Эшли Шумахер

Мгновения Амелии

Для Эдварда. Ты просто лучший.

– Что же мы будем делать? – спросила Эмелина, наблюдая за зловеще темнеющими грозовыми тучами.

– Будем делать то, что в наших силах, – ответила Эйнсли, – выжидать.

© Евсей В., перевод на русский язык, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Пролог

Все могут поделиться историей о том, как впервые прочитали «Орманские хроники». Вот и моя.

Когда отец ушел из семьи, стоял солнечный день. Помню, все казалось странным, потому что в книгах трагические события случаются среди грома и молний, которые только ухудшают происходящее. Однако отцу было наплевать на идеальную, безоблачную жизнь и на то, что он забрал единственную машину, оставив нас горевать.

Уже тогда я представляла нас на острове. Диваны в гостиной превратились в груду неровных морских камней. Фигура отца с демонстративно скрещенными на груди руками – в осыпающийся заброшенный маяк, равнодушно противостоящий разъяренным волнам моей мамы.

Сквозь жалюзи я видела сидящую в обшарпанном зеленом фургоне причину случившегося. Женщину – нет, девушку, которая и на десять лет не была старше меня. Ее цветущее двадцатиоднолетнее притяжение портила привычка нервно грызть ноготь на указательном пальце каждый раз, когда наши глаза встречались над приборной панелью.

Я смутно помнила ее. Девушка из группы поддержки с воскресных футбольных матчей колледжа, на которые отец таскал меня последние три месяца.

Сломанная пластина жалюзи опустилась на место с легким трепетом, когда мама умоляла отца остаться. Внутри меня все беспощадно сжалось, и из головы вылетели мысли об острове, маяке и прочем.

– Ради Амелии, – просила мама, и по ее щекам текла тушь. Я думала, что такое бывает только в кино. – Ты не можешь ее оставить, Уилли. Она же твоя дочь. Скажи ему, Амелия! – Она грубо повернула меня за плечо к папе. – Скажи. Ему.

Я не могла оторвать от них взгляда. Самостоятельно покрашенные рыжие волосы мамы торчали во все стороны. Отец пытался выглядеть несгибаемым и отстраненным, но воротник на его рубашке поло был испачкан автозагаром, от которого бледная кожа стала оранжевой.

Я отвернулась обратно к окну.

– Пусть уходит, – бросила я, – мне-то какая разница?

Пролетев мимо меня, мама задела керамический горшок с суккулентом, который я посадила в начальной школе; и не знаю, случайно или специально сбросила его со стола.

Когда зеленый фургон все-таки попятился от дома, подскакивая на неровной подъездной дорожке, мама удалилась в спальню и захлопнула дверь. Я немного постояла, прислушиваясь к воде, капающей из кухонного крана в такт ее рыданиям, а потом покинула дом, перешла дорогу, миновала несколько кварталов, пока не оказалась у книжного магазина Downtown Books.

Я приходила сюда только с подарочным сертификатом, так как цена на штрихкоде книг была мне не по карману, в отличие от подержанных экземпляров с желтым ценником в другом магазине. Я тратила заработанные в качестве няни деньги на новые школьные принадлежности и иногда на горячий обед, чтобы не жевать привычный сэндвич с сыром и горчицей, но не на товары из этого книжного.

Однако в тот день я заглядывала внутрь через витрину, сколько хотела. Даже подумала, что могла бы остаться на весь вечер и наблюдать за тем, как покупатели, словно раскачивающиеся на горизонте корабли, прохаживаются между низких стеллажей. Не нужно будет идти в дом без отца, но с матерью, не нужно будет убирать разбитый горшок и разбросанные по полу листья суккулента.

В отражении стекла я выглядела испуганной, а бледная кожа и голубые глаза стали незаметны на фоне ярко-желтой футболки с Гарри Поттером. От длинных волос, цветом что-то между светлым и темным, толку тоже не было. Я задумалась, могут ли эмоции высосать из человека живые цвета. Могут ли ненависть и потрясение придать телу бледность.

Не знаю, как долго бы я так стояла, не появись Дженна Уильямс.

Стеклянная дверь приоткрылась, она высунула наружу голову и спросила:

– Ты Амелия, да? Не стой там. Выглядит устрашающе. Что ты вообще делаешь? Заходи, если хочешь посмотреть.

– Я не знаю, – проговорила я.

От потрясения мне показалось, что ей следует сделать реверанс. Дженна Уильямс – с пятого класса отличница, всегда одета с иголочки, первая из наших ровесниц начала пользоваться подводкой и талантливая теннисистка. В девятом классе она являлась едва ли не королевской особой, хотя ходила без свиты. Дженна общалась с несколькими девушками из теннисного клуба, но никому так и не удалось приблизиться к ней на расстояние вытянутой руки. От этого она считалась обаятельнее девчонок, которые привечали своих обожателей и подлиз. И пусть Дженна всегда держалась дружелюбно, она выглядела сверхновой звездой в галактике, и все это понимали, даже учителя.

Мы со времен детского сада учились в одном классе, однако я удивилась, что ей известно мое имя.

Возможно, на мои следующие слова повлияла ее репутация.

– Мой отец сегодня ушел из дома.

Она вздохнула, и я обратила внимание, как удачно красные губы оттеняют загорелую кожу.

– Ушел в смысле насовсем? – поинтересовалась она. – Фигово. Хочешь поговорить об этом?

Если бы сидящий по другую сторону улицы у роскошного ресторана каменный лев раскрыл пасть и задал тот же вопрос, я бы удивилась меньше.

– Нет, спасибо, – все же ответила я.

– Хорошо, – сказала Дженна, – книг и так много, а времени мало.

– Я не знаю, – нервничая, проговорила я. Будь она звездой в галактике, я бы была космонавтом, который потерял связь с кораблем и парит сквозь пространство до того момента, пока не закончится запас кислорода.

– В мире нет ничего, что не могла бы излечить хорошая книга, – добавила она. – Давай, выбери парочку. Я заплачу.

А потом в ярко освещенном магазине мы осматривали каждую полочку, будто именно так и проводим все пятничные вечера. Будто она не являлась сверхновой звездой, а я – брошенной дочерью. И, несмотря на то, что я постоянно вспоминала материнский плач и представляла звук, с которым зубы черлидерши сгрызают ноготь, мне было хорошо. Или я просто смирилась.

Когда мы принесли на кассу одну мою и четыре книги Дженны, продавщица улыбнулась моему выбору. «Лес между морем и небом» – первая книга «Орманских хроник», написанная Н. Е. Эндсли.

– Очень хорошая книга, – восхитилась женщина. На ее носу покоилась пара очков для чтения, а другая – на голове. – Автор примерно вашего возраста. Лет шестнадцать. Впечатляет, да? Потом обязательно расскажи мне, как тебе история.

Я прочитала томик зараз, сидя под ярким светом кремовой лампы на прикроватном столике Дженны. Она не просто пригласила меня переночевать, а строго приказала. Когда мы вышли из книжного, Уильямсы на своей красивой машине отвезли меня в их прекрасный дом; и казалось, я всегда там жила и буду жить.

– Дженна никогда раньше не приглашала друзей в гости, – радостно пророкотал ее папа.

От магазина до дома ехать было недолго, и все время миссис Уильямс не отрывала от меня улыбающийся взгляд в зеркале заднего вида.

Я попросила у Дженны мобильный, чтобы сообщить, где нахожусь, но мама никак не отреагировала на мои слова. Я сказала ей адрес Уильямсов и номер телефона Дженны и попросила перезвонить. Этого она так и не сделала.

Когда меня высадили у дома на следующее утро, я боялась, что мама будет в ярости, но она даже не вышла из комнаты. Если бы не едкий запах разогретой в микроволновке пасты быстрого приготовления, я бы и не поняла, что она дома.

Но история уже завладела моим сердцем, и зажатая под мышкой книга буквально умоляла, чтобы ее перечитали; чтобы я забыла о текущем кране, пустующей подъездной дорожке, футбольных матчах и перенеслась в мир, наполненный более сложными и фантастичными проблемами, чем мои.

«Уходи, уходи», – словно шептала книга.

И я с удовольствием перенеслась в сказку.

Книга повествовала о двух сестрах, Эмелине и Эйнсли, которые обнаруживают тайное королевство, граничащее с нашим миром и полное старинных пророчеств и шепчущих лесов. Эмелина всегда была тихой и кроткой, но стоит только капле ее крови пролиться на лесную землю, девушку провозглашают правительницей королевства по «Древнему своду законов», отчего невероятная зависть завладевает общительной и инициативной Эйнсли.

Ситуация усугубляется, когда та узнает, что в Ормании на протяжении веков именно ей, а не Эмелине, пророчили престол. Борьба между сестрами нарастает, а на кону теперь покой целого мира.

Но как только напряжение готово вырваться наружу, девочки оказываются в современном мире с телевизорами, кондиционерами и зелеными фургонами, которые никогда не возвращаются. Оказывается, «Древний свод законов» не жалует иноземцев, которые навсегда остаются в Ормании – даже предреченных.

В конце книги Эмелина и Эйнсли сидят на застланном ковром полу в своей комнате и с яростью и замешательством смотрят друг на друга, не понимая, как и почему их изгнали из Ормании и удастся ли им когда-нибудь вернуться обратно.

Спустя несколько месяцев в аномально холодный декабрьский вечер в Техасе я дала книгу Дженне. Тогда же она объявила, что ее родители начали, не раздумывая, готовиться к ужинам на четверых.

– Добро пожаловать в семью, – невозмутимо проговорила она, будто это не было лучшей новостью на свете. – Теперь в свободное время и тебе придется терпеть избитые шутки папы и жалобы мамы на работу, поедая пересоленную жареную картошку и овощное рагу.

После того как мое возбуждение перешло в приподнятое настроение от того, что меня затянуло в полноценную семью, смешанное с отчаянием от того, что в собственной семье по мне не скучают, я достала из рюкзака «Лес между морем и небом» и положила книгу на подушку возле Дженны.

– Прочти, – предложила я, – она идеальна.

– Ничто не идеально, – возразила Дженна.

– Кроме этой книги.

Дженна еще долго читала после того, как я притворилась, что заснула. В туманной тишине я волновалась, что история ее не заденет так сильно, как меня. Что тогда будет с нами? Вдруг книга покажется ей слишком наивной? Вдруг я покажусь ей слишком наивной, отчего она передумает со мной дружить?

Но кому мне оставалось доверять, как не Дженне.

– Эйнсли, – провозгласила она утром, стоило мне открыть глаза, – я поддерживаю Эйнсли. А ты?

– Эмелину, – улыбнулась я, садясь на кровати и подбирая с ночной рубашки расплющенное зернышко попкорна, оставшееся после вечернего марафона по просмотру фильмов. Дженна уже помылась и оделась – ее кудрявые волосы были забраны в аккуратный пучок.

– Ты это говоришь, чтобы не соглашаться или, правда, так считаешь? – поинтересовалась она.

Я закатила глаза.

– Эйнсли так бы и сказала.

Мы целое утро потратили на дебаты об особенностях Ормании, придумывая теории о том, как девушки вернутся обратно – если у них получится, – и строили предположения о второй части.

Тогда мы еще не осознавали, что такая слава ждет «Орманские хроники». Сидя по-турецки на незаправленной кровати Дженны, мы и представить себе не могли, что книга и ее продолжение станут мировыми бестселлерами, которые переведут на те языки, о которых я даже не слышала. У Ормании образовался фандом[1], который – к удивлению критиков, но не читателей – словно вьющаяся лента пронизывал океаны, народы и религии.

Дженна оказалась права: в мире нет ничего, что не могла бы излечить хорошая книга.

А «Орманские хроники»?

Они лучше всех.

Глава 1

Живи я в книге, история начиналась бы именно так, у длинного ряда из столов регистрации на «Калифорнийском детском книжном фестивале». Я попала сюда, и сердце мое переполняло чувство, очень похожее на надежду.

А если бы Дженна выступала редактором книги (что неизбежно, ведь она захотела бы, чтобы я ничего не упустила), то непременно бы возразила. Заявила бы, что повествование нужно начинать с нашей первой встречи или событий шестидневной давности. Тогда окончание старшей школы Кресента привело нас к слезливым объятиям ее родителей и отчужденным похлопываниям по спине моей мамы. Но на этот раз я решила не прислушиваться к совету Дженны и начать рассказ именно здесь, стоя посреди атриума и подняв взгляд на огромный яркий плакат, растянутый над столами.

На нем стройными рядами расположены изображения по крайней мере дюжины авторов, а при виде портрета в центре у меня от восторга начинают дрожать пальцы. На самом большом снимке внимание привлекает Н. Е. Эндсли с острыми скулами и темными густыми волосами, которые уложены раза в два изящней, чем у мальчиков из бойз-бендов.

Тот факт, что его первая книга так хорошо продавалась и без излишне привлекательной фотографии автора на обложке, только доказывает наличие писательского таланта.

Автор «Орманских хроник» – написано под его серьезным лицом. Всем известно, что вскоре выходит последняя книга. Те из нас, кто отдали целое состояние – или это сделали родители лучшей подруги в качестве подарка на окончание школы – будут толпиться в помещении, ожидая особого объявления. Хотя бы в виде даты выпуска книги и – надеемся – короткого отрывка.

От ликования в груди ощущается острая боль, но мне некогда переживать из-за этого. По всей вероятности, мир больше никогда не будет таким волнующим. Я затаиваю немного горькую радость, потому что Дженна размашистым шагом уже направилась к одному из столов и теперь получает наши браслеты.

– Дженна Уильямс, – объявляет она мужчине в голубом поло за столом, когда я приближаюсь, – и Амелия Гриффин. У нас ВИП-билеты с проходом на встречу с Н. Е. Эндсли.

Мужчина перебирает кипу уложенных бумаг и отдает нам браслеты с выбитой на тонкой резинке надписью «ВИП». Не глядя, я просовываю руку в один, но Дженна, рассматривая, поднимает свой.

– Он бракованный, – сообщает она. – Можно мне другой?

На долю секунды мужчина выглядит загнанным в тупик и, кажется, в его глазах мелькают бесконечные шкафы для бумаг. Так что я стягиваю с запястья браслет и меняюсь им с подругой до того, как она начнет ругаться и произнесет свою обычную речь о качестве обслуживания.

– Все в порядке, – говорю я, – мне все равно.

– А не должно быть, – закатывая глаза, вставляет Дженна, и, к счастью, мы без нотаций уходим к длинным рядам палаток и столов, заставленных сувенирами и книгами.

Когда за ужином в конце февраля Уильямсы спросили нас о подарке на выпускной, Дженна даже не подняла на них взгляд от тарелки с энчиладами[2].

– Через неделю после выпуска пройдет книжный фестиваль, – начала она. – Всего пара дней. Можем успеть до отъезда в Ирландию.

Изумившись, я резко повернула к ней голову.

– Ты снова копалась в моем компьютере? Как ты узнала о фестивале?

Дженна закатила глаза.

– Как будто только тебе приходят оповещения обо всем, связанном с Н. Е. Эндсли.

Я ни капельки не сомневалась, что такой выбор подруга сделала ради меня. Позже, когда поездка, наполненная моими визгами о встрече с писателем, закончилась у моего дома, я наклонилась, чтобы обнять ее на прощание, и прошептала:

– Ты не любишь интернет-оповещения.

– Что? – спокойно переспросила она.

– Ты не любишь интернет-оповещения и всевозможные рассылки, потому что они тратят твое время и засоряют компьютер.

Дженна выглянула в окно, чтобы спрятать улыбку.

– Когда я такое говорила?

– Никогда, – ухмыльнулась я, – просто я знаю об этом. И когда же ты копалась в моем компьютере?

Возмущенная, она повернулась ко мне.

– Давно говорила тебе, что нужно блокировать компьютер, когда отходишь от него в библиотеке!

– Да, – невозмутимо ответила я, – не хотелось бы, чтобы всякий сброд увидел мою историю поисков книжных фестивалей и…

– И поиск мемов с ламами, когда нужно учиться?

– Не осуждай. – Толкнув в плечо, я еще раз обменялась с ней неловким объятием в машине. – Кроме того, если бы я его заблокировала, то на выпускной ты попросила бы что-то более материальное. Типа обложек на учебники или… понятия не имею что, но не самую лучшую вещь в мире.

– Не думаю, что в колледже понадобятся обложки, Амелия. – Она произнесла это спокойно, но в голосе звучала улыбка.

– Какая разница. Ты все равно поняла меня.

Я уткнулась носом в ее волосы. Подруга пахла шампунем и своими фруктовыми, слишком сладкими духами.

– Дженна, спасибо, – прошептала я, и к горлу неожиданно подступил комок.

– Мне тоже там понравится, – прошептала она в ответ. – И не за что. С выпускным! Обнимашки уже закончились?

– Почти. Твои духи вот-вот меня убьют.

Те же духи возвращают меня на фестиваль, к пульсирующему клубку книжных червей, облепляющих нас со всех сторон, что немного унимает мой восторг.

– Только посмотри. – Едва поспевая за быстрой походкой подруги, я подношу к ее лицу браслет. – Смотри! Это означает, что через три часа нам удастся увидеть Н. Е. Эндсли. Эндсли, Дженна.

Та, не тронутая моей попыткой отвлечь, даже не останавливается.

– Амелия, – произносит она с раздражением и любовью, которая сейчас ощущается сильнее обычного, – перед встречей пройдут и другие мероприятия; так что нам следует насладиться этими панелями и палатками, ладно?

– Как скажешь, Джен-джен, – шепчу я, думая, что из-за шума подруга не расслышит кличку, которую ей дал ее первый и последний парень.

– Не называй меня так, – резко поворачивается ко мне Дженна, и копна ее темных кудряшек вмиг бросается мне в глаза. Она щурится, но в уголках ее губ затаилась улыбка.

– Да брось, Джен-джен. Взбодрись. Это идеальное имя для подружки… или пуделя.

– Отвали, – смеется она.

Дженна подводит нас к палатке с разноцветными футболками, на которых напечатаны запоминающиеся надписи о чтении: «Я ПЕРЕЧИТАЛ СВОЙ ОТБОЙ» или «Я КНИЖНЫЙ ДРАКОН, А НЕ ЧЕРВЬ». Большинство из них можно купить в виде плакатов, так что я тяну подругу к пластиковым тубусам в глубине палатки.

– Вот поэтому парни и бесполезны, – бормочет Дженна. – Они отвлекают от учебы и придумывают тупые прозвища, о которых потом не дают позабыть твои так называемые друзья.

– Выше нос, Джен-джен, – подбадриваю я, выбирая один из множества тубусов с плакатами. – Как тебе этот для нашей комнаты в общежитии?

В верхней части изображены мультяшные люди, у которых не получается встать на лыжи, скейтборд и серф, а расположенная ниже фраза гласит: «Если с первого раза что-то не получается, лучше прочитайте книгу».

– Едва ли он поспособствует продуктивному учебному процессу, – отвечает Дженна. – К тому же мне не нравятся намеки на то, что нельзя быть одновременно и любителем книг и спортсменом.

– Ворчунья. – Тубус с легким «бум» встречается с ее плечом.

– Дитя.

Дженна отбирает плакат и слегка ударяет меня по макушке, затем отправляется к кассе и передает через стойку кредитку своего отца.

– Тебе не нужно было его покупать, – протестую я.

Она пожимает плечами.

– Цитирую отца: «Это ваш подарок на выпускной. Шикуйте. Но ни слова маме».

– Бедная мама, – выдыхаю я, – когда придет выписка по кредитке, ей захочется задушить тебя. Однако ты уже будешь в далекой Ирландии, собирая растения и занудствуя.

– Образцы, – поправляет меня Дженна.

– Какая разница. – Я уступаю дорогу женщине в длинной юбке, толкающей тележку с книгами так, будто это спортивная машина. – Она пожелает отчитать тебя, как и ты любишь делать, а ты и не сможешь при этом присутствовать.

– Просто переведу стрелки, так что тираду обрушат на тебя.

Мы отходим к узкому пустому пространству между палаток, чтобы Дженна смогла открыть расписание фестиваля на телефоне.

Неожиданно я осознаю, что это наша взрослая и совершенно самостоятельная поездка в Калифорнию. Мы с подругой сами решаем, какие мероприятия посетить, где пообедать, какие сувениры купить. Я подспудно ожидаю, что нас примут за несовершеннолетних без сопровождения, уведут отсюда и позвонят родителям. Только вот нам уже по восемнадцать лет. Осенью мы начнем учебу в Мизуле. Мы взрослые. Ну, относительно.

Это открытие радует, но и немного пугает меня, поэтому я хочу запомнить время, когда подруга возглавляла нашу первую самостоятельную дальнюю поездку. Пока Дженна листает страницы, я с трудом достаю из рюкзака цифровой фотоаппарат и снимаю крышку с объектива. Смотрю сквозь видоискатель, делаю одну фотографию – здесь я решаю – и отпускаю камеру, свисающую с моей шеи на ремне.

– Если запишемся, то успеем к залу С на лекцию «Просто поверхностная рана: о жестокости в фэнтези», – ухмыляясь, говорю я. – Поняла? Запишемся?

Мой смех отзывается эхом в пустом пространстве, а Дженна только хрюкает и продолжает поиски. Спустя неделю попеременного изучения письма о поступлении и маниакального перечитывания двух частей «Орманских хроник», я почти наизусть выучила расписание.

Мысли уже забегают вперед, предвкушая встречу с автором, а разум перебирает каждую известную мне мелочь об истории и писателе.

Первая книга, «Лес между морем и небом», об открытии Ормании и борьбе за власть между Эйнсли и Эмелиной, а вторая – «Столкновение королев» – о том, как они собирают армии, чтобы бороться за престол. Там также имеются фрагменты, где сестры улаживают дела друг с другом и родителями в современном мире, потому что «Древний свод законов» не позволяет им остаться в Ормании. Хоть они и правят своими орманскими королевствами, в нашем мире им все еще приходится выполнять домашние задания и убирать с ковра крошки от печенья «Oreo». Забавно наблюдать за героинями, которые пытаются существовать в таких разных условиях.

Все считают, что сюжет третьей книги будет разворачиваться в Ормании, я же этого не хочу. Мне нравится представлять, что девочки живут в одном мире со мной и имеют те же заботы, например, сходив в туалет по-маленькому, у Эмелины заканчивается бумага. Она, как и я, решает насущные проблемы, но проскальзывает обратно в Орманию, чтобы занять престол в качестве истинной королевы.

От подобных историй невозможно заснуть вечером, и как только я погружаюсь в них с головой, то уверяюсь, что в реальности существуют секреты, до которых мне просто пока не удалось добраться. Во время чтения подобных книг мне кажется, что поверх любимого свитера я надеваю доспехи – ловкая, но грозная; тоскующая, но безрассудно смелая.

А Н. Е. Эндсли, в свою очередь, – удивительно одаренный молодой писатель. Он всего на год старше нас с Дженной. И несколько недель назад социальные сети взорвались новостями о его девятнадцатом дне рождения, а на некоторых популярных сайтах вышли статьи о его невероятно блистательном успехе.

Уже в тринадцать лет он начал писать рассказы, в шестнадцать опубликовал первую книгу, вторая же вышла годом позже. Предполагалось, что третью, и последнюю, издадут в этом году, но дату выпуска перенесли на неопределенное время.

Никому не известно, по какой причине. Хотя ходят слухи.

Одни считают, что у него писательский ступор, и он не может понять, как закончить ставшую невероятно популярной эпопею.

Другие заходят дальше, обвиняя во всем фандом и обзывая его банальным и назойливым. Так что на творчество Эндсли возложены огромные надежды и оказывается неимоверное давление.

Последние уверены, что по непонятным причинам он не допишет книгу и уже до двадцати пяти лет станет затворником, а сюжет закончится на второй части.

Надеюсь, это неправда, но опять же, у меня нет поводов надеяться. Как, собственно, и у всех остальных. Эндсли редко дает интервью. И все, что знает о нем орманский фандом, строится на слухах или утечках информации.

Однажды я не могла заснуть и провалилась в интернет-пучину, читая комментарии людей, которые случайно встретили Эндсли в Нью-Йорке, где он живет. Одна девушка увидела его в библиотеке и подошла с просьбой подписать вторую книгу, которую, к счастью, имела с собой. Эндсли отказался. Но когда тот удалился, к ней подошел другой парень. Он извинился за поведение Эндсли, попросил ее адрес, пообещав прислать подписанную книгу, снова извинился за грубого писателя и исчез в толпе.

В свежем посте девушка подтвердила, что получила книгу.

Кто знает, правда ли это. Возможно, лучше самой решить, когда увижу его в лицо.

– А как насчет лекции «На кухне поваров хватает»? – интересуется Дженна, вырывая меня из мыслей. – Выступают Джун Тернер и другие авторы антологии о феминизме в старшей школе. Ну, та книга, которую я дала тебе на прошлой неделе, а ты не прочитала?

– Откуда ты знаешь, что я не прочитала? – спрашиваю я.

– Потому что отдала в идеальном состоянии. Ни одного пятнышка на станицах.

– Хочешь сказать, что я порчу книги?

Дженна одаривает меня взглядом, который миссис Уильямс бросает на мистера Уильямса, когда тот во время еженедельных визитов в супермаркет украдкой кладет в тележку лишнюю пачку расфасованных маффинов, утверждая, что они «для его девочек». Только вот в ее глазах светится любовь, и я готова расплакаться.

Поэтому захожусь смехом.

– Ладно. Я не помешана на чистоте. Можешь осудить. Но ты права, я не прочитала, но только потому, что…

– Перечитывала книги Эндсли, – перебивает Дженна, – знаю.

Я беру ее под руку и снова тащу в толпу.

– Тогда лекция о феминизме, Джен-джен. Лучше поторопиться, если хотим устроиться впереди. Я ведь знаю, что ты захочешь сесть именно там.

Дженна машинально закатывает глаза, а я продолжаю ее держать.

Трудно идти, когда со всех сторон нас окружает столько народу, но она не отпускает мою руку. В нашей дружбе именно Дженна ответственна за принятие серьезных и не слишком решений. А я – за создание веселой атмосферы, несмотря на ее многочисленные гримасы.

Сегодня перед нами стоит простая задача, и, хотя подруга не признается вслух, я понимаю, что ее сердце бьется так же быстро, как и мое, отсчитывая время до приближения к Ормании и ее создателю.

После уморительной лекции о феминизме она планирует успеть посетить еще одну, а потом занять очередь на встречу с Эндсли, но я не желаю рисковать, чтобы в итоге заполучить ужасные места. И мне не приходится долго ныть, чтобы уговорить Дженну.

– Ладно, – соглашается она, закатывая глаза, – но придется ждать больше часа. Не хочу слышать всякую ерунду типа «она лезет не на свое место», поэтому если тебе нужно сходить в туалет – иди сейчас.

– Но я покамест не хочу.

– Пока. Начинай говорить правильно, ведь однажды станешь преподавателем английского.

Пришла моя очередь закатывать глаза. Прошлой весной Дженна заставила меня пройти дорогой тест по профессиональной ориентации, который обещал быть точным, надежным и бла-бла-бла. В итоге появилось слово «преподаватель».

– Прекрасно, – заявила она, – сможешь преподавать английский.

За два часа подруга составила план моей жизни на десять лет вперед, а в таблице мои красноватые ячейки выстроились рядом с ее фиолетовыми.

В общем документе мы уже зачеркнули первый пункт – поступить в один колледж, тем самым отметив его выполнение. Следующий – подготовительные университетские занятия в местном двухгодичном колледже – выделен только в моем, красноватом секторе. Ведь пока Дженна в Ирландии, мне придется писать конспекты. «Подробные конспекты, Амелия!» Семинар будет длиться всего лишь день, но на нем нам должны рассказать о новых методах изучения материала и способах закончить колледж с достоинством и здоровой психикой. Дженна настаивает, что этот курс необходим.

– Ладно, схожу, – отвечаю я на замечание о туалете, но продолжаю думать о глупом подготовительном занятии. – Подержишь рюкзак?

Дженна мучительно выдыхает.

– Мне и так тяжело. Сяду здесь и подожду тебя.

Она указывает на пустующий кусочек ковролина возле огороженного коридора, из высоких окон которого открывается вид на океан. С веревки свисает табличка «ВХОД ДЛЯ УЧАСТНИКОВ ФЕСТИВАЛЯ ЗАПРЕЩЕН». Банка газировки и наполовину съеденное пирожное по другую сторону ограждения свидетельствуют о волонтере, который покинул свой пост.

– Я быстро, – уверяю подругу. – Встретимся здесь.

Дженна прислоняет наши рюкзаки к стене, разминает плечи и потирает шею, а я, едва не спотыкаясь, несусь в туалет.

В первой попавшейся на пути уборной очередь тянется от двери до середины прилегающей к ней стены. Я подумываю воспользоваться мужским туалетом (почему там никогда нет очередей?), но решаю попытать удачу на первом этаже, вдруг там окажется свободно.

Однако там народа раза в два больше. Глупо снова подниматься наверх. Поэтому я двадцать минут провожу в очереди, переваливаясь с пятки на носок, затем рекордно быстро мою руки и спешу обратно к Дженне и очереди на встречу с Н. Е. Эндсли.

Кажется, сердце вот-вот выпрыгнет из груди, так что я не реагирую, когда оступаюсь на последней ступеньке и падаю под ноги какому-то парню.

Это брюнет со светлой кожей, на которой солнце оставило легкий загар. Когда наши взгляды встречаются, его глаза излучают теплоту и беспокойство. Будь оно человеком, так выглядело бы печенье с шоколадной крошкой. Очень испуганное печенье. Он так сильно морщит лоб, что от одного вида этой гримасы у меня начинает болеть голова. Если бы я не стремилась вернуться к Дженне и увидеть Н. Е. Эндсли, то, скорее всего, не наплевала бы на то, насколько он мил; на ремешок на шее, подтверждающий его статус участника фестиваля; на причины, из-за которых хмурится его лоб.

– Прости, пожалуйста, – извиняется парень, – не заметил тебя.

– Ничего страшного, – отвечаю, хватаясь за его локоть, чтобы подняться на ноги. – Сама виновата. Не смотрела под ноги.

Пока я оглядываюсь вокруг в поисках Дженны, парень проносится мимо меня вниз по лестнице. Его пластиковый бейджик подлетает и ударяется о плечо, словно галстук Кларка Кента.

Сначала мне кажется, что подруга ушла, но она только переместилась на другую сторону коридора. Находясь спиной ко мне, она не замечает моего приближения. Что-то в ее позе напоминает мне о Гэтсби, с отчаянием смотрящем на зеленый огонек на краю причала, и от этой мысли мне становится не по себе.

– Я вернулась, – объявляю. Вздрогнув от испуга, она резко поворачивается ко мне. – Что такое? – хмурюсь я.

Дженна моргает один раз, потом второй и ерзает на месте.

– Ничего. Просто задумалась. Считаешь, мне хватит одного чемодана в Ирландию?

Я кошусь на нее, пытаясь сопоставить мою ответственную подругу с этим настороженным созданием. Она отряхивает с ног невидимые пылинки.

– Говори, Уильямс. Что такое?

На долю секунды создается впечатление, что ее гложет чувство вины, но, как только подруга открывает рот, я осознаю, что неправильно поняла ее тревогу.

Ее лицо выражает не стыд, а жалость.

– Амелия… когда ты ушла, пошел слух. Одна женщина с рацией прошла мимо, и я подслушала… – Она склоняет голову к коридору. – А через пару минут вышла другая с группой волонтеров. Уже скоро должны объявить.

Желудок скручивается в узел.

– Объявить. Что?

Дженна вздрагивает от моего грубого голоса.

– Амелия, давай будем…

– Дамы и господа, – раздается над головами из колонок, и шум в зале моментально затихает, – я Линда Ланкастер, организатор мероприятий на КДКФ. Вследствие непредвиденных обстоятельств Н. Е. Эндсли не сможет присутствовать на сегодняшнем празднике. Приносим искренние извинения за такой неожиданный поворот событий. Мы вернем деньги всем, кто заплатил за встречу, или вы можете пожертвовать их на благотворительность в нашу партнерскую организацию. Если у вас появятся вопросы, обращайтесь к нашим представителям и волонтерам в вестибюле. Спасибо.

Раскатистый гул недовольства и разочарования обрушивается на одетых в рубашки поло волонтеров. Я смотрю вдаль, остановив взгляд на палатке, в которой продаются матерчатые обложки для книг, но едва ли обращаю на нее внимание.

– Амелия, – осторожно, будто крадется к раненому зверю, – Амелия, пожалуйста, скажи что-нибудь.

Не могу. Сейчас я не в силах вынести попытки утешить меня.

– Это ошибка. Да?

– Амелия, это не ошибка.

– Может, перестанешь произносить мое имя таким тоном? Я не собираюсь… – вскидываю руки над головой, – типа выходить из себя.

– Знаю.

– Я зла.

– Понимаю.

– А ты нет?

По выражению ее лица догадываюсь, что что-то здесь не так, но Дженна не отвечает. Почему она так беспечна? Эндсли должен был стать главным событием этого фестиваля и моего лета. Воспоминания о том, что мы с ним дышали одним воздухом, должны были помочь мне пережить лето без подруги, пока она будет находиться в Ирландии.

Теперь же меня задушат мысли об одиночестве. Следующие два месяца я проведу за просмотром повтора телеигры «Колесо фортуны», которую постоянно смотрит мама, чтобы разгадать тупую головоломку. Дженна же будет наслаждаться «Экскурсией по Ирландии», которую многие бы посчитали за отдых, а она – за ботаническую экспедицию.

Да, я в любом случае занималась бы тем же самым, но от предложенной Уильямсами поездки с Дженной в Ирландию я отказалась по единственной причине – это уже слишком. Последние четыре года они приглашали меня на ужины, пикники по выходным и даже оплатили этот фестиваль. Поездка за границу переходила ту невидимую черту, по которой я ходила с десятого класса вместе с ними и их на первый взгляд безграничной зарплатой юристов. Однажды в разговоре с Дженной я упомянула об этой черте. Она фыркнула и не обратила на мое замечание никакого внимания. Но эта черта существует, даже если подруга ее не чувствует.

Она материальна так же, как и настойчивость Дженны в том, что мне нужно получить реальное образование, а не заниматься фотографией, о чем я однажды заикнулась. Она материальна так же, как и резкие всхлипы моей ровесницы, которая зажала в руках потертую книгу «Столкновение королев» и утопает лицом в рубашке отца.

Это уже чересчур.

– Есть еще несколько лекций, – начинает Дженна, но неожиданно пугается, когда я круто разворачиваюсь в ее сторону. Слезы, которые я отчаянно пыталась сдержать, стекают по щекам.

Она шагает вперед и, похоже, собирается первой раскрыть объятия, что случается очень редко. Однако все же замирает до того, как наши тела соприкоснутся.

– Возможно, нам стоит вернуться в отель и отдохнуть, – предлагает подруга. – Съесть ужасно дорогое мороженое из мини-холодильника.

От того, что уйти предложила именно она, мне становится легче. Не могу смириться с тем фактом, что мы останемся здесь, бродя с одной лекции на другую, а мое сердце так и не успокоится.

Направляясь к автоматическим стеклянным дверям выставочного центра, я выбрасываю свой бракованный браслет в мусорное ведро.

Глава 2

На следующий день долгую дорогу в аэропорт мы проводим в звенящей тишине. Я прошу водителя такси открыть окна, потому что здесь, в отличие от родного Техаса, прохладный воздух. Изо всех сил пытаюсь насладиться им, ощутить что-то чудесное в пронизывающих насквозь лучах солнца, но настроения на все это нет.

Дженна неожиданно принимается закрывать свое окно, призывая меня последовать ее примеру, ведь мои барабанные перепонки может разорвать от давления воздуха. Я вспоминаю пословицу «Цыплят по осени считают» и задумываюсь, как можно найти в этом мире что-то чудесное, если ожидаемый результат невозможно предвидеть.

Собираюсь возразить подруге, но она останавливает меня.

– Не злись.

– Уже поздно.

– Я видела Н. Е. Эндсли, – вырывается у Дженны.

За четыре года дружбы наши споры (в основном о том, откуда появилась шутка, понятная только нам двоим) можно пересчитать по пальцам, а до ссор дело не доходило никогда. В прошлом году Дженна призывала меня пойти на бал выпускников с группой одиноких девушек, но я отказалась, и тогда напряженная перепалка почти переросла в скандал.

Если медленно закипающая лава, которая подступает к моему горлу, говорит о чем-то, то первый конфликт между нами станет битвой, которая завершит все войны.

– Но на фестивале сказали, что встречу пришлось отменить. – Несмотря на отчаянные попытки, у меня не получается произнести это ровно, спокойно и по-взрослому. – Сказали, что он не смог присутствовать.

– Знаю, – вздыхает Дженна, – я встретила его до того, как он ушел.

– А, ну ты заметила его издалека, – решаю я. – Видела, как он садится в свою машину, типа такого, да?

Видимо, подруга не в силах сказать реплику без вздоха, потому что проделывает это снова, прежде чем начать.

– Нет. Я встретилась с Н. Е. Эндсли. Разговаривала с ним, пока ты была в туалете.

Мне не удается держать язык за зубами, пока разум переваривает эту невероятную новость.

– Это какая-то шутка, да? Ты просто шутишь, – повышаю я голос.

– Амелия, пожалуйста, не волнуйся. Хорошо? – выдыхает Дженна. В тоне проскальзывают характерные нотки, с которыми ее мама выступает в зале суда: натянутое спокойствие человека, который отказывается терять самообладание перед истеричными клиентками, их мужьями или – как в нашем случае – фанатками.

Пытаюсь взять себя в руки.

– Где ты его встретила?

Сквозь пульсирующий шум в ушах я едва слышу ее. Это предательство высшей степени, целенаправленное сокрытие правды о моей величайшей мечте: встрече с автором «Орманских хроник».

Водитель бросает на нас взгляд в зеркало заднего вида. Уверена, что за ужином он расскажет своей второй половинке о двух ненормальных подростках, которые шепотом выясняли отношения.

– Помнишь ограждение, у которого я стояла? – Дженна снова стряхивает невидимые пылинки. – Видимо, за ним находилась комната отдыха для авторов. Я услышала, что кто-то подавился, и решила помочь. Прошла мимо таблички «ВХОД ДЛЯ УЧАСТНИКОВ ФЕСТИВАЛЯ ЗАПРЕЩЕН»… и там оказался он.

– Он, – с горечью повторяю я, – он. Как ты можешь так просто говорить? Дженна, там оказался не просто он, а Н. Е. Эндсли.

– Я знаю, Амелия. Но он простой парень, понимаешь?

Теперь в ее голосе звучит материнская жалость; я понимаю, что веду себя нечестно, но не могу сдержать подступающую ярость.

– Нет, я не понимаю, что он простой парень, потому что не была там. Помнишь?

Подруга молчит. Тишину нарушает рев спортивной ярко-желтой машины, проносящейся мимо нас неизвестно откуда.

– Он мерил шагами комнату, дергал себя за волосы и что-то бормотал, – объясняет она. – Наверное, это была паническая атака. Не знаю. Никогда не видела ничего подобного, – уже практически шепчет Дженна, будто боится громко говорить.

Я ничего не отвечаю.

– Амелия, он нуждался в помощи, – пытается она заполнить тишину, от злости повышая голос. – Все, что оставалось в моих силах – это успокоить его. Как бы я его бросила? «Эй, секундочку. Дай найду подругу. Она обожает твои книги. А ты попридержи свои мысли и нервный срыв. Спасибо».

– Ты могла бы… – почти кричу, ненавидя себя за слегка пробивающийся техасский акцент и неразумность, – ты могла бы сходить за мной. Я могла бы помочь!

За долю секунды в голове проносятся все прекрасные качества подруги: доброта; молчаливое, но неистовое сочувствие; яростное желание быть правой. Я мечтаю заткнуться. И сказать Дженне, что понимаю ее, успокоить ноющую и разочарованную частичку своего сердца.

– Ох, Амелия. Ты ведешь себя неразумно, – отвечает она.

Мой разум заново захлестывает злость.

– Ах так, – почти кричу я. Водитель кашляет, но мы не обращаем на него внимание. – Из-за него мы приехали на фестиваль, хотя ты и твоя мама говорили, что до отъезда в Ирландию остается совсем ничего. Мы хотели встретиться с ним и получить автограф, а мне это не удалось сделать, потому что ты ему что-то наговорила, – я показываю кавычки в воздухе, – для успокоения, отчего стало только хуже, и он уехал.

– Пока ты в таком состоянии, я не собираюсь с тобой разговаривать, – объявляет Дженна, повышая голос, чтобы перебить мою гневную речь.

– Ты знаешь, насколько для меня важны эти книги, – не задумываясь, выпаливаю я. – Знаешь, через что они помогли мне пройти!

Дженна вздрагивает, вспоминая о том, как нашла меня у Downtown Books. Брошенную, словно щенка. О многочисленных случаях, когда ее родители брали на себя ответственность за двух дочерей вместо одной, потому что мои предки не утруждали себя посещением церемоний награждения или второсортных рождественских постановок в старшей школе.

– Да, но никто не догадывается, через что он прошел из-за этих книг. Амелия, несмотря на то, насколько мы восхищаемся человеком или его работами, нечестно требовать от него так много. Ему было нужно выбраться оттуда. Эндсли казался загнанным в ловушку и потерянным, а я… сказала ему, чтобы он позаботился о себе.

В наступившую тишину вкрадываются легкий гул автомобиля, свет от светофора и щелкающий звук поворотника. Интересно, действительно ли перед бурей наступает затишье?

– Я рассказала ему о тебе, – наконец сообщает Дженна.

– Не хочу ничего слышать, – перебиваю я. Сердце сжимается от того, что внутри засело другое чувство, не связанное с нашим спором про Н. Е. Эндсли. – Не хочу ничего слышать об этом. Ты отправила домой хедлайнера[3] фестиваля только потому, что он нервничал. Это я понимаю, но все же разочарована, и больше ничего не хочу слышать. Пожалуйста.

Я икаю на слове «пожалуйста». Как убого. Как я убога. Но мне наплевать.

Мы молчим всю оставшуюся поездку, пока проходим через металлоискатели и бок о бок сидим в ожидании посадки. Не разговариваем, когда стюардесса приносит Дженне минеральную воду, а мне – колу.

Пока самолет заходит на посадку, я все-таки спрашиваю ее, почему же она не открылась мне сразу, почему выжидала.

– Если бы я рассказала раньше, это что-то бы изменило? – почти констатирует она; однако у меня не осталось эмоциональных сил, чтобы возразить ей, что это не ответ.

Я плакала перед подругой тысячу раз, она же передо мной только однажды.

Нам было почти пятнадцать, дружба только зарождалась, но уже тогда я отлично понимала, что в ее душе накрепко засела привязанность к их коту, Муту, хотя для посторонних это было не так очевидно. Дженна устраивала целое представление, ворча о том, как сильно он линяет или рвет ее одеяло острыми когтями, но если вечером кот не лежал в изножье ее кровати, она самостоятельно его приносила.

– Он будет орать под дверью, – поясняла она. А думая, что я не вижу, с любовью гладила Мута за ушами.

В один морозный день кот проскользнул мимо ног мистера Уильямса и стремглав умчался в незнакомую ему местность. Вечером мне нужно было возвращаться домой, но никто и не думал беспокоиться о пропавшем животном.

– Вернется, – заверил мистер Уильямс, – всегда возвращается.

Но Мут так и не пришел. Ни той ночью, ни следующей.

