любой желающий может купить. И продают его довольно много. Так что проверить покупателей нет никакой возможности.

— Да кто вообще его покупает? — не понимала Зина.

— Любой коллектив детской и взрослой самодеятельности, детские кружки, непрофессиональные актеры и просто модницы, желающие замазать дефекты кожи.

— Белым? — фыркнула Зина.

— Обычно он не наносится так густо. К нему добавляется пудра, и получается вполне красивый, светлый цвет. Ты ведь женщина, должна знать это.

— Я пудрой пользуюсь, — буркнула Зина, — а о таком слышу впервые в жизни. Мне это не интересно, вся эта женская ерунда.

— С чем я тебя и поздравляю, — усмехнулся Бершадов, и было непонятно, шутит он или говорит серьезно.

— Да уж, загадка на загадке, — вздохнула Крестовская. — Убили, чтобы напомнить о каком-то театральном обычае, ритуале? О театральных актерах? А платье что, карнавальный костюм?

— Все может быть, — Бершадов пожал плечами, затем, нагнувшись, порылся в ящике стола и положил перед Зиной стеклянную баночку. — Вот, пожалуйста. Нашли под матрасом в кровати Рады Ермак. Верхний слой явно использован.

— Отпечатки пальцев?

— Только убитой девочки и воспитательницы.

Зина отвинтила крышечку и размазала двумя пальцами немного содержимого. Вещество издавало сладковатый косметический запах и не очень хорошо впитывалось в кожу.

— Понимаю, при свете прожекторов лицо должно смотреться ярко, отчетливо, — задумчиво сказала Зина, — его должно быть видно даже из последнего ряда, и с галерки. Для театра я могу это понять. Но в обычной жизни?

— Это основа, — напомнил Бершадов, — белое вещество не наносится в чистом виде. К нему добавляются примеси разного цвета. Получаются интересные оттенки.

— Но на трупы это вещество нанесли в чистом виде, — тут же ответила Зина, — без всяких оттенков, и густо. Их намазали, как клоунов в цирке.

— Верно, — кивнул Бершадов. — Значит, в этом была какая-то своя цель.

— Это явно ритуал, — Зина больше не сомневалась, — ритуальные убийства. Но какой? И зачем? Что хотели получить?

— Вот это самый важный вопрос. Узнаешь это — узнаешь, кто убийца. Чтобы раскрыть убийство, нужно знать настоящую причину. А это часто бывает тяжелее всего. Истинная причина скрыта под многими слоями шелухи. Снимешь шелуху слой за слоем — узнаешь правду.

— Так, хорошо. А яд? Теперь осталось узнать, что за яд. Валерий определил?

— Абсолютно точно. Это иприт.

Иприт? Для Зины это тоже было полной неожиданностью. Такого она точно не ожидала.

Иприт, или, как еще его называли горчичный газ, относился к военным ядам, которые использовались для химических атак. Это было боевое отравляющее вещество кожно-нарывного действия. От воздействия иприта на коже появлялись язвы и раны — теперь для Зины вполне понятны были раны на лицах убитых девочек.

Впервые иприт был синтезирован Сезаром Депре в 1822 году, позже британским ученым Фредериком Гутри в 1860-м. Первоначально это вещество называлось Lost. Оно представляло из себя бесцветную жидкость с запахом чеснока или горчицы, легко растворялось в органических растворителях и животных жирах. А вот растворимость в воде составляла 0, 05 %.

В 1916 году в Германии началась промышленная выработка иприта в огромных масштабах для Германской имперской армии.

Первые газовые бомбы с ипритом взорвались на полях сражений Первой мировой войны. Газ оказался смертоносным, действовал быстро, а поражения от применения такого оружия оказывались катастрофическими.

Позже иприт применялся в итало-эфиопской войне 1935—36 годов.

Учитывая, что иприт — это жидкость, подмешать его в жирную конфету было довольно неплохим решением, несмотря на то что сильный запах чеснока все равно должен был остаться. Однако вкусные конфеты были редкостью. Поэтому дети могли съесть такую конфету достаточно быстро и не среагировать на острый запах, особенно если это был ребенок из нищей многодетной семьи или из детского дома. Наверняка конфеты они ели всего несколько раз в жизни, если вообще ели их.

А вот почему этот же номер прошел с девочкой из богатой семьи? Зина подумала, что тут может быть другая причина. Как вариант: девочка уже ела такие конфеты, знала, что это очень вкусно, поэтому и проглотила не глядя. К тому же, последняя жертва была младше остальных, ей исполнилось всего четыре года.

В человеческом организме этот яд действовал достаточно быстро. При поражении жидкокапельным ипритом возникали кожные проявления: язвы, нарывы, некрозы. Иприт вообще обладал сильным поражающим действием при любых путях проникновения в организм, общее отравление происходило быстро.

Самым интересным было то, что в момент контакта с ядом болевые эффекты у человека отсутствовали полностью. То есть смерть от иприта была щадящей и совсем не болезненной, а наступала она при дозе 0, 015 мг.

Иприт использовался в качестве военного яда и в Красной армии. Там он проходил под шифром «вещество № 6702».

Все это мгновенно промелькнуло в голове Крестовской, когда Бершадов лишь произнес название яда. Зина задумалась настолько сильно, что даже не заметила, как в их разговоре наступила довольно долгая пуза.

— Думаешь о том, кто мог достать военный яд? — улыбнулся Бершадов. — Не утруждай себя понапрасну. Как и с театральным гримом, это мог быть кто угодно.

— Ну уж нет, — Зина смело встретила его взгляд, — тут я не соглашусь. Вещество № 6702 знает только тот, кого интересуют военные секреты. И доступ к иприту скорей получит шпион, а не простой человек. Ну или кто связан с армией.

— Или имеет деньги, — продолжил Бершадов. — Купить ведь можно все, что угодно. Не забывай об этом.

Вернувшись к себе в кабинет, Зина отодвинула в сторону пишущую машинку и разложила на столе все бумаги из красной папки. Вечер прошел в изучении документов.

Вышла она с работы намного позже, чем обычно — около семи часов. Новое дело неожиданно увлекло Крестовскую, и она уже не думала о нем с таким отвращением и ненавистью. Здесь была настоящая пища для ума, и Зина даже чувствовала прилив сил.

Поэтому, выйдя из управления, она пошла не домой, а повернула в совершенно противоположную сторону. Ноги сами понесли ее к остановке автобуса.

Через полчаса Зина вышла в районе, где жила София Раевская с родителями. А еще минут через десять оказалась во дворе, в котором находился подвал, где нашли тело.

Крестовская решила кое-что проверить. Ее очень интересовало, какие еще подвалы открыты. Почему убийца бросил труп именно в этом подвале? А если он досконально знал о том, что подвал не закрывается, значит, интересовался информацией о том, где можно что-то спрятать. И тут уже могли возникнуть следы иностранного агента Бершадова, хоть Зина ничего и не знала о нем.

Двор представлял собой широкий прямоугольник с детскими качелями и скамейками внутри, на которых, судя по всему, собирались общительные жильцы. Но Зине повезло: когда она добралась до двора, начал накрапывать дождь, который разогнал со скамеек абсолютно всех, так что поиски можно было провести почти незаметно.

Рассудив, что подвал есть в каждом доме из этих четырех, Зина вошла в парадную первого дома.

Лестницу вниз она увидела сразу. Несколько ступенек — и перед Крестовской открылась металлическая дверь, на которой висел большой амбарный замок. Подвал был не просто заперт — почти запечатан.

Тогда она вошла во второй дом. Там дверь в подвал была деревянной, но и она оказалась запертой. Да так надежно, что не открыть.

Третий дом — повторилась та же история: на деревянной двери висел мощный амбарный замок.

Четвертый — и Зина наконец сразу поняла, что попала в нужное место: дверь в подвал была открыта.

Более того — когда она достала из сумки маленький фонарик и внимательно изучила замок, то увидела, что он сломан. И, судя по пыли внутри скважины, довольно давно. Убийца точно знал о единственном подвале во дворе, который был открыт. Смешно было думать, что он бегал по всем остальным подвалам с ребенком за руку. Это доказывало две вещи: первое — убийство планировалось заранее, и место, где найдут труп, было не принципиальным, не играло никакой роли, и второе — убийца был местным жителем…

Глава 10

На фотографиях из дела Зина видела место в подвале, где нашли тело Софии Раевской — в глубине, возле разбитого окна. Но сейчас ориентироваться здесь было тяжело: стремительно стемнело, и тоненький лучик фонарика стал бесполезным, он просто терялся среди груд многолетнего мусора и густой темноты.

Между тем запах в подвале был ужасный: пахло кошачьей мочой, крысами, канализацией, какой-то гнилью… Да чем только ни пахло в этой омерзительной клоаке!

Крестовская подумала, что это сточный подвал делает аварийным целый дом. По-хорошему его должны были бы давно почистить, привести в порядок, устранить течь из трубы… Если через подвал шли стоки, то они размывали фундамент дома. Стены разбухали и оседали вниз. Гнилой дом. Вполне подходящий быть местом жуткого убийства. Так что неудивительно, что тело несчастной Софии нашли именно здесь.

Зина двинулась вперед, подсвечивая себе фонариком на каких-то два шага, стараясь идти очень аккуратно. Интересно, что она хотела здесь найти? Рассуждая здраво, она понимала, что в этом месте больше нельзя было найти ни одной улики, тут днем поработали криминалисты и собрали все, что можно было собрать.

Тогда что она забыла, в этом мрачном, жутком месте, среди груд мусора? Зина понятия не имела. Но, между тем, упорно двигалась вперед.

Ей сразу стало понятно, что пройти по подвалу без подготовки, да еще и добраться до окна, невозможно. Определенно убийца не раз бывал здесь, если уж выбрал такое место в глубине, под окном.

Зина несколько раз ступила ногой в какие-то зловонные лужи, больно ударилась о какой-то камень и в конце концов поняла, что дошла даже не до середины, а всего лишь сделала несколько шагов.

Впереди виднелись разбитые окна. Сквозь них пробивался свет уличных фонарей, зажженных возле дома, дававший хоть какой-то отблеск вниз.

Вдруг послышался шорох. Тихий, какой-то невыразительный — возможно, это пробежала крыса. Но Крестовская замерла. Пришло ощущение ужаса, и Зина пожалела, что не взяла у Бершадова служебный пистолет. Зачем он здесь понадобился бы, она слабо отдавала себе отчет. Просто в этом месте Зина особо остро ощутила чувство опасности, тревоги. Все, что исключает разум и здравый смысл.

За спиной снова послышался шум, в этот раз более отчетливо, и Крестовская замерла, прислушиваясь. Нет, не крыса. Это были явно шаги. Зина тут же представила себе, как сталкивается лицом к лицу с убийцей, и у нее даже руки задрожали от ужаса. И эту дрожь невозможно было просто так взять и унять. Тем более, что интуиция подсказывала: кроме нее в подвале действительно кто-то ходит.

Шум раздался снова, скрипнула какая-то доска, и Зина резко обернулась. Сзади виднелся человеческий силуэт. Крестовская прищурилась, пытаясь в очертаниях человеческой фигуры увидеть самого человека, но в этот момент прямо в глаза ей ударил свет электрического фонарика.

— Стоять на месте! Что вы здесь делаете? — услышала она резкий женский голос. Женщина! Это была женщина, к тому же, так же, как и она, Зина, дрожащая от страха. — Крестовская поняла это по тому, как этот голос дрогнул. Тогда она немного расслабилась.

— Осматриваю территорию, — спокойно ответила Зина. — Опустите фонарь — в глаза бьет.

Она не рассчитывала, что это сработает, однако женщина действительно отвела фонарик в сторону и стремительно двинулась к Зине. Очень скоро Крестовская разглядела высокую, статную женщину лет 30–35, с ярко-рыжими короткими волосами и модной шестимесячной завивкой. Даже такой слабый фонарик в руке Зины позволил разглядеть ей все эти подробности.

К удивлению Крестовской, женщина выглядела достаточно элегантно: на ней было темное драповое пальто и модные ботинки на каблуке. Зина нахмурилась — не такую обитательницу подвала она готова была увидеть.

Это было странно, но несмотря на свой элегантный внешний вид, женщина, судя по ее поведению, ориентировалась в подвале достаточно хорошо.

— Зачем вы полезли сюда?! Я вас спрашиваю! Кто вы такая, что здесь делаете? — В голосе женщины звучала сильная агрессивность, и Крестовская поняла, что это от страха. Незнакомка боялась не меньше нее.

— Дверь была открыта, вот я и вошла, — спокойно сказала Зина.

— Здесь нельзя находиться! Покиньте подвал немедленно! Это служебная территория, запрещено! — Голос женщины дрожал, но тем не менее был требовательным.

Зина открыла сумку и достала небольшую красную книжечку, которой снабдил ее Бершадов. Сунула буквально под нос подошедшей незнакомке.

— Первый отдел, следственное управление НКВД, — прокомментировала Крестовская. — А кто вы, позвольте узнать?

— Ох, хорошо-то как… — Реакция женщины очень удивила Зинаиду. — А я-то думала, что опять… — она с облегчением рассмеялась. — Я начальница жилконторы по этому дому. Катерина Громовская меня зовут.

— Зачем же вы полезли в подвал? — искренне удивилась Зина.

— Так я мимо проходила и через окно подвала увидела ваш фонарик, — воскликнула женщина, — свет, в смысле. А здесь подвал не запирается, это такая моя головная боль! Ну, я и побежала. В последние дни с этим подвалом столько всего происходит. Труп ведь нашли… Вы знаете? Ужас-то какой! Милиция здесь постоянно, и зеваки шастают. Так я сама лично за всем и слежу. Но ночью еще никто не приходил. Вот я и подумала — мало ли что! Лучше проверить…

— Не боялись — вот так, ночью, одна? — улыбнулась Зина.

— Страшно боялась, — выдохнула начальница жилконторы. — Знаете, я этого подвала страсть как боюсь! Особенно теперь.

— Вас, конечно, допрашивали, — не спросила, а утверждающе произнесла Крестовская.

— Ну да! Конечно! А что я могла сказать? Что я знаю? Ничего не знаю. Я и понятия не имела, что такое может быть… А скажите… Вот вы сейчас зачем сюда пришли? Из-за собаки или из-за Белой девочки?

— Белой девочки? А, вы имеете в виду убийство, — поняла Зина. — Подождите, а собака тут при чем?

— Как при чем? — Женщина нервно огляделась по сторонам и понизила голос: — Собака, которая труп нашла… Ее ж отравили!

— Что? — выдохнула Зина.

— Вчера утром умерла. Я даже подумала, что вы из ветеринарки, когда разглядела, что вы женщина… Хозяин уверен, что собака съела что-то здесь, в подвале, когда труп нашла. На полу, наверное, яд разбросан был. Сегодня утром и умерла… Хозяин такой скандал устроил… Я пообещала, что подвал уберут, замоют, чтоб никакого яда не было. Но так все это неприятно…

— А хозяина собаки вы хорошо знаете? — поинтересовалась Зина.

— Ну как хорошо? Он в этом дворе уже лет десять живет. Отставной военный, кажется. Я многих жильцов знаю, особенно тех, кто приходит ко мне скандалить — крыша, там, течет, в подвале не убрано, трубы прохудились… Вот таких хорошо знаю, — она вздохнула. — А что я? Город денег не дает, вот и не делается ничего. А этот тихий был, спокойный вроде. Никогда не скандалил, жаловаться не приходил. Только вот как пес его умер, совсем разбушевался. Ну тут я его понимаю, конечно…

— Хозяин собаки в этом доме живет?

— Нет, дом напротив, он там на втором этаже.

— А вы?

Женщина назвала адрес, и Зина удивилась — это был тот самый дом, в котором проживали супруги Раевские.

— А он отнес труп собаки в ветеринарную больницу, чтобы определить, от чего собака умерла? — продолжила Крестовская.

— Отнес, — кивнула женщина. — Но результатов пока нет. Сказали, завтра или послезавтра будут.

Зина достала из записной книжки листок, написала номер и дала ей:

— Это мой служебный номер. Как только хозяин узнает результаты и придет к вам, позвоните мне.

— Да, конечно позвоню, — женщина спрятала записку с телефоном в сумку и уже собиралась было уходить.

— А скажите, — вдруг остановила ее Крестовская, — местная шпана, любители выпить, в этот подвал никогда не залазят?

— Нет, что вы, — покачала головой начальница жилконторы. — Они собираются на спортплощадке неподалеку отсюда. Этот подвал дурной славой пользуется. Все жильцы его боятся. По доброй воле никто не заходит. Ну а теперь и подавно заходить не будут.

— Почему? — удивилась Зина.

— Так два года назад повесился в нем один жилец. Вот прямо на трубе — видите? — посередине. И вы не поверите — с тех пор дверь в этом подвале просто невозможно починить, все замки ломаются! Прямо как заколдовано. Ставим замок, он проработает два-три дня — и все, полностью выходит из строя, рассыпается, ничего нельзя сделать. Мы два года с этой дверью бьемся, и все бесполезно. Все жильцы об этом знают и проклятое место обходят стороной.

— А вы работали тогда, когда он повесился? — Крестовская буквально вцепилась в начальницу.

— Да, — кивнула та. — Я только пришла на это место. Помню, неделю проработала, и вдруг такое… Шуму было! Скандал… И ощущения страшные…

— А отчего повесился, расследовали?

— Да кто ж его знает! Одни говорили, что с работы его уволили. Другие — что жена ушла. Да кто ж знает в точности, что там произошло? Он записку оставил, милиция потому и не расследовала. Ведь это же самоубийство. А разговоры ходили разные.

— Интересно, — задумалась Зина. — А хозяин собаки уже тогда в доме жил? — вдруг спросила.

— Так он давно здесь живет.

— А собак, кошек у вас в подвалах не травят? — продолжала Крестовская.

— Нет, что вы. Я такого не позволяю! — возмутилась начальница.

— Ну а девочку погибшую вы знали?

— Хорошо знала, — кивнула, вздохнув, Громовская, — мы ведь соседи. В соседних подъездах живем. Такая девочка была хорошая! И семья порядочная. Мама очень приветливая. О них никто дурного слова не мог сказать. Горе-то какое… Даже подумать страшно.

— Что ж, пойдемте, я вас немного провожу, — предложила Зина. — Я все равно иду к вашему дому.

Женщины пошли к выходу. В этот раз Крестовская шла уверенней, поскольку следовала за начальницей. И уже на улице, под огромным ярким фонарем, смогла как следует ее рассмотреть.

К удивлению Зины, Громовская оказалась гораздо красивее, чем ей показалось в подвале. Особенно хороши были пышные рыжие волосы и зеленые, выразительные глаза. Эти рыжие волосы напомнили Крестовской Лору Барг, и для нее было очень неприятным это сравнение, похоже, Барги мерещились Зине буквально на каждом шагу.

Они шли быстро, сохраняя напряженное молчание. Было видно, что Громовская думает о чем-то своем. Возле подъезда распрощались. Зина повторила, что ждет ее звонка, и женщина пообещала позвонить. Затем быстро скрылась в подъезде, и было слышано, как цокают ее каблуки по ступенькам лестницы.

Сама Крестовская решила воспользоваться случаем и, если уж оказалась здесь, зайти побеседовать с семьей Раевских, с родителями убитой девочки.

По дороге к их подъезду Зина думала о собаке. Ее отправили сразу после того, как она нашла труп — но с какой целью? Ответ был только один — собака могла унюхать знакомый по подвалу запах от кого-то из жильцов двора и так привести к убийце. Убийца понимал это и решил не рисковать… Дело становилось еще более интересным, и сужалось, как горлышко от бутылки.

Крестовская решительно вошла в подъезд. За дверью Раевских слышались возбужденные голоса — похоже, супруги ссорились. Зина нахмурилась — как можно громко ссориться, когда они только потеряли дочь? Эгоизм, во главе угла собственные интересы… Зина вспомнила слова Бершадова о конфликтах в семье. Похоже, смерть маленькой дочери ничего не изменила, и супруги Раевские были неисправимы. Голоса стали звучать еще громче, и Зина решительно позвонила.

За дверью смолкли. А минуты через две ее отворила молодая женщина с растрепанными волосами и заметными следами слез на распухшем лице, одетая в оранжевый джемпер и черную юбку. Было видно, что она только что откуда-то возвратилась.

— Добрый вечер. Первый отдел, следственное управление НКВД, — Крестовская показала книжечку. — Вы мать Софии Раевской?

Женщина не успела ответить — из-за ее спины вырос супруг и решительно направился к Зине. Он встал в дверях, намеренно не пуская ее в квартиру, перегораживая проход.

— Борис Раевский. С кем имею честь?

Зина повторила, внимательно разглядывая отца убитой девочки. Он был красив и выглядел отлично, гораздо моложе своих лет. Высокий, статный, с копной черных волос без признаков седины, подтянутый и элегантный. А на лице его совсем не было и следа удручающей скорби, как у его жены. Казалось, он лишь пошатнулся под ударом — и только. Это было странно, так как Зина помнила рассказ Бершадова о том, что отец души не чаял в ребенке.

— Что вам нужно? — В голосе Раевского сквозило презрительное высокомерие.

— Я занимаюсь расследованием убийства вашей дочери и хотела бы задать вам обоим несколько вопросов, — спокойно произнесла Крестовская.

— Сколько можно? — Голос Бориса Раевского взвился на крик. — Когда вы все оставите нас в покое?!

При этом женщина вдруг закрыла лицо руками и зарыдала, потом убежала в глубь квартиры. После ее ухода, вернее бегства, супруг еще решительнее перегородил Зине проход.

— Простите? — Крестовскую страшно заинтересовала его реакция — уж слишком не типичная для человека, пережившего тяжелую утрату.

— Вы все ходите и ходите, а толку никакого! Задаете вопросы, бередите рану! Сколько вас еще сюда придет?

— Произошло убийство. Идет расследование, — веско произнесла Зина, — и вполне естественно, что вам задают вопросы. Необходимо все выяснить.

— Мы бесконечно говорим и говорим, а до сих пор никто не арестован! — Раевский снова почти кричал.

— Прошло всего несколько дней. Ведется следствие, — Крестовская с интересом наблюдала за ним.

— Нам нечего больше сказать! Убирайтесь и оставьте нас в покое! Разговаривать с вами никто не будет!

— Вы ведете себя очень странно, — едко произнесла Зина, не спуская с него глаз. — Разве вы не заинтересованы в том, чтобы убийцу вашей дочери арестовали? Вы не хотите справедливого возмездия?

— С такими темпами вы в жизни никого не поймаете! Свора идиотов! — бросил Раевский.

— Вы отказываетесь говорить и еще в чем-то обвиняете нас? — Крестовская холодно смотрела на него. — Я ведь хотела задать вам несколько вопросов о вашей дочери.

— Что вам от нас надо? Мы потеряли единственную дочь! Никто не вернет ее нам! — бушевал Борис.

— Не вернет. Но можно предотвратить преступления и спасти других детей, — начала было Зина, но Раевский ее перебил:

— Плевать мне на других детей! Пусть они все передохнут! Они живут, а моя девочка умерла!

— Я понимаю вашу боль, — кивнула Зина.

— Нет, вы ничего не понимаете! Что вам надо здесь? Оставьте нас в покое! Убирайтесь отсюда! Вон! Вон! — Раевский покраснел, сжал кулаки, брызгал слюной… Говорить с ним было абсолютно бессмысленно. Он впал в дикую ярость, не поддавался контролю, и любые слова прозвучали бы бесполезно.

Поняв это, Зина развернулась и пошла прочь, а Раевский все продолжал кричать ей вслед проклятия и оскорбления.

На улицу Крестовская вышла с тяжелым чувством. Но, немного пройдя и успокоившись, сделала вывод, что яростная атака отца была наигранной и искусственной. Он специально разыграл перед ней такую сцену!

Человек, потерявший дочь, должен быть заинтересован в расследовании и больше всего на свете хотеть, чтобы поймали убийцу. Однако здесь все было совершенно иначе.

Поразмыслив еще немного, Зина пришла к выводу, что по какой-то причине Раевский не хочет, чтобы убийца Софии был арестован. И еще: его явно испугало ее появление — нового человека. Поэтому он и изобразил такую истерику.

Почему же он не хочет ареста убийцы? Крестовская вспомнила бледное, заплаканное лицо женщины. Похоже, его жена в курсе этой ситуации, она определенно что-то знает. Поэтому и предпочла скрыться, боясь себя выдать.

В этой семье все не так просто, как кажется на первый взгляд. Зина задумалась о том, как важно было бы узнать причину их ссоры — из-за чего они ссорились перед самым ее приходом. Это открыло бы глаза на многое.

Странное поведение Бориса Раевского не укладывалось в ее голове. Не так представляла себе Зина убитого горем отца. Этот человек явно знал намного больше, чем показывал. И по какой-то причине не хотел ареста убийцы.

Крестовская снова и снова возвращалась к этой мысли. Что-то здесь было не так. А значит, ей предстояло гораздо больше работы, чем она думала.

А еще ее мучила мысль о собаке. То, что ее отравили, тоже не вписывалось ни в какие рамки и выглядело очень странно. Интересно и то, что Зина случайно наткнулась на эту информацию. А Бершадов даже не знает об этом… Если бы не случайность… Что ж, ей повезло. Это, похоже, было хорошим предзнаменованием.

Со следующего утра день Крестовской пошел не по привычному руслу: вместо того, чтобы пойти на службу в управление, она поехала в библиотеку.

Зина собиралась внимательно изучить все, что было связано с ритуальными убийствами. У нее не было абсолютно никаких сомнений в том, что убийства девочек были ритуальными. Об этом свидетельствовали белое платье и театральный грим, густо нанесенный на лицо жертв. Убийца совершал какой-то странный ритуал, выбирая жертвы по одному ему понятному признаку. А значит, нужно было более подробно узнать о том, что представляют из себя ритуальные убийства.

Ритуальными убийствами назвал эти смерти и сам Бершадов, словно давая Зине подсказку. Она попыталась вспомнить все, что когда-то слышала об этом, исходя из собственного опыта — надо сказать, довольно скромного, потому что даже во время ее работы в морге таких трупов практически не было…

Ритуальные убийства отличаются четкой схемой совершенных действий — все детально продумано и укладывается в эту схему. Никакого хаоса, есть только взвешенная, определенная логическая последовательность действий.

В случаях убийства маленьких девочек все именно так и было, и это прослеживалось от первого до последнего убийства.

Когда Крестовская думала об этом, ее мучил один вопрос: будут ли еще смерти? Станет ли смерть маленькой Софии Раевской последней, или… Пока она не могла ответить на этот вопрос. У нее было слишком мало данных.

В библиотеке было тихо, спокойно, малолюдно и довольно прохладно. Старушка-библиотекарша, обслуживающая Зину, была в теплом пальто.

— Удивительно холодная весна в этом году! — пожаловалась она. — Отопление выключили и находиться здесь совсем невозможно. Стены дышат холодом. Одна надежда на лето, что хоть оно выдастся теплым…

Крестовской было странно слушать ее сетования на погоду. Поглощенная новым делом, она вообще не замечала, что там за окном — во все, что с ней происходило, она погружалась с головой.

Нужная книжка нашлась почти сразу, и Зина заняла место в самой глубине читального зала, как можно дальше от всех остальных. Достала тетрадку, карандаш, по ходу прочтения намереваясь делать конспект. Открыла ветхие, пахнувшие пылью страницы с ярким, жирно выделяющимся названием «ПРИЗНАКИ РИТУАЛЬНЫХ УБИЙСТВ». Чтение увлекло ее с пер- вых же строк.

В учебнике было написано достаточно мудрено: «Убийства как результат исполнения ритуала религиозного характера, направленного на умерщвление человека, получили названия религиозно-обрядовых, обрядовых, культовых, ритуальных либо сатанинских убийств. Большинство подобных убийств совершаются различными сектами.

Сатанинские секты — это секты, которые занимаются преступной деятельностью, однако совершение убийств ритуального характера было отмечено и в других деструктивных религиозных организациях.

Представляются крайне неверными такие определения данных убийств, как «культовые» или «сатанинские», поскольку в рамках совершения этого преступления исполняется несколько обрядов, или целая система обрядов, что в целом составляет ритуал религиозного характера, объединяющий в себе различные обрядовые действия, направленные на причинение человеку смерти. Рассматриваемые убийства являются ритуальными в силу того, что совершение ритуала, направленного на умерщвление человека, утверждено определенным вероучением религиозного характера. При этом ритуал является набором обрядовых действий, закрепленных в сводах религиозных правил о совершении ритуально-магических действий, и этими правилами руководствуется преступник»…

Откинувшись на спинку стула, Зина вздохнула. Во всем этом ей предстояло разобраться…

Глава 11

Таким образом, как Крестовская поняла, ритуальное убийство — это система обрядовых действий, направленных на насильственное умерщвление человека, целью которого является причинение этому человеку смерти в рамках исполнения ритуала религиозного характера, основанного на выполнении определенных, ритуально-магических правил — в зависимости от вида исполняемого ритуала.

Конечно, тема эта была очень сложной, но Зина пыталась ее понять.

Прежде чем рассматривать содержание ритуальных убийств, необходимо решить вопрос: следует ли сатанинские культы, культ Сатаны и организации, исповедующие прочие оккультные учения, признать религиозными и относить подобные убийства к разряду религиозных преступлений?

Сатанинские культы основаны на вере в Сатану, или дьявола — повелителя злых сил в христианском мировоззрении. То есть предметом поклонения является зло. Отсюда и название: культы зла. Поклонение Сатане или другому «темному» божеству происходит посредством отправления связанных с этим ритуалов, искажающих христианские ритуалы. К примеру, черная месса есть искаженная католическая месса.

Тем не менее нельзя говорить, что сатанизм является религией. Скорее, его следует рассматривать как религиозный культ в рамках христианской религии. Исследуемые убийства происходят в процессе совершения религиозного действа, именуемого ритуалом.

Исполнение определенного религиозного ритуала является ключевым элементом ритуальных убийств. Именно в совершении религиозного ритуала как строго предписанной, определенной последовательности действий присутствуют такие криминалистические элементы, как способ подготовки, совершения и сокрытия убийства, место, время, орудия и средства, а также мотив и цель преступления.

Поэтому одно из основных условий успешного расследования ритуального убийства — знание сущности и содержания различных ритуалов.

Существует множество религиозных ритуалов, направленных на умерщвление живого существа. На первый взгляд, все эти ритуалы можно отнести к так называемым жертвоприношениям. Но это было бы в корне неправильно, поскольку умерщвление живого существа как неотъемлемая часть ритуала может носить различный смысл и совершаться с различными целями.

В этой связи ритуальные убийства необходимо исследовать по видам, так как сущность и содержание требований различных религиозных ритуалов, направленных на умерщвление человека, могут быть совершенно разными, и это влияет на формирование понимания обстановки на месте преступления, также на выбор преступником способа подготовки и совершения преступления.

Ритуал — это совершение определенной последовательности целенаправленных обрядовых действий. У всех этих действий есть конкретная цель, и совершение убийства как части религиозного ритуала тем более несет в себе определенную цель. С этой целью связаны и место, и время, и орудия преступления, и средства, которыми пользуется убийца.

Ритуальные убийства классифицируются по содержанию и цели религиозного ритуала. Так, это может быть убийство, направленное на совершение человеческого жертвоприношения.

В словаре Ожегова о жертвоприношении говорится следующее: это обряд принесения жертвы божеству. Главенствующая роль в жертвоприношении всегда отводится жертве. Весь ритуал сосредоточен именно на ней как на объекте, при помощи которого будет достигнута определенная цель, заложенная в сущности принесения жертвы.

Даль в Толковом словаре определяет жертву как «пожираемое, уничтожаемое, гибнущее. Приношение от усердия божеству: животных, плодов или чего-то иного, обычно с сжиганием».

Сущность жертвоприношения заключается в том, что божество потребляет именно те предметы, которые приносятся ему в жертву. Такое потребление происходило либо непосредственно — жертвоприношение таким элементам, как вода, земля, воздух и прочее, либо через посредство огня — сжиганием жертв. В качестве жертв могли выступать священные птицы, животные.

Предметом жертвоприношения может быть также всякая ценная вещь, но особенно распространены жертвы, которые можно съесть или выпить — хлеб, зерна, напитки и всякого рода животные и птицы, вплоть до человеческих жертвоприношений. Согласно позднейшим представлениям, до божества доходит только субстанция жертвы, ее душа, внешняя оболочка потребляется либо самими жертвователями, либо достается жрецам.

Существует и ритуальное убийство, направленное на совершение религиозного ритуала мести. Подобного рода убийства встречаются в различных сектах, это является своего рода неизбежным наказанием за вину, провинность последователя религиозного культа.

Подвергнуться ритуальному убийству, основанному на совершении ритуала мести, может, например, человек, являвшийся членом какой-либо секты и решивший выйти из нее. Вступая в подобного рода секты, последователь приносит клятву, где обязуется все свои провинности искупить кровью. Это означает, что выход из секты возможен только через физическую смерть. К этим убийствам можно отнести убийства, совершаемые в так называемых религиозных войнах между сатанинскими сектами.

Еще один вид — это совершение ритуального убийства как необходимое испытание для вступления в секту — или убийство как часть обряда посвящения в члены секты.

Есть и ритуальное убийство, совершаемое с целью использования человеческих органов и тканей в ритуально-магических целях.

Практически во всех ритуалах, связанных с умерщвлением жертвы, используется кровь. Кроме того, в ритуально-магических целях может использоваться сердце, печень, половые органы, жир и другие органы.

Еще один вариант — совершение ритуального убийства с целью приобретения каких-либо магических способностей. Подобный вид ритуального убийства может быть сопряжен с совершением ритуала как необходимого испытания для получения более высокого положения в секте, то есть для продвижения по иерархической лестнице.

Известно и такое совершение ритуального убийства, когда умерщвление жертвы направлено на так называемое вызывание демонов. В данном случае ритуал сходен с ритуалом человеческого жертвоприношения.

Ритуальное убийство по мотивам религиозной ненависти может совершаться так же, как ритуал жертвоприношения. Это может быть ритуальное самоубийство, когда человек сам себя приносит в жертву, к примеру, Сатане, или же для достижения высшей степени посвящения.

Самые опасные ритуальные убийства совершаются, как правило, посвященными в сектах «четвертого уровня», их еще называют «черными сатанистами». Они представляют из себя группы, которые всегда действуют тайно. В практике подобных сект всегда существует ритуальное насилие. Они действуют чрезвычайно утонченными методами и состоят преимущественно из потомственных адептов Сатаны, серьезно занимающихся самыми отталкивающими формами оккультизма.

В большей части случаев это потомственные сатанисты, совершенно не афиширующие своей деятельности. О существовании таких групп имеется крайне мало данных.

Другое встречающееся название подобного типа сатанинских организаций — «черный ряд». Это потомственные последователи, то есть семьи, которые на протяжении многих поколений отправляют и исповедуют религиозный культ Сатаны.

Среди сект, групп, организаций, отправляющих культ зла, можно выделить не только сатанинские секты. Так, одним из таких культов зла, где также могут встречаться случаи совершения ритуальных убийств, являются группы, отправляющие культ вуду, а еще культ поклонения кровавой богине Кали. Ритуальные убийства были известны даже в религиозных сектах, не отправляющих культы зла, таких, как секта пятидесятников и кришнаитов.

Очень важным для начала расследования ритуальных убийств является их криминалистическая характеристика, особенности личности потерпевшего, преступника, мотивы и цели совершения ритуальных убийств. Но больше всего важной информации кроется именно в личности потерпевшего, это имеет большое значение в расследовании убийств вообще, и с признаками исполнения религиозного ритуала в частности. Именно данные о личности потерпевшего позволяют во многом определить мотив и цель совершенного преступления. А следовательно, определить и установить круг подозреваемых лиц, что в целом позволяет выдвигать и рассматривать более детально версии о совершенном преступлении.

Анализ практики расследования уголовных дел об убийствах ритуального характера позволяет классифицировать потерпевших.

Так, это могут быть лица, имеющие отношения к членам секты или к организациям сатанинского рода.

Иногда некоторых людей принимают и посвящают в члены секты для дальнейшего использования их в качестве жертвы совершения убийства ритуального характера. Причем принимаемый человек пребывает в полном неведении относительно своего предназначения в секте.

Если же человек уже состоит в оккультной организации достаточно долгое время и желает покинуть организацию, в этом случае убийство его происходит путем совершения ритуала мести или наказания.

Бывает, что лиц, являющихся знакомыми, друзьями членов организаций сатанинского толка заманивают обманным путем на место совершения ритуального убийства, иногда используя предлог поучаствовать или посмотреть на исполнение «безобидного» сатанинского ритуала.

А бывает, что человек вообще не имеет никакого отношения к членам секты и организациям сатанинского толка и тем не менее его убивают. Это могут быть православные священнослужители, а также священники католической и других церквей.

В категории лиц, похищенных для совершения ритуала религиозного характера по умерщвлению жертвы, нужно выделить несовершеннолетних, в частности, малолетних детей. Определенный пол и возраст жертвы могут придавать ритуалу особый магический смысл.

Также интерес могут представлять лица без определенного места жительства, алкозависимые или употребляющие наркотики, недавно освободившиеся из мест лишения свободы.

Следующий важный момент в расследовании — это определение личности преступника. При расследовании убийств с признаками совершения ритуала необходимо иметь в виду, что преступление может быть совершено одним лицом, группой лиц или организованной группой — сектой.

То есть ритуальные убийства могут совершаться как кем-то одним, так и коллективом.

Группа лиц — это объединение (как правило, несовершеннолетних или в возрасте от 18 до 25 лет) по общим интересам, то есть на основе увлечения учением культа Сатаны, без лидера и иерархии, но при совершении ритуального убийства может наблюдаться распределение ролей.

Подобного рода группы объединяются для совершения одного ритуального убийства.

Организованная же группа представляет собой устойчивую группу лиц, придерживающихся единой идеологии, присущей учению культа, и объединившихся для совершения одного или нескольких преступлений. В данной организованной группе может быть лидер, организатор и строгая внутренняя иерархия.

Преступное сообщество, организация или секта — это сплоченная организованная группа либо объединение нескольких организованных групп, образовавшихся на основе исповедования участниками группы единой идеологии определенного культа, имеющая лидера или группу лидеров, строгую внутреннюю иерархию, с распределением ролей в преступной деятельности. Подобные сообщества всегда отличаются высокой степенью конспиративности, что предполагает заранее спланированную деятельность по сокрытию следов преступления.

В данном случае важно уяснить и определить сразу, что преступление совершено группой, объединением лиц, цель которых — совершать убийства, носящие ритуальный характер. При этом такая группа всегда характеризуется сплоченностью, устойчивостью, целенаправленностью и последовательностью действий.

Большую опасность представляет изучение оккультных наук, включая древнеиудейскую каббалу, а также так называемую оккультную, мистическую анатомию человека, приписывающую человеческим органам и тканям определенного рода свойства религиозно-мистического характера и способствующую их использованию в ритуальных, магических целях.

В закрытых организациях оккультного толка обязательно изучение таких наук, как психология — в особенности техника гипноза, психиатрия, анатомия человека, медицина, биология, химия. Это обуславливает выбор места работы или учебы члена организации, например, санитар в больнице, работник морга, студент медицинского вуза…

К отличительным внешним проявлениям личности преступника, совершившего убийство ритуального характера и являющегося приверженцем определенного культа, следует отнести наличие различных знаков и символов ритуально-магического и оккультного характера — татуировки, шрамы в виде подобных знаков, медальоны, перстни… Типичной чертой личности такого преступника также является манера одеваться. Часто склонность к оккультизму выражается в том, что человек носит одежду черного цвета, во многих случаях имеющую соответствующие знаки и символы, и вообще это может быть очень странная одежда, несвойственная обычной, повседневной жизни.

Исследование таких знаков и символов может дать следствию информацию о характере культа или религиозного учения, к которому принадлежит преступник, об уровне знаний об учении определенного культа, а также о положении, занимаемом преступником в иерархической структуре организации и о характере самой организации.

Ведь он влияет на выбор преступником того или иного способа совершения или сокрытия преступления. А следовательно, и на механизм следообразования.

При определении мотива следует исходить из вида исполняемого ритуала религиозного характера. Например, можно выделить один из видов ритуальных убийств, заключающийся в убийстве православных священнослужителей сторонниками культа Сатаны на почве религиозной ненависти. Также это касается жертвоприношения маленьких детей в культах зла, поскольку они символизируют невинность и чистоту, вызывая этим ненависть.

Однако во всех остальных видах ритуальных убийств чувство ненависти отсутствует, поэтому нельзя считать, что все случаи ритуальных убийств совершаются из-за религиозной ненависти. Основу мотивации действий преступника составляют религиозные убеждения и догмы, обуславливающие фанатичную веру, которая двигает на совершение преступления.

Культы, практикующие ритуальные убийства, невозможно рассматривать вне сферы религии. Фанатичная, слепая вера в свой культ… Наиболее точно содержание мотива ритуальных убийств отражает понятие «религиозный фанатизм». Это самый верный побуждающий фактор совершения преступлений, в том числе и убийств.

Цели совершения ритуальных убийств важны так же, как и мотивация. Учитывая виды ритуалов, направленных на умерщвление жертвы, среди целей такого преступления прежде всего нужно назвать следующие: причинение жертве мучительных страданий, достигаемых особо жестокими действиями в ходе совершения ритуала жертвоприношения, смерть жертвы; возможное использование органов и тканей жертвы в ритуально-магических целях. Однако последнее является не обязательным, так как не всегда ритуальные убийства сопровождаются извлечением из тела жертвы внутренних органов.

Крестовская закрыла книгу. Долго сидела, переваривая прочитанное. Конечно, эта информация для нее была очень важна, но окунуться в нее было для Зины настоящим шоком… Бедные, несчастные девочки, вызвавшие ненависть какого-то монстра своим существованием… Или причина была другая? Крестовская тяжело вздохнула. Как же ей не хватало опыта Бершадова, чтобы во всем этом разобраться!..

Глава 12

В уголовном розыске было накурено, душно, людно. Все помещение, в которое впускали по специальным пропускам, оказалось забитым людьми.

Зина, с трудом протискиваясь между мужских спин, тронула кого-то ближайшего за плечо:

— Товарищ, не подскажете, как найти старшего лейтенанта… — тут простая фамилия опера полностью вылетела у нее из головы, и она, взглянув на бумажку, которую ей дал Бершадов, просто прочитала: — Сидорова.

— Вторая дверь налево, — буркнуло какое-то бородатое, лохматое существо прокуренным голосом. Сотрудника уголовного розыска угадать в нем было сложно. Поначалу это существо бросило на нее заинтересованный взгляд, но потом быстро срисовало нечто странное в ее облике — официальную принадлежность к обществу гораздо более страшному, чем его собственное. Тогда заинтересованность сменилась испугом, затем — раздражением и, наконец, неприкрытой враждебностью. И все это за долю секунды.

Раньше Крестовская просто не обратила бы внимания на такую смену настроений. Но теперь новая работа быстро обучала ее всему, в том числе — быть физиономистом. Поэтому за сменой выражений лица сотрудника уголовного розыска она следила даже с интересом.

Сообщив ей нужную информацию, существо поспешило скрыться, буквально раствориться за чужими спинами. И Зина с трудом разглядела дверь в конце комнаты — очевидно, ведущую в нужные ей коридоры.

Повидаться с оперуполномоченным районного отделения уголовного розыска, ведущим дело об убийстве Софии Раевской, было идеей Бершадова. Сам он, когда сообщил Крестовской эту идею, подчеркнул, что уже беседовал с этим опером — еще раньше даже, чем нашли труп, когда только стало известно об исчезновении девочки.

— Нормальный парень. Служака. Карьерист, — хмыкнул Бершадов, — со мной заискивал. Тебе будет хамить, готовься, но повидаться с ним стоит. Нормальный. Хоть и туповат…

— Зачем мне с ним видеться, если он туповат и будет хамить? — удивилась Зина.

— У него все документы по делу, — уточнил Бершадов и добавил не без ехидства: — И опыт, которого у тебя нет.

В глубине души Крестовская была согласна: встретиться стоило. И, пофыркав для приличия, она взяла у Бершадова приказ о передаче документов и пропуск на вход. И вот теперь оказалась на месте, горя желанием этой встречи больше, чем ей самой себе хотелось бы в этом признаться.

Дело в том, что после прочтения учебника по криминалистике про ритуальные убийства в голове Зины образовалась сплошная каша. И ей было очень трудно разобраться в этой абсолютно новой для нее информации.

На Зину обрушилось огромное количество сведений, которые были вне сферы ее компетентности до этого дня. И ей было трудно, по-настоящему трудно плавать в этом море, не умея различить, где берег, а где — айсберг.

Хотелось побеседовать с кем-то знающим, тем, кто помог бы расставить все это по полочкам. Хорошо было бы с Бершадовым, но из-за своей занятости он исключался. Поэтому приходилось с кем-то другим.

Крестовская отворила дверь и оказалась в небольшом холле, из которого шла развилка на два коридора. Помня слова неприветливого лохматого сотрудника, свернула налево. Быстро нашла нужную дверь и вошла.

В кабинете возле письменного стола, заваленного папками с делами, стояли двое мужчин и разговаривали на слишком повышенных тонах.

При виде Крестовской мужчина, который был ниже ростом, заорал как ненормальный:

— Вас что, стучаться не учили?

— Простите, — смутилась Крестовская, — не подумала. Я ищу старшего лейтенанта Сидорова.

— Подождите за дверью! — рявкнул он с плохо скрытой яростью.

Вздохнув, Зина вышла в коридор. Все происходящее нравилось ей все меньше и меньше.

Прошло минут десять. За это время голоса за дверью постепенно становились тише и наконец стихли совсем. Еще минут через десять собеседник хамовитого вылетел в коридор с красным лицом, на ходу сжимая в руках какие-то папки.

— Войдите! — крикнули из-за двери.

Крестовская вошла в кабинет. Низкорослый сидел за столом.

— Что вам надо? — бросил неприязненно.

— Первый отдел, следственное управление НКВД, — Зина протянула напечатанный приказ Бершадова. Притихнув, опер принялся внимательно читать бумагу. Закончив, поднял на нее злые глаза:

— И почему вдруг я должен отдать все документы по моему делу?

— Не отдать, — поправила его Крестовская, — дать на время ознакомиться. На несколько суток. Оперативная работа по-прежнему на вас. Я в этом деле занимаюсь аналитикой.

— Ну спасибо! — фыркнул Сидоров. — До этого дня я прекрасно справлялся без всяких аналитиков! Кто вы такая? Следователь, дознаватель?

— Нет, — Зина покачала головой и села напротив стола на шаткий стул, хоть ей никто и не предлагал, — юридического образования у меня нет.

— Тогда какого черта вы суетесь в то, в чем явно ничего не смыслите?

— Я сотрудник особого отдела Первого управления, — нахмурившись, повторила Зина. — Попрошу вас выбирать выражения!

— Серьезно? — На лице Сидорова читались неприкрытая злость и раздражение. — И что вы пытаетесь найти там, где даже сотрудники с опытом мало что нашли?

— След, — веско произнесла Крестовская.

— Понятно, — презрительно хмыкнул опер.

Бершадов оказался полностью прав. Этот человек был карьеристом. Поэтому с ним держался заискивающе, а Зине хамил, даже не пытаясь сдержаться, демонстрируя полное над ней превосходство.

— Также попрошу вас передать все документы по двум похожим делам, — холодно произнесла Зина, решив несколько осадить его пыл. — Я знаю, что вы их затребовали.

— А кто вам сказал, что эти дела похожи? — прищурился Сидоров.

— Бершадов, — не скрыв мстительности в голосе, ответила Крестовская.

— Ну… да. В общем… — При имени Бершадова опер не решился хамить. — Но это очень тяжелый случай…

— Вот поэтому я к вам и пришла, — сказала Зина, — поговорить с человеком вашего опыта.

— А с чего это я буду с вами откровенничать? — заносчивость вдруг вернулась к Сидорову, и Зина поняла, что с ее стороны это было ошибкой — признавать, что он опытнее. — Мой опыт и решения — это мое дело! Тем более, что я не первый год занимаюсь оперативной работой! И такое видел, что вам и не снилось!..

— Я понимаю, — спокойно кивнула Крестовская, — и наверняка вы уже расследовали ритуальные убийства.

— Какие… расследовал? — В глазах опера появилось странное выражение, какое-то легкое изумление.

— Ритуальные убийства, — повторила Крестовская, вспомнив учебник криминалистики.

Все ее мечты посоветоваться с опытным человеком разлетелись в прах, она уже это поняла.

— Откуда вы взяли эту чушь? Какие-такие ритуальные убийства? — Глаза Сидорова округлились.

— Разве в результате этих убийств не был проведен некий ритуал? Все три похожи как капли воды. Плюс возраст жертв. Малолетних детей не убивают просто так. Из всего следует, что это — ритуальные убийства.

— Невероятно! — Опер развел руками. — И эту чушь вы внушили Бершадову, так что он послал вас забрать у меня все документы?

— Простите? — опешила Зина.

— Я в жизни не слышал большей чуши! — воскликнул Сидоров. — Я изучил все документы по делу, был на месте преступления, опрашивал свидетелей и потерпевших! И я могу вам точно, с уверенностью сказать: это не ритуальные убийства! Ничего общего с проведением какого-то ритуала там нет! Просто невероятно! — Он все не мог успокоиться.

— Я с вами не согласна, — твердо произнесла Крестовская. — Признаки ритуала прослеживаются. Взять хотя бы белый грим.

— Эти убийства просто серийные, их совершил психически больной человек без всякой цели. Да, серийность есть. И да, я думаю, будут еще жертвы. Это псих. Но нет никакого ритуала! Нет, и быть не может!

— Я читала учебник по криминалистике про ритуальные убийства, — не выдержала Зина, — и…

— Ах вы читали! Мало ли что вы читали! Зачем вообще вас научили читать? Вы не поняли ни строки из того, что прочитали! К этим убийствам всякие ритуалы не имеют никакого отношения!

— Но я читала, что… — снова начала Крестовская, без всякой надежды договорить. Так и произошло — ее перебили незамедлительно:

— Это абсолютная безграмотность — пихать подобную чушь к таким преступлениям! Запомните раз и навсегда, больше повторять не буду. Утверждать, что это ритуальные убийства, абсолютно безграмотно и нелепо. Это полная чушь! Этого нет, и просто не может быть. Если вы и дальше будете утверждать подобное, вы заведете расследование в тупик. А это тоже преступление — повести всех по ложному пути. Из-за вас под угрозой люди, которые могут стать жертвами. Поэтому просто забудьте о том, что вы себе нафантазировали. Когда я поймаю настоящего убийцу, вы увидите, что я прав!

Из уголовного розыска Зина вылетела в состоянии такой бешеной ярости, что с трудом могла себя контролировать. Ее просто трясло! Так, как этот паршивый мальчишка, с ней давно уже никто не разговаривал.

Как будто нашел тупую, несмышленую девчонку, всю жизнь под боком Бершадова занимавшуюся пустой канцелярской работой! Неужели можно быть настолько недальновидным, чтобы не заметить вещей, которые просто бросаются в глаза? Безапелляционная глупость, которую он утверждал таким уверенным тоном, взбесила Крестовскую даже больше, чем тон, которым он разговаривал с ней.

Несмотря на то что после хамских нотаций Сидоров все-таки выдал Зине все положенные документы, она все равно пребывала в состоянии дикого бешенства. Так, злая, взбешенная, с руками, отягощенными папками, Крестовская ворвалась в свой рабочий кабинет с твердым намерением доказать Бершадову, что она не ошиблась и понимает больше тупого опера!

В кабинете ее гнев постепенно остыл. Зина села за стол, открыла первую папку — и забыла обо всем на свете.

Но в официальных документах не было никакой интересной информации. Просто протоколы осмотра места происшествия, опрос свидетелей. И все же Крестовская обратила внимание на одну интересную деталь.

Борис Раевский, отец убитой девочки, весьма охотно пошел на контакт со следователем. Наговорил очень много всего, описывал каких-то дальних родственников, знакомых, имевших контакт с ребенком, в общем, всего, что совершенно не относилось к делу. То есть продемонстрировал поведение, полностью противоположное тому, что увидела Зина.

При этом опытный сотрудник с юридическим образованием даже не задал ему вопрос о том, как часто он приходил забирать дочь в детский сад, насколько хорошо был знаком с воспитательницей. И, наконец, самое важное — не спросил о причинах постоянных ссор с женой, о которых говорили все остальные свидетели. Зина убедилась в том, что и здесь Бершадов оказался прав: Сидоров был туповат, и из-за своей тупости не задал самые важные вопросы.

Когда Крестовская заперла дела в сейф и вышла из управления, было уже четверть восьмого вечера. Погрузившись в изучение документов, она даже не заметила, что так задержалась на работе.

Протоколы вскрытия, проведенного Кобылянским, были написаны весьма профессионально. Опытный паталогоанатом сразу определил иприт и подтвердил то, что сказал Бершадов, — следов насилия на жертвах обнаружено не было. Изнасилования не было. Эта важная деталь тоже подчеркивала теорию Зины о проведении ритуального убийства. Псих мог вести себя совершенно иначе.

Дома, кое-как поужинав, она включила настольную лампу и села к письменному столу. Положила перед собой листок бумаги. Зина собиралась еще раз обдумать, хорошо проанализировать и сравнить то, что вычитала в учебнике, с тем, что узнала сегодня из официальных документов. Теперь предстояло думать, делать определенные выводы. Крестовская уже догадывалась, что это самая сложная часть работы.

Она взяла ручку и написала первое слово: КУЛЬТ. Определенный грим на жертвах был первой и самой важной деталью, которая показывала, что для убийцы было важно, чтобы лицо выглядело именно таким образом.

Малолетний возраст жертв тоже указывал на какой-то культ. Все убийства проходили по одному сценарию, от которого не было никаких отступлений.

Ребенок получал лакомство — сладкую конфету, начиненную ядом ипритом. Возможно, девочка была перепугана, находясь среди чужих, незнакомых людей. Хотя вот это обстоятельство было спорным. Убийца втирался к ней в доверие, обманывал ее и уводил с собой. Так как они были знакомы, она шла добровольно, без принуждения.

Потом, возможно, и возникала какая-то тревога — к примеру, почему увели так далеко от дома. Но убийца тут же развеивал это чувство тревоги, предлагая ребенку сладкое, очень вкусное лакомство — конфеты.

Девочка хватала конфету, тут же засовывала ее в рот… Что происходило дальше, Зине думать не хотелось.

Интересно было то, что убийца убивал свои жертвы таким «гуманным», бескровным способом. Смерть от иприта не несет болезненных ощущений. Конфета всегда вкусная. Убийца хотел подарить сладкую смерть! Она должна была быть без боли, счастливой и сладкой. После смерти убийца раздевал девочку, забирал с собой всю одежду и наряжал в белое платье из шелка, которое всегда было меньше размером. Что же это за культ такой? Культ, дарующий сладкую, почти счастливую смерть без боли?

Дальше Крестовская написала на листке то, что волновало ее больше всего: БЕЛЫЙ ЦВЕТ. Белый театральный грим, белое платье… Акцент на БЕЛЫЙ ЦВЕТ. Это почему-то больше всего смущало Зину.

Почему именно этот цвет? Первый вывод, который из этого следовал, — значит, культ не сатанинский. Эта религия, этот культ или что-то там еще не было связано с дьяволом. Однако оно было связано со злом, потому что ради служения этому культу требовалась смерть.

Сатанисты предпочитают черный антураж своих служений. В культах вуду и Кали обязательна кровь. Не известно ни одного культа зла, где преобладающим, доминирующим цветом мог быть белый. Даже в гриме.

Что вообще означает белый цвет? Это цвет невинности. Цвет деревьев весной — пробуждение жизни. Подвенечное платье невесты по древней традиции белое. Однако речь не шла о свадьбе. В этих убийствах не было никакого сексуального подтекста. Белый цвет означал невинность, надежду. Но не секс.

Зина вдруг вспомнила, что в некоторых религиях цветом траура как раз является белый. В индуизме, буддизме белые одежды надевают в знак скорби. Могло ли это иметь здесь какое-то значение?

А что, если ключевым является не только белый цвет, но и молодость жертв? Юный, совсем невинный возраст убитых детей? Если молодой возраст жертв — это попытка подарить «богине» или убийце вечную молодость? Если культ связан с каким-то ритуалом продления молодости и физической красоты?

Как сохранить молодость, людей волновало издавна, причем и мужчин, и женщин в равной мере. Люди так устроены, что не хотят стареть. С древних времен известна куча магических ритуалов, направленных на сохранение молодости и красоты. В большинстве таких ритуалов фигурировали убитые дети.

Зина сама читала какой-то средневековый роман о знатном вельможе, который поставлял детей из бедных семей знаменитому алхимику, а тот из них изготавливал эликсир вечной молодости, который продлевал вельможе его красоту. А что, если и здесь происходило нечто подобное?

Следующим словом, которое написала Крестовская, было ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ. Да, судя по всему, идея о жертвоприношении, которую Зина вычитала в учебнике, здесь была наиболее близка. Возможно, смерть девочек являлась жертвоприношением, жертвой, которую подносили неким высшим темным силам. И эти силы требовали, чтобы жертва умирала красиво — то есть безболезненно, не в муках, а в радости. Полная противоположность сатанизму, где чем больше мук, крови и страданий, тем лучше.

Что же это за милосердное божество? А что, если белый цвет символизировал весну, после которой идет лето, жатва? То есть опять жертвоприношение… Может, жатва — это три «счастливых» трупа, обеспечивающих хорошее лето — июнь, июль, август?

Тут Зина затаила дыхание. Если три жертвы действительно были как-то связаны с летними месяцами, то трупов больше не будет. А это уже немаловажная догадка.

Она еще раз взглянула на свой список: КУЛЬТ, БЕЛЫЙ ЦВЕТ, ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ. И тут только поняла, что упустила самый важный момент!

Да, было проведено вскрытие, чтобы определить причину смерти. Но о знаках, рисунках, может, синяках на теле жертв не было сказано ни слова! А какие-то следы все равно должны были остаться. Более того, если это было жертвоприношение какому-то темному божеству — обязательно должны быть знаки! Кобылянский просто не догадывался о том, что такие знаки нужно искать.

Значит, нужно еще раз провести вскрытие. Наверняка девочек еще не похоронили. И Крестовская сама, лично займется их телами. Бершадов дал ей зеленый свет во всех направлениях. Очередная ступень — повторное вскрытие. Значит, завтра утром ее ждет родной морг.

Глава 13

Внешне все обстояло солидно — прочная железная калитка, закрытая на большой замок, ночная лампочка, горевшая над входом, — столько воспоминаний она оставила! Но Зина знала, как открывается эта с виду неприступная дверь.

Она пришла слишком рано, потому что не спала всю ночь. И было ровно 5.15, когда Крестовская вошла в Валиховский переулок. Ночью она честно пыталась прилечь, но как только это делала, начинали мерещиться кошмары. В этих кошмарах маленькие девочки танцевали в белых платьях. Пышные юбки развевались, словно лепестки большого цветка. И Зи-не так хотелось присоединиться к ним…

По большому счету, кошмаром это назвать было нельзя. Ну подумаешь, танец в белых платьях, что тут такого. Но психологически это означало, что Зина уже впустила это дело слишком глубоко в свою душу. Так глубоко, что спит и просыпается с ним. И ей становилось страшно. Так бывает в предвкушении чего-то ужасного, что обязательно должно случиться. И вот если случится, то как со всем этим потом жить? Зина ни за что бы не объяснила, что такого страшного могло произойти в ее жизни. Но во сне это казалось неотвратимым, очевидным…

Крестовская решительно шагала по Валиховскому переулку. Подойдя к калитке, просунула руку в отверстие забора и нажала тайную небольшую задвижку, о которой знали только сотрудники морга. Калитка распахнулась, Зина вошла внутрь. Постучала костяшками пальцев в металлическое заграждение. Возникший на пороге санитар почему-то совершенно не удивился и как свою, родную, впустил ее внутрь.

Кобылянского еще не было. Зина осталась ждать в комнате, в которой провела столько часов прежде, заполняя бесконечные формуляры. От всего здесь веяло теплом. Ей казалось, что она вернулась домой, как ни странно было испытывать подобное определение по отношению к моргу. Но она действительно ощущала себя так, как дома.

На пороге возник знакомый санитар. Он всегда подготавливал все для вскрытий, которые они проводили с Кобылянским.

— Зинаида, чаю? — прищурился.

— Шутить изволите? — усмехнулась Крестовская. Иронию этого ответа могли понять только те люди, которые долгое время работали в морге.

— По пятьдесят? — Лицо санитара расплылось в понимающей, довольной улыбке.

— По сто, — тряхнула головой Зина.

К сожалению, коньяка у него не было. Вообще-то санитары в морге зарабатывали хорошо, больше всех остальных служащих, но денег на то, чтобы пить коньяк, все-таки не хватало.

Однако санитар принес не какую-то там бурду, не самогон, от которого у Зины выворачивало всю душу, а бутылку «Столичной» — водки, приличной по всем временам. Разлил по стаканам. Выпили. В морге закуски не было. Да Крестовской и не нужно было закусывать, она привыкла к тому, чтобы всегда держать себя в руках. Только приятное тепло разлилось по телу, поднимаясь выше и выше. И это было просто необходимо перед тем, что предстояло ей делать.

Кобылянский возник на пороге около семи утра и совсем не удивился, увидев Зину.

— С утра пьете? Без меня? — Он бодро вошел в комнату и словно заполнил ее до краев — столько энергии било из этого человека. — Ждал тебя, Зинаида, еще вчера.

— Это по какому такому случаю? — прищурилась Крестовская.

— А разве ты не из-за того типа, которого расплющило поездом? Вскрытие его я пока не проводил. Зато еще вчера получил спецпредписание, через час после того, как отправил тело в холодильник. Так что…

— Нет, — Крестовская попыталась улыбнуться, но губы ее мучительно искривились в какую-то бесформенную гримасу. — Ты ни за что не догадаешься, зачем я здесь. И я бы не хотела быть здесь, правда. Так что…

Уже втроем выпили еще по одной. После чего санитар поспешил оставить их наедине — в морге всегда хватало работы, особенно при начальстве. Кобылянский предложил пойти к нему в кабинет, и Зина с радостью согласилась. Ей было неприятно говорить о том, с чем она пришла, в месте, где это мог услышать любой.

Выслушав ее, Кобылянский безмерно удивился:

— Вскрытие я проводил сам. Сам! И разве это был не иприт? Я не понимаю, какие проблемы? Да и где ты теперь найдешь эти тела?

— Разве они не хранятся здесь? — Крестовская посмотрела на него в упор. — Тела захоронены не были. Это спецпредписание. И я знаю, что разрешение на захоронение никто не давал.

— Ну да, все верно, — кивнул Кобылянский, соглашаясь, — тела здесь. Но я не понимаю, к чему ты ведешь разговор. Ты сомневаешься в моей компетентности?

— Ни в коем случае! — решительно возразила Зинаида. — Просто я хочу найти то, чего ты не искал. Не знал, что это надо искать. Я — знаю.

— Но после вскрытия на телах остались порезы — брались анализы тканей, ты сама знаешь, — пожал плечами патологоанатом.

— Знаю, — кивнула Зина, — но это не то, что я ищу. Если я найду то, что нужно, — значит, все четко. Объяснить сейчас не могу. А без объяснения ты не поймешь.

— Хорошо, — Кобылянский вздохнул с уны-лым видом. — Ты справишься сама, без меня? Мне еще надо подготовить документы по этому уроду, столкнувшемуся с поездом. Там тоже спецпредписание, хотя совсем не понятно с чего вдруг. Так что ты уж сама.

— В дальнем холодильнике? — уточнила Зина, вставая.

— Да ты и сама знаешь, — хмыкнул Кобылянский, — все там. Готовься. Я тебя прикрою, если что.

Странное чувство испытывала Зина, стоя в одиночестве в этой холодной, огромной комнате под слепящими белыми лампами, под которыми провела столько страшных и… все же счастливых часов. Теперь-то она это понимала.

Несмотря на уродливые шрамы, оставшиеся после вскрытия, маленькие тела напоминали сломанных кукол. И против своей воли Зина почувствовала, как к горлу подступила страшная горечь.

Девочки… Маленькие девочки — как разломанные, изувеченные фарфоровые куклы… Где-то на горизонте с ее извечной трагедией замаячил Виктор Барг… Зина усилием воли пыталась прогнать его прочь. Но видение как будто было оснащено острыми шипами, оно не сдавалось, ранило душу… Там тоже была девочка, и она будет жить. Будет расти, смеяться, радоваться первому снегу, первым лужам… И глаза ее, колючие терновые бусины, будут все больше и больше напоминать глаза Виктора Барга…

Зина вдруг страшно пожалела, что никого не позвала с собой, что Кобылянский оставил ее в одиночестве. Впервые за многие годы, находясь на вскрытии, Крестовская испытывала нечто вроде страха. Некому было диктовать протокол, давать распоряжения о подготовке. Вздохнув, она взялась за инструмент…

Тело девочки из Овидиополя было повреждено вскрытием меньше, чем все остальные. Сразу было понятно, что работу Кобылянский провел почти безупречную. С тела жертвы было считано абсолютно всё. Все нужные образцы тканей — отправлены на анализ.

Закончив повторную процедуру вскрытия, Крестовская задумалась. Ничего — ни татуировки, ни какого-то неопознанного знака, ни синяка. Тело физически не было повреждено. Половые органы, внутренние органы — все в норме. Но что-то же должно было быть!

Она еще раз осмотрела ноги, лодыжки, внутреннюю поверхность бедер, предплечья…

Ничего! Все выглядело так, словно на тело ничего не наносили.

Может, действительно не наносили? Но это полностью противоречило теории о культах, которые практикуют ритуальные убийства! Зина просто не понимала, где искать.

Закурив, она села на табуретку рядом с телом. Курить в прозекторской строго запрещалось, но теперь ей было все равно. Зина курила, пуская кольцами дым, и задумчиво смотрела на тело ребенка.

Вдруг маленькая рука упала вниз, свесившись с металлического стола. Крестовская приподнялась с табуретки, потянулась, чтобы поправить положение тела — и вдруг застыла.

Затвердевшие ногти на руке ребенка были похожи на белесоватые горошины. И на одном из пальцев, прямо под ногтем, Зина увидела что-то необычное — там виднелась еле уловимая красноватая полоса.

Быстро затушив папиросу, Зина бросилась к столу. Под ногтем было некое вещество красноватого оттенка. Что это такое? Она сняла ноготь. Да, действительно, застывшая полоса, тоньше нити… Крестовская взяла мощную лупу, присмотрелась — подобные полосы виднелись и под другими ногтями. Какое-то красноватое вещество.

Зинаида нахмурилась. Как, как Кобылянский этого не заметил? Впрочем, и сама бы она не заметила, не помоги ей простая случайность. Достав пробирку, Зина быстро взяла вещество на анализ.

Следующим она осматривала труп маленькой Софии Раевской. Не проводя других операций, сразу бросилась к пальцам. Сомнений никаких не было — под ногтями девочки было такое же красноватое вещество. Теперь она увидела его даже невооруженным взглядом.

Взяв анализ ткани, Зина задумалась. Все же было одно отличие — в случае девочки из Овидиополя красноватые следы нашлись только на одной руке, на второй их не было, а в случае с Софией Раевской эти следы были на обеих руках.

Как такое могло произойти? Крестовская задумалась. Понятно, что это не случайность. Видимо, проводился определенный ритуал. Девочка со следами на одной руке была первой. А вот у последней, третьей жертвы это вещество было на обеих руках почти на всех пальцах, за исключением больших. Зина прекрасно понимала, что это не может быть случайностью.

Вообще третий труп — тело несчастной цыганки — был просто в ужасном состоянии. Зина решила вскрывать его последним. Несмотря на то что тело находилось в морозильнике, а во время вскрытия Кобылянский обработал его формальдегидом, оно все равно словно продолжало разлагаться.

Тело слишком долго находилось в морской воде, распухло. Стоило чуть надавить на кожу, и оттуда брызгала зловонная жижа черноватого цвета. Полная трупного яда разлагающихся тканей, эта жидкость была кладезем всевозможных инфекций. Крестовской не хотелось даже думать об этом. Но взять образцы тканей было необходимо. Она старалась изо всех сил, пытаясь выделить образцы. И в конце концов ей это удалось.

Что же касалось других повреждений, то определить, как было повреждено тело, вырезались ли на нем знаки, делались ли татуировки, было невозможно. Поэтому, взяв ткани на анализ, Зина не стала что-либо делать, прекрасно понимая, что Кобылянский сделал уже все, что возможно.

Она проводила вскрытия так долго и так тщательно, что закончила только около четырех часов дня. Кобылянский ждал ее в кабинете.

Едва обнаружив свою странную находку, Крестовская сразу же приняла решение ничего о ней Кобылянскому не говорить. Эта информация была слишком уж скрытой. Зина и сама не знала, что это такое, но каким-то инстинктом понимала, что это очень важно.

— Ты сделал все, что мог. Ничего после тебя не нашла, — сказала она, удивляясь тому, с какой легкостью люди глотают лесть.

— А я говорил! — просиял Кобылянский.

— Бессмысленно потратила время, — искусственно поморщилась Зина. Патологоанатом не моргнул и глазом, воспринимая все это как должное.

— Ты не знаешь, когда их позволят уже похоронить? — спросил он. — Место занимают, а толку никакого.

— Думаю, не скоро, — тут уж честно ответила Крестовская, вспомнив о полосках красноватого вещества под ногтями. В сумке ее лежали пробирки с образцами тканей. Зина поспешила покинуть морг.

Тарас вовсю хлопотал на работе, в своей лаборатории. Именно к нему направилась Крестовская, намереваясь попросить о помощи. Только ее друг с его аналитическим умом, энциклопедическими знаниями и прозорливостью мог помочь ей.

Тарас похудел и выглядел более деловитым, чем раньше. Зина знала, что в его жизни произошел мучительный разрыв с партнером. После этого он потерял аппетит.

Увидев Зину, Тарас искренне обрадовался. Тут же усадил в своем кабинете и предложил чай с печеньем. Но это было только печенье, и ничего больше. К тому же самое дешевое и диетическое. Зине было мучительно его жаль. Но она знала, что худшим оскорблением для Тараса будет высказать ему сочувствие. Поэтому продолжила делать вид, что никаких перемен не произошло, и относительно его личной жизни она пребывает в полном неведении.

Пережив мучительный разрыв с Виктором Баргом, Зина понимала его, как никогда.

— А у меня новости, — Тарас надкусил печенье, — я собираюсь уехать из Одессы. Мне предлагают хорошее место в Киеве. Очень хорошее.

— Ну что сказать… — расстроилась Зина, — если предлагают — надо ехать. Мне будет очень тебя не хватать.

— Не могу я здесь, — Тарас вздохнул, — устал, скучно. Мало воздуха. Хочется уехать туда, где есть чем дышать.

Крестовской очень хотелось сказать, что свое дыхание человек всегда увозит с собой. Но она промолчала.

— Когда ты хочешь уехать? — спросила.

— В августе. Вот в июле закончу все свои дела, и уеду из Одессы в августе. Я посчитал: 1941 год будет для меня самым хорошим годом. По нумерологии это очень хороший год, чтобы начать жизнь заново.

— Правда? — заинтересовалась Зина.

— Точно! В этом году всех ждет полное обнуление. То есть в жизнь войдет что-то новое и необычное. Это лучший год, чтобы начать жизнь с нуля, — повторил он.

— Вот и ты начни для меня с нуля, — рассмеялась Крестовская. — Как всегда, анализ. Но в этот раз он странный.

В нескольких словах она рассказала основные подробности своего дела. Тарас слушал ее, не перебивая.

— Ты хочешь сказать, что это вещество точно связано с убийствами? — он поморщился. — А ты не ошибаешься? Дети могли играть в песочнице, запачкаться краской… Да мало ли что. А если это самая обыкновенная краска с забора?

— И девочка из Овидиополя, и цыганка из детского дома, и маленькая богачка из Одессы хватались за один и тот же забор? Не смеши мои тапочки! — невесело рассмеялась Зина.

— А почему нет? — пожал плечами Тарас. — Если этот забор находится, к примеру, на Привозе? Девочка из Овидиополя могла приехать туда с матерью. Цыганка вообще жила там. И богачка просто гуляла там тоже с матерью, которая покупала продукты или обновки.

— Это логично, — нахмурилась Зина, — тогда анализ точно поможет мне найти этот забор. Но что-то подсказывает мне, что это не так.

Тарас был перегружен работой, поэтому велел прийти через два дня. Все эти дня два Зина провела в мучительном ожидании.

— Ты просто не поверишь, что я там нашел! — он восторженно потирал руки. — Это мексиканский перец халапеньо!

— Что?! — Крестовская просто рухнула на стул, у нее подкосились ноги — такого она уж точно не ожидала.

— Мексиканский красный перец сорта чили халапеньо, — начал Тарас, и было понятно, что его уже просто не остановить, — средних размеров перец чили. Плоды имеют длину в среднем от пяти до девяти сантиметров и собираются зелеными.

Он сделал паузу, внимательно взглянув на Зину, которая ловила каждое его слово, а затем продолжил рассказ.

Выращивается этот сорт перца исключительно в Мексике. Название происходит от города Халапа, штат Веракрус, это родина такого перца. В высоту растение достигает одного метра, имеет изогнутую форму с тупым концом, кожура гладкая. Обладает пряно-острым, слегка уксусным вкусом.

Халапеньо считается среднеострым перцем. Это самый популярный перец чили в Мексике — ни одно мексиканское блюдо не обходится без него. Он имеет очень низкое содержание калорий и богат витаминами, минералами, клетчаткой, также в нем много витаминов С и В6. Самое уникальное соединение — капсаицин, это алкалоид, который придает ему остроту, наделяя полезными свойствами. В Мексике этот перец часто используют для сохранения еды, которая в жарком климате очень быстро портится. Позже его стали применять в кулинарии как специю.

Глава 14

Достав блокнот, Зина старательно записывала слова Тараса. Обладая многообразием различных знаний, он сыпал ими всегда без разбору. Но Крестовская уже не раз убеждалась, что его рассказы полезны. А потому слушала внимательно, делая пометки в блокноте.

— Этот перец обладает истинно полезными свойствами, но в СССР его очень трудно достать, — вздохнул Тарас.

— Ты пробовал его хотя бы раз? — улыбнулась Зина.

— Пробовал, — лицо Тараса стало мрачным, — один мой друг привозил его мне. Вкус действительно необычный. Это вкусно. Но это не та еда, которую станешь употреблять каждый день.

— Почему в СССР его трудно достать? — не поняла Крестовская.

— Где Мексика, а где мы? Но в магазинах партийной элиты он наверняка есть. Но не у нас. Где-то там, в Москве.

Зина сделала пометку в блокноте — МЕКСИКА. Написала большими буквами, жирно, и подчеркнула. Потом задумалась — муть какая-то. Ведь действительно: где Мексика, а где мы? Странная нестыковка. Но… Жизнь приучила ее к тому, что возможны самые невероятные вещи. А потому Крестовская продолжала внимательно слушать дальше Тараса, который снова вошел во вкус, рассказывал о полезных свойствах перца халапеньо.

Этот перец считался весьма эффективным при профилактике сердечно-сосудистых заболеваний, способствовал обмену веществ, был полезен для пищеварительной системы. В небольших дозах рекомендовался для поднятия настроения. Также улучшал зрение, состояние кожи и волос. Считалось, что халапеньо помогает при бессоннице, понижает давление.

Основная горечь этого перца содержится в семенах. Поэтому, если нужно уменьшить горечь, сначала удаляют все семена. А самое основное применение этого перца — все-таки кулинария.

Однако халапеньо нельзя употреблять в больших количествах. Его жгучесть может нанести вред слизистой желудка. Вообще его могут употреблять только люди, у которых все в порядке с пищеварением, почками и печенью. Но в Мексике с этим перцем готовится вся еда — мясные, рыбные, овощные блюда, даже яичница. Без него не обходится ни одно мексиканское торжество. Тем более — почетная встреча важных гостей. Из этого перца готовится и самая известная мексиканская закуска — начос. Но об этом советские люди, конечно, не слышали.

Как и об еще одном знаменитом мексиканском лакомстве, гордости национальной кухни — чипотле. Для его приготовления халапеньо коптят при помощи древесного дыма. Благодаря этому он начинает благоухать ароматом шоколада с примесью табака, но по вкусу напоминает чернослив.

Как ни странно, но из халапеньо готовят также различные варенья и желе. А некоторые мексиканские кулинары добавляют этот перец даже в шоколад. В общем, в Мексике перец халапеньо — главный продукт. Оттуда он и пришел в Европу. Однако из-за своего специфического вкуса популярен не в каждой стране. В СССР вообще считается экзотикой и доступен только богатым людям и партийной элите.

Еще одно знаменитое блюдо мексиканской кухни — это гуакамоле. В СССР почти все продукты из набора для приготовления этого блюда считались не просто редкими, экзотическими — авокадо, лайм, халапеньо… А ведь из всего этого получается соус с очень нежным вкусом — отличная приправа к мясным и рыбным блюдам, а также к жареному картофелю…

— Значит, кулинария, — Зина закрыла блокнот. — Из него готовят еду.

— Только не в СССР! — вздохнул Тарас. — Для нас это роскошь бóльшая, чем семга, икра, балык, шпроты…

— Но ты все-таки его пробовал, — улыбнулась Крестовская.

— Это случайность. Таких, как я, в этой стране мало.

— А как ты думаешь… — В голову Зины неожиданно пришла одна мысль. — У нас в Одессе есть мексиканские рестораны?

— Нет, конечно! Что за идеи? — пожал плечами Тарас.

— А подпольные? — она вспомнила ресторан, где готовили змей.

— Нет. Это же не деликатес. Смысла нет готовить мексиканские блюда подпольно. Но их вполне можно приготовить на кухне, в домашних условиях.

— Их, к примеру, может приготовить женщина, желающая произвести впечатление на мужчину, — с улыбкой сказала Зина.

— Или наоборот — если мужчина хочет произвести впечатление на женщину, — улыбнулся в ответ Тарас.

— Понятно, — Крестовская закрыла блокнот, — но на самом деле ничего не понятно.

— А в чем сложность? — Тарас внимательно смотрел на нее. — Ты можешь объяснить?

— Могу, — кивнула Зина. — А вот ты сможешь мне объяснить, как остатки этого перца оказались под ногтями трех маленьких девочек?

— Ты шутишь? — Тарас уставился на нее.

— Это похоже на шутку, по-твоему?

— Ну… я даже не знаю, что тебе сказать, — он непроизвольно развел руками. — Ну, может, на кухне у их родителей был такой перец, и они случайно засунули руку в банку, испачкались…

— Две девочки были очень бедными. Одна — вообще цыганка из детского дома. Они о таком и слыхом не слыхивали. А вот третья… — Зина задумалась.

— Богатая семья, так?

— Да, богатая, — кивнула Крестовская.

— А значит, у них есть доступ к деликатесам, изысканным продуктам. И еще — у богатых людей много врагов. Ты думала об этом?

Зина думала. Она вообще думала обо всем, о чем угодно. Но… этот перец сбивал все ее мысли. Что ж, придется снова наведаться в семью Раевских.

Крестовская поблагодарила Тараса за действительно неоценимую помощь и вышла с мучительной головной болью. Столько свалилось всего — просто не переварить!

По дороге на работу она размышляла о том, могли ли Раевские быть знакомы с мамашей-алкоголичкой из Овидиополя и… с цыганским табором с Привоза. Нет, это было исключено. Словом, головоломка все ширилась и с каждым новым фактом выглядела все менее привлекательно.

Крестовская сидела в своем кабинете и листала бумаги, полученные от опера, когда на пороге возник довольный Бершадов, потирающий руки.

— Поздравляю! — он просиял. — Наш оперативник арестовал убийцу девочек!

— Что? — Зина чуть не свалилась со стула.

— В соседнем с Раевскими доме жил трижды судимый уголовник, который в последний раз сидел за то, что изнасиловал и задушил маленькую девочку, свою племянницу. Наш красавец вышел на его след и почетно арестовал!

— Ты шутишь? — Зина повторила фразу Тараса и смотрела в точности, как Тарас — во все глаза.

— Нисколько! Убийца девочек арестован, и дело собираются закрывать.

— Как это — закрывать? Но это невозможно! У него в квартире что-то нашли?

— А что там искать? Он признался.

— Ну, признание в наше время ничего не значит, — Крестовская вспомнила допросы, на которых присутствовала, уже работая в НКВД, да и два собственных посещения страшных застенков. Хорошо помнила… — У нас признался бы кто угодно! А что-то реальное нашли — ну, белые платья, например. Или…

Зина вспомнила о мексиканском перце, но в последний момент прикусила язык и решила ничего не говорить.

— Вот сходи и сама узнай. Заодно и документы отдашь. Они теперь им понадобятся.

— Значит, мое расследование прекращено?

— Ты шутишь? — передразнил ее Бершадов, и она рассмеялась. Он всегда умел читать ее мысли.

Крестовская осторожно постучала в дверь уже знакомого кабинета и, услышав отклик, вошла. Сияющий опер Сидоров сидел за столом. Он был таким самодовольным, что даже вел себя вежливо — по крайней мере пытался не хамить.

— Пришла вас поздравить, — сказала Зина. — Слышала, что вы поймали убийцу. Браво! Хотелось бы узнать подробности.

— Спасибо! — Сидоров просиял. — Видите, как я был прав? Никаких ритуальных убийств! Это была просто фантазия, которая взбрела в женскую голову. А на самом деле — уголовник.

— Расскажите подробнее, — Крестовская снова без приглашения присела к столу.

— Вот, смотрите, — опер подтолкнул к ней раскрытую папку, — некий Виталий Тарасюк, уголовник со стажем. 53 года. Вышел из тюрьмы два года назад, в 1939-м. Отсидел десять лет из двенадцати и вышел досрочно по амнистии.

— За что ему дали срок? — нахмурилась Зина.

— Изнасилование и причинение тяжких телесных повреждений жертве, в результате которых она скончалась. Тяжелое изнасилование, по-простому. Причем, он изнасиловал и придушил свою родную племянницу. А ей, между прочим, было пять лет!

— Да уж… — искоса посмотрела на него Зина.

— И, между прочим, это была его третья судимость! Первая — кража, вторая — причинение тяжких телесных повреждений. Провел в тюрьме бóльшую часть жизни. После освобождения был трудоустроен рабочим в котельной. И получил однокомнатную квартиру в этом доме.

— Каким образом? — спросила Крестовская.

— Начальница местной жилконторы помогла. Спутался с ней, наверное.

Зина вспомнила изысканную женщину, которую видела в подвале. Путалась с уголовником? Невероятно! Опер словно прочитал ее мысли.

— Но она его бросила. Где-то через полгода после того, как он получил квартиру. Видно, разобралась, что к чему. И последние полтора года он жил один.

— Как вы вышли на его след?

— Знаете, как я действовал? — оживился Сидоров. — Я решил проверить списки жильцов всех домов во дворе, особенно тех, кто уже был судим и по какой статье. Судимых, надо сказать, в этих домах было не очень много. А тут такой подарок! Да еще по подходящей статье!

— Но ведь девочки не были изнасилованы! — не удержалась Крестовская.

— Ну значит, либо не успел, либо не смог. Все-таки 53 года, не забывайте. Все могло пойти не так, как он хотел.

Крестовская внимательно листала дело, пристально вглядывалась в фотографию самого обыкновенного мужчины, совсем не похожего ни на преступника, ни на насильника. Ничего во внешности угрожающего не было, ну совсем. А вот слабый характер, некая безвольность бросались в глаза. Сломать такого человека было очень просто. Зина прекрасно понимала, что его сломали.

— К тому же он признался, — просиял оперативник, — сам, добровольно!

— Тогда все ясно, — сказала Зина. — Дело закрыто?

— Да, можно сказать, на этом все.

— Что ж, поздравляю, — Крестовская положила принесенные документы на стол и постаралась как можно скорее покинуть кабинет.

Она была просто вне себя! От тупости, лицемерия и такого вот фарисейства. В преступлении, за которое был осужден Виталий Тарасюк, не было ничего общего с убийствами девочек! Ничего, ни единого следа! Это было просто невероятно. Зина прекрасно знала, как работает система, но никогда не видела ее вблизи, в таком вот действии.

Доказывать, спорить было бессмысленно. Крестовская прекрасно понимала, что этого несчастного уголовника уже не спасти. Он будет осужден и расстрелян за преступление, которого не совершал. И весь сверхсекретный отдел Бершадова при этом не сделает ничего.