Подруга не признавалась, что беспокоится, но на третий день вместо упорной работы над эссе по «Ромео и Джульетте» она не сводила хмурого взора с окна.

– Дженна.

– Да? – Она не взглянула на меня, по всей видимости, не осознавая собственных действий.

– Давай пройдемся, – предложила я, – на улице хорошо.

Отвлекаясь, Дженна перевела на меня взгляд.

– Там всего десять градусов, – пожаловалась она, но все равно стала натягивать через голову свитер.

Через несколько минут прогулки мы перестали притворяться и включили фонарик на телефоне Дженны, чтобы осмотреть пространство под деревьями и машинами в надежде увидеть в его свете сияющие зеленые глаза пухлого и седеющего кота.

По чудесному – или дьявольскому – стечению обстоятельств час спустя возле куста в соседнем парке мы нашли потрепанный ошейник Мута с помятым серебряным колокольчиком, который больше не звенел. Даже в полумраке я заметила струйки крови и пучки кошачьей шерсти на нем.

– Койоты, – установила Дженна.

Я сдерживала слезы, глядя на жалкий истрепанный аксессуар.

– Мне так жаль, – прошептала я.

– Он был уже стар, – произнесла Дженна ничего не выражающим голосом. А затем процитировала строчку из стихотворения Фроста, которое на прошлой неделе мы читали на уроке английского: – Вечного золота нет.

Тогда я нарушила наше правило и объявила, что останусь у нее с ночевкой, хотя утром нужно было идти в школу. Дженна запротестовала, утверждая, что в порядке, но мне удалось ее уговорить.

Посреди ночи я проснулась от звука открывающегося окна, через которое холодный воздух потянул за собой уютную атмосферу комнаты Дженны.

– Что ты делаешь? – спросила я, сонно садясь на кровати.

В окне виднелась ее фигура; она выглянула на улицу, и плюшевый халат обтянул ее вытянутую спину.

– Мне показалось, что он мяукает, – ответила Дженна.

Я подошла к ней.

– Мне жаль.

Она не шевелилась. Я подняла на подругу взгляд.

По ее щекам стремительным потоком стекали слезы, напоминая крошечные брильянты, сияющие в приглушенных лучах света.

Боясь, что она оттолкнет меня, я неуверенно обвила ее плечи рукой. На ум приходили сотни разных фраз, но в итоге я обратилась к «Орманским хроникам».

– Помнишь речушку? Ту, которая течет в парке на другой стороне улицы? – Дженна кивнула. – Возможно, она течет в Орманию, – продолжила я. – И, возможно, старенький пухлый кот поможет Эмелине и Эйнсли не тосковать по этому миру.

Дженна молчала, а я начала ощущать себя дурочкой.

– Муту будет хорошо в Ормании, да? – обратилась она ко мне. – А повар в «Обители сирен» раскормит его так, что он не сможет ходить.

Испытывая облегчение, я рассмеялась сильнее обычного.

– Да, или Мут больше понравится Эмелине, но сам захочет жить с Эйнсли, отчего Эм разозлится.

– Скорее всего.

Уголки губ Дженны дрогнули, и она склонила голову на мое плечо, вытирая слезы со щек. Холодный воздух пощипывал кожу на моем лице, но я не смела двинуться с места, боясь нарушить атмосферу.

Пусть Дженна никогда не плачет, но она не я.

Усилием воли останавливаю накатывающиеся слезы и подавляю злость, ведь до ее отъезда в Ирландию остался всего один день.

Двадцать четыре часа, чтобы разобрать чемодан (а в случае с Дженной – заново собрать) и сгладить каждую шероховатость в наших отношениях, которую я создала с того момента, как подруга рассказала мне о Н. Е. Эндсли.

Мы на удивление слаженно работаем, укладывая купленные Дженной книги на полки и раз за разом пытаясь утрамбовать многочисленные принадлежности юного ботаника в два чемодана, которые она собирается взять с собой. Она разворачивает наш постер, встречается со мной взглядом над незаправленной кроватью, на которой разбросаны сложенные носки, и улыбается, поднимая его над головой, будто предлагая посмотреть.

Я вяло киваю. Ага.

Она скручивает плакат обратно в тубус и, вздохнув, кладет поверх моей сумки, чтобы я забрала его домой.

«Прости» – вот что означает ее вздох, но я нарочно игнорирую его и продолжаю сворачивать ее майки в малюсенькие цилиндры.

Два раза она интересуется, не забуду ли я посетить подготовительный семинар. Я уверяю ее в готовности сходить, но все же не сомневаюсь, что его проводят люди, которые на протяжении восьми часов наслаждаются звуком собственного голоса, проходящего через микрофон. Дженна заставляет меня поклясться на мизинчиках. Эту уловку я придумала в десятом классе в надежде убедиться, что она действительно слушает меня, а не витает в облаках. Когда она вытягивает руку и наши пальцы слегка соприкасаются, мои губы едва не растягиваются в улыбке.

– Записывай все внимательно, – поучает Дженна, – а когда я вернусь, расскажешь все самое интересное.

Порываюсь заметить, что самым интересным станет поданный обед и прощание, но удерживаю рот на замке.

На следующий день подруга уезжает, а между нами все еще ощущается некое напряжение. Никто из нас не желает вспоминать произошедшее на книжном фестивале и ссору, которая словно вампир, продолжающий дремать под крышкой незаколоченного гроба; так что мы это не обсуждаем.

Если Уильямсы и заметили нашу необщительность на пути в аэропорт, то решили просто промолчать. Возможно, они считают, что мы устали после поездки в Калифорнию, ведь подруга не рассказала им про нашу драму, связанную с Эндсли.

Обняв Дженну, немного ослабляю хватку, передавая эстафету прощаниям и наполняющим мою душу беспокойству и негодованию.

– Ты мой должник, – шепчу ей на ухо. – Ну, из-за Эндсли. Поэтому, чтобы загладить вину, привези мне горца в килте.

Она фыркает, но не разжимает объятия.

– Я еду в Ирландию, а не Шотландию.

– Я знаю, но до нее на пароме всего пара часов, так ведь? Уверена, что денек ты сможешь выделить.

Дженна крепче стискивает меня, а я, следуя примеру подруги, слегка поглаживаю ее по спине. Сейчас моя шутка про поездку в Шотландию выступает завуалированным эквивалентом прощения. Что ни говори, прошло всего два дня с того момента, когда я должна была находиться в одном помещении с Н. Е. Эндсли.

– Ладно, – соглашается Дженна, и в ее теплом голосе слышится смех, – но если мне встретятся магические менгиры, которые перенесут меня во времени, то я не буду даже пытаться вернуться обратно.

– Ладно, – разрешаю я, – библиотека в твоем распоряжении.

– Хорошо.

И подруга начинает хохотать. Этот искрящийся смех можно услышать очень редко и исключительно по особой причине. Рядом проходит мужчина и, услышав ее, спотыкается о свой чемодан.

– Ладно, – заканчиваю я, – иди, пока меня не вырвало от твоих дурацких духов.

И миг спустя Дженна исчезает.

Глава 3

Меньше чем через неделю я понимаю, что книги врут, потому что мне звонит мама Дженны. Ее дочь мертва.

– Авария, – поясняет она. – Столкновение с машиной, которая рванула на красный свет.

– Как? – спрашиваю я, в панике и еще не осознавая случившегося.

– Не знаю, – отвечает она.

– Но она же в Ирландии.

Была. И вот спустя долю секунды Дженна была, а не есть.

Ее мама, не переводя дыхание, продолжает рассказывать. Таким особым адвокатским, деловым тоном она обычно говорит с клиентами по телефону или с мистером Уильямсом, когда тот в День благодарения разрезает индейку на слишком толстые куски.

– Амелия, ты произнесешь речь? Ну, на похоронах?

Безусловно, я соглашаюсь. Однако в день погребения встаю перед скорбящими, которые только что спели псалом, восхваляющий Дженну и ее «воссоединение с Создателем», и теряю над собой контроль. Мысли заполняют воспоминания о связанных с ней событиях, отчего я заливаю слезами все вокруг: трибуну, противные цветочные композиции, ее гроб.

Если бы происходящее требовалось запечатлеть на пленку, я бы вытянула из-под ее идиотского гроба крадущиеся тени. Тащила бы их, пока они не окутают угрюмые лица среди церковных скамей. И тогда бы в лучах света на снимке остались только я за тумбой и останки Дженны. «Частично выжившая» – вот как называлась бы эта фотография.

Только вот воображение отвлекает совсем ненадолго. В обращенных на меня взглядах отражаются жалость и душевная боль. Перед глазами проносятся наши совместные годы: очереди за писательскими автографами; проведенные за учебниками вечера, когда одна из нас слишком долго откладывала работу над исследовательскими проектами; уйма потраченного на совместное чтение времени. Память об этом и дурацких картинках, прикрепленных на стену в ее комнате, застывает комом в горле, а затем болезненно сжимает сердце.

В итоге пастор подходит ко мне, похлопывает по спине и уводит от микрофона, только вот мои всхлипы слышны и без искусственного усиления.

«Так нельзя, – думаю я. – Жизнь не повинуется сценарию, как же это нечестно… к такому я не готова».

Пока другие дети ожидали сову с письмом о приеме в Хогвартс или что шкаф откроет портал в фантастическую страну с говорящими животными и каменными столами, я предчувствовала неизбежность. Благодаря книгам я поняла лишь одно: жизнь может быть справедливой и несправедливой, честной и нечестной. Стоило отцу уйти из семьи, и мне показалось, что мир рухнул. Потом меня нашла Дженна, и судьба снова совершила невероятный кульбит, подарив мне столько тепла и радости.

Я ждала появления серьезных проблем, которые во всех романах начинаются в детстве, но всегда – всегда – исчезают в подростковом возрасте, уступая место долгой и счастливой жизни. Последнее несчастье должно было произойти до выпускного. Ведь плохое происходит либо в старшей школе, либо после сорока, когда у тебя появляются муж или жена, шесть детей, а на плечи давит копившееся десятилетиями разочарование.

Книги лгут. Жизнь не заканчивается, когда тебе исполняется восемнадцать или когда ты решаешь, что с тебя достаточно.

Жизни не бывает достаточно. И тебе не перестает грозить опасность.

Дженна считала, что ее книги должны быть свежими, чистыми и нетронутыми никем, кроме нее. Я же предпочитаю уже прочитанные томики, каждая страница которых хранит отдельную историю. Мне нравится представлять их в виде солдатиков, которые до того, как попасть ко мне, отслужили где-то еще. В истории положено переноситься, занимать ими душу и жить в них. Возможно, именно поэтому я часто одалживаю книги, в отличие от подруги, которая редко расставалась со своими.

Только вот теперь ее нет. Дженны не стало, и ее родители отписали мне ее библиотеку.

– Она бы хотела, чтобы ты сохранила их, – со слезами на глазах произносит мистер Уильямс. Через пару дней после того, как гроб с телом их дочери опустили в землю, они с женой решили навестить меня.

В мамином доме они появляются всего лишь во второй или третий раз и, сидя на краю моей односпальной кровати, выглядят смущенными.

Мистер Уильямс уговаривает меня провести оставшееся лето с ними, но я возражаю.

– Тебе не… тебе не нужно будет спать в кровати Дженны, – уговаривет он. – Мы поможем тебе всем, что в наших силах. Психотерапевты, репетиторы – все, что тебе понадобится; все, что ты захочешь.

– Я знаю, – отвечаю, потирая виски в надежде, что исчезнет головная боль, – знаю.

– Марк, – вступает мама Дженны резким и слегка осуждающим тоном, – она не хочет находиться в нашем доме.

Миссис Уильямс права. Мне становится трудно дышать от одной мысли, что со всех сторон меня будут окружать длинные коридоры их дома, украшенные не только фотографиями Дженны, но и моими.

Вот мы в пижамах с глиняными масками на лицах. Здесь мы улыбаемся на фоне океана, а в углу снимка виднеется подушечка мизинца мистера Уильямса. А тут Дженна оглядывается через плечо, сияя умопомрачительной улыбкой, которую скрывала от посторонних. От этой улыбки у нее буквально светилось лицо, а вокруг глаз появлялись крошечные морщинки.

Именно этот снимок ее папа увеличил для похоронной службы. Во время поминок в их доме Кейли Ланкастер ткнула пальцем на подставку с перевязанным лентой портретом и прошептала своему парню:

– Совсем на себя не похожа.

Я едва сдержалась, чтобы «случайно» не выбить из ее рук тарелку с кубиками сыра и фруктов.

Отмахиваюсь от воспоминаний и пытаюсь отдать библиотеку Дженны ее родителям, убедить их вернуть книги из шести огромных коробок на полки, но они и слышать об этом не хотят.

Когда они уезжают, я много времени провожу за разбором коллекции и порчей сорок девятой страницы каждого издания: рву ее надвое и небрежно приклеиваю обратно скотчем. Первый моток я достаю из кухонного ящика со всяким барахлом, но он оказывается двусторонним. Бормоча себе под нос, я использую его примерно на двадцати томах. Другие даже не пытаюсь подлатать.

Дженна любила читать отрывки – ее правило сорок девятой страницы.

– Лучший способ понять авторский стиль и не забежать слишком далеко, рискуя прочитать спойлер, – говорила она.

Не знаю, зачем я это делаю. Возможно, надеюсь, что она вернется и отчитает меня за порчу ее имущества. Или пытаюсь стереть ее и сделать книги своими, чтобы забыть о существовании перфекционистки Дженны и ее идеальных книг.

Или, возможно, я сошла с ума от горя и не осознаю, что творю.

Позже вечером в окно барабанит летний дождь, смывая даже самые грустные мысли, и я решаю продолжить чтение романа, за который взялась еще до выпускного. Пытаюсь раз за разом. Потом беру «Хроники» и снова пытаюсь читать. Однако глаза отказываются собирать буквы в предложения, а предложения – в абзацы.

Я перечитываю одно предложение раз по пять и окончательно сдаюсь. Захлопываю книгу и, зажмурившись, откидываюсь на кровать.

Моя жизнь разделилась надвое. На до и после. Раньше я считала себя заядлым читателем. Для меня это занятие было сродни видеоиграм, а не фильмам: непосредственный опыт, который оставлял на мне физический и эмоциональный след.

Я оказывалась на странице и бродила по описываемой земле в стороне от населяющих ее персонажей. Стягивала кольцо с Фродо и подушечками пальцев трогала выгравированную на нем надпись на эльфийском языке. В тайнике под водопадом украдкой пила молоко детей из товарного вагона, каталась на метле Гарри, пока он учился с Гермионой, и играла с кошками Беннетов, пока Элизабет с сестрами танцевали в Незерфилде. Я бродила по лесам Ормании, и мои следы размером превосходили следы Эмелины, но не дотягивали до Эйнсли. Я приваливалась к холодному каменному маяку, который встретил девушек по прибытии, и вдыхала соленый морской воздух.

Я буквально жила литературой. Так долго питалась и дышала ею, что воспринимала это как должное. Я решила, что даже если Дженны не будет рядом, книги всегда помогут мне встать на ноги, ведь однажды они это уже сделали.

И вот теперь подруги нет, а слова так и остаются ровным строем букв. Страницы не поднимаются, чтобы встретить меня как старого друга, а персонажи – всего лишь марионетки, которые двигаются на невидимых ниточках.

Если бы я делала автопортрет, то не стала бы наводить фокус на свое скрюченное на кровати тело, разбросанные подушки и помятые простыни. Я бы взяла книги Дженны и замотала их скотчем так туго, чтобы от давления сморщились обложки. Я бы вырвала последние два листа из своих книг, ведь именно так я себя чувствую без Дженны. Она не узнает, что будет дальше: колледж, карьера, парни и прочее. Будущее не кажется мне важным, потому что во всех моих мечтах мы были вдвоем – сестры по выбору, а не по родству.

На перевязанные книги я бы бросила вырванные страницы и дала название «Время не залечивает раны». Или навела бы объектив на измятые края выдернутых страниц, поименовав снимок «Амелия, в кратком изложении».

В уши продолжают скатываться слезы, пока мне не удается заснуть, а во сне через нескончаемые болота за мной гонится невиданное чудовище с клыками. В руке я держу памятку, поясняющую, как одержать над ним победу, но так как разучилась читать, продолжаю бежать, бежать и бежать.

Глава 4

Дженны нет, ведь ее похоронили десять дней назад. Дженны нет, когда в техасский июньский зной я хожу в свитере – похоже, теперь это мое негласное правило – потому что не перестаю дрожать. Дженны нет, когда я подсчитываю мелочь из копилки в форме поросенка и заказываю пиццу по интернету, чтобы не пришлось общаться с людьми, чьи радостные голоса не запятнаны скорбью. Дженны нет, когда я останавливаюсь у витрины Downtown Books и уверяю себя, что могу стоять здесь, сколько захочу.

Ее нет.

Когда я всматриваюсь в книжный магазин, в кармане вибрирует телефон, и на прекрасный, но пугающий момент мое сердце выпрыгивает из груди. Должно быть, подруга попросит меня не быть устрашающей.

Но Дженны нет. Звонит ее отец, что очень хорошо, но в то же время и ужасно.

Думаю нажать на отбой, хотя это кажется вдвойне отвратительным, ведь я состою в семейном чате, куда мы с Дженной в основном отправляли странные снимки утят, а миссис Уильямс напоминала нам о поступлении в колледж и подаче документов на стипендию.

Большой палец зависает между кнопками «ответить» и «отклонить», и тут на экране загорается номер книжного магазина. Зачем им звонить мне? Неужели им известно, что я стою у входа, как золотистый ретривер в ожидании хозяина?

Даже сейчас мои мысли возвращаются к Дженне. Окружающие рвались поговорить со мной, выразить соболезнования; их голоса превратились для меня в жуткую какофонию, но я притворялась, что понимаю каждого. Меня будто клеем приклеили к ее гробу, так сильно я не хотела расставаться с подругой. Я уверила себя, что охраняю ее и буду присматривать за ней до последнего.

Усилием воли выбрасываю воспоминания из головы. В панике я скидываю звонок мистера Уильямса и, отойдя в сторону, чтобы меня не заметил звонящий, отвечаю на вызов из книжного магазина.

Приходится прочистить голос, который хрипит после почти суточного молчания.

– Да?

– Амелия? Здравствуй, это Бекки из Downtown Books. Сегодня мы получили посылку на твое имя. Просто сообщаю!

– Посылку? Я ничего не заказывала.

– Не в нашем магазине. Все очень странно… ее, похоже, переправили из Мичигана. Книжный «У Вэл», может, знаешь?

Я отрицательно качаю головой, но, понимая, что на том конце меня не видят, спрашиваю:

– А что за книга?

– Не знаю, – отвечает Бекки. – Она завернута, и так как наши заказы приходят в других упаковках, я не стала ее вскрывать. Посылка адресована тебе. По крайней мере, ты единственная Амелия Гриффин в нашей базе.

– Я ничего не заказывала, – повторяю я, и тут же в голове возникает навязчивая мысль, что это подарок от Дженны.

– Странно, – удивляется Бекки, – бывает же такое! Хочешь, я открою за тебя и посмотрю, что внутри?

– Нет, – вырывается у меня, и я оглядываюсь через плечо на магазин. – Нет, я заберу. Я неподалеку.

– Замечательно! Оставлю ее на кассе. До скорого.

Проверив время на телефоне, я выжидаю десять минут, чтобы пройти двадцать метров до магазина.

За это время размышляю над загадочными тайнами и в итоге останавливаюсь на невероятном исходе: в действительности моя подруга не мертва, ее похитили пираты. Потом они сымитировали ее смерть, потому что до ее родителей так и не дошли требования выкупа, ведь мистер Уильямс, не глядя, удаляет все электронные письма. И вместо того чтобы убить Дженну, бандиты отправили ее на одном из своих суденышек в Мичиган. Его ведь можно принять за остров, окруженный водой, а в Великих озерах, наверное, полно пиратских кораблей. Теперь же, отправив книгу, она пытается связаться со мной.

И тут же в качестве опровержения этой идеи в голове всплывают картинки, на которых Дженна лежит в гробу: темные волосы контрастируют с белоснежной шелковой подкладкой, а ее любимые серебристые колготки спрятаны от посторонних. Воспоминание застает меня врасплох, отчего я притворно кашляю, чтобы скрыть подступивший к горлу всхлип.

Когда Бекки появляется у кассы и шмякает передо мной коричневую квадратную посылку, мне удается держать себя в руках.

– Открывай, – умоляет она, – мне так интересно!

К счастью, вибрирует мой телефон, и высветившаяся на экране фотография мистера Уильямса спасает меня от назойливого любопытства.

– Мне нужно ответить. – И я ни капельки не лгу. Если второй раз подряд не отвечу, он сразу начнет беспокоиться и думать о самом плохом. – Уверена, что там нет ничего особенно. Спасибо, Бекки.

Зажимаю под мышкой посылку, телефон прикладываю к уху и уношусь из магазина со скоростью торнадо.

– Здравствуйте, мистер У… Марк, – говорю я. На похоронах родители Дженны заставили меня наконец обращаться к ним без мистера и миссис.

– Амелия, – начинает Марк приятным радостным голосом, – как ты?

Меня сбивает с толку его тон, но я не подаю виду.

– Наверное, хорошо.

– Звоню, чтобы удостовериться. Ты ведь придешь сегодня на ужин? Будет твое любимое жареное куриное филе.

– Да, жду не дождусь, – отвечаю, с трудом вынимая из-под мышки посылку и зажимая ее двумя руками. Над адресом книжного магазина неряшливым и неразборчивым почерком выведено: «Принадлежит Амелии Гриффин».

– Заеду за тобой около пяти, хорошо?

– Отлично, – мне уже не терпится прервать звонок и приступить к изучению посылки, – спасибо.

– Амелия? – Голос Марка теряет нотки радости. – Мы всегда придем на помощь, помнишь? Просто дай знать.

Мысли о подарке улетучиваются, а их место занимает воспоминание об ужине на прошлой неделе. Теперь мы с Уильямсами собираемся вместе два раза в неделю.

Мне катастрофически не хватает того, в чем – вернее, ком – я нуждаюсь.

– Спасибо, Марк, – повторяю я.

– Ведь… сейчас тяжело, дорогая. Трудно проходить через то, что ты сейчас проживаешь. Не забывай есть, ладно? Кушай хорошо, Амелия. Не забывай, ладно?

– Конечно, – соглашаюсь я, – увидимся вечером.

Благодаря этой посылке я впервые с похорон Дженны хотя бы немного отвлеклась. Заставляя себя прислушаться к совету, обещаю изучить каждый ее миллиметр, как только схожу в продуктовый и куплю нам с мамой что-нибудь на обед.

Я готовлю спагетти с консервированным томатным соусом (кроме этого еще могу приготовить жареный сыр), при этом воду солю до такой степени, что и море позавидует. С нетерпением жду, когда она закипит, потому что мне нужно уйти в свою комнату, закрыть дверь и поразмыслить над тысячей возможных вариантов содержимого посылки.

Мне жизненно необходимо снова выбраться из этого мира.

Когда я ставлю тарелку на столик рядом с мягким креслом, мама даже не поднимает глаз. Мне приходится освободить место, отодвинув поднос и пустую бутылку вина. Она смотрит ток-шоу, где ведущие выбирают человека из зрительного зала, и он за подарочные сертификаты участвует в тупых играх.

Мама снова ищет работу: с заправочной станции уволили большинство работников, потому что ее выкупила какая-то крупная сеть. Она сидит дома почти со дня смерти Дженны, а меня это бесит. Потому что телевизор не выключается.

– Я приготовила поесть, – говорю ей. Мама кивает, а телезрители заходятся истерическим смехом. – Если тебе что-то нужно – я в комнате.

Сидя по-турецки, я заглатываю спагетти, не сводя взгляда с лежащей передо мной посылки, и продолжаю уверять себя, что как только закончу есть, смогу в нее заглянуть. Я прикладываю все усилия, чтобы насладиться предвкушением и продлить каждую секунду времени, когда мое внимание отвлекается от смерти Дженны.

Только вот вскоре из-за желания позабыть подругу мной овладевает чувство вины, и я открываю посылку, не съедая и половины порции.

Я даже не пытаюсь заглушить трепетный вздох.

Роскошный экземпляр «Леса между морем и небом» в переплете из темно-зеленой кожи с орманской печатью. Собираюсь открыть книгу, чтобы рассмотреть спрятанное под обложкой, и замечаю внизу страницы надпись «101 из 100». Еще до дня выпуска весь интернет гудел об ограниченных тиражах, где в каждый том включены четыре полностраничные иллюстрации, нарисованные самим Эндсли, и новая цветная карта Ормании. Да и кожа настоящая. Не помню точную цену, но стоили они сотни долларов.

А у меня 101-й экземпляр.

Дженна. Должно быть, это она. Наверное, заказала его в качестве извинения, но мне все же хочется в этом удостовериться.

В результате быстрого поискового запроса на экране высвечивается номер магазина «У Вэл» в Локбруке, штат Мичиган. Рядом с контактной информацией всплывают невероятные фотографии города: виды озер и парусных судов, закатов и маяка на вершине холма, напоминающего мне об Ормании.

Это знак.

Я набираю номер со страницы, но сразу же бросаю трубку. О чем мне спрашивать? «Приветики, это Амелия. Вы случайно не знаете, кто отправил мне сто первый экземпляр «Леса между морем и небом»? Потому что я хочу знать, вдруг это была моя погибшая подруга. Ах да, со дня ее смерти я не могу читать. У вас нет лекарства от проблем с чтением? И еще – этот экземпляр вообще-то не должен существовать».

Откладываю телефон в сторону и пролистываю книгу. В нос проникает щекочущий, ярко выраженный запах кожи. Я ищу любую пометку или зацепку, которая укажет на подругу. Однако после внимательного двухразового прочтения каждой страницы поиски оказываются безрезультатными, и я открываю иллюстрированную карту, впиваясь взглядом в каждую деталь.

Вот в форме восьмерки растянулась Ормания, на севере которой расположились роскошные леса – источник магических сил острова; эта местность обременена властным и беспощадным морем, которое не перестанет пытаться поглотить остров вместе с его жителями. На самой северной точке расположился монарший замок Ормании – «Обитель сирен». А вот и сами сирены, размером меньше моего мизинца, готовятся заманить моряков в каменистые глубины океана.

Я снова звоню и на этот раз не вешаю трубку. Один гудок – три удара моего сердца.

– «У Вэл». Алекс у телефона.

От слишком приятного голоса я прихожу в замешательство. Следовало заранее придумать, что говорить. С трудом мне удается перенять частичку властности Дженны, и та придает моему голосу ложную уверенность.

– Привет, Алекс. Сегодня я получила книгу, на которой был указан адрес вашего магазина. И мне хотелось бы узнать, кто ее отправил.

На другом конце линии слышно, как Алекс что-то печатает и кликает мышкой.

– Конечно, – отзывается он, – на какое имя?

– Амелия Гриффин. – Щелчки прекращаются. Проходит десять секунд, и я не выдерживаю. – Алло? Алекс?

Даже через расстояние улавливаю, когда парень возвращает ко мне внимание.

– Да. Извините. Боюсь, что произошла ошибка, – сообщает он поспешно. – В нашей базе нет упоминаний об Амелии Гриффин. Я могу помочь вам чем-то еще?

Задумай я создать скульптуру, изображающую голос этого Алекса, то мне бы понадобилась колючая проволока. Много проволоки.

– Странно, – произношу я, – очень странно. Мне передали посылку в местном книжном магазине. Будто бы ее отправили туда специально для меня. Можете посмотреть по магазину?

– Мы не отправляем книги в другие книжные. Вы уверены, что на ней наш адрес?

– На посылке приклеен круглый стикер – «У Вэл», Локбрук, Мичиган. Это ваш магазин?

Снова наступает тишина, затем слышится бормотание, которое у меня не выходит разобрать.

– Алло? – зову я. Возможно, дело в плохой связи или непонимании парнем всей важности ситуации. – Это лимитированное издание «Леса между морем и небом», – поясняю я. – Первая книга «Орманских хроник». Сто первый экземпляр из ста, как указано на нем, но такого не может быть, правда? Посмотрите, пожалуйста, Дженну Уильямс? Возможно, она есть в вашей базе?

Я слышу, как он печатает.

– Извините, но в системе нет упоминания о Дженне Уильямс. – Теперь в его голосе проскальзывают нотки сожаления. – Я могу помочь вам чем-то еще?

– Нет… думаю, нет.

– Извините, что ничем не помог, – бросает Алекс до того, как я успеваю задать ему еще вопрос. – Спасибо за звонок.

Щелк.

Мне всегда нравились истории, в которых реальность раскрашивали оттенками сказочных событий: поток сильного ветра или магический скачок, например. Меня приводила в восторг мысль о том, что в обыкновенной спальне нас могут настигнуть приключения и позвать в поход на поиски лучшей жизни.

Дженна понимала это как никто другой.

Оконное стекло сотрясается от раскатов грома, отчего я не перестаю ощущать связь происходящего с подругой. Она руководит всем из места, куда люди отправляются после смерти.

Отправить мне в виде «Орманских хроник» пошаговую инструкцию, как справиться со скорбью – это так похоже на Дженну.

На мой прошлый день рождения она, используя подсказки из моих любимых книг, устроила настоящий квест. Пройдя его, я оказалась перед своим любимым рестораном. Когда я открыла дверь, внутри за нашим обычным столиком сидели Уильямсы, а улыбка Дженны сияла в свете свечей, зажженных на купленном в пекарне торте. Ее папа пошутил, что если бы я дольше разгадывала подсказки, то на торте осталось бы больше воска, чем сахара.

– Что ты загадала? – спросила Дженна тем вечером. Мы сидели на барных стульях на кухне, доедая остатки торта со сливочным кремом и попивая молоко из одного стакана.

– Нельзя рассказывать, – ответила я, – иначе не сбудется.

– Разве мы не стары для такого? – Я покачала головой, допивая молоко. – Тогда скажи, что ты не пожелала, – улыбнулась она.

Я опустила стакан, и он слегка звякнул о мраморную столешницу.

– Я не пожелала всегда не проводить день рождения без тебя. Это уж точно.

– Нужно тройное отрицание, – рассмеялась Дженна, но я уловила ее радость. – Амелия, придется подтянуть грамматику, если…

– Если я собираюсь быть преподавателем, – закончила я, – знаю.

Я перевела взгляд за плечо подруги, пытаясь выглядеть задумчивой и серьезной.

– О чем теперь твои мысли? – поинтересовалась она.

– Да так, – низким голосом проговорила я. – Просто… думаешь не поздно отказаться от именинного желания? Возможно, я бы смогла обменять тебя на что-то менее раздражающее.

От воспоминаний на душе становится пусто, будто части моего тела размывает и я перестаю быть настоящей. Так что я перелистываю страницы своего невозможного сто первого экземпляра и пытаюсь перечитать любимые сцены, но глаза отказываются сочетать слова с их значениями. Я переключаюсь на просмотр форумов и статей в интернете, но так и не нахожу доказательства существования дополнительного тиража. Эта книга вообще реальна?

Не важно, что я не в силах ее прочитать. Мне просто необходимо разузнать, почему этот экземпляр напечатан и как Дженна отправила его мне из мичиганского магазина, в базе которого нет упоминаний ни об одной из нас. А также зачем.

Глава 5

Мне приходит сообщение от Марка с улыбающимся смайликом в конце. Он приехал. Я оборачиваю сто первый экземпляр в чистое полотенце для рук, которое достала из сушилки, и осторожно кладу его в холщовую сумку, а из головы не выходит эта радостно-глупая физиономия.

«Радостная физиономия». Даже с зажатыми у тела «Орманскими хрониками», которые так и нашептывают мне о забвении и чудесах, я не могу представить себя использующей смайлики. Не существует эмодзи, который выразил бы «смерть моей лучшей подруги».

Марк и Триша пытаются создать обыденную, даже немного радостную атмосферу, что меня выводит из себя. А потом я прохожу мимо сидящей в кресле перед телевизором мамы. Наверное, можно найти столько же способов справиться со скорбью, сколько существует смайликов.

Я сажусь в машину и даже через рубашку ощущаю тепло мягкой кожи под задницей и поясницей. Должно быть, Марк включил обогрев сидений, как только вышел с работы. Со вздохом я позволяю теплу окутать себя.

– Вы же знаете, что на улице больше двадцати пяти градусов?

Он слегка улыбается, отъезжая назад, и колеса машины подпрыгивают на нашей разбитой подъездной дорожке.

Я издаю сухой притворный смешок, который со дня похорон пришел на смену моему неудержимому смеху.

– Ага, как и у всех техасцев, с вашим кондиционером можно задубеть, – говорю я. – Спасибо за подогрев.

– Не стоит благодарности.

Дворники злобно скрипят под потоком дождя, когда Марк увозит нас из паршивого района в центр Далласа, где за коваными металлическими заборами аккуратными рядами расположились настоящие особняки.

Впервые побывав в их доме, я поняла, что он кардинально отличается от моего. В первую очередь тем, что под его крышей живут два родителя, любящих друг друга так же сильно, как и свою дочь.

А так как для меня он стал вторым домом, то я исследовала каждый его уголок. Он оформлен в хорватском стиле, поэтому как внутри, так и снаружи преобладают каменные стены, которые миссис Уильямс – Триша, называть ее Триша – украсила великолепными картинами.

Моя любимая написана Винсентом Ван Гогом. Вообще-то в доме висит ее репродукция, а оригинал находится в музее Форт-Уэрта в часе езды отсюда. На ней изображены яркие дома, расположенные на улице в рыболовной деревушке у Средиземного моря. Ван Гог не пожалел красок: даже на копии невооруженным глазом можно разглядеть слипшиеся куски масла и толстые мазки на крышах домов. Кажется, его разум не справлялся с обилием информации, поэтому он пытался перенести увиденное на холст как можно быстрее. Картина необычная, ведь сочетание привлекающих внимание цветов заставляет испытывать тоску и надежду, невольно наталкивая на размышления. Хоть это полотно и написано масляными красками, я невольно ощущаю, что так и не стану хорошим фотографом, потому что не смогу передать чувств с таким поразительным мастерством и искренностью.

Сегодня мы ужинаем куриным филе, поданным на фарфоровых тарелках. Избегая взглядов Триши и Марка, я рассматриваю картину. Триша пользуется ножом и вилкой, а мы с Марком едим руками.

Мы нарочито не обращаем внимания на пустующий рядом со мной стул Дженны. Никто вслух не говорит о лишних столовых приборах, которые Триша, должно быть, случайно поставила; однако я продолжаю коситься на них и предаваться воспоминаниям. Внутри меня начинает зиять пустота, а тело – болеть.

Память окончательно взяла надо мной верх. Тарелка стала изящней, посреди нее появилась идеально сложенная полотняная салфетка. На отполированном деревянном столе заблестели серебряные приборы. С минуты на минуту мы должны были встретиться с мистером и миссис Уильямс, но в тот момент мы с подругой находились в роскошном ресторане.

Я вдохнула воздух, пропитанный густым ароматом острых овощей, масла и вина. Заметила прибитую на стене перед кухней крупную оленью голову. Будучи совсем не к месту, она главенствовала в великолепном заведении в латинском стиле. В Техасе вообще любят вешать чучела, независимо от стиля интерьера.

Я отвела взгляд от животного только тогда, когда Дженна положила на стол свой телефон и, качая головой, посмотрела на меня.

– Они в пробке на другом конце города. Говорят, чтобы начинали без них.

– Что? Но ведь твоя мама хотела побывать здесь, – возмутилась я. – Идем, вернемся вместе с ними.

– Амелия, мы уже пришли, – запротестовала она, – почему бы не остаться?

Это оказалось ужасной идеей.

Мы не смогли произнести название даже самого дешевого блюда в меню, а стоило оно пятьдесят долларов. Даже Дженна, которая без стеснения распоряжалась родительской кредиткой, без энтузиазма отнеслась к ценам.

– Может, возьмем что-то на двоих? – предложила я.

Подруга согласилась, но ни одна из нас так и не догадалась, что означает усмешка официантки. До тех пор, пока девушка не вернулась к нам с самой крошечной тарелкой на свете, на которой было выложено тонкое и непонятно как приготовленное мясо, а также другой, слегка большей по размеру тарелкой с… картошкой фри.

– Слава богу, есть картошка, – выдохнула я, быстро закидывая ее в рот, чтобы не обжечь пальцы. – Прикольный вкус, но в целом ничего!

– Амелия, – прошипела Дженна, бросая взгляд на очень состоятельную пару, которая смотрела на нас, как на мышей, суетливо бегающих по тарелкам, – это бананы. Возьми нож и вилку.

Я закатила глаза.

– Дженна, – передразнила я, – это картошка фри. Ешь ее руками.

Я потянулась за кусочком, чтобы продемонстрировать ей, и в этот момент подруга нечаянно ткнула вилкой мне в руку. Слегка распахнув глаза от страха, она попыталась не засмеяться надо мной.

– Послушай, Бамби, почему бы тебе не позаботиться… ну, – я немного сдвинула вилкой мясную пластинку, – об этой штуке, а я возьму на себя картошку?

Меньше пяти минут ушло на то, чтобы съесть ничтожное количество еды. Закончив, мы долго переглядывались, пока желудок Дженны не издал громкое урчание.

– Может, это просто закуска? – с надеждой предположила я, но официантка, мечтающая избавиться от поедателя банана руками и ее подруги, подала нам чек. – Вот и ответ, – пробормотала я.

Мы позвонили миссис Уильямс от поста парковщика рядом с рестораном и попытались поведать о случившемся, перекрикивая друг друга.

– Мам, никогда там есть не будем. Серьезно, – засмеялась Дженна в трубку. – Папе бы пришлось заказать как минимум пять главных блюд.

– Заберите нас у книжного, – выкрикнула я. Подруга попыталась оттолкнуть меня, не переставая весело хихикать. – И привезите чизбургеры! – добавила я.

Тем вечером, сидя в Whataburger, ее родители от души посмеялись благодаря нашему рассказу о коротком походе на ужин.

Однако сейчас с Марком и Тришей только я; стоит мне выдохнуть, как комнату снова наполняет запах жареного куриного филе, а перед пустым стулом опять образуется пустая тарелка.

Нужно продолжать жить, и мы делаем вид, что все хорошо. Обсуждаем дождливую погоду, читаемые мной книги (которые я выдумываю), а когда Марк заговаривает о Мизуле, я едва удерживаюсь, чтобы не вздрогнуть.

– Скоро ты окажешься на сборах первокурсников, – гордо начинает он и продолжает с меньшим энтузиазмом: – Дорогая, я понимаю, что этого не было в твоих планах, но надеюсь, ты не свернешь с намеченного пути. Ты… ты должна жить за двоих… за себя и Дженну.

Он хлюпает носом, а его жена опускает вилку и промакивает губы белой салфеткой, на ткани которой отпечатывается след от красновато-фиолетовой помады.

Я не свожу взгляд с Марка, когда Триша заговаривает:

– Не забудь о подготовительном занятии, которое состоится через пару недель. Амелия, лучше быть максимально готовой к грядущим изменениям в жизни.

Я словно наяву ощущаю, как вокруг лодыжек защелкиваются кандалы, убивая надежду жить по-своему. Мне нельзя разочаровать ее родителей, не выполнив намеченный Дженной план, я ведь должна чтить ее память. А это возможно только при выполнении программы-минимум: подготовительный курс, Мизула, работа преподавателем в колледже. И не важно, что я сама не буду понимать – и не понимаю – чего хочу.

У меня нет выбора.

Я дала обещание на мизинце.

Улыбнувшись Марку и Трише, я распрямляю плечи и притворяюсь заинтересованной беседой о Мизуле и будущем. Ни за что не причиню им боль и не предам дружбу с их дочерью. И не сверну с пути, который Дженна выбрала для нас, для меня.

С лица сползает улыбка, а разум бунтует в последний раз.

Глупая идея. Не исключено, что я даже не сумею претворить ее в жизнь. Однако когда на столе появляется приготовленный Марком банановый пудинг, я прочищаю горло.

– Итак, – нерешительно начинаю, и с каждым произносимым словом задумка выглядит все более нелепой, – я хочу съездить в Мичиган. Так что на следующей неделе, скорее всего, пропущу совместные ужины.

Я не поднимаю глаз от ложки, но от меня не ускользает их обеспокоенное переглядывание. Проглатываю кусок пудинга, пытаясь набраться сил от пустующего места Дженны.

– Ничего серьезного, – бросаю я. – Я понимаю, что ехать до Мичигана долго, но у меня есть книга, и…

– Мичиган? – перебивает меня Триша. – Какая такая надобность туда ехать?

– Мне пришла книга, которую я не заказывала, – отвечаю, сожалея о том, что заранее не подготовила речь.

Как-то странно ни с того ни с сего объявить родителям погибшей подруги: «Мне кажется, что с помощью нашей любимой книги ваша дочь пытается связаться со мной из другого мира, или ее удерживают в плену пираты». Если подумать, это будет выглядеть даже не сумасшествием, а бредом.

– В Google я нашла магазин, откуда ее отправили. Он находится в прикольном городке на севере Мичигана. Там есть парусные лодки, кондитерские магазины и…

– И просто ты хочешь уехать, – вклинивается Марк. – Хоть ненадолго выбраться отсюда.

После его слов я чувствую себя виноватой, ведь в них есть доля правды. Где-то в глубине души я желаю убежать куда глаза глядят, в место, на которое Дженна не наложила отпечаток, которое не пахнет ею и не напоминает о ней.

А еще мне интересно узнать, связана ли каким-то образом моя подруга с мистическим сто первым экземпляром. Надеюсь, эта информация ответит на вопросы, которые я пока не в силах даже сформулировать.

Как можно хотеть отделаться от воспоминаний о человеке, но в то же время стремиться к ним?

– Как ты туда доберешься? – спрашивает Марк.

– Думала взять в аренду машину. Так дешевле всего.

Всем неожиданно становится наплевать на пудинг, отчего в звенящей тишине я практически слышу, как вянут бананы.

– Поезжай.

Не знаю даже, кого больше поразило решение Триши – меня или Марка.

– Триша, даже не надейся, что она поедет одна.

– Ей восемнадцать, Марк, осенью она отправится в колледж. Рано или поздно ей придется самостоятельно решать проблемы. Она очень способная девушка. Ничего с ней не случится. Нужно отпустить ее.

Триша бросает на мужа странный взгляд, но Марк, должно быть, его понимает. Резко втянув воздух ноздрями, прямо как Дженна, он поворачивается ко мне.

– Тебе нельзя так далеко добираться самой. Я не позволю. Куплю тебе билет на самолет. И, Амелия, ради бога, не забывай нам писать.

Голова идет кругом, мое едва сформировавшееся возмущение превращается в настоящий протест, который подруга не сможет контролировать.

– Правда, не стоит, – возражаю ее родителям, – я могу арендовать машину.

Решаю умолчать, что на бензин и аренду потрачу каждый цент из подаренных на день рождения денег и зарплаты няни.

– Нет, – впервые на моей памяти голос мужчины звучит так властно, – никаких дальних поездок. Никаких машин. Никогда.

– Марк, – шепчет Триша и поднимает руку, чтобы погладить его по плечу, – все хорошо.

Мы вспоминаем снимки разбитой арендованной машины. Сидевшая на переднем пассажирском сиденье Дженна погибла моментально, остальных трех пассажиров отвезли в больницу, где они полностью восстановились.

Могу поспорить: Марк уверен, что со мной произойдет такое же ужасное происшествие и у него не останется человека, которого нужно любить до безумия, кому можно звонить во время длинного обеденного перерыва или для кого включать обогрев сидений. Но я понятия не имею, о чем думает Триша.