Однако убедиться в том, что она права, все-таки следовало. Недолгий опыт работы научил Зину тому, что возможны любые неожиданности. Она недаром листала дело с документами задержанного — Зина запомнила адрес и теперь поехала в этот двор.

Универсальная отмычка, — память, — всегда висела на связке ее ключей. Теперь оставалось только одно — попасть в квартиру Тарасюка.

Крестовская бесшумно поднялась на последний этаж. Несмотря на то что квартира уголовника была отдельной, она находилась под самой крышей. На узкой лестничной клетке никого не было. Зина аккуратно открыла отмычкой дверь.

В нос сразу ударила вонь — Крестовская очутилась в невероятно грязной прихожей, заваленной пустыми бутылками. Было понятно, что уголовник пил. Возможно, и свое последнее преступление он совершил в состоянии алкогольного опьянения.

Темно, грязно, лампочка в прихожей перегорела, и никто не стал ее менять. Зина двинулась в кухню.

Кухня представляла собой сплошной ад. В ней вообще не было чистой посуды — груды грязных мисок, тарелок, стаканов покрывала плесень. Плита была черной от грязи и жира. Вместо скатерти стол был накрыт рваной, засаленной газетой. На этом столе лежали остатки копченой рыбы, которые просто невероятно воняли…

Преодолевая отвращение и тошноту, Зина принялась делать обыск во всех шкафчиках, шкафах, на полках. Какой там редкий мексиканский перец! Здесь вообще не было никакой еды! И, судя по всему, уголовник питался одной водкой.

Ничего, наталкивающего на мысль о преступлениях, здесь не было. Крестовская пошла в комнату.

Там было очень мало мебели. У стены стояла раскладушка, накрытая пледом. Шкаф с поломанной дверцей — у противоположной стены. Один стул. И все. В этом убожестве ничего даже спрятать было негде! Зина принялась осматривать кровать.

Белье, наверное, не меняли полгода минимум, от кровати шла просто жуткая вонь. Но там ничего не было. Крестовская не нашла никаких следов, пусть даже отдаленно наталкивающих на мысль об убийствах.

В шкафу на гвоздях, просто вбитых в стенку, висело несколько очень старых, грязных вещей. Валявшиеся внизу стоптанные ботинки были завернуты в рваные газеты. И больше ничего.

Зина опустилась на единственный стул. В попытке закрыть непонятное дело в милиции были готовы списать его на кого угодно. Нашли какого-то уголовника, человека с преступным прошлым. Было ясно, что его уже не спасти. Да и стоило ли спасать? Судя по тому, как он жил, этот тип был абсолютно конченым типом.

Но ясно было и другое: никаких девочек Виталий Тарасюк не убивал! Он не видел их в глаза! Интересно, каким образом оперативник объяснил, как этот конченый алкаш доехал до Овидиополя и там выбрал себе жертву?..

Крестовской было страшно, печально, но ничего сделать она не могла. Кроме одного — продолжать свое расследование. Бершадов хотел, чтобы оно продолжилось. Он ясно дал ей это понять. А значит, нужно идти дальше.

Зина медленно вошла в соседний дом. Никто из следователей не пошел бы снова в квартиру Раевских после хамства отца погибшей девочки, посчитав, что это бессмысленно. Никто. Но только не она. Идти к Раевским еще раз было просто необходимо — Крестовская это знала точно.

Во-первых, для того, чтобы снова понаблюдать за реакцией отца, во-вторых, чтобы задать вопрос, который ее мучил. И ответ на этот вопрос она хотела получить.

Но дверь открыл не Раевский, а заплаканная женщина. Она взглянула на Зину, и по выражению этих глаз та поняла, что женщина мертва.

Крестовская снова представилась — она понимала, что Раевская ее не запомнила. Женщина провела гостью в гостиную. К сожалению Зины, отца дома не было. Они сели.

— Экзотические блюда? — Женщина посмотрела на Крестовскую как на сумасшедшую, как только та задала вопрос о специях и приправах, которые хранятся в их кухне. — Какие блюда? — пожала она плечами. — После смерти Сонечки я больше не готовлю дома.

— А раньше? — Зина не спускала с нее глаз.

— Раньше старалась… готовила полезную, здоровую еду… для ребенка… — еле слышным голосом женщина произнесла конец фразы.

— Вы позволите посмотреть? — Крестовская поднялась с места. — Это действительно очень важно. Проведите меня на кухню.

Конечно, с ее стороны это было наглостью. Раевская могла сказать, что осмотр кухни — только с ордером прокурора. Но вместо этого она тоже поднялась и повела ее за собой.

На кухне было заброшено и пусто. Было ясно, что здесь давно уже не готовят, не пьют чай по вечерам. Сердце этого дома умерло, и несчастная мать умерла вслед за ним.

Зина заглянула почти во все шкафы. Раевская следила за ней безучастным взглядом. Везде царило запустение. Не было ничего, даже отдаленно напоминающего перец. И было понятно, что на этой кухне давно не убирали. Пыль покрывала все.

— Что вы ищите? — наконец спросила она.

— Это для расследования. Необходимо, — Крестовская отвела глаза в сторону.

— Я не готовлю, — мертвыми глазами женщина смотрела в окно.

— Даже для мужа? — не выдержала Зина.

— Мне все равно, что он ест.

Вдруг, закрыв лицо, Раевская зарыдала. Крестовская переждала, пока первый приступ плача пройдет, затем спросила:

— Расскажите мне о женщине, к которой хочет уйти ваш муж. Кстати, он живет дома?

— Да, дома. И я ничего не знаю о ней.

— Это неправда, — Зина говорила твердым тоном. — Каждая женщина будет выяснять все о сопернице. И вы не исключение. Почему же вы не хотите со мной говорить?

— Я не выясняла, — Раевская пожала плечами. — Их было много. Нельзя же выяснить обо всех.

Было понятно, что она лжет.

— Уходите, — внезапно сказала Раевская. — Дело не в вас. Мне просто невыносимы люди. Вам лучше уйти.

И Зина ушла, аккуратно притворив за собой дверь.

Глава 15

Когда порыв ветра захлопнул форточку во второй раз, Галина Петровна Ветрова, директор детского дома, встала и, резко закрыв все, полностью, окно, рявкнула на завхоза:

— Долго еще будет продолжаться это безобразие? Три человека одновременно! Вы в своем уме?

Завхоз сжалась в своем кресле. В детском доме она работала всего полгода, но было уже ясно, что с директрисой вряд ли сработается. Уж слишком жестким был характер старой большевички, закаленной в боях гражданской войны. «Компромисс» и «способность договариваться» были словами, которые никогда не употреблялись в детском доме. И сейчас Ветрова просто не могла скрыть своего раздражения!

Ну еще бы — целых три человека, работницы кухни, уволились из детского дома в течение одного дня по совершенно непонятной причине! А воспитанников дома нужно было кормить три раза в день. И посуду мыть после этих кормлений. И еду готовить — пусть самую простую, но все же…

Избалованная повариха Семеновна тут же стала в позу и заявила, что мыть посуду не будет, да и прочей технической работой заниматься не будет — не для того, мол, она училась и на кухне столько лет работала! Пусть завхоз сама становится и посуду моет.

Остальные кухонные работницы тоже отвели глаза. Рук не хватало. И обед, и ужин опоздали почти на час. Ветрова была в ярости! Завхоз ходила с заплаканными глазами. Над детским домом сгустились нешуточные тучи. А бури, надо сказать, в последнее время становились все страшней и страшней.

Характер Галины Петровны, и без того сложный, еще больше испортился после происшествия с маленькой цыганкой, которая сбежала из детдома. А потом, по слухам, ее нашли убитой. Впрочем, подробностей никто толком не знал.

Но у Ветровой однозначно были неприятности. Недаром к ней все время из НКВД ходили. И, по слухам, очень даже высокие чины.

Мало было неприятностей — и вот тут такое происшествие с кухней! Директриса орала на завхоза, как на девчонку, целых полчаса. Припомнила все — от рухнувшего под окнами тополя до трещин в туалете. И пригрозила, что если узнает, что кухня осталась без работников из-за плохого характера завхоза, то отдаст ее под суд. Словом, экзекуция была долгой и безжалостной, и на кухню завхоз зашла с распухшим носом и красными глазами — начать готовить завтрак нужно было в семь утра, и всё надо было как-то организовать.

Но на кухне ее ждал сюрприз. Вместе с поварихой Семеновной ей навстречу поспешила какая-то молодая женщина.

— Вот это Катя, — сказала повариха, — она хочет работать на кухне. Чудом ее нашла, когда вышла в магазин рядом!

Завхоз критичным взглядом оглядела женщину. Была она молодой, высокой, светловолосой. Крашеные, совсем светлые волосы были аккуратно собраны под чистым белым платком. Несмотря на то что она была одета очень просто, совсем не выглядела простоватой. Впрочем, ни потрепанная юбка, ни старая, вытянутая кофта крупной вязки не портили впечатления. Новенькая, в целом, завхозу понравилась, но она не хотела показывать это сразу.

— А что ты умеешь делать? — строго спросила, глядя исподлобья.

— Да все что угодно! — с жаром ответила Катя. — Что скажете, то и сделаю. Мне очень работа нужна. Любая.

Говор у нее был простоватый, как у сельской жительницы, и завхоза это окончательно успокоило. К таким женщинам, истощенным, голодным, бегущим в город из изничтоженного, обескровленного коллективизацией и голодом села, она давно привыкла. Среди работниц детского дома таких было много. Город еще не успел их развратить. Работу свою они выполняли добросовестно, и им можно было доверять.

— Откуда ты родом? — спросила завхоз с большей теплотой в голосе.

— Село Краснознаменка, Беляевский район, — женщина потупила глаза.

— Ну, хорошо. Оставайся, — решилась завхоз и повернулась к Семеновне: — Ты тут ей все покажи. И насчет посуды тоже. Утром и оформим.

Повариха была на седьмом небе от счастья, а когда завхоз ушла, от полноты чувств даже стала напевать себе под нос. Страшный вопрос с посудой решился! Это радовало ее больше всего остального.

— Значит, так, Катя, покажу, что надо подготовить к завтраку, — и Семеновна принялась перечислять. Во время этой длинной тирады женщина переминалась с ноги на ногу, довольно нетерпеливо. А когда повариха закончила, вдруг сказала:

— А можно, я прямо здесь, на кухне переночую? Мне просто некуда идти!

Это обрадовало Семеновну еще больше, и она воскликнула:

— Конечно оставайся! Так даже лучше. Прямо в шесть утра и начнешь.

Слово за слово — Катя сбегала за своей сумкой и к полному восторгу поварихи извлекла из нее бутылку деревенского самогона. Этим жестом, от которого Семеновна окончательно растаяла, она покорила ее сердце.

На столе тут же появились остатки позднего ужина, и пошло застолье. Когда самогона оставалось в бутылке меньше чем наполовину, а женщины давно перешли на «ты», новая работница вдруг спросила:

— А правду говорят, что у вас девчонку убили?

— Ой, да не так-то было совсем, — повариха замахала руками и принялась пересказывать историю несчастной цыганки.

— Да как же она из запертого дома могла уйти? — у Кати округлились глаза.

— Да какой он запертый! — хохотнула Семеновна. — Ночью он еще более открытый, чем днем.

— Как это? — не поняла Катя.

— А вот так! Хочешь, чего покажу? — и повариха повела новую работницу кухни за собой.

Женщины вышли со служебного входа в сад, обогнули каменный корпус, прошли немного вглубину и наконец вышли к забору, который длинной цепью огораживал всю территорию детского дома.

Стоило им подойти к забору, как оттуда сразу послышались громкие голоса.

— Людно, как днем! — прокомментировала Семеновна и вывела к самому забору, в котором был довольно большой лаз. Со стены сбили камни, рядом вытоптали траву, расширили решетки — и в детский дом теперь мог проникнуть кто угодно и когда угодно!

За забором, между тем, на полянке толпились люди. Повариха и Катя вылезли через лаз. К огромному удивлению новой сотрудницы, снаружи вовсю кипела жизнь и шла своеобразная торговля.

Стояли какие-то женщины, торговавшиеся со старшими воспитанницами, кое-где виднелись парочки. К поварихе тут же подбежала одна из женщин:

— Семеновна, что вынесла?

— Ничего нет сегодня, отстань, — довольно грубо ответила та.

Вдалеке стояла цыганка, бойко гадавшая по руке какой-то молоденькой девчонке.

— И цыгане даже здесь есть? — удивилась Катя.

— А то! Знаешь, сколько ихних детей в этом доме содержится? Они все сюда ходют и ходют. Сигаретами торгуют, тряпками всякими. А когда и водкой.

— А директриса разве не знает? — спросила Катя. — Ты ж говорила, что она вроде суровая.

— Да кто ж ей скажет? Эта торговля всем выгодна! А старшеклассники на свиданки бегают. Девчонки приманивают богатых кавалеров из города. Сама увидишь, какая голодуха в детдоме. За жрачку они готовы на что угодно.

— Да, это ужасно, — передернула плечами новая работница. — И долго они тут толпятся?

— Да после полуночи точно останутся. К ним не только из детдома лазят. Здесь частных домов много поблизости. Есть еще санаторий. Так что это место как-то хорошо срослось.

— Да уж… на таком фоне девчонка могла сбежать точно, — вздохнула Катя.

— И сбежала. Чего ей-то стоило, если все старшеклассники сюда лазят? С кем-то и увязалась потихоньку. Как только отбой у нас, очень многие прямо сюда.

— А ты тоже в детдоме живешь? — поинтересовалась женщина.

— Нет, я тут недалеко комнату с мужем снимаю. Дети в селе остались, у моих родителей. Четверо их у меня. А мы на заработках.

— Многие в детдоме ночуют? В смысле, не страшно будет, если я пару ночей останусь?

— Да живи сколько хочешь! Всем это без разницы. Поставлю тебе раскладушку в кладовке, и живи себе. Ты не одна такая. И подсобные рабочие здесь живут, и некоторые воспитатели. Да кто угодно!

— А директриса не возражает?

— Да кто ж ей скажет! — повторила Семеновна. Она в 11 ночи как уходит, так все и на места свои идут. Здесь все живут своей жизнью. Директриса, конечно, старается, всех в ежовых рукавицах держит. Но уследить за всеми невозможно. Ну, пошли допивать.

Остатки самогона исчезли быстро. Откуда-то из подсобки повариха притащила старую, расхлябанную раскладушку. Установила в кладовке, где держали продукты.

— Ты только дверь не захлопывай, — посоветовала она, — а то тут замок поломан. Дверь пока откроешь…

Катя пообещала не закрываться. Взяв с новой сотрудницы слово начать в шесть утра, Семеновна пошла к мужу. Новая же работница, вместо того чтобы лечь спать, вдруг занялась очень странным и непонятным делом: принялась открывать все крупы, все банки с провизией, особенное внимание уделяя маленьким баночкам, в которых должны были содержаться специи.

Но специй в детдоме не было. Дети жили почти впроголодь, и единственной специи, которой вдоволь содержалось на кухне, была обыкновенная белая соль.

В семь утра, когда повариха только пришла на работу, новая работница уже вовсю хозяйничала на кухне, мыла, убирала. Они начали варить овсянку к завтраку, нарезать хлеб. С хлебом Катя справлялась плохо. Чертыхаясь, Семеновна показывала ей несколько раз, как надо делать, но все равно толку не было. Хлеб Катя нарезала криво, разными кусками. В конце концов совместными усилиями кое-как удалось справиться.

После завтрака повариха разложила по мискам остатки овсянки и для своих, с кухни, добавила колбасу. Новая работница ела с заметным отвращением.

Семеновна это заметила и хмыкнула: — Не знаю, шо ты ела в своей деревне, но нос тут воротить точно не будешь! Не дам, — хохотнула.

— С детства ненавижу овсянку, — вздохнула Катя.

После завтрака зашел разговор о разных блюдах, и Катя вдруг спросила:

— А специи какие-то здесь есть? Перец там, разные травы…

— Шутишь? — засмеялась Семеновна. — Тут тебе не ресторан!

— А что такого? Я вот читала, есть такой перец. Называется чили. Неужели ничего такого здесь никогда не было?

— Да ты что, дурочка! — Вопрос Кати повариху страшно рассмешил. — Это тебе детдом! А детдом все равно что тюрьма! Здесь все живут впроголодь. А чего остается, я вынесу. Ты ж не думаешь, что все здесь живут на одну зарплату? Когда чего хорошего пришлют, молоко, например, или сливочное масло, я большую часть продаю. А что делать? Зарабатывать надо. Даром, что ли, я сюда приехала? Дома дети малые. А ты специи, говоришь…

Перед приготовлением обеда новая работница сказала, что ей нужно выйти за ворота на десять минут — письмо в магазине в ящик бросить. И… больше не вернулась. У поварихи Семеновны едва не вычли половину зарплаты, а еще директриса предупредила ее об увольнении.

Когда Катю искали, первым делом заглянули в кладовку. Сразу обнаружили ее сумку. Она была набита не вещами, а какими-то старыми тряпками.

Но самое большое потрясение обитателей детского дома ожидало впереди. Ночью, после 11, к лазу в стене подъехали два грузовика, забитые солдатами в форме НКВД, которые арестовали всех, кто находился на злополучной полянке.

Поварихе, можно сказать, чудом удалось не попасть в эту облаву — с горя от ужасной ситуации с новой девицей она напилась вместе с завхозом и своей помощницей в кладовке и когда происходило задержание, была на своем рабочем месте.

Скандал получился страшный. Директрису детского дома не арестовали только из уважения к ее боевым заслугам. А подумав, даже не сняли с должности. Все равно детским домом некому было руководить.

Но большую часть воспитателей арестовали и полностью поменяли весь персонал. Повариха, завхоз и все работницы кухни лишились работы и растворились в большом городе в поисках лучшей судьбы…

Роскошная дама шла по Привозу, размахивая сумочкой. На ней была красная шляпа, чем-то напоминающая мужскую, и темные очки. Платье на даме было явно заграничным, а худую шею обвивал жемчуг.

Богато выглядела и сумочка из черного бархата, вышитая бисером. По виду дама была похожа на жену партийного бонзы или какого-то подпольного богача.

Она шла по торговым рядам, присматривалась к фруктам, изредка пробуя сыр или творог и нюхая молоко. На ее высокомерном, красивом лице отчетливо читалось презрение к простому люду, стоявшему за прилавками. С продавщицами дама вела себя грубо и надменно. Излишняя чванливость даже портила ее красоту. И когда она с презрением поджимала губы, лицо ее становилось некрасивым и неприятным.

Одна из торговок даже не выдержала, и когда дама промучила ее полчаса, перещупав весь товар и ничего не купив, высказалась вслед:

— Вот сучья фифа! Сама прислуга, а форсу, как у комиссарши! Задохлая чмара.

Но торговка была опытной и благоразумной, поэтому процедила оскорбление не в лицо, а в спину, так как расфуфыренная дама вполне могла оказаться комиссаршей, а это уже грозило настоящей бедой.

Дама, между тем, обошла почти весь Привоз и направилась в самую глубину, туда, где пестрая группа цыган торговала краденым золотом. Быстро скользнув глазами по цыганам, дама двинулась к ним.

Цыганки, лучшие физиономисты, психологи и коммерсанты в одном лице, тут же почуяли состоятельность будущей жертвы, которая, ничего не подозревая, сама, добровольно, плыла к ним в руки.

Вместо дурацких приставаний с предложениями нелепых гаданий цыганки сразу взяли даму в оборот:

— Дамочка, а дамочка, браслетик хороший интересует?

— Где Аза? — Дама вплотную приблизилась к ним. — Я Азу ищу. Мне сказали, она сегодня здесь будет.

— Есть, есть, дорогая, все тебе будет, красавица, и богатство, и счастье, если ручку позолотишь, — забубнили цыганки хором, — детишкам на хлебушек помоги, красавица, и будет тебе счастье… Богатый король…

— Аза где? — рявкнула красавица, совершенно не слушая надоедливые цыганские причитания.

— Позовем сейчас, не шуми, — одна из цыганок удалилась к основной группе и быстро-быстро заговорила на своем языке, энергично размахивая руками. А вторая цыганка, оставшаяся рядом с дамой, по инерции продолжила клянчить и бубнить, даже прекрасно понимая, что ее никто не слушает.

Через несколько минут от группы отделилась молодая полная цыганка и вместе с первой подошла к даме.

— Ну, я Аза, — сказала. От нее пахло спиртным, и она очень внимательно изучала незнакомку, явно чувствуя в ней жертву.

— Перстень хочу продать, — сказала дама, — червоное, царское золото. Мне тебя рекомендовали.

— Ну отойдем, посмотрим, — прищурилась цыганка. Они отошли к торговым рядам, где с одной стороны, возле стены, сидел чистильщик обуви со своим ящиком — еще молодой мужчина в потертой кожаной тужурке, а на прилавке с другой стороны молодой парень кавказской внешности раскладывал яркие овощи.

Женщины оказались между ними двумя. Мужчины не обращали на них абсолютно никакого внимания.

— Ну, показывай перстень, красавица, — прищурилась Аза.

Порывшись в сумочке, дама достала перстень с большим камнем.

— Хорош, — цыганка внимательно осмотрела перстень, едва не попробовав на зуб, затем предложила цену.

— Мало! — возмутилась дама. — Да ты поближе посмотри! На руку надень! Как играет…

Аза надела перстень на палец. И в этот момент в руке дамы блеснул пистолет, которым она уперлась цыганке прямо в живот.

— Ты арестована. И давай без глупостей, — веско сказала она.

Аза хотела было закричать, но с двух сторон ее подхватили чистильщик обуви и продавец овощей. Цыганка попыталась вырваться, тогда ей заломили за спину руки.

— Попалась, голубушка, — почти ласково произнес чистильщик обуви. — Перстенек-то на ручке твоей краденый! Так что влетела ты как следует. Полетишь птичкой ясной в родную голубятню.

Аза попыталась было дернуться, но дама снова решительно ткнула ее пистолетом в живот:

— Заткнись и стой спокойно!

После этого цыганку потащили к выходу из Привоза. Увидев, что стало с их товаркой, остальные цыгане в панике разбежались.

Азу запихнули в автомобиль, поджидавший у другого входа в Привоз. «Чистильщик» уехал с арестованной, а дама и «кавказец» остались возле входа.

— Можно вас подвезти? — обернулся к даме «кавказец», которого так натурально сыграл Игорь Барг.

— В управление, — бросила дама — Крестовская. — Ее же будут допрашивать по горячим следам.

— Вы так замечательно придумали этот фокус с перстнем, — заискивающе сказал младший брат Виктора.

— Это не фокус, — Зина бросила на него полный ненависти взгляд. — Перстень действительно ворованный. Фигурирует во вчерашнем налете на ювелира. Том самом, куда вы выехали с Бершадовым…

— Понятно, — кивнул Игорь.

— Теперь в отделение эту дамочку доставят с ворованным перстнем на руке. Так что лет пять она уже заработала как минимум. И поделом — воровка, спекулянтка, скупщица краденого. Таких стрелять надо!

— Может, ее и расстреляют! — задумчиво сказал Барг.

— Может, — резко отрезала Крестовская. — Будет знать, как у людей воровать!

Удаляясь от Привоза, они шли к служебной машине Игоря. Роль богатой дамы далась Зине гораздо легче, чем роль посудомойки из детского дома, несмотря на то что перед тем, как она устроилась на кухню, по ее заданию специально обученный сотрудник управления запугал нескольких кухонных работниц и заставил их уволиться по собственному желанию, чтобы обеспечить ее появление на кухне.

Но в роли дамы Зина больше была самою собой. И дорогая сумочка, которой она щеголяла перед цыганами, была ее собственной.

Но два эти спектакля словно высосали из нее все силы. Тем более, что в детском доме и следа не было экзотического перца. Кроме нищеты и горя — вообще никакой экзотики.

Глава 16

Ночь с 20 на 21 мая 1941 года

— Ее допрашивали, — Бершадов глубоко затянулся папиросой и выдохнул густое облако табачного дыма, — ее допрашивали. Это пустая идея. Ничего.

Крестовская тоже курила папиросу за папиросой, короткими затяжками, стараясь, чтобы не сильно дрожали пальцы. В последние дни ее нервировало абсолютно всё: тупик в делах, издевательство Сидорова, готовившегося отдать ханыгу-уголовника под суд, архивные дела, которые продолжал подкидывать ей Бершадов, несмотря на проводимое ею расследование… Да и все остальное тоже.

Зина прекрасно понимала, что нервное раздражение, это неприятное, упадническое состояние было вызвано усталостью. А также — неопределенностью ее положения, ведь даже если она поймает настоящего убийцу, существует слишком большая вероятность, что все это сойдет ему с рук.

Бершадов, тем не менее, всячески поощрял ее продолжать расследование и вовсю помогал, когда она решилась пойти на уловки. Это было нарушением закона — они оба об этом знали. Но какой смысл был во всем этом, если Зина так ничего и не добилась, и ничего не узнала?

Все это сильно портило ей настроение. Крестовская не привыкла отступать. Иногда ей казалось, что именно про нее придумали пословицу: «Вижу цель, не вижу препятствий». Но в этом случае препятствия были, да еще какие! И Зина не знала, как их обойти. А тормозить было не в ее правилах.

— Кто допрашивал? — Крестовская снова выдохнула дым. — Игорь Барг?

Никогда прежде она не вкладывала столько злой иронии в два слова, и ни за что на свете не поверила бы в то, что сумеет это сделать! А между тем — сделала, да еще как.

— Не только, — Бершадов едва усмехнулся, прекрасно понимая ее состояние, — Игорь Барг тоже. И я.

— Ты допрашивал? — удивилась Зина.

Такой информации у нее не было. Вот уже четыре дня цыганка Аза, задержанная на Привозе, находилась в подвалах Главного следственного управления НКВД. Одна в камере, фигурируя совсем не по уголовному делу.

Крестовская присутствовала на самом первом допросе, сразу после задержания. Цыганка хамила, скандалила, вела себя нагло, и у Зины не получилось ее допросить. Наверное, потому что она не умела проводить допросы и не сумела бы разговорить даже мямлю, с готовностью идущего на сотрудничество со следствием. Что уж говорить о таком сложном случае, как эта цыганка!

— А чему ты удивляешься? — пожал плечами Бершадов. — Я хочу тебе помочь. Но и мне, с моим опытом, уже ясно, что это тяжелая история. Она не заговорит.

— Не заговорит, — согласилась Зина, взяв новую папиросу из лежащей на столе пачки. И для чего-то уставилась в окно.

Там, в распахнутом ночном окне, под ярким уличным фонарем на ветру дрожала тоненькая зеленая веточка. И эта мирная картина совсем не вязалась с их разговором, в котором не было ничего мирного и спокойного.

Они сидели в кабинете Бершадова. Было уже около 11 вечера, но оба не спешили идти домой. Весь вечер Зина мучилась над этим делом — до тех пор, пока не составила план. На это у нее ушло несколько часов. А когда составила, решила сразу отправиться к Бершадову.

Позднее время не было помехой. В последние дни Григорий уходил из управления очень поздно, иногда даже ночевал в своем кабинете, на работе. Поэтому в девять вечера застать на работе Бершадова можно было всегда.

Но сразу попасть к нему в кабинет не удалось, он был внизу, в подвалах, на каком-то очень важном допросе. Без специально выписанного пропуска Зину никто не пропустил бы в подвал. Поэтому пришлось ждать, пока Бершадов появится в своем кабинете.

Крестовская присела в коридоре. Он появился только через полтора часа — в половине одиннадцатого ночи. Выглядел измученным, под глазами пролегли темные тени. Но в глазах горел яркий огонек.

В кабинет Бершадов велел принести чай и настежь распахнул окна. Внутрь ворвался свежий, ароматный воздух, выветривая все.

Стоял конец мая — удивительное время с прекрасной, мягкой погодой. Время цветения акации. И от этого воздух напоминал духи.

Зину всегда удивляло, почему парфюмеры не сделают духи с запахом одесских акаций. Этот запах, который вливался в раскрытые настежь окна, пьянил и кружил голову, как молодое вино. В нем смешались нотки радости и грусти, поздних закатов и ранних рассветов, ошибок, которые еще можно было исправить, и доброе прощение в человечьих глазах.

В конце мая, каждый год, когда зацветали акации, Крестовская специально бродила по городу, чтобы насладиться этой роскошью аромата белых цветов, укутать себя в него с головой.

Это можно было сделать только раз в году — окунуть в аромат цветущих акаций свою душу, чтобы это благоухающее масло заполнило каждую трещинку, каждый шрамик и на протяжении всего года хранилось тонкой вуалью, первоначальная свежесть которой не будет потеряна никогда.

И теперь эта роскошь вливалась в раскрытые окна кабинета Бершадова. Ночью акации благоухали сильнее всего. И один только этот запах поддерживал дух Зины.

В этот год весна выдалась удивительной! И акации зацвели раньше срока. Просто обычным майским утром город открыл окна и окунулся в запах распустившихся белых цветов. Множество акаций, растущих по всему городу, давно уже стали символом Одессы, окуная город в такое царство ароматов, по сравнению с которым меркли все самые дорогие духи.

Крестовская буквально наслаждалась этим воздухом. И верила, что и лето будет таким же прекрасным, как конец мая. Особенно, если ей удастся поймать настоящего убийцу и больше не допустить других смертей.

— Цыганка знает, где Василий Ермак, — Зина опустила глаза в пол.

— Не знает, — спокойно возразил Бершадов.

— Не может не знать! — Крестовская повысила голос. — Она врет! Я вычислила ее достаточно точно! Ошибки быть просто не может!

— Ну и что ты сделаешь, если она не заговорит? — спросил Григорий.

Спокойствие, звучавшее в его голосе, окончательно выбило Зину из колеи. Ей даже захотелось плакать. Чтобы скрыть это, Зина отвернулась к окну.

Разработка цыганки Азы была исключительно идеей Крестовской. И ее нелегкой работой. Идея пойти по следу отца одной из девочек — уголовника, сидевшего в тюрьме, появилась довольно давно. Зина начала с того, что затребовала все материалы дела по Василию Ермаку, отцу убитой девочки из детского дома, Рады Ермак.

Василий Ермак был вором. Срок, который он получил в 1938 году, был третьим. За участие в групповой краже его осудили на шесть лет. Вместе с двумя подельниками Ермак ограбил квартиру подпольного ювелира и вынес довольно много золота и антикварных ценностей. После ювелира с этими же подельниками он ограбил еще четыре квартиры.

Оперативники брали Ермака тяжело, с перестрелкой, на одной из подпольных малин в центре Одессы, в районе Привоза. Несмотря на то что постоянно, в то время, когда не был в тюрьме, Василий проживал в цыганском таборе в селе Нерубайском, очень часто он гулял в городских малинах.

Единственная законная жена Ермака, мать Рады, умерла от туберкулеза. Страшное заболевание прогрессировало из-за скученности и антисанитарии в таборе. Она умерла в областном туберкулезном диспансере, о чем была сделана соответствующая запись в документах. Ермак в то время второй раз сидел в тюрьме.

Во время перестрелки, когда его задерживали, один из подельников был убит, а Ермак и второй вор были арестованы.

На суде Василия признали организатором, поэтому он получил шесть лет, а его напарник — пять. А дальше началось самое интересное. В январе 1941 года Ермака вместе с подельником отправили в тюремную больницу. И оттуда оба сбежали, оглушив и связав охранника.

Их не нашли, хотя оперативники перерыли небо и землю, растрясли и разобрали по косточкам весь цыганский табор в Нерубайском и все малины возле Привоза. Но Ермака и след простыл.

И до марта, когда из детского дома исчезла его дочь, сбежавшего не нашли. Но тут появилось одно интересное обстоятельство.

Одна цыганка из табора, которую допрашивали наряду со всеми остальными сразу после исчезновения Рады из детдома, показала, что видела Ермака в районе Привоза с маленькой девочкой. Так у следствия появилась версия, что к исчезновению девочки мог быть причастен ее отец.

Когда же девочку нашли мертвой, участие отца в убийстве показалось маловероятным: Ермак был профессиональным вором, а не убийцей. К тому же, по свидетельству очевидцев, он очень сильно любил всех своих детей.

Крестовская принялась изучать все документы. И тут обнаружила два очень интересных обстоятельства.

Первое: следователю, который вел дело о кражах, так и не удалось обнаружить ценности, которые Ермак украл из квартиры подпольного ювелира. Это означало, что у Василия был тайник, о котором никто не знал, и этот тайник он не выдал.

Следовательно, когда Ермак и его подельник сбежали, они намеревались забрать из тайника припрятанное золото. Им было ради чего бежать.

И второе обстоятельство — еще более важное, чем первое. Сначала Зина не обратила на него внимания, подумав, что это случайное совпадение. Но потом задумалась.

Цыганку, которая дала показания о том, что видела Ермака с девочкой, звали Аза Голубова. А у подельника Ермака до ареста была гражданская сожительница, которую звали… Аза Голубова! После побега воров из тюрьмы эту Голубову не только допрашивали, но и установили в ее доме в Нерубайском засаду. Но женщина убежденно говорила, что рассталась со сбежавшим вором еще до его ареста, по настоянию своей семьи, и не самым лучшим образом. Бывший сожитель угрожал, преследовал ее, а однажды даже разбил дверь. Поэтому он не придет к ней, если сбежал.

Голубовой не поверили, за ней следили некоторое время, но это ничего не дало. Бежавший бандит не появился. Наблюдение и засаду сняли.

Крестовской стало понятно, что цыганка, показавшая про девочку, и бывшая подруга бандита, — один и тот же человек. Ее обязательно надо было арестовать и допросить. Зина ни на секунду не поверила в то, что женщина не знает, где прячется ее сожитель. Разумеется, она лгала. Арестовать ее сейчас?.. Но как?

Крестовская посоветовалась с Бершадовым и по- лучила исчерпывающий ответ: делай все сама, как ты хочешь. Я не вмешиваюсь. Но что делать, Зина не знала.

Ей пришла в голову мысль, что если в деле начала фигурировать женщина, то, возможно, это та самая, которая увела девочек из детдома и из детского садика?

С детдомом сходилось — было установлено, что за Радой пришла цыганка. С садиком — нет. Какой бы невнимательной ни была воспитательница, она не отпустила бы девочку с цыганкой.

Однако, немного подумав, Крестовская поняла, что и с садиком сходится тоже. Стоило цыганке снять свой наряд, переодеться в обычную одежду, нанести на лицо косметику и спрятать черные волосы под шляпой — и она автоматически превращалась в обычную женщину. Если цыганка проделала все это, то она вполне могла забрать из детского садика Софию Раевскую.

Зина стала собирать информацию об этой Азе. Выяснилось, что Голубова «работает» на Привозе, скупает золото. И считается одной из лучших в своем деле.

Но нельзя же, в самом деле, явиться на Привоз и арестовать ее просто так, посреди белого дня! Это моментально насторожит и Ермака, и его подельника. Зина ни секунды не сомневалась, что женщина поддерживает с ними связь. Значит, надо придумать что-то другое…

Крестовская явилась к Бершадову с просьбой одолжить ей какое-нибудь золотое кольцо, которое было бы связано с каким-то налетом. Ей повезло — у него действительно было в работе дело о спекулянтах. У одного из таких спекулянтов, скупщика краденого, нашли перстень, который фигурировал в деле о краже в ювелирном магазине. Бершадов согласился дать его Зине.

Началось так. В ломбард, находящийся в центре города, вошла богато одетая дама с печальным лицом и заплаканными глазами. Она сказала, что срочно хочет продать перстень.

Роль заплаканной богачки удалась Зине особенно хорошо. Напряжение, не отпускавшее ее все эти дни, позволяло войти в образ без особых усилий.

Всю свою жизнь Крестовская терпеть не могла ломбарды. Для ее семьи они стали настоящей мукой, когда ее мама была вынуждена продавать свои золотые украшения, чтобы продержаться в страшное, голодное время.

Золотые кольца, сережки, браслеты уплывали в чужие руки скупщиков, и Зина чувствовала, как с каждой проданной вещью навсегда уходит частичка сердца ее мамы. Та частичка, которую не восстановить никогда.

Сама она тоже время от времени была вынуждена обращаться в ломбард, закладывая свои кольца. Особенно часто это приходилось делать в те периоды, когда она была без работы, а надо было на что-то жить. Золотых колец у нее было всего два, третье она продала раньше. Еще были небольшие, тоненькие сережки — подарок мамы, но Зина знала, что с этими сережками она не расстанется никогда в жизни. А вот кольца ей закладывать приходилось. Впрочем, это были дешевые вещи — тоненькие, маленького веса. Больше ничего ценного у Крестовской не было.

Взяв перстень у Бершадова и войдя в роль «дамы» Зина отправилась по ломбардам. В первом же ей не повезло.

Там на приеме работала хамовитая девица, и когда Крестовская, согласно своему плану, стала жаловаться, что цена за такой перстень очень мала, она хотела бы получить больше, девица просто ее послала, заявив, мол, не подходит — до свидания.

Во втором ломбарде с Зиной обошлись мягче: девушка-приемщица посетовала, сама, дескать, понимаю, но и всё. А вот в третьем Крестовскую ждала настоящая удача. Убедившись, что в помещении никого, кроме них, больше нет, девица понизила голос:

— Ну, если вы хотите дороже… Есть кое-кто, кто может помочь. Правда, я не знаю, захотите ли вы с ней связываться…

— С кем? — Зина почувствовала, что это удача.

— С цыганами. Есть тут одна цыганка, она очень хорошую цену дает. А у вас вещь стоящая.

— Ах, да мне все равно кто! Как? Помогите мне, пожалуйста, — отлично играла Зина.

— На Привоз вам надо идти. В самый конец. Подойдите к цыганам и скажите, что нужна Аза. Она всегда там работает.

Все так и произошло. Надев на палец ворованный перстень, Аза Голубова оказалась в застенках Бершадова под угрозой реального уголовного срока. Но Зине было не нужно, чтобы цыганка получила срок. Ей было нужно, чтобы она заговорила. Все это она повторила Бершадову.

— Странная ночь… — поднявшись из-за стола, Григорий подошел к окну, — словно давит что-то… На плечи… На грудь… Гроза, что ли, собирается? — Он помолчал. — Я не вижу смысла, чтобы ты снова ее допрашивала. У тебя ничего не выйдет.

— Дай мне ее еще на один раз, — мрачно произнесла Крестовская. — Дай — и ты не раскаешься в этом. У меня нет другого выбора.

— Ты ведь не собираешься бить ее по голове? — хохотнул Бершадов.

— Разве ее не били? — пожала плечами Зина. — И как результат? Она молчит, и будет молчать. Нет. У меня другой метод.

Обернувшись, Бершадов смело встретил ее взгляд, а затем почему-то отвел глаза.

Глава 17

Несмотря на то что жизненный опыт Крестовской был достаточно большим, она прекрасно осознавала одно: на свете существует еще множество того, о чем она не имеет ни малейшего представления.

Но Зина твердо знала одно — самый страшный звук на свете, страшнее которого просто ничего не может быть, это звук, когда за твоей спиной захлопываются двери тюремной камеры…

Крестовская с очень тяжелым чувством спускалась в тюремный подвал, коря саму себя за излишнюю нерешительность, можно сказать, трусость.

Конечно, подвалы следственного управления не были настоящей тюрьмой. Это был перевалочный пункт, в котором задержанные содержались лишь временно. Дальше они отправлялись в СИЗО, а оттуда уже — в тюрьму, лагеря или на тот свет. Поэтому заключенные в этих подвалах находились лишь временно…

Конечно, здесь пытали. В этом и был смысл — получить нужные показания за короткий срок, а потом избавиться от арестованного, передать его дальше. До сих пор Зина не могла привыкнуть к методам физического воздействия, к тому, что здесь пытают людей. И думала, что никогда не привыкнет.

Однако со временем часть ее души притупилась, стала более шершавой, чем прежде, и она уже выносила то, чего раньше ни за что бы не смогла. Ей очень хотелось стать абсолютно бесчувственной, и она пыталась воспитывать в себе это качество. Жизненный опыт подсказывал: хуже всего живут люди с чувствительным, неравнодушным сердцем. Добрая душа и ранимость — залог страданий.

Умом Крестовская понимала это, но сделать ничего с собой не могла. И время от времени ей достаточно много горя причиняло такое неравнодушное сердце. Да она вообще не знала, как сделать равнодушным свое сердце, этот секрет существовал вне ее понимания.

Но теперь пришло время немного изменить своим правилам. Тут уже была борьба не на жизнь, а на смерть.

Зина упустила тот момент, когда дело убитых девочек стало ее личным делом. Вызовом. Но теперь она обязательно должна была доказать, что права. И в первую очередь доказать себе. А сделать это можно было только одним способом — найти убийцу и узнать, что это за ритуальные убийства. Но для этого надо было действовать. Идти вперед. И Зина готова была идти вперед любой ценой. Другого выбора у нее не было.

А идти вперед означало продвигаться в расследовании — в том самом расследовании, которое зашло в тупик. Это расследование буксовало, как старый грузовик на разжиженной, болотной дороге. Единственным способом сдвинуть его с места был допрос цыганки, новая информация, которую во что бы то ни стало надо было получить от нее, понять, был ли причастен Василий Ермак к убийствам девочек.

Логически Зина выстроила достаточно связную теорию. Да, отец второй жертвы был вором, но не убийцей. Уголовники редко меняют свою квалификацию. Вор унесет из дома последнее, но он не убьет. В порыве страха он способен ударить по голове, пырнуть ножом, даже выстрелить. Но не продумывать убийство с особой жестокостью.

Однако тут существовал очень тонкий момент. Дело в том, что психика людей, которые долгое время пробыли в тюрьме, претерпевала существенные изменения. К сожалению, истина проста: из тюрьмы выходит совсем не тот человек, который в нее входил.

Люди, прожившие долгое время в тюремных застенках, теряют качества, приемлемые для обычной, повседневной жизни, и заменяют их другими. Психика таких людей претерпевает необратимые изменения. Поэтому вполне можно допустить, что изломанный жизнью Ермак настолько переродился, что он стал способен на убийства.

Для того, чтобы в этом разобраться, была необходима информация. А ее-то у Зины как раз и не было. И тогда она придумала только один способ, как ее получить. Когда же утвердилась в своем решении, поняла, что и ее психика претерпела необратимые изменения.

Крестовская тщательно готовилась к допросу цыганки. Переговорила с Бершадовым, который позволил ей делать все, а затем поехала к Тарасу. Опыт его был неоценим, и Зина с тоской думала о том, что он уедет из Одессы. Но пока Тарас был рядом, и он был единственным, кто мог помочь.

Выслушав ее просьбу, Тарас нахмурился:

— Ты уверена? Это слишком жестоко. Кто?

— Воровка. Воровала золото у людей. Тварь. Представляешь, сколько горя она причинила за всю свою жизнь? Вот, допустим, живет семья. Мать откладывает каждую копеечку, чтобы подарить любимой дочери золотое колечко на память. А тут появляется эта тварь и ворует подарок мамы у дочери…

— Ты рассуждаешь очень нестандартно. Я никогда не слышал, чтобы кто-то думал так, как ты.

— Я просто смотрю на ситуацию с другой стороны. Я ненавижу воров. Они причиняют слишком много горя. А самое главное — если человек вор, то жить по-другому он не будет. Он всегда будет воровать. И нечего их жалеть.

Зина говорила то, что думала. Она почти всегда говорила то, что думала. Но, убеждая Тараса, она убеждала себя. И Тарас помог.

Крестовская попросила Бершадова, чтобы он позволил ей допросить цыганку вечером.

Около восьми Зина стала спускаться в подвал. Вместе с ней шел только один из сотрудников — доверенное лицо Бершадова. Он должен был вести протокол допроса, стенографировать ответы цыганки. Без записи ее ответов никакого смысла в допросе не было.

Дрогнули металлические засовы, и Крестовская и офицер вступили в длинный темноватый коридор подземелья, находящегося под тщательной охраной. В ноздри Зины сразу ударил терпкий запах подвала — плесень, сырость и что-то еще, тягуче-металлический привкус, оседающий на губах. Узнав его, Крестовская содрогнулась: это был привкус крови.

Охранник провел их в конец коридора и отвел в специальную комнату для допросов. Зине уже доводилось бывать в ней.

Комната была без окон, с искусственным светом. Абсолютно звукоизолирована. Стены обшиты железом. Металлическая бронированная дверь. Посреди комнаты — железный стол, привинченный к полу. Лампа на столе, регулируемая так, чтобы можно было направить свет в глаза допрашиваемому. В углу — небольшой столик со стулом для стенографиста. Все железное, привинченное к полу, страшное. Настоящая камера пыток.

Офицер занял место за столиком в углу. Достал ручку, блокнот. Крестовская принялась расхаживать по камере, хрустя костяшками пальцев. Нервное напряжение ее было страшным. Сесть она не могла.

Скрипнула дверь. Охранник ввел в камеру цыганку. Руки ее были скованы наручниками за спиной. Машинально охранник потянулся к рукам арестованной, чтобы их снять — женщин принято было расковывать, но Зина опередила его, крикнув:

— Не снимать!

Вздрогнув, охранник вышел. Крестовская уставилась в лицо цыганке. Аза Голубова, попав в тюрьму, мгновенно подурнела. Раньше она была дородная, яркая, теперь же, облаченная в серый халат, она поблекла, побледнела и потерла всю свою привлекательность. Она сильно похудела, под глазами были синяки, лицо было разбито довольно сильно — рассеченная щека, на губах запеклась кровавая корка. На шее остались фиолетовые следы, словно ее душили. Зина вспомнила слова Бершадова о том, что с цыганкой уже проводили допросы.

— Сесть, — скомандовала Зина.

К ее удивлению, цыганка сразу же послушалась и опустилась на стул. Рывком схватив ее скованные руки, Крестовская зацепила их за спинку стула. Цыганка вскрикнула.

— Что, бить будешь, ты, сука… — Мат, вырвавшийся потоком из уст Азы, оставил Зину совершенно равнодушной. К ее удивлению, наглая цыганка не утратила своего боевого задора, наоборот, казалось, что побои и тюрьма не сломили ее, а лишь укрепили. Зина любила таких людей, но только не в этом случае.

— Ты знаешь, почему ты здесь? — спокойно спросила она.

Аза разразилась визгливым смехом, перемежая его грязной, площадной бранью. Упираясь руками о стол и словно нависая над ней, Крестовская задала вопрос:

— Где Василий Ермак?

Вместо ответа цыганка попыталась плюнуть ей в лицо. Было ясно, что говорить она не будет. Ее можно превратить в кровавое месиво, изувечить до неузнаваемости, но все равно она не будет говорить. Зина вспомнила слова Бершадова о тяжелом случае. Это был он, тот самый тяжелый случай: Аза была безнадежна. Значит, Крестовская действовала правильно.

Она взяла со стула свою сумочку, достала шприц. Затем, обойдя цыганку со спины, вывернула ей руки, вонзила иголку в локтевой сгиб, стараясь попасть в вену, и выдавила все содержимое.

Аза издала какой-то странный звук, глаза ее закатились, на губах выступила кровавая пена, по телу пошли судороги. Зина невозмутимо села напротив, к столу.

— Ты видела Ермака вдвоем с девочкой, на Привозе? — Крестовская сделала знак офицеру, чтобы тот записывал все ответы.

— Нет. Больно, жжет… Больно… — Цыганка корчилась в судорогах. Зина прекрасно знала, что она испытывает страшную боль, но не собиралась ее жалеть.

— Где Василий Ермак?

— Он умер… Мертв…

— Когда?

— Был январь… Этот год… Кажется, Рождество… Нет… День после… 8 января…

— Кто его убил?

— Не могу говорить… больно…

— Кто убил Василия Ермака?!

— Родион, — Зина прекрасно помнила, что так звали, подельника Ермака, — и я.

— Вы оба убили Василия Ермака? За что?

— Золото забрали…

— То самое, которое он взял из тайника?

— Да… Из-за золота… Он вместе с Родионом пришел в наш дом. Мы договорились с Родионом заранее, что он его приведет…

— Как вы его убили?

— Родион ударил его топором по голове, сзади, когда Васька сидел за столом… Но он сразу не умер. Потом мы вдвоем пытались придушить веревкой. Придушили…

— Куда дели тело?

— Родион закопал в саду.

— Где находится сад?

— Дом на Слободке… — Цыганка с трудом назвала адрес.

— Что произошло дальше?

— Родион забрал золото. Мы пили. А потом… Я ударила Родиона топором по голове. Он умер сразу…

— Чтобы забрать все золото?

— Да.

— Куда ты дела его труп?

— Выбросила в колодец… И топор туда же… Потом уехала из дома… Вернулась в табор. Их никто не искал…

— Значит, Ермак не мог ходить в марте с дочерью по Привозу?

— Не мог… Он мертвый был.

— Зачем ты солгала?

— Чтобы подумали, что он живой… А… — Жуткий вопль, вырвавшийся из груди Азы, прервал ее на полуслове.

Тело ее вдруг изогнулось в жутких конвульсиях, из носа и ушей хлынула алая кровь, глаза закатились. Цыганка стала биться в судорогах. Наручники жутко клацали по железу стула. Потом она обмякла, потеряла сознание. Достав еще один шприц, Зина сделала ей укол в бедро. Офицер смотрел на все происходящее с ужасом, широко раскрытыми глазами.

— Не бойтесь, жить будет, — горько усмехнулась Крестовская. — Хотя и не очень комфортно. Препарат, знаете, уж сильно вредный.

— Ничего ж себе… Что вы ей вкололи?

— Сыворотку правды. По рецепту спецслужб. Немного усиленную.

— Бершадов знает?

— Разумеется! А как иначе мы бы получили все это? Теперь есть признание в двойном убийстве!

— Тянет на расстрел.

— Когда она придет в себя, надо только подсунуть ей под нос протокол и заставить все это подписать. Когда прочтет, чего наговорила, — думаю, подпишет, — снова усмехнулась Зина.

— А это… больно? — Офицер с ужасом смотрел на нее, словно видел в первый раз.

— Очень. Несколько минут она испытывала страшные муки, но это того стоило, правда?

На лице офицера отчетливо проявлялось только одно чувство — страх.

После того как допрос был окончен, вместе с офицером они поднялись наверх, в кабинет Зины, где офицер быстро перепечатал протокол допроса на машинке. Потом Крестовская пошла к Бершадову и протянула ему напечатанные листы.

Григорий прочитал очень внимательно. Не задал ни одного вопроса. Посмотрел на Зину. Губы его дрогнули:

— Иди домой.

— Надо ехать в этот дом на Слободку, — голос Зины звучал непривычно тихо, — делать эксгумацию тел.

— Не эксгумацию, — мягко поправил ее Бершадов, — они не были похоронены. Просто найти трупы. Тогда все это будет подтверждено.

— Это если новые жильцы дома не перекопали огород и не решили залить колодец водой, — пожала плечами Крестовская.

— Перестань — целых два трупа никто не стал бы скрывать. А раз сообщений о такой находке не поступало, значит, с января по май в этом доме никто не жил.

— Наверное… — Бесконечная усталость навалилась на Зину с такой силой, что она чувствовала себя мертвой.

— Иди домой, — мягко повторил Бершадов, — и будь здесь к семи утра. Поедем вместе.

И она пошла домой — вернее поплелась, не разбирая дороги. Ей казалось, что, едва она положит голову на подушку, то провалится в черную пропасть сна и забудет обо всем. Но заснуть Зина не смогла. Прометавшись по постели в какой-то странной лихорадке сознания, она вскочила с постели, залпом выпила несколько рюмок коньяка, а потом до самого рассвета сидела на постели, обхватив колени руками и тупо глядя в распахнутое настежь окно.

В половине седьмого Крестовская уже была на работе, совершенно не чувствуя усталости после бессонной ночи. Бершадов уже был на месте. У нее создалось впечатление, что он ночевал в своем кабинете.

Выехали ровно в семь. В тесном автомобиле было слишком много людей. Было душно, несмотря на раскрытые окна. Когда автомобиль, урча и чихая старым двигателем, въехал в узенькие улочки Слободки, Зина почувствовала нечто вроде ностальгии.

Неподалеку отсюда была поликлиника, в которой она работала детским врачом… Казалось, все это было с ней в другой жизни! Сколько времени прошло с тех пор? Всего пять лет! А между той Зиной-педиатром, которая тогда жалела и спасала маленьких детей, и Зинаидой Крестовской, пытавшей в кабинете задержанную, пролегла пропасть. Неужели все это было с ней?

Почему так страшно изменилась ее жизнь? Зина вспомнила Фаину Романовну, своего близкого друга. Что сказала бы та, увидев ее теперь? От той Зиночки, которая мечтала служить медицине и была безумно влюблена в Андрея Угарова, почти ничего не осталось. Теперь это был совершенно другой человек.

Но прошлое не хотело покидать ее. И более того, она очень скучала по тому прошлому. По невинности, по невежеству той юной Зиночки, которая когда-то так верила в людей, что мечтала их всех спасти…

Прошлое вернуть невозможно. Зина знала об этом лучше, чем кто бы то ни было. Но ностальгия о детской поликлинике все-таки была достаточно острой. Хотя она ни за что не хотела бы вернуться туда, назад.

Нужный дом находился самым последним на дальней улице, почти в самом конце Слободки. Он был явно заброшен, и сразу становилось понятно, что там никто не живет. Одноэтажный, покосившийся, покрытый серой штукатуркой, он вызывал какое-то мрачное, тревожное ощущение. И нельзя было придумать более точных, более ярких декораций для места, в котором произошло что-то страшное.

Калитка была сломана, и зайти в нее можно было свободно. Заброшенный огород был завален строительным мусором. Вовсю пробивался бурьян. Окинув все вокруг цепким, внимательным взглядом, Бершадов скомандовал:

— Начинайте.

В руках сотрудников появились лопаты, и они принялись копать огород. Бершадов, Зина и еще один офицер подошли к дверям дома. Эксперты пока отдыхали в сторонке.

Остальные сотрудники направились к колодцу. Достав из кармана отмычку, Бершадов вскрыл замок.

— И документы есть, ордер? — прищурилась Крестовская.

— Конечно. Вчера вечером получил, после того, как ты ушла. Не бойся, все законно.

В доме воняло сыростью и плесенью. Все было очень сильно запущено. Ветхая мебель покрылась пылью, грязью, местами была поломана. В доме было всего две комнатки, и мебели оказалось очень мало.

В первой комнате посередине стоял стол, четыре стула. У окна — какая-то лавка. Во второй — была железная кровать без матраса, поломанный стул — и всё. В доме явно никто не жил, и Зина догадалась, что его сняли только для того, чтобы совершить убийство. Сняли или заняли — в этом еще предстояло разобраться.

— Нашли! — Крик, раздавшийся со двора, заставил их поспешить на крыльцо.

Из колодца длинным крюком вытаскивали что-то мокрое, черное. Эксперты поспешили к находке. Крестовская пошла следом за ними. От вида таких ужасных трупов она уже успела отвыкнуть. В морге его бы моментально поместили в «гнилой» отсек, а большинство санитаров упали бы в обморок. Особенно плохо стало бы студентам медицинского вуза.

Тело пролежало в колодце четыре месяца и было на последней стадии разложения. К тому же сильно распухло от воды. Распад тканей шел с катастрофической скоростью. Теперь определить многие вещи можно было только с помощью анализов тканей.

Но, осматривая тело, Зина все-таки увидела, что череп был раскроен. Это доказывало, что сожительница с огромной силой стукнула его топором.

— Подельник Ермака, — поджал губы Бершадов, — собаке собачья смерть. Вляпалась дамочка по полной!

— Нашли второй! — раздались голоса сзади.

В огороде за домом в яме нашли тело Василия Ермака. Состояние трупа было таким же ужасным, как и предыдущего. Тело почти разложилось. С черепа уже слазили ткани. Лицо было невозможно опознать. Но на руках еще оставались фрагменты кожи. А это означало, что после анализов можно будет восстановить отпечатки пальцев и опознать Ермака, ведь он был судим и дактилоскопирован. Судя по состоянию этого трупа, он провел в земле не меньше четырех месяцев.

Когда Зина осмотрела тело, она следом за Бершадовым вернулась в дом.

— Вещи все вывезла и оставила дом пустовать, чтобы трупы не нашли, — прокомментировал Григорий такое отсутствие мебели.

— Интересно, кому принадлежит этот дом? — вслух задумалась Крестовская.

— Азе Голубовой. Я проверил, — ответил Бершадов. — Интересно то, что она купила этот дом 2 января 1941 года, сразу после побега сожителя. И явно на его деньги.

— Они готовились к убийству Ермака, — поняла Зина.

— А после убийств Аза заколотила дом и сбежала восвояси, — сказал Бершадов. — Дура! Столько следов оставила!

— Которых, между тем, никто не нашел, — не удержалась Крестовская.

— Может быть, — Бершадов пожал плечами. — Ты хоть понимаешь, что это тупик?

— В каком смысле? — растерялась Зина.

— В прямом. Твой след оказался ложным. Да, ты раскрыла двойное убийство, но это не убийства девочек. Если Василий Ермак был убит 8 января 1941 года, то он никак не мог быть причастен к убийству своей дочери и остальных девочек. А наша красотка Аза Голубова не могла быть той женщиной, которая появлялась в детдоме и увела девочку из детского сада.

— Я понимаю, — Крестовская поджала губы.

— Что ж, одна версия мимо — так бывает, в этом нет ничего страшного.

— У меня есть план, — Зина спокойно встретила его взгляд.

— И не сомневался даже! — усмехнулся Бершадов, и у нее вдруг потеплело на душе. Она поняла, что он ничуть не расстроен этой неудачей и по-прежнему в нее верит.

— Нам тут больше нечего делать, — произнес он, — пора возвращаться в город.

Глава 18

В камере было узко, тесно. И постоянно стоял плохой запах, исходящий из осклизлой дырки в полу. Было так странно — в переполненной тюрьме оказалась пустая камера, пусть и крошечная, но одиночная. И Людмила Сергеевна, воспитательница детского садика, достаточно интеллигентная женщина, воспряла духом впервые за все то время, что оказалась в тюрьме.

На самом деле заключение в общей камере превратилось для нее в ад, но она осознала это не сразу. Первые сутки она находилась в сплошном ступоре, не различая лиц, стен, предметов обстановки, почти не слыша обращенных к ней голосов. Поначалу ее даже хотели поместить в лазарет, но потом передумали. Ее тюремщики были опытными психологами и прекрасно знали, что подобная реакция — отстраненность, отчуждение, словно выключение сознания — всегда наступает у слабых людей. У тех, кто не готов столкнуться лицом к лицу с тяжелыми обстоятельствами. Они словно уходят в себя, в самую глубину. Но рано или поздно возвращаются обратно. А если не возвращаются — ну так и лучше, психическая болезнь защищает их от страданий.

Людмила Сергеевна была слабой. С самого начала она не понимала, в чем ее вина. Первый допрос, на который она шла довольно уверенно, обернулся кошмаром. Она даже не представляла, что так может произойти.

После того, как нашли труп Софии, ее допрашивали несколько раз. Честно говоря, Людмила Сергеевна не любила семью Раевских — отец был самовлюбленным эгоистом, а мать казалась слишком слабой и истеричной, устраивала разборки по любому поводу.

Воспитательница же была глуповата и не понимала простой жизненной истины: счастливые женщины не скандалят и не устраивают истерик. Если женщина истерит — значит, она несчастна, страдает. Все просто. Как дважды два.

Людмила Сергеевна была вдовой. Ее муж умер от воспаления легких. Она воспитывала десятилетнего сына и даже не думала заводить новый роман. Однако когда она видела счастливые семьи, это всегда ее раздражало. Она не отказалась бы от того, чтобы кто-то ее содержал.

Когда в садике появился отец Софии (а Борис Раевский довольно часто забирал девочку, он души в ней не чаял), Людмила Сергеевна сразу положила на него глаз.

Он был красив, ухожен, от него приятно пахло, и было понятно, что у него водятся деньги, хорошие деньги. Воспитательница безбожно кокетничала и флиртовала с ним, и однажды Раевский даже пригласил ее в ресторан.

Однако там, в ресторане, когда он начал считать каждую копейку и трястись над мелочью, заказав всего лишь кофе с пирожными вместо ужина, пусть даже скромного, Людмила Сергеевна поняла, что этот красавец не только безбожно скупой и жадный, но и крайне эгоистично относится к женщинам. Женщина является для него пустым местом, просто средством для удовлетворения физических потребностей, не больше. Как животное, которое можно погладить по голове, а затем пнуть ногой. Он не только не собирался прислушаться к женщине, заглянуть в ее внутренний мир, но и просто не признавал того факта, что подобный мир у нее есть.

По сравнению с покойным мужем, с которым было так интересно беседовать за чашечкой чая и который о ней заботился, Раевский представлял такой жуткий контраст, что Людмила Сергеевна буквально сбежала из ресторана. И больше даже не смотрела в сторону Бориса.

Тот, кажется, был немного обижен, попытался что-то объяснить, но у нее он вызывал дикое отвращение на каком-то физическом уровне. Поэтому она предпочитала держаться очень холодно.

При этом Людмила Сергеевна совершенно не оправдывала его жену. Если женщина живет с таким — значит, есть ради чего. А если ее что-то не устраивает, нельзя быть такой безвольной амебой. Чем устраивать постоянные скандалы, лучше собрать свои вещи и уйти.

Когда стало известно, что девочку убили, Людмила Сергеевна, честно говоря, ни капли не расстроилась — отвращение к Борису Раевскому она перенесла на его дочь. К тому же девчонка была страшно избалована, все время капризничала. В глубине души воспитательница даже радовалась, что избавилась от такого трудного ребенка в группе. Да, она понимала — это были отрицательные чувства. Но положа руку на сердце — много ли существует людей, которые в реальности испытывают все те чувства, о которых громогласно заявляют? Принято демонстрировать любовь к детям, но на самом деле из десятка таких громогласных крикунов попробуй найти хоть одного, кто действительно любит чужих детей. Наедине с собой Людмила Сергеевна предпочитала не лицемерить.

Однако она не представляла, что убийство Софии станет ее личным кошмаром. Поначалу воспитательница даже не поняла, какое все это может иметь к ней отношение. Она ведь никак не связана с этим убийством и с происходящими событиями. А значит, нечего и переживать. У нее и своих проблем хватает, чтобы думать о чужих.

Поэтому она держалась нагло, вызывающе и почти откровенно хамила сотрудникам милиции. Те мгновенно стушевались и в ответ старались молчать.

Потом Людмилу Сергеевну снова допрашивали, приходили в садик и держались уже более уверенно, немного осадили ее пыл, однако откровенно все же не угрожали. Поэтому, когда повесткой Людмилу Сергеевну вызвали на допрос в помещение милиции, она сильно не волновалась.

Отвезла сына к матери, спокойно закончила все свои домашние дела и поехала. А вот там, в кабинете следователя, она поняла в полной мере, что попала в самый настоящий кошмар. И, похоже, нескоро из этого кошмара выберется.

Допрос начался с того, что следователь… ударил ее по лицу. До этого момента Людмилу Сергеевну никто никогда не бил. Она хотела было возмутиться, но на нее снова посыпался град ударов. Избитая, она потеряла сознание…

Пришла в себя от ведра холодной воды, которое вылили ей на голову. Она лежала на бетонном полу специального кабинета для допросов. Следователь стал кричать. Плача, дрожа, боясь, что ее снова будут бить, изо всех сил воспитательница пыталась сказать то, что он от нее хотел услышать, но говорить было нечего, она ничего не понимала.

Тогда-то следователь и сообщил ей, что люди и за меньшие проступки попадают в тюрьму. И теперь из тюрьмы она уже не выйдет.

Людмилу Сергеевну поместили в камеру с уголовницами. Испитые проститутки, бывалые воровки, торговки наркотиками, воровки — цыганки с вокзала и Привоза — вся камера была забита ими. Таких было восемнадцать. Она стала девятнадцатой. И не прошло и часа, как в камеру втолкнули двадцатую — как она поняла, убийцу. До этого момента настоящих убийц, тех, кто намеренно лишил жизни человека, Людмила Сергеевна видела только в кино, но прекрасно понимала, что и то не убийцы, а просто актеры.

Эта же убийца была настоящей. Матерая уголовница, лишившая жизни ухажера вместе со своим любовником, криминальным авторитетом, убившая из-за денег, страшно негодовала и материлась. Но не потому, что убила, а потому, что ее поймали. И все в камере воспринимали это как должное. Это был страшно.

В женских камерах нет такого четкого иерархического разделения, как в мужских. Однако и в жен-ской зоне всегда существовала скрытая вражда между уголовницами и политическими. Воспитательницу посчитали политической.

Нет, ее никто не бил. Однако ее загнали на нары на третий этаж, последний. И все стали относиться к ней со скрытым пренебрежением и презрением.

В женской зоне существуют те же правила, что и в мужской: нельзя стучать, нельзя воровать у соседок по камере, нельзя выпячивать свое мнение, нельзя хамить, нельзя материться и нельзя лезть, когда тебя не спрашивают. Но здесь есть еще одно правило, которого нет у мужчин: нельзя плакать. Нельзя разводить сопли и все время ныть, жаловаться на судьбу. Тех, кто так себя ведет, не уважают, с ними не считаются. Тюрьма — это такое место, где тяжело всем. А если распустишь слюни, легче не будет, ничего не изменится. Поэтому надо просто стараться здесь выживать и не мешать жить всем остальным.

И вот это правило Людмила Сергеевна как раз и нарушила. Она постоянно плакала и жаловалась на судьбу. Все это продолжалось до тех пор, пока сокамерницы ее серьезно не предупредили, что из-за этого у нее могут возникнуть проблемы. Воспитательница испугалась, плакать перестала. Но хоть какое-то уважение к ней уже оказалось потерянным.

Ко всему прочему, Людмила Сергеевна очень сильно отличалась от своих сокамерниц. В основном это были простые, грубые женщины с криминальным прошлым, без образования, кое-кто вообще не умел читать. Грубые словечки, отсутствие всяческих манеры — воспитательницу безумно раздражало и пугало это. Пугало потому, что отныне ее жизнь должна была проходить среди таких вот людей. И это было самое страшное из всего, что только могло с ней произойти. Поведение, культурная и грамотная речь Людмилы Сергеевны раздражали ее сокамерниц не меньше. В ней они видели воплощение той женщины, какой сами они могли бы стать, но никогда не станут.

Поэтому сокамерницы начали гнобить Людмилу Сергеевну, издеваться над ней со страшной силой. Тем более, что унизить и изничтожить в таких условиях было легко.

В камере не было никакого ограждения для туалета — просто осклизлая дырка в полу. Нужно в туалет — женщина шла и делала свое дело. Остальные и не смотрели — из той, возможно, врожденной деликатности, которая свойствена даже самым опустившимся человеческим существам и разумным животным.

Когда же в туалет ходила Людмила Сергеевна, некоторые сокамерницы специально становились напротив посмотреть и отпускали сальные, непристойные шуточки. Это было буквальным убийством для ее деликатной натуры — в полном смысле слова. Еще они разбрасывали и пачкали ее вещи, заставляли чаще остальных убирать камеру, злословили, высмеивали — да мало ли что могут придумать женщины, у которых есть очень много свободного времени и которые кого-то невзлюбили.

Жизнь Людмилы Сергеевны превратилась в кошмар. И длился этот кошмар и днем, и ночью. Поэтому, когда ее однажды вечером вывели из камеры, она восприняла это как освобождение. Просто повели на очередной допрос, и всё, потом отпустят.

Однако никакого допроса не было.

Воспитательница больше не вернулась в камеру с уголовницами — ее перевели в тесную, узкую клетушку, где она могла находиться одна. Атеистка, живущая по правилам Советского Союза, она впервые в жизни поверила в Бога.

Первые дни казались Людмиле Сергеевне счастьем! Однако потом она начала тосковать. На допросы ее почему-то тоже уже не водили. Хотя больше и не били. После того, первого раза, она боялась допросов, они часто ей снились, но когда прекратились, наступила пустота. Допросы все-таки были каким-то движением, возможностью хоть что-то узнать или попытаться узнать… А без них ей стало казаться, что ее закупорили в бутылку.

Так продолжалось какое-то время. Но вдруг… Это произошло ночью. Людмила Сергеевна спала и даже умудрилась видеть какой-то сон, когда скрежет металлической двери вырвал ее из этого счастливого забвения.

Два солдата втолкнули в камеру высокую светловолосую женщину. Та была так слаба, что, едва они ее отпустили, без сил опустилась на пол.

— Принимай товарку! — крикнул, выходя, один из конвойных.

— Но здесь же одна кровать! — не поняла Людмила Сергеевна.

— Помéститесь! — с хохотом ответил конвойный. — Здесь тебе не санаторий! Тюрьма всякой швалью переполнена — хочешь сама сидеть?

Дверь захлопнулась. В общем-то, конвоир была прав — сидеть в одиночке было слишком большой роскошью, в тюрьме действительно находилось много людей. И с каждым днем их становилось все больше.

Людмила Сергеевна растерялась. С одной стороны, хорошо было бы с кем-то поговорить, чтобы не сойти с ума, а с другой — она страшно боялась оказаться рядом с убийцей или воровкой, как в той камере, где она уже сидела. Кто знает, кого ей подсунули…

Женщина, которую просто вбросили в камеру, так и полулежала на полу, прислонившись к стене. Она была очень бледна. На светлых волосах запеклась кровь. Было понятно, что ее били.

Людмила Сергеевна подошла к женщине, внимательно присмотрелась. Тронула за плечо. Женщина тут же жалобно застонала и совсем распласталась. В ужасе воспитательница кое-как приподняла ее за плечи, с трудом перетащила на железные нары и уложила лицом к стене. К ее удивлению, места осталось достаточно, чтобы и она поместилась.

Поначалу Людмила Сергеевна страшно боялась, что женщина потеряет сознание и скоро умрет. Однако вскоре послышалось тихое, спокойное дыхание — несчастная заснула. Воспитательнице ничего не оставалось, кроме как закрыть глаза и уснуть самой.

Ранним утром она проснулась от того, что кто-то очень осторожно тронул ее за руку. Вздрогнув, она проснулась и сразу увидела совсем рядом чьи-то глаза. Вчерашняя неожиданная соседка проснулась и теперь сидела на койке, прижав к груди колени. У нее было довольно приятное лицо, в котором не было ничего грубого и вульгарного.

— Доброе утро, — улыбнувшись, произнесла она. — Благодарю вас за то, что вы перенесли меня на кровать. Я вам очень благодарна. Господи, я так долго не спала… — Голос женщины был тихим, мелодичным, а грамотная речь — без мата — заставила воспитательницу удивленно взглянуть на нее. К подобному обращению в тюрьме она не привыкла.

— Пожалуйста, — ответила осторожно, — мне показалось, что вы плохо себя чувствовали.

— Да, вы правы, — охотно откликнулась женщина. — Мне было действительно очень плохо, мне спать не давали, а вы ведь знаете, какая это мука. Но вы мне помогли, и уже все прошло… Меня Наташа зовут.

Воспитательница назвала свое имя. Женщина улыбнулась:

— Вас, наверное, интересует, за что я попала сюда? Я не уголовница, никогда не сидела в тюрьме, и попала сюда по ошибке. Я врач.

— Врач? — Удивлению Людмилы Сергеевны не было предела.

— Врач-педиатр, работала в детской поликлинике.

— Быть того не может! А я в детском садике работала… — вырвалось у воспитательницы. Она вдруг почувствовала себя так, словно с ее плеч свалился огромный груз. — Почему же вы здесь оказались?

Наташа печальным голосом принялась рассказывать свою историю. Она работала участковым педиатром. И однажды на ее участке умер ребенок. По ее словам, мать слишком поздно обратилась за медицинской помощью — когда бронхит перешел уже в запущенное воспаление легких. До этого она лечила мальчика народными, деревенскими средствами, от которых тому становилось только хуже. Когда ребенок умер, его уже нельзя было спасти, одна из коллег, всегда завидовавшая Наташе, науськала мать мальчика написать заявление в милицию. Сама же коллега написала на Наташу донос. И ее арестовали.

По словам Наташи, ее били и заставляли признаться в непреднамеренном убийстве. Но она ни в чем не была виновата и была твердо уверена, что лечила правильно, и экспертиза все это покажет. А тогда ее выпустят.

История тронула Людмилу Сергеевну до глубины души! Ведь и она сама сидела за то, чего не совершала, ведь к убийству сокамерницы она не имела никакого отношения! И воспитательница принялась рассказывать Наташе свою историю.

Через пару часов они уже болтали, как близкие подруги. Общение с Наташей было настоящим наслаждением. Умная, начитанная, тонкая, интеллигентная, она была прекрасным собеседником. И Людмила Сергеевна прекрасно понимала ее состояние — ведь Наташа переживала то же самое!

В свою очередь история воспитательницы очень растрогала Наташу.

— Тебя выпустят, тебя обязательно выпустят! — убежденно говорила она. — Они поймут, что ты вообще тут ни при чем. Ну как можно арестовывать за такое? Это же просто глупость!

— Конечно, — сокрушенно вздыхала Людмила Сергеевна. — Но видишь, какие муки я терплю!

— Уверяю тебя, без родителей этой девчонки не обошлось! — вдруг твердо произнесла Наташа. — Знаешь, я вот просто уверена, что ее родители написали на тебя донос! А ты хорошо их знаешь?

И Людмила Сергеевна принялась рассказывать историю своего неудавшегося романа с Борисом Раевским.

— Вот сволочь! — в сердцах бросила Наташа, когда та закончила свой рассказ. — Ну какая же конченая сволочь! Просто подлец. Все они подлецы, эти мужики богатые! Вот и у меня был такой ухажер!

Наташа рассказала историю про своего бывшего ухажера. А потом вдруг неожиданно сказала:

— Знаешь, я не удивлюсь, если у этого Раевского куча баб. Наверняка он жуткий бабник. Я даже думаю, что когда он ходил в ресторан с тобой, у него уже был кто-то еще. Я не про жену говорю, я имею в виду любовницу.

— Точно был, — кивнула воспитательница. — Он же с этой бабой в садик несколько раз за девчонкой приходил. Я никому не рассказывала…

— Да ты что? Вот гад! А какая она?

— Красивая, ухоженная. Не простая баба. Внешне лучше его жены. И взялась за него крепко… — Но вместо того, чтобы продолжить, Людмила Сергеевна перевела разговор на другое.

Ночью она проснулась от того, что Наташа трясла ее изо всех сил, повторяя одно только слово:

— Проснись! Проснись!

Она очнулась, села на кровати. Наташа выглядела испуганной.

— Ты так страшно кричала! Тебе что, снится кошмар? Извини, что разбудила! Я просто не могла всего этого слышать. Сердце разрывалось, мне стало так тебя жалко…

— Это из-за всего этого… — Глаза Людмилы Сергеевны наполнились слезами, — из-за того, что я вспомнила Раевского. Так было ужасно… Я ведь все время живу в этом кошмаре. Самое удивительное, что я совсем не помню, что мне снилось. Вроде ничего особенного и не снилось. А видишь, как на самом деле все плохо…

После этого она по своему обыкновению залилась слезами. Но Наташа не стала ее упрекать или высмеивать, как сделали бы уголовницы. Вместо этого она крепко обняла ее и стала гладить по голове, так, как когда-то давно ее гладила мама…

— Но я одного не понимаю — почему ты связываешь этот кошмар с собой, — сказала Наташа, когда Людмила Сергеевна успокоилась. — Почему ты живешь в кошмаре? Я сейчас не про тюрьму говорю. Как это все касается тебя?

— Видишь ли… — внезапно решилась воспитательница, слишком уж участливые были у Наташи глаза, да и очень тяжело было нести в себе это бремя, — есть одна вещь… Я не все тебе сказала.

— Чего ты не сказала? — Глаза Наташи выражали только глубокое участие.

— Правду, — горько вздохнув, Людмила Сергеевна опасливо покосилась на дверь камеры, — я правду не сказала… Я ведь знаю, кто забрал ребенка из садика. Не знаю… правда…

— Ну если не хочешь, не говори, — убежденно посоветовала Наташа, когда в разговоре наступила пауза.

— Нет, почему. Я не могу больше все это в себе держать. Ты ведь никак не связана со всем этим… И ты моя подруга…

— Конечно, я твоя подруга, — Наташа ласково пригладила ее волосы.

— Это ведь Борис Раевский за девочкой пришел, папаша Софии. Вместе со своей любовницей был… Они не раз так приходили, девчонку забирать… Поэтому я и отпустила ее, с родным-то отцом!

— Но я не понимаю, почему ты не сказала! — воскликнула Наташа. — Ты обязательно должна об этом сказать. Пусть они разберутся! Ведь выходит, что ты сидишь в тюрьме совсем ни за что! Родной отец…

— Я тебе сразу сказала, что я ни в чем не виновата! Я уже хотела сказать, но… Они мне пригрозили.

— Кто? — не поняла Наташа.

— Кто-кто?! Его любовница! Она заявилась ко мне домой с двумя жуткими хмырями. Я не хотела их пускать, но они вломились в квартиру. Она сказала, что если я скажу кому-то хоть слово о том, что они с Борисом забрали девчонку, она убьет моего сына! И у нее были фотографии! Моего сына, моей мамы… Она все, все о нас знала! В какую школу он ходит, адрес мамы, даже какое у сына любимое блюдо! Она сказала, что знает, кто убивает детей. Что этим людям все равно, кого убивать. И если я скажу хоть слово, она отдаст этим людям моего сына!..

— Кошмар какой! Ну а вдруг это пустые угрозы? А если она блефует? — Наташа не могла успокоиться.

— А если нет? На следующий день ко мне на работу явился Раевский. И повторил то же самое, понимаешь, слово в слово! Он сказал, что у него деньги, связи. Его никто ни в чем не обвинит. А моего сына просто раздавят. И еще будут мучить перед смертью! Он меня так напугал… Про деньги и связи — это правда, я ведь все это знаю. Раевский действительно серьезный человек. У него и партийные бонзы, и спецверхушка НКВД в кулаке. На всех есть рычаги. Наверное, компромат. И он все что угодно может сделать!

— Подожди… — Наташа схватилась за голову. — Выходит, Борис Раевский может быть причастен к убийству дочери?

— Не знаю, насколько причастен, но кто убил, знает точно.

— А эта любовница приходила в садик после того, как он пригласил тебя в ресторан?

— Конечно приходила — потом! Появись она раньше, я бы никогда не согласилась бы на его приглашение!

— Значит, перестал прятаться… — задумчиво произнесла Наташа. — Подозреваю, что и к тебе он подкатывал не просто так. Возможно, у них были планы убийства. И они пытались тебя впутать, чтобы ты тоже была замешана и молчала.

— Да, теперь я тоже так думаю! — горячо подтвердила воспитательница.

— Хорошо, но почему ты так уверена, что его любовница тоже серьезный человек? Раевский — да, может быть. Но она?

— Она еще хуже, — Людмила Сергеевна понизила голос до шепота. — Она сотрудница Первого отдела НКВД! Знаешь, что такое первый отдел? Это разведка! Серьезней людей просто не существует!

— Ну откуда ты знаешь? Наболтать можно что угодно, — хмыкнула Наташа.

— Она мне свое удостоверение показала! Я видела его своими глазами!

— Ты запомнила ее имя?

— Конечно. Ее зовут Зинаида Крестовская.

— Так… — На лице Наташи не дрогнул ни один мускул. — Это хорошо, что ты запомнила имя. А двое мужчин, которые были с ней, удостоверения показывали?

— Нет. Они вообще не говорили. Только угрожающе смотрели — и все!

— Знаешь, я считаю, что ты все-таки должна рассказать об этом.

— Ни за что! Лучше умру! — В голосе воспитательницы было отчаяние.

— Хорошо, не нервничай так! А описать эту любовницу ты можешь?

— Высокая, длинные волосы, темно-каштанового цвета, карие глаза… Очень хорошая фигура, с формами. И еще одевается всегда очень элегантно.

Наташа задумалась. Потом произнесла:

— Ладно, давай больше не будем говорить об этом. Я вижу, как ты нервничаешь. Все забудь, давай спать…

На следующее утро, не было еще семи, дверь камеры с грохотом распахнулась:

— Наталья! На выход!

— Куда ее? — с тревогой спросила воспитательница.

— Разговорчики! Поговори тут у меня! — рявкнул охранник. Но потом, понизив голос, произнес: — Велено перевести в другую камеру.

Женщины обменялись тревожными, отчаянными взглядами. Наташу увели. Воспитательница снова осталась одна. В камеру Наташа больше не вернулась.

Глава 19

Медленно, словно ему было сто лет, не меньше, поднимался Борис Раевский по знакомой до боли лестнице своего дома. За эти несколько месяцев из цветущего, пышущего здоровьем красавца-плейбоя он превратился в глубокого старика.

Впервые в жизни у него болело сердце, по ночам его преследовало удушье. От его жизни остались только эти бессонные ночи, в которых черная пустыня тьмы поглощала его с головой.

Все это отразилось и на его внешности. Разбитый, седой, с трясущимися руками, он не смотрел в зеркало — боялся видеть себя. Все мысли исчезли, кроме одной — искупить, хоть как-то искупить свою роковую ошибку, вымолить прощение у одной женщины, которая теперь, по его вине, тоже была мертва, хотя ходила, нет, не ходила — передвигалась по их квартире. Он это видел, когда часами стоял под окнами своего дома. Бывшего дома…. Он хотел лишь одного: вымолить прощение у своей жены, произнести простые слова: виновен, виновен…

Но просить прощения за свою ошибку, за свою роковую вину способен только очень сильный человек, а Борис Раевский никогда не был сильным. Вся его жизнь прошла как пустое марево и сгорела…

Зависимость от чужого мнения, зависимость от лжи, которой покрыл себя, устраивая подлоги и воруя на своей овощной базе, зависимость от женского тела, все равно какого. Зависимость ставить на первый план себя и только себя… Их было так много, этих зависимостей, что постепенно они превратили его в животное. В животное с абсолютно звериными потребностями, среди которых не было места чувствам, которые присущи человеку, — таким чувствам, как внимание, забота, любовь…

Это была его вина. Когда Раевский это понял, то осознал, что отмолить эту вину не хватит никакой жизни. Но он даже не пытался попробовать. Его самоедства и совести так и не хватило на произнесение короткого человеческого слова: «Прости».

Вместо того чтобы попросить прощения, Борис Раевский стал пить. По-черному, выпивал в день бутылку водки. И очень скоро на работе его отправили в отпуск за свой счет.

В пьяном виде Раевский был абсолютно невыносим и неуправляем. Но если раньше он никогда не поднимал руку на свою жену, то теперь он стал ее бить.

Когда в первый раз Борис поднял руку и ударил ее по спине, а потом в плечо, ударил с такой силой, что, не удержавшись на ногах, она упала, он испытал такой приступ отвращения к самому себе и такое отчаяние, что его вырвало прямо на пол в прихожей. Он лежал на полу, лицом вниз, в луже собственной блевотины, и слушал тот вой, который издают уже не человеческие существа, а только попавшие в ад грешники. Этот вой разносился по всей квартире и обрушивался на него, как на плаху топор. И он понял, что его жена больше не была человеком.

С тех пор все это стало повторяться вновь и вновь, и постепенно он потерял возможность видеть лицо жены. Тогда он стал пропадать, на сутки уходить из дома. А когда возвращался, то видел самое страшное: его жене было все равно.

Она больше не тревожилась. Не заботилась о нем. И хуже этого ничего не могло быть. Ничего, кроме муки бессонных ночей, которые все еще терзали его, и, он знал, будут терзать до смерти.

В этот раз Раевский отсутствовал дома два дня. Он сам с трудом помнил, как и где их провел. Кажется, был на вокзале. Потом пил в какой-то бодеге. Потом было над головой большое, просто бесконечное небо, он не мог вспомнить — то ли на земле ночевал, то ли в открытом поле. Одежда его была разорвана, а каблук от одного ботинка отвалился. К щеке прилипла грязная яичная скорлупа, а руки были расцарапаны… Дышать ему было сложно, поэтому каждую ступеньку он преодолевал с огромным трудом. Его все время бросало в пот. Но не от жары — от того, что алкоголем было отравлено все его тело. В этом теле больше не было ни одной целой, здоровой клетки. И он буквально разлагался заживо.

Самое интересное — в этот раз Раевский был абсолютно трезв. Когда он проспался в какой-то канаве, пары спиртного уже выветрились.

Он поднимался по лестнице с трудом, тяжело преодолевая каждый лестничный пролет. Но отрезвел только мозг, не тело — он останавливался на лестничных клетках, хватаясь за сердце.

Так, с большими остановками, Раевский почти добрался до своей квартиры. До его дверей оставалось всего два лестничных пролета. И вдруг он почувствовал страшный запах гари, было похоже, словно что-то жгли.

Это был не запах еды, Раевский мог различить. Гарь заполнила весь подъезд, забивалась в ноздри, в глаза… Страшное подозрение кольнуло Бориса прямо в сердце — гарь идет из его квартиры. Очевидно, его жена что-то жжет.