– Я полечу, если вам будет спокойней, – соглашаюсь я. – Однако мне все равно придется взять машину в аренду, чтобы передвигаться по городу; но я полечу, если вы этого хотите. Мне… нужно посмотреть на это место. Мне нужно уехать.

Мне нужно выбраться.

Марк заливается слезами.

– Дженна хотела бы… – произносит он, – она хотела бы, чтобы ты насладилась летом по… по максимуму.

Триша успокаивающе поглаживает его по спине и обращается ко мне:

– При условии, что ты вернешься к подготовительному курсу, не вижу никаких проблем с поездкой.

А я молчу, что лучше бы мне объяснили, как дальше жить без лучшей подруги. Вот это я бы записала.

Перед тем как Марк отвезет меня домой, я поднимаюсь в комнату Дженны, чтобы сообщить ей о поездке в Мичиган. Непривычно видеть пустующие полки и одежду, наполовину убранную в коробки с выведенной почерком Триши пометкой «благотворительность». Другая половина – официальные платья на школьные торжества, свадьбы и похороны – одиноко висит в шкафу. Интересно, Триша решила их оставить или просто не в силах упаковывать в коробки оставшиеся от дочери вещи.

Прошло еще слишком мало времени.

Вот окно, рядом с которым Дженна оплакивала Мута, а вот кровать, у которой я впервые перенеслась в Орманию. Вот ковер, который прячет пятно от колы – мы были настолько поглощены чтением, что не услышали, как упал стакан, а жидкость впиталась в напольное покрытие.

Возможно, частичка подруги затаилась среди этих предметов. И тогда я не совсем одинока.

– Я уезжаю, – шепчу робко. – Отправлюсь в Мичиган. По большей части из-за твоей книги. Наверное, тебе это покажется глупым, но… тебя здесь нет, чтобы доказывать мне это, так что я все равно уеду, хорошо? Клянусь на «Хрониках», что вернусь и исполню все, что ты запланировала. Подготовительный курс, Мизула… все.

Окно в ее комнате дребезжит от легкого ветерка, а листья на ветвях дерева отбрасывают на пол дрожащие тени. Надеюсь, что это чудесный и разумный ветер, который в отсутствие Дженны пришел мне на помощь.

Надеюсь, он останется.

Тем же вечером я встаю перед телевизором и объявляю маме, что собираюсь на неделю в Мичиган, и Марк позаботится о билете. Та лишь наклоняет голову в мою сторону, держа между пальцами сигарету.

– Знаешь, где чемодан? – спрашивает она. Отец забрал его, когда уходил от нас, но я все равно киваю. – Отлично. Тогда напиши, куда собралась. Эм, а теперь подвинься? Самый лучший момент.

Она решает, что я путешествую с родителями Дженны, и мне не хочется ее поправлять. Позже, укладывая в спортивную сумку свитера, футболки и сто первый экземпляр «Леса между морем и небом», я слышу ее смех, доносящийся из гостиной.

Немного помедлив, беру с комода чехол с камерой, на складке которого скопилось кольцо из пыли. Я не прикасалась к нему со времен фестиваля, не было желания, хотя разум и пытался делать мысленные снимки.

У меня и мысли не возникает, что я хороша в фотографии. Придуманный мной способ запечатления увиденного слишком причудлив, чтобы сравниться с профессиональным уровнем. Я не занимаю призовые места в соревнованиях, однако получаю от них истинное удовольствие. Начав фотографировать в прошлом году, я установила себе правило: зараз делать только один снимок предмета. Во многих просмотренных мной видео на YouTube это не приветствуется, а новичкам советуют делать как можно больше кадров, чтобы затем выбрать самые лучшие.

Только вот я не желаю идеальных работ. Я стремлюсь, чтобы они были настоящими. Хочется запечатлеть момент, когда я заметила что-то в окружающем мире и посчитала нужным сохранить это на годы в его искривленном и несовершенном великолепии. Я надеюсь застать себя врасплох, а единственный известный мне способ этого добиться – навести объектив и щелкнуть то, что вижу перед собой.

Единожды.

Эта поездка станет фотографией. Один щелчок, один шанс, чтобы выяснить, как и зачем подруга отправила мне книгу, чтобы оставить позади ощущение потери. Только так я смогу двигаться дальше и исполнить все, что она планировала для нас, и все, что ее родители ожидают от меня.

Ведь этого хотела Дженна.

Глава 6

– Развернитесь. Развернитесь, когда будет возможно.

Трудно не воспринимать орущий GPS-навигатор, который шел вместе с арендованной машиной, в качестве плохого предзнаменования, ведь куда бы ни повернула, он утверждает, что я еду в неправильном направлении.

Наверное, Дженна посмеялась бы надо мной или одарила своим коронным раздраженным взглядом.

Каким-то образом я постоянно пропускаю неуловимый поворот с шоссе на Локбрук. Это даже немного напоминает мне «Хроники»: Эмелине и Эйнсли приходится несколько раз миновать лесные врата, ведь деревья откроют путь только тогда, когда число попыток будет соблюдено.

Судя по всему, так и есть, ну или неисправна система навигации, потому что, стоит мне свернуть на дорогу, по которой проезжала десять минут назад, раздается счастливый голос:

– Через двадцать миль поверните налево к пункту назначения.

Не исключено, что все дело в природном равновесии, и это расплата за удачу в аэропорту. Там невероятно просто понять, куда направиться, потому что везде развешаны указатели. Хотя по нервному поведению Марка я бы так не подумала.

Когда они с Тришей высадили меня из автомобиля, он раз пять попросил позвонить им, если у меня возникнут трудности с выходом на посадку.

– Марк, Амелия и Дженна самостоятельно летали в Калифорнию, – попыталась успокоить его Триша.

– Да, но Дженны здесь нет, – возразил он.

После этой фразы все уставились себе под ноги, Марк заплакал, а Триша сжала пальцами переносицу. Потом она поцеловала меня в щеку и долго не выпускала из объятий. Какое-то время спустя родители Дженны наконец отпустили меня в аэропорт.

– Надеюсь, ты найдешь то, что ищешь, – шепнула Триша мне на ухо.

Я бы непременно поинтересовалась, чего, по ее мнению, ищу, но она и подумать не может, что это секретное послание от ее дочери.

Призадумавшись, я не замечаю, когда широкий проспект перетекает в улочку, извивающуюся между группами похожих на коттеджи домов и закрывающимися на ночь причудливыми магазинными витринами. У обочин дороги здесь высажены деревья. Небо приобретает сияющий розовый цвет, и только сейчас строения не заслоняют мне вид на озеро Мичиган, которое терпеливо ожидало, когда же я отдам должное его великолепию.

Оно до боли прекрасно и напоминает картину Ван Гога.

Я застываю в восхищении, а волны, омывающие тонкую полоску берега, буквально притягивают к себе мой взгляд. Забавно, ведь это всего лишь озеро, даже не море, и в его глубинах не найти ни дельфинов, ни скатов.

Только вот отсюда этого не понять. А потому я все равно представляю морских существ и размышляю о том, что, несмотря на происходящее со мной, где-то в сотне миль отсюда плавают киты.

Китам все равно, найду ли я загадочного отправителя посылки, продолжу ли читать книги, они просто продолжают плавать.

– Вы прибыли в пункт назначения.

Занимаю последнее свободное место на небольшой прямоугольной парковке возле книжного магазина. Я не сразу нахожу его за кронами деревьев, потому что здание больше похоже на трехэтажный особняк из серого камня с темно-красной черепицей. Большинство окон светятся, одни из них украшены просвечивающимися занавесями, а другие – витражами.

Роскошна даже дверь – массивная и бордовая. А когда я открываю ее за железную ручку, раздается звон колокольчика.

Такого я не ожидала.

Меня окутывает желтое свечение, которое, казалось, возможно только в фильмах, и я снова хочу верить в сказки. Хочу верить, что у всего в этом мире есть предназначение, даже если оно ужасно. Что в сказках рассказывают правду и после горя и отчаяния можно найти счастье.

Я впервые встречаю такой завораживающий интерьер. Беспорядочный, наполненный музыкой, пахнущий булочками с корицей, теплый и безумно притягательный книжный магазин.

Где-то оглушительно поют киты. Все стены первого этажа заполнены стеллажами, вытянувшимися от паркетного пола до сводчатого потолка, а мимо полок скользит лестница.

Сердце поет от ощущения душевности и экзотичности этого места, горло спирает от чего-то среднего между жаждой и благоговением. После смерти подруги мне не удалось прочитать ни одного произведения, но сейчас тело так и тянется к книге, установленной для ознакомления на столике, когда очередной поток ветра врывается из-за моей спины в магазин и переворачивает ее листы.

Дженна привела меня сюда. Я это чувствую.

Окидываю все вокруг нетерпеливым взглядом. Слева, за пестрым дверным ковриком, находится комната, похожая на любимую семейную гостиную с расставленными тут и там разномастными диванами и бархатными креслами. Посреди помещения скромно расположился настоящий камин с фотографиями в рамках на полке. Воздух наполнен низким гулом, исходящим от клиентов, с удовольствием устроившихся среди уютной мебели. Каждый из них в руках держит книгу, одни жестикулируют, держа бокал вина, а другие лениво пролистывают страницы своего экземпляра. Клуб любителей книг. Они словно сирены, слоняющиеся без дела у скалистых орманских берегов. У меня на глазах группа собеседников разражается смехом от каких-то слов пожилого мужчины в странной клетчатой рубашке. От этой картины на душе разливается сказочное тепло, отчего мне кажется, что наступило Рождество и я пью горячий чай.

Я мысленно делаю снимок, такой же четкий, как и распечатанная копия, и остро ощущаю оставшийся в машине фотоаппарат, будто теперь он недостающая часть моего тела. По-домашнему уютный книжный магазин. Немного банально, но идеально и вызывает тоску по родине.

Дзынь. Обращаю внимание на стоящую справа от меня женщину за деревянным прилавком с кассовым аппаратом. Ее ярко-рыжие волосы и бледная кожа сияют в свете простой лампы, превращая ее в сказочную героиню. По виду не скажешь, стара она или молода. Продавщица увлеченно разговаривает с маленьким мальчиком, который поднялся на носочки, чтобы заплатить за покупки монетами из банки. Ощутив на себе мой взгляд, она обрывается на полуслове и обращается ко мне.

– Весь вечер будешь дверь подпирать? Мы не собираемся выхолодить весь Мичиган. – Ее голос звучит одновременно властно и раздраженно, отчего даже абсолютные незнакомцы чувствуют себя как дома. У Дженны был такой же.

Смутившись, я поворачиваюсь к двери, но тут из-за спины сначала слышится цокот когтей, а затем огромная пушистая глыба со всей силы врезается в мои ноги и толкает меня вперед. Я абсолютно неграциозно падаю, едва не ударяясь лицом о землю, в результате чего страдают ладони и моя гордость, а коленки точно покроются синяками от удара о дверную раму.

– Уолли! – ругается женщина. – Плохая собака! Фу!

Нависая сверху, животное обнюхивает меня, а потом облизывает правое ухо, щекоча тонкой шерстью мне шею.

Даже не пытаюсь представить, как уместить в кадре этого огромного зверя. Он слишком большой. Разве что… он очень напоминает мне крупного пса, которого в старину после охоты с королем можно было увидеть перед солидным камином.

Я лежу, не шевелясь, пока он облизывает мое левое ухо и радостно лает.

– Ох, простите. – Распластавшуюся, меня за локти поднимают чьи-то руки. – Когда он голоден, то невыносим и особенно непокорен. Но совершенно безобиден; только почему-то думает, что в два раза меньше своего размера. С тобой все в порядке?

Дурдом заканчивается, и я наконец-то поднимаю взгляд на лицо своего спасителя. Едва не ахаю, моментально узнавая в нем парня с фестиваля, в которого влетела на вершине лестницы, когда бежала к Дженне.

Только вот он определенно меня не узнает, выжидательно сощурив большие глаза.

– Все в порядке, спасибо, – бормочу я.

– Уверена? Он тяжелый, – продолжает парень строгим тоном и смотрит на пса, который, нисколько не растерявшись, поднимает вверх морду с высунутым языком.

Что-то в его голосе кажется мне знакомым. Когда же я осознаю, где его слышала, то судорожно роюсь в памяти в поисках имени парня, который помогал мне по телефону.

– Ты Алекс? – спрашиваю я.

Его улыбка слегка тускнеет, и он озадаченно наклоняет голову.

– Да. Мы где-то встречались?

От разговора меня отвлекает скрежет когтей, и я перевожу взгляд в ту сторону. Зверь запрыгивает передними лапами на прилавок рядом с продавщицей, а из его пасти на кучу бумаг тянется длинная нить слюны.

– Не сейчас, Уолли, – бросает она. Пытаясь оттащить собаку за ошейник на пол, женщина даже не смотрит на него. В результате растопыренные передние лапы опрокидывают банку с закладками, и пес принимается зубами поднимать ламинированную бумагу.

Этот парень сказал, что в базе нет данных о Дженне. Ощущаю себя словно в сбывшемся сне.

– Я Амелия, – представляюсь, протягивая ему руку.

Он отвечает на рукопожатие, выглядя при этом слегка растерянным.

– Амелия?

– О, точно. Прости. Амелия Гриффин. Я звонила насчет ограниченного тиража «Леса между морем и небом».

Мой голос звучит слишком взволнованно, даже немного отчаянно. Мы оба понимаем, что я надеюсь услышать от него что-то отличное от прошлых новостей. Он крепче сжимает мою руку, растягивая губы в улыбке, которая, впрочем, не касается его глаз.

– Да, я помню, – осторожно, словно полевая мышь, старающаяся не привлекать внимание ястреба, произносит он. – Прости, что не смог помочь. Ты приехала из… откуда бы то ни было… чтобы посмотреть на магазин?

– Даллас, – сообщаю я. – Да, типа того. Полагаю, больше ты ничего не знаешь о тираже, да?

Он пожимает плечами.

– Прости. Хотел бы помочь.

Я выдыхаю.

– Да, тоже.

Мы продолжаем стоять, испытывая неловкость. Наверное, он думает, что я какой-то сталкер. А я размышляю о том, что зря приехала сюда. Может быть, разумный ветер – всего лишь придворный шут волшебной погоды. Чем дольше длится молчание между нами, тем сильнее тает моя уверенность в том, что сюда меня привело запоздалое желание Дженны.

– Ну раз уж ты здесь, чтобы посмотреть, то можешь и повеселиться, – немного оживляется Алекс, указывая на женщину за кассой. – Вот Валери, моя мама и хозяйка этого прекрасного заведения, полного собак. Она поможет, если у тебя возникнут вопросы.

– Лучше бы мы завели кошку, как во всех нормальных книжных магазинах, – обращается ко мне Валери. Она не вышла из-за кассы, отчего мы разговариваем, стоя странным, вытянутым треугольником. – Хотя у нас не было особого выбора.

Алекс бросает на нее взгляд, который я не понимаю. Тем временем ко мне подходит Уолли с зажатыми в зубах обслюнявленными пластиковыми закладками. Я не вынимаю их из пасти, поэтому пес бросает подарок мне на ноги и с расстроенным видом укладывается на пол, печально выдыхая из-за отсутствия интереса с моей стороны.

– Ладно, мне нужно вернуться на работу в кафе. – Кажется, Алекс испытывает облегчение от того, что беседа со мной окончена. – Приятно было познакомиться. Хорошего отдыха в Локбруке.

Часть меня настаивает на том, чтобы прямо сейчас потребовать ответы. Однако другая часть, более спокойная – Дженны? – уговаривает подождать.

Дремлющий кусочек моей души начинает шевелиться при мысли о том, чтобы пройтись по помещению, так что я создаю собственный волшебный ветер и позволяю ему нести себя навстречу новым впечатлениям.

Это не просто книжный магазин, это место, где люди проводят время. На первом этаже оборудован специальный уголок для студентов и писателей, хотя я не представляю, как можно хоть что-то делать под непрекращающийся гул, являющийся визитной карточкой заведения. У установленного под лестницей пианино расположены низкие полки, заставленные любимыми книгами покупателей. Оттуда выступают учетные карточки и листы бумаги с надписями «ПРОЧИТАЙ ЭТУ КНИГУ ИЛИ ДРУГУЮ», или «Из-за этой книги я прогулял урок физкультуры (простите, тренер Г.)», или «Валери заставила меня ее прочитать, и я этому очень рада».

Чтобы подняться выше по лестнице, мне приходится обойти пианино, куда перешла, оставив свой пост, строгая Валери и теперь занимается с плачущей ученицей.

На втором этаже находится кафе, прилегающее к кухне, которая каждую неделю используется для кулинарных мастер-классов. По словам Алекса, иногда его мать платит авторам кулинарных книг, чтобы те побыли временными поварами. Стоя за баром в темно-зеленом фартуке, парень рассказывает мне, что эти люди проводят занятия или наготавливают кучу еды, которую потом можно продать в кафе вместе с книгами. Я узнаю все это, когда прихожу за сэндвичем.

Кажется, Алекс рад говорить о чем угодно, кроме мистического сто первого экземпляра. Я часто ощущаю на себе его пристальный взгляд, но не понимаю, в чем причина.

Книги на втором этаже бессистемно распределены по семи разделенным длинным коридором и отличным друг от друга комнатам. Каждая оформлена в стиле, отвечающем жанру произведений. В комнате детективов на стенах нарисованы любопытные вытянутые тени. Викторианская комната под завязку забита любовными и историческими романами, а еще здесь есть буржуйка. В детской комнате под потолком висят воздушные шары из папье-маше. Комната приключений и научной фантастики похожа на кабинет Индианы Джонса, если бы он находился в космосе. В комнате путешествий полно не только путеводителей, но и любимых классических произведений, разложенных по векам написания. Комната научно-популярной литературы так же разношерстна, как и сами представленные в ней произведения: от распечатанных статей о способах глубоководной рыбалки до фотографий с автографами комедийных актрис, прикрепленных к любой поверхности, не занятой книгами. Последняя комната в конце коридора так забита людьми, что я даже не пытаюсь пробраться внутрь.

Даже в сравнении с невероятно высокими полками на первом этаже, здесь находится основная масса книг, бессистемно разложенных Валери и ее сотрудниками.

До меня доносятся слова девушки, адресованные подруге:

– Они всегда спорят, ставить «Принцессу-невесту» в викторианскую комнату или приключенческую.

– Как здесь вообще что-то можно найти? – скептически интересуется ее собеседница.

– Сюда приходят не за чем-то определенным. В «У Вэл» появляются с надеждой, что книга сама найдет тебя.

От ее слов у меня ускоряется пульс, но подруга девушки издает рвотный звук, и они вдвоем разражаются смехом. Это напоминает мне о Дженне, отчего сердце до боли сжимается, и я решаю поторопиться.

Слишком просто чувствовать свое старое «я» – фанатичный книжный червь, которого не волновало, какую историю проглотить следующей. Пару раз я выбираю томик и подавляю желание отнести его на кассу. Я больше не могу читать, поэтому нет смысла покупать то, что все равно не пригодится. Только вот от старых привычек сложно избавиться. Я провожу рукой по корешкам книг, но затем вспоминаю, что дома лежит целая куча порванных, и отворачиваюсь.

Мы с подругой часто пытались угадать характер людей, глядя на то, как они ходят по книжным магазинам. До ужаса практичная Дженна утверждала, что существует только два типа: Прогуливающиеся и Целеустремленные. Я бы согласилась с ней, если бы не их гибриды: люди, у которых нет ни цели, ни желания побродить; они курсируют между полок, сверяясь со своими списками литературы, хотя в то же время разрешают себе влюбиться в книгу с красивым названием или обложкой.

– Тогда три, – заявила Дженна во время нашего первого спора о классификации.

Я не стала заморачиваться и возражать, хотя уверена, что все типы не сосчитать. Во всяком случае, так должно быть, потому что я попадаю в категорию «бывший читатель с дырой в груди размером с Техас, слоняющийся по книжному магазину, который, похоже, настроен превратить каждого в Прогуливающегося».

Среди аромата кофе и свежей типографской краски меня настигает мерзкое осознание – Дженны больше нет со мной. Кажется, черная пустота высасывает весь воздух из комнаты и моих легких.

В комнате путешествий у меня едва не случается паническая атака от недостатка кислорода. Совершенно неожиданно свет на секунду потухает, а потом снова возвращает яркое освещение, будто в театре указали на конец антракта.

Делаю резкий вдох, вспоминая, кто я такая, куда и зачем приехала. Я Амелия Гриффин. Я в Мичигане с целью раскрыть причину, по которой моя погибшая лучшая подруга отправила мне несуществующую книгу. Я добьюсь своей цели, и не важно, буду дышать при этом или нет.

Преисполнившись решимости и – что странно – облегчения, которое появляется от отступившей волны скорби, к которой, к сожалению, уже привыкла, я обещаю себе вернуться сюда завтра и провести более тщательное расследование. А начать мне следует с Алекса.

– Итак, отнесите, пожалуйста, все стаканы и кружки обратно в кафе. У вас есть последняя возможность купить книги, если вы хотите сделать это сегодня, – кричит Валери с первого этажа. Уолли присоединяется к ней лаем. – Александр, соберешь оставшихся на верхних этажах людей? Уолтер, во имя всего святого, сегодня хватало забот и без твоего воя!

Спускаюсь вниз, давая дорогу нескольким клиентам, которые буквально наступали мне на пятки. Когда оказываюсь на первом этаже, Валери спорит с оставшимися членами книжного клуба.

– Ох, да брось, Вэл, – говорит мужчина в клетчатой рубашке, – мы только принялись за обсуждение. – И это последнее слово он произносит с нарочитой важностью, словно пытается высмеять величественность Валери.

– Джон, ваша компания читает одну книгу уже два месяца только потому, что ты хватаешься за вино и не успеваешь дойти до сюжета. Вон!

Добродушно ворча, группа людей направляется в глубь магазина. Валери поворачивается ко мне и открывает рот, чтобы заговорить, но ее перебивает сходящий с лестницы Алекс.

– Ты все еще здесь? – В его голосе проскальзывают легкие нотки недовольства, но в нем скрыто нечто еще, что я не могу распознать.

– Александр! Веди себя прилично!

Я наконец-то могу разглядеть Валери без препятствий в виде прилавка и пианино. На ней длинная юбка и блузка с рюшами, которая сияет от навешанных поверх ожерелий. В ушах блестят два больших бриллианта, по размеру не уступающих обручальному кольцу на ее левой руке. Выглядит женщина так, будто собралась на праздничный вечер или кинопремьеру. Она словно воплощение изящества и утонченности, отчего я в своих джинсах и рубашке моментально чувствую себя неподобающе одетой.

– Мам, она…

– Добрая фея или Мориарти, меня не волнует, кто она. Александр, не смей так разговаривать с гостями, понял?

– Но…

– Носы задирают только всезнайки, – отрезает Валери. – Извинись.

Прежде чем посмотреть на меня, Алекс закатывает глаза.

– Ладно, извини меня. Но если ты все еще здесь из-за книги, то я уже тебе говорил: отсюда ее не отправляли.

– А что за книга, Александр? – Валери протягивает его имя, как слово из песни: А-лек-сандр.

Наш разговор похож на качающуюся вышку, которая вот-вот упадет. И тут мой заторможенный разум начинает разбирать подсказки. Алексу точно что-то известно о сто первом экземпляре, причем он не только не говорит мне об этом, но и не хочет, чтобы это узнала его мать.

– Да так, – отмахивается он и поворачивается ко мне. – Извиняюсь за Уолли… и за инцидент с книгой.

Уставшая с дороги и опасающаяся показаться парню слишком назойливой, я встряхиваю головой, чтобы прогнать оседающий в мыслях туман.

– Хорошо. Я поняла. Ты не знаешь, откуда мне пришла книга. Прости за расспросы, – произношу я с намеком, что все понимаю, но не буду устраивать сцен и допытываться перед его мамой. – Можешь показать, где находится отель? Останусь здесь на пару дней.

– В городе они будут заполнены туристами, – сообщает Алекс.

– Ничего страшного, можешь остановиться здесь, – предлагает Валери. – На третьем этаже у нас личные апартаменты. Это самое малое, что я могу для тебя сделать после случившегося с Уол- ли и… – она одаривает испепеляющим взглядом Алекса, – поведения моего сына.

– Но, мам…

– Никаких «но», Александр. И вообще, где тот парень? Я знаю, что он не покормил Уолтера, а забрал ли он возврат с почты?

Парень притихает. Я наблюдаю за происходящим, ощущая себя не в своей тарелке из-за новой темы разговора. Алекс медленно закрывает глаза, и прежде чем ответить, выдыхает воздух сквозь сжатые губы.

– Нет, я забрал.

Он бросает на меня испуганный взгляд, а Валери напрягается всем телом.

– Значит, он отказался идти на почту, да? – Ее тон моментально меняется с голоса великодушной королевы до главнокомандующего. – И ты просто закрыл кафе, чтобы за него сходить на почту?

– Меня не было всего минуту. Никто и не заметил… – начинает парень, но быстро замолкает.

– Алекс, дело не в посылке. Тот мальчик должен понять, что может спрятаться от окружающего мира, своих книг и проблем, но никогда не спрячется от Валери Страутсбург.

Когда она опускает руку на перила лестницы, Алекс раздраженно стонет.

– Мам, твои колени. Вспомни, что доктор Кроун говорил о лифте.

Развернувшись, она бросает такой взгляд, от которого даже я съеживаюсь, но Алекс только удивленно вскидывает руки.

– Ладно, – говорит он, – но помни, что с ним должен жить я, а не ты.

Когда его мать поднимается до середины лестницы, Алекс поворачивается в мою сторону и вздыхает с выражением смирения на лице.

– Мой сосед. Мы с ним живем в доме на этой улице. Ему не дается общение с людьми. А мама… ну, пытается это исправить.

– Он тоже работает в книжном?

Алекс бросает на меня тяжелый взгляд, будто вот-вот выгонит из магазина, но раз это не в его силах, то парню придется против воли смириться с моим присутствием.

– Нет. Он писатель.

– Почему ты об этом так говоришь? Он пишет постыдные статьи в газету или что?

– Нет, – осторожно отвечает Алекс. – Ты его сразу узнаешь. Без обид, но мы с тобой не знакомы, поэтому умоляю, не пиши о нем в сетях типа твиттера или чем там пользуются. Он…

Мы с Алексом смотрим на второй этаж, откуда доносятся топот и громкие голоса.

– Эндсли, – шепотом поясняет Алекс, когда к нам приближаются голоса, – Н. Е. Эндсли. Нолан. Также не спрашивай его об ограниченном тираже. Пожалуйста. У него и без того куча проблем.

Я ощущаю, как подкашиваются ноги, и для этого не нуждаюсь в дуновении волшебного ветра или бегущего на меня Уолли.

Конечно же.

– Н. Е. Эндсли, – недоверчиво тяну я, – наверху? Здесь? Я думала, он живет в Нью-Йорке.

– Жил, – поправляет Алекс, и в этот момент предмет обсуждения с топотом спускается по лестнице. Где он был? Как я могла его не заметить, бродя по второму этажу? Пес и хозяйка магазина следуют за ним по пятам.

– И еще, – говорит Валери, – твоя дурная собака испугала бедную девушку, когда она зашла в магазин.

Эндсли совершенно не обращает на нее внимания, мне даже на секунду кажется, что он оглох. Хоть отчитывают и кого-то другого, все же я едва подавляю желание спрятаться за Алекса, который взволнованно переводит взгляд с друга на меня, оценивая мою реакцию.

Валери гораздо ниже Эндсли, но, как только они спускаются с лестницы и оказываются бок о бок, она будто заполняет собой пространство. Парень, наклонив голову, стоит с засунутыми в карманы толстовки руками. Эта поза без слов рассказывает, что его легко обидеть.

Где-то вдали разумный ветер сдавленно смеется, нет, ухохатывается. Инструкция Дженны привела меня туда, где я хотела оказаться всего несколько глав назад – рядом с автором «Орманских хроник». Вот сам Н. Е. Эндсли, не в Нью-Йорке, а в захолустном мичиганском городке, о существовании которого я бы и не подозревала, если бы мне не пришла посылка от погибшей лучшей подруги.

– Не выполняешь обязанности, – продолжает Валери, когда я выныриваю из водоворота мыслей, – и не думаешь о других. Я сыта по горло, Нолан Эндсли. По. Горло.

С каждым словом ее рука поднимается все выше и выше, пока не достигает головы парня; она хватает с его темных как ночь волос поношенную красную кепку и хлопает ей Эндсли по плечу. Вокруг них с лаем наматывает круги Уолли, и теперь, когда нас остается всего пятеро в магазине, обстановка выглядит более суматошной, нежели когда он кишел людьми. Алекс вздыхает и направляется к матери, я же пытаюсь слиться с прилавком.

– Пусть я и наслаждаюсь зрелищем, – заявляет Алекс, – все же утром у меня миллион дел, чтобы подготовиться к благотворительной ярмарке. Мам, можно я его уже заберу домой?

Валери и Алекс обмениваются многозначительными взглядами, и он показывает глазами в мою сторону, будто говоря: «Не перед ней».

Женщина что-то обдумывает, снова внимательно взирая на Эндсли, который смотрит себе под ноги, и согласно кивает.

– Ладно. Но сначала Нолан. Сегодня есть улучшения?

Н. Е. Эндсли смелей меня. Он достает из кармана несколько сложенных листов и, не глядя, кладет их в раскрытую руку Валери. Та решает не обращать внимания на его отношение.

– Завтра жду от тебя большего, – просто произносит она и отпускает парня.

Эндсли резко разворачивается на пятках, проходит мимо меня и Алекса к большой деревянной двери, открывает замок и рывком распахивает ее, отчего мне кажется, что она слетит с петель. Не оборачиваясь, он бросает:

– Алекс. Уолтер.

В The New York Times его называли загадочным. В The Washington Post – неоднозначным. Это было еще до того, как он перестал давать интервью и появляться на публике, что произошло вскоре после публикации первой книги.

Будь мои мысли заняты только чудесной встречей со знаменитым отшельником Н. Е. Эндсли, я бы описала его как затворника и неприветливого человека. Скорее всего, я бы заговорила и объяснила ему, как нас с подругой сплотили его книги, его слова.

Только умолчала бы, что все мои мысли возвращаются к Дженне, несмотря на то, как далеко я уезжаю или каких людей встречаю.

Дженны здесь нет.

Команде подчинился только Уолли и теперь, учащенно дыша, радостно виляет хвостом в дверном проеме у облаченных в дорогие джинсы ног Эндсли. Кажется, Алекс разрывается в принятии решения: последовать за другом или остаться, чтобы урезонить возмущенную Валери.

– Пошли, Алекс, – нетерпеливо зовет Эндсли и раздраженно поворачивается к нам. Встречается со мной взглядом, и только тогда замечает мое присутствие. Я заставляю себя не отводить глаза – голубые к голубым – и его слегка распахиваются.

Он не так красив, как Алекс, и никто не примет их за братьев, хотя цвет волос у парней почти одинаковый. Кудри Эндсли спускаются от ушей до выреза футболки. У него очень светлое лицо – кожа, глаза и губы. Я видела его на многих стилизированных портретах, в том числе на небольшой фотографии автора на задней обложке книги. Однако реальность оказывается немного иной, в какой-то мере даже отрезвляя меня.

У него слегка искривленный вправо нос. Скулы – острые и отбрасывающие тень на профессиональных снимках – без специального освещения не выглядят так, будто могут порезать. Его плечи не такие широкие и мускулистые, какими представлены на последних «Орманских хрониках». Вместо этого слегка ссутуленные и превращают великого Н. Е. Эндсли в простого смертного.

Он пристально смотрит на меня, я же впервые за несколько недель поддерживаю такой долгий зрительный контакт. Щеки краснеют, будто внутри меня что-то набухает и разрывается. Злость, которую я испытывала с фестиваля, улетучивается и оставляет меня с единственным желанием: узнать, помнит ли он Дженну.

– Она встретила тебя, – вырывается у меня, и я делаю неуверенный шаг вперед. Когда осознаю, что никто ничего не понимает, добавляю: – Дженна. Моя подруга. Она встретила тебя на КДКФ. Cказала, что тебе… – я замолкаю, подбирая подходящее слово, – было не по себе.

Н. Е. Эндсли не нарушает наше странно возникшее противостояние. Кажется, мы оба признали друг друга, но это невозможно, потому что я никогда не попадалась ему на глаза.

Парень приоткрывает рот и приближается на крошечные полшага, а мне кажется, что он хочет что-то сказать. На протяжении нескольких неприятных секунд он, слегка раскрыв рот, продолжает таращиться на меня и, наконец, поворачивается к Алексу.

– Жду у машины, – бросает он и исчезает в черной как смоль ночи.

Когда я встречаю нового человека, то всегда представляю, что внутри него скрыт целый мир. Большинство людей одинаковы: нескончаемые ряды оживленных спален, на стенах которых прибиты фотографии детей, и куча бумажной работы, от которой когда-то нужно отделаться. Мне же нравится другой тип. Это люди, которых я люблю фотографировать – именно поэтому я изо всех сил пытаюсь уместить в один снимок целую вселенную.

Внутри Дженны прятался торговый центр, который работал, как хорошо смазанный механизм. На его фуд-корте никогда не было мусора и вопящих в колясках детей. Люди целенаправленно двигались от магазина к магазину, чтобы выполнить определенное задание, а иногда образовывались площадки для игр, куда приходили повеселиться все, независимо от возраста.

Люди бросали пакеты с протеиновыми батончиками и витаминами и качались на качелях. Детишки бросали на пол новую школьную одежду и галдели на турниках или катались на горках. Старушки отбрасывали свои трости и по очереди катали друг друга на каруселях. Но не успевала площадка появиться, как сразу же исчезала, а покупатели возвращались к обычным делам.

Такой была Дженна.

Но Эндсли другой. Мне он представляется мерцающей фотографией, которая не становится четкой. Я вижу темные леса, которые и не пугают, и не приветствуют. Жаркие влажные ночи, пойманные в ловушку среди деревьев и их ветвей; волки, которые могут быть, а могут и не быть дружелюбными; и ничего не обещающие потоки черной воды. Все это похоже на идеальное, но невероятно пугающее убежище.

Вот я и встретилась с Н. Е. Эндсли – автором бестселлеров, затворником, загадкой. Не на фестивале, а здесь. Где бы это ни было.

Разумный ветер.

Глава 7

– Я поговорю с ним, обязательно поговорю.

Алекс извиняется перед мамой по крайней мере три раза и бросает на меня умоляющий взгляд, затем с Уолли по покрытой гравием дорожке выходит за Эндсли в темноту.

Валери снова настаивает на том, чтобы я переночевала у нее в гостевой комнате. Я слишком боюсь обидеть ее и слишком устала для споров, хотя мы только недавно познакомились. А ведь она может оказаться эквивалентом старой ведьмы из пряничного домика, которая заманивает внутрь наивных книжных червей обещаниями чаепития и нескончаемых историй, прежде чем зажарить их в духовке.

Успокаиваю себя тем, что определенно не помещусь в стандартную духовку.

Валери заново закрывает большую деревянную дверь на входе в магазин и ворчит себе под нос о том, что Алекс не вышел из компьютерной системы.

– Во имя святого, я не технический маг.

Она нажимает несколько кнопок на стене, которые приглушают свет на всех лампах в магазине.

Интересно, что бы сделала Дженна. В поиске ответа я копаюсь в воспоминаниях. После нехватки воздуха в комнате путешествий от подобных манипуляций создается ощущение, что я босиком бегу по гравию. Не найдя ничего отдаленно похожего на ночевку в книжном магазине незнакомки, я возвращаюсь к помощи фантазии и изо всех сил пытаюсь превратить окружающую меня пустоту в Дженну. Только вот это не работает, так что пока Валери закрывает магазин, я позволяю своим мыслям остановиться и начинаю считать китов, выплывающих сквозь водоросли в виде затемненных книжных полок.

– Итак, – произносит женщина, выходя из-за прилавка и отпугивая китов, – полагаю, пришло время для знакомства. Я Валери Страутсбург. Заведую магазином, обучаю игре на фортепиано и, дорогая, не терплю глупые выходки, поэтому старайся сводить их количество на нет. Ты же не склонна к глупостям, да?

На лице Валери появляется ухмылка, а бровь изгибается. Слегка приподнимаю уголки губ и киваю, подавляя желание задать целый ряд вопросов о Н. Е. Эндсли, книге и Алексе.

– Хорошо, – говорит Валери. – Дорогая, теперь ты должна сообщить мне свое имя и намерения.

Что я люблю – любила – в книгах, так это удачные совпадения, несмотря на ужасное положение героев или непреодолимые конфликты. Не обязательно должен быть счастливый конец, достаточно неизбежного и честного. Если было больно, то из-за личностного роста. Если были потери, то взамен предлагалось что-то лучше и важней.

Теперь я стою на первом этаже книжного магазина, который медленно погружается в сон, рядом с женщиной в блестящем наряде и драгоценностях, будто сошла со страницы книги с картинками, и это не упоминая соседство с автором «Орманских хроник». Я ощущаю, как из пепла последних недель восстает намек на предстоящее приключение, и задумываюсь, может быть, великодушный ветер все же существует. Но стоит мне спросить себя, почему он не спас Дженну, как из тела мгновенно испаряются магические силы.

– Амелия, – представляюсь я. – Амелия Гриффин.

– Красивое имя, – замечает Валери. – Амелия, что тебя привело в Локбрук?

Она говорит величественно, что кажется естественным для нее, а у других людей выглядело бы фальшиво.

– Краткосрочная поездка, чтобы проветрить голову, – наконец выдавливаю я.

– Видимо, у тебя предостаточно мыслей, раз они привели тебя сюда аж из… Техаса, да? Ну да ладно. Ты поймешь, какой Локбрук очаровательный городок, хотя признаю, этим вечером приветственная комиссия не слишком хорошо тебя встретила. Хочешь взять что-нибудь почитать?

Внутренним взором переношусь на второй этаж, к дальней комнате, которую я так и не посетила. А когда возвращаю глаза на Валери, она улыбается.

– У тебя жаждущий взгляд, – замечает она.

– Это было раньше, – признаюсь я. – Ну, я читала. Теперь я… не так много читаю.

Это не ложь, но и не полная правда.

Валери бросает на меня долгий взгляд, который совершенно не отличается от взгляда моей мамы в почти идеальные времена, до развода. Тогда она могла посмотреть мне в глаза и за считаные секунды определить, что меня беспокоит.

Теперь же во взгляде мамы нет ничего, кроме телевизионных помех.

Я опасаюсь, что Валери наделена такой же силой: она достанет мои путаные мысли о Дженне, мистической книге и будущем, а мне придется пристально разбираться в них.

– Как хочешь. Думаю, что пора ложиться спать, – говорит она, не оправдывая моих опасений.

Только из-за этой небольшой милости решаю пронести любовь к этой женщине до конца своих дней.

Валери интересуется, нужно ли мне забрать сумки, но я отвечаю, что чересчур устала, чтобы сегодня идти к машине. Я слишком истощена, даже чтобы подняться по огромной лестнице, но хозяйка проходит мимо нее в дальний левый угол магазина. Там находится лифт, который я и не заметила. В нем не пахнет, как в обычном лифте. Его наполняет цветочный аромат и чистая разливающаяся из спрятанных колонок фортепианная музыка. Рядом с кнопкой третьего этажа приклеен значок «Частная собственность», а рядом с ним на стикере от руки написано «Заходите на свой страх и риск. На страже дементоры».

Мы быстро поднимаемся наверх, но я все же успеваю разглядеть многочисленные флаеры, приклеенные к стенам. Встречи с авторами, кулинарное караоке, соревнования по игре на фортепиано и летняя благотворительная ярмарка по сбору средств для библиотеки начальной школы. Все анонсы на яркой и разноцветной фотобумаге; везде местом проведения указана «Мера прозы», но в отличие от них ярмарка пройдет «У Вэл».

– «Мера прозы»? – спрашиваю я.

Валери отстраненно кивает, вытирая стекла очков о кружевной платок, который я даже не заметила, как она достала.

– Дорогая, так официально называется магазин. Хотя все называют его просто «У Вэл».

Еще один камешек врезается в мою ступню. Дженна обожала места с причудливыми или несколькими названиями. Это был один из редких случаев, когда мы менялись местами: такое мне казалось бесполезным, а ей – очаровательным. Неужели это еще одна причина, по которой она притянула меня к магазину, который использует неофициальное название для официальных почтовых наклеек?

В лифте раздается звонок, и двери открываются в небольшой коридор, где в голубом горшке стоит искусственное плетущееся растение. Там же лежит коврик с изображением куриц, клюющих надпись «Дом милый дом», а на стене прикреплена крошечная фотография тачки в рамочке. Из-под рубашки Валери достает длинную цепь с ключами и одним из них открывает дверь.

Мы оказываемся в небольшой зоне отдыха, где расставлена сочетающаяся по стилю мебель и кофейный столик. Только вот она выглядит менее уютной, чем притягательная гостиная магазина. Комната напоминает номер отеля, только потолок слегка скошен; но я никогда не видела номер в отеле с личным лифтом.

Валери стягивает кольца со всех пальцев, с изяществом прима-балерины снимает через голову ожерелья, укладывает все на несколько ярких подносов на высоком столе и показывает мне гостевую спальню. Внутри имеются огромная двуспальная кровать шириной в четыре постера, плотные темно-синие шторы и большой шкаф. Ванной комнаты нет, и выступающая у прикроватного столика раковина так и мозолит глаза.

– Так вышло, – поясняет Валери, проследив мой взгляд. – Но во всей странности я нахожу ее очаровательной. Можно почистить зубы, не выходя из комнаты, но боюсь, что на этом все. Здесь нет телевизора, и на верхнем этаже только одна ванная комната. Уверяю, что утром не собираюсь час или три, например.

Час или три? Надеюсь, я смогу так долго терпеть.

– Дорогая, я шучу, – смеется она над моим выражением лица. – Дверь в ванную напротив твоей комнаты, так что не заблудишься. В основном я стараюсь рано просыпаться, поэтому не помешаю твоему мытью головы.

Валери снова повторяет, что если я захочу перекусить или попить ночью, то в моем распоряжении кафе снизу. Магазин открывается, когда ей захочется, а хочется ей обычно около восьми часов. От моей благодарности она отмахивается рукой, на которой осталось последнее кольцо – обручальное – и закрывает за собой дверь.

Отправляю короткое сообщения Уильямсам о том, что заселилась в отель – безобидная ложь, от которой я даже не чувствую вину, и меня настигает беспокойный сон, полный раздумий о Дженне, Н. Е. Эндсли и сто первом экземпляре.

Мне удается поспать несколько часов до того, как начинают клубиться отчаяние и страх, а из-под половиц тянутся жирные пальцы, чтобы поиграть локонами моих волос. Я слышала, что скорбь сравнима с приливами и отливами. Однако их, в отличие от эмоций, можно предугадать. Я пытаюсь представить плавающих китов и себя в маленькой лодке, наблюдающей, как они плавно движутся вокруг меня. Но все же ощущаю, как сжимается сердце, а грудь наполняет боль, поэтому я выпутываюсь из-под окутавшего мои ноги одеяла и выхожу в темный коридор жилища Валери. Прежде чем успеваю осознать, я уже стою посреди лифта со светящейся кнопкой второго этажа.