Из последних сил Раевский преодолел два лестничных пролета. Да, он не ошибся — дверь его квартиры были приоткрыта, и оттуда шел густой дым.

Борис вбежал внутрь. Дым шел из кухни. Передвигаясь на негнущихся ногах, он бросился туда — и застыл. Над кухонной мойкой поднималось пламя, а его жена помешивала горящую кучу бумаги какой-то огромной, металлической кочергой.

— Что ты делаешь? — Раевский, не помня себя, рванулся вперед, и тут только разглядел, что она жжет. Это были фотографии и детские книги…

Оттолкнув ее в сторону, Борис выхватил из этой груды обугленное фото. Это была фотография их свадьбы из семейного альбома, которой он очень сильно дорожил.

Жена попыталась подойти и помешать ему рыться в этом пепелище. Но он снова оттолкнул ее в сторону. Включил воду над мойкой, быстро залил огонь.

Огонь погас, но спасти фото и остальные бумаги было уже нельзя. От обгоревшей груды шел ужасающе мерзкий запах.

— Что ты наделала? — дрожащими руками Раевский рылся в этой груде, едва не плача, — ты все сожгла, все…

Этот удар, самый последний и самый неожиданный, буквально убил его, растоптал еще какое-то сопротивление жизни, тот крохотный росток, который позволял ему открывать глаза по утрам и окончательно не сойти с ума.

— Что же ты наделала…

Все их свадебные фото, все фотографии из семейного альбома, все детские книжки и рисунки Софии были уничтожены огнем. Борис чувствовал себя так, словно у него вырвали сердце. Пусть порочное, виновное, плохое — но это было его сердце.

— Зачем ты это сделала? Ты… Ты… — он хотел что-то еще произнести, но впервые в жизни не нашел слов. Все рылся и рылся в памяти… А потом обернулся…

То, что Раевский увидел, заставило его отшатнуться к кухонному столу, буквально отпрянуть назад. Жена шла к нему, зажимая в руке самый большой кухонный нож.

— Ты знал, — зрачки ее глаз были расширены, и это придавало ей такой страшный вид, что он почувствовал ледяной пот вдоль спины, хотя еще совсем недавно думал, что испугать его больше ничто не может.

— Ты знал… — Ему казалось, что из обескровленных губ жены вырываются не слова, а шипение, — ты все знал… Это ты убил нашу девочку…

— О чем ты говоришь… что… — Язык его стал отниматься, он почувствовал, что теряет над собой контроль.

Вместо ответа жена протянула вперед левую руку и разжала ладонь.

На ней, сбившись в складки, лежал порошок красноватого цвета. Раевский знал, что это… Перец… Из его горла вырвался страшный крик. Вцепившись в кухонный стол так, что у него стали ломаться ногти, он попытался сказать:

— Я все объясню… Дай сказать… Я объясню…

— Это ты убил нашу девочку, — хрипела жена.

— Нет! Нет, это неправда! Я любил Софию, она была моим сердцем! — закричал он.

Вырвавшись из самых глубин, крик потряс его и буквально разорвал пополам, заставив корчиться от муки.

Вместо ответа жена швырнула перец ему в глаза, он тут же почувствовал жгучую боль, а затем она бросилась на него с ножом.

Раевский сопротивлялся изо всех сил, длинное лезвие ножа резало его ладони. Но в какой-то момент ему удалось выбить нож из ее рук. И тут же его пальцы сомкнулись на ее шее.

Воздуха не хватало, в пекущих глазах было черно, но он все сжимал и сжимал эту тонкую шею, слыша безудержный хрип, и под его пальцами она казалась влажной и скользкой…

Наконец тело жены обмякло. Раевский разжал ладони, и женщина осунулась на пол, прямо к его ногам. На ее шее отчетливо проступали черно-багровые следы его пальцев.

— Поднимайся, — он вытер пот со лба и пнул ее ногой. — Что за цирк ты тут устроила?

Но она не двигалась. Борис опустился на колени рядом с ней. Жена была мертва. Он ее задушил… Борис молча закрыл лицо руками.

Раевскому хотелось только одного — лечь рядом с ней на пол и лежать вот так, без движения, долго-долго, пока он сам не станет холодным, бездыханным трупом. И он действительно лег, обнимая жену, целуя ее еще теплые плечи… Но затем резко поднялся на ноги. Над раковиной промыл глаза. Теперь он точно знал, что должен сделать. Да, это было правильно, и сделать это нужно было давно — с самого начала, как только умерла София. Но он струсил, как последний подлец. Впрочем, он и был подлецом… Для всех… Но теперь он точно знал, каким будет его конец — единственным правильным и справедливым поступком в его жизни.

Способность соображать вернулась внезапно, и Раевский вдруг задумался: да, он готов к этому поступку, но как обо всем узнала его жена? И откуда у нее этот перец халапеньо?

Борис давно уже возненавидел вкус этого перца, потому, что для него он был страшным напоминанием его поступков. Но как узнала жена?!

Раевский принялся внимательно осматривать кухню. Затем взгляд его упал на тело жены, и он увидел, что из кармана ее юбки выглядывает что-то белое, похожее на платок. Борис машинально протянул руку, чтобы поправить его, затолкать платок назад. Но… Это была бумага.

Он вытащил белый распечатанный конверт. Обратного адреса не было — лишь их домашний адрес, выведенный довольно четкой рукой. Открыл. В конверте был бумажный сверток, на нем — остатки перца… И записка, где был указан адрес: Черноморка, Зеленая улица, 10. Раевский онемел. Как, кто узнал? Мысли разорвали голову… И вдруг он понял. У сестры жены всегда было много сомнительных знакомых, каких-то уголовных элементов. Очевидно, она и наняла кого-то залезть в дом и найти перец.

Жена сохранила записку и остатки перца явно для того, чтобы передать все это в милицию. Вот и очень хорошо, и правильно! Пусть и милиция узнает этот адрес! Раевский не сомневался, что кто-то из оперов обязательно явится сюда снова. Вспомнить хотя бы ту тетку, которая довела его до белого каления! Настырная была тварь, все уходить не хотела, а раз так, то обязательно явится сюда снова.

Борис аккуратно вложил конверт в руку мертвой жены, подвинул ее. Теперь конверт не могли не заметить.

Обернулся в дверях кухни, посмотрел еще раз на мертвое лицо женщины, с которой жил столько лет, с которой зачал и родил ребенка и которую задушил своими собственными руками. Простит ли она его когда-нибудь, там? Ему вдруг показалось, что она просто спит в такой неудачной, нелепой позе. Но она не спала. И ему вдруг подумалось, что это более неразрывная связь, чем муж и жена, — убийца и его жертва всегда будут вместе. Эту связь точно нельзя будет разорвать. А раз так, то в аду он не будет испытывать одиночества, его семья навсегда останется с ним… Раевский развернулся и быстро вышел из квартиры. Двери он лишь немного прикрыл, а не запер…

До бывшей немецкой колонии Люстдорф, получившей в советские времена название Черноморка, его бесплатно довез водитель хлебного фургона, поняв, что у бедолаги нет денег. Он просто сжалился, когда видел путника, который шел, осторожно ступая, похоже, стертыми в кровь ногами. Уже стемнело, и в темноте одинокая сгорбленная фигура на проселочной дороге смотрелась невероятно жалко.

Здесь была глушь, — глухое село. В убогих домишках давным-давно спали. Только громкий собачий лай оглашал воздух, тревожа и без того заблудшую душу Раевского.

Водитель хлебного фургона высадил Бориса в самом начале Зеленой улицы. Потом он без труда нашел нужный дом, который оставил в нем когда-то столько тяжелых воспоминаний. Света в окнах дома не было. Похоже, в нем давно никто не жил. Но Борис прекрасно знал, где находится ключ. Перемахнув через невысокий забор, он подошел к крыльцу и уверенно заглянул под нижнюю ступеньку. Ключ был там. Раевский открыл дверь, вошел внутрь и зажег свет.

Убранство этого дома разительно отличалось от того, как он выглядит снаружи. Находясь внутри, нельзя было представить, что это обыкновенный сельский дом, такой убогий на вид. Внутри обстановка была изысканной, даже богатой.

Здесь были две уютные комнаты — гостиная и спальня, а кроме того — небольшая кухня. Гостиная была убрана с элегантной роскошью — бархатные диван и кресла, персидский ковер на полу, напольные вазы, торшеры, в старинном буфете красного дерева — хрусталь и цветное стекло. Бархатные портьеры закрывали окна, хотя снаружи их подпирали достаточно старые обычные деревянные ставни.

Когда Раевский увидел эту комнату в первый раз, он был просто поражен этим великолепием. В обстановке ее чувствовались и элегантность, и красота.

В спальне, кроме огромной кровати, были резной шифоньер и трюмо, в гостиной — персидский ковер и такая же элегантная мебель. Борису всегда нравилось спать в этой огромной кровати. Окно спальни выходило в сад, и когда Раевский впервые проснулся под щебетанье птиц, ему показалось, что он находится в раю…

Но сейчас любоваться всей этой обстановкой, уже знакомой до боли, у него не было ни времени, ни желания. Он быстро заглянул в темную гостиную, зашел на кухню, включил свет, открыл кухонный шкафчик и сразу увидел раскрытую хрустальную баночку, из которой брали перец. Шкаф был полон специй, и, едва он раскрыл дверцу, в воздухе разлилось привычное и знакомое благоухание.

Но теперь его тошнило от специй. Он с раздражением захлопнул дверцу. Все было понятно. Кто-то по поручению его жены влез в дом и добыл это страшное вещественное доказательство.

Выйдя из кухни, Раевский двинулся в спальню. Воздух в доме был спертый. Это означало, что его давно не проветривали. Значит, вот уже несколько дней в нем никого не было. Очень плохо. Где искать дальше, он не знал. Отправляясь сюда, он даже не думал о том, что отсутствие нужного человека разрушит все его планы.

Борис вошел в спальню, щелкнул выключателем. Загорелась яркая лампочка под цветастым абажуром. И тут он застыл. То, что он увидел, заставило его замереть на месте, словно его прибили к полу. Кровать была отодвинута в сторону, а на том месте, где она стояла, в полу был люк. Крышка его была откинута…

Выйдя из ступора, Раевский подошел к люку и глянул вниз. Там были видны ступеньки, ведущие явно в какой-то подвал. И там, очень глубоко, горел свет. Значит, в подвале кто-то был.

Руки Раевского дрожали, но он все-таки вынул из кармана то, что принес. Это был тот самый острый и длинный нож, с которым кинулась на него жена. Крепко сжав деревянную рукоятку, Борис стал спускаться по ступенькам.

Они все не кончались — подвал был действительно глубоким.

Внизу он наткнулся на дверь. Она была приоткрыта, из щели пробивалась полоска света. Раевский толкнул ее, вошел внутрь и… едва не выронил нож. Чтобы удержаться на ногах, Борис прислонился к стене. То, что он увидел, его потрясло. Это было овальное небольшое помещение без окон, но тем не менее ярко освещенное. Кроме расположенных там и сям электрических лампочек, яркий свет давали и зажженные огненные факелы, вдетые в металлические закрепы на стенах. В самом центре этого жуткого помещения находилось возвышение, похожее на алтарь. Но что это был за алтарь!

На постаменте, украшенном вырезанными из дерева черепами, стояла деревянная женская фигура, одетая в пышное белое платье, точь-в-точь такое, какое было на его убитой дочери и на других девочках — нелепое, словно карнавальное. Оно могло показаться необычайно смешным, даже уродливым, если бы не производило какое-то жуткое впечатление.

На голову статуи была накинута кружевная вуаль, напоминающая подвенечную фату. Лицо ее было раскрашено гротескно: ярко-красные губы, малиновые щеки, синие веки… От одного взгляда на это лицо кровь застыла в жилах Раевского! Эта жуткая маска словно насмехалась над всем миром и одновременно кокетничала, как будто пыталась понравиться — как настоящая женщина.

В ногах этой зловещей фигуры были сложены живые розы. Красные, белые, розовые, желтые, оранжевые, почти черные… Они издавали пьянящий аромат. Цветы были совсем свежими, Борис обратил на это внимание. Несмотря на красоту этих цветов, ни за что на свете он не заставил бы себя прикоснуться к ним.

Раевский был человеком неверующим, из детства не помнил ни одной молитвы. Но впервые в жизни ему захотелось осенить себя крестом, он даже нелепо, суетливо замахал рукой, не понимая как, в какую сторону двигать… Было страшно, было ужасающе, до одурения страшно, и он ничего не мог с этим поделать.

Что это за божество такое? Раевский не сомневался ни секунды, что это божество. Страшное, кровожадное, несмотря на яркую раскраску и белые одежды. Это божество наводило ужас. И вдруг он понял, для чего убили этих детей — их принесли в жертву непонятной богине, любящей цветы и людские жизни.

Внезапно Раевский заметил, что платье на груди статуи немного перекошено. Он подошел совсем близко и увидел, что на том месте, где у человека должно быть сердце, было что-то прикреплено. Наклонившись, Борис разглядел, что это круг из бумаги, приколотый к платью обычной швейной булавкой. А на нем были написаны три слова: ИЮНЬ, ИЮЛЬ, АВГУСТ.

При этом слово ИЮНЬ было подчеркнуто и написано черным карандашом, а ИЮЛЬ и АВГУСТ — красным.

Раевский был так поглощен рассматриванием этой странной записки, что совсем не услышал шороха, раздавшегося у него за спиной. Он шел сюда мстить сумасшедшему человеку, психопату-убийце, лишенному рассудка. А вместо этого перед ним вдруг открылось нечто совершенно другое. И то, что открылось, ужаснуло своей глубиной.

Поэтому тот момент, когда веревка обвилась вокруг его шеи, застал Бориса врасплох. Он хрипел и сопротивлялся изо всех сил. Однако никто не собирался его душить — его просто придерживали за шею.

Потом он почувствовал, как в руку впилась игла шприца. Краем угасающего сознания Раевский понял, что его придерживали только для того, чтобы сделать укол. Он совсем не чувствовал боли. Только все вокруг стало расплываться, затягиваться дымкой. И кружиться, кружиться в необычном танце… Последнее, что Борис увидел, прежде чем погрузиться в бездну, было белое платье богини, развевающееся в танце…

Глава 20

Когда Зина вошла в кабинет, Бершадов сидел за столом, мрачно глядя прямо перед собой, и курил. Никогда еще она не видела у него такого тяжелого взгляда. Это был взгляд человека, которого что-то мучительно гложет изнутри, и он никак не может справиться с этой болью.

Окна в кабинете были закрыты, и густой сизый дым плотным облаком висел под потолком. Казалось, кто-то специально поставил в помещении дымовую завесу.

Когда Крестовская появилась в дверях, он даже не повернул в ее сторону голову. Однако через пару секунд все же среагировал:

— Я сейчас занят, но ты садись здесь, по- дожди.

Только подойдя ближе к столу, Зина увидела, что на столе перед Бершадовым разложена карта. И, поглядывая на эту карту, он быстро пишет что-то от руки.

Крестовская осторожно опустилась на стул возле стены. Хоть он и стоял достаточно далеко от стола, но с этого места ей отлично было видно лицо Бершадова.

Никогда еще Зина не видела его таким. На этом лице мрачная сосредоточенность соседствовала с отчаянием, а выражение решимости, время от времени появляющееся в его глазах, сменялось глубокой скорбью.

Крестовская перепугалась. Что такого могло произойти за эти пару дней, что Бершадов впал в такое ужасное состояние? Что случилось? Днем Зина уже успела пообщаться с коллегами, узнать все местные новости. Она прекрасно знала, что ничего страшного, ничего выдающегося не произошло, все как всегда. Почему же лицо у Григория такое, что на него страшно смотреть?

Очень скоро она поняла: Бершадов мрачен потому, что знает что-то такое, чего не знает она, Зина, да и никто из управления. Подумав об этом несколько минут, Крестовская согласно кивнула самой себе — да, это было похоже на правду.

Никто в управлении не знал тайных связей Бершадова и место, которое он занимает в НКВД. Его могущество всегда было впечатляющим. В Одессе его боялись больше всех, он был одним из первых людей в городе. Да и сам он, хоть и не подчеркивал, но и никогда и не скрывал, что приближен к Сталину и к Берии. А эти фамилии никто вслух не произносил.

Значит, решила Зина, появились какие-то новые факты или обстоятельства, о которых стало известно Бершадову. И эти факты не из приятных — иначе не было бы у него такого выражения лица. Что же произошло? Что?..

Внезапно Крестовская неожиданно поймала себя на мысли, что не может оторвать глаз от этого лица. Она все смотрела и смотрела на него и не могла отвести глаза в сторону. Каждую тень, пробегавшую по его лицу, она предчувствовала раньше, чем та появлялась, и каждую могла объяснить. А выражение глаз, меняющееся каждую секунду, расшифровывала с безупречной точностью.

Этот человек, ее странный и таинственный друг, всегда поддерживающий во всем, был Зине ближе и дороже всех остальных людей, особенно в последнее время. Он занимал особенное место в ее жизни, и она уже не могла представить своего существования без него — без их острых пикировок, ехидных насмешек и доверительных, откровенных бесед. Его поведение, его знание людей, сила характера и изворотливый, какой-то изощренный ум и пугали ее, и восхищали одновременно. А взгляд завораживал, проникал до самых глубинных нервных окончаний, до позвонков, и Зина всегда чувствовала себя перед ним, как кролик перед удавом.

Мысль, пришедшая в голову сразу за первой, была настолько странной и неожиданной, что Крестовская растерялась. Да ведь она… Она влюбилась в Бершадова!.. Она безумно влюблена в Григория Бершадова — своего начальника и палача, своего врага и… друга!

И чтобы не застонать от ужаса, Зина прикусила губу. Когда она назвала все вещи своими именами, с ее глаз словно спала застилавшая их пелена. Теперь многие факты получили свое логическое объяснение, а белые пятна перестали быть белыми. Она любит Григория. Это правда. Вот уже сколько времени она не думает о Викторе Барге, потому, что Бершадов занимает все ее мысли и заслонил от нее целый мир… Это правда. Но как жить с этой правдой дальше? Как жить, если правда настолько ужасна?

Но следом за этой первой мыслью пришла более трезвая: а любит ли ее Бершадов? Факты неумолимо указывали только на одно: неизвестно, любит или нет, но то, что не равнодушен к ней, это точно. В его отношении было абсолютно все, кроме равнодушия. А ведь отсутствие равнодушия — это первый признак любви мужчины. Когда любят — НЕ ВСЕ РАВНО.

Бершадов никогда не был безразличен к тому, что с ней происходило. Он всегда был рядом. Значит…

Зина резко оборвала свою мысль. Нет, об этом пока нельзя думать. Сейчас не время и не место. И одно точно: о любви не думают с таким лицом, как у Бершадова. Когда глаза с трагическим потрясением застывают в одной точке — не до любви.

Крестовская тихонько вздохнула — его мука разрывала ей сердце. Ей бы очень хотелось помочь ему, как-то поднять настроение — но она не знала как. Ведь для того, чтобы помочь, нужно хотя бы знать, что произошло. Зина поерзала на стуле — тяжело было сидеть ровно на одном месте, когда на нее обрушилось столько открытий. И тут же раздался спокойный, ровный голос Бершадова:

— Какое сегодня число?

— 19 июня 1941 года, — машинально ответила она.

— Хорошо, — Григорий подписал документ и отложил его в сторону. — Теперь можем и поговорить. Садись поближе.

Крестовскую не надо было упрашивать дважды, она моментально оказалась у его стола. Бершадов подтолкнул к ней пачку папирос «Герцоговина Флор» и свернул лежащую на столе карту.

— Кури, — тихо сказал.

Зина закурила. Папиросный дым был именно тем, что ей просто необходимо было в этот момент. Он позволял ей успокоиться.

— Я читал твою докладную записку, — сказал Григорий, — очень внимательно. Страшно было в тюрьме?

— Нет, — Крестовская пожала плечами, — совсем не страшно.

— Удачная мысль была представиться врачом, — продолжал Бершадов, — с уголовницей она бы не заговорила, а с равной — пожалуйста.

— Эта женщина назвала себя моим именем, — Зина озвучила то, что мучило ее больше всего. — Женщина, причастная к убийствам! И Борис Раевский. Он все знал. Он соучастник. Его надо арестовать. Прямо сейчас!

— Не спеши, — спокойно возразил Бершадов, — арестуем. Утром.

— Ты не понимаешь! — Крестовская сжала руки в кулаки. — Этот человек причастен к убийствам маленьких девочек! Он знает кто и знает почему убивали. Его надо схватить и как следует допросить, чтобы заговорил.

— Допросим… Утром. Сейчас для этого не самое подходящее время, — Бершадов отвел глаза в сторону. — Мои мысли заняты другим.

— Что-то случилось? — Тут только Зина решилась об этом спросить. — Что-то произошло, пока я была в тюрьме?

— Да. Произошло. Вернее, произойдет. Очень скоро произойдет… — Внезапно в голосе Бершадова прозвучала такая горечь, такое отчаяние, что у Крестовской буквально перехватило дух. — Но я пока не могу говорить об этом.

— Почему? — От страха Зина заговорила шепотом.

— Государственная тайна, — ответил Бершадов. — Все. Я пока не могу говорить об этом, — повторил. — Но поверь мне — все, что произойдет, будет очень серьезно.

— Мне страшно, — Крестовская боялась смотреть в его глаза.

— Мне тоже страшно, — признался Бершадов. — И знаешь, ты единственный человек, которому я могу сказать об этом.

— Что я могу сделать, как тебе помочь? — вырвалось у Зины, и она прикусила губу: все-таки это была фамильярность. Однако Бершадов воспринял это нормально и даже улыбнулся:

— Просто будь рядом.

Крестовская боялась вздохнуть. Казалось, само небо посылает ей ответы на мучающие ее вопросы. Бершадов между тем достал из ящика стола бутылку армянского коньяка, две рюмки. Налил. Протянул Зине:

— Давай молча.

Они выпили. Григорий налил снова и, не говоря ни слова, залпом опрокинул рюмку в себя. Не поморщился.

— 19 июня, говоришь? А завтра 20?

— Ну да, — Крестовская смотрела на него во все глаза.

— Знаешь, это самое ужасное состояние — когда ты знаешь что-то очень важное, настолько важное, что это разрывает тебе душу, но ты ничего не можешь об этом рассказать. И смириться, жить дальше тоже не сможешь, — горько усмехнулся Бершадов.

— Придется, — жестко ответила Зина. — Мне не известно, что ты узнал, но жить тебе с этим придется. Другого выхода нет.

Григорий снова наполнил рюмки, выпили. Зина вдруг отметила про себя, что совсем не чувствует вкуса коньяка — очевидно, из-за того, что так нервничает.

— Ты молодец, — внезапно произнес Бершадов, — ты просто отлично справилась с этой воспитательницей. Только… только, к сожалению, это уже не имеет никакого значения.

— Почему?! — непроизвольно воскликнула Зина. — Почему? Ты узнал что-то связанное с этим делом? C моим делом?

— Нет, — Бершадов медленно покачал головой, — нет, это… другое. Совсем другое. Скажи, — вдруг взглянул он на нее, — можно задать тебе один очень важный вопрос?

— Да, конечно, — растерялась Крестовская.

— Ответь, только честно — у тебя есть какие-то родственники в другом месте, в селе или в городе, куда бы в случае необходимости ты могла уехать из Одессы? Очень быстро, если понадобится?

— Быстро уехать из Одессы, если понадобится? Но почему, зачем? Я никуда не хочу уезжать! — Зина была сбита с толку.

— Просто ответь на вопрос! Есть родственники? Можешь уехать?

— Нет, — Крестовская покачала головой, — во всем мире у меня никого нет. Родители умерли. У них не было ни сестер, ни братьев. Нет у меня родственников. Некуда мне уезжать из Одессы.

— Так я и думал! — Бершадов вскочил из-за стола и нервно заходил по кабинету, сжимая кулаки. — Тебе некуда уезжать! Никуда не сможешь уехать! Ну хорошо, а в эвакуацию? Уедешь в эвакуацию, если я добьюсь?

Зина онемела. Ей вдруг стало так страшно, что у нее потемнело в глазах. Воздуха стремительно стало не хватать, и она едва не свалилась со стула в черную пропасть. Крестовская мгновенно все поняла — наверное, потому, что научилась читать мысли Бершадова.

— Война? — Глаза ее наполнились слезами. — Будет война?

— Нет! — почти истерически выкрикнул Бершадов. — Нет, я не говорил ничего подобного! Не выдумывай!

— Я никуда не уеду, — Зина колоссальным усилием воли взяла себя в руки. — Я никуда не уеду. Без тебя.

Ее слова буквально пригвоздили его к полу. Григорий остановился. Повернулся к ней. И Зина вдруг поняла, что сказала только что, и от этого ей стало страшно, стыдно и невероятно… легко одновременно.

— Так я и думал, — голос его прозвучал глухо. — …Забудь. Я тебя не оставлю. Что бы ни произошло. Помни об этом.

Он подошел к столу, снова разлил коньяк. В этот раз они тоже выпили молча.

— В семь утра поедешь на квартиру Раевских, — через мгновение уже другим тоном произнес Бершадов. — Поедешь с Игорем Баргом и еще двумя моими людьми. Возьмете Раевского и его жену, тихонько привезете сюда. Без лишнего шума. У моих людей будет приказ: если Раевский начнет шуметь — заткнуть. Ты не вмешивайся.

— Я поняла, — четко ответила Крестовская. — Насчет жены ты прав. Она тоже знает. Всегда знала. Все скажет.

— Оба заговорят, разумеется, — Бершадов пожал плечами, — а теперь иди. Оставь меня одного.

— Я могу побыть еще, если ты хочешь, — робко произнесла Зина.

— Я сказал: иди! — В голосе Бершадова прозвучала резкость, и Крестовская ушла. Когда она аккуратно закрыла дверь, Григорий стоял, отвернувшись к окну.

Всю ночь Зина не спала, страшно мучаясь от того, что она совершила. Фактически она призналась в любви Бершадову. Самым интересным было то, что и он признался ей в ответ. Но каким же странным и страшным было это признание! Почему оно прозвучало совсем не так, как должно быть?

Крестовская задумалась: а как должно быть? Разве существуют какие-то единые схемы и правила? Разве прописан свод законов по поводу того, как люди должны признаваться друг другу в любви? Глупость какая… Она даже хихикнула от нелепости этой мысли. Но очень быстро смех перешел в рыдание.

Всю ночь Зина думала только об одном — о Бершадове и о своей любви. Она почти забыла страшное его признание о грядущей войне.

Честно сказать, Зина не боялась войны. Это там, в кабинете Бершадова, все казалось таким трагичным. Ну подумаешь — война и война! Мало ли войн вел СССР? Крестовская, в отличие от других граждан страны, прекрасно знала секретную информацию о «зимней войне» с Финляндией, о том, что произошло с Бессарабией. Бессарабию СССР фактически захватил у Румынии. А ведь это здесь, под боком, совсем рядом с Одессой. Если будущая война будет такой же — ее вполне можно пережить.

Да, страшно, ужасно — но… пережить же можно! Зина даже не сомневалась, что если начнется война с Германией — конечно, с Германией, с кем же еще, — СССР разобьет Гитлера в два счета! Что той Германии — крошечная точка на карте, а какая огромная, сильная страна СССР!

Поразмыслив немного, Крестовская практически перестала беспокоиться — подумаешь, война! Не о чем тревожиться! А вот ее отношения с Бершадовым — это совершенно другое, тут стоит поволноваться, нужно ведь все сделать правильно. И всю ночь она думала не о войне, а о своей любви.

Ровно в семь утра она сидела в машине, которая стояла возле входа в управление. Это был небольшой фургончик, в который помещалось людей больше, чем в обычный легковой автомобиль. До последнего момента Крестовская очень надеялась, что Бершадов поедет с ними. Нет, он так и не появился. Зина не видела его после прошедшей ночи, а ей так хотелось на него взглянуть. Правда, она с трудом, смутно представляла, как они встретятся…

Ехали довольно быстро. Все сидящие в машине сохраняли молчание. В самом углу зевал заспанный Игорь Барг. Зина даже не смотрела в его сторону, он был ей по-прежнему неприятен. Все вместе они вошли в подъезд. Зина, не сдержавшись, поморщилась:

— Какой странный здесь запах. Похоже, где-то был пожар.

На лестничной клетке остановились. Приоткрытую дверь заметили все. В руках двоих сотрудников тут же появилось оружие. Они, выдвинувшись вперед, велели Зине и Баргу оставаться на лестничной площадке.

Но все произошло на удивление очень быстро. Идущие впереди ворвались в квартиру, никакого шума не последовало. Один из сотрудников тут же выглянул в коридор:

— Заходите. Там, в кухне.

Еще на лестничной клетке Крестовская все поняла. Поэтому она не удивилась, увидев мертвую жену Раевского, лежащую в кухне на полу.

— Нужно эксперта вызвать, пусть осмотрит тело, — бросил Барг.

— Можно и вызвать. Ну так и я эксперт, могу осмотреть тело, — ухмыльнувшись, ответила Зина, бросив на Барга презрительный взгляд.

Игорь трусливо сбежал в комнаты. Ну а Крестовская занялась женщиной. И почти сразу увидела конверт, сжатый в ее руке. Не без труда она вынула его из окоченевших пальцев. И тут же ее ждал сюрприз — там были остатки перца, завернутые в бумагу. И адрес: Черноморка, Зеленая улица, 10…

Через полчаса Зина вошла в комнату.

— Ее задушили, — с порога произнесла она, обращаясь к Баргу. — Похоже, перед смертью она сопротивлялась — на руках у нее совсем свежие порезы и, судя по следам, от ножа. Смерть приблизительно наступила между пятью и семью часами вечера. Вскрытие покажет точнее.

— То есть она мертва уже больше 12 часов, — задумчиво произнес Игорь. — Чем ее задушили?

— Руками. И сделал это, похоже, мужчина. На шее остались весьма четкие отпечатки пальцев. И размер этих пальцев значительно больше руки женщины. Думаю… Нет, почти уверена, что это сделал ее муж, Борис Раевский.

— Ну, это еще надо доказать, — хмыкнул Барг.

— Кому надо — тот путь и доказывает! А мне все и так ясно, — огрызнулась, не сдержавшись, Зина. — Тем более — где вы видите Раевского? Его нет. Но я догадываюсь, где он может быть.

— Адрес в Черноморке? — сообразил Игорь.

— Именно! И мы поедем туда прямо сейчас.

— Такого приказа не было! — Барг заерзал на стуле.

— Я его даю, прямо сейчас, — повторила Зина, и было в лице ее нечто такое, что заставило Барга оставить при себе все свои замечания и молча выйти за ней следом.

Глава 21

— А мне ваши указы не писаны! — Водитель служебной машины злобно смотрел на Крестовскую. — На бензин мне кто разнарядку даст? Где та Черноморка? У черта на рогах Черноморка! Сколько километров от города! Вам надо — таксомотор вызовете. А я в вашу дыру не поеду!

В первые несколько секунд Зина растерялась. Она еще не была готова к тому, что ее долго будут не воспринимать всерьез — как неопытного сотрудника и как женщину. Работая в управлении НКВД совсем недолго, особенно в таком страшном отделе, как Первый отдел разведки, Зина еще не приобрела ни начальственно-командного тона, ни умения манипулировать людьми, ни понимания причины того страха, который у обычных людей вызывает мундир сотрудника НКВД.

А потому отказ шофера служебной машины ехать в Черноморку — туда, куда ехать очень было нужно, — застал ее врасплох. Не соображая, что делает, она непонимающе обернулась к Игорю Баргу.

— Нам лучше поехать в управление, — пожал плечами тот, — взять ордер. И тогда, с новой следственной группой, выписать у Бершадова наряд для того, чтобы поехать в Черноморку по указанному адресу…

— Вы шутите? — Крестовская смотрела на него во все глаза.

Этой вроде бы простой фразой заразил ее Тарас, и она сейчас не собиралась анализировать, почему так неожиданно, так не к месту она возникла.

— Вы шутите? — повторила Зина.

— Есть специальные распоряжения… — снова начал было Барг, но Крестовская резко прервала его:

— Там убийца! Вы понимаете? Борис Раевский поехал в Черноморку ловить убийцу! Он понял, кто убил его дочь! Время идет на секунды!

— Но что я могу сделать, если есть инструкции… — снова начал бубнить Барг.

— Никуда не поеду! — услышав их, выступил и шофер служебной машины.

Остальные участники следственной группы с явным презрением наблюдали за этой словесной перепалкой, в душе издеваясь над Зиной и считая ее нелепой выскочкой, дамочкой начальника. Это отчетливо читалось по их лицам.

У Крестовской не было времени приходить в отчаяние. И отступать тоже. Она мрачно посмотрела на Игоря Барга. Мертвым голосом бросила:

— Ты трус и подлец. Точно такой, как и брат. Всегда готов в решительный момент сдаться, сложить лапки.

— Простите? — Лицо Игоря вытянулось.

— Мне прощать нечего, — продолжала она. Потом достала из сумочки пистолет и направила в грудь шоферу:

— Быстро все в машину! Заводи мотор! Если не поедешь, я тебя арестую за контрреволюционный саботаж. В управление вернешься под конвоем. Ты знаешь, у меня есть такие полномочия.

— Что… да я… да как это… — начал заикаться шофер. Крестовская сняла пистолет с предохранителя:

— Ну, смотри, ведь до этого я тебя, может быть, пристрелю во время попытки к бегству. Как думаешь?

То, что она все так и сделает, было написано на лице Зины, поэтому шофер быстро юркнул в кабину, завел двигатель. Она обернулась к Баргу:

— А ты вон отсюда! Никуда со мной не поедешь. Отправляйся к Бершадову, скажешь, пусть по этому адресу пришлет подмогу! — Обернулась к остальным: — Чего ждем?! В машину, быстро!

Захлопали двери, взревел двигатель, старый автомобиль газанул слишком резко — заскрипели шины по асфальту. Игорь Барг растерянно проводил машину глазами. Ну а Зине больше не хотелось на него смотреть — Барги остались позади, ушли из ее жизни…

Ехали долго. В салоне автомобиля повисло напряженное молчание. Изредка спутники время от времени переговаривались приглушенными голосами — теперь Крестовская внушала им опасение.

Унылая бесконечная дорога тянулась не прерываясь, и у Зины было время подумать. Мысли были разные, и прежде всего о том, что уже наступил конец месяца, сегодня 20 июня, а новых убийств больше не произошло. Похоже, убийца действительно убивал только в летние месяцы — но почему?

А еще она думала о том, что, по всей видимости, на след убийцы жену Раевского натолкнули ее вопросы. Во всяком случае врос об экзотических приправах. После этого мать убитой девочки обо всем догадалась и бросила в лицо своему мужу обвинение. Раевский же впал в ярость и задушил жену. А после этого отправился в Черноморку, чтобы самостоятельно расправиться с убийцей. Крестовская убеждала себя, что именно так все и было, а еще представляла себе ужасные картины — одну ужаснее другой.

Ей правда страшно. Оставалось, отбросив свои страхи, надеяться, что они все-таки приедут вовремя.

Думала она еще об одном. В Черноморку они едут к женщине. И она, эта женщина, любовница Бориса Раевского, либо сама могла убить детей, либо была связана с убийцей. По всей видимости, Раевский встречался с этой женщиной долгое время и ради нее хотел оставить семью. А маленькая София была препятствием — Раевский безумно ее любил.

Может, именно поэтому женщина и решила избавиться от Софии — чтобы Борис Раевский ушел из семьи? А две предыдущие девочки были либо репетицией, подготовкой к единственному нужному убийству, либо частью мистического ритуала?..

У этой женщины, любовницы Раевского, были высокие доходы, поэтому и вкусы весьма непростые. Она могла готовить ему блюда с редкими, экзотическими приправами. Конечно же, жена Раевского не могла не знать об этом качестве его любовницы. Поэтому, когда Зина заговорила о редких специях и приправах, она сразу поняла, в чем дело.

Было очень похоже на то, что жена Раевского провела свое собственное расследование и получила перец в качестве вещественного доказательства. Что собиралась она сделать с ним? Зина прекрасно понимала, что об этом уже никто не узнает. Но догадливость этой несчастной женщины стала причиной ее смерти.

Крестовская не думала о том, что будет, если там, по адресу в Черноморке, окажется засада и начнется перестрелка. Она и в этот раз действовала на свой страх и риск, понимая, что останавливаться слишком поздно.

— Здесь, — шофер резко затормозил возле одноэтажного домика, скрытого за глухим каменным забором. — В общем, вы как хотите, а я туда не попрусь! Второй шкуры у меня нет. Арестовывайте, не арестовывайте — не моя это работа!

Вместо ответа Зина просто сплюнула на пол. Все подобные разговоры вызывали у нее дикое омерзение. Но другого выхода не было. И она первой выпрыгнула из машины, доставая на ходу пистолет.

— Стойте! Сначала в дом войдем мы! Опасно! — один из офицеров притормозил Крестовскую.

Тут она не возражала — в его словах был смысл, им такие вещи явно привычнее. Зина подошла к дому, но вдруг вцепилась в рукав офицера, идущего перед ней:

— Смотрите! Калитка открыта!

Действительно, калитка в воротах была приоткрыта. И достаточно широко. Крестовская напряглась — она поняла, что ее подозрения подтвердились.

— Не нужны пистолеты! — бросила она, отправляя свой обратно в сумку.

Запущенный маленький сад был каким-то пустым. Вообще вся эта местность была достаточно странной: не лаяли собаки, не плакали дети, не слышалось человеческих голосов. Какое-то отстраненное место… Зина слышала, что где-то в Черноморке должно быть море, хоть никогда в этих краях не была. Но морем здесь не пахло, неповторимого морского запаха не чувствовалось нигде. Может, потому, что дом стоял у самой дороги?..

Входная дверь была приоткрыта точно так же, как и калитка. Один за другим все вошли внутрь, огляделись. Ни души. Увидев обстановку гостиной, Зина несколько удивилась: совсем не похоже на неказистый сельский домик! Очевидно, у любовницы Раевского были очень нестандартные вкусы.

На кухне она обнаружила целый шкаф с набором всевозможных специй. По всей видимости, коллекционирование специй было увлечением хозяйки этого дома.

— Крестовская, идите сюда! — Пока Зина занималась специями в кухне, из глубин дома раздался окрик одного из офицеров. Она поспешила на зов.

Борис Раевский лежал в спальне, на кровати, накрытый до подбородка шелковой простыней. Крестовская сразу поняла, что он мертв — на его лице выступали раны, язвы, щеки глубоко запали.

Она осторожно отдернула простыню. На Раевском была мужская пижама из черного шелка, ноги были босыми. Домашние тапочки стояли возле кровати.

На первый взгляд все выглядело так, словно Борис переоделся в пижаму и лег спать в кровать. Так, как будто он всегда так делал. Его уличная одежда — серые брюки и черная рубашка с коротким рукавом — была аккуратно развешана на стуле. Жил ли в этом доме Раевский? Судя по всему, да. И, судя по пижаме, возможно, даже семейной жизнью.

Крестовская принялась расстегивать пижаму.

— Что вы делаете? — попытался остановить ее один из офицеров. — Надо дождаться экспертов. Нельзя прикасаться!

— Я сама эксперт, — буркнула она, продолжая осмотр. Через полчаса ей все стало ясно.

Конечно, это была не естественная смерть, не спокойная смерть во сне. Борис Раевский умер от инъекции иприта. След от укола Зина обнаружила сзади, на предплечье. Раны и язвы на лице были не экземой, не аллергической реакцией, а следствием воздействия на организм иприта. Раевского убили тем же самым ядом, которым убили девочек. Только конфеты в его случае оказались не нужны.

Закончив с осмотром тела, Крестовская принялась осматривать комнату. В ней были женские вещи, и достаточно много. Все эти вещи были красивыми, дорогими, явно контрабандными и стоили немалых денег. Изысканное белье, золотые украшения, французские духи, хорошая косметика — все это было рассовано по ящикам небольшого комода, стоящего в спальне. Однако самую интересную находку Зина обнаружила внизу в последнем ящике. Под ворохом чулков и шарфиков пряталась старинная шкатулка черного цвета, запертая на замок.

Открыть без ключа ее было нельзя. Зина потрясла шкатулку — внутри было явно что-то тяжелое, металлическое. Обыскала комод снова, трюмо тоже — ключа нигде не было. Она задумалась.

Как же открыть? Крестовская пошла на кухню за ножом и в коридоре столкнулась с Бершадовым, который подъехал вместе с экспертами.

— Зинаида, ты у меня пойдешь под суд! — еле сдерживая смех, произнес он. — Что я из тебя вырастил? Работников управления НКВД строишь?

— Борис Раевский мертв, — мрачно сказала Зина, не обращая внимания на его шуточки. — Он умер от укола иприта.

— Что у тебя в руках? — Бершадов не открывал от шкатулки глаз.

— Не могу открыть, ключа нет! — Зина тряхнула шкатулкой, снова раздался металлический стук. — Я шла на кухню за ножом.

— Дай-ка мне, — Бершадов зашел следом за Крестовской на кухню и достал из кармана небольшой перочинный ножик. — Сейчас попробую…

Через минуту раздался скрежет, крышка шкатулки откинулась наверх — взору предстали царские червонцы. Бершадов высыпал их на стол.

— Так… Я знаю, откуда она. Вот с кем связана эта птичка! — хмыкнул довольно Григорий.

— Контрабандисты? — догадалась Зина.

— Именно! Ну, сегодня мы ее возьмем. Эти ребята собираются ночью переправиться в Румынию возле Ильичевского порта. Нам остается только их встретить. Скажу тебе по секрету: у меня и без всего этого была запланирована сегодня операция по перехвату.

— Она там! — в запале выкрикнула Крестовская. — Эта женщина там! Она вместе с ними хочет переправиться за границу, поэтому убила Раевского!

— Ты знаешь, кто она, так? — Бершадов тяжело посмотрел на нее.

— Да, знаю, — Зина смело выдержала его взгляд. — Это единственная женщина, которой я показывала свое удостоверение. И она запомнила мое имя. Я знаю, кто она.

Она смело рассказала Бершадову о своей догадке.

— Хорошо, — нахмурился Григорий, — допустим. А причина всех убийств?

— Я не знаю, — Зина развела руками, — не имею ни малейшего представления. Но я пойму. Обещаю это.

— Ладно, — Бершадов вздохнул. — Сделаем так. Если она не попадется сегодня ночью, тогда двадцать третьего июня сделаем специальную операцию по перехвату.

— Почему двадцать третьего? Нужно прямо завтра, двадцать первого! — запротестовала Зина.

— Нет, — отрезал Бершадов, — у меня и без того хватает своих дел. Один день роли не играет. Ничего не случится за один день.

Море было темным и безветренным. В эту ночь даже луна спряталась за облаками, однако ничто не предвещало ненастья. Небольшой рыбачий баркас шел по ровной, спокойной воде к мысу, до которого оставалось совсем немного. На баркасе потушили огни, и различить судно можно было только с близкого расстояния.

Но едва баркас поравнялся с мысом, как буквально ему наперерез выскочил небольшой катер. На баркасе запаниковали. Капитан велел было дать задний ход, однако не успел. Со всего размаху катер врезался в бок баркаса. В тот же самый момент на палубу баркаса посыпались вооруженные люди. Началась перестрелка.

Но на баркасе оказалось слишком мало людей. Очень скоро все было кончено. Капитана баркаса, его первого помощника и еще одного из членов команды перетащили на катер. Всех остальных вывели на палубу баркаса.

Один за другим в строй стали девять человек. Это были члены команды и контрабандисты. Всем им связали руки за спиной. Вперед выступил высокий мужчина в форме офицера НКВД.

— Эй, гражданин начальник! — выкрикнул кто-то из девяти. — В тюрягу потащите, или как?

Офицер ничего не ответил. По его знаку рядом с ним стали еще два человека. В руках всех трех появились пистолеты. Офицер махнул рукой… Через несколько минут все было кончено — все девять человек были расстреляны на месте, живых не осталось.

Офицер обернулся к другим молчаливым свидетелям этой казни, лениво бросил:

— Трупы в море, палубу промыть водой. Выполнять.

Затем сам перешел на катер. Баркас едва держался на плаву, однако усилиями призовой команды тех, кто высадился на него, кое-как его удалось держать. Застучали молотки, завизжали пилы — на баркасе наспех заделывали пробоину, чтобы судно могло добраться до берега. Взревел мотор. Катер развернулся и умчался обратно за мыс.

Зина расхаживала по кабинету Бершадова, прикуривая одну папиросу от другой. Внутри уже было нечем дышать от застарелого табачного дыма. Они решили, что Зина дождется результатов ночной операции прямо здесь, в кабинете Бершадова. Было пять минут второго ночи. Новостей никаких. Но Зину съедало какое-то очень странное чувство.

Почему-то она испытывала очень сильную тревогу, такую пугающую, что от нее буквально сдавливало грудь, и ей нечем было дышать. Зина не понимала, что с ней происходит.

Связано ли это ужасающее чувство с ночной операцией Бершадова? Неужели вот так она тревожится за него? Это было совершенно не понятно, не объяснимо. Крестовская уже который час все расхаживала по кабинету, даже позабыв раскрыть окна.

Наконец в половине второго ночи вернулся Бершадов. Войдя, он поморщился и первым делом распахнул окна.

— Женщины на корабле не было, — обернулся к ней.

— Она сбежала! — простонала Зина.

— Нет. Она вообще не села на корабль. Судя по всему, решила остаться в Одессе. Я уже выставил слежку за ее домом. Послезавтра будем брать.

— До послезавтра она сто раз исчезнет, — пожала плечами Зина, сдерживая себя изо всех сил. — Она шпионка. Только шпионка, которая имеет доступ к подделке документов, могла изготовить фальшивое удостоверение! Ты знаешь, на кого она работает?

— Не думай об этом, — махнул досадливо рукой Григорий. — Тебе надо поспать. Да и мне тоже. Возьми отгулы на два-три дня. А 23-го я тебя жду.

— Я не хочу никаких отгулов! — запротестовала Зина.

— А я не спрашиваю, чего ты хочешь, — мягко поставил ее на место Бершадов. — Ничего обсуждать мы сейчас не будем. Это приказ.

Глава 22

22 июня 1941 года

Самый сладкий сон был под утро. Зине снилось, что она идет по безбрежному морю, прямо по поверхности воды. Все вокруг залито солнечным светом. Мучающая ее тревога, та отчаянная тревога, которая терзала ее все эти несколько дней, ушла в никуда. Безбрежное море вокруг дарило сладостное, спасительное и очищающее чувство покоя, равное которому Зина не испытывала никогда.

И ей не хотелось уходить. Не хотелось просыпаться, потому что она прекрасно понимала — это сон. А сон имеет очень мало общего с реальной жизнью.

Во сне Зина была счастливой — когда шла прямо по теплому морю. А это означало — она выживет. Все наладится, и обязательно будет такое вот ощущение счастья. Она ведь это заслужила!..

Так, с этим ощущением света Крестовская открыла глаза. Потянулась в постели — сладко-сладко, как вытягивалась еще в детстве. Радостно улыбнулась солнечному свету и тишине.

Было воскресное утро, а в воскресенье на Соборной площади всегда было гораздо тише, чем обычно. Люди отсыпались за целую неделю. Каждому хотелось поваляться в постели подольше. Зина не была исключением.

Ей хотелось лежать так целый день. Тем более, что Бершадов сам велел ей выспаться. Никуда не хотелось спешить.

Крестовская лежала и думала о том, чем займется в первую очередь. У нее накопилось немало домашних дел, отложенных на потом. Сначала она сделает то, потом это… Резкий стук в дверь прервал ее удивительное ощущение покоя и бытовые размышления. В дверь ее комнаты просто тарабанили — бесцеремонно, кулаком. Поморщившись, Зина накинула поверх ночной рубашки халат и пошла открывать.

В комнату буквально ворвалась ее соседка тетя Валя. Лицо ее раскраснелось, и была она непривычно взволнована. С порога напустилась на Зину:

— Шо ты спишь, как из ведра! День на дворе! Важное сообщение — за радио сказали, еще с час назад! Тот еще гембель за собачий хвост! Посмотри за Соборку, какой хипиш творится! А ты спишь…

— Тихо, тетя Валя! Что случилось? — спросонья Зина не совсем понимала, что та говорит.

— Важное сообщение в 12.00! По радио сказали! За Соборку смотри! Ну? Засмотри, до кого сказала!

Зина подошла к окну, выглянула — и не поверила своим глазам. На Соборной площади устанавливали громкоговорители. Два больших квадратных громкоговорителя… Вокруг толпились взволнованные, испуганные люди.

— Что это такое? — она почувствовала странную слабость.

— Это ты мне скажи! Ты же у нас работаешь в ГПУ!

Тетя Валя все по-старинке называла внутренние органы госбезопасности то ГПУ, то ЧК.

— Не в ГПУ, а в НКВД, тетя Валя! — дернулась Зина. — И я не была вчера на службе! У меня выходной! Не больше вас знаю…

— Та я ж ничего! Одевайся, тю! А то так и пойдешь, лахудра нечесаная!

— А который час? — Зина взглянула на наручные часики. Они показывали половину двенадцатого.

— Вы идите на Соборку, я сейчас тоже спущусь.

Раскрасневшаяся тетя Валя заспешила вниз. Зина быстро привела себя в порядок, переоделась и поспешила на Соборную площадь.

Там было уже много людей — жители окрестных домов, проходящие мимо прохожие.

— Очередное распоряжение правительства… Резолюция съезда… Решение какое-то… — проносилось в толпе.

— Лишь бы людей пугать! Воскресное же утро! Люди хотят высыпаться за всю неделю… — звучало в ответ.

Были и те, кто громко обсуждал прошедший накануне выпускной: 21 и 22 июня были днями выпускных вечеров, и выпускники школ праздновали свой первый, очень важный в жизни праздник. Накануне вечером Крестовская шла по центру и сама видела молодых девчушек в белых платьях и парней в выглаженных брюках и белых рубашках с настоящими галстуками. Она еще подумала: такие юные и светлые, они только-только входят во взрослую жизнь… Наивные, светлые, чистые… Зина даже почувствовала какой-то укол зависти, ведь она никогда больше такой не будет… Но долго завидовать не пришлось — нельзя было без улыбки смотреть на них — прекрасных, стремящихся во взрослую жизнь.

Толпа постепенно угомонилась. Люди начали говорить о своих обычных делах. Обсуждали выпускные детей, проблемы на работе, погоду, цены, рецепты блюд… Вокруг шла жизнь, и Зина вдруг почувствовала себя уверенней — ну в самом деле, что такого страшного может случиться? Вокруг по-прежнему был целый мир, во всех его проявлениях.

Без пяти двенадцать громкоговоритель захрипел, потом снова замолчал. Толпа смолкла. Снова скрип, потом звуки, словно кто-то чихал. В толпе послышались смешки. И вдруг уже в начале первого раздался громовой голос: «Передаем срочное сообщение наркома иностранных дел Вячеслава Михайловича Молотова»… Толпа замерла. Тишина была плотной, как облако, ее даже не прерывало дыхание собравшихся на площади людей.

«Обращение к гражданам Советского Союза. Сегодня в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города — Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причем убито и ранено более двухсот человек. Налеты вражеских самолетов и артиллерийский обстрел были совершены также с румынской и финляндской территорий… Теперь, когда нападение на Советский Союз уже свершилось, советским правительством дан нашим войскам приказ — отбить разбойничье нападение и изгнать германские войска с территории нашей Родины… Правительство призывает вас, граждане и гражданки Советского Союза, еще теснее сплотить свои ряды вокруг нашей славной большевистской партии, вокруг нашего советского правительства, вокруг нашего великого вождя товарища Сталина. Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!»…

Громкоговоритель замолчал. И наступила тишина — словно люди враз прекратили дышать. Потом раздался общий выдох… Кто-то закричал, кто-то заплакал…

— Ой, лышенько… Горе-то какое… — слышался женский плач. Мужчины переговаривались приглушенными голосами, и над всей площадью висело тяжелым грузом только одно слово, повторяющееся бесконечно: война, война… Война!

Стоящая рядом с Зиной старая женщина в платочке закрыла ладонями лицо и завыла, глядя в бездонное небо:

— Ой, горе-то какое… Боженька милосердный… что ж то будет, Господи… Горе-то какое…

— Это катастрофа, — наперебой загомонила какие-то мужики, перебивая друг друга, — армия к войне не готова, нас всех перебьют… Немец придет…

Зина не выдержала. Сжав кулаки, она крикнула прямо в лицо говорунам:

— Отставить провокации! Молчать! Слышали, что сказал товарищ Молотов? Победа будет за нами! Не сметь тут… со своим упадническим настроением!

Неожиданно ее поддержали.

— Тю! Дамочка! Шо вы кричите так? Та мы того немца так погоним, шо у него пятки сверкать будут! Так получит! — засмеялся какой-то пожилой мужчина рядом. — Раскудахтались, как бабы! Ну война! Так выиграем мы эту войну! Всех гадов перебьем!

— Еще и как! — раздались и другие голоса. — С нами точно немец не справится! Разобьем и по шее так накостыляем, шо не повадно будет! Подумаешь, война! Хипиш на постном масле! Та через месяц он у нас так драпать будет…

Обернувшись, Зина неожиданно увидела тетю Валю, увидела ее глубокие, бездонные глаза очень мудрого и старого человека…

— Тетя Валя! И вы? — Крестовская шагнула к ней. Покачав головой, тетя Валя смахнула слезу и слишком быстро как для ее дородной комплекции двинулась к дому. А люди на Соборной площади все продолжали говорить.

Задыхаясь, прижимая руки к груди, Крестовская бежала в управление. Ей хотелось увидеть Бершадова, хотелось быть вместе со всеми. Она смутно представляла себе, что теперь будет. Как это — война?

Несмотря на то что ей очень хотелось заткнуть рот трусам и крикунам, Зина не знала, что сказать им в ответ. Она вспоминала страшные глаза Бершадова — он знал то, о чем не знала она, он знал о войне, и ему было страшно. Это означает, что вряд ли эта война кончится за месяц.

Внутри управления было полно людей. Все сотрудники слышали выступление Молотова и поспешили к месту службы. Несмотря на тревогу, которая расползалась по городу, у сотрудников паники не было. Но появилась некая собранность, которой раньше не было.

Крестовская без стука ворвалась в кабинет Бершадова, с порога выкрикнула;

— Война!

Григорий разговаривал по телефону, но, увидев Зину, положил трубку.

— Я тебе говорил, — спокойно сказал он.

— Ты знал? — задыхаясь, Крестовская схватилась за сердце, готовое выпрыгнуть из груди.

— Знал. Были данные разведки. Наши разведчики называли разные даты начала войны. В том числе и 21 июня. Тот резидент, за которым я охотился, тоже называл эту дату — 21 июня 1941 года. Вернее, ночь с 21-го на 22-е.

— Но почему на это никто не отреагировал? — не выдержала Зина. — Почему немцы бомбили наши города, почему они подошли так близко?

Бершадов резко вскочил из-за стола, подошел к ней, больно схватил ее за руку и прошипел:

— Молчи! Молчи, если тебе дорога жизнь! Нельзя так говорить!

— Но если были бомбежки… И Киев… Совсем близко… значит, армия не готова? Значит, скоро они будут здесь, в Одессе, да?

— Я не знаю, — Бершадов выпустил ее руку и вздохнул: — Я тебя очень прошу… Молчи! — повторил он.

— Что теперь будет? — От одной только мысли о том, что враг придет в Одессу, глаза Крестовской наполнились слезами.

— Будем воевать. И нам, чекистам, придется хуже всего. Нам придется справляться с паникой, той диверсионной работой, которую враг вел глубоко в тылу.

— Я понимаю, — тихо сказала она.

— С завтрашнего дня начнется призыв, мобилизация. Мужчины пойдут на фронт.

— А ты? — Сердце Зины чуть не остановилось.

— Я буду там, куда меня отправят, где я буду нужнее всего. За Родину я положу свою жизнь.

Она плохо соображала, что делает. Резко, стремительно подбежала к Бершадову и крепко обняла его. Обняла так, словно хотела вобрать в себя — или раствориться в нем. Он стиснул ее в объятиях с такой же силой и так же неожиданно и резко припал к ее губам. У Зины закружилась голова. В ее жизни ничего не было, равного этому поцелую. Он буквально выбил всю почву из-под ее ног. Казалось, они не целуют друг друга, а выпивают всю кровь, всю жажду жизни, но словно приникая при этом к животворящему источнику, к дыханию друг друга…

В голове Зины мелькнула мысль: каким бы огромным, всеобъемлющим могло бы быть это счастье, если бы… если бы…

Когда, наконец, они выпустили друг друга, из глаз Зины хлынули слезы, и она уже не могла их сдержать.

— Я тоже тебя люблю, — спокойно сказал Бершадов, как будто ничего не произошло, и, обойдя Зину, сел за стол. — Очень сильно люблю. Но об этом мы поговорим потом.

— Когда потом? — сквозь слезы прошептала она.

— После победы, — ответил он.

— Пошлость! — выкрикнула Зина, уже не держа себя в руках. — Какая же эта пошлость, твои пропагандистские лозунги! Где победа — а где мы? При чем тут это?

— Успокойся, — так же спокойно и ровно сказал Бершадов. — Наступает очень тяжелое время. Просто будь рядом…

Крестовская была в управлении до конца дня. Ходили разные разговоры — о том, что большинство сотрудников НКВД отправят на фронт, тот, кто захочет, сможет уехать в эвакуацию.

Зина даже не представляла себе такое страшное слово — эвакуация. Никуда она не уедет без Бершадова, это уже абсолютно точно. Куда он — туда пойдет и она.

Вечером она медленно шла домой по притихшему, молчаливому городу. И не могла не обратить внимание на здание на углу улиц Петра Великого и Садовой, где располагалось Германское консульство. С балкона второго этажа всегда свешивалось огромное фашистское знамя со свастикой. Как и многих людей, ее страшно раздражало это знамя, но приходилось терпеть. А теперь знамени больше не было, этим вечером его убрали. А само здание, стоящее теперь без всяких опознавательных знаков, выглядело покинутым. Это означало реальность происходящего. Война.

Итак, 22 июня 1941 года по радио объявили о вероломном нападении фашистской Германии на Советский Союз. В тот же день на территории Одесского военного округа была объявлена мобилизация. Сначала призывали только мужчин 1905–1918 годов рождения. Но очереди добровольцев всех возрастов, готовых отправиться на фронт, росли возле военкоматов с каждым днем.

Зина сама читала в номере газеты «Чорноморська коммуна» за 23 июня 1941 года следующее: «Вот инженер Пупко — участник империалистической и гражданской войн. Ему 51 год. По возрасту он снят с военного учета. Но он здоров, у него есть силы и знания, и он пришел отдать их Родине». И таких добровольцев были тысячи.

Через три дня, 26 июня 1941 года, в Одессе и в пригородах — в Аркадии, Чубаевке, Дмитриевке, хуторе Вышинского, Красной Слободке, Хаджибейском и Куяльницком лиманах, на Персыпи, в Лузановке, на Люстдорфе и Большом Фонтане было объявлено военное положение.

Запрещалось выходить на улицу после 24.00 и до 4.30 утра, находиться без специального пропуска. Отдельным пунктом устанавливались часы работы театров, кино и других увеселительных заведений — до 23.00, а бань и парикмахерских — до 22.00. Несмотря на страшные вести, доходившие до Одессы, в первый месяц войны еще работали театры и рестораны, а одесситы еще не ощущали всего надвигающегося на них ужаса…

Войну, можно сказать, ждали, об этом говорили, но все равно она пришла, ну как-то… внезапно. Неожиданно… Данные разведки называли разные даты. Например, первой датой было 20 мая, и это была достоверная информация. Но из-за восстания в Югославии Гитлер перенес дату нападения на СССР на более поздний срок.

Есть и еще один очень интересный, но редко упоминаемый факт. Это успешная дезинформационная акция германской разведки. Так, немцы по всем возможным каналам распространяли слухи, что нападение на СССР произойдет именно 22 июня, но с направлением главного удара в таком районе, где это было заведомо невозможно.

И вот на рассвете 22 июня 1941 года гитлеровские войска вторглись в пределы СССР. Так началась Великая Отечественная война.

Германия и ее союзники — Италия, Венгрия, Румыния, Словакия — не имели подавляющего преимущества в живой силе и технике. Но основную ставку, согласно плану «Барбаросса», они делали на фактор внезапного нападения, тактику блицкрига — «молниеносной войны». Разгромить СССР предполагалось в течение 2–3 месяцев силами трех групп армий — группы армий «Север», наступавшей на Ленинград, группы армий «Центр», наступавшей на Москву, и группы армий «Юг», наступавшей на Киев.

В первые дни войны германская армия нанесла серьезный урон советской системе обороны. Были уничтожены войсковые штабы, полностью парализована деятельность служб связи, захвачены стратегически важные объекты. Германская армия быстрыми темпами наступала в глубь СССР, и к 10 июля группа армий «Центр», которой командовал фон Бок, захватив Белоруссию, подошла к Смоленску.

Группа армий «Юг» — под командованием фон Рундштедта — захватила Правобережную Украину. Группа армий «Север» — командующий фон Лееб — оккупировала часть Прибалтики.

Потери Красной армии, с учетом попавших в окружение, составили более двух миллионов человек. Сложившееся положение было для СССР катастрофическим. Но советские мобилизационные ресурсы были очень велики, и уже к началу июля в Красную армию были призваны пять миллионов человек, что позволило восполнить потери, образовавшиеся на фронте.

Германия вела войну на полное уничтожение. Ее целью было завоевание нового жизненного пространства для арийской германской расы.

Суть германского плана «Барбаросса» заключалась в молниеносности — не дать опомниться. Считалось, что под стремительным натиском тренированной немецкой военной машины советские войска не сумеют оказать достойного сопротивления. За несколько месяцев гитлеровское командование всерьез рассчитывало занять Москву. Предполагалось, что захват столицы СССР окончательно деморализует неприятеля, и война завершится победой Германии.

Однако после серии впечатляющих успехов на полях сражений уже через несколько недель гитлеровцы оказались отброшены от советской столицы на сотни километров.

До самого начала войны и в первые часы после нападения Сталин в возможность войны не верил. О том, что немцы переходят границу и бомбят советские города, он узнал около 4 утра 22 июня. Однако на услышанное никак не отреагировал…

Глава 23

Сталин тяжело дышал в трубку и после длинной паузы велел Жукову и наркому обороны Семену Тимошенко ехать на срочное совещание в Кремль.

Позже Жуков пытался говорить о том, что на секретном совещании Сталин запретил открывать огонь по неприятелю.

Однако еще в мае и июне Сталин тайно перебросил к западной границе 939 эшелонов с войсками и техникой, под видом учебных сборов призвал из запаса 801 тысячу резервистов. А 19 июня секретным приказом реорганизовал приграничные военные округа во фронты. Подобное происходило исключительно за несколько дней до начала боевых действий.

Позже многие говорили о том, что беда заключалась не в отсутствии планов — планы были, а в том, что внезапно изменившаяся обстановка не позволила их выполнять.

Однако это было не совсем верно. Если бы планы обороны были, то совсем по-другому располагались бы группировки сил и средств, иначе строилось бы управление и организация материальных запасов. Но в приграничных военных округах ничего не было сделано.

Основной просчет Сталина и его вина заключались не в том, что страна не подготовилась к обороне — собственно, она к ней и не готовилась, — а в том, что не удалось точно определить момента нападения. Подобный упреждающий удар спас бы миллионы жизней и намного раньше привел бы к тем результатам, к которым страна пришла.

Однако, ясно осознавая неизбежность военного столкновения с Германией, руководство СССР не видело себя в роли жертвы, не гадало — нападут или нет, а напряженно работало над тем, чтобы начать войну в благоприятный момент и провести ее малой кровью на чужой территории.

Около полуночи 21 июня, согласовав и разрешив Жукову и Тимошенко отправить в приграничный округ некий документ, озаглавленный «Директива № 1», Сталин уехал из Кремля на Ближнюю дачу. Когда Жуков позвонил с сообщением о нападении, охранник заявил, что Сталин спит, и велел его не будить. Начальнику генштаба пришлось накричать на несговорчивого охранника.

Однако с границы уже в субботу, 21 июня, шли сплошным потоком донесения разведки о том, что немцы готовятся к нападению, стягивают войска, и с немецкой стороны доносится рев моторов.

21 июня в 13.00 немецким солдатам зачитали перед строем приказ Гитлера о будущем нападении на СССР. И несколько перебежчиков-коммунистов переплыли Буг, чтобы предупредить «товарищей» о том, что ночью начнется война. Судьба этих немецких солдат, которые должны были бы стать героями в СССР, неизвестна. Скорей всего, их расстреляли.

После нападения Сталин вернулся в Кремль и провел остаток ночи в Кремле в обществе Жукова, Тимошенко, Берии, Молотова. Мехлиса и Маленкова, анализируя поступающую с границы информацию и обсуждая, как быть дальше.

В штабах советских войск на западном направлении до дивизий включительно имелись детальные планы «прикрытия», которые хранились в «красных пакетах». Их можно было вскрыть после получения приказа от наркома обороны.

Эти планы отличались от стратегических военных планов. В них был разработан комплекс мер по обеспечению мобилизации, сосредоточения и развертывания основных сил при возникновении удара неприятеля. Также — занятие личным составом укреплений, выдвижение артиллерии на танкоопасные направления, подъем частей ПВО и авиации, активизация разведки. Введение такого плана означало боевую тревогу.

Но… Сталин не разрешил Жукову и Тимошенко сделать этот необходимый шаг. «Красные пакеты» не были открыты. Командование частей действовало на свой страх и риск.

Невероятно, но факт: всеобщая мобилизация в СССР была объявлена не в день начала войны — 22 июня, а лишь спустя сутки — 23 июня, при том, что каждый час задержки давал противнику дополнительные преимущества. Соответствующая телеграмма наркома обороны поступила на Центральный телеграф в 16.40 22 июня. При этом короткий текст из трех предложений не содержал ни слова о вероломном нападении и защите Родины, а был написан сухим канцелярским языком, словно речь шла об обычном призыве.

Имеются многочисленные свидетельства об отмене 21 июня ранее отданных приказов о повышении боевой готовности. И почти во всех частях на границе объявили неожиданные выходные дни.

«На воскресенье 22 июня в полку объявили выходной. Все обрадовались: три месяца не отдыхали. Вечером в субботу командование, летчики и техники уехали к семьям», — вспоминал бывший пилот 13-го бомбардировочного авиаполка Павел Цупко.

Сталин стремился дать понять приграничным войскам, что в стране царит спокойствие, если не беспечность. В итоге вместо того, чтобы ввести агрессора в заблуждение относительно боевой готовности наших войск, ему намеренно дали понять, как обстоит все на самом деле.

Возможно, именно этими приказами об отмене боевой готовности и выходных воспользовалась немецкая разведка. Руководствуясь данными своих агентов о том, какая атмосфера царит в войсках на границе, Гитлер намеренно выбрал для нападения выходной день.

Самая невероятная история произошла в 122-м истребительном авиаполку в Гродно. 20 июня, в пятницу, в часть приехали высокие чины из Москвы и Минска и объявили приказ всему личному составу: уже к вечеру в тот же день снять с истребителей И-16 и отправить на склад все вооружение и боекомплекты. Распоряжение было настолько дикими и необъяснимым, что летчики заговорили об измене. Их заставили замолчать и выполнить распоряжение. На следующее утро 122-й авиаполк был уничтожен полностью…

Сталин до последнего момента не верил в войну. Он до конца считал, что это провокация отдельных недисциплинированных частей немецкой армии. Эта навязчивая мысль постоянно присутствовала в уме Сталина.

До 6.30 22 июня он не давал разрешения открыть ответный огонь — пока Молотов не сообщил, что Германия официально объявила войну СССР.

Были слухи о том, что за несколько дней до начала войны Гитлер направил Сталину секретное личное письмо с предупреждением, что некие английские генералы могут попытаться спровоцировать военный конфликт между СССР и Германией. Сталин даже говорил с Берией о том, что это невозможно, так как в Красной армии — полный порядок.

Поэтому Сталин изо всех сил пытался не дать Гитлеру повода для агрессии. По свидетельству очевидцев, он не хотел думать о войне, потерял инициативу и был практически парализован страхом.

Однако есть мнение, что Сталин сам планировал нанести Германии первый удар. За первые три недели июня Сталин семь раз встречался с Жуковым и Тимошенко. Позже Жуков говорил о том, что Сталин призывал немедленно привести войска в какое-то непонятное состояние «полной готовности к войне». Очевидно, Сталин прекрасно понимал агрессивные намерения Гитлера и хотел начать войну первым.

На секретном совещании 18 июня с участием Жукова, Тимошенко, Молотова и Маленкова было решено начать войну и напасть на Германию… 22 июня, в самый длинный световой день в году. Однако военные действия планировали начать не на рассвете, а гораздо позже — после полудня.

Также есть мнение, что Сталин планировал начать войну с провокации — налета нескольких купленных у немцев «юнкерсов» и «дорнье» на Гродно в тот час, когда жители позавтракают и выйдут на улицы, отдохнуть после трудовой недели. Пропагандистский эффект был бы оглушительный, а пожертвовать несколькими десятками гражданских лиц в высших интересах дела Сталину было не привыкать.

Поэтому до последней минуты он не мог поверить в то, что немцы действительно ударили первыми. И что все происходящее уже не провокация, а правда.

По этой версии логически можно объяснить все: и крепкий сон в ночь 22 июня — потому, что в важный день нужна ясная голова, и начало мобилизации в понедельник — приказ приготовили заранее, а переделать в неразберихе утра не потрудились…

Это объясняет даже разоружение истребителей под Гродно — чтобы не сбили кого-то из «юнкерсов»…

Сталин готовил демонстрацию не для Германии, а для своих советских граждан — чтобы показать коварство фашистов, они разбомбили бы мирный советский город… Поэтому до последнего момента он не желал ввести в действие план прикрытия. Но агрессия оказалась настоящей, началась война. И к отражению агрессии Сталин оказался не готов.

Вот как вспоминали о начале войны немецкие генералы. Генерал Гудериан: «В тот роковой день 22 июня 1941 года в 2 часа 10 минут утра я поехал на командный пункт группы и поднялся на наблюдательную вышку южнее Богукалы. В 3 часа 15 минут началась наша артиллерийская подготовка. В 3 часа 40 минут — первый налет наших пикирующих бомбардировщиков. В 4 часа 15 минут началась переправа через Буг передовых частей 17-й и 18-й танковых дивизий. В 6 часов 50 минут у Колодно я переправился на штурмовой лодке через Буг».

Генерал Гот: «22 июня в три часа с минутами четыре корпуса танковой группы при поддержке артиллерии и авиации, входившей в состав авиационного корпуса, пересекли государственную границу СССР. Бомбардировочная авиация наносила удары по аэродромам противника, имея задачу парализовать действия его авиации. В первый день наступление проходило успешно, по плану».

Воспоминания о начале войны стали незабываемыми для немецких солдат.

Иоанн Данцер, артиллерист: «В самый первый день, едва мы только пошли в атаку, как один из наших застрелился из своего же оружия. Зажав винтовку между колен, он вставил ствол в рот и надавил на спуск. Так для него закончилась эта война, и все ужасы, связанные с ней».

Эрих Менде, обер-лейтенант: «Мой командир был в два раза старше меня, и ему уже приходилось сражаться с русскими под Нарвой в 1917 году, когда он был еще в звании лейтенанта. “Здесь, на этих бескрайних просторах, мы найдем свою смерть, как Наполеон, — говорил он с пессимизмом, — запомните, Менде, этот час. Он знаменует конец прежней Германии”».

Ганс Бекер, танкист: «Это гигантское по мощности и охвату территории сражение походило на землетрясение. Повсюду были видны огромные грибы дыма, мгновенно выраставшие у земли. Поскольку ни о каком ответном огнем и речи не было, нам показалось, что мы вообще стерли эту цитадель с лица земли. Здесь, на Восточном фронте, мне повстречались люди, которых можно назвать особой расой. Уже первая атака обернулась сражением не на жизнь, а на смерть».

Хронологию начала войны можно описать следующим образом. 21 июня в 13.00 германские войска получают кодовый сигнал «Дортмунд», подтверждающий, что вторжение начнется ночью. Командующий 2-й танковой группой группы армий «Центр» Гейнц Гудериан писал в своем дневнике: «Тщательное наблюдение за русскими убеждало меня в том, что они ничего не подозревают о наших намерениях. Во дворе крепости Бреста, который просматривался с наших наблюдательных пунктов, под звуки оркестра они проводили развод караулов. Береговые укрепления вдоль Западного Буга не были заняты русскими войсками».

21.00. Бойцы 90-го пограничного отряда Сокальской комендатуры задержали немецкого военнослужащего, пересекшего пограничную реку Буг вплавь. Перебежчик направлен в штаб отряда в город Владимир-Волынский.

23.00. Немецкие минные заградители, находившиеся в финских портах, начали минировать выход из Финского залива. Одновременно финские подводные лодки начали постановку мин у побережья Эстонии.

22 июня 1941 года, 0.30. Перебежчик доставлен во Владимир-Волынский. На допросе солдат назвался Альфредом Лисковым, военнослужащим 221-го полка 15-й пехотной дивизии вермахта. Он сообщил, что на рассвете 22 июня немецкая армия перейдет в наступление на всем протяжении советско-германской границы. Информация передана вышестоящему командованию.

В это же время из Москвы начинается передача директивы № 1 Наркомата обороны для частей западных военных округов. «В течение 22–23 июня 1941 г. возможно внезапное нападение немцев на фронтах ЛВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдВО. Нападение может начаться с провокационных действий, — говорилось в директиве. — Задача наших войск — не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения».

Части предписывалось привести в боевую готовность, скрытно занять огневые точки укрепленных районов на государственной границе, авиацию рассредоточить по полевым аэродромам.

Но довести директиву до воинских частей перед началом боевых действий не удалось, вследствие чего указанные в ней мероприятия не осуществились.

1.00. Коменданты участков 90-го погранотряда докладывают начальнику отряда майору Бычковскому: «Ничего подозрительного на сопредельной стороне не замечено, все спокойно».

3.05. Группа из 14 немецких бомбардировщиков Ju-88 сбрасывает 28 магнитных мин у Кронштадтского рейда.

3.07. Командующий Черноморским флотом вице-адмирал Октябрьский докладывает начальнику Генштаба Жукову: «Система ВНОС (воздушного наблюдения, оповещения и связи) флота докладывает о подходе со стороны моря большого количества неизвестных самолетов; флот находится в полной боевой готовности».

3.10. УНКГБ по Львовской области телефонограммой передает в НКГБ УССР сведения, полученные при допросе перебежчика Альфреда Лискова.

Из воспоминаний начальника 90-го погранотряда майора Бычковского: «Не закончив допроса солдата, услышал в направлении Устилуг (первая комендатура) сильный артиллерийский огонь. Я понял, что это немцы открыли огонь по нашей территории, что и подтвердил тут же допрашиваемый солдат. Немедленно стал вызывать по телефону коменданта, но связь была нарушена…»

3.30. Начальник штаба Западного округа генерал Климовских докладывает о налете вражеской авиации на города Белоруссии: Брест, Гродно, Лиду, Кобрин, Слоним, Барановичи и другие.

3.33. Начальник штаба Киевского округа генерал Пуркаев докладывает о налете авиации на города Украины, в том числе на Киев.

3.40. Командующий Прибалтийским военным округом генерал Кузнецов докладывает о налетах вражеской авиации на Ригу, Шяуляй, Вильнюс, Каунас и другие города.

3.42. Начальник Генштаба Жуков звонит Сталину и сообщает о начале Германией боевых действий. Сталин приказывает Тимошенко и Жукову прибыть в Кремль, где созывается экстренное заседание Политбюро.

3.45. 1-я погранзастава 86-го Августовского пограничного отряда атакована разведывательно-диверсионной группой противника. Личный состав заставы под командованием Александра Сивачева, вступив в бой, уничтожает нападавших.

4.00. Командующий Черноморским флотом вице-адмирал Октябрьский докладывает Жукову: «Вражеский налет отбит. Попытка удара по нашим кораблям сорвана. Но в Севастополе есть разрушения».

4.05. Заставы 86-го Августовского пограничного отряда, включая 1-ю погранзаставу старшего лейтенанта Сивачева, подвергаются мощному артиллерийскому обстрелу, после чего начинается немецкое наступление. Пограничники, лишенные связи с командованием, вступают в бой с превосходящими силами противника.

4.10. Западный и Прибалтийский особые военные округа докладывают о начале боевых действий немецких войск на сухопутных участках.

4.15. Гитлеровцы открывают массированный артиллерийский огонь по Брестской крепости. В результате уничтожены склады, нарушена связь, имеется большое число убитых и раненых.

4.25. 45-я пехотная дивизия вермахта начинает наступление на Брестскую крепость.

4.30. В Кремле начинается совещание членов Политбюро. Сталин выражает сомнение в том, что происшедшее является началом войны и не исключает версии немецкой провокации. Нарком обороны Тимошенко и Жуков настаивают: это война.

4.55. В Брестской крепости гитлеровцам удается захватить почти половину территории. Дальнейшее продвижение остановлено внезапной контратакой красноармейцев.

5.00. Посол Германии в СССР граф фон Шуленбург вручает наркому иностранных дел СССР Молотову «Ноту Министерства иностранных дел Германии Советскому Правительству», в которой говорится: «Правительство Германии не может безучастно относится к серьезной угрозе на восточной границе, поэтому фюрер отдал приказ Германским вооруженным силам всеми средствами отвести эту угрозу». Через час после фактического начала боевых действий Германия де-юре объявляет войну Советскому Союзу.

5.30. По немецкому радио рейхсминистр пропаганды Геббельс зачитывает обращение Адольфа Гитлера к немецкому народу в связи с началом вой- ны против Советского Союза: «Теперь настал час, когда необходимо выступить против этого заговора еврейско-англосаксонских поджигателей войны и тоже еврейских властителей большевистского центра в Москве… В данный момент осуществляется величайшее по своей протяженности и объему выступление войск, какое только видел мир… Задача этого фронта уже не защита отдельных стран, а обеспечение безопасности Европы и тем самым спасение всех».

7.00. Рейхсминистр иностранных дел Риббентроп начинает пресс-конференцию, на которой объявляет о начале боевых действий против СССР: «Германская армия вторглась на территорию большевистской России!»

7.15. Сталин утверждает директиву об отражении нападения гитлеровской Германии: «Войскам всеми силами и средствами обрушиться на вражеские силы и уничтожить их в районах, где они нарушили советскую границу». Передача «директивы № 2» из-за нарушения диверсантами работы линий связи в западных округах. В Москве нет четкой картины того, что происходит в зоне боевых действий.

9.30. Принято решение о том, что в полдень с обращением к советскому народу в связи с началом войны выступит нарком иностранных дел Молотов.

10.30. Из донесения штаба 45-й немецкой дивизии о боях на территории Брестской крепости: «Русские ожесточенно сопротивляются, особенно позади наших атакующих рот. В цитадели противник организовал оборону пехотными частями при поддержке 35–40 танков и бронеавтомобилей. Огонь вражеских снайперов привел к большим потерям среди офицеров и унтер-офицеров».

11.00. Прибалтийский, Западный и Киевский особые военные округа преобразованы в Северо-Западный, Западный и Юго-Западный фронты.

12.00. Нарком иностранных дел Вячеслав Молотов зачитывает обращение к гражданам Советского Союза: «Сегодня в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну…

Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами».

12.30. Передовые немецкие части врываются в белорусский город Гродно.

13.00. Президиум Верховного Совета СССР издает указ «О мобилизации военнообязанных…»

«На основании статьи 49 пункта «о» Конституции СССР Президиум Верховного Совета СССР объявляет мобилизацию на территории военных округов — Ленинградского, Прибалтийского особого, Западного особого, Киевского особого, Одесского, Харьковского, Орловского, Московского, Архангельского, Уральского, Сибирского, Приволжского, Северо-Кавказского и Закавказского.

Мобилизации подлежат военнообязанные, родившиеся с 1905 по 1918 год включительно. Первым днем мобилизации считать 23 июня 1941 года». Несмотря на то, что первым днем мобилизации названо 23 июня, призывные пункты при военкоматах начинают работать уже к середине дня 22 июня.

13.30. Начальник Генштаба генерал Жуков вылетает в Киев в качестве представителя вновь созданной Ставки Главного Командования на Юго-Западном фронте.

14.00. Брестская крепость полностью окружена немецкими войсками. Советские части, блокированные в цитадели, продолжают оказывать ожесточенное сопротивление.

14.05. Глава МИД Италии Галеаццо Чиано заявляет: «Ввиду сложившейся ситуации, в связи с тем, что Германия объявила войну СССР, Италия, как союзница Германии и как член Тройственного пакта, также объявляет войну Советскому Союзу с момента вступления германских войск на советскую территорию».

14.10. 1-я погранзастава Александра Сивачева ведет бой более 10 часов. Имевшие только стрелковое оружие и гранаты пограничники уничтожили до 60 гитлеровцев и сожгли три танка. Раненый начальник заставы продолжал командовать боем.

15.00. Из записок фельдмаршала фон Бокка, командующего группой армий «Центр»: «Вопрос, осуществляют ли русские планомерный отход, пока остается открытым. В настоящее время предостаточно свидетельств как «за», так и «против» этого.

Удивляет то, что нигде не заметно сколько-нибудь значительной работы их артиллерии. Сильный артиллерийский огонь ведется только на северо-западе от Гродно, где наступает VIII армейский корпус. Судя по всему, наши военно-воздушные силы имеют подавляющее превосходство над русской авиацией».

16.00. После 12-часового боя гитлеровцы занимают позиции 1-й погранзаставы. Это стало возможным только после того, как погибли все пограничники, оборонявшие ее. Начальник заставы Александр Сивачев посмертно был награжден орденом Отечественной войны I степени.

Подвиг заставы старшего лейтенанта Сивачева стал одним из сотен, совершенных пограничниками в первые часы и дни войны. Государственную границу СССР от Баренцева до Черного моря на 22 июня 1941 года охраняли 666 пограничных застав, 485 из них подверглись нападению в первый же день войны. Ни одна из 485 застав, атакованных 22 июня, не отошла без приказа. Гитлеровское командование на то, чтобы сломить сопротивление пограничников, отвело 20 минут. 257 советских погранзастав держали оборону от нескольких часов до одних суток. Свыше одних суток — 20, более двух суток — 16, свыше трех суток — 20, более четырех и пяти суток — 43, от семи до девяти суток — 4, свыше одиннадцати суток — 51, свыше двенадцати суток — 55, свыше 15 суток — 51 застава. До двух месяцев сражалось 45 застав. Из 19 600 пограничников, встретивших гитлеровцев 22 июня на направлении главного удара группы армий «Центр», в первые дни войны погибли более 16 000…

17.00. Гитлеровским подразделениям удается занять юго-западную часть Брестской крепости, северо-восток остался под контролем советских войск. Упорные бои за крепость будут продолжаться еще недели.

19.00. Из записок начальника Генерального штаба сухопутных войск вермахта генерал-полковника Франца Гальдера: «Все армии, кроме 11-й армии группы армий «Юг» в Румынии, перешли в наступление согласно плану. Наступление наших войск, по-видимому, явилось для противника на всем фронте полной тактической внезапностью. Пограничные мосты через Буг и другие реки всюду захвачены нашими войсками без боя и в полной сохранности. О полной неожиданности нашего наступления для противника свидетельствует тот факт, что части были захвачены врасплох в казарменном расположении, самолеты стояли на аэродромах, покрытые брезентом, а передовые части, внезапно атакованные нашими войсками, запрашивали командование о том, что им делать… Командование ВВС сообщило, что за сегодняшний день уничтожено 850 самолетов противника, в том числе целые эскадрильи бомбардировщиков, которые, поднявшись в воздух без прикрытия истребителей, были атакованы нашими истребителями и уничтожены».

20.00. Утверждена директива № 3 Наркомата обороны, предписывающая советским войскам перейти в контрнаступление с задачей разгрома гитлеровских войск на территории СССР с дальнейшим продвижением на территорию противника. Директива предписывала к исходу 24 июня овладеть польским городом Люблин.

21.00. Сводка Главного Командования Красной армии за 22 июня: «С рассветом 22 июня 1941 года регулярные войска германской армии атаковали наши пограничные части на фронте от Балтийского до Черного моря и в течение первой половины дня сдерживались ими. Во второй половине дня германские войска встретились с передовыми частями полевых войск Красной армии. После ожесточенных боев противник был отбит с большими потерями. Только в Гродненском и Кристинопольском направлениях противнику удалось достичь незначительных тактических успехов и занять местечки Кальвария, Стоянув и Цехановец (первые два в 15 км и последнее в 10 км от границы).