Если Валери проснется и начнет расспрашивать, то я отвечу, что хотела пить. Она притворится, что поверила, но мы бы обе будем знать о моей лжи. Даже тогда она не станет спрашивать, все ли со мной в порядке, и не попросит рассказать, что меня волнует, отчего я благодарю всевышнего китов за взрослых, которые не допытываются.

Флаеры расплываются перед глазами, когда я понимаю, что и сама должна быть одной из них. Взрослой. Мне пора самой принимать жизненно важные решения, быть самодостаточной и чем-то большим. Вероятно, иметь зрелые взгляды, хотя я знакома со многими взрослыми без них.

Ощущаю себя старой, как изорванный парус на лодке, которая едва выбралась из шторма. Внутри меня все разрывается от потери Дженны или, возможно, осознания того, что однажды умрут любимые мной люди. Похороны должны проводиться для действительно близких родственников, а не для друзей с зеленого острова. Не для друзей, чьи жизни только начались.

Почему-то мне кажется, что я слишком молода, чтобы окончить школу, слишком не подготовлена для предстоящей жизни. Неужели наполняющий меня страх перед колледжем объясняется отсутствием рядом со мной подруги или это все же изначальное нежелание учиться на преподавателя английского?

Я вспоминаю, как Дженна бормотала себе под нос, собирая воедино заметки на одной из своих таблиц. В этом учебном заведении не было учебного плана по фармакогнозии. Дженна выбрала узкое направление, которое предполагает создание лекарств из растений. В этом учебном заведении аспирантам было практически невозможно устроиться на работу преподавателем.

– Нет, нет, нет, нет.

Я не подняла взгляд с домашней работы по математике, чтобы посмотреть на крайне печальные причитания Дженны.

– Что такое? – безэмоционально поинтересовалась я. Доказательство геометрических теорем и так задавало мне жару, а издаваемый ею шум совсем не помогал.

– Не говори в таком тоне, – заявила Дженна. – Это важно как для меня, так и для тебя.

– И что же это такое? – спросила я.

– Наше будущее, Амелия. Наше будущее. Или ты не хочешь поступать в один колледж?

Я опустила карандаш и выпрямила ноги, подвинувшись к подруге так, чтобы сесть вровень с ней. Она развернула ко мне ноутбук и драматичным жестом закрыла глаза, я же принялась рассматривать экран.

– Сельскохозяйственный и технический университет во Флориде, Вашингтонский университет, Аляскинский университет… что это такое?

– Варианты университетов для нас, – пояснила Дженна, все еще прикрывая глаза рукой, а в голосе проскальзывало недоумение моей непонятливостью.

Я пробежалась пальцами по сенсорной панели. Рядом с каждым заведением покоился целый список параметров по десятибалльной шкале: потенциал учебного плана по фармакогнозии, потенциал учебного плана по английскому языку, этнокультурная многоликость, культурная жизнь в пределах кампуса, культурная жизнь за пределами кампуса, близость к основному аэропорту, соотнесение совместной работы преподавателя и ученика, количество необходимых кредитов.

На этом список не заканчивался, а подруга уже внесла данные по двенадцати университетам в виде оценок в верхних ячейках таблицы.

– Дженна, это смешно. Так ты не решишь, куда мы поступим.

Она приподняла руку и сощурилась.

– Почему?

– Почему? Да потому что, мисс Чопорность, ты даже не сможешь определить, – я взглянула на экран, – качество местного кофе в балловой системе, даже не попробовав его.

– Еще как могу, – заспорила она. – Отзывы в интернете, слышала о таком? Очень популярная штука.

– Ладно, но почему этот фактор определяет выбор университета?

Ее ладонь снова упала на глаза, и Дженна низко прорычала.

– Амелия, мы будем там по крайней мере четыре года. Разве ты не хочешь удостовериться, что мы будем там счастливы?

Я рассмеялась.

– Да ты шутишь. Ты же не считаешь на самом деле, что какая-то таблица может гарантировать наше счастье, ведь так?

Только вот она считала. Спустя неделю раздраженных отказов и ворчания с ее стороны Дженна заказала информационные буклеты из трех лучше всего подходящих нам учебных заведений из – как я решила ее называть – «Таблицы университетских дуэлянтов». Стоило буклетам прийти, как мы разложили их на обеденном столе, разбросав повсюду глянцевые фотографии кампусов в идеальном освещении, вложения с количеством работников приемной комиссии и отрывные листы с названиями направлений.

– Я даже не знаю, – сказала Дженна спустя, наверное, несколько часов. – Что ты думаешь?

– Есть что-то в этом кампусе, – ответила я, подвигая к ней проспект Монтанского университета. – Снег и холм за административным зданием. А ты видела фотографию одного профессора? Тут вместо ее снимка фото собак в упряжке.

Дженна уставилась на флаер, и уголки ее губ поползли вверх.

– Он тебе нравится, потому что напоминает об Ормании, да?

До этого момента такая мысль даже не приходила мне в голову, но, снова посмотрев на снимок, я кивнула.

– Мне тоже, – прошептала она.

– Тогда давай туда, – улыбнулась я. – На каком месте он в твоем списке дуэлянтов?

– На втором, – сообщила она, – но отстает только на три десятых балла.

– Давай подадим документы, – предложила я, – попытка не пытка. И вдруг мы попадем на наши направления только сюда.

Так и случилось. Подруга назвала это статистической вероятностью, основанной на ее исследовании, а я посчитала знаком того, что мы на верном пути. Ведь нам с Дженной суждено было всегда быть вместе.

А теперь ее нет. Что мне делать со знаком, предназначавшимся для двоих?

Мысли в голове как пчелы, летают целым роем, но когда двери лифта открываются, я отмахиваюсь от них. Через кафе и лабиринт устрашающе пустых столов и диванов меня притягивает дальний коридор, ведущий к комнатам с книгами. Мой путь в темноте слабо освещают три электрических канделябра, а комнаты кажутся совершенно темными. Из окна в конце прохода открывается вид на рощу, отчего я представляю, что, будучи дамой из высшего общества, прохожу по тихим замковым коридорам. На закопченные пальцы скорби наступает благоговейное чувство, которое почти подталкивает меня выглянуть из окна на единорога, осторожно выходящего под лунным светом из своего укрытия в лесу. Или на загадочного ночного налетчика в мантии с капюшоном, скачущего на благородном скакуне по поляне и вскоре исчезающего в лесной темноте. В голове проносится мимолетная мысль: возможно, разум сам будет придумывать истории в отсутствие привычного чтения.

Интересно, скажут ли на подготовительных занятиях, что мечтательность стоит оставить в стороне? Я не в силах заставить себя прочитать даже одну страницу новой книги, а мысль о том, что стану роботом, зацикленным на учебе, причиняет почти физическую боль. Я отбрасываю эту картинку куда подальше. Мне нельзя идти на попятную. Я дала обещание на мизинце и не нарушу его, даже если рядом нет Дженны, чтобы устроить мне разнос.

Должно быть, мое воображение заслоняет все вокруг, потому что изначально я не замечаю приглушенного света с правой стороны. Из комнаты, которую я так и не исследовала. Я замедляю шаг, тело напрягается, будто ему известно что-то неведомое мне.

На верхней части каждой изогнутой книжной полки и в хаотичном порядке на стенах покоятся светящиеся электрические фонари с мерцающими лампочками. Создается впечатление, что это помещение с книгами самое большое в магазине. Оно практически идеально круглое, а на полу лежит большой ковер, стилизованный под компас. В слабом свете фонарей я различаю неожиданную фреску на стене, отчего моментально прихожу в себя. Отчаяние и любопытство слетают с меня моментально, я почти убеждена, что слышала их стук о пол.

Это иллюстрация первой значительной сцены из «Орманских хроник», когда Эмелина и Эйнсли случайно заплывают на каноэ в другое королевство. Они не понимают, что покинули свой мир, пока не замечают, как из тумана появляется утес с расположенным на его вершине замком с маяком и легкая рябь на поверхности реки под их украденным каноэ неожиданно превращается в огромные морские волны.

Эта комната покинула пределы моей фантазии, будто кто-то отбросил на меня тень, пока я исследовала каждый миллиметр книг и делала краткие заметки о любимых мелочах. Меня неудержимо тянет к фреске, и трудно убедить себя, что это всего лишь картина, а не секретный портал в мир, который я жажду обнаружить.

Жаждала обнаружить.

Интересно, связан ли с этим Эндсли. Возможно, он знает о комнате, но относится к ней с осуждением. Он уж точно не любитель внимания.

Я подхожу к маяку, но не могу дотянуться до него, даже привстав на носочки. Все существо наполняет порывистая нужда хотя бы попытаться. Вот Дженна была гораздо выше меня. И будь она здесь, я бы попросила ее прикоснуться к маяку за нас двоих; подруга бы заявила, что это глупо, или спросила бы, зачем это делать, но я бы ее уломала. Дженна закатила бы глаза и вытянула ладонь к стене, задержавшись на лишнюю секунду, потому что и сама так хотела прикоснуться к фреске.

Я растянулась вдоль стены, прижав руку к нарисованному камню, как вдруг раздается кашель.

В кресле, зажатом меж двух книжных шкафов, сидит Н. Е. Эндсли. Я отскакиваю, когда он поднимается на ноги, а фонари на полках легко колышутся, будто от дуновения ветра.

В детстве отец читал мне на ночь одну и ту же книгу. Она называлась «Лесная девочка». В ней было мало слов, но повсюду были иллюстрации в приятных синих, серых и зеленых оттенках, создающие неясно вырисовывающиеся замки и высокие призрачные деревья, которые парили над головой маленькой принцессы с золотистыми волосами. Я обожала эту книгу, но потом ее потеряли во время одного из переездов, когда отца по работе перевели из Вашингтона в Канзас, а потом в Техас.

Спустя годы, когда мы с подругой бродили по магазину с подержанными книгами (она знала, что я души в них не чаю), я ни с того ни с сего отправилась к разделу с детскими книгами. Старые друзья распрямили страницы и вытянули обложки в мою сторону, и я нежно погладила их корешки. Взгляд остановился на выставленной среди иллюстрированных детских библий книге, покинутой и потертой. Я оживилась, найдя историю, которая убаюкивала меня в детстве. «Лесная девочка» скромно стояла на полке в ожидании своего часа, а яркие картинки окутали тоской по прошлому, любовью и сожалением из-за проведенного врознь времени.

Это наиболее точно описывает мои ощущения, когда я, в одиночестве стоя рядом с Н. Е. Эндсли, оказалась далеко от хорошо продуманных планов, Дженны и здравого смысла.

С моих губ срываются непродуманные и незапланированные слова.

– Дженна любила твои книги, – говорю, поднимая голову, чтобы взглянуть в его глаза. – Она сказала тебе об этом, когда вы говорили?

Он долго таращится на меня, даже начинает казаться, что вот-вот развернется и исчезнет, не сказав ни слова, будто призрачный принц, возвращающийся в свой тихий замок.

Или я дура, или он совершенно не помнит встречу с моей подругой, поэтому и не может ничего сказать.

– Понятия не имею, о чем ты, – отвечает он.

И голос его звучит надменно и величественно, как у всезнайки. Его тональность совершенно не похожа на приятный контральто Валери, которая одним словом смогла бы добиться большего, чем большинство монархов с помощью целых предложений.

Нет, Н. Е. Эндсли использует интонации, чтобы принизить собеседника, но часть меня, высунув высоко из воды голову, отказывается уменьшаться в размерах.

– Ты прекрасно понимаешь, о чем, – вступаю я. – Моя подруга встретила тебя на фестивале, который ты покинул. Она помогла тебе. – Даже при тусклом освещении я замечаю, как он вздрагивает. – Видишь! – тычу я в него пальцем, практически упирая его в грудь. – Видишь? Ты помнишь.

– Нет, – настаивает он, но в тоне проскальзывает паника, – я понятия не имею, о чем ты говоришь и кто ты такая.

Парень повышает голос, я же его понижаю, не в испуге, а в отчаянии. Все внутри внезапно требует, чтобы Н. Е. Эндсли признал существование Дженны Уильямс. Я ничего не хотела в жизни так сильно.

– Почему ты мне не расскажешь? – тихо спрашиваю дрожащим голосом. Ненавижу себя за то, что теряю самообладание, но мне никак не удастся остановить приближающуюся волну скорби.

Он обеспокоенно делает шаг навстречу. Будто набросившись, он сможет избежать разговора.

– Зачем тебе это знать?

– Потому что она умерла, – поясняю я. На последнем слове у меня вырываются рыдания и по щекам катятся слезы. – Она мертва, и я хочу узнать, о чем вы беседовали, потому что она умерла через неделю после фестиваля. Мы обе любили твои книги, и я… просто хочу знать.

У меня не остается сил, чтобы беспокоиться о своем отчаянном и разбитом состоянии. Нет сил, чтобы сравнить грезы о встрече с Н. Е. Эндсли с реальностью, где я нахожусь в одиночестве, без Дженны, в книжном магазине.

Я не удивлена, когда Эндсли резко покидает комнату. Да, слишком много информации. Оцепенев, я стою посреди ковра-компаса, сзади меня Ормания, а вокруг плавают киты. Я представляю их мелькающие среди волн гладкие туши, их пение, в сумерках взывающее друг к другу, и радующихся жизни игривых китят.

Я очень удивлена, когда Эндсли резко вбегает в комнату, держа в руке коробку с одноразовыми салфетками.

– Держи, – протягивает он мне салфетки, будто боится приблизиться, когда я в таком состоянии. Но даже вытянув руки, у меня не выходит дотянуться до него. Он легонько бросает коробку в мою сторону, но та падает на пол между нами, разбавляя грохотом окружающую тишину.

Я подвигаю ее к себе ногой, наклоняюсь, чтобы достать салфетку, и поднимаю на него взгляд. При таком освещении его глаза похожи на грозу, которую ни один фотограф не может заснять.

– Можешь уходить, – неразборчиво бормочу я, с каждой предательской слезой ощущая, как из меня утекают силы. Хочу злиться, мстить, но я полностью подавлена. – Я знаю, что ты ненавидишь людей. Читала твои интервью.

Возможно, я выгляжу настолько жалко, что даже этот автор-затворник, ненавидящий весь мир, пожалел меня. В выражении лица Эндсли что-то изменилось, или я просто страдаю галлюцинациями. Он ненадолго переводит взор с меня на маяк за моей спиной, сжимает челюсти и щурит глаза, прежде чем снова смиренно посмотреть на меня. Вздохнув, делает два больших шага ко мне и грубо дергает меня за руки.

– Сядь. – Еще один приказ от короля, который привык все делать по-своему.

– Что? – пораженно спрашиваю я. – Зачем?

– Я сделаю одну вещь, которую недавно проделали мне. Сядь.

Сбитая с толку, но заинтригованная, я по-турецки сажусь рядом с ним на ковер-компас. Он слегка поворачивается ко мне и протягивает руку.

– Я Эндсли, – произносит он.

Будто Тейлор Свифт представляется на собственном концерте. Абсурдно и смехотворно, но я сдерживаюсь.

– Я знаю, – отвечаю я и пожимаю ему руку, осознавая, что этой же ладонью вытирала сопли. – Амелия.

– Точно. Точно, – бросает парень и, пошарив в кармане, достает раскладушку – толстый телефон, противно выделяющийся в мире тонких дисплеев без кнопок. – Мне не нравятся смартфоны, – поясняет он.

Я киваю и представляю, как свободные киты бороздят сотни миль день за днем, ночь за ночью.

Он набирает четырехзначный пароль и с помощью устаревшей панели со стрелочками находит большую иконку под названия «Цифровые фотографии». На малюсеньком экране появляется зернистая фотография истощенной серой собаки.

– Уолли, – спокойно сообщает Эндсли, показывая мне экран. – На пару недель он стал настоящей легендой Нью-Йорка. Он жил в Центральном парке, но иногда выбегал на улицу, чтобы попытаться добраться до магазина с продуктами на другой стороне. Он прятался от службы по отлову животных. Машина, в которой я ехал, сбила его. Я отвез его к ветеринару – не спрашивай почему – и с тех пор мы неразлучны. Валери считает, что именно поэтому он, будучи голодным, бросается на всех и вся. Наверное, его мозг размером с горошину отождествляет физический дискомфорт с положительным исходом.

Это за гранью реальности. Могущественный Н. Е. Эндсли показывает мне фотографии на телефоне? Горячечный бред – вот что это. Я умираю, и, видимо, только это и способен выдать мой мозг на смертном одре.

«Дженна. Лучше покажи мне Дженну», – думаю я, но Эндсли забирает телефон и нажимает на кнопку еще пару раз. Он показывает мне новый снимок – корявое дерево.

– Это дерево росло на заднем дворе дома, в котором я вырос. Раньше я взбирался на него по маленькой расщелине в форме буквы V, видишь? Я сидел на нем и записывал в блокнот рассказ за рассказом. Шаблонные повести, полные стереотипов, но они мне нравились. Я терпеть не мог находиться в доме. Иногда, правда, достаточно редко, отец даже выносил мне сэндвич, чтобы я смог пообедать на дереве.

Щелк, щелк.

– Здесь нет особой истории, просто мне понравилась эта подставка для ног. Я увидел ее в антикварной лавке и задумался, кто ее вырезал и нарисовал на ней узор и как она оказалась в этом захолустном магазине. Как же глупо, – вырывается у него.

Киты рассеиваются, и их место занимает странный поворот событий. Фотографии полностью овладевают моими мыслями, а Н. Е. Эндсли уменьшается до размеров обычного парня всего лишь на год старше и на пару дюймов выше меня, который сидит на полу в комнате, отделанной под его собственное художественное произведение. Метания разума утихают, и я пытаюсь насладиться каждой минутой этой встречи. Уверена, что она станет последней вследствие моей незамедлительной смерти от галлюцинаций.

Я подвигаюсь чуточку ближе, но у меня не хватает смелости, чтобы прикоснуться к его руке, хотя и предполагаю, что либо один из нас, либо мы оба бестелесны.

Он поднимает на меня взгляд, но ничего не говорит; на экране появляется следующий снимок.

– Это Алекс на Таймс-сквер. Он приезжал ко мне… когда я жил там, в Нью-Йорке.

Алекс сияет, укутанный в шарф и с натянутой на голову шапкой, а на его круглом лице комично выделяются большие хипстерские очки. Я собираюсь отпустить комментарий об очках – сегодня он был не в них – но еще не обрела дар речи. Эндсли всматривается в мое лицо и слабо улыбается.

– Он купил их на улице, – говорит парень. – По большей части, чтобы побесить меня. Все время ходил в них, пока был там.

Он забирает телефон и нажимает на кнопки, вероятно, в поисках новых снимков, чтобы показать мне. Только тут я замечаю, что прекратила рыдать.

Хочу поблагодарить Эндсли, но вместо этого спешно собираю воедино факты о его странной авторской жизни: раскладушка, качественные джинсы, слегка запачканные грязью на коленях, и множество фотографий, которые он бережет.

Я задаюсь вопросом: что, если он просто отвлекает меня от мыслей о подруге? Что, если он не хочет разговаривать о ней?

Чувствуя, что начинаю себя накручивать, быстро произношу:

– Спасибо за фотографии.

Он не отрывает взгляд от телефона.

– Не за что.

В воздухе повисает «пожалуйста», которое он так и не произносит, так что мы продолжаем сидеть в тишине.

Пытаясь изучить всю фреску, я откидываю голову назад, но мне удается разглядеть только верхушку маяка, над которой со шкафа пятном висит фонарь.

Будь здесь Дженна, она бы уже давно раскрепостила и себя, и Эндсли.

– Можно увидеться с тобой завтра? – обращаюсь к маяку, боясь смотреть в глаза парня в случае отказа. – Когда мы оба проснемся?

Мой взгляд останавливается на нарисованных волнах, беспокойно бьющихся об основание неровного холма, на котором установлен маяк. Где-то, не успев возникнуть, умирает совершенно новая стая китов. А все потому что Н. Е. Эндсли – автор моих любимых книг, который, может быть, признает существование Дженны – снова вздыхает и произносит:

– Возможно.

От удивления выпрямляю спину, и мы долго смотрим друг другу в глаза; причем он свои осмотрительно сужает. Его взгляд можно воплотить в серо-синем ужасе шторма, а мой – в голубом океане, поднимающемся ему навстречу.

Я хочу точно решить, где и во сколько мы завтра встретимся, но будет ошибкой давить на Н. Е. Эндсли. Ведь штормы сами себе хозяева.

Он упорно смотрит на меня. Интересно, какие миры он видит в моих глазах?

Догадывается ли он, что иногда в тиши своих мечтаний я представляю себя в Орманских лесах? Что хожу по следам девушек, пока рассказы о них не станут обо мне. Если он это знает, то видит, что мир в моих глазах выглядит как живая библиотека, несмотря на то, что книги перестали со мной общаться.

Эндсли молча встает и случайно ударяет локтем мое колено. В тишине его приглушенные шаги практически не слышны. Но когда он доходит до середины коридора, я обретаю дар речи.

– Так ты расскажешь? – спрашиваю я, вскакивая на ноги. – О Дженне? И, – не могу не удержаться, – может, о «Хрониках»?

Я все еще в комнате, но слышу, как он останавливается на вершине лестницы. Никакого ответа. Ощущаю, с какой мощью собирается шторм, поэтому исправляюсь.

– Ладно, никаких «Хроник». Но… расскажешь, что тебе говорила Дженна?

Выйдя в коридор, я едва различаю его фигуру на лестнице: спина прямая; голова опущена, будто он ищет что-то упавшее; левая рука покоится на перилах; пальцы отстукивают ритм. Эндсли – человек-компьютер, рассчитывающий риски и выгоды. Он молчит, но опять же не отказывает.

– Итак, мы увидимся завтра? – подталкиваю я.

Я перехожу границу. Несмотря на то, что я приближаюсь к лестнице, он не отвечает и не смотрит в мою сторону, а просто с привычной легкостью сбегает по ступеням.

Наблюдаю, как он открывает входную дверь, чтобы уйти, и меня терзает предчувствие, что это последний раз, когда я вживую увидела Н. Е. Эндсли. Не перестаю думать о его встрече с Дженной, его книгах, фотографиях на его телефоне. Я настолько погрязла в своих мыслях, что практически не замечаю его голос, переплетенный со звоном висящих на входной двери колокольчиков.

– Возможно.

Глава 8

Утром меня приветствует кофейный аромат, тянущийся из кафе в гостевую комнату. Желудок давно забыл о вчерашнем сэндвиче и теперь заставляет меня подняться с уютных подушек и сбитых простыней, чтобы позавтракать. Заснула я в одежде: трениках и ботанской рубашке, отчего она измялась больше обычного. Кто-то принес мою сумку из машины и аккуратно положил на нее ключи. Я бросаюсь к ней. Мой драгоценный сто первый экземпляр внутри, завернут в кухонное полотенце и закрыт в огромном защитном чехле. При виде его у меня вырывается облегченный выдох, и я не свожу с него взгляда, пока переодеваюсь в джинсы и чистую футболку.

Когда я спускаюсь в кафе, встречаю сидящих за столом женщин с прижатыми к ним колясками, и мужчину в углу, в одиночестве читающего газету. Ни одного знакомого лица. Я все же немного надеялась, что Эндсли будет ждать меня с кофе и буррито на завтрак, готовый рассказать о Дженне.

– Амелия?

Из-за мраморного прилавка, рядом со стеклянной витриной, наполненной утренними пирожными, появляется чья-то голова. Она принадлежит небритому и грубому пожилому мужчине, чье состарившееся под солнечными лучами лицо покрывают морщины. Он склоняет набок голову.

– Вэл сказала, что ты появишься, – поясняет он, когда я подхожу. Его голос похож на звук, исходящий от старой машины, которая едет по гравийной дороге: грубый и неровный. – Также она просила сказать, что, пока ты спала, она взяла ключи от машины из твоей спальни и сходила за твоей сумкой. Ну, возможно, она просила не упоминать, что была в комнате, пока ты спала; но ты же все равно бы спросила.

– Ничего страшного, – уверяю я, не в силах думать о чем-то, кроме витрины с пирожными. – Сколько стоят слойки?

– Я Ларсон, – продолжает он, будто и не слышал вопроса. – В основном молодежь обращается ко мне как к мистеру Ларсону, но если не будешь жаловаться на крепость кофе, можешь называть меня как угодно. Ваше поколение не представляет, каким должен быть кофе, вы портите его горстями сахара, сливками и всякими искусственными подсластителями.

Я определенно не до конца проснулась, чтобы следить за ходом его мысли. Была бы здесь Дженна, она бы давно в недружелюбной манере пихнула кредитку через прилавок и попросила немедленно обслужить себя, а разговоры оставить на потом.

– Мистер Ларсон, можно мне только слойку и воду? – спрашиваю я.

– С каких это пор кофе должен походить по вкусу на мороженое? И кто на этой божьей земле возомнил, что он должен иметь привкус тыквы? – Кажется, его ворчание не прекратится, но, к счастью, он подходит к витрине со щипцами и, не в состоянии расширить их до размера слойки, с трудом пытается захватить ее.

– Знаешь, все эти хлопья, – продолжает он. – Сахар и зефирки. Они вас испортили. Все ваше поколение уверено, что завтрак, как и вся жизнь, должен быть настолько сладким, чтобы аж зубы сводило. Но иногда жизнь горька, так что привыкайте.

Он бросает щипцы, издав раздраженный звук, и резким движением руки кладет слойку на белую керамическую тарелку.

– Виновато государство. Все эти сладости. Вы не перестанете быть покладистыми, пока оно делает вас жирными, ленивыми и зависимыми от системы здравоохранения. Как религия. Или «Нетфликс».

Теперь он наливает мне кофе; бесполезно даже пытаться сказать мужчине, что я его не заказывала.

– Ты ужасно низкая, – решительно бросает он. – Дело в сахаре. Барышня, никаких денег – распоряжение Вэл. Она сказала, что, пока ты здесь, все за счет заведения.

– Спасибо, – благодарю я и тянусь к карману джинсов за мелочью, – но я могу заплатить.

– Барышня, ты слышала, что я сказал? Это распоряжение Валери, а не мое. Уже встречалась с Вэл?

– Да, сэр, встретились вчера вечером, – отвечаю я.

Это же очевидно. Я спала у нее в гостевой комнате.

– Что ж, если ты решила с ней спорить, то последствия сахарной эпидемии хуже, чем я думал.

На этом он, бормоча себе под нос, уходит в маленькую комнату, прилегающую к кафе. Я сажусь подальше от матерей с колясками и опускаю взгляд на кофе. От одного глотка на руках дыбом встают волосы, а глаза наполняются слезами; я закидываю в рот кусочек слойки, надеясь усмирить неожиданный порыв выпрыгнуть из собственного тела. У меня вырывается короткий, но отчаянный кашель, когда пытаюсь избавиться от кислотного привкуса в горле. И тут от основания лестницы до меня доносится ответное «гав».

– Нет, исключено, – бросаю я, но Уолли уже виляет хвостом и игриво прыгает на месте. – Нет, Уолли, даже не думай, – решительно повторяю.

На длинных лапах он мчится через весь ковер к моему расположенному в углу столику и мгновенно бросается мне на плечи. Мокрые лапы нетерпеливо трутся о мою чистую футболку, а язык радостно облизывает мне брови.

– Уолли, прекрати. Прекрати! Слезай.

Колясочная бригада молчит, ее члены, слегка разинув рты, изящно держат в двух руках чашки с кофе и не спускают глаз с меня и Уолли.

Наконец, с помощью взятки в виде кусочка слойки мне удается заставить собаку сесть у ног, но хвост все еще радостно бьется о ножку моего стула. Мистер Ларсон подходит к моему столику с еще одним кофе.

– Спасибо, мистер Ларсон, но у меня его еще много. – И я не хочу вонять, как вареный гудрон.

– Это не тебе. Ежедневное варево для Уолли. Держи, малыш.

Он ставит перед псом чашку, и тот перестает лизать мою штанину и запускает длинный язык в напиток.

– Я думала, что собакам противопоказан кофеин, – замечаю я.

– Мой кофе полезен всем, – объявляет мистер Ларсон, но я не могу понять, гордится он этим или просто защищается. – Каждое утро Уолли его пьет, и до сих пор никаких последствий не наблюдалось. Ну, кроме небольшой оживленности.

Будто доказывая его утверждение, пес навостряет уши, и концы свисающей с них неопрятной шерсти нависают над полупустой чашкой. На секунду он замирает, а потом рвется к лестнице, и ни один фотограф в мире не сможет запечатлеть эту едва различимую серую молнию.

Вскоре снизу доносятся ужасный лай и крики. Голос Валери я узнаю моментально, нападающие и неодобрительные интонации возвышаются над гвалтом. Кроме того, слышится раздраженный, но смеющийся голос Алекса. Я быстро запихиваю в рот остатки слойки и спешу вниз, мечтая встретить Эндсли.

– Амелия, дорогая, ты уже встала. Надеюсь, спала хорошо.

– Спасибо, – отвечаю я и пробегаюсь взглядом по магазину, но его здесь нет.

Натянутая улыбка сползает с лица Алекса, когда тот замечает мои бегающие глаза.

– На неделе он обычно очень занят, – комментирует парень. Никому не нужно объяснять, кто этот «он». – На самом деле он не любит общество. И прошу прощения за его вчерашнее поведение.

Эндсли не стал рассказывать Алексу про наше общение в Орманской комнате.

– Но когда мы снова говорили вечером, он сказал, что мы…

– Снова? – перебивает Валери. – Вы говорили вечером? Даже после знакомства, при котором он был безобразно груб?

– Да. Я отправилась попить и блуждала по коридору. Он сказал, что мы встретимся сегодня…

«Возможно, – вмешивается разум, – он сказал, возможно».

Валери в изумлении поворачивается к Алексу.

– Александр, ты знал об этом?

Тот переводит недоуменный взгляд с меня на Валери и поправляет висящую на плече тяжелую курьерскую сумку.

– Я не знал, что они разговаривали вечером, если ты это имела в виду.

– Конечно же, это. Где он сегодня?

Прикрыв глаза, Алекс запускает пальцы в свои кудри.

– Не знаю, – почти хныкает он. – У меня мало времени, чтобы подготовиться к летней ярмарке…

– Александр, важно, чтобы он по возможности был вовлечен в каждое социальное событие. Ну а теперь, где он?

Они снова обмениваются странными взглядами, и я в который раз ощущаю себя инструментом, который нужен только в определенный момент, а в остальное время о нем забывают.

Я наблюдаю за их безмолвным разговором. Валери слегка вскидывает голову и разворачивает ладонь. «Необычно». Алекс едва заметно дергается и дважды моргает. «Да, но только ты говоришь, что он должен быть занят». Голова заметно поворачивается в мою сторону. «А мы ей доверяем?»

– Сегодня среда. День крепости, правильно? – судя по всему, Валери обращается ко мне, хотя продолжает смотреть на сына. – Александр отведет тебя.

– Нужно разобраться с ярмаркой, – спорит Алекс. Его тон намекает, что он сам может дать ответ о моей порядочности, и это плохо.

– Сегодня ты оформляешь аренду палаток с мистером Сэмпсоном, так ведь? – интересуется Валери.

– Нет, мам. Я должен… – начинает Алекс, но быстро замолкает. Я всерьез задумываюсь, заканчивает ли здесь кто-то предложения.

– Я позвоню мистеру Сэмпсону и узнаю про аренду, – продолжает Валери. – И больше ничего не хочу слышать на эту тему. Не заставляй меня внести тебя в черный список к мистеру Эндсли.

– Но ты только убрала меня из него, – бормочет Алекс, и я наблюдаю, как его лицо изменяется от приятного студента колледжа в обиженного пятилетку.

Против воли мне становится ужасно весело.

– Пошли, – говорит парень, – отведу тебя к Нолану. Уолли! Идем. – Пес украдкой лижет деревянную коробку спичек, лежащую возле камина. – Уолтер! – командует Алекс. – Пошли!

А вот история о том, как я оказалась в ржавом коричневом пикапе с лучшим другом и глупой, но доброй и очень невоспитанной собакой Н. Е. Эндсли.

Во время поездки мы почти не общаемся. Дизельный двигатель ужасно ревет, и, кажется, даже небольшой разговор повредит мои голосовые связки. Уолли должен сидеть в кузове, но просовывает свою огромную морду в заднее стекло, чтобы облизать мои волосы, и в итоге перебирается внутрь. Он удобно устраивается на сиденье между мной и Алексом, радостно и часто дыша, и кладет передние лапы на мою левую ногу.

– Виноват Нолан, – пытается перекричать шум мотора Алекс, – так и не потрудился воспитать его.

В его голосе проскальзывают и упрек, и снисходительное отношение к Эндсли, и я с болью вспоминаю о Дженне.

Ее здесь нет. Будто подкрадывающийся туман ко мне приходит резкое и неожиданное осознание, что всего пару дней назад наступившее утро встретило бы меня как обычно. А сейчас все по-другому. Сегодня я проснулась и позавтракала в книжном магазине, до этого виделась с Н. Е. Эндсли, а теперь к нему на встречу меня доставляет не кто иной, как его лучший друг и хранитель. И только в этот миг я вспомнила, почему изначально выбралась из дома.

Неужели я так просто забыла о подруге? Остаток поездки я глазею из окна на окружающую зелень, пытаясь отыскать смысл. Представляю китов, которые плавают по воздуху между деревьев; орманские леса, причудливым образом переплетающиеся с мичиганским пейзажем. Я притворяюсь, что не существую; Уолли и Алекса тоже нет. Словно мир – один гигантский вымысел, а я всего лишь выверт авторской фантазии, забракованная героиня, которая так и не появится на страницах книги. Странно, но от этого мне становится чуточку легче.

Алекс спокойно проезжает мимо железного забора, который с одной стороны подперт валунами. На табличке написано, что пляж находится в частной собственности, но из-за того, что камни сильно вросли в землю, я решаю, что ворота никогда не закрываются.

Озеро Мичиган с его неторопливо набегающими на берег волнами предстает перед нами по всей красе, растянувшись до самого горизонта. Алекс останавливает машину у узкой разбитой дорожки, ведущей к кромке воды. Когда он заглушает двигатель, пес через окно протискивается обратно в кузов, спрыгивает с него и рвется с места. Не намного медленней, чем после кофейной гонки, он проносится между деревьями и исчезает из виду.

Мои уши все еще пытаются привыкнуть к относительной тишине, когда я слышу вздох Алекса. Подозреваю, что он собрался поведать, где найти Эндсли, но вместо этого парень закрывает глаза, откидывает голову назад и снова вздыхает.

– Он мой лучший друг. – Не знаю, что ответить, поэтому просто молчу. – Он мой лучший друг, и я не хочу, чтобы ему причинили боль.

Перед моими глазами развертывается внутренний мир Алекса. Он добрый, хороший и наивный, без намека на глупость. В его атмосфере круговерть идей, чудес и умных механизмов, которые не умаляют причудливость его старомодной экстравагантности. Там приветствуют всех, и каждому дается не одна возможность попробовать щедрые запасы сахарной ваты. Никто не считается слишком бедным или слишком странным, чтобы быть изгнанным. Алекс необычный и надежный, но не невежественный. Высокие стены, украшенные фресками с изображением улыбающихся детей и воздушных шаров, окружают карнавал – яркий и радостный, но все же за стенами. Они должны уберечь его от зла.

Сейчас он размышляет, являюсь ли я этим злом.

Мне не в чем его винить.

Незачем объяснять Алексу, что, независимо от его действий, зло не дремлет. Рассказать бы ему, что я тоже считала себя в безопасности, потому что любила друзей, книги и жизнь сильнее материальных ценностей; но оказывается, даже самые охраняемые вещи могут оторвать от тебя за долю секунды.

– Я никому не желаю причинить боль, – убеждаю, и Алекс долго вглядывается в меня.

– Я почти поверил, – удивленно произносит он. – Не знаю, что вчера произошло, но он с тобой пообщался, а это уже что-то да значит. – Алекс ненадолго замолкает. – Тебе стоит знать, что он никогда не разговаривает. Ни с кем.

– Это я поняла.

– Нет, я серьезно, – суровым, предостерегающим тоном говорит он. – Ни с кем. Хватит пальцев одной руки пересчитать, с кем контактирует.

– Алекс, я понимаю. Я никому не хочу причинить боль.

Парень снова пристально смотрит мне в глаза.

– Ему нужны друзья, а не фанаты.

А вот и главная причина его поведения – страх, что я безмозглая фанатка, которая при первой же возможности стянет с Н. Е. Эндсли свитер и продаст его на eBay. Или, может, они с матерью беспокоятся, что я журналистка под прикрытием и готовлюсь написать эксклюзивную статью. Опускаю взгляд на свою непритязательную футболку и решаю, что они думают о втором.

– Я не причиню ему боль, обещаю.

Алекс не собирается выходить их машины, и я следую его примеру. Издалека доносится резкий лай Уолли.

– Ты напоминаешь мою подругу Дженну, – признаюсь я. Отворачиваюсь от Алекса, опасаясь, что только от звука ее имени совсем упаду духом. – Она была… заботливой. Ей пришлось, потому что, когда я нашлась, меня было некому оберегать. Дженна была… – я замолкаю и делаю глубокий вдох, прежде чем продолжить, – Дженна была мне как сестра и ближайшая подруга одновременно. Клянусь ее могилой, что не намереваюсь причинить ему боль.

Посмотрев в настороженные глаза Алекса, я горжусь, что не расплакалась.

– Соболезную, – произносит он и спустя пару секунд продолжает: – Придется поплутать по дорожкам к пляжу. Так что я отвезу тебя, хотя пешком было бы быстрее. Проселочные дороги здесь своеобразные. До крепости идти минут десять. Скорее всего, он встретит тебя раньше. Я спросил, хочет ли он увидеться с тобой.

Я рада, что не приду без предупреждения. Осознание этого успокаивает внутреннюю дрожь, в которой я винила кофе мистера Ларсона, но теперь понимаю, что ее вызвала вероятность встречи с Эндсли.

– Алекс, спасибо, – благодарю я.

– Нет, тебе спасибо, Амелия. Он не привык с кем-то общаться. Просто… – Парень выглядит растерянным, будто пытается подобрать слова. – Просто помни, что ты встречаешься с моим другом, к которому нельзя приезжать в гости, и мне бы очень хотелось, чтобы после твоего отъезда он остался прежним. Хорошо?

Сегодня день забвения. Я забыла, что приехала сюда лишь на время, на взятые в долг у Техаса шесть дней. Будущее и возложенная на меня ответственность должны бы утешить, но они почему-то ложатся камнем на грудь.

Я выглядываю из окна пикапа и стараюсь не обращать внимания на радостный лай Уолли вдалеке. Он настойчиво зовет играть, однако я понимаю, что разговор еще не закончен.

– Амелия? – обращается ко мне Алекс, едва я решаю покинуть автомобиль.

– Да? – Он снова не сводит с меня задумчивого взгляда, будто я головоломка, и если удастся подобрать нужную деталь, стану понятной и целостной. – Что? – уточняю, так и не дождавшись ответа.

– Ничего, – отмахивается он, откидываясь на сиденье и заводя двигатель, – ничего такого. Мне нужно заняться ярмаркой. Увидимся позже.

Когда я вылезаю из машины, в его глазах прячется улыбка. Я вяло машу на прощание и спускаюсь по скалистому склону к пляжу. И как только пропадаю из виду, пикап с ревом приходит в движение.

Лай Уолли раздается между деревьев, и мой взгляд тянется к ветвям, которые резкими порывами ветра отбрасывает от воды. Если далекие темные тучи переберутся через озеро к Локбруку, то точно здесь все затопит. Как же странно, что совсем недавно я находилась в Далласе, аккуратно устроившись в своем неаккуратном мирке, а вскоре перенеслась в совершенно другое место. Здесь нет высоких домов, полицейских сирен, запаха тающего под техасским солнцем асфальта и томительных намеков на присутствие Дженны, как в ее доме или в Downtown Books, например.

Вокруг дрейфуют киты, огибая верхушки деревьев, и уверенно уплывают к надвигающемуся урагану, который не способны поколебать ни погода, ни время, ни девчачьи проблемы.

– Амелия?

Я подпрыгиваю, и рука сама собой театрально подлетает к сердцу, как у глупой южной красавицы из фильмов.

– Нолан, – называю его по имени от неожиданности. Хотя такое обращение кажется мне наиболее правильным, да и Алекс с Валери к нему так обращаются, когда она не называет его «тот парень».

Он не поправляет меня.

Нолан подкрался ко мне из-за ограждающих пляж кустов, как один из трех рыцарей из «Орманских хроник» – его собственных произведений. Он становится рядом и прослеживает мой прикованный к деревьям взгляд, и его лицо выражает недоумение.

– Наблюдаешь за птицами?

Не стоит притворяться, что я такая же ярая любительница чтения, какой была раньше. Через несколько дней я снова проснусь в крошечном родительском доме такой же одинокой, каким бывает человек без любимого. Посмотрю на пиццу в холодильнике, решу, что даже для меня она залежалась, и закажу новую. Уберу подальше испорченные книги Дженны, вытряхну мамины пепельницы и начну подготовку к дальнейшей жизни.

Схожу на подготовительные курсы. Не сверну с распланированного подругой пути, испытывая благодарность за такую привилегию, и начхаю на то, что предстоит изучать. Начну слушать девиз своего сердца «Я есть, я живу, я существую».

Но сейчас я буду новой собой, настоящей и искренней. Я морально сломлена, рядом нет подруги, но меня не покинули разум и здоровое любопытство. И я открыто воспользуюсь ими, чтобы выяснить, что Нолан Эндсли помнит о Дженне и известно ли ему о сто первом экземпляре, который я спрятала под подушкой в гостевой комнате Валери. Призвав на помощь все свое очарование, я доберусь до оставшегося кусочка Дженны, чтобы впоследствии поместить его в склеп в своем сердце.

Что мне терять?

Я говорю правду, а не придумываю социально удобный ответ типа «любовалась деревьями» или «задумалась».

– Скорее за китами.

Нолан Эндсли как ни в чем не бывало щурится на меня и переводит взгляд на небо.

– На деревьях? Они летают?

– Иногда, – роняю, приятно удивленная тем, что он подыгрывает, – по большей части я представляю, как они выплывают посреди океана.

Под порывами ветра листва шуршит еще одну симфонию, акцент в которой расставляют тяжелые и отрывистые выдохи Уолли. Он обежал деревья, чтобы усесться возле нас с Ноланом.

Нас с Ноланом.

– Я прихожу сюда раз в неделю и ни разу не представлял плавающих среди деревьев китов, – говорит он, глядя вверх. – Какие они?

Я хмурюсь.

– Обычно косатки, но сегодня точно синие киты.

– Ты знала, что технически косатки не киты? Они относятся к семейству дельфиновых. – Он продолжает вглядываться в кроны, будто мы на самом деле видим одно и то же. Эндсли не улыбается и явно не совсем проникся моей фантазией, хотя и не отталкивает меня.

– Знала, – бросаю я. – А ты вообще-то никогда не видел летающих китов.

– Теперь увидел, – просто отвечает он.

– Теперь увидел, – эхом отзываюсь я.

Украдкой кошусь на него, не желая пялиться в открытую. За пределами книжного магазина он спокойней, менее осторожный и напряженный. Хотя все равно остается штормом, который немного успокоился и вместо урагана и разрушений обещает только ливень. Кажется, что с китами уплывают прошлая ночь, снимки пса, Алекса и деревьев; оставляя нас измененными и неуверенными.

Но мне стоит рассчитывать только на это. Кто знает, захочет ли парень встретиться со мной снова. Так что я заставляю себя нарушить тишину.

– Алекс сказал, что здесь есть крепость.

Он фыркает.

– «Крепость».

– Это не крепость?

Нолан Эндсли не запрограммирован на ответы. Засунув руки в карманы джинсов, он шагает вдоль берега. Под объемным коричневым свитером его тело выглядит крупнее. Уолли послушно следует за ним, а потом неожиданно срывается на своих длинных лапах в галоп.

Создается впечатление, что до конца пути я буду идти позади Нолана, но в какой-то момент он останавливается, давая мне возможность догнать себя. Теперь мы бредем бок о бок, не в такт шурша ботинками по песку.

Мне не хватает прогулок с Дженной до кабинетов в школе, среди книжных полок на фестивалях, в библиотеках и магазинах. Она утверждала, что предпочитает искать произведения в одиночестве, но когда я предлагала составить компанию, никогда не отказывала. И пусть вела себя раздраженно, но так и не смогла изобрести продуктивный метод подбора книги в одиночку. Как и я.

На долю секунды я забываю, что шагаю рядом с известным автором, отчего он превращается в просто парня, сидящего на ковре с фиговым мобильником. На долю секунды заглушаю внутренний голос, настаивающий на том, что я слишком подавлена и жалка, чтобы стать кому-либо другом, и смело беру Нолана под руку.

Он замирает, и мое сердце перестает биться. Еще не начав, я уже все испортила, зайдя слишком далеко. Он не хочет, чтобы к нему прикасались, и уж точно не я.

– Амелия, – произносит он не предупреждающе, а утвердительно.

– Нолан?

Она опускает взгляд на наши переплетенные руки и говорит:

– Ты низкая.

– Это относительно, – заявляю я.

Мы не продолжаем прогулку, но парень и не отнял свою руку. Так что я притворяюсь смелой, будто в силах посмотреть на него и не покраснеть. Однако тело предает меня: чувствую, как щеки заливает неприглядная краснота, но взгляда не отвожу. В его глазах снова вижу темный лес, но в нем появились блестящие искры – заимствованный кусочек орманской магии. Это вселяет в меня надежду.

– Она предупреждала о том, насколько ты настойчива, – сообщает Нолан. И пусть говорит небрежно, будто фраза случайно сорвалась с языка, но я понимаю подтекст. Он определенно помнит разговор с Дженной, и кроме того, они обсуждали меня.

По телу пробегают мурашки. Они общались так долго, что подруга успела поведать о моем упрямстве. Меня наполняет уверенность, будто Дженна тянется ко мне из прошлого, чтобы поддержать мой локоть на изгибе руки Нолана, настаивая, чтобы я осталась рядом с ним и узнала, что еще она рассказала и как незаметно отправила мне книгу. Радостно разрезая озерную гладь, киты поют свои песни.

– Я такая, – выдавливаю наконец, – ну, настойчивая.

Эндсли кивает, будто поверил или еще не сделал выводы. Надеюсь, что он не решит ненавидеть меня.

– Хорошо, – говорит он.

– Хорошо, – повторяю я.

Мы продолжаем путь, и меня нисколько не волнуют попавшие в обувь камешки.

Глава 9

Оказывается, что «крепость» – это оборудованная лодочная станция, расположенная под большим домом из синего кирпича.

– Дом милый дом, – кивает в его сторону Нолан.

– Это твой дом?

Он опускает руку, будто мое удивление каким-то образом его обидело, и вздыхает. Этот парень слишком много вздыхает.

– Это фамильный дом.

– И ты здесь живешь?

– Да.

– С Алексом?

– Да.

– Твоя семья тоже здесь живет?

– Нет, – отрезает он.

Грубый и острый тон до краев наполняет меня любопытством и огорчением, но я не успеваю расспросить его, потому что Уолли с лаем носится между нами и лодочной станцией, как будто наступило Рождество, а он не может дождаться распаковки подарков.

С песка и гальки мы выходим на лестницу, ведущую к крепости размером с мою гостиную. Опасаюсь, что там будет пахнуть грязью и сыростью, как от затхлой морской воды. «Только не море, только не море», – умоляю про себя. Нолан подталкивает дверь, которая со скрипом открывается в уютную комнату, наполненную гулом современных электрических предметов роскоши и сплит-системы.

Несмотря на непримечательную наружность, внутри крепость выглядит как элитная детская комната со страниц журнала по интерьеру. В дальнем углу расположена палатка, вход в которую охраняет огромный плюшевый медведь с полусонной улыбкой, а внутри виднеются сложенные одеяла и диванные подушки. Одно ухо игрушки выглядит влажным и помятым; судя по всему, здесь отметился Уолли. В другом углу до потолка сложены кресла-мешки. Такие можно купить в торговых центрах по цене настоящего предмета мебели. Я страстно желала его. Даже пыталась уговорить подругу приобрести в нашу комнату в общежитии, но она ответила, что это «нелепо и негигиенично». Правда, пару часов спустя она купила мне кресло-мешок из магазина Target, поменьше и подешевле.

Дженны все еще здесь нет. Зато я впервые по-настоящему живу настоящим моментом, где неким якорем выступает мое любопытство по отношению к Нолану и нежелание вспоминать о мире, который ждет моего возвращения.

Я впитываю запах озера, деревьев и мокрых лапищ Уолли. Ощущаю, как ступню натирает камень в обуви. Слышу бьющиеся о длинные сваи бывшей лодочной станции волны. Здесь и сейчас я с самим Н. Е. Эндсли, и он не пытается казаться другим. А с этим уже можно работать.

Известный на весь мир автор вытаскивает два кресла-мешка на середину пола, покрытого огромным, изготовленным на заказ ковром, что напоминает наимягчайшую траву на всей планете. Я не могу перестать наблюдать за ним: за его движениями, дыханием и просто существованием. Он снимает объемный свитер, и под рукавами рубашки заметно движение мышц. Я смущенно отвожу взгляд. Писатели должны быть бледными и изможденными, а не горячими и накаченными.

Движением руки Нолан приглашает меня присесть. Прежде чем подчиниться, я подвигаю свой мешок чуть-чуть поближе к нему, понимая, что искушаю судьбу. «Шесть дней, всего шесть дней», – отзывается в мыслях.

– Итак, значит, это крепость?

– Это крепость, – подтверждает Нолан. Он, как и я, оглядывается по сторонам, будто пытается увидеть комнату моими глазами. В его взоре, мягко пробегающем по знакомой детской палатке, ковру, посапывающему на лежанке у письменного стола псу и пробковой доске, забитой приколотыми к ней почтовыми бумагами и поздравительными открытками, я замечаю нерешительность.

– Письма от фанатов? – интересуюсь я.

Он угрюмо качает головой.

– Ну, типа того. Письма с благодарностями. От издателя.

– Правда? Так много? – Их там по крайней мере десяток.

– От продаж моей второй книги зависели рождественские премии работников, которые как-то были связаны с деловой частью. Поэтому многие решили, что стоит выразить мне благодарность.

– Невероятно, – восхищаюсь я, подаваясь вперед. Прежде чем успеваю встать и рассмотреть письма, даже прежде, чем это намерение формируется в моей голове, Нолан выбрасывает руку и тянет меня назад.

– Нет, – просит он, – не нужно.

Я улавливаю безмолвный посыл: он не хочет обсуждать свои книги.

– Хорошо, – соглашаюсь и поднимаю ладони в знак притворной покорности, фокусируя взгляд на месте, где он крепко сжимает мою конечность.

– Прости, – бросает он и быстро отстраняется, – прости. Я не привык быть с…

– Девушками? – заканчиваю вместо него.

– Людьми.

Это я должна была знать, хотя не знаю еще очень многого. А на выяснения осталось не так много времени, об этом мне еще в машине напомнил Алекс. Я пытаюсь разрядить обстановку простым вопросом.

– Ты жил в Нью-Йорке, да?

– Да.

– А теперь живешь здесь?

Нолан равнодушно смотрит на меня, в глазах не осталось ни следа от искр, которые я заметила на пляже. Возможно, он, как и Алекс, боится, что я безумная фанатка, задумавшая украсть фрагменты последней части «Хроник».

Возможно, у меня ничего и не выйдет.

– Да, сейчас живу здесь, – отвечает он после долгой паузы. Мое бодрое настроение постепенно сдувается.

– Хорошо, другой вопрос, – пробую я. – Коллекция ручек правда существует? Все говорят, что у тебя есть коллекция ручек и ежедневников, но ни в одном интервью, которые я читала, ты не упоминал о них.

Господи, как же по-фанатски это звучит. Я хочу прервать наступившую тишину, и быстро исправляюсь.

– Прости, прозвучало жутко, – признаю я, – такое бывает. У тебя проблемы с людьми, а у меня, видимо, с поддержанием разговоров. – Я издаю неловкий смешок и пробираюсь сквозь трясину односторонней беседы. – Скучаешь по Нью-Йорку?

Нолан снова обращает на меня пустой взгляд, и внутри меня медленно разгорается злость. Где игривое настроение, которое появилось у него при упоминании китов? Неужели я уже умудрилась сказать что-то дурное или обидное? Но даже если так, разве мне дана всего одна попытка, после которой он закроется, как моллюск в раковине, защищающий самую изящную на свете жемчужину?

Несмотря на великолепие, успех и все прочее «Орманских хроник», он не обязан быть наглецом и скрывать информацию о моей лучшей подруге.

Последняя попытка.

– Нолан, ты поговоришь со мной? О Дженне?

Киты исчезают, пока парень, теребя ковер, не поднимает на меня взгляд и не произносит:

– Я думал, что мы говорили.

Я беспокойно встаю.

– Вот так и пройдет весь день? – повышаю голос, и отчаяние прошлой ночи подбирается обратно. Сквозь маску на лице Нолана проглядывают признаки беспокойства. – Просто толку в этом нет, – продолжаю я. – От этого нет пользы ни тебе, ни мне, да вообще никому.

– Пользы?

– Да, пользы, – отрезаю я. – Я здесь из-за Дженны… из-за тебя. То есть… – усмехаюсь в недоумении и указываю на нас, – ты виделся с ней, теперь здесь я, и ты даже не общаешься со мной. Что она тебе сказала? А ты ей? Я знаю, что ты разговаривал с ней, потому что кто бы еще тебе сказал о моей настойчивости? Она упоминала об отправке мне твоей книги? Просто скажи хоть что-то.

Я стою перед Ноланом Эндсли – волосы торчат в стороны, рубашка перекошена после сидения на кресле-мешке. Меня не волнует, что выгляжу я неряшливо и, скорее всего, нелепо перед человеком, с которым раньше мечтала познакомиться. Внезапно мной завладевает беспричинная ярость. На мир, который отнял Дженну и оставил меня со странной, неожиданной и несостоятельной заменой в виде него – автора моих любимых книг. Я злюсь на себя за то, что не нашла запасных друзей. Если бы она, что более вероятно, устала от моих выходок или, что менее вероятно, погибла в Ирландии, то они бы просто ждали своего часа, чтобы занять место Дженны.

Меня одновременно раздражает и успокаивает, что Н. Е. Эндсли – просто Нолан Эндсли, который не открывает порталы в Орманию; но расстраивает его неспособность поддержать даже самый простой разговор. Сердце переполняет неимоверная грусть, ведь мое представление о нем совершенно не соответствует действительности. Этот парень высокомерен и вечно недоволен, а также не собирается подыграть мне, как это было при наблюдении за китами. Я прихожу в ярость от того, что он не поделится своими воспоминаниями о моей подруге. Я злюсь на Дженну, на Нолана, на лгущие книги и даже на дурацких китов.

– Слушай, буду честна, – обращаюсь к нему, собираясь с силами, чтобы пламенной речью принизить его важность. От резкого звука просыпается Уолли и перебирается к Нолану. – Я вне себя. Ты грубый, угрюмый и нелюдимый. Хоть ты и сочинил одну из лучших историй во всем мире, это не делает тебя особенным или необычно страдающим. – Бровь Нолана взлетает. – Да, не делает, – повторяю я, – уж особенным точно. Все люди особенны, а ты не особенней других. Я знаю, что такого слова не существует, так что даже не смей поднимать на меня бровь. А когда я попросила о встрече с тобой, то думала, что у меня появится возможность узнать тебя получше и выяснить что-то о Дженне, моей лучшей подруге, которая мертва, но тебе-то какая разница? Твой лучший друг жив, а тебя больше всего заботит то, что драгоценная последняя книга не написана из-за твоего идиотского писательского ступора.

Нолан спокойно гладит Уолли. Они склонили головы на одну сторону, будто изучая меня – странную кочующую девушку, сходящую с ума от горя и растерянности и прибывшую на покой в их личное святилище.

– Что-то еще? – лукаво интересуется Нолан.

– Я вне себя, – припечатываю я.

– С этим мы уже разобрались, – замечает он.

Я не отвожу от него взгляда и не верю, что подобные слова слетают с моих собственных губ.

– Знаешь что? У меня нет на это времени. Я ухожу.

– А вот в этом я сомневаюсь, – пожимает он плечами.

Хоть Нолан и повторяет мои мысли, я замираю от ярости, положив ладонь на удивительно расшатанную дверную ручку. Наличие крепости, которая охраняет его драгоценное укрытие на берегу озера, как ничто другое показывает характер Эндсли.

– Почему же? – спрашиваю я.

– Из-за «Орманских хроник». – Он произносит это как ругательство, отчего я не сдерживаюсь и закатываю глаза. – Ведь ты такая же, как все.

«Хотела бы я быть как все, – проносится в голове. – Пока я пререкаюсь с нелюдимым писателем и его нелепой собакой, наши ровесники тайно проносят микроволновки в комнаты общежитий».

– Думай, как хочешь, – бросаю я, – я все равно ухожу.

Внутри теплится надежда, что не успею я ступить на песок, как за спиной откроется дверь, парень догонит меня, начнет вести себя как нормальный человек и выразит сожаление. Когда этого не происходит, я сворачиваю к стоящему в нескольких метрах от меня дереву.

Нолан не приходит.

Стоит мне добраться до ворот, у которых Алекс остановился в первый раз, как я осознаю, что он действительно не пойдет за мной. Он провалил этот маленький тест, отчего я снова начинаю злиться.

Хотя не стоит. Мы не друзья. Ни снимки прошлого вечера, ни киты этого утра – ему ничего не важно. Только вот он обещал рассказать мне о Дженне. Возможно.

Я топаю по пляжу, потому что идти мне больше некуда. Темные грозовые тучи, собирающиеся над озером, отражают мое настроение. Как же приятно видеть, что наконец погода соответствует событиям дня.

Осторожно ступаю по камням и песку, воображая себя могущественной колдуньей, способной по желанию менять погоду. Опускаю взгляд под ноги, и моя одежда развеивается, превращаясь в изумрудную мантию с золотой отделкой. «Чересчур ярко», – проносится в мыслях. Когда цвет меняется на черный, я прищуриваюсь и направляю шаровую молнию на маленькую крепость, приказывая ветру обрушить на лестницу пенящуюся волну.

Подходя к двери, я мечтаю о торнадо, которое доберется до Нолана и его собаки, но останавливаюсь, как только до меня доносится глухой шепот. Парень разговаривает по телефону.

– Знаю, – глухо произносит он, – знаю, Алекс.

Ни секунды не раздумывая над правильностью решения, я крадусь по деревянной лестнице и прикладываю ухо к хлипкой двери.

Судя по всему, он получает нагоняй от друга, потому что только спустя минуту раздается его голос.

– Но я облажался. Она задавала очень много вопросов, а я просто растерялся, потому что не могу рассказать ей о случившемся на фестивале и не упомянуть о… знаю. – Еще одно долгое молчание и вздох. – Знаю. Постараюсь… Алекс, я сказал, что постараюсь. Чего еще ты хочешь? Она скоро уедет, да? Так что это не моя проблема.

Больше ничего не хочу знать. Вот и расплата за подслушивание. Вообще-то мне изначально не стоило возвращаться в крепость.

Во время долгой дороги к книжному магазину я наколдовываю мокрый снег, который не подходит для лепки снеговиков, а только затрудняет транспортное движение и нарушает радостные планы. У меня иссякли силы, так что киты исчезают один за другим.

Почему-то вспоминаю, как через год после ухода из семьи отец приезжал навестить меня.

Я сидела рядом с ним в его подержанной машине. Он не замолкал о том, что она новая; однако на спидометре значилось шестьдесят три тысячи семьдесят пять миль, да и сиденья были изношены.

Он либо не замечал моего молчания, либо просто не потрудился закончить свои нескончаемые разглагольствования о том, насколько теперь великолепна его жизнь, насколько великолепна его подружка Бьянка и как сильно она мне понравится, когда я познакомлюсь с ней на Рождество.

У меня в сумке зазвонил телефон, и я испытала приступ острой благодарности. Потому что звонила Дженна. Мы все спланировали вчера, после того как отец из ниоткуда возник у нашего дома и сказал, что раз он в городе, то завтра хочет поужинать со мной.

Диалог получился быстрым. Дженна говорила достаточно громко, чтобы ее было слышно и без громкой связи. Заявила, что нам нужно переделать часть научного проекта и без моей помощи она не справится.

– Остался один день до сдачи, – добавила она, – приезжай сейчас же, поняла?

– Но у меня планы, – возразила я в надежде, что разочарование в голосе звучит правдоподобно.

– Амелия, от этого зависит твое будущее, – настаивала подруга, и я едва не расхохоталась, потому что она произнесла это тоном своей мамы.

– Ладно, – выдохнула я, – постараюсь побыстрее.

Когда заканчиваю звонок, кажется, отец больше заинтересован чехлом на моем телефоне, чем расстроен из-за несостоявшегося ужина.

Дженна подарила мне его месяц назад, решив, что мой старый чехол обветшал. Это коллаж из сделанных в первый год нашей дружбы фотографий: мы катаемся на гидроциклах на озере; пробуем бенье в Новом Орлеане; Мут свернулся калачиком на мне; селфи с неудачного ракурса, на котором я стою с Уильямсами перед огромной рождественской елкой у местного торгового центра.

– Твоя подруга?

– Ага, – кивнула я.

Он зло посмотрел на меня, а я заметила, что в складки на его шее забились засохшие крупинки автозагара. Загорелся красный сигнал светофора, и папа слишком близко наклонился к чехлу, чтобы рассмотреть его.

– Гидроциклы? Поездки?

Я поняла, о чем он спрашивает, поэтому сердцем и разумом попыталась моментально соорудить стену, которая оградила бы Уильямсов от его скользкой натуры.

– Это был подарок.

Слова обрушились на стену, словно гранаты, и я понадеялась, что они попадут прямиком в его голову.

Но нет. Отец фыркнул, потершись о руль нижней частью своей рубашки поло, не замечая моего резкого голоса.

– Какая подруга, – протянул он. – Пользуйся, пока ладишь с ними, слышишь? Только родственники могут так с тобой обходиться. А ты не их обуза.

После всего, что он сделал, мне глупо злиться. Но я желаю наорать на него, вырвать из замка зажигания связку ключей с ужасным прямоугольным брелоком и надписью «Ты мой любимый Засранец <„3 Б”» и расцарапать борт его идиотской машины.

«Чья же тогда я обуза? – едва не закричала я. – Куда мне податься?»

Отец отвез меня домой, потому что я не хотела, чтобы он увидел дом Дженны; не желала, чтобы даже взглядом опорочил мою безопасную обитель. Не прошло и пяти минут, как за мной заехали Дженна и миссис Уильямс и отвезли меня на ужин, во время которого – уже после подачи салата – я ушла в туалет, потому что не смогла остановить поток слез.

Когда подруга появилась в уборной, я отказалась выходить из кабинки и сказала, что неважно себя чувствую, но скоро приду. Дженна пропустила эти слова мимо ушей, растянулась на полу и проскользнула под дверцей. Одному богу известно, в чем испачкалось ее легкое голубое платье, но мне на это было абсолютно наплевать, когда меня окутал запах ее духов и подруга сжала мое тело в медвежьей хватке.

Я поведала ей о словах отца; о том, как ужасно было слышать, что Бьянка уже беременна; и я должна понимать, что между ним и мамой ничего не выйдет.

Я долго плакала в платье Дженны, она не противилась, и только позже, отстраняясь от меня, заметила:

– Это еще не все.

Я потрясла головой. Слезы лились еще сильнее, когда я рассказывала, как отец посоветовал пользоваться подругой и ее родителями, пока не надоем им. Из горла вырвался безобразный всхлип, который, на удивление, на пару с рассерженным вздохом Дженны разнесся эхом по кабинке.

– Ох, господи, Амелия. Так вот в чем дело? Из-за этого я каталась по грязному полу уборной?

Дженна оторвала туалетную бумагу из диспенсера и небрежно промокнула мои глаза и нос. А вытирая мне лицо, бормотала что-то вроде «смехотворно», «абсурдно» и «настоящая мелодрама».

Едва закончила, подруга посмотрела мне прямо в глаза и объявила:

– Амелия Гриффин, настоящим я утверждаю, что ты будешь моей худшей и самой обременительной обузой на веки вечные. А теперь мы можем пойти поужинать? Пожалуйста?

– Но как? Как ты можешь быть в этом уверенной? – спросила я, едва ворочая языком и из-за этого звуча грустно и даже плаксиво.

Дженна закатила глаза и вытянула руку, отставив мизинец.

– Даю обещание на мизинце, ладно? Хорошо? Хорошо. А теперь заканчивай плакать. Было бы из-за чего реветь. Я подумала, что тебе придется переехать к нему и его ужасным волосам во Флориду. Вот из-за этого стоило бы плакать.

Я беззаботно смеялась на протяжении оставшегося вечера, потому что осознавала, что если и была обузой, то по крайней мере не одинокой.

Когда я захожу в книжный магазин, Валери обучает игре на фортепиано взрослого человека. Спешу взбежать по лестнице и незаметно спрятаться в одолженной комнате, но она выходит из-за инструмента и направляется ко мне.

– Амелия, так быстро вернулась? Где тот парень?

– Все еще в крепости, – отвечаю, стараясь говорить уверенно.

Она смотрит на меня поверх очков, в задумчивости сжимая губы.

– Он нагрубил тебе?

– Нет, – лгу я, не собираясь доносить на него, – нет, он был занят, так что я ушла.

Валери щурится.

– Я уверена, что это выдумка. Ладно, разберусь с ним после занятия. А пока чувствуй себя как дома. Будь я тобой, дорогая, то провела бы остаток дня в магазине. Грядет сильный ураган, и лучше бы тебе в него не попасть.

Я слишком взвинчена, чтобы с помощью воображаемых сил остановить грядущий дождь; слишком устала, чтобы гадать, где же теперь мне место. Так что спешу наверх и растерянно прошу у мистера Ларсона порцию томатного супа и жареного сыра. Присев на потертый диван, я наблюдаю, как стремительно темнеет небо над окружающей магазин рощей и, абсолютная глупость, ощущаю себя слегка виноватой в том, что стала причиной грозы.

Раскат грома сотрясает стены, когда я подношу первую ложку супа ко рту. А когда доедаю сэндвич, пропадает электричество, и магазин пугающе затихает, ведь большинство покупателей убежали в безопасность собственных жилищ.

Я решаю подняться в комнату и поспать под звук дождя, бьющегося о крышу, но клянусь могилой Дженны, слышу доносящийся издалека крик.

– Помогите!

– Валери? – неуверенно зову я. – Мистер Ларсон? Вы слышали это?

Из кафе доносится только позвякивание посуды и глухой голос мистера Ларсона.

– Что слышали?

Поднявшаяся по лестнице на второй этаж Валери пугает меня, вздохнув в непосредственной близости.

– Ничего не слышала, – заявляет она.

– Мне показалось, что кто-то звал на помощь.

– Это всего лишь ураган. Так шутит ветер. Поможешь мне собрать фонарики?

– Конечно, – соглашаюсь я, раздираемая противоречиями.

Я точно слышала крик о помощи, переносимый разумным ветром. Поэтому колеблюсь между удаляющимся телом Валери и лестницей, между реальностью и другим королевством, в котором практически невозможно отличить воображение от действительности.

– Кто-нибудь? – Голос становится громче. Будто он прямо над моим ухом.

Я не поняла, когда умерла Дженна. Не ощутила нарушения природного баланса, у меня не появилось предчувствия, за что я ненавижу себя.

– Помогите!

– Амелия, ты идешь? – зовет Валери.

Не ответив, я просто убегаю.

Несусь вниз по лестнице и миную входную дверь, в хлюпающей грязи с моих ног слетают изношенные балетки, но я не обращаю на это внимания. Если я не ошиблась? Вдруг кому-то нужна помощь?

Я никогда не была спортивной, но сейчас сильные и уверенные ноги переносят меня через две полосы опустевшей дороги к склону холма у пляжа, который утром был переполнен детьми, переходящими вброд мелководье. Меня тянет вперед какой-то внутренний зов, волнение, похожее на смесь интуиции и осознания неизбежного конца, как в главах до финального момента. Зов направляет меня. Где-то вдали за струями дождя и за высокими неспокойными волнами мигает фонарь на маяке.

«Иду! Держись. Я близко!»

Я не открываю рот, но ветру каким-то образом удастся перенести слова в нужное место.

Дождь льет стеной, и когда я добираюсь до края озера, то промокаю насквозь. Волны не теряют своей мощи, которая сейчас сравнима с самыми взволнованными океанами. Сквозь капли дождя я чувствую их брызги. Волны с такой яростью бьются об основание маяка, что я не сомневаюсь: он обрушится в воду. Даже мне, заядлому наблюдателю за китами, не под силу вообразить торчащие на неровной поверхности воды спинные плавники.

Но в нескольких метрах от себя я замечаю Нолана. Он стоит перед вдающимся в маяк узким и каменистым выступом, нагнувшись вперед, будто кричит или его рвет, и волны практически омывают мыски его обуви. Парень закрывает уши сжатыми кулаками, а в зловещем ураганном сумраке кажется, что он тонет на земле.

– Нолан! – выкрикиваю я. – Нолан, что ты творишь?

Он резко поворачивает голову ко мне, и взгляд у него безумный.

– Уолли. – Он указывает на маяк. Я не слышу слова, только читаю по губам. – Я… не могу. Не могу сделать это.

Я щурюсь и в свете ударившей между волнами молнии замечаю пса, прижимающего свое длинное тело к двери маяка.

– Не могу, не могу, не могу, – причитает Нолан. Интересно, осознает ли он, что говорит.

Мысли возвращаются к Дженне, к оправданиям о случайной встрече с Эндсли на фестивале, которые я не хотела слышать. Она сказала, что у него случилась паническая атака, а я не поверила, хотела, чтобы она позвала меня.

Но при взгляде на Нолана, на его глаза, его беспокойство, я понимаю, что не смогла бы оставить его, даже если бы больше никогда не встретилась с Дженной. Мысль пугает, но, кажется, ветер, который сквозь ураган доставил до меня испуганный крик этого парня, теперь доносит фырканье подруги и на великолепную долю секунды ее уверенный голос.

«Амелия, не глупи. Теперь он твоя забота».

– Уолли! – кричу я. – Уолли, иди сюда!

Становится очевидно, что пес предпочтет умереть и наведываться призраком на маяк, чем поможет нам спасти его несчастную задницу. Я издаю стон.

– Отсюда не дотянуться! – кричу Нолану, хватаю его руку и тяну к маяку. – Не отпускай.

Когда я веду его вниз по неровной дорожке, Нолан начинает брыкаться и упирается пятками в песок.

– Не могу, – повторяет он, – не могу.

Я указываю на свои ноги.

– Я потеряла обувь. Одной мне слишком скользко идти. Я могу довести нас, но в качестве якоря мне нужен ты. Пойду первой и возьму его за ошейник, а ты не отпускай меня.

Взгляд Нолана мечется между мной и маяком, как загнанное в угол животное без возможности убежать.

– Я… не могу, – отрешенно бормочет он, – прости. Прости. Господи, прости. Прости, пожалуйста.

Его голос словно разбивается на миллионы острых осколков, парень переводит взгляд на волны, будто они затянут его в пучину и убьют… будто однажды такое произошло, а теперь его снова заставят тонуть. Его глаза застланы пеленой из слез и дождя, но в них виднеется и кое-что другое. Злость. Отчаянная злость. Она появляется только после долгих ночей, проведенных в горе, растерянности и сомнениях в том, как можно было поступить иначе, если бы было возможным спасти кого-то.

Я неожиданно догадываюсь: Нолан Эндсли тоже кого-то потерял. И могу поспорить, что это связано с водой.

Я сжимаю его ладонь, пытаясь привлечь внимание, но парень замер и не сводит глаз с озера, и мы теряем время. Я боюсь, что пес решит самостоятельно передвинуться, отчего его снесет потоком воды.

Нужно идти одной.

Ни в одной из прочитанных мною историй о крутых женщинах, приходящих на помощь, не было низкой, слабой и лишенной магических сил героини. И если подумать, то ни одна из них не рисковала жизнью для спасения дворняжки от гибели в пучине. Они были слишком умны для подобного.

Но я иду на это ради не Уолли. И вовсе не ради Эндсли.

Я иду на это ради парня, который снова сгорбился; который в момент, когда чудилось, что от горя разорвусь на части, показывал мне фотографии, пока паника не утихла.

Я иду на это ради Дженны. Потому что она первой пришла на помощь Нолану, а я должна закончить начатое ею.

Тело вибрирует после еще одного раската грома, а вокруг разносится завывание ветра. Я медленно продвигаюсь к маяку, ничего не говоря Нолану, но когда возникшая волна слегка ударяется об меня, не могу сдержать низкий звук, вырывающийся из гортани. Мне не за что ухватиться, нет возможности собраться с силами, так что остается думать о худшем и ждать, когда все прекратится.

Уолли лает, очевидно, от радости, что кто-то идет его спасать. Когда набегает следующая волна, замерев недалеко от дорожки, я цепляюсь пальцами ног за ее каменистую поверхность.

О мое плечо что-то ударяется, меня охватывает страх быть сброшенной вниз, но затем оно тянется к моей ладони.

Нолан зажмурился так, что веки превратились в щелки; видимо, если он не может полностью видеть ураган, то и тот не видит его.

– Не говори, что будем делать, – просит он сквозь сжатые зубы, – не надо.

По дорожке едва способен пройти один человек, так что с целью удержаться на ногах мы идем друг за другом. Каждый раз, когда нас задевает волна, Нолан вздрагивает, но не отпускает мою руку. Идти гораздо легче, когда рядом его крепкое тело, уравновешивающее мои покачивания.

Выступ не слишком длинный, но, кажется, проходит целая вечность, пока мы ползем по дорожке. Я продолжаю медленно продвигаться вперед, несмотря на то, что острые камни врезаются в мои огрубевшие ступни.

– Почти на месте, – кричу Нолану и осмеливаюсь взглянуть на него. Выражение его лица стало еще обреченнее, а глаза почти закрыты.

Наконец мы добираемся до съежившегося пса, который впервые с нашей встречи без энтузиазма относится к своему окружению. Он гавкает, слегка размахивая опущенным хвостом.

– Пошли, глупыш. – Я выплевываю попавшую в рот соленую воду и хватаю Уолли за ошейник. – Все будет хорошо. Сюда дошли, так что и назад вернемся, – громко обещаю и собаке, и ее хозяину, однако Нолан не отрывает взгляда от берега. – Вернемся, – повторяю, сжимая его ладонь. – Но тебе придется вести нас обратно.

Его дыхание учащается, ноздри раздуваются, а грудь то резко вздымается вверх, то опадает. Об этом он не подумал.

– Есть фотография, – говорю я и молюсь, что он услышит меня и это сработает. – Мы с Дженной в океанариуме, тогда нам было по шестнадцать. Мы улыбаемся, стоя перед аквариумом. Акул только что покормили, так что одна из них проплывает над головой Дженны со свисающей изо рта дохлой рыбой. За ее плечом девочка смотрит прямиком в объектив, указывает на акулу и вопит, но выглядит это так, будто указывает на Дженну. Один из моих любимых снимков.

Темп его дыхания не меняется, но похоже, он концентрирует внимание на мне, а не на волнах.

– Хотела выбрать фотографию, чтобы добавить еще больше воды? – интересуется он.

Будь этот парень кем-то другим или при других обстоятельствах я бы рассмеялась.

– Когда мы вернемся в магазин, можешь возненавидеть меня, – отзываюсь я.

Он кивает, распрямляет плечи и решительно сжимает мою ладонь. Я перехватываю ошейник Уолли, а Нолан начинает медленно, очень медленно вести нас к пляжу.

Я паникую, когда посреди пути на нас налетает волна и у парня подкашиваются ноги. Если он замрет, я точно не смогу его обойти и довести нас до берега. Тогда мы здесь застрянем. Поэтому сквозь шум дождя и завывания ветра я быстро выкрикиваю ему описание случайно всплывшей в памяти фотографии.

– В нашем парке администрация спилила дерево, чтобы освободить место для детской площадки. На одном из них жили белки, которых задело во время вырубки, а после маленький мальчик нашел их тела. Он собрался с пятью друзьями и устроил забастовку против строительства площадки. Никто не обращал на них внимания, кроме одного парня, который соорудил надгробие для белок, и дети испытывали к нему искреннюю благодарность. Однажды я проходила мимо того места, а оно было осыпано арахисом. Вокруг надгробия бегало около десяти белок. Так что на фото кажется, будто я попала на беличьи поминки.

Нолан кричит что-то сквозь ветер и не отрывает взгляд от берега.

– Что? Не слышу, – отвечаю я.

Он поворачивает ко мне голову.

– Еще. – Я задумываюсь, пытаясь вспомнить достойный описания снимок, и Нолан добавляет: – Пожалуйста.

Такое впечатление, что я обмениваю кусочки души на безопасность. И раз ситуация не из простых, то для достижения результата описания должны быть особенно выразительными. А на тщательный отбор времени у меня нет.

– На день рождения отец подарил мне фотоаппарат. Я удивилась, потому что иногда он совершенно забывает о празднике, но подарок действительно хорош, так что я сразу захотела его испробовать. Сфотографировала маму. Она не заметила меня, поэтому на фотографии отрешенно смотрит в раковину. Но выгнутое положение ее спины совпадает со свисающим растением на кухне. Выглядит так, будто она выросла там. Будто всегда будет жить на кухне.

Понятия не имею, что именно он слышит сквозь ураган, а спросить мне не удается. Нам остается полметра до твердой почвы, когда я спотыкаюсь, но в отличие от своего спутника не могу устоять на месте. Ноги срываются в воду, лодыжка больно ударяется об уступ. Отпускаю ошейник Уолли и руку Нолана, чтобы не утащить их за собой, будучи абсолютно уверенной, что смогу самостоятельно добраться до берега.

Несмотря на то что я достаю до дна, волны обрушиваются сверху, застилая глаза и останавливая мою поступь. Вытянув руку, я пытаюсь схватиться за камни на выступе, но пальцы сжимают воздух. Вода попадает в легкие, и я начинаю задыхаться.

Когда между волнами мой взгляд проясняется, я смотрю наверх в надежде увидеть застывшего на дорожке Нолана, но его нет. Он упал, это очевидно. Я топаю ногой о дно, стопа сталкивается с чем-то огромным и шевелящимся.

Внезапно меня хватают за запястья, и Нолан из разъяренных волн подтягивает меня к своей груди, а на ранее испуганном лице сейчас светится решимость.

– Нолан! Я в порядке, – кричу, сомневаясь, не мерещится ли мне это. Однако все тело ниже пояса пронзает боль.

Эндсли молчит и не отпускает меня, оказывается, мне это необходимо. С каждым ударом волны лодыжка болит все сильнее. Когда мы поднимаемся почти на метр от берега, на мою поврежденную ногу падает выбитый камень. Я чувствую, как в горле рождается крик, но не слышу его. Нолан наклоняется, пытаясь схватить меня под коленями и поднять на руки, но следующая волна смывает нас на мелководье.

Возможно, подруга и разумный ветер желают, чтобы я умерла здесь. Сделала последний вдох рядом с любимым автором и его псом и под китовый хор уплыла к Дженне, где бы она ни была. Не исключено, что именно по этой причине меня терзают сомнения насчет будущего… У меня его просто не будет. Закрыв глаза, я представляю, что никогда их больше не открою, и пытаюсь понять это чувство.

А потом вспоминаю о Нолане и распахиваю веки, с четверенек пытаясь встать на ноги. Потрясенный, он все еще поддерживает меня.

– Ты в порядке? – спрашиваю я, но парень застыл на месте, поэтому притягиваю его за рубашку. – Нолан, ответь!

Он не двигается, одной рукой укрывая мне голову, а другой неуклюже придерживая за локоть. Затем опускает на меня взгляд и быстро произносит:

– Если бы они выжили, если бы я спас их… – Его затыкает волна, и едва мы выплевываем воду, он заканчивает: – То не было бы «Хроник».

На улице стемнело, мы по уши погрязли в воде, и нам необходимо выбраться из озера, но сначала я встречаюсь взглядом с Ноланом. Понятия не имею, кто такие они и мог ли парень спасти их, но знаю одно: «Хроники», как и другие великие романы, пришли на помощь множеству людей, и за плохое это считать точно нельзя.

– «Хроники» не становятся ужаснее из-за того, что родились благодаря трагедии, – уверяю я. – Нолан, хорошо, что ты их написал, и не важно, откуда взялось начало.

Сейчас неподходящее время и место, чтобы распахивать друг другу душу. На нас обрушиваются новые волны, и от их частоты и силы между нами нарушается зрительный контакт. Видимо, я сказала правильную фразу, потому что Нолан находит в себе силы, чтобы вытащить нас на берег, но для этого приходится выложиться на все сто.

Уолли лает и бешено наматывает круги вокруг нас, пока мы ползем на твердую почву, ударяя друг друга локтями. Нолан оглядывается через плечо на волны и вздрагивает. Он белеет и, кажется, вот-вот упадет в обморок. Но потом шарит рукой по заднему карману джинсов, достает мобильный и открывает его.

– Скорее всего, он сломался, – произношу я, но в темноте, словно путеводная звезда, загорается экран, озаряя его лицо. Нолан набирает номер Алекса. Боже храни телефоны-раскладушки.

Нолан просит друга приехать, затем скидывает и наклоняется ко мне, лежащей на животе.

– Ты в порядке? – интересуется он. У него дрожат пальцы. Вытянутой рукой прикасаюсь к его ладони, покоящейся на колене. Нолан замерз в воде, но думаю, что трясется он вовсе не из-за этого.

– В порядке, – заверяю я. – Ты-то как?

Прежде чем ответить, он переводит взгляд на озеро, но не убирает руку из-под моей ладони.

– Тебе не обязательно было это делать, – заявляет он.

– Знаю, – выдыхаю я.

– Но ты все равно сделала.

– Знаю.

– Как… – мнется он.

Когда парень опускает на меня взгляд, я понимаю, что он не сверхновая звезда, как Дженна, а старая, которая горит на пути в другую галактику. Он – новоиспеченная душа, узнающая, как жить в странном мире китов и разумных ветров. Как и я.

Так что говорю ему правду, пусть она и звучит безумно.

– Я услышала тебя.

Сквозь пелену дождя автомобильные фары освещают силуэт Нолана и почти ослепляют меня, но никто из нас не желает отводить глаза, пытаясь понять характер другого.

Хлопает дверь машины.

– Что вы делаете? Прочь с улицы! Пошлите! – кричит Алекс.

Мы не двигаемся.

– Невозможно, – обращается ко мне Нолан, – не может быть.

Я сухо фыркаю и отворачиваюсь, когда к нам приближается Алекс.

– Знаю. Была бы эта сцена в «Хрониках», все бы решили, что дело в магии.

– Магии не существует, – отвечает он слишком быстро.

Я вглядываюсь в парня, который стоял у озера и наблюдал за плавающими в небе китами, который столкнулся с неописуемым страхом воды и создал «Орманские хроники». Свое отчаяние Нолан превратил в то, за что держатся, почитают и в чем находят успокоение читатели по всему миру, а он не верит в существование магии.

Абсурд.

– Дай мне знать, если придумаешь другое объяснение, – бросаю я, когда Алекс подает мне руку и отводит к машине.

– Давайте, ребята. Что вы вообще здесь делаете?

На пути в магазин мы втроем и Уолли жутко трясемся в маленькой кабине, пока Нолан посвящает Алекса в случившееся. Больше мы с ним не обмениваемся словами о магии или чем-то еще.

Нам не нужны разговоры, ведь мы и так понимаем, что что-то изменилось. Мы уже не те люди, какими были пару часов назад на лодочной станции: прежде чем я ответила на его безмолвный призыв о помощи; прежде чем он поборол страх, который запрещал ему лезть в воду ради моего спасения; прежде чем Нолан признался, что его жизнь тоже делится на до и после, а это каким-то образом связано с «Орманскими хрониками» и кем-то, кого он не смог спасти.

Кажется, мы только что вырубили огромного тролля в туалете или плечом к плечу пробились в Мордор. Да, это правда: пройдя через трудности, люди непременно становятся друзьями.

Глава 10

Нолан просит, чтобы Алекс проехал между деревьев и сквозь небольшой сырой луг, окружающий магазин. Он хочет миновать вход, ведущий в здание с парковки, и подобраться прямо к двери.

– Алекс, она не дойдет так далеко. – Он имеет в виду меня. – У нее то ли сломана, то ли вывихнута лодыжка…

– Я не собираюсь портить газон, когда до фестиваля осталось всего три дня, – заявляет его друг, паркуя пикап. Говорит он тише Нолана: дождь, заливающий окна, практически заглушает его голос.

У Нолана же нет такой проблемы. Он почти кричит. В его глазах уже нет того безумства, которое виднелось у озера, но сейчас в них все равно заметна некоторая дикость.

– Можешь спросить, насколько меня заботит твой фестиваль. Ей больно. И в этом виноват я. Мы едем к двери.

Алекс открывает рот, чтобы заговорить, но останавливается. Потому что я поворачиваюсь к Нолану и так же медленно, как мы ползли к маяку, подношу ладонь к его щеке. Слегка краснею от осознания, что Алекс наблюдает за каждым движением, и непонимания, почему все кажется настолько естественным.

Щека Нолана греет мою руку, хотя все еще покрыта каплями дождя. Я всматриваюсь в его лицо, пока мои пальцы, ладонь и запястье покоятся у его головы. Его взгляд смягчается, тело покидает дикая энергия, и он расслабляется под моей рукой.

– Я могу идти, – спокойно заверяю его, – правда.

Вот сейчас подходящее время, чтобы поговорить о случившемся на маяке, но я не делаю этого.

– Я не хочу… я не хочу, чтобы тебе было больно, – признается Нолан и, повторяя за мной, укутывает мое лицо в своих ладонях. – Хватит с тебя боли.

Алекс издает шокированный смешок. А потом всем своим видом пытается показать, будто не смотрит на нас.

– Я смотрю в окно, – решает все-таки уточнить он.

Щека Нолана прижимается плотнее к моей ладони от растянувшихся в полуулыбке губ, и я улыбаюсь в ответ.

– Достану тебе гольфмобиль, – говорит он. – Не хочу, чтобы ты ступала на лодыжку.

– Постараюсь ездить по дорожке. А то Алекс убьет нас обоих, если ты испортишь газон.

– Спасибо, – бормочет Алекс. – Все еще смотрю в окно.

– Сейчас-сейчас, – отмахивается Нолан, но только через шесть секунд отпускает мое лицо.

Я пытаюсь разглядеть его бегущую через грязный газон фигуру, но дождь такой сильный, что дальше капота ничего не видно. Когда Нолан уходит, Уолли начинает бесноваться, и Алекс открывает свою дверь, чтобы выпустить его.