Авиация противника атаковала ряд наших аэродромов и населенных пунктов, но всюду встретила решительный отпор наших истребителей и зенитной артиллерии, наносивших большие потери противнику. Нами сбито 65 самолетов противника».

23.00. Обращение премьер-министра Великобритании Уинстона Черчилля к британскому народу в связи с нападением Германии на СССР: «В 4 часа этим утром Гитлер напал на Россию. Все его обычные формальности вероломства были соблюдены со скрупулезной точностью… внезапно, без объявления войны, даже без ультиматума, немецкие бомбы упали с неба на русские города, немецкие войска нарушили русские границы, и часом позже посол Германии, который буквально накануне щедро расточал русским свои заверения в дружбе и чуть ли не союзе, нанес визит русскому министру иностранных дел и заявил, что Россия и Германия находятся в состоянии войны…

Никто не был более стойким противником коммунизма в течение последних 25 лет, чем я. Я не возьму обратно ни одного сказанного о нем слова. Но все это бледнеет перед зрелищем, разворачивающимся сейчас. Прошлое, с его преступлениями, безумствами и трагедиями, отступает. Я вижу русских солдат, как они стоят на границе родной земли и охраняют поля, которые их отцы пахали с незапамятных времен. Я вижу, как они охраняют свои дома; их матери и жены молятся — о да, потому что в такое время все молятся о сохранении своих любимых, о возвращении кормильца, покровителя, своих защитников… Мы должны оказать всю помощь, какую только сможем. Мы должны призвать всех наших друзей и союзников во всех частях света придерживаться аналогичного курса и проводить его так же стойко и неуклонно, как это будем делать мы, до самого конца».

Глава 24

По вечерам было ощущение, что вся Одесса занавешивается окнами и превращается в мертвый город… Зине больно было видеть ее такой.

Каждый день она вставала еще до рассвета. Дел хватало: Одесса была мобилизована полностью — подготовка к обороне и нехватка продовольствия — две эти беды контролировали усиленные отряды НКВД.

Все сотрудники были распределены на дежурства в таких отрядах. Дежурства часто длились круглосуточно. Необходимость ликвидировать провокации и панические настроения среди гражданского населения были самой страшной частью этой работы. Но, несмотря на тяжелые ситуации, в которые приходилось попадать, Зина ни разу не хваталась за винтовку.

Каждый день проводились учения по гражданской обороне среди мирного населения. Военнообязанные призывались в военкоматы. На заводах, фабриках ужесточили трудовую дисциплину. За опоздание или прогул отдавали под суд. Предприятия оборонного значения работали круглосуточно.

С продовольствием стало совсем плохо. Остатки предприятий НЭПа были ликвидированы уже давно. Спасали базары. Появился так называемый «натуральный» обмен, теперь продукты можно было выменять на вещи — серебро, золото ценились особенно. Многие люди были вынуждены отдавать последнее, чтобы прокормить семью.

Зина пока не ощущала голода — сотрудники НКВД по-прежнему получали спецпаек. Однако своим пайком она делилась с тетей Валей и еще с одной соседской семьей, у которой были маленькие дети. Скудных порций еды еле хватало на всех.

Каждый день проводились учения по затемнению: все были обязаны по сигналу учебной воздушной тревоги занавешивать окна плотной тканью, непроницаемой для света. Нарушителей ждало наказание — за этим строго следили спецотряды НКВД.

У военкоматов толпились призывники и провожающие. Мужчины массово отправлялись на фронт. Младший брат тети Вали, Василий, которому в апреле исполнилось 52 года, пошел в военкомат одним из первых. Тетя Валя, плача и причитая, бежала за ним. Куда отправляли мужчин, в каком направлении, никто не знал.

Постепенно в городе началась продовольственная паника — люди стали массово запасаться спичками, солью, мукой, сушили сухари. Зина не делала никаких запасов. Она знала за собой это — никогда не была практичной, да и не видела смысла в этом. Никто не знал, что будет завтра.

В каждом доме ввели обязательное дежурство, за этим следили дворники. Дежурили все жильцы, без исключения. Зина тоже отдежурила два раза — по ночам.

В городе был объявлен комендантский час — с полуночи до 4.30 утра. По ночам Одесса погружалась в полную темноту. Окна занавешивались, и даже небольшая полоска света жестко пресекалась дежурными по дому и милицией.

И тем не менее большинство жизнерадостных, оптимистичных одесситов были уверены, что Красная армия разобьет фашистов за несколько месяцев, надо только потерпеть.

По городу ходили слухи о том, что части Одесского военного округа перешли реку Дунай и захватили несколько важных плацдармов на румынской территории. Бершадов сказал Зине, что это правда. Но не сказал главного: в первые дни войны это был единственный случай, когда Красная армия захватила часть вражеской территории, к тому же очень скоро эта территория была потеряна — ее вернули части румынской армии.

Скоро иллюзия о быстрой победе в войне исчезла. Война стала показывать свое смертельное лицо. В Одессу потекла река раненых в боях. В госпитале и больницах не хватало перевязочного материала, лекарств и медицинского персонала. Появились слухи о близких бомбардировках. По всей Одессе — в парках, скверах, на крышах домов были расставлены зенитные установки и прожектора для обнаружения вражеских самолетов. На крышах домов дежурили бригады самообороны для тушения зажигательных бомб.

В эти бригады входили, в основном, подростки и женщины, так как большинство мужчин ушло на фронт.

Румынские и немецкие войска все ближе подходили к Одессе. Зина хорошо запомнила самый страшный день в городе — вторник, 22 июля. В этот день она дежурила в отряде в районе Приморского бульвара. Утром появились слухи, что в Малом переулке взорвался дворовой флигель дома. Но что произошло, никто толком не знал.

Было около шести вечера, когда Зина вместе с двумя офицерами патруля поравнялись с Дворцом моряков на Приморском бульваре. В этот час на бульваре, как правило, бывало многолюдно — люди устали сидеть по домам в бесконечном страхе и после рабочего дня выходили подышать свежим воздухом.

Зина и ее спутники были вооружены винтовками, но применять их необходимости не было. Все, как обычно, было тихо, мирно. Одесситы смеялись, радовались жизни. Где-то вдалеке играл аккордеон. Зайдя на этот островок яркой, довоенной жизни, Зина тоже расслабилась, наслаждаясь теплой прохладой, идущей с моря. Словно вернулась счастливая, прежняя жизнь…

Именно в этот самый момент из громкоговорителей, установленных на столбах, вместо очередных сводок внезапно раздался громовой голос: «ВОЗДУШНАЯ ТРЕВОГА! ВОЗДУШАЯ ТРЕВОГА!» Люди, паникуя, бросились врассыпную кто куда мог.

С неба посыпались зажигательные бомбы. Ужасней этого зрелища Зина не видела ничего в жизни. Словно яркие огненные цветы расцветали среди фейерверков камней. Люди, похожие на перепуганное стадо, метались в панике. Остановить их, организовать хоть как-то, отправить в убежище было невозможно… Над криками, воплями, стонами, с грохотом расцветала раскаленная смерть…

Город был охвачен пламенем. Горело все — Дерибасовская, Щепкина, Новый базар… А затем началась бомбардировка фугасными бомбами, которые, взрываясь, превращали все дома в руины.

На Приморском бульваре одна из таких бомб попала в здание Дворца моряков. Целым остался лишь малый зал и фасад, все остальное — центральная лестница, большой зал, другие помещения — были разрушены.

В центральной части Одессы пострадало особенно много домов. Под обломками дома, разбитого бомбой на Греческой, напротив Русского театра, погибли люди, прятавшиеся в подвале. Был полностью разрушен магазин меха на Дерибасовской, здание городской телефонной станции на Греческой площади… В начале Ришельевской было разрушено два дома — № 1 и № 2.

С этого дня Одессу стали бомбить регулярно. Уже на следующее утро, 23 июля, председателем областной комиссии по эвакуации было подписано распоряжение об эвакуации Оперного театра. 150 артистов с семьями в сопровождении трех подвод пешком двинулись в Николаев. Оттуда по железной дороге их отправили в Харьков, а затем — в Алма-Ату.

Тогда же, утром 22 июля, на судне «Новороссийск» на фронт были отправлены новобранцы из центрального района. Планировалось, что по прибытии в Херсон они будут направлены сразу на Южный фронт. Но уже через час после отплытия судно атаковала немецкая авиация. На бреющем полете самолеты сбивали верхушки мачт, с 20-метровой высоты сбрасывали бомбы. В неравной борьбе старшему краснофлотцу удалось из ручного пулемета сбить вражеский «юнкерс». «Новороссийск» благополучно пришвартовался в Очакове. И только тогда пассажиры корабля узнали, что в трюме в Херсон везли авиабомбы. Если бы корабль был взорван, в воздух взлетела бы половина Одессы… Тот рейс впоследствии получил название «огненного»…

Но и от морских мин, сброшенных на город, было очень много разрушений. Порт охраняли не только зенитчики кораблей Черноморского флота, но и береговые зенитные батареи.

Одна из таких мин упала на Греческую площадь, и несколько жилых домов были превращены в руины. Наутро прибыли пожарные, им стали помогать разбирать завалы жители близлежащих домов. Был слышен стук — это давали знать о себе заживо погребенные люди, которые пытались сообщить, что они еще живы. Только на вторые сутки их удалось спасти. Однако живыми остались не все…

А в середине июля в Одессе сбили первый фашистский самолет. Это было днем, и одесситы с интересом смотрели, как немецкий летчик спускается на парашюте. Добрые женщины принесли раненому воды и даже перевязали раны, пока не появился патруль.

Но так было только раз. Потом на город стали сбрасывать каждую ночь сотни бомб. И если бы одесситы увидели живого немца, то разорвали бы его на месте — слишком страшно стало в городе. Страх и неизвестность калечили сердца людей…

В саже, копоти, одетая в рваную форменную тужурку, Зина возвращалась с очередного дежурства. Ночь была страшной — вместе с пожарными, не прерываясь ни на миг, ее отряд разгребал на Нежинской руины жилого дома. Бомба попала в самую середину, и красивый трехэтажный дом превратился в груду камней…

Было около десяти утра. Солнце уже палило, нестерпимо хотелось пить. Только сейчас Крестовская увидела, что руки у нее нещадно ободраны о камни. Кое-как перевязав их, Зина и не думала прекращать работать. Самым страшным было извлекать из-под таких завалов окровавленные, расплющенные тела людей. Сердце ее превратилось в камень. Она понимала, что война будет смертельной. До последней капли крови.

Тяжело переставляя ноги, плелась Крестовская к своему дому.

— Зина! Подожди, пожалуйста! — Знакомый голос, раздавшийся у подъезда, ее не сразу остановил — все так же, на автомате, она двигалась, понимая только одно: она скоро окажется дома. И тут что-то знакомое, что-то из прошлой жизни. Зина остановилась. Виктор Барг. «Боже, как он постарел», — машинально отметила она про себя.

Выглядел он действительно откровенно плохо, но Зина больше не испытывала по этому поводу никакой радости. Ей было откровенно все равно.

— Я беспокоился о тебе, — голос Барга звучал тихо.

— Зачем? — Зина отвела глаза в сторону.

— Ты была на дежурстве, да? — Виктор как-то трусливо переминался с ноги на ногу, он явно чувствовал себя неуверенно. — А я, я все это время у думал о тебе…

— Витя, пожалуйста… — Зина нашла в себе силы встретить его взгляд, — я прошу, между нами все кончено… Не надо прошлого. Ничего не надо… Я люблю другого человека…

— Это неправда! — вспыхнул Барг.

— Правда, — тяжело вздохнула Зина.

— Я… понимаю. Прости… — он сник. Помолчал. Снова заговорил: — Я просто хотел узнать, как ты живешь…

— Живу. Как все. А что с тобой? — она подняла на него усталые красные глаза.

— Завод переоборудовали под выпуск снарядов. Теперь мы выпускаем вооружение для армии. Я живу один. Снял комнату на Коблевской. Коблевская, 43… Буду очень рад, если ты однажды зайдешь в гости. — Барг как будто по бумаге читал — все четко, без лишних слов.

— Я не зайду, — устало произнесла Зина, испытывая только мучительную скуку, ничего больше.

— Под городом идут бои. Немцы все ближе к городу, — волнуясь, начал Виктор.

— Я знаю. Я все знаю, — вздохнула Зина.

— Страшно будет, когда немцы войдут в Одессу. Они не любят евреев. А я ведь еврей…

Ей показалось, что все это Барг говорит сам себе, да и не в первый раз.

— Что? О чем ты говоришь? — переспросила она. — Что?

— Так, не бери в голову, — махнул он рукой. Помолчал. — Хочется думать, что немцы никогда не возьмут Одессу… Я… Хотел бы помочь тебе, если нужна помощь. Продукты, еще что-то… Ты скажи…

— У меня все есть.

— Ну… хорошо. Рад был тебя видеть. Будь счастлива! Ты этого заслуживаешь.

— Ты тоже.

Виктор пожал ей руку. Его ладонь была холодной и влажной. Затем, сутулясь, пошел прочь, измученной, усталой походкой. Несколько секунд Зина с горечью смотрела ему вслед…

Бои под Одессой… Об этом говорили каждый день, везде… Сердце каждого одессита было там, в окопах под городом, где рвались снаряды и проливалась кровь и где сужалось смертоносное вражеское кольцо, которое рано или поздно должно было сомкнуться на горле Одессы…

В начале войны Южный фронт Красной армии, противостоящий гитлеровским частям и соединениям румынской армии, являлся одним из самых успешных. Однако ситуация кардинально изменилась после неудач Юго-Западного фронта, где гитлеровцы добились серьезных успехов.

Части Южного фронта была вынуждены начать отступление. К середине июля Одесса оказалась под угрозой захвата врагом. 19 июля из войск, оборонявших одесское направление, была сформирована Приморская армия. Как уже говорилось, три дня спустя противник произвел первый авианалет на Одессу.

Ситуация с каждым днем становилась все отчаянней и хуже. 5 августа 1941 года Приморская армия отошла на рубеж Березовка — Раздельная — Кучурганский лиман. Командующий армией генерал-лейтенант Георгий Софронов получил приказ Ставки: «Одессу не сдавать и оборонять до последней возможности, привлекая к обороне Черноморский флот».

Так началась оборона Одессы, вошедшая в историю как одна из самых трагических страниц войны — потому что в результате яркого начала обороны город фактически был оставлен на произвол судьбы.

Наступление румынских войск привело к тому, что Приморская армия была отрезана от других частей Южного фронта. В руках обороняющихся осталась территория, ограниченная дугой длиной в 80 км, которая упиралась своими основаниями в берег моря. На правом фланге эта дуга была отодвинута от Одессы примерно на 30 километров, а на левом фланге и в центре — на 40.

7 августа 1941 года после захвата города Вознесенска возникла прямая угроза выхода немецких и румынских войск к Одессе. 8 августа в городе было введено осадное положение.

Для обороны Одессы, помимо сил Приморской армии, были сформированы два полка морской пехоты из моряков, служивших на кораблях одесской военно-морской базы, а также подразделения народного ополчения. Группировка обороняющихся к началу августа составляла 34, 5 тысячи человек.

Наступающие превосходили советские силы по численности в несколько раз — в осаде и штурме Одессы в составе 4-й румынской армии и 72-й пехотной дивизии вермахта принимали участие 340 тысяч солдат и офицеров.

Руководителям обороны Одессы приходилось решать параллельно две задачи — отражать попытки противника взять город с ходу и готовиться к длительной обороне.

Было начато создание оборонительных рубежей: передового в 29–25 км от Одессы, главного в 10–14 км, прикрытия города в 6 — 10 км и уличных баррикад. Для прикрытия Одессы с моря и артиллерийской поддержки войск был сформирован отряд кораблей. В него входили крейсер «Коминтерн», 2 эсминца, 4 канонерские лодки, 6 тральщиков, торпедные и сторожевые катера, 2 минных заградителя.

На работах по строительству укреплений были задействованы десятки тысяч одесситов. Частям Приморской армии к 13 августа удалось замедлить продвижение румыно-немецких войск.

Для организации обороны в условиях окружения был создан Одесский Оборонительный район, разделенный на три сектора — Западный, Восточный и Южный. За каждым из секторов были закреплены обороняющие его подразделения. Командующим Одесского Оборонительного района был назначен командир Одесской военно-морской базы контр- адмирал Гавриил Жуков.

Одесские газеты в эти дни писали о героических бойцах, оборонявших город, о дружинниках, тушащих на крышах зажигательные бомбы, о необычайном патриотическом подъеме…

Положение, однако, оставалось тяжелейшим. Для обороны не хватало людей, техники, оружия, боеприпасов, продовольствия. Корабли Черноморского флота наладили вывоз гражданского населения и подлежащих эвакуации предприятий и ценностей, назад в Одессу доставляя боеприпасы и подкрепления, но эти поставки не могли обеспечить потребностей полностью.

Одесса не имела предприятий оборонной промышленности, но заводы и фабрики с сугубо мирной продукцией перешли на изготовление оружия.

Для производства противопехотных мин в качестве корпуса использовали жестяные банки из-под консервов, для противотанковых — коробки из-под кинопленки. На производство минометов пошли трубы с Одесского нефтеперерабатывающего завода. Была изобретена и собственная конструкция ручной гранаты.

Отдельная история — создание бронетехники. На заводе имени Январского восстания обшивали трактора корабельной сталью, устанавливали на них пулеметы, а иногда и огнеметы.

Эти странные машины выдерживали попадания мелкокалиберных снарядов, осколков, мин и пуль. Впервые они были применены во время ночной атаки в Южном секторе обороны в сентябре 1941 года. Эффект был сильным — когда самодельные танки двинулись на румынские позиции, светя фарами и завывая сиренами, солдаты противника в панике побежали. Поскольку психологический эффект от применения машин оказался наиболее сильным, танки нарекли НИ-1 («На испуг»). В Одессе было построено до 60 таких бронемашин.

А всего город дал своим защитникам 3 бронепоезда, 1262 миномета, более 1000 траншейных огнеметов, 210 тысяч ручных гранат и многое другое.

Давала Одесса и людские подкрепления. В самом городе были сформированы истребительный батальон порта, районные отряды обороны, а также женский оборонительный батальон.

Рабочие отряды сражались отчаянно, не щадя себя. Из-за острого дефицита оружия в атаку они шли, имея в руках только гранаты и бутылки с горючей смесью, вырывая автоматы и винтовки из рук ошеломленного врага.

20 августа 1941 года немецкие и румынские вой-ска возобновили наступление на Одессу. Трем стрелковым и одной кавалерийской дивизиям Красной армии противостояли 11 пехотных дивизий, три кавалерийские дивизии, одна моторизованная бригада и 1 пехотная бригада противника. Ценой невероятных усилий натиск был остановлен в нескольких километрах от города.

Многократное преимущество в живой силе делало свое дело — румынская армия, не считаясь с потерями, все ближе и ближе подходила к Одессе.

14 сентября 1941 года командование Одесского Оборонительного района сообщило в Ставку: резервы исчерпаны полностью, необходимо подкрепление. «Подкрепление будет, нужно продержаться несколько суток», — таков был ответ.

17 сентября 1941 года в Одессу из Новороссийска стали прибывать подразделения 157-й стрелковой дивизии, укрепившие позиции в Южном секторе обороны. Одновременно началась подготовка контрудара, который должен был ослабить натиск на город.

21 сентября ситуация стала критической — в Восточном секторе румынские части вышли на ближние подступы к Одессе, начав артиллерийский обстрел порта, подходного фарватера и прилегающих районов города.

Румынское командование уже рапортовало, что до взятия города остаются считаные часы. Однако в ночь на 22 сентября на побережье Черного моря в районе деревни Григорьевка с корабля Черноморского флота и при огневой поддержке был высажен десант морской пехоты — 1929 бойцов и командиров 3-го Черноморского полка морской пехоты вышли в тыл частям, штурмующим Одессу. Одновременно в тыл румын опустился воздушный десант. Десантники, возникшие просто с неба, и морские пехотинцы, появившиеся с моря, атаковали противника в населенных пунктах Чебанка, Старая Дофиновка и Новая Дофиновка. С боями они сумели продвинуться на двадцать километров на запад и юго-запад от Григорьевки. Одновременно контрудар по румынским войскам нанесли 157-я и 421-я стрелковые дивизии Приморской армии: силы десанта соединились с основными силами Приморской армии и продолжили наступление.

В результате этой операции были разбиты 13-я и 15-я румынские дивизии, захвачено большое количество пленных и трофейного оружия, освобождены несколько населенных пунктов на территории в 120 квадратных километров, в конечном счете линия фронта была отодвинута на 5–8 километров.

Ситуация на фронте стабилизировалась. Тем не менее командование Одесского Оборонительного района стало готовиться к длительной обороне в зимний период.

Одновременно были нанесены еще несколько контрударов местного значения, в результате которых были захвачены трофеи — вооружение и техника, столь необходимые обороняющимся.

Одесситы были полны решимости отстоять свой город. Статистика свидетельствует: численность защитников Одесского Оборонительного района достигла 86 тысяч человек. Почти сто тысяч человек были готовы защищать свою Одессу.

И тем неожиданнее было распоряжение Ставки от 30 сентября 1941 года: «Храбро и честно выполнившим свою задачу бойцам и командирам ООР в кратчайший срок эвакуировать войска Одесского Оборонительного района на Крымский полуостров»…

Ситуация на Южном фронте ухудшалась, угроза нависла над Севастополем. Взвесив все «за» и «против», высшее командование Красной армии приняло решение сдать Одессу ради продолжения борьбы за главную базу Черноморского флота.

Чтобы обеспечить эвакуацию войск и гражданского населения из Одессы части Приморской армии в первых числах октября нанесли несколько ударов по румынской группировке и отбили очередную попытку противника развернуть новое наступление на город.

И опять же статистика: в период с 1 по 16 октября 1941 года из Одессы под прикрытием боевых кораблей Черноморского флота были эвакуированы 86 тысяч военнослужащих, 15 тысяч человек гражданского населения, 19 танков и бронеавтомобилей, 462 орудия, 1158 автомашин, 3625 лошадей и 25 тысяч тонн военных грузов.

О том, что румыны скоро войдут в Одессу, стало известно к началу августа. В городе каждый день производили облавы — нужно было рыть окопы. Их было уже много, однако одесситы в них верили мало.

А внутри города ситуация ухудшалась катастрофически с каждым новым днем. С 9 августа была введена норма на воду — теперь на одного человека каждый день полагалось полведра воды. В Одессе всегда были проблемы с водой, но особенно плохо стало после того, как румыны подорвали водонапорную станцию на Днестре в Беляевке.

Город стремительно, каждодневно превращался в пустыню. Началась эвакуация — кто мог, старался уехать. Лишь у продуктовых магазинов да на базарах жизнь била ключом. Ожесточенные, злые люди остервенело хватали все, что попадалось под руки, не стесняясь в выражениях и в поведении — чуть ли не перегрызая глотки друг другу…

А вот сентябрь начался с тишины. Только по направлению к порту стали появляться толпы беженцев.

Поздним сентябрьским вечером Зина, выглянув на шум из окна, наблюдала страшную картину. Как она поняла, беженцев не пустили на пароход, и шофер попросту выбросил весь их багаж из своей машины на мостовую и уехал. Люди плакали от отчаяния, и свист и взрывы бомб вокруг не могли заглушить этот плач…

Каждая ночь начиналась с того, что небо пылало от зарева пожаров. А после этого наступала полная тишина, вплоть до утра. Старинные книги, бюсты, картины, расколотые сервизы, какие-то остатки прежней жизни… Все это валялось на дымящихся кирпичах… Вся прошлая жизнь… Внутри, в разрушенных комнатах продолжалось тление, еще висели и пылали разные портреты, остатки мебели… казалось горят камни… Тут же стояли пожарные, равнодушно рассматривая разные предметы — они ничего не могли поделать: пожарные рукава были пусты, воды в городе не было, а пламя заканчивало свою работу, пожирая все, все судьбы и все жизни…

А в начале октября в Одессе началась абсолютная паника: на пароходы начали грузиться войска — лошади, пушки, снаряды, танки… Одесситы поняли — их бросают…

С отводом войск началось мародерство. Грабили квартиры не только брошенные, но и сгоревшие. Тех, кто был пойман, расстреливали — но это никого не останавливало. Приличная мебель, пусть и полусгоревшая, картины, книги, ценности — все это было под боком, только руку протяни…

А потом в Одессу пришел голод. Теперь люди боролись за единственное право: жить и не умереть голодной смертью. Тогда и появилась горькая шутка: в городе открылся еще один фронт — картофельный, ведь за все лето одесситы почти не видели, страшно сказать, картошки — вся она отправлялась в армию, так что к осени картофель стал в Одессе деликатесом.

И вдруг, совсем неожиданно, в начале октября одесситам привалило невиданное счастье — каждому в руки давали по целых два килограмма картошки! Понятно, что в очередях сразу начались драки, и дрались не только за картошку, но и за картофельные очистки…

Именно тогда, в начале октября 1941-го, Зина научилась готовить самое страшное блюдо осажденной Одессы — оладьи из картофельных очистков… Несмотря на странный, порой и неприятный вкус, эти оладьи поглощались моментально… Всем очень хотелось жить…

Спустя время в Одессе начались погромы продовольственных магазинов. На Канатной толпа ворвалась в магазин и принялась без разбору, лихорадочно хватать хлеб. Картина была жуткая. Кто не смог устоять в очереди, умудрялся лезть через окна, из магазина были слышны душераздирающие крики… По тротуару лилась кровь…

Глава 25

Одесса горела. Каждую ночь в разных местах вспыхивали пожары из-за не прекращающихся бомбежек. Трупы никто не убирал — и тут, и там на тротуарах лежали мертвые люди. А еще лошади… Груды вещей — старого, изношенного рванья — ветер разносил по мостовым. Страх висел в воздухе как что-то реальное, осязаемое — как топор, подвешенный над головами. Никто не знал, как дальше жить…

В начале октября Зину разбудили страшные взрывы. Таких она не слышала в последнее время. Кое-как, наспех одевшись, вместе с остальными жильцами она выбежала на улицу. Казалось, еще немного, и их дом тоже взлетит на воздух…

Над Одессой стояло марево пожарищ, Зина отчетливо запомнила тот момент, когда ночное небо из черного вдруг стало огненно-алым. Словно их всех, стоящих и видящих, как горит их дом, живьем поглотил ад…

— Румыны на подходе, — вдруг услышала она. Один из соседей, пожилой мужчина, работавший в военкомате, повернулся к Зине, и ее напугало жуткое выражение его лица. — Со дня на день займут город. И нам всем конец…

— Не сметь… — попыталась было остановить его Крестовская, но тут же осеклась: поняла, почувствовала, что уж слишком нелепыми выглядят любые пропагандистские лозунги. Вот теперь, именно теперь они полностью исчезли, были стерты с лица земли под напором подступающей к ним бездны правды…

— Перестаньте, Зина, — даже не услышав, а увидев движение ее губ, усмехнулся сосед. — Нам с вами в первую очередь конец. Мне — как большевику, а вам — как сотруднице НКВД. Выбирайте — расстреляют или повесят?

— Что это жгут? — Зина сделала вид, что не слышит. Она не могла оторвать глаз от страшного марева, внушавшего ей просто непреодолимый ужас.

— Склады палят, — ответил сосед. — Чтобы не сдавать врагу. Здесь, в центре города, на Слободке и Пересыпи. Это наши… Все сожгут… Говорят, приказ…

— Не может быть… — снова попыталась возразить ему Зина, но тут же опять умолкла.

— Правда, — зло бросил сосед. — Вы что, не понимаете? Нас уже нет! Нас кинули на произвол судьбы! Вы знаете, какая в городе паника? Катастрофа уже случилась. Если будет хуже — это никого больше не удивит.

Крестовскую как камнем по голове ударили: этот малознакомый человек словно показал ей то, что ее ждет…

В тот вечер Зина возвращалась гораздо позже обычного. До начала комендантского часа оставалось совсем немного, но за этим уже никто не следил, одесситы оставались верны себе. И тут две тени выросли из переулка прямо ей наперерез. Заговорил, судя по всему, главный:

— Але, барышня! А подойди сюда. Ану гони винтовку, сука!

Два пьяных, опустившихся жлоба. Под наркотиками — Зина это вмиг по глазам определила, — оттого очень опасные.

— И сумку свою давай! — пискнул второй.

Грабежи в Одессе были обычным делом, ну а тем более сейчас. Грабили всех, брали даже самые ненужные, старые и ношеные вещи. Но Зина в первый раз столкнулась с таким. Паники у нее не было. Отступив шаг назад, Крестовская вскинула винтовку к плечу:

— Еще шаг — буду стрелять!

— Да ты охренела, сука? — Один из жлобов двинулся вперед.

Недолго думая, Зина выстрелила ему под ноги. Фонтанчик щебня осыпал его брюки. Взвизгнув, жлоб бросился обратно в переулок. Следом за ним потрусил второй. Зину колотило, как в лихорадке — но не от того, что она стреляла под ноги, а от того, что она поняла, что могла выстрелить прямо ему в лицо…

Дверь ее комнаты была приоткрыта. Крестовская остановилась в коридоре. В последний месяц их огромная коммунальная квартира стремительно пустела, каждый день жильцов становилось все меньше. Многие уехали в эвакуацию, кто-то решил спрятаться у родственников в деревне и переждать там… Даже постоянная жительница квартиры, ее, можно сказать, талисман, тетя Валя, уехала, решив пересидеть страшный период у сестры в Херсоне.

Поэтому приоткрытая дверь означала одно — ничего хорошего ее здесь не ждет. Это мог быть кто угодно, в том числе и мародеры, которые свободно шарили по всем квартирам. И никто не мог их остановить.

— Заходи, не бойся, — вдруг из-за двери раздался знакомый голос, сдерживающий смех, и Зина с замирающим сердцем бросилась внутрь…

Все эти месяцы она не видела Бершадова, не знала, что с ним, как он… В управлении Григорий почти не появлялся. И вот теперь он стоял в ее комнате — похудевший, загоревший, еще более смуглый, чем прежде, но такой… бесконечно любимый.

Не понимая, что делает, Зина бросилась ему на шею. Он, это был он, человек, которого она так любила, о чем сама себе не хотела, не могла признаться…

Бершадов с трудом разжал эти объятья и усадил Зину на диван.

— Я пришел за тобой. Собирай вещи.

— Зачем? — Крестовская смотрела на него во все глаза, похоже, она пока не пришла в себя.

— Мы уходим, — Бершадов говорил коротко. — Со дня на день румыны и немцы займут город. Войска, оборонявшие Одессу, перебрасывают в Севастополь. Дан приказ сдать Одессу врагу.

— Что?! — воскликнула Зина. — Нас бросают на произвол судьбы? Целый город? Вот так просто, 250 тысяч человек?! А как же… как же мы все?!

— Это отступление, — скучно произнес Бершадов. — Дан приказ — военные должны подчиниться. И ты тоже…

— Нет! Это же… так же нельзя! — Зина пыталась сдержать себя от крика. — Как они могут уйти? Бросить все? Это же просто преступление!

— Здесь уже ничего не сделаешь, — Григорий пожал плечами. — Слова бесполезны. Когда румыны и немцы войдут в Одессу, начнется ад. Поэтому еще раз повторяю: собирай вещи. Бери только самое необходимое.

— Куда мы едем? — Зина была готова сдаться.

— Не мы. Ты. Ты едешь в эвакуацию, в Среднюю Азию. И будешь ждать меня там, когда закончится война.

— А ты? Что ты будешь делать?

— Я остаюсь в осажденной Одессе. У меня приказ.

— Какой приказ?

Григорий долго молчал. Потом, вздохнув, произнес:

— Я скажу тебе правду. Я остаюсь в Одессе, чтобы организовать подпольное сопротивление, когда румыны займут город. Наши отряды будут базироваться в катакомбах. Вот уже два месяца, август и сентябрь, как я живу в катакомбах по другим документам. Теперь у меня другое имя. Я и еще такие, как я, — мы остаемся. — Он замолчал. — На смерть… На верную смерть…

— И я остаюсь, — воскликнула, перебивая его, Зина. На ее лице не дрогнул ни один мускул.

— Ты не понимаешь! — схватился за голову Бершадов. — Когда город займут, тебя расстреляют одной из первых. Ты же коммунистка, сотрудница НКВД! Все соседи на тебя покажут, все знают твое место работы. У тебя нет ни одного шанса спастись!

Крестовская смотрела на него во все глаза. Она поняла одно — они должны расстаться. По сравнению с этим расстрел казался более легкой карой. Бершадов принял ее молчание за знак согласия.

— У меня есть возможность сегодня ночью по железной дороге переправить тебя в Харьков, пока ходят поезда, — сказал он сухо. — Оттуда ты поедешь в Москву, а затем в Ташкент. Это единственное правильное решение. Другого выхода я не вижу. Поэтому собирайся.

— А я вижу другое решение, — голос Зины был абсолютно спокоен. — Я уйду в катакомбы вместе с тобой. Запомни раз и навсегда: я никуда не поеду.

— Я… Я… Сотню раз проклинал твою глупость! — Вскочив с дивана, Григорий заметался по комнате. — Пойми, ты не подходишь для конспиративной работы! Ты не разведчик! Сама провалишься и сдашь всех! Ты хоть понимаешь, что тебя ждет? Если тебя поймают — а тебя поймают! — то тебя будут пытать! Жутко, страшно, до тех пор, пока ты всех не выдашь! А так у тебя есть хоть один шанс спастись!..

Он все ходил и ходил. Зина молчала. Она понимала, что Бершадову нужно выговориться. Как минимум — избавиться от его злости.

— Посмотри, — вдруг произнесла Зина и вытянула руку вперед. Сверкнул серебряный браслет в виде змейки, полученный ею после расследования о Змее Сварога. — Посмотри, — повторила она, — посмотри, я ношу твой подарок. Он всегда со мной, я не расстаюсь с ним ни на один день. Посмотри на меня! Я говорю правду! Я никуда не уеду! Точка…

А дальше произошло невообразимое: Бершадов рухнул на колени и принялся целовать ее ноги…

Это была первая и пока единственная ночь их любви. Зина буквально теряла сознание, растворяясь в каждой клетке этого человека, который стал ее сердцем. Все те чувства, все то, что она чувствовала к Андрею Угарову, к Виктору Баргу, было лишь легким, спокойным ручейком над лазурным морем — если это вообще можно было сравнивать. В ее душе разгорелся огнедышащий вулкан, который был готов испепелить ее саму.

Она буквально умирала в его руках, сгорала в пламени и заново возрождалась… Новая женщина, ради своей любви способная на все…

На рассвете Бершадов с нежностью притянул ее к себе:

— Пусть будет так. Ты теперь всегда будешь мое сердце. До конца жизни. Навечно. Мы. Вдвоем…

И она плакала и смеялась — в пепле пожарища, захватившего город…

Страшно было подумать, но это пожарище напоминало ей ее любовь…

— Все равно надо уходить, — отстранившись от Зины, Бершадов поднялся с кровати. — Я так и думал, что ты откажешься уезжать. Поэтому приготовил тебе новые документы. Отсюда, с этой квартиры ты съедешь. Здесь каждый все знает о тебе. Ты пойдешь жить в другое место и под другим именем, и будешь выполнять мои задания. Учти, это ты сделала свой выбор.

— Я клянусь, что тебя не подведу, — пылко начала Зина, но Бершадов, сморщившись, прервал ее:

— Прекрати… Все это пустые слова. Ты и понятия не имеешь, с чем тебе придется столкнуться. Поэтому лучше молчи.

Она надолго замолчал. Потом из кармана брюк достал новенький паспорт и ключ:

— Вот твои документы, — протянул их Зине. — Ты теперь Клименко Анна Владимировна, уроженка Одессы. Ты работала учительницей начальных классов в 121 школе. Теперь живешь по адресу Градоначальницкая, 10, квартира 3. Это огромная коммуна, вся пустая. Комнату выбирай любую. Как только заселишься, сразу поставь новый замок. Связь будем держать через кафе на Староконном рынке — кафе «Луч», выходит на Среднюю улицу. Как только сделаешь ключ, иди в это кафе. За стойкой будет стоять пожилой мужчина, его зовут Михалыч. Ты спросишь его: «У вас хлеб по карточкам?» Он посмотрит на тебя и ответит: «Какой хлеб, дамочка? Возьмите лучше борщ». После этого ты сядешь за столик, он принесет тебе тарелку борща и салфетку. В салфетке будет моя записка с инструкциями. Ничего не записывай! Записку читай дома. Съешь борщ и уйдешь. Все поняла?

— Да, — Зина молчала, впитывая информацию.

— Хорошо, — кивнул Бершадов. — Паспорт, ключ от квартиры и деньги на замок оставляю на столе. Теперь ухожу. Через час — прошу, смотри на часы! — вырвалось у него, — ты должна покинуть эту квартиру. Возьми самое необходимое, остальное придется бросить. И… ничего не бойся… — он снова запнулся. — Не бойся! — повторил уже тверже.

У двери они обнялись. Потом Бершадов отстранил Зину от себя.

— Большинство сотрудников управления уехали, предпочли эвакуацию… Очень мало осталось таких, как ты.

— Идущие на смерть приветствуют тебя! — Зина бросила первое, пришедшее в голову.

— Не смешно, Зина, — качнул головой Григорий, в глазах его отразилась печаль. — Не смешно…

Поцеловав ее, рванул вниз по ступенькам…

Крестовская не сильно расстраивалась из-за оставленных вещей. Загрузив два больших чемодана — в один она все-таки умудрилась впихнуть мамин сервиз и книги, — Зина покинула дом на Соборной площади…

Она сделала свой выбор. Бершадов сказал правду: очень мало было таких, как она…

22 июня 1941 года личный состав одесской школы милиции находился под Харьковом возле села Безлюдовка. Там проводились ежегодные летние сборы курсантов. Когда поступила команда главного управления РКМ НКВД Украины об эвакуации всех милицейских школ в Узбекскую ССР, все его выполнили. А одесситы обратились в Киев с просьбой остаться для обороны родного города.

Разрешение было получено. Еще с 26 июня по Одесскому гарнизону в городе было введено военное положение. Курсанты и офицеры вместе с работниками всех управлений НКВД приступили к охране общественного порядка, создав патрульные отряды. Теперь школа милиции была боевой единицей НКВД. Она должна была решать вопросы по обеспечению общественного порядка во время налета вражеских самолетов, разбираться с задержанием дезертиров, бороться со шпионами, мародерами, спекулянтами… В общем, дел хватало… А еще надо было содействовать мобилизации населения на трудовые работы, в частности, по строительству оборонительных рубежей вокруг Одессы, а также баррикад в самом городе…

А фронт между тем стремительно приближался. Первыми непосредственное участие в уничтожении врага приняли сотрудники милиции. Через несколько дней после начала войны все они вошли в состав специального истребительного батальона.

Этот батальон сразу был отправлен на передовую. Об активном участии офицеров милиции, НКВД в обороне города говорит и тот факт, что большинство истребительных батальонов, сформированных в Одессе, возглавили именно они. Эти батальоны занимали боевые участки оборонительного фронта в районе села Дальник и не раз сталкивались в неравном бою с врагами.

Согласно полученному приказу, в конце июля из Одессы начали эвакуировать следственный изолятор. Оставшиеся, не попавшие под эвакуацию автомобили были переданы в милицейские батальоны и использовались вплоть до окончания обороны Одессы. Это превратило милицейские батальоны в хорошо вооруженные и мобильные военные единицы.

Со временем в Одессу стали прибывать работники НКВД, которые отступили из оккупированных областей Украины и Молдавии. По инициативе руководства одесской милиции был создан отряд особого назначения войск НКВД Одесского Оборонительного района. 26 августа 1941 года в приказе № 011 войск Приморской армии отмечалось: «Сформировать УНКВД по Одесской области отряд войск особого назначения в количестве 1200 человек, зачислить на все виды довольствия, кроме денежного». В состав отряда вошли сотрудники милиции и НКВД Одесской и Измаильской областей и две роты Одесского конвойного полка НКВД. Личный состав размещался в санатории Дзержинского и на Пироговской улице.

В начале войны отряд выходил на левый фланг Первого морского полка в районе Чабанки и хутора Гиндендор, в котором проживали немцы. Район патрулировали ночью. Возле Лузановки проезд в Николаев и Херсон контролировали на машинах. Некоторые руководители торговли и спекулянты пытались вывозить деньги чемоданами. Кого задерживали — отправляли на улицу Дидрихсона, где находился штаб обороны Одессы, там их ждал военный трибунал.

В начале обороны отряд стал тактическим резервом командования Приморской армии. Его мобильность позволяла перебрасывать конкретное количество бойцов для решения локальных боевых задач. Батальоны отряда особого назначения перебрасывали на сложные участки фронта в наиболее критические моменты. Они защищали Одессу под Дофиновкой, Лузановкой, Татаркой, Дачным, в районе села Протопоповки — Августовки и под Дальником.

Вот как вспоминал об этом один из курсантов: «Вышли на передовую — Лузановское направление, было очень трудно. Невозможно все это описать. Ежедневно 3–4 артподготовки всех видов оружия и после следовало наступление. Не доходя 100–150 метров до наших окопов, враг дальше продвинуться не мог. Были горы трупов, нечем было дышать, не было капли воды, чтобы промочить горло. Стояла страшная жара. Но мы стояли насмерть. За 4 дня боев погибли очень многие. Выдавала нас синяя одежда».

22 сентября роты срочно были переброшены на северную окраину села Дальник, на ликвидацию ожидающегося прорыва. Когда они прибыли на место назначения, их сразу ввели в бой. Бойцы продвинулись метров на 200–300. Но наступление было остановлено сильным огнем противника из пулеметов и минометов. Высланные на поддержку наступления рот три танка были подбиты артиллерией противника, один — вместе с экипажем… Наступление захлебнулось. Наибольшие потери личного состава были в ночное время, когда бойцы старались пополниться боеприпасами и продовольствием, и вообще в ночное время противник постоянно вел тревожащий пулеметный огонь.