– Ну, теперь можно перестать смотреть в окно?

– Да, – отвечаю я. Мы поворачиваемся друг к другу: в его глазах застыло такое же потрясение, как и в моих.

Алекс складывает руки на груди.

– Ты расскажешь мне, что произошло, или мне придется выпытывать это у Нолана?

Я опускаю взгляд на ногу, притворяясь, что рассматриваю лодыжку.

– О чем ты? Нолан все рассказал. Уолли убежал к маяку, и нам пришлось тащить его обратно.

Покосившись на него, замечаю, как Алекс крепко сжимает руки.

– Нолан не полезет очертя голову резвиться в воду, так что выкладывай.

Заставляю себя смотреть ему в глаза, излагая то, как мы с Ноланом держались за руки, пробираясь к маяку. Пока говорю, лицо Алекса ничего не выражает, но он распрямляет руки, когда я упоминаю, что мы едва не застряли на маяке, потому что Нолану пришлось вести нас обратно.

– Как? – спрашивает Алекс. – Как тебе удалось заставить его?

Я пожимаю плечами и выглядываю в окно, не в силах встретиться с ним взглядом.

– Я… я отвлекла его.

– Как?

В голове возникает множество вариантов, как можно солгать, но ни один из них не звучит достаточно убедительно. Алексу должно быть известно, как сходил с ума Нолан. Кроме того, ему должно быть известно почему, однако я не спрашиваю об этом.

Возможно, я выкладываю ему правду, потому что промокла до нитки, а печка в машине совсем не греет или потому что Алекс молчит теперь не осуждающе, а скорее успокаивая меня.

Я отворачиваюсь к окну, потому что зрительный контакт сейчас не вынесу. Рассказываю каплям о фотографиях с Дженной, мамой и белками. О том, как оставляла кусочки души по дорожке к маяку, чтобы привести Нолана, Уолли и себя в безопасное место.

– Вот так, – заканчиваю я.

Похоже, Алекс замечает, что говорю я из последних сил, потому что стоит мне повернуться к нему, как он неуклюже обнимает меня в тесной кабине.

– Ох, – вырывается у меня, и я неловко прикасаюсь головой к его плечу, – теперь мы обнимаемся?

– Да, – уверенно заявляет он, так что даже не поспоришь, – теперь мы обнимаемся.

– Хм, почему?

Уверена, что от этих слов Алекс отпрянет от меня, но не тут-то было.

– Ты знаешь почему, – отвечает он.

– Потому что спасла твой газон от пикапа, который превратил бы его в кашу?

Он отстраняется и закатывает глаза к потолку, будто всевышний китов поможет ему справиться со мной.

– Потому что ты спасла его.

Душу наполняет трепет, а сердце начинает бешено колотиться.

– Нет, это не так, – слишком быстро отказываюсь я. – Я спасла Уолли.

– Не притворяйся дурочкой, когда ты ей не являешься, – просит Алекс. – Нолану бы никогда не понравился глупый человек.

От подобных тем мое сердцебиение точно не придет в норму, но, к счастью, я слышу мотор приближающегося гольфмобиля с Ноланом.

– Почему ты считаешь, что я ему нравлюсь?

Алекс одаривает меня взглядом, напоминающим мне о Дженне. Это больно. Но вместо того чтобы расплакаться, я захожусь смехом и легко толкаю его в руку.

– Не смотри на меня так! – прошу я.

– Тогда не будь дурочкой, – бросает он, ударяя в ответ, и тоже начинает смеяться.

В момент нашей с Алексом дружеской потасовки Нолан открывает дверцу с моей стороны. Замерев, он с недоумением наблюдает за нами, и мы вроде должны бы прийти в себя, но вместо этого корчимся от смеха.

– Класс. Продолжайте веселиться, пока я стою под дождем, – тяжело вздыхает Нолан.

Когда он помогает мне выбраться из высокой кабины на землю и затем устроиться в гольфмобиле, то поддерживает мое тело руками. Касается моей талии, рук, спины; я краснею, хотя он просто пытается уберечь меня от боли.

Валери осматривает мою лодыжку, оказывается сильный ушиб и никакого перелома или растяжения. А потом она поит нас таким количеством горячего какао, что жадный ребенок утонул бы на шоколадной фабрике. Меня вскоре отправляют спать, чтобы не заболела. Валери даже слышать не хочет мои протесты о том, что я в порядке и не хочу спать в три часа дня. Она приказывает Алексу довести меня до третьего этажа и, как только Нолан поднимается проводить нас, резко окликает его.

– Не ты, парень. Пусть девочка отдохнет.

Мы с ним встречаемся глазами и не разрываем зрительный контакт, пока его не прерывают створки вновь заработавшего лифта. Однако появившаяся между нами связь остается целой и невредимой – тонкая, неразрывная нить, связывающая наши тела.

Едва моя голова касается подушки, я сразу же отключаюсь, несмотря на высказанные ранее протесты. Мысленные поезда останавливаются, а киты почти не заметны на горизонте. Когда я просыпаюсь через несколько часов, рядом со мной на кровати сидит Валери, держа в руках миску с пастой.

– Голодна?

Как волк. Голова раскалывается от продолжительного сна и изнеможения после приключений. Сквозь шторы я вижу полосу серого неба, подернутого розовыми мазками. Ураган миновал, наступил закат.

– Умираю с голода.

Я устраиваюсь, опираясь на подушки, и начинаю закидывать лапшу в рот; и только после трех укусов замечаю грибы в тарелке. Ненавижу грибы. Но все равно съедаю их.

Валери встает у кровати, выжидающе смотря на меня.

– Я закрыла магазин пораньше, – объявляет она, – из-за урагана.

– Плохо. – Не понимаю, зачем она отчитывается мне об этом.

Она наклоняет голову.

– Не думаю. Как твоя лодыжка?

Я вращаю ногой под стеганым одеялом.

– Нормально.

– Хм-м-м, – протягивает она. Не будь я занята поглощением еды, обязательно спросила бы, почему она так странно себя ведет.

Миска почти опустела, отчего я задаюсь вопросом, не заняться ли в будущем поеданием еды на скорость.

– Немного походи, чтобы ночью нога не затекла, – советует Валери, когда я подбираю вилкой остатки соуса.

– Наверное, вы правы, – соглашаюсь я и перекидываю на пол ноги, лодыжка тут же возмущенно ноет. – Все равно мне нужно сходить в туалет.

– Тебе понадобится вот это.

Вместо миски в руках у меня оказывается бандаж для лодыжки, а под ним покоится сложенное платье синего цвета.

– Для чего это? – подозрительно интересуюсь я.

– О, у меня был бандаж. Им как-то пользовался Алекс после спортивной травмы.

Она точно что-то задумала.

– Валери, не бандаж. Зачем мне платье, если магазин закрыт? Даже если и открыт.

– Тебе нужно принять душ, вымыть с кожи и волос озерную воду. Тебе сразу полегчает. Ну и выгуляй мое старое платье. Годами оно не видело ничего, кроме дальнего угла моего шкафа.

Интересно, когда взрослеешь и начинаешь заботиться об одежде, мамы так себя ведут?

Не хочу, чтобы мысли обратились к утрате Дженны и моей маме, так что выдавливаю из себя:

– Ладно. Но это глупо, ведь я его сниму перед сном.

– Дорогая, все глупо. Жизнь слишком коротка, чтобы быть другой.

Стоя под горячей водой, я ощущаю себя невероятно хорошо. Втираю шампунь в волосы до тех пор, пока пальцы не скользят по ним со скрипом. В углу на подставке цвета меди стоит около десятка ярких бутылочек с гелем для душа. Я останавливаю выбор на пузырьке с запахом ванили и сахара. Он напоминает мне о духах Дженны, но в этом нет ничего страшного.

Подруга всегда пыталась нарядить меня. Под предлогом похода в большой сетевой книжный магазин она тащила меня в торговый центр за одеждой, вроде как подготовиться к школе.

– Примерь эту штучку, – говорила она, заталкивая меня в примерочную, – только ее, обещаю.

При этом она ни разу не давала обещание на мизинце, потому что безбожно лгала. Однажды Дженна даже заперла меня в примерочной, и я не могла выбраться из-за забаррикадированной двери, на которой висели вешалки с тонкими блузками, льняными штанами и комбинезоны с кружевными вставками. Зачастую она сдавалась только тогда, когда я все-таки выходила из себя.

– Почему ты так ненавидишь покупки? – как-то спросила она. – Примерку одежды?

Подруга как раз успокаивала разгоряченную меня, прохаживаясь по магазину техники, в котором все только хотели поиграть с прикольными гаджетами, а не купить их. Чтобы выиграть время на ответ, я медленно положила гоночную машинку с поддержкой блютуз на полку.

Моя ненависть к одежде была вызвана многими причинами. В младшей школе, когда в начале учебного года девочки приходили в новеньких розовых курточках, мне доставалось лишь то, что мама отыскивала в отделе распродаж. Наша семья всегда была малообеспеченной. И я ненавидела, что это можно было заметить при взгляде на мою одежду.

Как я могла объяснить красивой и бесстрашной моднице Дженне, что меня до чертиков пугают ее элегантность и изящество? Даже если бы мы надели одинаковую, вплоть до носков, одежду, то подруге бы все подошло. Я же в свою очередь казалась бы девочкой, которая примеряет вещи богатой двоюродной сестры. Уильямсы, даже как-то замеченные мной в шелковых пижамных штанах и застегнутых на пуговицы рубашках, всегда выглядели как семья, сошедшая со страниц журнала. Они мечтали включить меня в свой круг, но для меня это оставалось чертой, которую нельзя пересекать.

И стоило мне посмотреть на наряд Дженны: красная плиссированная мини-юбка, блузка в бело-синюю полоску с приспущенными рукавами и сандалии на ремешках, мне захотелось расплакаться.

– Не чувствую себя собой, – наконец призналась я. – Возможно, позже буду, но сейчас все кажется… фальшивым.

– И что? – не растерялась подруга. – Притворяйся, пока не станешь кем-то, так ведь?

– Нет, – отчеканила я, – нет, так… так нечестно. Будто я обманом заставляю людей принимать меня за ту, кем не являюсь.

Но стоит мне выйти из душа и скользнуть в синее платье Валери, и впервые за долгое время я чувствую себя собой. Несмотря на то что за ушами сбились влажные волосы, что передняя часть платья велика, а подол странно касается ноги между коленом и бандажом, я завязываю в бант невесомую ленту на поясе и не ощущаю фальшивости.

Вопреки напряжению, все еще вибрирующему внутри меня, как датчик задымления, у которого заканчивается заряд в батарейках, я ощущаю себя свежей и отдохнувшей. И с появлением новой к обдумыванию информации ослабевает ноющая тоска по Дженне, отчего мне становится легче дышать, терзания сердца и разума немного отступают.

Я размеренно дышу, пока не вспоминаю о ладонях Нолана на моих щеках.

Глубоким выдохом стираю их отпечаток с кожи и, не обращая внимания на ноющую лодыжку, возвращаюсь в гостевую комнату, чтобы с благодарностью покрутиться перед Валери…

Которой уже нет.

Я думала, что она подождет меня, начнет разглядывать в своем платье и беспокоиться о моем здоровье. Фея-крестная. Но она поправила простыни и убрала миску из-под пасты. Возможно, просто спустилась в магазин.

В кафе ее нет, по крайней мере, в той части, которую видно из лифта. Я захожу за прилавок и заглядываю на прилегающую кухню. Никого.

Наклоняюсь через перила, чтобы взглянуть на первый этаж. Магазин опустел, колокольчик над дверью не шевелится, а камин даже не тлеет. Никаких признаков Валери.

От недолгой прогулки ноет лодыжка, но, будто околдованная, я иду в конец коридора. В дальней комнате горит свет; я сразу осознаю, почему меня нарядили в это платье и раньше закрыли магазин.

Натягивается прочная, как бечевка, но ослабленная после сна связь, когда я приближаюсь к Нолану и орманской комнате.

Ступив на тусклый свет, я притворяюсь, что ступила на землю настоящей Ормании. Я Эмелина. Руки превращаются в ее: поменьше и изящнее, на большом пальце правой надето кольцо, полностью сделанное из сока священного орманского ясеня. Но вместо того чтобы дотянуться до заколдованного снежного шара или усыпанного драгоценными камнями меча, как это сделала бы Эмелина, я тянусь к спящему принцу, чтобы прогнать прочь его дремоту.

Я опускаю взор на Н. Е. Эндсли и Нолана Эндсли, спящих в одном и том же теле. Он свернулся калачиком в центре вышитого на ковре компаса, под головой в качестве подушки лежит толстовка, а из-под сбитой шапки виднеются влажные после принятого душа волосы. С уголка его рта стекает едва заметная ниточка слюны. Я наклоняюсь и нежно трясу его за плечо, задаваясь вопросом, кто после внезапного пробуждения покажется первым: Н.Е. или Нолан.

Сначала он никто, как и все спросонья. Между сном и пробуждением есть миг, когда человек кажется чистой доской, на которой можно случайно переписать всю историю его жизни. Парень моргает один раз, потом второй, третий и тут же, остановив взгляд на моей фигуре, а не на лице, становится Н. Е. Эндсли. Напрягая руки, он резко садится и вытягивает ноги. Но при виде меня из ранимого писателя во враждебной среде проглядывает Нолан, создатель фантастических миров превращается в парня, который боится воды.

– Привет, – мягко говорю я.

– Привет, Амелия.

От слетевшего с его губ имени между нами натягивается нить и, не сопротивляясь, я опускаюсь к нему на пол.

– Как… – он замолкает, указывая ладонью на лодыжку.

– Все не так плохо, – отзываюсь я, – придется отменить скалолазание на этих выходных, но это пустяки. Можно перенести на другой раз.

– Ты планировала заняться скалолазанием?

– Нет, – смеюсь я. Он не улыбается, хотя губы слегка подрагивают, будто Нолан обдумывает эту возможность.

– Ну…

Он запускает пятерню в волосы, понимает, что волосы все еще мокрые, и вытирает ладонь о ковер.

– Уолли здесь? – спрашиваю я. – Он не выглядел таким уж несчастным.

– Этот идиот дома с Алексом. Он в порядке.

– Хорошо. Ну, что с ним все хорошо.

– Ага.

Мы смотрим куда угодно, только не друг на друга, а доносящееся с первого этажа тиканье часов скрадывает тишину.

Если бы я наводила сейчас объектив, то точно скрыла бы одного из нас, чтобы не вызывать у зрителя чувство неловкости.

– Дело в чем-то еще? – наконец интересуюсь я. – Почему ты спишь здесь?

Мы вдвоем наблюдаем за его рукой, скользящей по ковру.

– В Ормании, – начинает он, не поднимая взгляда, – «Древний свод законов» гласит, что пока человек не расплатится за спасение, то будет обязан жизнью тому, кто спас его.

Я моргаю.

– Знаю. Я читала.

Он слегка медлит.

– Итак?

– Итак?

Его рука останавливается, и мы встречаемся испытующими взглядами.

– Как ты хочешь, чтобы я расплатился?

Я сразу же вспоминаю о Дженне: спросить о беседе во время их короткой встречи, о сто первом экземпляре и как она его успокаивала.

Но если стану допытываться об этом, то только предам Нолана. Стану королевой, которая обезглавит рыцаря, наклонившегося, чтобы принести присягу. Я просто воспользуюсь парнем, если сразу после произошедшего на озере попрошу его оформить в слова предательскую истину.

Расспросы о Дженне разорвут только появившуюся между нами связь, а от одной мысли об этом мое сердце начинает болезненно сжиматься.

Я смеюсь над его предложением, пытаясь покончить с ним.

– Я не тебя спасла. Я спасла Уолли.

Нолан не желает закрывать тему.

– Он не в состоянии расплатиться за спасенную жизнь, так что, будучи его хозяином, я буду действовать от его лица.

Я отвожу глаза от напряженного взгляда Нолана и щипаю складку ковра в непосредственной близости от его руки. Его мизинец слегка тянется к моим пальцам, будто борется с притяжением магнита и в конце концов проигрывает.

– Я думала, ты не веришь в магию, – замечаю я.

– Не верю.

– Тогда зачем ссылаться на «Древний свод законов»?

– Этот свод больше походит на кодекс чести, чем на законы магии. Во всех мирах, выдуманных или реальных, должны быть моральные устои.

– Как благородно, – бормочу я.

Если он не желает отступать от темы разговора, то, должно быть, задумал… что-то мне предложить.

– Что ты предлагаешь? – напрямую спрашиваю я.

– Вэл сказала, что со времени приезда ты ни одну книгу не выбрала. Почему? – отвечает Нолан.

Меня поражает, что Валери это заметила, обмолвилась Нолану и беспокоится, но я не показываю виду.

– Да я здесь только сутки. Кроме того, нельзя отвечать вопросом на вопрос.

– Я только что это сделал. – Уголки его губ взлетают, но тут же вытягиваются в мрачную линию. Он дергает за нить между нами, проверяя ее на прочность. – Могу ответить за тебя, если желаешь.

Я фыркаю.

– Удачи. Пусть удача поможет тебе.

– Дело в Дженне, – заявляет он, – в ее смерти. Ты винишь себя за наслаждение тем, что нравилось вам обеим, будто это оскорбляет память о ней.

– Откуда ты знаешь, что нам нравилось?

– Ты была на фестивале, не так ли? – Он смотрит на меня пустым взглядом, полностью обнажая мою душу для нашего общего исследования.

Меньше месяца назад я больше всего на свете хотела находиться с Н. Е. Эндсли в одной комнате, битком набитой людьми. Вот что бы произошло в параллельной вселенной. Он бы появился на фестивале, но не встретился бы с Дженной. Подписал бы мою книгу (возможно) и вежливо кивнул (вряд ли), когда за одну минуту я бы попыталась высказать свое мнение о «Хрониках» (несомненно), и на этом все бы закончилось.

Мне трудно примириться с вселенной без Дженны, и еще тяжелее признать, что, пожалуй, только в этой вселенной Нолан протягивает руку и берет мою ладонь. В остальных мирах, где я встречаюсь с Ноланом Эндсли, Дженны нет рядом, и я не знаю, какие чувства испытывать по этому поводу.

– Со мной случилось нечто подобное, – осторожно признается Нолан, не замечая мою задумчивость. – Но связано было с музыкой, а не с книгами.

Я сглатываю.

– Прошло?

– Со временем. Вернее, я справился с этим. Однажды решил послушать музыку, даже если в итоге умру от нее, чего не произошло. Так что мне удалось.

Над головами завывает ветер в вентиляции и обволакивает комнату шумом, еще одним защитным слоем, который мы свиваем вокруг себя.

– Но она другая, – говорит Нолан, – музыка не осталась прежней.

– В смысле другая?

Парень разворачивает мою ладонь и пробегает пальцами по линиям на ней, будто читает мое будущее.

– Тоску трудно игнорировать, – почти шепчет он. – Иногда прослушивая некогда любимые партии оркестра с постепенным нарастанием мелодии, мне становится грустно, а не радостно. Видимо, дело в эмоциональном спектре. Говорят же, что с возрастом, опытом и тому подобным начинаешь испытывать больше чувств; но мне кажется, что меньше, понимаешь? Ну, начинаем мы здесь, – он опускает мою руку и рядом помещает свою, – но чем больше с нами происходит, тем больше мы осознаем, насколько соотносятся наши эмоции. Они подпитываются друг другом. – Он подвигает ближе свою ладонь. – Даже хорошие события, значительные события наполняют тебя жизнью и проявляют в тебе эмоции только потому, что однажды ты прошел через плохое. Потому что ты понимаешь, что не будешь вечно на этой планете. Моя мысль не совсем мрачная, ведь больше нам ничего не остается; но и не совсем радостная, ведь ты мечтаешь всегда испытывать такие эмоции.

Наши ладони соприкасаются, и Нолан бросает на меня выжидающий взгляд. Я прячу улыбку.

– Из этого следует, что теперь в музыке больше грусти? Да уж, ты настоящий писатель, раз так долго объяснял такую простую вещь.

Впервые с нашей встречи Нолан заходится смехом, неожиданным хохотом, скачущим от полки к полке по круглой комнате.

Напряжение прошло, я поворачиваю ноги, чтобы удобнее устроить лодыжку. Между нами повисает приятная тишина, которую нарушает Нолан.

– Амелия?

– Да?

– Можно тебе почитать?

Месяц назад это стало бы исполнением заветного желания. Месяц назад я бы почку продала, чтобы вложиться в такую затею. В чудесном книжном магазине сесть рядом с Н. Е. Эндсли и слушать, как он читает, – сон наяву для каждого фаната.

Возможно, он прав о слиянии эмоций, ведь я думаю, что Дженна все еще мертва. И от нее не осталось ничего, кроме странного десятилетнего плана, который не включает сидящего рядом со мной Нолана Эндсли, пахнущего мылом и соснами. Это заставляет меня задуматься, приготовила ли нам жизнь что-то, о чем мы и не догадываемся. Даже Дженна.

– Спасибо, но я сама умею читать, – слова скрипуче вылетают из горла, и я изо всех сил стараюсь перевести все в шутку, – с пяти лет этим занимаюсь.

Он наклоняется вперед, медленно подвигая ко мне ноги до тех пор, пока они почти не касаются друг друга.

– Пожалуйста?

От его дыхания перед моими глазами колышутся несколько волосков, и я моргаю, чтобы отогнать их.

– Зачем?

– Чтобы расплатиться.

Он хочет, чтобы наши губы находились так близко?

– Ты ничего мне не должен, – шепчу я, – правда.

– Тогда считай это подарком.

Нолан не дожидается ответа. Он встает, трясет затекшими ногами и поворачивается к полкам. Нас, как теплое одеяло, укрывает темнота, а мир бодрствует только за дальним горизонтом, у которого водная гладь озера Мичиган встречается с небом. Я одновременно ощущаю себя и бессмертной и неуязвимой и безрассудной.

– Есть пожелания? – неожиданно интересуется Нолан.

В голове всплывает предупреждение Алекса, что ему нужны друзья вместо фанатов. Поэтому я сглатываю ответ, но, должно быть, желание написано у меня на лице, ведь парень тянется к одной из своих книг, покоящейся в укромном местечке на полке.

– Эту? – спрашивает он, осторожно наблюдая за мной. И, прежде чем у меня появляется возможность сказать, продолжает: – Ничего страшного, если хочешь ее.

– Ее, – шепчу я.

Он слюнявит пальцы – я питаю отвращение к такой привычке, но ему она подходит – и, пролистывая страницы, устраивается на полу.

Набирает в грудь воздуха перед чтением, но вдруг решает сделать отступление.

– Чтобы не было убого, предлагаю начать с середины, если ты не против. Раз уж мы это затеяли.

– Не против, – соглашаюсь я. В ушах звенит собственный слабый и испуганный голос. Слышит ли Нолан волнение, которое я ни за что не признаю? Что, если вокруг меня не возникнет и не раскинется целый мир? Что, если любовь к литературе навсегда покинула меня?

Я не противлюсь возникающим китам. Если они не помогут, то пусть смело затягивают меня на дно, где уже ничего не будет тревожить, даже отсутствие в жизни книг.

Слышу, как Нолан тщательно перелистывает страницы – шуршание читателя, писателя, погрузившегося в тщательный поиск единственной заблудшей овечки среди горной цепи слов. Он думает о чем-то конкретном, а мое любопытство сжигает чувство страха.

– Моя любимая часть, – шепчет он так тихо, что я задаюсь вопросом, хотел ли произнести это вслух. И вот он начинает читать.

«Они действительно потерялись. Эмелина ужасалась. Эйнсли же никогда в своей жизни не была так чему-то рада.

– Давай, – застонала Эйнсли, – это приключение.

– Самоубийство – вот что это, – возразила Эмелина, вытаскивая ногу из тягучего грязевого болота.

– Даже если и так, то что? Мы не знаем, грозит ли нам опасность. И мы, скорее всего, во сне, об этом ты не думала?

Эмелина протянула ладонь и больно ущипнула сестру за руку.

– Ой! Да что с тобой?! – Вечно манерная Эйнсли неистово терла руку, будто пыталась таким образом выгнать из нее боль.

– Не сон, – заявила Эмелина, и одним движением руки, которое до смерти будет приводить в замешательство ее сестру, девушка, которая отказывалась смотреть мультики про принцесс, потому что их спасали драконы, а дракона влекло за собой кровопролитие, схватила острый камень и медленно, но умышленно разрезала им ладонь. Землю пропитали три безупречные капли крови».

Голос Нолана превратился в грубый шепот. Мои веки взволнованно смыкаются, ведь за ними разворачивается сюжет, сердцебиение учащается, и каждая клеточка моего тела мечтает опуститься на лесную почву в Ормании и взглянуть на капли крови, с которых все началось.

Я медленно открываю глаза, чтобы посмотреть на него. Нолан продолжает читать и, фокусируя взгляд, я останавливаюсь на уголках его губ, виднеющихся из-за книги, представляю, что он окутывает нас волшебными чарами.

– Мне остановиться? – спрашивает Нолан, заметив мою рассеянность.

– Нет, продолжай.

Водоворот слов кружится вокруг меня с большей мощью, чем самый сильный вихрь. Я дрейфую на спокойной реке, состоящей из фраз, историй и чувств; ее подгоняет мягкий, но низкий голос Нолана, а впереди, вытянув руки, бегут герои, по которым я скучала. Я застреваю между сном и явью. Я могу быть кем угодно.

«Погрязнув в собственных мыслях, девушки не заметили рыцарей; однако если бы они обратили на них внимание, то с трудом нашли бы подходящие слова, чтобы описать их».

Я распластываюсь на полу, голос Нолана отзывается в моем сознании, а вокруг разворачивается новый мир.

«Три рыцаря по большей части были людьми, но в их венах текла частица древесной магии. Они обладали способностью сливаться с листвой, отчего человеческому глазу было неподвластно разглядеть их. Рыцари были высокими и натренированными женщинами (за редким исключением мужчинами) с небольшим чувством юмора и остроумием. Они охраняли лес, защищали его от других королевств и, проще говоря, наводили ужас.

Эйнсли первой заметила рыцаря; она ахнула и радостно развернула сестру, указывая трясущимся пальцем.

– Эм, смотри! Ты видишь? Видишь?

Прошло мгновение, когда Эмелина порезала ладонь, и вдруг она затрепетала от причины, совершенно не похожей на радость.

– К-кто эт-то?

Когда она заговорила, показалось, что ожил лес. Десятки женщин горделиво поднялись во весь свой рост из-за кустов, окружая Эйнсли и Эмелину. Самая высокая из рыцарей нагнулась, чтобы поклониться Эмелине.

– Ваше Величество, – ее голос напоминал бурю, воющую сквозь леса – завораживающий и холодный стон, – мы вас ждали.

Эйнсли ослабила хватку на Эмелине и ступила вперед, выпятив грудь.

– Мы с сестрой польщены знакомством с вами.

Рыцарь выждала, прежде чем ответить:

– Леди, я разговариваю с вашей сестрой. Ваше присутствие не было предсказано».

Вот так книги снова возвращаются ко мне. Они проникают в мои кости, кровь, даже кончики волос через сознание. Но они изменились, как и я. Сцены, которые раньше я пропускала, теперь кажутся невероятно важными; а сцены, которые казались мне крайне необходимыми, теперь таковыми не выглядят.

Я другая, но, как и книги, буду представлена многим прочтениям, даже если они радикально изменятся в моем после.

Я тянусь к руке Нолана и шепчу:

– Спасибо.

Парень замолкает. Я замечаю, как на его лицо набегает тень неуверенности, но он кладет ладонь на мои волосы и нежно убирает их с лица. От этого жеста я готова расколоться на куски. Его рука дрожит, когда он заправляет прядь за ухо, а я прикладываю ладонь Нолана к своей щеке, успокаивая дрожь.

Происходящее здесь напоминает одновременное прослушивание достойных и плохих музыкальных партий, впитывание наисчастливейших код[4] с самыми отвратительными интервалами.

Нолан возвращается к чтению, и я полностью растворяюсь в его голосе.

Глава 11

До пробуждения и осознания, кем являюсь и какие обещания на мизинце давала, я фотограф. В руках ощущается тяжесть камеры, а объектив находит кадр без помощи видоискателя. Не важно, что я фотографирую. Важно, кто я.

А потом я возвращаюсь в реальность. Медленное сердцебиение пробуждает меня, отсчитывая минуты до момента, когда я полечу в Техас, в распростертые объятия Уильямсов и их планов.

Моя голова лежит на коленях Нолана, а его рука неудобно покоится поверх моих глаз. Между нами, подпирая мою шею, зажата первая часть «Орманских хроник», а взятое у Валери платье сбилось под коленями в просвечивающее синее облако. Парень тяжело вздыхает и хрустит шеей, так же не радуясь нашей позе для сна.

– Мы заснули? – задаю я глупый вопрос.

– Видимо, – так же глупо отвечает Нолан. Он провел всю ночь, привалившись к книжному шкафу.

– Умники вы оба, – раздается низкий голос. Испугавшись, я подскакиваю с пола и ударяю Нолана в нос. Комната неожиданно уменьшается до размеров взятой в аренду машины, сиденья которой забиты народом.

– Уолли, к ноге. Уолли, стой. Уолли! Хватит! – Нолан тщетно пытается отбиться от взбудораженной собаки, пока я безуспешно оттягиваю его за ошейник.

Мистер Ларсон, невозмутимый суматохой, которая отчасти создана им самим, обходит шерстяную гору, переплетенные части тела и ставит на низкий журнальный столик поднос с дымящимися кружками кофе.

– Вэл сказала принести их. Она хочет видеть вас в своем офисе, так что приведите себя в приличный вид. И одна кружка для Уолтера, так что не жадничайте, поняли?

Нолан смотрит на мистера Ларсона поверх сложенных ладоней, пытаясь остановить льющуюся из носа кровь. В панике я хватаю салфетку с подноса и пихаю ее в парня.

– У нас неприятности? – спрашиваю я.

– Уж надеюсь, – объявляет Алекс, со злорадной усмешкой появляясь из-за спины мистера Ларсона. Комната съеживается еще в два раза, а его улыбка наполняет все пространство. – Ну, учитывая, что вы провели ночь вместе, под маминой крышей и все такое.

– Доброе утро, Александр, – сухо бросает Нолан, – вижу, ты выспался.

Усмешка Алекса становится еще шире.

– В самом деле. Но не с таким удовольствием, как вы.

– Разве тебе не нужно присутствовать на ярмарке или где там ты еще должен быть? – интересуется Нолан, меняя окровавленную салфетку на платок, который Алекс достает из своей курьерской сумки. Можно ли умереть от потери крови с разбитым носом?

– Вы встретились всего лишь в первый раз. Господи, сколько крови! Амелия, если ты намеревалась его убить, то могла просто попросить меня о помощи. Мы бы насыпали гвоздей в его мюсли.

– Приму к сведению, – отвечаю. – Ты знаешь, где Валери?

Я уже удостоверилась, что этот книжный магазин заколдован, а все мои вопросы оказываются призывами. В дверном проеме появляется Валери и упирает руки в боки.

– Мистер Ларсон, Александр. Оставите нас на минутку?

Все разбегаются кто куда: мистер Ларсон быстро захватывает поднос; Алекс бессвязно болтает о подготовке к ярмарке и позднем возвращении, но параллельно успевает многозначительно поднять бровь на меня и Нолана; а вылакавший три кружки кофе Уолли вылетает из комнаты так, будто в него вселился злой кофеиновый дух.

– Это случайность, – обращаюсь я к суровой Валери. – Ну, что мы спали вместе. – Ощущаю, как лицо заливает краской, и моментально исправляюсь: – Что мы спали в одной комнате вместе, не вместе-вместе. Мы не… хм…

– Нолан Эндсли, – Валери явно щадит меня, – что ты задумал?

Парень неторопливо убирает с носа платок и говорит:

– Полагаю, вы прекрасно понимаете, что мы задумали, раз уж именно вы отправили ее ко мне в красивом платье, чтобы отвлечь от работы.

– Работы? – изумляюсь я, поворачиваясь к Валери. – Он спал, когда я пришла сюда.

– Предательница, – бормочет Нолан себе под нос.

– Я прекрасно понимаю, чем вы занимались, – перебивает Валери. – И провели слишком много времени наедине в этом магазине. Больше такого не повторится.

Глупая часть меня задумывается, есть ли у нее номера Марка и Триши и собирается ли она звонить им, чтобы меня наказали.

– Идите и проводите время наедине там, – указывает она длинным пальцем на окно. – Желательно не у маяка, хотя сегодня озеро гораздо спокойней. Идите, веселитесь. Может, попадете на гонки радиоуправляемых корабликов у пирса.

– Сегодня я покажу ей Орманию, – заявляет Нолан, заставая врасплох нас обеих.

Валери бросает на него такой взгляд, будто он признался, что имеет семь лишних пальцев за правым ухом.

Нить между нами начинает пульсировать, сиять.

Он только пожимает плечами на изумленный взгляд Валери и, не глядя на меня, продолжает:

– Она должна знать.

Восемь пальцев. Двадцать пальцев. И еще одна лишняя голова. Кажется, Валери одолевает потрясение и неуверенность.

– Уверен? – спрашивает она.

Нолан кивает и смотрит на меня, а на его губах играет полуулыбка.

– Расскажет кому-нибудь – спущу на нее Уолли.

– Такая участь хуже смерти, – невозмутимо замечаю я.

Я чувствую, как по невидимой нити пробегают пузырьки удовлетворения. Сегодня она похожа на пряжу, а не на бечевку. Податливая, но сильная. Я пробегаюсь кончиками пальцев по колену Нолана, и все мое тело наполняется теплом от робкого прикосновения.

Валери смотрит на нас с выражением материнской нежности на лице.

– Что же, тогда идите, – отзывается она. – И, ради бога, расчешитесь. Выглядите так, будто спали на полу в книжном магазине.

Сначала мы идем в крепость. Чтобы я все-таки поверила, что Ормания не находится в лодочной станции, Нолану приходится повторить это три раза. Мы проходим сквозь залитый дождем Локбрук к открытым воротам, подпертым камнями, с нами, конечно же, увязался Уолли.

Нолан шагает, опустив низко голову и спрятав руки в карманы толстовки, будто пытается уменьшиться до размеров, когда станет абсолютно невидимым.

По крохотным магазинам бродят локбрукцы и туристы с броскими хозяйственными и пляжными сумками. На тротуаре перед старомодным кафе-мороженым сидят детишки в купальных костюмах и шлепках, облизывая ярко-розовые капли, скатывающиеся по рожкам. С верхушки холма я замечаю группу парней на выступе, который ведет к маяку, они толкаются и борются друг с другом, словно щенки.

Безрассудно смелые взрослые ныряют под крупные волны, оставшиеся после вчерашнего урагана.

– Все хорошо? – спрашиваю я, когда Нолан резко поворачивает ко мне голову. Мимо нас по узкой тропинке проходит несколько девушек нашего возраста.

– Нормально, – бормочет он, а я решаю не давить.

Когда мы добираемся до частного пляжа, на котором расположена крепость, Нолан испускает то ли вздох, то ли вскрик и отирает рукой лицо.

– Ненавижу, – признается он.

– Ненавидишь что?

– Ходить по городу. Всегда боюсь, что какой-нибудь турист узнает меня и напишет об этом в интернете, вот и придет конец моему уединению.

– В Нью-Йорке же было хуже? – уточняю я.

– Намного. Поэтому я и решил вернуться сюда, – указывает он на крепость.

Нолан открывает дверь, звякая ключами, и отряхивает обувь от песка.

Кресла-мешки стоят в том же положении, в котором их вчера оставили.

Я сажусь, предполагая, что Нолан последует моему примеру, но он направляется к письменному столу. Уолли радостно прыгает и устраивается у меня на коленях, своей громадной пушистой тушей заслоняя все вокруг. Я слышу, как Нолан открывает ящик, шуршат бумаги и брякают ручки.

Когда он усаживается на мешок, Уолли с великой радостью покидает мои колени. Парень настолько поглощен принесенными блокнотами на пружинах, что даже не замечает, как пес стягивает с его головы шапку. Он пролистывает страницы и передает мне обыкновенный блокнот в красную линейку и несколько черных ручек. Видимо, вот и ответ на вопрос о дорогостоящей коллекции ежедневников и ручек.

– Умеешь рисовать? – интересуется Нолан.

– Нет, – отвечаю я, – только схематично изображать человечка.

– Неплохо, – по-деловому перебивает он, пальцем указывая на мой блокнот. – Схематично набросай себя тринадцатилетнюю и меня тринадцатилетнего.

– Что? Ты на год старше меня.

Нолан закатывает глаза.

– Ладно. Нарисуй себя двенадцатилетнюю и меня тринадцатилетнего.

– Но зачем?

– Для проекта. Друзья же делают проекты вместе, да?

Смущенная использованием слова «друзья», я спрашиваю:

– А ты что будешь рисовать?

– Я… – Нолан театрально замолкает, – я буду писать.

– Писать что?

Он поднимает с пола шапку и с легким пафосом надевает ее на голову.

– Мы будем создавать беллетризованную биографию Нолана и Амелии. Мы же начали с середины, помнишь? Нужно заполнить начало.

В одно мгновение возвращается нелепый парень из орманской комнаты, с раскладушкой и читающий расстроенным девушкам перед сном, и прячет в багажник машины встревоженного знаменитого писателя, боящегося быть узнанным. Я практически вижу мальчика, который вообразил Орманию, выглядывающую из темноты слишком грустной и слишком счастливой музыки.

Пока я вывожу фигурки, веселящиеся на лугах с плохо нарисованными цветами и плавающие в неряшливом квадрате с надписью «общественный бассейн», Нолан задает мне вопросы и записывает ответы в свой блокнот.

– Наш любимый фильм? – спрашивает он.

– Не знаю. Какие тебе фильмы нравились в детстве?

– Амелия, его нужно выдумать. Все выдумано. Так что фильм мы должны придумать, – говорит он так, будто это самая очевидная идея на свете – выдуманная деталь к нашей выдуманной жизни.

– «Единороги классные, а оборотни ужасные»? – предлагаю я и ощущаю себя дурочкой.

Нолан замирает.

– Отлично. Какой сюжет?

– Единороги правят миром, а оборотни с ядовитой слюной пытаются разрушить его.

Видимо, мне удается попасть в его мысль, потому что Нолан принимается писать.

– Анимированный?

Я пристально смотрю на него поверх блокнота и отчаянно желаю уметь вздергивать бровь, как это делает он.

– Нет, Нолан. Живая игра, настоящие единороги и оборотни, – спокойно произношу я.

Он безрезультатно бросает в меня ручку, потому что она отскакивает от моего плеча.

– Мог бы быть дрянным малобюджетным фильмом с живой игрой и животными, созданными компьютерной графикой, – возражает он. – Ты покупаешь сладости в кинотеатре?

– Протаскиваю их в сумке, – признаюсь я. – А ты?

– Попкорн, пропитанный маслом.

– Гадость, – заявляю я и бросаю в него цветной карандаш.

Нолан одаривает меня грустным взглядом и, качая головой, записывает что-то в блокнот.

– Что ты пишешь?

– Что у тебя нет способности к кулинарному наслаждению, также ты проявляешь признаки насильственного поведения. К сожалению.

– Если под насильственным поведением ты понимаешь ответный удар, то я не против, – смеюсь я.

Так мы проводим вторую половину дня: создаем беззаботное детство для двух выдуманных персонажей, которые, так уж вышло, носят наши имена. Нолану удается выведать факты из моей реальной жизни, которые он переносит на выдуманную героиню. Например, имена моих родителей, как выглядит дом, в котором я выросла, и кое-какие не слишком радостные воспоминания из детства. Только вот я о нем практически ничего не узнаю. Он любит жевать попкорн в кинотеатре, когда пишет, наслаждается прослушиванием классической музыки и обожает гулять.

– Слушаешь музыку во время прогулок? – интересуюсь я.

– Не-а. Просто гуляю. Так лучше думается, когда надо, или совсем не думается, когда не надо.

– Неплохо, – мечтательно произношу я. Я давно бросила рисовать карикатурные фигуры нашей выдуманной дружбы и боком устроилась в кресле-мешке. Даже странно, что настолько неприглядное положение может быть удобным. – Расскажи еще что-нибудь, – говорю я в потолок. – Что-нибудь о себе.

Царапанье стержня затихает, я вытягиваю шею, наблюдая за его задумчивостью. И тяну за связывающую нас нить.

– Давай, – поддразниваю я, – это может быть какая-то мелочь.

Он молчит довольно долгое время.

– Как заканчивается этот рассказ? – спрашивает Нолан.

– Что?

– Вот. – Он поднимает блокнот и указывает на мои рисунки. – Как закончим?

Нить между нами настолько натянута, что на ней можно играть, как на гитарной струне. Не знаю, выдержит она или порвется.

– Как ты хочешь его закончить? – уклоняюсь я.

Легкая ухмылка.

– Нельзя отвечать вопросом на вопрос.

Я улыбаюсь, несмотря на витающие в воздухе между пылинками напряжение и неоднозначность.

– Ну, я только что ответила.

В голове проносятся различные варианты. Нолан может (маловероятно) признаться мне в вечной любви или (очень даже вероятно) объявить о том, что не заинтересован в выдуманной дружбе, которая длится не более пяти дней и закончится сразу же, как я ступлю на борт самолета.

Но ничего из этого не происходит.

– Как только Дженна ушла, я захотел, чтобы она оказалась рядом, – медленно говорит он. – Ей было все равно на то, кто я такой; ее волновало только, как я себя чувствовал, и это было важно. Она провела со мной всего пару минут, но уже стала важной для меня. Поэтому что произойдет после того, как ты уедешь, после того, как за все эти дни стала важна для меня?

Господи. Боже.

Нечестно, что зачастую в мире критически относятся к поиску себя в окружающих. Нам разрешается обретать себя в местах, книгах, музыке, природе, но не в другом человеке. Нам не разрешается слишком долго скорбеть от утраты частицы себя, особенно в молодости, потому что мы должны научиться собираться с силами.

Но если мир и должен состоять из аварий и молчаливых книг, то пусть в нем хотя бы не будет чувства вины за дружеские отношения, не важно, как долго они длились. По словам Валери все глупо, потому что ничто не вечно.

Я прекрасно осознаю свое желание, наблюдая, как все мои эмоции отражаются на лице Нолана, как в непривычном зеркале. Порыв настолько силен, что мне даже не приходится призывать китов, чтобы набраться смелости.

– Я собираюсь обнять тебя с целью поддержания нашей многолетней дружбы и самых важных ее аспектов, – объявляю, наклоняюсь через мешки и, небрежно вытянув руки, утыкаюсь носом в его острую ключицу.

Сначала он замирает, словно дерево, и выглядит так же сурово, как и вчерашний ураган, застигший нас посреди важного дела. Однако вскоре правой рукой обхватывает меня и укладывает голову на свое плечо; левой же, покоящейся на моей спине, сплющивает мешок. Мы растворяемся в объятии, которое наполняет изнутри меня теплящимся облегчением. В его руках я ощущаю то, в чем Нолан не признается: вину, что он не смог их спасти. Он так же страдает и так же вспоминает о прошлом.

Когда мы отстраняемся друг от друга, парень смотрит на меня так, будто я солнце, которое иссушило все лужи печали.

– Я расскажу, – начинает он, – расскажу, что говорила Дженна… если ты все еще хочешь узнать.

Ради этого я и приехала. Только по этой причине я прилетела в Мичиган, оставив позади свою жизнь. И вот все само падает в руки… от самого Нолана Эндсли.

Я не могу вымолвить ни слова, но, видимо, он видит ответ в моих глазах, кивает и делает глубокий вдох, поглощая собой пространство.

– Я стоял возле «Писательского оазиса», – на выдохе произносит он. – От людей его отделяло всего несколько конференц-залов. Там было довольно тихо и можно было поесть, так что я находился в этой комнате, пока другие писатели проводили лекции. Алекс вышел проверить, все ли в порядке с оповещением, которое должно было транслироваться по акустической системе, о моей конференции с важным объявлением.

– Почему тебя не было ни на одной лекции? – интересуюсь я, когда он замолкает, чтобы перевести дыхание. Сглатываю странное ощущение дежавю: этот же самый вопрос я задавала подруге, когда впервые увидела расписание фестиваля.

– Однажды на другом мероприятии Алекс заставил меня принять участие в лекции, – рассказывает Нолан. – В итоге зрители задавали вопросы только мне, об Ормании.

– И? – удивляюсь я.

– И? На этой же лекции присутствовало еще пять очень успешных писателей, все старше меня. Им пришлось притворяться, что происходящее их нисколько не волнует.

Мы замолкаем, и я представляю, насколько Нолану должно быть тревожно, ведь он самый популярный человек в комнате. При взгляде на склоненную голову и задумчивый взгляд я не могу вообразить себе его выступающим перед публикой.

– И… Дженна? – подталкиваю я, нет, умоляю подвести разговор к неизбежному финалу. Пусть мой голос не дрожит, я боюсь, что внутри расползется дыра, полностью поглотив меня.

Нолан подвигается ближе ко мне. Возможно, он улавливает мое волнение или просачивающуюся через щели в лодочную станцию прохладу. В результате наши согнутые колени соприкасаются.

– Алекс оставил меня, и я запаниковал. Из-за выступления на публике, из-за объявления о дате издания последней части «Хроник», из-за… многого.

– Но ты так и не появился на мероприятии, – замечаю я.

Нолан вздыхает. Создается впечатление, что сегодня на вздохи он потратил больше кислорода, чем на дыхание.

– Нет, – отвечает он, – в основном благодаря Дженне. Она пришла, когда – повторю твои слова – мне было не по себе.

Он замолкает, ожидая, что я начну выпытывать о причинах его беспокойства. Каждая клеточка моего тела сгорает от любопытства, но, задав Нолану вопрос о его переживаниях, я предам и на корню загублю нашу и без того недолгую дружбу. Смотрю на него украдкой: его лицо некрасиво сморщилось, будто в ожидании удара, который, как мне кажется, он ждет от меня.

– Тебе было не по себе, Дженна нашла тебя, и… – снова подталкиваю я, пытаясь говорить беззаботно, игнорируя нависший над нами вопрос.

Нолан отворачивается от воды, смотрит на меня, а в глазах у него плещется облегчение и какое-то чувство, которое я не в силах понять.

– Да, – отзывается он, – Дженна нашла меня.

Резко, словно молния, Нолан протягивает руку ко мне и соединяет наши ладони. Сначала он удерживает меня сильной и неопытной хваткой, но затем расслабляется и опускает наши сомкнутые ладони на свое колено.

– Не против? – спрашивает он, снова обращая взор на стену за моей спиной, но все же изредка поглядывает на меня.

– Не против, – отвечаю я.

И это очень далеко от правды. Уж слишком это нейтральная фраза, которая не описывает сочетание восторга и вины, текущее по моим венам. Я не ответила на вопрос Нолана. Не знаю, какой финал нас ждет, но отчетливо различаю тиканье бомбы в виде моего возвращения домой и следующей за ней шрапнели, пронзающей моего нового друга.

Я напрягаю слух, чтобы разобрать доносящийся из-за китовых туш голос Дженны, из далекого края, в котором смерть – это всего лишь воспоминание, а прошлое – утерянная история. Однако вокруг тишина.

– Она появилась из ниоткуда, – продолжает Нолан, большим пальцем поглаживая тыльную сторону моей ладони. – Я не заметил, как она подошла; просто неожиданно появилась, положила руку на мое плечо. Подвела меня к окну, представилась и начала показывать фотографии на телефоне. Сначала мне это показалось глупым, но она описывала каждый снимок, и у меня не оставалось выбора, только слушать и успокаиваться.

Все вернулось на круги своя – Дженна, ее чертовы планы.

«Видишь?» – проскальзывает между нами ее ехидный, всезнающий голос.

В голове кружатся сказанные Ноланом этой ночью слова.

«Я сделаю одну вещь, которую недавно проделали на мне. Сядь».

Это уже чересчур, чересчур, чересчур.

Нолан начинает быстро выводить нервные круги на моей ладони.

– Она показала мне фото семьи, школьных дискотек, посещенных книжных магазинов, – рассказывает он. – Амелия, она показала мне кучу снимков, но один из них задержался в моей памяти – твое изображение.

Я тихо рыдаю. У меня не возникает желания хватать ртом воздух или разрывать напополам книги, потому что даже горечь слез не может перебить их сладость. Когда у эмоций стали появляться собственные эмоции? Как мне остановить этот процесс?

– Мое? – изумляюсь я и пытаюсь отвлечься от навалившейся информации.

На этот раз парень молчит слишком долго. Мне приходится поднять на него взгляд, чтобы понять, слышал ли он вообще меня. Он смотрит в мои глаза прямо, а не исподтишка или настороженно. Я неожиданно осознаю, что в день моего приезда он так много пялился на меня, потому что узнал. По крайней мере, в лицо, но он знал меня и, наверное, был так же шокирован увидеть меня, как и я его.

Ох, Дженна. Что еще ты придумала?

– Ты читала мою первую книгу, – поясняет Нолан, не прерывая зрительный контакт. Он шепчет так тихо, что я наклоняюсь ближе, чтобы расслышать каждое слово сквозь грохот сердца в ушах. – Ты с надетыми наушниками съежилась на стуле в библиотеке. Казалось, совершенно не замечаешь ничего вокруг.

– Наверное, так и было, – выдыхаю я. Кажется, будто мой голос доносится из далекой пещеры и только эхом отзывается в ушах. – Никогда не видела этот снимок. Даже не знала, что она сфотографировала меня.

Из Нолана льется поток предложений, словно он не в силах остановиться. Видимо, он тоже пытается понять, насколько разноплановы и необыкновенны его эмоции и что очищение души иногда возможно только через лавину слов.

– Снимок появился на экране телефона, и я попросил ее прекратить листать. Твое лицо… не знаю. Твое лицо выглядело умиротворенным, но в то же время… – Он замолкает, в поисках спрятанных слов переводя взгляд на ковер. – Даже не двигаясь, ты выглядела полной жизни. Тогда я начал гордиться «Хрониками». И захотел написать что-то еще, отчего бы ты выглядела так же.

Сердце, переполненное Дженной, Н. Е. Эндсли, «Орманскими хрониками» и Ноланом, сейчас вырвется из груди.

– Что она сказал? – задаю вопрос, но решаю переформулировать его из-за неточности. – Каким образом она помогла тебе?

Нолан поднимает на меня блестящие глаза, и создается впечатление, что в параллельной вселенной он плачет.

– Она сказала, что я могу самостоятельно принимать решения, правильные или неправильные. Что, возможно, причина моего волнения неподвластна мне, но не моя реакция на нее. И она не расспрашивала о подробностях. Она просто… помогла. – Он выдыхает, и теперь помимо воздуха выходят другие эмоции. – Я часто думал об этом, – продолжает он. – И на меня повлияли не ее слова, а действия. С помощью снимков она показала, что планета не перестанет вращаться, не важно, есть я на ней или нет. Что у других людей есть собственная жизнь, которая никак не связана с людьми из моей жизни. И что написанное мной было важным для девушки из техасской библиотеки. Моя книга осветила ее изнутри и наделила серьезностью, которая проявлялась без каких-либо движений. – Нолан затихает, запыхавшись от бурного признания. Я сохраняю спокойствие, предоставляя ему возможность заполнить тишину. – Она сказала, что в первую очередь мне стоит позаботиться о себе, – говорит он. – Что я должен представить этому миру свое лучшее произведение, которое он будет ждать с жадностью и нетерпением. Однако, мои читатели, включая тебя, будут ждать завершения «Орманских хроник». Мне нужно подготовиться, а мир подождет.

– Боже, – шепчу я, – всего за пару минут она столько тебе наговорила?

Он заходится смехом и отвечает:

– Да. Она быстро ушла. Сказала, что должна идти, потому что скоро вернется девушка с фотографии. Так и сказала: «Если не уйду сейчас, Амелия нас найдет». Я спросил, Амелия ли на фото, и она подтвердила. Рассказала мне о твоей любви к моим книгам и яростной настойчивости, которой нет ни у кого больше. Дженна объявила, что ей нужно идти, ведь если ты обнаружишь нас, то настоишь на том, чтобы стать лучшими друзьями. «Но, Нолан, при всем уважении, тебе нужно принять кое-какие решения», – заявила она напоследок.

– Наверное, она была права, – произношу я, вытирая слезы со щек. – Ты бы возненавидел меня.

– Наверное, – соглашается Нолан. Я бросаю на него взгляд, замечаю печальную улыбку и восторгаюсь, что в теле сурового писателя живет парень, прячущийся в писательской крепости на креслах-мешках.

Про себя пытаюсь разобраться в смысле, вытекающем из рассказа, складываю пазл событий, которые произошли после смерти Дженны, составляю новый план на будущее, который подскажет, куда мне двигаться.

Неожиданно звонит мой телефон. Даже не глядя на экран, я знаю, что это Марк и у него обеденный перерыв. С самого приезда сюда я не разговаривала с Уильямсами, только отправила одно сообщение: «Я есть, я живу, я существую».

– Мне нужно ответить, – объявляю Нолану и встаю с мешка. После долгого сидения джинсы прилипают к ногам. – Прости. Выйду на свежий воздух.

– Я буду здесь, – обещает парень.

Я окидываю его беглым взглядом: лицо ничего не выражает, но вот тон подразумевает нечто большее, чем нахождение здесь, в лодочной станции.

Закрывая за собой входную дверь, я отвечаю на звонок.

– Привет, Марк. Простите, что не звонила.

– Рад слышать тебя, детка. Как тебе Мичиган?

– Ох… – Я оглядываюсь через плечо на станцию и, сбросив на песок обувь, продолжаю идти к озеру. – Вообще-то здесь классно. Много чего можно сделать… посмотреть.

– Здорово. Выяснила, откуда прислали книгу?

Я захожу в воду, которая окутывает мои лодыжки, что даже намокает кайма джинсов. После истории Нолана о встрече с Дженной, о сто первом экземпляре я думаю в самую последнюю очередь.

– Да, – протягиваю я, – наверное.

– Что же, хорошо. Дорогая, послушай. Я звоню, потому что есть кое-какие новости.

Слова достигают меня, и я едва не падаю, поскользнувшись на каменистом дне озера.

– Все хорошо? С миссис Уил… Тришей все хорошо?

– Ох, нет-нет-нет. Ничего такого. Новости отличные! Триша просила пока тебе не рассказывать, но я только что получил документы и просто не могу удержаться. Мы с Тришей финансируем стипендию имени Дженны в университете.

Я спотыкаюсь о большой камень и практически падаю в воду. Упоминание об университете придавило, как метеорит, который летел по заданным координатам, чтобы вырубить меня. Неужели таким образом Дженна удостоверилась, что я не изменю ее плану?

– Прекрасное решение, – хвалю я и оборачиваюсь на звук открывающейся двери.

Нолан невысоко поднимает руку и неловко машет, а я не могу сдержать улыбку. Указываю на мобильный и поднимаю указательный палец. Универсальный жест, обозначающий «еще минутку» и «надеюсь, что скоро освобожусь, но возможно, все затянется».

– Амелия, что ты думаешь? – интересуется мистер Уильямс.

Я слишком отвлеклась. Поворачиваюсь к озеру в надежде собрать по крупинкам недостающую информацию и показаться вовлеченной в разговор.

– Не знаю, – отвечаю я. – А вы что думаете?

Его молчание тянется слишком долго.

– Ты тоже иногда забываешь думать?

Рот наполняет металлический привкус вины и забивает нос своим ядреным запахом. Я прекрасно понимаю, о чем он говорит: пение китов, как занавес, скрывающее за собой боль, злость и все остальное. Однако в отличие от Марка, сейчас меня не мучает отсутствие Дженны, поэтому мне стоит хотя бы не отвлекаться.

– Простите, – говорю я, – можете еще раз повторить?

– Стипендия имени Дженны? Мы бы хотели, чтобы ты стала ее первым обладателем. Мы… – он замолкает и сморкается, – Дженна хотела бы, чтобы ты воплотила свои мечты в области учебы.

Дженна хотела бы.

Я осматриваюсь в поисках разумного ветра, но его нигде нет.

Кажется, на меня давит весь мир. Воздух останавливает меня, галька и вода совместно держат мои ноги, а Нолан взглядом прожигает спину.

– Спасибо, – говорю я Марку, – даже не знаю, что сказать.

Согласие. Я только что согласилась с его предложением. На лодыжках защелкиваются еще одни кандалы. Уверяю себя, что это только на пользу. Мне стоит благодарить судьбу за то, что Уильямсы учредят стипендию, чтобы почтить память дочери.

– Пока можешь не давать ответ, – поясняет Марк. – Все обговорим, как только ты вернешься на выходных домой. Готова вернутся? Не хочу, чтобы у тебя были проблемы с деньгами. Так что мы обо всем позаботимся. И мы не можем дождаться, когда ты отправишься в университет.

В висках снова пульсирует. Все ближе и ближе подбираюсь к годам навешанных на меня неизбежных ожиданий, к которым не могу испытывать полноценную ненависть, ведь голос в телефоне отчаянно желает мне самого лучшего.

И от Дженны в этом мире остался только этот голос.

– По большей части готова, – отвечаю я и добавляю капельку правды в наш разговор: – И мне здесь очень хорошо.

– Что же, развлекайся, Амелия. Мы с Тришей не можем дождаться твоих фотографий!

К фотоаппарату я не притрагивалась со времени приезда, но Марку об этом не рассказываю.

Сбрасываю, и на экране появляется привычная заставка. На самом деле я давно на нее не смотрела. Это сделанный мной снимок скрученного дерева: его длинные толстые ветви касаются земли у ствола, образуя сводчатый проход. Раньше оно казалось мне красивым порталом в параллельный мир. Теперь же я задумываюсь, можно ли вообще считать его за дерево, ведь оно согнуто вдвое, а не тянется к небосводу. Засовываю телефон обратно в карман джинсов.

– Я просто. Хочу. Быть, – обращаюсь к воздуху.

– Понимаю. – Я подпрыгиваю от раздавшегося под ухом голоса Нолана. – Прости, – извиняется он, – увидел, что ты договорила.

Я киваю, размышляя о том, что киты продолжат плавать среди льда и голубого или серого неба, несмотря на меня и мою жизнь. Тогда означает ли это, что я должна поступать в соответствии со своими желаниями? Или это означает, что мне стоит по максимуму соответствовать ожиданиям окружающих, невзирая на собственные желания?

– Все хорошо? – спрашивает Нолан. – Знаю, что вопрос глупый, но он относится к данному моменту, то есть к твоему звонку.

– Да, – бросаю я, не отводя взгляда от озера, и умоляю китов принять за меня решение. – Ну, да, я поняла, что ты имел в виду, но не уверена, все хорошо или ужасно. Звонил отец Дженны. Хотел сообщить мне, что они с ее мамой оплатят мое обучение в университете. Стипендией. Ее имени.

– Ого, – вырывается у Нолана. Больше он ничего не говорит.

– Ого? – удивляюсь я.

– От такого трудно отказаться. – В тишине плещутся небольшие спокойные волны. – У тебя не слишком радостный голос.

Я охаю и наклоняюсь, чтобы поднять камень с мелководья. Вблизи на нем заметны странные пятнышки, выжженные солнечными лучами.

– Окаменевшие кораллы, – отстраненно замечает Нолан, – называются камни Петоски.

Мы не сводим глаз с голыша на моей ладони, пока успокаивается мое сердцебиение.

– Дженна… она расписала наше будущее, а ее родители ведут себя так, будто теперь обязаны проследить, чтобы я, как единственная выжившая, привела в действие ее план. И я не могу отказаться. У меня нет причин для отказа.

Обратив взор на горизонт, Нолан спрашивает:

– Почему ты не откажешься? Из-за денег?

– Ну, частично. Я, точнее моя мама, не потянет колледж. Но… я не знаю. Я никогда не представляла, чем хочу заниматься. Так что можно и это попробовать, да?

– Нет. Скажи им: «Спасибо, не нужно» и пойми, чего ты хочешь, – возражает Нолан. Как будто все так просто. Будто ради забавы я не всажу нож в сердца Уильямсов.

– Да ладно, – бросаю я, голос так и разит сарказмом и горечью. – А ты позвони издателю и скажи, что готов опубликовать третью книгу «Орманских хроник».

Нолан отступает, словно я его ударила.

– Это другое, – говорит он, – все не так просто.

– Почему нет? – Я верчу камень в ладони, пока он не высыхает и не пропадают маленькие узоры.

– Ты знаешь, что это другое.

– Я знаю, что тебе тяжело, потому что ты не определился, чего хочешь. Очевидно, ты не готов дальше работать с «Хрониками». Со мной все то же самое, Нолан. То же самое.

– Это не так, – протестует он, – ты позволяешь подруге распоряжаться своей жизнью, в то время как должна сама принимать решения.

– Дженна мертва, – бросаю я. Мне трудно произнести последнее слово. Теперь настала моя очередь обижаться. – Она не может указывать мне, что делать.

– Ты прекрасно понимаешь, что это только доля правды, – парирует Нолан. – Мертвые могут быть наделены большей властью, чем живые.

Я вздрагиваю, но не отвечаю. Он раздраженно отворачивается и хлюпает по воде к берегу и снятым кроссовкам. Я не иду за ним, даже когда он останавливается и складывает руки в ожидании меня. Продолжаю стоять на месте, и он поворачивает голову в мою сторону.

– Пошли, Амелия.

– Я не Уолли, – заявляю я, – не бегу на зов.

Он закатывает глаза и виновато улыбается. Между нами натягивается провисшая в воде нить.

– Амелия, пошли. Мне нужно тебе кое-что показать. Позволь… – он делает шаг мне навстречу и протягивает руку, – показать тебе Орманию.

Мне хочется взять его ладонь и отправиться за ним в волшебное место, вдохновившее на создание моих любимых книг, но вдруг он разобьет мою душу на кусочки? Вдруг кандалы станут еще тяжелее? Я получила то, за чем сюда приехала: его воспоминания о Дженне. Вероятно, этого достаточно, и мне не стоит спрашивать об Ормании и сто первом экземпляре. Возможно, Дженна, где бы она ни была, влияет на происходящее, и я оказалась здесь не по стечению обстоятельств. Поэтому мне не стоит привязываться к человеку, которого я потеряю.

– Я скоро уезжаю, – объявляю ему, ненавидя себя за каждое произнесенное слово. – Мне нужно вернуться в Техас. А осенью я уеду в Монтану. Затем закончу университет. Нолан, в их плане нет места для тебя. Вот так это, – я указываю на пространство между нами, – закончится. Не важно, какие фильмы мы просмотрели, в каких выдуманных школах учились, какие идиотские картинки рисовали. В итоге я уеду, а ты останешься, и наши отношения закончатся до того, пока нам станет больно.

Нолан наблюдает за мной, опустив взгляд на мою беспокойно вздымающуюся грудь и зажатые в кулаки ладони. Сделав три шага, он становится передо мной и дожидается, пока я посмотрю в его глаза.

– Нам уже было больно, – шепчет он и медленно тянется к моей руке, чтобы вывести меня из озера. – Что нам сделает еще один шрам?

Только на полпути в город я осознаю, что рядом со мной исчезла его боязнь воды.

Глава 12

Под жарким полуденным солнцем жизнь в городе замедляется. Мы проходим мимо магазинов, хозяева которых вывешивают таблички «Скоро откроемся» и закрывают на ключ входные двери; почти засыпающих детишек, которых за руку тянут родители; и подростков, заходящих в спокойные кофейни, в которых из скрипучих колонок доносятся голоса поющих вживую музыкантов.

Когда я все-таки беру Нолана под руку, он накрывает мою ладонь своей. Даже так я едва поспеваю за ним, а направляемся мы мимо книжного на другой конец города. Так далеко в Локбруке я еще не бывала. Мы подходим к небольшому холму, усеянному стоящими вплотную деревьями, отчего приходится отпустить друг друга и пробираться сквозь кроны.

В итоге мы подходим к низкому кованому забору. Кажется, если бы не возвели это ограждение, то снаружи пришли бы мертвецы со своими воспоминаниями.

Ормания расположена на кладбище?

Раньше они мне нравились. Мне нравились идеально чистые газоны, отчего их безупречность казалась подделанной. Мне нравилась мрачность, переплетенная с безмятежностью, что идеально подходило для размышлений или осознания, что жизнь не так уж проста.

Теперь же я их ненавижу. Они вызывают во мне ощущение холода и потери, а каждая могильная плита выглядит самостоятельным произведением с очередью из скорбящих.

Поэтому я замираю на месте. Нолан слегка тянет меня за руку, чтобы уговорить мои ноги пошевелиться.

– Все хорошо, – уверяет он, уж не знаю, кого из нас пытаясь обнадежить. – Пожалуйста?

Его просьба подталкивает меня пройти через низкую открытую калитку, и впервые я рада, что здесь нет Дженны или оставшейся от нее телесной оболочки.

Но кто здесь есть?

Мы с хрустом шагаем по промокшим под вчерашним дождем листьям мимо ужасно старых и мучительно новых надгробий. На ходу я читаю имена и не могу не помолиться за каждого усопшего, даже если дате смерти больше века. На вокзале моих мыслей гудят несвязные двигатели, которые несут поезда мимо погрузочной платформы. Можно ли унаследовать чувство скорби, как цвет глаз? Я задумываюсь о том, сколько людей присутствовало на их похоронах. Размышляю о том, осталось ли что-нибудь от гроба или человека под землей. Гадаю, помнит на свете хоть кто-то о Джейн Смит или Дэниеле Фолксе.

Неподалеку раздается высокий звон китайских колокольчиков. Звук усиливается, когда Нолан останавливается перед металлической калиткой. Она ограждает дальний угол кладбища, размером с его четвертую часть. На нем растет небольшой лесок, который не вырубают, чтобы освободить место для новых могил. Эти ворота гораздо выше тех, которые встретили нас при входе, а еще закрыты на замок. Нолан находит ключ на длинной серебряной цепи, которую достает из-под рубашки, и вставляет его в замочную скважину; дверь открывается с бодрым и даже радушным скрипом.

Мы стоим у калитки, я не понимаю и переживаю, чье надгробие вот-вот увижу, но в то же время стараюсь не думать о Дженне, ее могиле и смерти. Нолан снова надевает на шею серебряную цепь и опускает руку к моей ладони, переплетая наши пальцы.

– Не против? – спрашивает он.

Я опускаю взгляд на наши сомкнутые руки и, двигая запястьем, поворачиваю их из стороны в сторону.

– Не против, – отвечаю я.

Почему-то это так.

Мы бок о бок движемся через зеленые кроны деревьев, чьи ветви едва касаются наших рук, и выходим на небольшую полянку. Здесь можно вообразить, как вокруг тебя раскидывается лес: бесконечный, мрачный и завораживающий. Колокольчики наигрывают свою колдовскую мелодию и улыбаются нашим сомкнутым ладоням.

У меня пропадает дыхание при виде двух гладких окаменелых деревянных плит, устроившихся между одинаковых кедров; на каждой могиле покоится небольшая металлическая пластина. Они напоминают об Ормании, блаженно новой и безошибочно старой. От одного их предназначения все мое нутро готово свернуться в узел, но, ведомая Ноланом, я отпускаю руку и припадаю на колени, чтобы вслух прочитать написанное.

– Эмили Джейн Эндсли и Эйвери Джунипер Эндсли. Вместе навсегда.

Даты рождения разнятся на пару лет, но даты смерти совпадают.

Сестры. У Нолана Эндсли были младшие сестры. И они умерли в один день.

– Все решили, что «Орманские хроники» я придумал в старшей школе, и в какой-то степени это действительно так, – начинает он. – Однако большая часть была придумана ранее, когда мы с сестрами еще были детьми. Я сочинял для них истории, целые миры. А «Орманские хроники» им нравились больше всего.

Я напрягаю мозг, чтобы найти в нем любое упоминание о сестрах, из интервью или интернет-форумов, но поиски тщетны. Нолан качает головой при взгляде на мое лицо.

– Их нигде не упоминали, – поясняет он, – нигде. Отец позаботился об этом.

– Но почему? – недоумеваю я. Разум пытается найти ответ. Может, после того как он с помощью рассказов, придуманных для погибших сестер, заработал состояние, в его семье ухудшились взаимоотношения.

Нолан вздыхает, в легкой дрожи его дыхания я узнаю жалобный и сломленный плач скорби.

– Они умерли, – шепчет он и затем добавляет еще тише: – Во всем виноват я.

Когда ты соприкасаешься со смертью, то она предстает перед тобой с новой стороны. До того как погибла Дженна, гибель других людей казалась мне просто грустным событием, которое никак не задевало мое сердце. Она была неизбежной и естественной в своей неестественности.

Смерть касалась других людей.

Заметив в уголках глаз Нолана намек на слезы, я чувствую, как из глубин земли наружу вырывается моя собственная скорбь, которая готова встретиться с его.

Неожиданно я кажусь себе слишком старой. Но все равно заставляю себя опустить взгляд на камни, на Нолана и на доказательства нашей искусственной истории, созданной только для того, чтобы как-то оправдать нашу связь, которая, кажется, длится дольше, чем пара дней. А потом окутываю себя возникшими волнами скорби.

– Мы здесь проводили лето всей семьей, – рассказывает Нолан, не отрывая затуманенного взгляда от камней. – Останавливались в синем доме, который я выкупил у мамы с гонорара от продаж первой книги. Каждый год мы – мама, отец, я, Эмили и Эйвери – приезжали сюда. Отец часто летал на встречи в Нью-Йорк, а мама пропадала в городе, так что мы с сестрами в основном были предоставлены сами себе. – Он замолкает, глядя на меня. – Здесь, конечно же, безопасно, – смеется он без намека на радость. – Ну, уровень преступности около нуля. Не хочу, чтобы мои слова прозвучали так, будто родители оставили нас в опасности. Кроме того, нам это очень нравилось. Но мне следовало присматривать за ними, – продолжает он. – Каждое лето я был обязан не выпускать их из поля зрения. Но я был четырнадцатилетним упрямцем с прыщами, которому нравилась девчонка, работающая в кафе-мороженом; так что я объявил Эмили и Эйвери, что они достаточно выросли, чтобы самостоятельно купаться. Сказал, чтобы не задерживались. Они умоляли, чтобы я пошел с ними, особенно Эмили, которая всего боялась. Но они так и не вернулись.

Нолан садится рядом со мной на землю, наши руки находят друг друга сквозь туман мыслей и жуткое присутствие Дженны и его сестер. Он вздрагивает и зажмуривается.

– Я везде их искал. На пляже, в доме. Проверил с Алексом все их любимые места в городе. Он стал помогать мне после того, как я появился в книжном, обливаясь слезами. Мы не могли найти их, поэтому Алекс позвал мать, и мы стали ездить по округе. Вэл отвезла меня в полицейский участок. Меня спросили, знал ли о том, куда они направились. Я не знал, но предположил, что они, никому не сказав, могли пойти к алькову на склоне и плавать там. Нам запрещалось там бывать из-за быстрого течения. В итоге так и получилось.

Повисает длинная пауза. Колокольчики плачут в листве, которая досадливо шелестит. В глазах Нолана стая волков, бросившаяся на потерянную белку. Она не мучается, когда ее разрывают на части. Видимо, так и должно быть. Видимо, она заслужила такую судьбу.

– Потом отца волновало только то, чтобы история не просочилась в СМИ. Никаких статей в газетах, никаких новостных репортажей. Я ненавидел его за это. За то, что ходил весь такой в помятом костюме и орал в телефон; но, наверное, так ему было легче. Думаю, и сейчас он поступает так же. Поэтому и не прекращает постоянно работать, чтобы не думать о девочках или мне. – Он несколько секунд молчит. – Во всем виноват я, – повторяет Нолан.

Я хочу уверить парня в том, что он не виноват, а смерть приходит, когда захочет, но все же не возражаю ему. Иногда лучший способ избавиться от вины – почувствовать всю тяжесть ответственности, даже если ее и быть не должно.

– Когда Дженна погибла, – произношу дрожащим голосом, – я тоже винила себя. Она предлагала мне поехать вместе. Уильямсы бы заплатили за мое обучение в Ирландии. Они чрезмерно щедры, а я не желала принимать еще больше их милосердия. Все было бы слишком идеально и точно не для меня. Я отказывалась, отказывалась и отказывалась, пока они не отстали. И я не могу отделаться от мысли, что могла бы что-то исправить, будь рядом с ней, например закрыла бы ее, и мы бы выжили в аварии. Или я бы изначально не дала ей сесть в машину, уговорив попробовать блюда в каждой закусочной в городе. Я бы могла изменить исход.

– Это смешно, – бросает Нолан, – ты находилась в другой стране. Как ты можешь винить себя?

– Нолан, ты не течение, – парирую я. – Да, ты хмурая и полная решимости природная стихия, но ты не течение, которое убило твоих сестер.

– Но я виноват, – возражает он. – Я мог предотвратить случившееся.

– Этого ты не знаешь, – не соглашаюсь я.

– Конечно же знаю! Мне следовало смотреть за ними, но у меня появились другие планы, и они погибли. – В его голосе вспыхивает эмоция, похожая на смесь ярости и страха, печали и отчаяния.

– Мы не можем умереть вместо них, – говорю я сквозь заглушающие мой голос слезы. Опускаюсь на руки и обращаю на него умоляющий взгляд. – Не можем. Не важно, насколько сильно мы этого хотим или насколько проще все бы было, нельзя занять их место. Нужно научиться жить, Нолан. Ради них. И ради себя.

Мы тяжело дышим; наши голоса сливаются со звоном колокольчиков – печальным бренчанием, от которого киты забывают подняться на поверхность в поисках воздуха.

«Прости» здесь не поможет. И нет таких слов, которые помогут человеку с ноющей душой. Дженны нет, как и Эмили с Эйвери, а слова, насколько бы красноречивыми и покаянными они ни были, не вернут их к жизни.

– Ты перенес их в Орманию, да?

Все сходится, как незамысловатый детский пазл, на каждой деревянной заготовке которого вырезаны разные отверстия. Эмили и Эйвери, превратившись в Эмелину и Эйнсли, уплыли на волшебной лодке в Орманию.

– Да, – тихо подтверждает Нолан, я его почти не слышу в бренчании колокольчиков.

– Значит, когда тебя нашла Дженна… – Я замолкаю, потому что не нужно заканчивать.

– Вода, – проговаривает он, – всегда вода. Я выглянул из окна на Тихий океан и увидел их, плещущихся на волнах. Я… – он делает глубокий вдох, – не впервые представил, как они тонут, но легче не становится. Я увидел, как их затянуло под волну и они исчезли. И, по совету психотерапевта, представил, что они появляются на поверхности в волшебном орманском каноэ и уплывают вдаль. Однако в тот раз каноэ разломилось и они снова утонули. Дважды меньше чем за пять минут.

Я поглаживаю его запястье большим пальцем. Слова будут лишними.

– Единственное, о чем я думал, стоя у того окна, как я вот-вот оторву от себя последнюю оставшуюся у меня частичку, связанную с ними, последний рассказ, и больше ничего не останется. Придется попрощаться с Орманией и попрощаться с ними. Больше я не смогу навещать их в лесах или замках, не смогу заглянуть к ним в гости, когда мне станет одиноко или грустно… или… – Он снова сердито выдыхает. – Боже, разве писатели не должны уметь подбирать слова? – Нолан выдавливает из себя смешок, который больше походит на всхлип.

– С разбитым сердцем? – предлагаю я. – Ты бы не смог заглянуть к ним, если у тебя будет разбито сердце.

Он кивает, отрывисто и однозначно.

– Да, Амелия. С разбитым сердцем.

Какое-то время мы продолжаем сидеть. У каждого разбито сердце. Колокольчики обращаются к моим голосовым связкам, призывая заговорить, отчего я произношу первое, что приходит в голову, как и много лет назад, когда подруга обнаружила меня возле Downtown Books.

– Дженна хотела, чтобы я стала преподавателем английского языка, – признаюсь я. – Она все спланировала. Прямо как на плакате. Мы должны были учиться в одном университете, посещать одинаковые факультативы и обязательные предметы… Названный ею «Великий план» хранился в ее комнате, подальше от любопытных глаз.

Нолан наклоняется, поглаживая рукой плиту Эмили.

– А ты не хочешь быть преподавателем?

Я подтягиваю к груди колени и легонько бьюсь о них головой.

– Не знаю, – бормочу я, – понятия не имею.

– Ну так не становись им, – отвечает он. – Стань кем-то другим. Кем захочешь.

– Но как мне понять, кем хочу быть? Такое впечатление, что все это уже поняли. Учатся на медиков, инженеров, морских биологов или на кого-то еще с серьезной специальностью. Я же хочу просто читать книги, фотографировать или найти лучший в мире сэндвич с ветчиной… Как такие желания можно превратить в карьеру?

Нолан молчит и свободной рукой водит по плите Эйвери.

– Есть миллион возможных способов рассказать историю, – начинает он. – Медики помогают людям жить дольше и продолжать собственные истории. Выпускники инженерных направлений повествуют о технологиях, которые зародились еще у пещерных людей с камнями и палками. Морские биологи складывают останки, пока не поймут, где проводили ночи киты и обитали рыбы в коралловых рифах. Рассказывать истории можно не только в письменном виде. Найди что-то свое, и тогда твоя история заиграет новыми красками.

Он снова замолкает, ветер и колокольчики создают меланхоличную симфонию, которая похожа на звук разбивающегося сердца. Я пытаюсь убрать с лица растрепанные ветром волосы, но, прежде чем отпустить мою руку, Нолан усиливает хватку, будто не хочет потерять меня.

– Прости, – извиняется он, – я не нарочно.

Соединяю наши ладони и с помощью свободной руки убираю с глаз волосы. Я плачу. По-моему, за последний месяц я пролила слез больше, чем за всю жизнь. Возможно, будь Дженна здесь, она бы передумала. Вполне вероятно, предвидь она, что я останусь одна, попросила бы меня разработать собственный план на будущее.

Решаю удержать эти мысли при себе.

– Ты единственная, помимо локбрукцев, кто знает о сестрах, – говорит Нолан. – Нам удалось скрыть эту историю от СМИ, даже когда книги стали популярными и вокруг начали появляться разнюхивающие репортеры; однако спасибо Вэл, которая всех распугала до чертиков.

В его утверждении и усиливающейся хватке таится вопрос. Парень хочет удостовериться, что, даже если с неба станут падать звезды, если разрушатся наши реальная и выдуманная дружбы, я не проговорюсь и не продам по самой высокой цене новость СМИ.

Нолан хочет удостовериться, что он в безопасности.

И несмотря на то, что мой порыв чрезвычайно неуместен, ведь мы сидим возле могил его сестер, а нас окутывает аура присутствия моей умершей подруги, я оставляю поцелуй на щеке Нолана Эндсли.

Он замирает, а мне кажется, что я совершила ошибку и неправильно поняла наше держание за руки и проведенную вместе ночь на полу книжного магазина. Мое лицо краснеет от стыда, и я пытаюсь отодвинуться от него.

– Прости, – бормочу я.

Но Нолан поворачивает ко мне голову и опускает руку мне на затылок. Мы бесконечно долго смотрим друг другу в глаза, и чем дольше длится зрительный контакт, тем больше пропадает желание моргать, и поджимаются пальцы в ботинках. Воздух между нами потрескивает электрическими разрядами, а связывающая нас нить натягивается почти до разрыва.

В его глазах заметны оранжевые деревья: раньше они стояли в темном лесу, теперь же их освещают яркие солнечные лучи. Я наблюдаю, как из спячки пробуждается внутренний мир Нолана: волки разбегаются и обнажают зубы на восходящее солнце, повсюду испаряются пугающие и грозные тени.

Солнечное сияние добирается до его глаз, и он слегка запрокидывает голову. У меня спирает дыхание, когда он притягивает мое тело и со вздохом, похожим на шум волны, наклоняет.

– Амелия, – шепчет он и прикасается губами к моим.

Это не первый мой поцелуй. И с парнями я встречалась. Но сейчас я забываю их лица и имена и подвигаюсь ближе, чтобы сократить расстояние между Ноланом и мной.

Ноланом и мной.

Целуется он так же, как и отдается своим увлечениям: необыкновенно, в полной мере и с такой тщательностью, отчего начинаешь думать, что с ним никто не сравнится.

Мы вырабатываем темп – быстро, медленно, быстро, медленно, – но в итоге я нежно отталкиваю его, пытаясь перевести дыхание.

– Нужно подышать.

Он подносит свои губы к моим, но не смыкает их.

– Дыши так, – произносит мне в губы, – но не уходи.

Жестокое напоминание.

Я делаю глубокий вдох.

– Мне жаль, но я должна вернуться в Техас.

Он слегка откидывается, кладет на мою шею ладонь и водит по основанию челюсти большим пальцем.

– Мне жаль, что ты чувствуешь себя в западне, – шепчет он.

Я улыбаюсь. Если бы его поцелуй был морем, то эта улыбка всего лишь лужица.

– Мне жаль, что тебе жаль.

Он наклоняет вперед голову и замирает перед моими губами.

– Можем притвориться, – низко говорит он, – что теперь ты решаешь остаться в Локбруке?

Сердцебиение замедляется, бабочки улетают. Миры разворачиваются, и происходит сбой в пространственно-временном континууме.

На мгновения я становлюсь Амелией, которой предначертано остаться в Мичигане рядом с Ноланом и его странной собакой. Эта девушка не беспокоится из-за отсутствия целей и смеется на весь мир. Она совершенно не считается с разумными и последовательными планами подруги и создает собственный сценарий. Коллекционирует одиночные снимки и учится в колледже, пробуя каждую из предложенных в нем программ, а разумный ветер радуется ее выбору.

– Я не могу остаться, – отвечаю я и едва слышно добавляю: – Дала обещание на мизинце. – На лице Нолана появляется подавленность, но я продолжаю: – Однако я очень-очень хорошо притворяюсь.

– Что же, – его рот изгибается в улыбке, немного грустной, но лучезарной, – в таком случае…

Когда наши губы соединяются, я ощущаю, как жар его тела проникает в мое, превращая в пепел все мои возражения. Его пальцы путаются в моих волосах, и я забываю об Ормании и Дженне. Я забываю о загадочной посылке, обещаниях, данных на мизинце, и том факте, что мы целуемся возле могил сестер Нолана.

Взамен я пытаюсь обезопасить свое сердце от боли, ведь вскоре созданное нами полностью разрушится.

Когда мы возвращаемся к книжному магазину, на окружающем его лугу кипит бурная деятельность. Деревянные доски подпирают временно установленные палатки, окрашенные в оливково-зеленый цвет, а люди, которых я помню со дня приезда, прикрепляют вывески к свободным киоскам. Мужчина в клетчатой рубашке из клуба любителей книг одет в очередную клетчатую рубашку с коротким рукавом, застегнутую на все пуговицы; он заходится смехом, когда молодой человек старается выровнять вывеску, рекламирующую жареные хот-доги.

Посреди всего этого мелькает Алекс: с курьерской сумкой наперевес, неудобно сдавливающей шею, и с телефоном в руке, он бегает от одной палатки к другой. Выглядит он измотанным, прямо как белый кролик, опаздывающий на чаепитие.

– Какого… – вырывается у меня, ведь пару часов назад здесь ничего не было.

Нолан смеется над выражением моего лица.

– Ярмарка. Вэл устраивает ее ежегодно. Каждый год она выбирает разную организацию и половину заработанных денег отдает на благотворительность.

В голове всплывает флайер из лифта.

– В этом году для начальной школы, так ведь? – спрашиваю я, когда мы приближаемся к входу в магазин. Издалека доносится неуклюжая игра на пианино.

– Да, вроде для школьной библиотеки.

– Когда будет ярмарка?

– В субботу.

– В субботу? Типа послезавтра? Разве нам не стоит помогать?

Нолан бросает на меня умоляющий взгляд.

– Нет.

– Да, – заявляет Алекс, возникший за нами, и обнимающий нас за плечи. Рядом сидит на удивление спокойный Уолли. – Нолан, ты должен. Но, будучи нашей гостьей, Амелия не обязана, хотя это самое малое, чем она может нас отблагодарить, если и дальше продолжит даром питаться в кафе.

– Эй, я пыталась заплатить. Твоя мама не позволяет.

Алекс поднимает руку с моего плеча и размахивает пальцами.

– Пустые слова. Так вы хотите помочь мне повесить на деревья гирлянды или нет?

Нолан грубо отмахивается, а я с открытым ртом таращусь на деревья, окружающие луг.

– Какие деревья? – изумляюсь я. – Ты же не имеешь в виду все.

– Только с листьями.

– Алекс, на всех деревьях есть листья.

Он уходит на поиски бесконечных гирлянд, которыми получится осветить весь лес, должно быть, приняв мой ответ за согласие.

Пока мы наблюдаем за торопливо убегающим Алексом, Нолан ничего не говорит, но сверлит меня убийственным взглядом.

– Что?

– Ты знаешь что, – отвечает он. – Мы могли бы обедать в книжном или читать, или… – Он замолкает, а его щеки заливает краской.

– Целоваться? – ухмыляюсь я.

Нолан вот-вот испепелит меня взглядом, хотя его щеки краснеют еще больше, но обращается он ко мне спокойный тоном:

– Да, если ты этого хочешь.

Сердце подскакивает, когда я замечаю, как он пожирает меня глазами; однако, отвечая ему, я пытаюсь придать голосу естественность.

– Если мы сегодня поможем Алексу, то завтра целый день будем предоставлены сами себе.

– Или… – Нолан бросает взгляд на луг, прежде чем поднести ладонь к моей полыхающей щеке, – можем забить на все и ничего не потеряем.

Я уже готова согласиться, заглушив потребность угодить и доказать, что являюсь другом, а не фанаткой, но скрипящая тележка знаменует прибытие Алекса. Нолан как можно быстрее убирает руку с моего лица.

– Ласки на территории ярмарки? – притворно изумляется Алекс.

Нолан закатывает глаза.

– Комар, – говорит он и слабо хлопает меня по щеке кончиками пальцев, – на ее лице сидел комар. Никаких ласк.

Пора бы и мне сказать что-то смешное и остроумное, но я не могу подобрать подходящий ответ. В голове все еще кружатся мысли о сестрах Нолана, Дженне и далекой туманности – будущем, созданным клятвой на мизинце. Поэтому я беру Нолана под руку и подтягиваюсь ближе к его телу.

– Это всего лишь на время, – объявляю Алексу, – мне нужно вернуться в Техас.

– На время, – неверяще фыркает Алекс и переводит взволнованный взгляд на лицо Нолана.

– Она дала клятву на мизинце, – поясняет Нолан, а я горжусь твердостью его голоса. Мы переплетаем пальцы.

Поднимаю глаза на Нолана, он опускает их на меня, и на долю секунды я представляю, что останусь здесь. Даже позволяю китам плавать вокруг нас, пока играю в притворство.