Свидетельством активной обороны Одессы является двухдневный бой в начале октября в районе Дальника. Части регулярной Красной армии разгромили тогда четыре батальона румынской пехоты, 75-й пехотный полк 27-й немецкой дивизии. Самым ужасным было то, что этот бой проходил в те дни, когда большинство воинских частей, оборонявших город, уже бросили его и эвакуировались в Крым… Под Дальником солдаты стояли насмерть, еще не зная, что на помощь им никто не придет… Никакого подкрепления не будет… Командование уже приняло решение бросить Одессу, отдать ее врагу…

Дальнейшая хроника деятельности этого героического подразделения остается фактически неизвестной. Журнал боевых действий отряда оказался уничтожен.

По отдельным документам был установлен руководящий состав отряда особого назначения. Командир отряда — П. И. Демченко (бывший начальник школы милиции), комиссар отряда — Самойлов. Начальник штаба отряда — Н. Г. Барышников. Секретарь партбюро — Рыбаков. Командиры рот отряда — Харченко, Матузный, Сидоров…

Красноармейская газета войск НКВД «На защиту Родины» под заголовком «Мужественный командир» описывает один из боев так: «26 сентября 1941 года недалеко от Одессы велось ожесточенное наступление немецко-румынских войск. Наши части отходили под ударами превосходящих сил противника. Фронт был прорван в нескольких местах. На ликвидацию прорыва был послан отряд войск НКВД под командованием Барышникова. Будучи начальником штаба отряда, он все время находился на линии огня, умело управляя боем. Поднимал дух бойцов. Пять раз в этот день враг бросался в атаку, но был отбит с большими для него потерями. Точно призывной набата, несся клич командира: «Бей их, гадов, всех до единого!»

Отряд войск особого назначения, как и все работники милиции Одессы, оставили город по приказу Ставки. В ночь на 8 октября личный состав рот с переднего края был отправлен в эвакуацию, в тыл. Рядовой и сержантский состав был передан 95-й стрелковой дивизии непосредственно у командного пункта генерал-майора Воробьева в Холодной Балке. Офицерский состав был эвакуирован 10 октября в Крым.

Однако часть сотрудников милиции, в частности, работники уголовного розыска и офицеры различных управлений НКВД, были поставлена перед непростым выбором: им предлагалось остаться в тылу для организации подпольно-партизанского движения, после того, как город будет занят врагом…

Выбор этот был страшным. Тогда еще никто ничего не знал, но все понимали, что это был выбор между, возможно, тихой, спокойной жизнью в эвакуации и долей предполагаемого смертника. Как бы там ни было, но участь сотрудника НКВД, оставшегося в тылу, в оккупированном городе, при разоблачении была бы незавидна. У него не было ни единого шанса спастись. В полном смысле это был выбор между жизнью и смертью, между обыденным существованием и героизмом.

Никто никого не принуждал, каждый самостоятельно решал свою судьбу. Все прекрасно отдавали себе отчет в том, каких усилий потребуется не только для того, чтобы заниматься подпольной деятельностью, но и просто выжить. Поэтому большинство сотрудников НКВД и милиции, да и все, кто мог, предпочли эвакуацию…

Но были и те, что остались. Это одна из самых темных, трагических страниц истории Одессы, и все это еще требует детального изучения.

Остались герои. По непроверенным данным, таких было 45 человек…

Глава 26

В ночь на 16 октября в Одессе вовсю свирепствовала паника. Потерявшие человеческое достоинство люди грабили магазины, тут и сям начиная драки. Трупы валялись прямо на улицах, и над всем этим раздавался несмолкаемый грохот бесконечной бомбежки… выстрелы… крики… И гул самолетов — гудящей смерти.

Окна комнаты Крестовской выходили во двор, поэтому крики соседок моментально донеслись до ее комнаты. Накинув старенькое пальто, Зина выскочила во двор.

— Румыны! Румыны входят! Уже в городе! Скоро будут на Ришельевской! — звучало со всех сторон.

Толстая соседка с первого этажа, торгующая самогоном, тут же потащила какой-то мешок в подвал. Начался хаос — люди то выскакивали из квартир, то снова туда забегали.

Зина ринулась на Ришельевскую. В центре города творилось что-то ужасное. На Ришельевской уже была огромная толпа, раздавался звук выстрелов, похоже, из винтовок. Давка стояла ужасная, и над всем звенел, не прекращаясь, крик, превратившись в какое-то гудящее облако. Не обращая внимания ни на что, раздирая толпу руками и коленями, Зина пробилась в первые ряды.

То, что она увидела, потом долго не давало ей заснуть: совсем низко, просто над землей, летали румынские самолеты. А по улице тянулась вереница грузовиков, колонны различных машин. В них сидели румынские и немецкие солдаты. Впервые в жизни Зина видела так близко фашистскую форму…

Но самым страшным было другое: толпа, которая приветствовала врагов… Женщины кричали «ура» и бросали под колеса грузовиков цветы. Мужчины, в радостном порыве размахивали головными уборами. Какие-то старики и старухи, вытащив из дома старинные иконы (когда только успели?!), протягивали их навстречу колоннам… И — заискивание на лицах, угодничество, лицемерная подлость… Зина не верила своим глазам… Как такое могло быть?!

Машины часто останавливались, и женщины буквально облепляли их. Многие из них, бросившись со всех ног, протягивали румынам папиросы, табак, печенье… Еще совсем недавно эти самые люди ходили на праздничные демонстрации под красным флагом, боялись друг друга и писали доносы на тех, кто критикует советскую власть. И эта же самая толпа начала распинаться перед врагами, перед теми, кто пришел с войной на их землю… Зина стояла в первых рядах, испытывая мучительный стыд. Глаза ее сами по себе наполнялись слезами, и очень скоро одна слезинка покатилась по ее щеке. Затем — еще и еще. Она смахивала их рукой…

Ей хотелось кричать, забраться в самую середину этой толпы и кричать: вы что, думаете, униженное заискивание перед фашистами спасет вас от смерти, от страха, от мук? Чьи руки вы лижете — руки, которые пришли за вашей жизнью? Псы! Жалкие, униженные, раболепные псы! Не спасет вас это! Не спасет!

Но она молчала. Она понимала: здесь уже ничего нельзя сделать. И еще — она нужна Бершадову. Теперь Крестовская поняла: она среди тех, кто будет уничтожать этих тварей до последней капли крови. Свою жизнь положит на это, если потребуется. И не за красный флаг, не за Советский Союз. А потому, что эти твари с ненавистью и злом пришли на ее землю, навязав унижения и мучительный страх. Предать себя — означало предать Одессу, ту Одессу, с которой ее душа срослась каждой своей клеткой, которая была не просто городом, а любимым, близким, живым и родным существом! За нее, за эту Одессу, на лице которой остались кровоточащие шрамы разрушенных, исковерканных домов. За траншеи с трупами, где в этих траншеях были они, уничтоженные дети Одессы, погибшие на своей собственной земле. И Зина знала, что отдаст свою душу за это — чтобы отомстить за страх, кровь и боль. Чтобы город ее, самый светлый и прекрасный, город ее сердца, был свободным. Она не струсит, не сдастся. И ни при каких обстоятельствах не отступит. А пока, стиснув зубы и вытирая бегущие слезы, Зина стояла и смотрела, как на землю ее надвигается смерть…

Грабежи и убийства начались сразу же — на следующий день, 17 октября. После вступления захватчиков в Одессу город был объявлен административным центром румынского оккупационного губернаторства Транснистрия, занимавшего территорию между Днестром и Южным Бугом. Созданная в городе администрация была румынской, однако по многим вопросам ее деятельность фактически координировалась немцами. Нацисты, в частности, руководили организацией карательных операций и уничтожением евреев.

В квартиру Крестовской военный патруль пришел накануне, к вечеру 16 октября. До этого, еще днем, одна из соседок шепнула Зине, что дворникам всех домов велено составлять списки квартир, где живут евреи, коммунисты, бывшие военнослужащие и сотрудники НКВД. Та же соседка протянула Зине дешевенький пластмассовый крестик на черной веревочке:

— На, надень и больше никогда не снимай!

— Да я в Бога не верю, — попыталась отказаться Зина, но соседка не дала ей договорить.

— Это уже все равно — веришь ты или не веришь. А твою жизнь он спасет. Немцы сразу по квартирам начнут искать евреев. А какой еврей крестик наденет? То-то и оно…

Зина надела крестик только потому, чтобы не обидеть добрую женщину, проявившую о ней такую заботу. А потом — позабыла снять. Так этот крестик и остался на ней.

В длинном коридоре коммунальной квартиры, где жила Крестовская, появились двое румын, немец и дворник. Всем жильцам было велено выйти из комнат и выстроиться в коридоре. Женщины прижимали к себе детей, те плакали.

Патруль заходил в каждую комнату и переворачивал все пожитки вверх дном. Они забирали самое ценное: иконы, золотые и серебряные украшения, добротную одежду, еду… Когда поравнялись с Зиной, немец окинул ее злобным взглядом и на ломаном русском рявкнул:

— Коммунистка, жидовка?

— Нет, нет, — Зина машинально схватилась за дешевенький крестик, яростно замотала головой. Все внутри у нее сжалось от ужаса. Потом она услышала, как румыны роются в ее комнате, переворачивают мебель. Они забрали вазу, несколько фарфоровых тарелок, початую бутылку коньяка и… пудру. Самое ценное, что у нее было — несколько золотых и серебряных украшений, часики, браслет со змейкой, подарок Бершадова, мамин сервиз — Зина предусмотрительно спрятала под полом, соорудив самодельный тайник под шатающимися половицами, — она уже знала, что будут грабить.

Из их дома увели две еврейских семьи, и пожилую соседку Зины тетю Песю, работавшую учительницей музыки. Ей было 67 лет. На ломаном русском немец приказал ей взять с собой все самое ценное, и тетя Песя взяла ноты произведения Бетховена «Прощание с Элизой»…

Когда им велели разойтись, в окно Зина видела, как вместе с другими евреями тетя Песя стояла во дворе, прижимая к груди свое самое ценное имущество — ноты Бетховена, щурясь на закатный свет добрыми, старческими, подслеповатыми глазами…

Из подъезда напротив во двор выволокли мужчину средних лет в гимнастерке, раненого в боях под Одессой. После взятия города он прятался дома, у родных. Несмотря на раненую ногу в кровавых бинтах, пытался бросаться на румын. Во дворе появился еще один патруль — из немцев. Раненого сбили с ног и стали бить прикладами, и били до тех пор, пока он не затих, превратившись в груду бесформенного мяса посреди кровавого моря во дворе.

Потом евреев выстроили в колонну и увели. Женщины плакали, не скрывая слез.

— На Соборной площади люди висят, и на Куликовом поле, — услышала Зина шепот старой соседки, той самой, которая дала ей крестик. — И Александровский проспект — там тоже виселицы ставят…

Утром 18 октября Зина шла по улице Льва Толстого к 121 школе. Но на подходе ее остановили патрули. Это были не только немцы и румыны — в основном местные, одесситы, поспешившие предложить свои услуги румынской полиции. Набор в полицию шел полным ходом.

Зина попыталась их обойти, но один из полицаев снова преградил ей путь, легонько тронул за плечо:

— Не ходи, сестрица. Улицы перекрыты. Облава будет.

— Какая облава? — У Зины перехватило дух.

— С Соборки и Коблевской жидов выводят. Улицы перекрыты.

Зина машинально схватилась за сердце. Коблевская… Виктор Барг! Оттолкнув полицая, она со всех ног рванулась к Коблевской.

Колона людей стояла прямо на мостовой. Крестовская увидела испуганные лица детей, которые прижимали к себе любимых плюшевых мишек и кукол, стариков, трогательно поддерживавших друг друга, женщин, держащих на руках маленьких детей…

— Из 43-го номера по Коблевской всех жидов вывели… — донеслось до Зины. Не помня себя, она бросилась к колонне, страшно крича:

— Витя! Витя!

Барг стоял в самом начале колоны. Он был один. В руке сжимал небольшой чемодан. Он услышал ее, обернулся. Его глаза наполнились слезами.

— Зина! Не ходи… Не ходи со мной…

В этот самый момент поступила команда идти. Людей, стоящих в колонне, принялись подталкивать прикладами. Они медленно двинулись вниз по Коблевской, завернули на Дворянскую. Зина все время шла рядом.

Вокруг было полно зевак. Многие с интересом сопровождали колону евреев, любопытствуя, куда их поведут.

— Не ходи! Зина! Возвращайся домой! Уходи! — снова услышала она голос Виктора, но Крестовская не могла заставить себя уйти. Это было выше ее сил.

Она не понимала, что происходит, куда, зачем ведут этих людей. В голове билась только одна мысль: спасти, спасти Виктора! Узнать, куда их отведут. Устроить побег! Не дать ему умереть…

Колона завернула на улицу Новосельского. Там уже было очень много румын, они прикладами винтовок начали отгонять зевак.

Не видящую ничего перед собой Зину, стремящуюся вперед, перехватил молоденький румынский солдат. Он схватил ее за руку, быстро швырнул в ближайшую подворотню, закрыл дверь и стал снаружи. Крестовская попыталась было вырваться, но он подпер собою дверь.

— Не ходить… Нет… — на ломаном русском все повторял он.

Но минут через десять он все же отошел от двери, и Зина выбралась наружу. Колона уже входила в простенок, во двор между двумя трехэтажными домами, по узкому проходу, под конвоем румынских и немецких солдат. Барга Зина больше не видела.

Она пыталась протиснуться в узкий проход, но ее не пустили немцы. И тут она увидела невероятное — молодая еврейка несла на руках маленького ребенка, не старше одного года, и вдруг отворилось окно на первом этаже, и какая-то женщина, высунувшись до половины, выхватила ребенка из ее рук и быстро захлопнула окно. Другие люди в колоне быстро прикрыли эту сцену.

— Спасите его… — все повторяла и повторяла несчастная мать. И тут же заливалась счастливым, безумным смехом…

В глубине двора виднелся огромный дровяной склад — длинный дощатый барак. Всю колонну заводили туда, внутрь.

Когда последний человек оказался в бараке, немцы заколотили бревнами двери. Затем солдаты с автоматами окружили барак по периметру.

Зина видела, как солдаты льют бензин из огромных канистр. Прижав руки ко рту, заглушая рвущийся из нее крик, она стояла и видела все — и людей, которых барак словно втягивал в себя, и канистры в руках нелюдей, и то, как они спешили…

Раздалась короткая команда. Несколько солдат выстрелили из огнеметов. Дощатое сооружение вспыхнуло, как спичка. Евреев, запертых в деревянном складе, сжигали заживо. Послышались истошные людские крики. Из автоматов немцы расстреливали тех, кто пытался выломать доски из стен, вылезал в окна.

Пламя бушевало вовсю. Страшный запах горелого человеческого мяса пришел с дымом. Там, внутри этого огненного жерла, вместе с другими людьми умирал Виктор Барг.

Зина упала на колени, раздирая лицо руками, потом рухнула ничком на землю, пытаясь вдавиться в нее лицом. Кровь, смешанная с землей и слезами, стекала по ее щекам. Но она не чувствовала боли. Она умирала, буквально умирала от этого ада… В огненном котле были они все — женщины, старики, дети, Виктор… Зина рвала себе лицо, чтобы не кричать.

Какой-то мужчина рывком поднял ее на ноги, потащил в сторону, вывел из страшного двора.

— Ты совсем с ума сошла, девчонка… Нельзя быть там… Нельзя… — все повторял и повторял он.

— Их сожгли заживо… Людей… Просто взяли и сожгли… Там были дети… И старики… И Виктор, — все повторяла и повторяла Зина, как в лихорадке.

— Я знаю, знаю… — Мужчина кивал головой, а по его уставшему обветренному лицу текли слезы, среди копоти и гари прокладывая две светлых, выжженных борозды…

Первые месяцы оккупации Одессы превратились в жуткую трагедию, равных которой город не знал.

19 октября объявили о начале «регистрации» мужского населения. В пустующих артиллерийских складах на окраине Одессы стали запирать первые партии мирных жителей, которые казались оккупантам подозрительными.

22 октября в 18 часов 45 минут в здании комендатуры на Маразлиевской улице раздался взрыв. Заложенная саперами-подпольщиками бомба уничтожила 67 румынских и немецких солдат и офицеров.

Месть последовала незамедлительно. В ночь на 23 октября в девять артиллерийских складов оккупанты согнали около 30 тысяч евреев — в основном стариков, женщин, детей. К складам подогнали бензовозы, облили горючей жидкостью, затем их подожгли. Все сгорели заживо…

Вот как рассказывали очевидцы об этих страшных днях октября. Михаил Заславский: «19 октября в наш дом пришли двое немецких солдат и переводчик — украинец. «Жиды, собирайтесь — 20 минут на сборы. Взять все самое ценное». Мама собрала вещи. Соседи из дома, тоже евреи, уже стояли у ворот. Я оглянулся — возле каждых ворот стояли соседи из других домов: пацаны, с которыми я вырос, играл в футбол, соседи. В глазах людей стоял немой вопрос: за что?

Нас отправили в 121 школу — новую, четырехэтажную. Там нас продержали до утра. На следующий день под лай собак, под удары прикладов нас по Старопортофранковской погнали всех скопом в тюрьму. По обеим сторонам дороги стояли жители, мои товарищи, одноклассники, их родители, которые тоже не могли ничем помочь. Все они были удивлены. Но были и подонки, которые подбегали и вырывали из рук людей поклажу.

Нас пригнали в тюрьму. Загнали по 16 человек в камеры, предназначенные для 1–2 человек, без разбору, всех подряд — женщин, стариков и детей. Не выпускали ни в туалет, никуда. Всем, извините, пришлось испражняться прямо там — а я был парень уже, 16 лет, а там молодые женщины.

Наутро нас погнали в Пороховые склады. Как только мы зашли — я нес пятилетнего братишку на плечах, — его моментально сорвали у меня с плеч, я получил в спину страшный удар, и меня отбросили в сторону, где стояли мужчины и старики. Нас отправили в самый крайний из складов.

Некоторое время спустя я услышал звук мотора. Подошла машина, и все это облили бензином или горючей смесью и подожгли. Когда это все загорелось, край строения прогорел и образовалась дыра. Я рванулся в эту дыру.

Сразу заработал пулемет на вышке. Я слышал вскрики. Я слышал падения тел. Я обернулся — и видел, что остальные склады горят, и пламя вихрем бьется в небо. Передо мной было кукурузное поле, початки были уже убраны, только стволы стояли. Между ними, виляя, я добежал до лесной посадки. Там я упал, как говорится, без- дыханным.

Пролежал до вечера. Вечером огородами, задами, как говорят в Одессе, выбрался — поскольку я хорошо знал свой город, я ведь был мальчишка, который кругом «нырял». Пробрался до польского кладбища, там и переночевал»…

8 ноября 1941 года через «Одесскую газету» к жителям Одессы обратился губернатор Транснистрии Алексяну, профессор, поклонник древнеримской поэзии: «Мир и жизнь формируют свою мощь. Путем обращения к Богу и создания идеалов борьбы за честь и уважение к человеческой жизни мы призваны повести за собою всех тех, кто вместе с нами готов служить этим высоким идеалам».

И продолжил «служить высоким идеалам» приказом, размещенным в этой же газете: «Все мужчины еврейского происхождения в возрасте от 18 до 50 лет обязаны в течение 48 часов явиться в городскую тюрьму».

Уже в 1941 году в лагерь, организованный румынами в совхозе «Богдановка» для еврейского населения, примерно с сентября начали приводить под конвоем большие колоны евреев. Их помещали в свинарниках совхоза. Пытавшихся проникнуть за территорию лагеря расстреливали на месте. Расстрелы заключенных начались с 21 декабря 1941 года.

Производились облавы на улицах и рынках города, в пригородах; людей, ничего еще не знавших о теракте, расстреливали прямо на месте облав у стен домов или заборов. На Большом Фонтане было поймано и расстреляно около ста мужчин, на Слободке в районе рынка повешено около двухсот человек, на Молдаванке, Ближних и Дальних Мельницах казнен 251 житель. Самое страшное зрелище представлял собой Александровский проспект — здесь было повешено около четырехсот горожан.

23 октября был издан приказ, в котором всем евреям под угрозой расстрела на месте приказывалось на следующий день, 24 октября, явиться в село Дальник. Уже во второй половине дня около 5000 евреев было там собрано. Первые 50 человек были подведены к противотанковому рву и лично расстреляны командиром 10-го пулеметного батальона подполковником Николае Деляну…

Чтобы ускорить процесс уничтожения, евреев согнали в четыре барака, в которых были проделаны отверстия для пулеметов, а пол предварительно залит бензином. Люди в двух бараках были расстреляны из пулеметов в тот же день. В 17:00 бараки были подожжены. На следующий день были расстреляны задержанные, помещенные в оставшихся двух бараках, причем один из бараков забросали гранатами. Между тем, евреям, которые не попали в первую группу, уже прибывшую в Дальник, было объявлено, что они «прощены». Их отправили по различным комендатурам и полицейским участкам для «регистраций», где их продержали различное время, когда же они были выпущены, оказалось, что их дома заняты, а имущество разграблено.

Еще с утра 23 октября и позже румынские солдаты, полиция, дворники, «добровольцы-активисты» выбрасывали евреев из квартир, при этом малоподвижных инвалидов, лежачих больных убивали с дьявольской жестокостью.

Тысячные колонны евреев, лишенных своих жилищ, прогоняли по улицам города. Часть людей загоняли в тюрьму, остальных гнали в пороховые склады на Люстдорфской дороге. По мере заполнения склады (всего их было девять) поджигались. Жертвы пытались спастись, но их расстреливали в упор…

Профессор С. Я. Боровой в «Исторических заметках» писал: «В полдень 23–24 октября толпы евреев с разных мест города перегонялись по Пушкинской к вокзалу, далее по Водопроводной, мимо кладбищ, еще дальше, к городской тюрьме и конечному пункту — артскладам. От центра города к складам — всего 7200 метров. Они превратились в одну из первых дорог смерти одесских евреев и евреев Молдавии, Бессарабии и Буковины».

Таким образом, уже за первую неделю пребывания румын в Одессе город лишился около 10 % своих жителей.

На Одесщине оккупанты не ограничились костром из человеческих тел только в артскладах. Они сожгли в дровяных складах морского порта 3000 человек, в пригороде Одессы (в Дальнике) — 19000 человек, в Богдановке — 5000 человек. Всего на юге Украины живьем было сожжено 56–59 тысяч евреев, из которых 22 тысячи — дети…

С начала ноября все еврейское население города партиями отсылалось в различные концлагеря, устроенные румынами в Доманевском районе Одесской области (ныне район относится к Николаевской области). Здесь их ждало истребление в лагерях Березовка, Акмечетка, Доманевка и других. Большинство евреев пешком, партиями по две — пять тысяч человек были отправлены в свиносовхоз Богдановку, многие погибли во время пути.

Помощь в «решении еврейского вопроса» была возложена оккупантами, в частности, на дворников.

Об одном из них — Петре — вспоминает Аб Мише (Анатолий Кардаш) в своей книге «У Черного моря». Дворник Петро в оккупацию переписывал евреев и сдавал румынам.

«Конечно, не одно служебное рвение вело Петра; человек не без слабости, особенно если шанс выпадет себе потрафить. Да и по справедливости: сколько можно мытариться в подвале трудящему человеку? А тут от жидов квартиры остаются. Осталась в маленькой каморке семидесятилетняя Розина, ну, слава Богу, еврейка, всего-то и делов сдать ее румынам да кому надо на лапу дать — и четырехкомнатная жилплощадь его, Петра.

Петро лично извлек старуху Розину из квартиры, однако сдавать в гетто или на сборный пункт рук марать не стал, за пару кварталов отвел, да и оставил, наказал только до дому не ворочаться. А на доме, возле ворот, как положено, поставил крест, мол, нема тут жидов, чисто…»

Петро и такие же дворники, когда вернулись свои, писали о евреях, живших в их домах, так: «О дальнейшей судьбе неизвестно». Кое-кто из них даже приписывал к своим показаниям, мол, «прошу наказать румынско-немецких извергов»…

В Одессе издаются приказы, направленные против оставшегося еврейского населения. После того, как румыны обосновались в Одессе, кроме приказа регистрироваться всем мужчинам от 18 до 50 лет, появился приказ: обязательно регистрировать все драгоценности — золото, серебро, платину. И с ноября евреям предписано было обязательно носить на груди отличительный знак — шестиконечную желтую звезду…

Глава 27

26 октября 1941 года

Каждый день начинался с чувства голода. Это было самым мучительным, кошмарным ужасом — желудок, который сжимался от голодных спазмов. Не спасал и сон в холодной постели — Зина спала под тремя одеялами и в одежде, потому что уже наступили холода, а никакого отопления в доме не было.

Теоретически можно было поставить буржуйку, но ее нечем было топить. Уголь и дрова стоили дороже любой еды и достать их было гораздо тяжелей. А топить обломками мебели и старыми газетами было невыгодно. Запасов хватило бы на 2–3 дня. А потом — что?

Поэтому каждую ночь, отправляясь в ледяную постель, вечно голодная Зина испытывала страшную пытку. Перед ее глазами вереницей шли все те вкусные блюда, которые она ела раньше. И не только деликатесы, а и обычная еда — хрустящая, с золотистой корочкой жареная картошка, свиная отбивная, нежные телячьи котлеты, биточки из тюлечки, аппетитно поджаренные синие с чесночком… Все это, мучая и дразня, возникало в памяти, вызывая голодные спазмы желудка. А потом на смену им приходило то, что ели теперь — глинистый, зеленоватый хлеб с опилками, жидкое варево из пшена или гороха, картофельные очистки…

Голод, пожалуй, был самым страшным испытанием. Хотя Зина была в положении лучшем, чем все остальные жители города.

Бершадов изменил легенду про учительницу — она стала слишком опасной. Теперь Зина была бывшим бухгалтером по имени Вера Петровна Карелина. И работала она в том самом кафе «Луч» на Староконке, куда пришла в самый первый раз. С тех пор это кафе стало постоянной явкой.

Крестовская работала помощником повара. В ее обязанности входило чистить овощи, мыть посуду — тарелки, чашки, огромные кастрюли, сковородки… А также готовить самые простые блюда, такие, как картофельное пюре, гречневая и пшеничная каша…

Главным поваром в кафе был Михалыч — тот самый старик, к которому Зина шла в первый раз. Ему было 67 лет, но выглядел он лучше многих сорокалетних. Он был связным Бершадова. Звали его Николаем Михайловичем, но никто и никогда не обращался к нему по имени-отчеству, только Михалыч.

Управлял кафе толстый полицай на службе у румын — Матвей Григоренко, родом из Любашовки. Когда в Одессе начали уничтожать евреев, он сразу предложил свои услуги и пошел служить в полицию. Потом занял большую 4-х комнатную квартиру на Старопортофранковской, в которой раньше проживала еврейская семья, и перевез из Любашовки всех своих родственников.

Григоренко присутствовал на всех казнях. За заслуги в проведении карательных операций румыны и подарили ему кафе «Луч», переименованное ими в «Raza». Там кормили немецких и румынских офицеров.

В кафе работало всего три человека: Михалыч — повар, Зина — его помощница по кухне и по совместительству официантка и еще одна пожилая женщина — уборщица.

С первого взгляда Григоренко страшно невзлюбил Зину, но из-за Михалыча ее терпел. Михалыч был поваром от Бога, он умел готовить вкусно даже из того скудного набора продуктов, который поступал в кафе.

Готовил он блюда простые, но сытные: овощные супы и борщ, блинчики, картофельное пюре и каши, котлеты. Григоренко был очень жадным и старательно следил за продуктами. Но все равно Михалыч тайком от него умудрялся сунуть Зине и уборщице картофельные очистки, крупы.

В обязанности Зины входило подавать еду на стол офицерам. С немцами и румынами она держалась вежливо и доброжелательно. Немцы были надменны, грубы и обращались с ней с брезгливостью, а вот румыны были совсем другими — шутили, заигрывали с Зиной, совали ей небольшие подарки — пачку табака, печенье, цветную ленту, леденцы… Они не стреляли и не участвовали в расстрелах, а вот грабежи, воровство — в этом как раз румыны и отличались.

Как-то Зина стала свидетельницей такой сцены. Когда военных в кафе не было, разрешили обслуживать обычных посетителей. Впрочем, местные заходили мало — у них не было денег.

Однажды появилась пожилая пара. Взяли одну тарелку борща на двоих. И не успели начать есть, как появился патруль — двое румын вошли в кафе и стали проверять документы.

— Жиды? — спросил один из них, держа в руках паспорта супругов. В глазах обоих было страшное отчаяние. Но румын швырнул паспорта на стол и на ломаном русском произнес:

— Ну, быстро уходить отсюда, я вас не видеть…

Супругам не нужно было повторять дважды, они буквально вылетели из кафе и растворились в дебрях рынка. А румыны сели за столик, взяли борщ и потребовали маленький графинчик водки. Ели, пили, смеялись… Злобы в них не было…

Перемены в жизни Крестовской касались не только кафе. Она переехала на новое место — в двухэтажный флигель на Ленинградской улице, 1. Бершадов велел ей уйти с Градоначальницкой и поселиться в отдельной квартире на первом этаже. Под квартирой был подвал, из которого шел вход в катакомбы.

По ночам Зина носила в катакомбы еду партизанам, которые там прятались. Еду Михалыч готовил заранее. Изредка к ней приходил Бершадов.

Их роман развивался со стремительной скоростью. Иногда Григорий оставался ночевать в квартире, но постоянно находился в катакомбах. Взрыв комендатуры на Маразлиевской был делом рук его людей.

Однажды ночью, когда, насытившись любовью и друг другом, они лежали, прижавшись, в полной темноте, Бершадов вдруг произнес, улыбаясь:

— А знаешь, кто твой Михалыч? Он вор.

— Как это — вор? — удивилась Зина.

— А вот так. Вор. Самый настоящий. Четыре раза сидел в тюрьме и был в серьезном авторитете. Но когда началась война, предложил мне свои услуги — воевать с фашистами. А конспирация у воров в крови. Да, эта война изменила всех. Воры, по своим законам, не должны сотрудничать с государством, но эта война стала и их личным делом. И некоторые уголовники оказались порядочнее и благороднее, чем такой вот Григоренко…

В тот день, 26 октября, Григоренко приехал в кафе под вечер на автомобиле. За рулем сидела женщина в военной немецкой форме.

Пока Матвей решал вопросы с Михалычем — вернее ругал его за то, что тот израсходовал много продуктов, женщина вышла из автомобиля и закурила папиросу. Когда Зина увидела ее лицо, она чуть не упала. Это была та самая женщина, которую они с Бершадовым готовились арестовать 23 июня! Виновная в смертях маленьких девочек! Теперь она работала на немцев. И она знала Зину в лицо! Крестовская спряталась в подсобке и вышла только тогда, когда Григоренко уехал. Михалыч был мрачен как туча.

— Видела суку за рулем? — прямо спросил он — Немецкая шпионка! Внедрилась в НКВД. Считалась одним из лучших агентов еще со времен Мексики. А потом всех сдала немчуре и теперь среди своих.

— Мексики? А при чем тут Мексика к НКВД? — не поняла Зина.

— Ну ты даешь! — Михалыч удивленно вскинул на нее глаза. — А кто Троцкого убил? Агенты НКВД действовали повсюду, по всему миру. Эта дамочка и была в Мексике.

До конца дня все валилось у Крестовской из рук. Она и думать забыла о тех убийствах! И вот, пожалуйста, — судьба подвернула разгадку этой истории в самый неподходящий момент! Ну конечно же Мексика!

Дома она тщательно закрыла ставнями окна, занавесила светомаскировкой и достала свои книги из тайника. Этот вечер был у нее абсолютно свободен, и она решила потратить его на поиск ответов. Теперь вся история была ей более или менее ясна.

Лев Троцкий, серьезный противник Сталина, был убит в Мексике в августе 1940 года Рамоном Меркадером, агентом НКВД из Испании. Он был внедрен в окружение Троцкого под видом сторонника-марксиста. А помогали в этом внедрении другие агенты НКВД.

В Мексике было очень много таких агентов, с 1938 года, к убийству Троцкого готовились серьезно. Латинская Америка была важна для Советского Союза. Совершенно очевидно, что эта женщина, немецкая шпионка, была в Мексике под видом агента НКВД в качестве сотрудника советской дипломатической службы, в посольстве.

После убийства Троцкого в Мехико правительство страны разорвало все дипломатические отношения с Советским Союзом. А все агенты НКВД вернулись на Родину.

Немецкая шпионка-диверсант под видом сотрудника НКВД, — в этом не было ничего нового. Часто именно так засылали иностранных шпионов. Теперь был понятен интерес этой женщины к Борису Раевскому.

Иностранные шпионы специально искали облаченных властью или обладающих подпольными деньгами людей, чтобы завербовать их. Так она нашла Раевского и стала его любовницей. В своем доме в Черноморке она кормила его роскошными экзотическими блюдами с мексиканскими приправами, которые привезла с собой.

А когда увидела дочь Раевского, решила принести девочку в жертву. Как и все немцы, она была оккультисткой. Только вот культ ее был совершенно другим…

Раевский понял, что она убила его дочь и других детей, но ничего не знал о культе. Он решил, что она убила Софийку, чтобы он ушел к ней из семьи, думая, что он не оставляет семью из-за ребенка.

Жена Раевского знала о любовнице мужа с экзотическими вкусами и выяснила ее адрес. А потом бросила обвинение мужу прямо в лицо.

Борис убил жену, взял нож и помчался покарать убийцу дочери. Но она его опередила. И, так как она интересовалась военными секретами, у нее был иприт.

Теперь все разрозненные кусочки мозаики четко выстраивались в единую правильную картину в голове Зины. Что за религия такая, что за фанатичная религиозная вера, из-за которой потребовалось убивать всех этих несчастных детей? Теперь Крестовская знала это точно. Белое платье убитых девочек и грим — это карнавальный костюм для ритуала богини, которая любила яркие краски и фарфоровых кукол. Девочки были похожи на фарфоровые куклы. Этой богиней была… Святая Смерть.

Культ, почти не известный во всем мире, но очень распространенный в Мексике, — это Санта Муэрте, или Праздник Святой Смерти. Этот культ заключался в поклонении божеству, которым являлась… Смерть.

Культ Санта Муэрте происходил из смешения культов индейцев Мексики — ацтеков и майя — с католицизмом. Для мексиканцев поклонение божеству Смерти стало традицией. Об этом свидетельствовало широкое распространение празднования особых «Дней мертвых» среди католического населения страны. Первые упоминания о культе Смерти как божества относятся еще к XVII столетию.

Поклонники Санта Муэрте считают, что молитвы, обращенные к Смерти, способны дойти по адресу, и что Смерть часто исполняет желания. С этой целью устраиваются особые часовни, воздвигаются статуи божества — это ярко разукрашенная женская статуя в пышном белом платье, и совершаются жертвоприношения. Смерть больше всего любит крепкие алкогольные напитки, сигары и шоколад.

Наиболее фанатичные представители культа совершают ритуальные убийства в честь Санта Муэрте. Особенно когда хотят попросить что-то очень важное. Однако эти убийства не носят систематического характера.

Для последователей культа привлекательным считается утверждение о равенстве перед Санта Муэрте всех людей, в том числе тех, кто не в ладах с законом.

Существует специальный Праздник Святой Смерти — «День мертвых». Это праздник, посвященный памяти умерших. Отмечается ежегодно 1 и 2 ноября. По поверью, в эти дни души умерших родственников посещают родной дом. Традиции, связанные с праздником, включают в себя создание частных алтарей в доме. Обязательно должны быть цветы, сахар и любимые спиртные напитки покойного.

Праздник всегда отмечают два дня: 1 ноября почитают всех умерших детей и младенцев, этот день еще называют «Днем ангелочков», особенно почитаются невинно убиенные дети, 2 ноября почитают всех взрослых мертвецов.

Многие почитатели культа верят, что в «Дни мертвых» души умерших могут посетить живых родственников и друзей. Часто праздники приобретают веселую окраску — люди рассказывают анекдоты, смешные случаи из жизни умерших, смеются, поют, танцуют, так как Смерть — веселое божество, она любит веселье и не выносит уныния и скуки.

Очень часто в украшении алтарей используют специальные цветы — оранжевые бархатцы, их называют «флор де муэрте» — «цветы мертвых». Существует поверье, что эти цветы притягивают души умерших.

На детские могилы в «День ангелочков» приносят игрушки и сладости. Взрослым чаще всего — текилу и пиво.

В культуре Мексики культ Смерти играет очень важную роль. Это божество, у которого можно попросить защиты, богатства, любви и даже устранения врагов. Культ Санта Муэрте очень почитаем у преступников. Они поклоняются Смерти за то, что она дает лишь то, о чем ее просят, и не требует вести праведную жизнь. Также культ Смерти особо чтут бедняки и все те, кто работает ночью: полицейские, таксисты, проститутки, ведь Смерть считается полновластной хозяйкой ночи.

Особую популярность культ Санта Муэрте обрел лишь в XVII столетии, а открыто поклоняться ей стали с 1930 года. Однако еще 3000 лет назад ацтеки почитали богиню Смерти, владычицу загробного мира под названием Миклатан.

Существует очень красивая и популярная легенда о появлении Санта Муэрте. В незапамятные времена все люди были бессмертны, но очень несчастны. Со временем жизнь стала для них пресной, безрадостной, скучной, превратившись в угрюмое существование, полное работы и страданий.

И тогда они взмолились богу, чтобы он избавил их от тяжкой ноши вечной жизни.

Бог выбрал самую красивую и достойную девушку, и сказал: «По воле моей отныне ты будешь Святой Смертью, подводящей черту под жизнью людей и избавляющей их от мучений. Тебя будут призывать и благословлять. Однако есть одно условие. Тебе придется стареть за всех детей, которых ты будешь вынуждена забирать из мира живых. Ты будешь оплакивать их и проживать за них их старость». Так Смерть превратилась в уродливую старуху с косой.

Однако почитатели Санта Муэрте верят в то, что на самом деле Смерть юна и прекрасна. Поэтому ее часто называют Белой девочкой.

Есть еще один интересный момент. Среди последователей культа Святой Смерти явно преобладают молодые девушки и женщины. Они почитают Смерть как страшную, но великую подругу. И очень часто почитатели этого культа одновременно являются ревностными католиками.

Белая девочка… Зина горько усмехнулась: почему она ничего не поняла в тот самый момент, когда услышала эти слова в первый раз?

Но теперь нужно было действовать. Совсем не много времени оставалось до первого дня Праздника Святой Смерти.

1 ноября 1941 года

Тайными тропами и окружными дворами Крестовская пробиралась в дом в Черноморке. Она не сомневалась, что алтарь находится именно там, и была твердо намерена его найти.

Зина отпросилась в кафе, сказавшись больной, и так натурально сыграла свою роль, что Григоренко запретил ей являться на работу, чтобы не распространять заразу.

До Черноморки она добралась к вечеру, на перекладных. Нужно было успеть до начала темноты, до комендантского часа. Провести ночь Зина собиралась в доме.

Дом был пуст. Открыв двери отмычкой, Крестовская оказалась в пыльном царстве запустения. Сразу было ясно, что здесь никто не живет. Зина закрыла окна ставнями и светомаскировкой и, не таясь, зажгла свет. Теперь ей предстояло самое сложное — обнаружить алтарь Санта Муэрте.

Зине почему-то казалось, что он должен быть в спальне. Она легла на полу, исследовала каждую щель. Ничего… Вдруг ей показалось, что в районе кровати пыли меньше. Недолго думая, Зина отодвинула кровать. Под полом был люк. Крестовская подняла крышку.

Внутри стоял спертый запах гнилых цветов. Наконец Зина увидела ее воочию — женскую статую в пышном белом платье, с ярко-разукрашенным лицом. Пугающе прекрасную статую богини.

Зина спряталась за алтарем, сжав пистолет в руке, принялась ждать. Что-то подсказывало ей, что ждать придется не долго.

Прошло меньше часа, когда раздался скрип люка и кто-то стал спускаться по ступенькам. Внутри помещения появилась женщина, которую Зина знала под именем Катерины Громовской — лже-начальница жилконторы. Та самая женщина, которая видела служебное удостоверение Зины. А еще раньше — заговорила о Белой девочке.

На Громовской было белое, в пол, платье. А в руках она держала оранжевые лилии. Зина вышла из-за алтаря, нацелив на нее пистолет.

— Я ждала тебя раньше, — усмехнулась Громовская. — Ты тупая, как все коммунисты.

— Что ты просила у нее? — Зина бросила беглый взгляд на записку, приколотую к платью статуи в виде брошки. — Июнь, июль, август… Что ты просила?

— Святую Смерть, — Громовская пожала плечами. — Я хотела, чтобы летом сюда пришла Святая Смерть. И, по-моему, я получила ее в избытке.

— Ты безумна. Ты убила детей. Дала им конфеты, втерла в пальцы перец… Странное подношение богине…

— Разве я убила их? Я подарила им бессмертие. Они стали ангелочками. Невинно убиенные, они будут жить вечно.

— Тебе не сойдет это с рук, — голос Зины дрогнул.

— Уже сошло! — усмехнулась Громовская. — Ты разве до сих пор не поняла, что попала в ад? Кто будет вспоминать в этом аду о трех глупых девчонках?

— Я буду, — Зина медленно подняла пистолет, прицелилась.

— Ты этого не сделаешь, — Громовская попятилась.

— Сделаю, — Зина сняла пистолет с предохранителя, — во имя Святой Смерти…

Зина нажала на курок и несколько раз выстрелила прямо в голову Громовской. На лбу ее расплылось яркое кровавое пятно, а белое платье сразу оказалось забрызгано кровью.

Лилии вывалились из рук. Громовская была мертва. Она неподвижно лежала у подножия страшного алтаря.

Переступив через тело убийцы, Зина подняла с пола цветы и аккуратно уложила их на алтарь. Затем потушила свет и вышла из помещения.

До рассвета она просидела на кухне, плотно закрыв за собой дверь и бесконечно куря папиросы. А когда закончился комендантский час, тихонько выскользнула из дома. Район был абсолютно пуст. Не было видно даже военных патрулей. Зина быстро шагала по проселочной дороге.

Она думала о той, кто, будучи фашистским агентом, просила богиню прийти в это лето на ее землю и подарить Святую Смерть. И вот теперь смерть была здесь повсюду — в пепелищах пожарищ, в трупах сожженных, повешенных, расстрелянных и замученных, в пугающем страхе в детских глазах…

Зина все ускоряла шаг, и виделось ей только одно. Над разрушенным городом танцевала богиня. Над ее уничтоженным, но непокоренным городом развевалось белое платье Смерти…

Content

Ирина Лобусова
Праздник Святой Смерти

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27