Передо мной лентой протягивается альтернативное будущее, и я восхищаюсь бесчисленными фотографиями, огромным количеством ожидающих прочтения книг и новыми пейзажами в глазах Нолана.

Я игнорирую последствия порыва остаться здесь: разочарование Уильямсов, тяжелеющий груз надежд Дженны, сущий ужас отклонения от намеченного пути, и представляю долгие ночи, в которых Нолан читает мне перед сном; дни, проведенные за созданием однокадровых снимков; и утра, когда меня будит плохо воспитанная собака.

– И тебя это устраивает?

Сначала мне кажется, что Алекс интересуется, нравятся ли мне мои грезы и готова ли я расплатиться за их превращение в реальность. Но как только он хлопает по плечу Нолана и встречается с ним взглядом, вокруг исчезают киты.

Дружба. Между ними сияет светлая дружба, и я пытаюсь вообразить толщину нити, связывающей их через годы и трагедии.

Дженна цепляется за мои мысли; интересно, связывающая нас нить после ее смерти стала сильнее или слабее? Или она оборвалась в момент ее гибели, и теперь я, как неприкаянная, отчаянно пытаюсь по кусочкам соединить нас?

Ладонь Нолана сжимается на моей, отчего я возвращаюсь на землю.

– Меня все устраивает, – обращается он к Алексу. – Это ее выбор. Ее желания.

Мы забываем про свои кровоточащие души и приступаем к украшению деревьев. Когда Алекс решает, что я слишком занята распутыванием гирлянд, он искоса посматривает на меня, но, как только наши взгляды встречаются, он не отводит глаз, а только улыбается, сидя с Ноланом на низких скамейках возле дерева.

Мы быстро справляемся. Алекс на удивление небрежно вешает гирлянды и просит Нолана не усердствовать.

– Даже если не на каждую ветку накинуть, выглядеть будет все равно потрясно.

Нолан не обращает внимания, продолжая обматывать тонкую веточку.

– Хочу, чтобы было идеально, – заявляет он.

– Это все ты, – обращается ко мне Алекс. – Что ты сделала с моим бесшабашным другом?

– Обласкала, – отвечаю я, ухмыляясь.

Даже если бы нам хватило гирлянд, чтобы полностью украсить лес потерянной принцессы с золотистыми волосами, их свечение не было бы таким искрящимся, как смех парней.

Этой же ночью я встаю с кровати и бегу в орманскую комнату, желая увидеть Нолана после проведенного с ним и Алексом вечера, когда у камина мы обменивались историями о Дженне, Эмили и Эйвери.

Мы болтали на протяжении нескольких часов, и чем больше Нолан рассказывал о преждевременной зрелости Эйвери и тихом нраве Эмили, тем больше историй вспоминал Алекс о «детишках Эндсли», бедокуривших в жилой комнате на маяке, и тем живее казались девочки. Я призналась в этом Нолану после того, как поведала парням о том, как мы встретились с Дженной, как она спасла меня от собственной тьмы и привела в настоящую семью.

– Кажется, что она рядом, когда я говорю о ней.

– Так и есть, – ответил Нолан, – они рядом. Они никуда не делись, просто перебрались в другое место.

Думала, что после долгого обсуждения подруги мне станет больно, но сейчас, кажется, я стала легче воздуха – наполненный гелием шарик, который Нолан удерживает в руке за нить, протянутую между нами.

Мы попрощались после закрытия магазина, я легла в кровать и через час ощутила, как зазвенела наша связь.

«Приходи, приходи».

Он в орманской комнате, в которой нет признаков присутствия Алекса и Уолли. В этот раз мы не засыпаем на полу и поочередно читаем «Лес между морем и небом», пока наши голоса не наполняются усталостью, а на утреннем небе не тускнеют все звезды – старые и новые.

Глава 13

Когда я спускаюсь в магазин ранним пятничным утром, Нолан уже ожидает меня. Между нами ощущается настоящая раскованность. Такая непринужденность появляется после обмена мрачными тайнами и болезненными историями. И слюной.

Я едва не забываю, что уеду через два дня.

Но только лишь едва.

– Давай скупим кучу книг и почитаем их на пляже, – предлагает он вместо приветствия.

Автопортрет: вместо песка часы наполнены крошечными книгами, а с помощью комбинированной съемки среди них запрятана я.

Меня одновременно и отвергают и притягивают книжные полки. Тело отступает, а душа тянется вперед в отчаянной попытке отделиться и окутать собой произведение. Я стороной обходила книги и наполняющие их проблемные сюжеты, но сейчас готова вернуться, хотя и волнуюсь, что после двух ночей, проведенных с читающим мне Ноланом, не смогу насладиться ими в полной мере.

Я разбита.

Признаюсь в этом Нолану, который нашей первой целью выбрал историческую комнату. На пороге нас встречает безголовый манекен в одеянии регентской эпохи, а на стенах расположились репродукции важных исторических документов.

– Мы все разбиты, – говорит он. – Разве не в этом суть?

– Паршивая суть, – бросаю я.

– Паршивый мир, – парирует он.

Я констатирую, что у нас слишком плохое настроение.

– Расскажи о чем-нибудь не паршивом, – заявляет он, наклонив голову над открытой в руке книгой и огрызком яблока, лежащим в другой ладони.

– Рассветы.

– Сияющие от атмосферных загрязнений, которые медленно убивают нашу планету, – возражает он.

– Щенки, – предлагаю я.

– Что именно? Как их пускают на мясо в некоторых странах или как их убивают, потому что в мире их слишком много?

Игра идиотская и напрягающая, но мне она нравится.

– Океан, – продолжаю я.

– Слишком много песка. – Он захлопывает книгу, ставит ее на полку и дрейфует к другой. – Люди умирают в океанах.

– Люде везде умирают, – возражаю я, не обращая внимания на легкое покалывание в сердце.

– Именно, – говорит Нолан, поворачивая ко мне лицо, – потому что мир паршив.

Мы снова прикипаем взглядами друг к другу. На удивление и к счастью, первым сдается Нолан. Уголки его губ взлетают вверх, а в глазах наконец загорается веселье.

Я захожусь смехом.

– Думаю, что у всего есть вероятность стать паршивым. Но только в определенном контексте.

– Тогда нам стоит держаться подальше от контекста.

Остальные не поймут эту шутку вне контекста. На моем лице появляется грустная улыбка, которую писатель описал бы как изнуренную и томящуюся. Иногда – и сейчас именно такой момент – кажется, что ты живешь прошлым, несмотря на то, что событие происходит в настоящем, ведь для полного погружения все выглядит или слишком фальшивым, или слишком идеальным, или слишком далеким.

Мы перебираемся в викторианскую комнату, к креслам с кружевными накидками, лампам с бахромчатыми абажурами и изысканными розовыми шкафами для книг. Пространство освещает люстра со свисающими с нее жемчужинами, и заливает мягкая музыка, подходящая в виде фонового сопровождения для монолога одной из героинь Джейн Остин. Нолан рассматривает полки, проводя пальцем по их корешкам, пока не находит объект своих поисков.

– Читала ее?

Я не могу рассмотреть название, но на обложке женщина в длинном платье, сидящая верхом на лошади, а сама книга размером напоминает словарь.

– Нет? – колеблюсь я. Нолан уверенно опускает ее в корзинку, в которой уже лежат две книги из исторической комнаты.

Обшаривая каждый уголок помещения, бессистемно уставленного фолиантами, он напоминает пчелу, перелетающую с цветка на цветок. Когда Нолан готов уйти в другое помещение, я замечаю знакомую ярко-синюю книгу с шотландским названием. Мое сердце сжимается от воспоминания о том, что Дженна обещала привезти мне горца в килте.

– Читал эту? – спрашиваю я сквозь боль.

Нолан поднимает бровь.

– Нет. Стоит?

Я собираюсь объяснить, насколько запутан и прекрасен сюжет, что в нем говорится о путешествиях во времени, шотландских восстаниях и фольклоре, но удерживаю себя. Если я стану должным образом восхищаться произведением, то буду похожа на помешанного фанатика и разрыдаюсь по Дженне.

– Стоит, – отвечаю я, – думаю, тебе понравится.

Нолан кладет томик в корзину.

– Выбрала что-нибудь? Бери, что хочешь. Мы все понесем к озеру.

Я не упоминаю о том, что он соединяет наши душевные раны – воду и книги – и с их помощью создает великолепную вторую половину дня.

Слишком роскошно и экстравагантно. Мне не следует платить карточкой Марка за безрассудную покупку, но я просто не могу устоять, а он не будет против. Скорее всего, он просто придет в восторг. Я выбираю пару книг из тайной комнаты, одну из приключенческой и кладу их к остальным.

Мы спускаемся на первый этаж, чтобы расплатиться, но Нолан даже не удосуживается позвать из-за фортепиано Валери. Заходит за прилавок, сканирует каждую книгу, затем аккуратно откладывает их и расплачивается собственной карточкой.

– За свое я сама могу заплатить, – протестую я.

– Конечно, можешь, – отвечает он и достает из-под прилавка холщовую сумку, – но я тоже могу. Ничего страшного.

– Я должна заплатить за свое, – не унимаюсь я, хотя не понимаю, зачем продолжаю настаивать.

– Позволь заплатить за тебя, – просит Нолан, – пожалуйста. – И, наклоняясь вперед, касается моей щеки. Ужасно смелый жест, когда вокруг скопилась целая толпа покупателей. – Позволь подарить тебе истории.

Такую сексуальную фразу мне еще никто не говорил; вдруг слово страсть принимает для меня абсолютно новое значение.

Чтобы Алекс не втянул нас в свой бедлам по подготовке к ярмарке и не привлек к отмывке аппарата для изготовления сладкой ваты, мы ускользаем через черный ход. На машине Нолана едем в его дом, так что нам приходится только спустить книги с холма, а не тащить их через весь город. Я только села в его авто, где кожаный салон контрастирует со старым пикапом Алекса, но уже чувствую себя на своем месте.

Странно это или нет, у меня нет времени на раздумья.

Все кажется удивительным. Мы растягиваемся на пляже рядом с крепостью, зарыв голые ступни в песок, Нолан читает выбранный мною шотландский любовный роман, а я – выбранное им фэнтези. Остальные книги ласково выглядывают из сумки, обещая, что мы проведем бесконечные часы, погружаясь в различные сюжеты, будто давно выработали такую привычку и еще долго ее не забудем.

В голове не укладываются собственные эмоции. Они совершенно новые, искрящиеся и нежные; но кажется, будто я их переживаю заново, словно давным-давно сидела с Ноланом Эндсли на этой же кромке пляжа, а его темные волосы закрывали вид на озеро.

Должно быть, сегодня мой внутренний видоискатель чувствителен как никогда. Я и Нолан, сидящие у воды, вокруг разливаются блики – идеальная фотография.

В «Орманских хрониках», после того как сестры обнаруживают, что Эмелина стала новой королевой, они бредут по комнате, наполненной снежными шарами, в которых укрылись крошечные миры со своими жителями. Эмелина находит в них успокоение, а Эйнсли – загнанность в угол.

– Как здорово, – сказала Эмелина. – Можно взять с собой книги, семью, да кого хочешь, и никто вам не помешает.

– Как глупо, – ответила Эйнсли. – Какой смысл жить, если впереди тебя не ждет ничего лучшего?

– Какой смысл жить, если ты слишком занята, чтобы жить? – возразила Эмелина.

Большинство соглашается с Эйнсли. И эту цитату набивают на руках рядом с каллиграфически выведенными «страсть к путешествиям» и «путешественник». Дженна была как Эйнсли: всегда тянулась к следующей цели, за новым успехом. Я постоянно сравнивала себя с Эмелиной: рада собственной спонтанности, пока она не выходит из зоны моего комфорта.

И вот кто-то потряс мой снежный шар, отчего я потеряла былую уверенность.

Но если я окажусь взаперти, то хочу, чтобы в моем снежном шарике продолжался этот самый момент, в котором я рядом с Ноланом Эндсли. К горлу подкатывает ком надежды от такой перспективы.

Я откладываю книгу и окидываю взглядом озеро. У горизонта проносится моторная лодка, издалека доносятся визги катающихся на водных лыжах. В небе парят чайки, их жадные крики сливаются с плеском волн. Я откидываю голову и представляю, как делаю снимок птицы, летящей под ослепляюще-синим небом. «Вид на пузико». Фото получилось бы настолько бестолковым и некрасивым, что даже Дженна бы рассмеялась. А еще она прикрепила бы его себе на стену.

Я возвращаюсь к роману, но, прочитав дважды одну страницу, со стоном отбрасываю книгу в сторону.

– Все так плохо? – интересуется Нолан, не отрывая взгляда от своей книги. Выражение его лица выдает полную увлеченность сюжетом. – Герой умер?

– Нет, – отвечаю я. – Просто… я потеряна.

Мой бок пронзает слабый удар, я переворачиваюсь и замечаю отдергивающийся от меня палец Нолана, которым он теперь переворачивает страницу.

– Ты здесь, – объявляет он. – Ты не можешь потеряться, когда рядом с тобой сидит человек… В книге станет понятно, настоящее ли привидение? И камни воздействуют на всех или только на нее?

Мой внутренний циник хочет возразить, что потерянность не исключается единением. Только вот вокруг появляются киты, я клянусь, что больше в них не нуждаюсь, и возвращаюсь к Нолану в снежный шар.

Спустя два часа раздается звонок на телефон Нолана. Незамысловатая зомбирующая мелодия, не идущая в сравнение с современными рингтонами.

– На связи тысяча девятьсот девяносто пятый год, – язвлю я.

– Мы еще не родились в девяносто пятом, – парирует Нолан, нажимает на отбой и возвращается к чтению.

– Важное? – спрашиваю я.

Поверх книги заметна легкая улыбка Нолана, который укладывается на живот на теплом песке.

– Не особо.

Спустя пятнадцать минут красный пикап с ревом въезжает на подъездную дорожку синего дома, расположенного на холме перед нами, и утверждение Нолана полностью опровергается.

Мы садимся, отряхиваем от песка руки и отбрасываем солнечную негу и книги, когда с холма спускается внушающий ужас Алекс.

– Привет, Алекс, – здороваюсь я, когда он ступает на песок, но парень игнорирует меня и направляется прямиком к Нолану, который всем своим видом показывает, что лучше сходит поплавать, чем станет разбираться с другом.

– Алекс, – начинает он, – чувак, в чем…

– Моя проблема? – Алекс останавливается в шаге от Нолана, сжимая в одной руке мобильный, а другой дергая воротник рубашки. – Моя проблема в том, что в прошлом месяце кто-то забыл оформить сделку на надувную горку, хотя пообещал, поэтому ее выкупили до конца лета в Висконсин! Я все-таки, все-таки уговорил маму доверить мне полностью подготовить ярмарку, а теперь, когда до нее осталось меньше суток, мы, оказывается, профукали главную надежду собрать деньги. А я даже не знал об этом, потому что мой лучший друг не удосужился мне рассказать.

– Я забыл. – Нолан встает на ноги. – Я забыл, а когда вспомнил, решил, что ты, скорее всего, уже сам договорился, потому что у нас так всегда: ты мне что-то поручаешь, я на это забиваю, и ты делаешь все сам. Я идиот, а ты заботишься обо всем.

В голосе Нолана чувствуется доля раздраженного юмора, и, видимо, Алекс его замечает, потому что наклоняется вперед, будто собирается задушить друга.

– Что за важность? Как же палатки и все остальное? – интересуюсь я.

– Амелия, ты мне нравишься. Ты нравишься Нолану. И мне бы было неприятно закинуть тебя в озеро. Так что не лезь, – огрызается Алекс.

– Алекс, отстань от нее, – взрывается Нолан. – К тому же она права. Там тысяча палаток. Все будет хорошо.

Если бы Алекс мог магией созывать ураганы, то мы бы погибли в свирепом торнадо с акулами.

– Предполагалось, что мы выкупим надувную горку по огромной скидке, – выкрикивает он, – и будем брать доллар за одну поездку, отчего бы собрали кучу денег. На всем фестивале именно на ней собрали бы больше всего. Теперь же придется надеяться, что распродадутся связанные мистером Ларсоном шарфы.

– Вещи, сделанные своими руками, сейчас в моде, – оптимистично замечает Нолан.

Алекс окидывает одетого в джинсы и футболку друга испепеляющим взглядом, прежде чем утихает его ярость.

– Да, Нолан, ведь ты определенно на волне с последними трендами.

– Слушай, – перебиваю я. – Должно же быть что-то еще – недорогое и прибыльное.

– Но не в самый последний момент. Уже все перебрал, – говорит Алекс.

– Сомневаюсь, – фыркает Нолан.

– Ладно, Нолан, придумай сам. А если не сможешь, то я организую палатку, в которой будут кидаться пирогами. И знаешь, кого я посажу там в самый центр?

В мыслях из разбросанных ниток сплетается клубок, который я перекатываю из стороны в сторону. Идея отличная – это точно; но за нее Нолан может убить меня.

– Выкладывай, – просит он, увидев выражение моего лица, – что бы это ни было, лучше пусть никак не будет связано с пирогами.

– Ну… – начинаю я, – Нолан, раз уж виноват ты…

– И? – подгоняет Алекс.

Я поднимаю взгляд на Нолана, наблюдая за его реакцией, и бормочу:

– Можешь устроить автограф-сессию.

Он уже мотает головой, а Алекс заливается смехом.

– Автограф-сессия. С людьми? Амелия, мы говорим об одном и том же человеке? У нас больше шансов с пироговой будкой.

Я смотрю под ноги.

– Вход может быть по билетам. Каждый цент пойдет на помощь библиотеке.

– Потом мы пригласим фей, – безучастно замечает Алекс, – а до них появится Санта со своими оленями, а пасхальный кролик спрячет яйца.

Мне становится жарко от стыда.

– Алекс, отстань, – заступается за меня Нолан, – она просто пытается помочь.

– Что же, мне нужна настоящая помощь, а не бредовые идеи.

– Она не бредовая, – говорит Нолан, – и я согласен.

– Еще какая бредовая. Ты ни за что не… – Алекс замолкает, широко распахивая глаза. – Подожди. Что ты сказал?

– Идея неплохая, – беспечно отвечает Нолан. – Она права. Денег заработаем больше, чем на горке.

Руки Алекса немеют, телефон едва не выпадает из ладони. С отвисшей как у чудика челюстью, он переводит взгляд с меня на Нолана, будто наблюдает за игрой в пинг-понг.

– Где мы достанем столько «Орманских хроник» в самый последний момент? – интересуется Алекс.

Нолан поглядывает на меня, но я пожимаю плечами.

– Люди из дома принесут. А заплатят за автограф.

– Алекс, мы можем еще чем-то помочь? – Голос Нолана полон привычной скуки. – Если ты не против, я бы хотел вернуться к чтению.

Все еще потрясенный друг качает головой.

– Ты правда согласен?

Уголок рта Нолана взлетает, и он отвечает:

– Так или иначе – все паршиво, так что лучше я хоть где-то помогу, раз все равно буду ужасно себя чувствовать. – Алекс не сводит с него глаз, отчего он поднимает бровь. – На этом все?

– Хм… – ошеломленно начинает Алекс. – Наш, хм, фотограф будет занят акустической системой, ведь он один умеет пользоваться переносными колонками. Полагаю, ты не знаешь, как это исправить?

Если у меня и были сомнения о причастности Дженны к происходящему, то они развеиваются неожиданным порывом ветра, пролетающим между нами.

На лице Нолана растягивается легкая улыбка. Я качаю головой.

– Нет, – отвечаю, – нет, я плохо снимаю. Меня и любителем не назовешь. Хоть у меня и есть камера, это не означает, что я знаю, как…

– У тебя есть камера? – облегченно выдыхает Алекс. – Супер! Ты в деле. Боюсь, что оплата только в виде сахарной ваты и жареных хот-догов, но тебе идеально подойдет. Считай, что расплатишься с мамой за недельное проживание!

Не желаю фотографировать. На самом деле, одновременно хочу и не хочу. План это не предусматривает. Но хуже всего то, что своим поступком я выбью еще один кирпич из стены собственного будущего.

Во время поездки я должна была выяснить информацию о загадочном сто первом экземпляре и вернуться домой, готовая идти в будущее, но вместо этого проваливаюсь в зыбучие пески своей любви к фотографии, хотя руки так и тянутся к объективу.

– Согласна? – спрашивает Нолан.

Я осознаю, что он не будет настаивать. Если я не захочу, то парни придумают что-то другое. Но где-то плавают киты, и впервые за долгое время их не волнует моя жизнь, так что, не раздумывая, я обращаюсь к Алексу:

– Да. Я поснимаю.

Я столбенею, когда руки Алекса захватывают меня в крепкое объятие.

– Спасибо, – шепчет он.

И каким-то образом я понимаю, что он благодарит меня не за согласие поснимать.

Глава 14

На следующий день, оставив меня в полном изумлении, снежный шар вместо отдыха на озерном берегу наполняется ярким фестивалем, полным света и музыки.

Алекс оказался прав насчет деревьев. Несмотря на неровно развешенные гирлянды, все вокруг окутано атмосферой сказки, исходящей от нескончаемого потока света. Если книжный магазин – зачарованный дворец, окруженный волшебным лесом, то ярмарка – оживленная волшебная торговая площадь, на которой главная героиня сказки продает различные вещички, чтобы прокормить семью.

В «Орманских хрониках» Эмелина и Эйнсли прорываются сквозь ночной рынок. Они бегут со всех ног, но их постоянно окружают продавцы волшебных зелий, цветов, пахнущих свежим хлебом, и килтов, пошитых из черной пряжи и способных согреть в самую ужасную погоду.

Теперь я понимаю, чем вдохновился Нолан. Здесь установлено не менее двадцати палаток. В основном продают товары, сделанные своими руками, и угощение; однако в ближайшей ко мне палатке продаются суккуленты и эпифиты, посаженные в стеклянные горшки. И их листья отражают падающий с деревьев свет.

Кажется, будто я переместилась во времени.

Мимо радостно пробегают два мальчика, едва не сбив меня с ног, и цепляются руками за прилавок, за которым женщина продает сахарную вату и попкорн. Я делаю снимок: их тела размыты на фоне темно-зеленых деревянных палаток и стоящих позади высоченных ног взрослых. Не уверена в названии снимка, но почему-то вспоминаю о китайских колокольчиках. Вспоминаю об Эмили и Эйвери. Скорее всего, они тоже носились по этой ярмарке. Вспоминаю о Дженне. Между будок появляются счастливые киты, похожие на огромные и синие грозовые тучи.

В прохладе воздуха ремешок от фотоаппарата, свисающий с моей шеи, кажется согревающим шарфом; и я задумываюсь, как надолго в моих волосах задержится запах карамельного попкорна и жареного теста.

– Нравится?

Сначала я надеюсь, что рядом появится Нолан, но возникает улыбающийся Алекс. Он в ожидании сощуривает глаза, будто мое мнение о ярмарке имеет значение.

– Алекс, здесь очень красиво, – отвечаю я, – ну просто невероятно.

Он кивает, будто услышал наималейшую похвалу.

– Значит, не слишком плохо?

– Уверена, что мама тобой гордится, – продолжаю я.

– Ты не проводила здесь каждый год своей жизни, – говорит Алекс. – Вот это… даже в сравнение не идет.

– По-моему, это лучшая ярмарка, – вставляет Нолан. Он становится между нами и толкает плечом Алекса. – Ты по-другому расставил будки.

Тот пожимает плечами.

– Я подумал, что палатки с едой стоит поставить в разных местах, так люди попробуют разные блюда, вырастут продажи, и…

– Алекс, – перебивает Нолан, – все просто отпад! Правда.

Странная картина: Нолан подпитывает Алекса уверенностью и сердечностью. Должно быть, Алекс тоже это чувствует, несмотря на свою одержимость созданием идеальной ярмарки, ведь переводит на друга взгляд, наполненный гордостью и удивлением.

Я поднимаю камеру и делаю снимок.

– Броманс[5], – заявляю я и прикрываю экран, чтобы рассмотреть уменьшенное изображение. – Ой, как мило.

– Мило, – бросает Алекс.

– Немедленно удали, – сразу же добавляет Нолан.

Он тянется к камере, но я отдергиваю ее и морщусь, зацепив ремешком волосы.

– Ни за что. Ты виноват, что я примерила на себя роль фотографа, а сейчас хочешь заведовать моей творческой деятельностью? Ни за что.

Нолан бросает на Алекса злобный взгляд.

– Еще не поздно найти менее властного фотографа?

– Позвоню доктору Фаусту, – невозмутимо произносит Алекс, – возможно, он поможет.

На удивление, меня наполняет бесшабашность, и я беззастенчиво пробегаюсь пальцами по плечу и отхожу, чтобы сфотографировать палатки.

Кажется, все горожане пришли в магазин, чтобы поесть. Палатки связывает поток неуправляемой энергии, переносимой держащимися за руки парочками и детишками, улыбками, умоляющими родителей «посмотрите на это» или «давайте заберем домой».

Уверяю себя, что фотографирую только с целью помочь парням, а также библиотеке начальной школы с недостаточным финансированием, но я и моя камера осознают эту ложь. Я одержимо просматриваю снимки, и, когда замечаю запечатленную объективом искреннюю улыбку или оттенок атмосферы этого места, меня наполняет внезапная гордость.

Хочу видеть в снимках качество и естественность.

В видоискатель я наблюдаю, как мистер Ларсон наряжает детей из местной начальной школы в свои вязаные вещи и выстраивает их перед палаткой – на их ладошки натянуты бесформенные варежки, а вокруг шей намотаны кривые шарфы. Рядом с девочкой с хвостиками послушно сидит Уолли с синим вязаным ошейником и костью из жил.

Ученики Валери играют на пианино на низкой деревянной сцене, установленной в самом центре ярмарки. Женщина нежно наблюдает за ними, рассеянно перебирая ожерелья и слегка улыбаясь. Я делаю снимок и называю его «Подмастерье кудесницы».

Под дуновением ветра волосы падают на лицо, и я шепчу:

– Всего одна ночь. Не больше.

Должно быть, у разумного ветра другие заботы, потому что я ощущаю легкое натяжение нити, связывающей меня с парнем, который проводит ночи на полу, читая вслух «Орманские хроники».

«Помоги мне».

Нахожу Нолана, в одиночестве сидящего за столом, перед которым стоит огромная очередь. Он пытается подписать книги для трех визжащих близняшек, прыгающих вокруг в попытке сделать селфи с опущенной головой Нолана.

– Будет столько. Много. Лайков, – бросает одна из девчонок.

– Думаешь, Джастин обзавидуется? Она так обзавидуется, – отвечает вторая.

Я пробираюсь сквозь толпу к Нолану. Его губы растянулись в фальшивой улыбке, а в глазах горит одичалость.

– Где Алекс? – спрашиваю я. – Думала, что он будет контролировать толпу.

– Происшествие с попкорном, – бормочет Нолан, – сказал, что будет через десять минут.

Получив автографы, девушки бросают пару долларов в банку с наклейкой «Пожертвования библиотеке» и уходят. Рядом находится еще одна банка с наклейкой «3 билета за подпись». Ее уже наполовину заполнили синие билетики. Прошло всего полчаса, а Нолан уже встретился с полбанкой людей.

Нужно помочь ему.

Прежде чем следующий фанат успевает подойти к столу, я с улыбкой развожу руки.

– Всем привет! Огромное спасибо за ожидание. Хотя сегодня раздают только автографы, мне бы хотелось сделать несколько фотографий у стола, чтобы разместить их на сайте «У Вэл».

Мы с Ноланом слаженно работаем, я одновременно примеряю на себя роли координатора толпы, личного фотографа и посредника в представлении фаната. Кажется, все смирились с невозможностью сделать собственные снимки, хотя некоторые интересуются, почему нельзя встать за столом рядом с Ноланом.

– Слишком трудно, – отвечаю я недовольной женщине средних лет. – Чтобы всем раздать автографы, нужно не задерживать очередь.

Нолан нечаянно подслушивает нашу беседу и одаривает меня благодарной улыбкой.

– Держишься? – осведомляюсь я, когда женщина забирает шесть книг.

– Едва-едва, – бросает он.

Оригинальные фонари, установленные Алексом по обе стороны стола, затемняют лицо Нолана; я подавляю порыв приложить подушечку большого пальца к складке между его бровями. Хочу уверить парня, что больше ему не придется сидеть за столом на всеобщем обозрении.

Но вместо этого сжимаю под столом его руку и спрашиваю:

– Тебе легче или тяжелее от того, что у каждого из этих людей есть частичка Эйвери и Эмили?

К столу нетерпеливо подступают две девочки, будто притянутые моим вопросом. Они определенно сестры, ведь та, что пониже – точная копия другой. Смешно привстав на мысках, малышка не может дотянуться до банки с билетами. Сестра выхватывает их из ее вытянутой руки и вносит взнос сама. Малышка внимательно оглядывается по сторонам и становится между мной и Ноланом.

– Можно я сяду? – Она указывает на колени замершего Нолана. – Отсюда ничего не вижу.

Такой громкий и нахальный голос может быть только у детей. Ее взгляд напоминает мне о сиянии глаз Эйнсли, когда она впервые увидела Орманию.

Складной стол, который мы установили для раздачи автографов, не высок, но девочка права: его высоты хватает, чтобы ей не было видно Нолана, особенно в полумраке. Наверняка она привыкла, что в таких случаях ее усаживают на плечи или колени.

Переминаясь с ноги на ногу, я смущенно, но вежливо собираюсь отказать и отправить ее к сестре, но Нолан наклоняется и лично обращается к девочке:

– У тебя есть книга для автографа?

Я застываю от его теплого и нежного голоса.

Девочка указывает на стоящую неподалеку сестру.

– Общая, – отвечает она. – Она читает. Я слушаю. Говорит, что я слишком медленно читаю.

– Скоро научишься быстрее, – смеется Нолан, встает со стула и опускается на колени рядом с малышкой. – Теперь видишь?

Она пристально рассматривает его лицо и поджимает губы, снова указывая пухленьким пальцем на сестру.

– Дженнифер считает тебя милым.

Нолан моргает, у меня создается впечатление, что он готов отставить девочку по другую сторону стола, но она набрасывается с вопросами.

– Что с Эмелиной и Эйнсли? Дженнифер говорит, что если бы мы были в Ормании, то ради тишины она скормила бы меня сиренам, но с ними это не случится, да?

– Джули, – возмущается покрасневшая старшая сестра и подает Нолану безупречный экземпляр второй книги, – давай мистер Эндсли подпишет нашу книгу, и мы никого не будем задерживать, хорошо?

Только вот малышку уже не удержать. А когда мне начинает казаться, что все закончится истерикой, причем даже не уверена, чьей именно – Джули или Нолана, он прикрывает ладонью ухо девочки.

Нолан что-то шепчет, а лицо Джули сияет как солнце, показавшееся из-за дождевых туч. Так они проводят не меньше минуты, и только любопытный взгляд Дженнифер напоминает мне о роли фотографа мероприятия, и я запечатлеваю этот краденый момент.

Нолан и Джули исчезают. В кадре все меняется, и сейчас он шепчется с другой малышкой с такими же темными кудряшками и глазами цвета морской пены, как у него, становясь похожим на старшего брата, рассказывающего, где спрятаны подарки.

В его глазах эта девочка не Эйнсли. В его глазах она Эйвери Эндсли.

Не исключено, что в мире существует уже такая фотография, однако именно настоящий момент определяет ее уникальность. Снимок стоит сделать хотя бы потому, что в мокрой траве сидят Нолан и Джули, а притихшая Дженнифер просто наблюдает.

Когда он поднимается, чтобы подписать книгу, я иду наперекор своему правилу и делаю три щелчка подряд. Не могу не запечатлеть, как Джули диктует свое имя, а Дженнифер робко поглядывает на Нолана. Даже будучи не уникальными, фото не теряют свою естественность и неповторимость.

Мне некогда спрашивать о том, что Нолан нашептал Джули, потому что очередь начинает возмущаться. Он продолжает подписывать книги еще очень долго и держится молодцом, хотя и устал общаться с людьми. А после ухода сестер складка между его бровей только углубилась.

Когда я опускаю камеру, сделав не меньше трехсот кадров, рядом со мной оказывается Алекс. Его курчавые волосы торчат во все стороны; я приглаживаю их и забираю из протянутой руки бутылку холодной воды. Теперь мы с ним коллеги по команде «Забота о Нолане Эндсли», чему я искренне рада.

Внутри зарождается осознание, что у меня появился друг и важное дело, но я стараюсь не выдать свои эмоции голосом.

– Трудный вечерок?

– На удивление все отлично, – пожимает плечами Алекс.

Были кое-какие проблемы с попкорном, и Уол-ли таскал хот-доги из открытого холодильника, но, кажется, все хорошо проводят время, кроме мужика, который жаловался на кофе мистера Ларсона.

– Видела твою маму, – замечаю я, – похоже, ей нравится быть ответственной за пианино.

А потом выступаю вперед, чтобы утихомирить компанию парней, желающих одновременно получить автограф. Снимаю их на камеру, отдаю Нолану остатки воды и возвращаюсь к Алексу.

– Трудный вечерок? – обращается тот с моим же вопросом, не отводя глаз от вытянувшейся перед столом очереди.

Я пожимаю плечами и улыбаюсь.

– На удивление все отлично. Только вот мне не хочется отходить от него. Толпа… – Я замолкаю, ведь нет нужды объяснять происходящее моему старому коллеге.

– Мне было очень неудобно отлучаться, – признается Алекс, – но зная, что ты придешь, мне полегчало.

В его голосе слышатся странные нотки, и я, растерявшись, сохраняю молчание.

– Знаешь, – продолжает он, – я говорю от чистого сердца и не пытаюсь заставить тебя остаться, но, пожалуй, ты лучшее, что появилось в жизни Нолана за очень долгое время.

Остаться. Нет, нет, нет. Я не позволю мыслям об отъезде испортить вечер, в котором мне улыбается Нолан Эндсли, Алекс относится ко мне, как к настоящему другу, а фотоаппарат больше не пылится и словно возвращает меня к жизни. Я оттягиваю приближение завтрашнего дня и, чтобы отогнать тяжкие думы, заставляю себя сконцентрироваться на китах.

– На моем месте мог быть любой, – пытаюсь оправдаться. – Просто он нуждался в человеке, который бы увидел его настоящего, а не Н. Е. Эндсли.

Алекс опускает голову, чтобы взглянуть на меня.

– Ага, никогда не сомневался, что он рассказал бы любой встречной девушке о своих сестрах после трех дней знакомства.

Смотрю на Нолана. Когда наши глаза встречаются, складка между его бровей исчезает и он улыбается мне. С глупой улыбкой, которую я не в силах спрятать, машу ему в ответ.

Алекс наблюдает за нами с этакой всезнающей ухмылочкой, и мне хочется дать ему по шее.

– Ничего такого, мы просто друзья, – говорю я.

Ложь. И Алекс меня моментально раскусывает.

– Амелия, не будь идиоткой. Друзья не прикасаются к лицам друг друга, не утопают в глазах друг друга и не сияют при виде друг друга.

Пытаясь не фокусироваться на участившемся сердцебиении от мысли, что Нолан смотрит на меня таким взглядом, я наклоняюсь к Алексу.

– Как красиво, Алекс. Ты не думал стать писателем? Нолану бы не помешал конкурент.

Он ухмыляется.

– Я больше по компьютерам. Там все четко. Да и мне хватает драмы от присмотра за Ноланом. Большего и придумывать не нужно.

– Я часть этой драмы?

Он стучит пальцем по подбородку, будто находится в раздумьях.

– Ты определенно стала неожиданным дополнением к ней.

Несмотря на всю сложность ситуации и последний день моего пребывания, я все-таки решаюсь задать ему вопрос:

– Ты на самом деле не знаешь, кто отправил мне книгу? Кто привел меня сюда?

Растеряв все веселье, он отворачивается.

– По-моему, судьба.

Я хмурюсь.

– Судьбы не существует. Разве что в сказках и диснеевских фильмах. Лично я отказываюсь верить в нее.

– Судьба не перестанет существовать, если перестать верить в нее.

Я закатываю глаза.

– Я что, упустила возможность сфотографировать палатку с печеньями с предсказаниями? Судьба здесь ни при чем. Не знаю, как ей это удалось, но Дженна подстроила, чтобы я получила книгу. Я приехала и…

– Амелия, дело не в Дженне, а в судьбе.

Алекс и его глупые стены. Оказываюсь поймана в ловушку фестиваля, созданного в его мечтах и в реальной жизни, и кажется, он намерен удержать меня внутри и заставить поверить во все, что я давно забыла.

Я потеряла веру в судьбу, когда узнала о смерти Дженны.

Я едва не бросаю Алексу пару-тройку ласковых о том, куда он может засунуть судьбу.

– Надеюсь, сегодня вы не планировали обжиматься в орманской комнате, ведь мне нужна твоя помощь, – объявляет он. – Когда ярмарка закончится, встретимся у пристани. И приведи Нолана.

Я все еще сержусь, но любопытство пересиливает.

– А что там на пристани?

– Увидишь, – подмигивает Алекс и собирается обратно на ярмарку.

– Откуда ты знаешь, что я приду? – интересуюсь я.

– Это твоя судьба, – бросает, не оборачиваясь, Алекс.

Глава 15

Когда потухают мерцающие гирлянды и фейерверки, Нолан подписывает последнюю книгу и со стоном падает на стол.

Я ободряюще, но немного шутливо поглаживаю его плечо, а он кладет ладонь на мою руку, удерживая на месте. Мы ничего не говорим друг другу. Связь между нами ярко сияет, и я понимаю, что своим жестом поддерживаю его. Проклятие разрушилось, но, скорее всего, только я, Алекс и Валери осознают, настолько тяжело этот вечер дался Нолану.

Мы просто слушаем, как из пластмассовых контейнеров на клумбы выливают растаявший лед, как работники за аппаратами сладкой ваты сонно переговариваются, а издалека доносится лай Уолли, съевшего оставшиеся начос и булочки от хот-догов. Алекс все еще бегает где-то по территории ярмарки, собирая в синие мешки деньги и билеты.

– Ты в порядке? – осведомляется Нолан охрипшим от разговоров с жителями Локбрука голосом.

– Да, – мягко отвечаю, согретая открывшейся мне правдой, – а ты?

Он поднимает на меня взгляд, и в уголках его глаз появляются мелкие морщинки.

– Пожалуй, не все паршиво.

Собравшись с силами, Нолан встает из-за стола, становится рядом со мной и пробегается пальцами по моему телу, пока мы смотрим на звезды, сияющие за дымкой от выпущенных фейерверков.

– Что ты ей сказал? Той девочке?

Он издает смешок.

– Конечно же то, что она хотела узнать.

Я отпускаю руку Нолана и поворачиваюсь к нему, но он не отрывает взор от небосвода.

– Ты рассказал ей, что случится с девчонками в Ормании? Серьезно?

Он на какое-то время задумывается.

– Ты так и не спросила, почему я решился давать автографы, – замечает он.

– Чтобы помочь Алексу.

– Нет.

– Чтобы помочь Валери?

Нолан с улыбкой смотрит на меня. При таком освещении его скулы выглядят такими же острыми, как и на портрете в книге.

– Потому что, если я могу справиться с этим, – указывает он на стол, – ты справишься со всем. – Он опускает руку и касается висящей на моей груди камеры. – Со всем.

Между нами повисает тишина; Нолан не сводит с меня глаз, пока я не опускаю взгляд и не начинаю вертеть в руках объектив.

– Все не так просто, – произношу я. Не в силах смотреть на него, обращаюсь к фотоаппарату. – Звучит банально, но это так. Если бы до смерти сестры попросили тебя о чем-то, что можешь сделать только ты, и тебе бы от этого было больше пользы, чем вреда… разве ты не порадовал бы их?

Нолан не отвечает. Впрочем, молчание тоже ответ.

– Завтра мне нужно уезжать, Нолан, я не могу остаться. Ты же это понимаешь, да? – говорю я. Опустив руку, он сжимает мою ладонь. – Нолан, – делаю еще одну попытку, – хочу, чтобы ты…

– Ш-ш-ш, – протягивает он, – притворяйся со мной.

И я подчиняюсь, вложив свои пальцы в теплую ладонь Нолана. Я позволяю китам появиться на ветре гораздо разумнее меня и отбрасываю мысль о том, как дорого обойдется мне отъезд из этого снежного шара.

До пристани идти недалеко. За ней на волнах качаются судна разных форм и размеров. Нолан ведет меня к скромной синей понтонной лодке, и наши шаги эхом отдаются на деревянных досках. Его волнение от нахождения рядом с водой выдает только крепость сжатия моей ладони.

– Ты в порядке? – интересуюсь я.

Он пожимает мою руку.

– Амелия, когда ты рядом, я всегда в порядке.

Я поднимаю взгляд на Нолана: его темные волосы сливаются с ночным небом, а глаза напоминают крошечные созвездия. Хочу вечно смотреть на него, но мне трудно забыть о завтрашнем отъезде, ведь напоминание о нем камнем давит на грудь.

– Ты должен быть в порядке, когда я уеду, – прошу я.

Он поднимает голову, чтобы взглянуть на звезды.

– Знаю, – тихо произносит он и ненадолго замолкает. – Утром я разговаривал с издателем.

Я опускаю взор, неожиданно заинтересовавшись нашими переплетенными пальцами.

– И? – шепчу я.

Он приподнимает мое лицо за подбородок, а я пытаюсь найти очертания звезд в его глазах.

– Мне легче, – тихо поясняет он. – Мне легче от того, что люди могут узнать об Эйвери и Эмили, прочитав «Хроники». Мне правда легче.

Между нами повисает долгая пауза.

– Я отправлю им последнюю книгу.

– Нолан, ты уверен? Правда? – выдыхаю я.

Он криво улыбается и смущенно опускает взгляд под ноги.

– Да. Она не идеальна, но и не должна быть. Все… ради них.

Я бросаюсь ему на шею и начинаю целовать. Не с упоением или на прощание, а от изумления.

Вот и еще один слишком идеальный момент, под влиянием переживаний об отъезде выглядящий еще более фантастическим. Меня охватывает нерешительность, и я отстраняюсь. И вовремя, потому что, прежде чем Нолан успевает хоть как-то отреагировать, до нас доносится топот направляющегося по пирсу в нашу сторону Алекса.

Первым к нам подбегает Уолли. Облизав наши колени, он прыгает на понтонную лодку, становится на поношенное плюшевое сиденье, заходится лаем и поспешно скрывается в задней части.

На лице Алекса отражается смесь усталости и облегчения, которая обычно появляется после особенно трудного дня. У него снова разлохмачены волосы, и, заметив мой взгляд, он наклоняется, чтобы я уложила их на место. Выпрямившись, Алекс хлопает в ладоши.

– Скорее всего, вы задаетесь вопросом, зачем я позвал вас на пристань. Плохая новость в том, что, к сожалению, мы лишены судна на плаву. Хорошая новость в том, что мистер Ларсон согласился одолжить нам на вечер свою лодку.

– А как же Нолан…

Алекс взмахом руки не дает мне договорить.

– Мы будем у пристани. Просто я решил, что лучше поужинать под звездами, чем в магазине.

Хватка Нолана усиливается.

– Можем недалеко отплыть, – предлагает он и, заметив наши лица, полные сомнений, добавляет: – Правда. Будет весело.

Я вижу, что Алекс собирается тактично отказать Нолану, поэтому решаюсь спросить:

– Тебе будет легко или тяжело находиться на воде?

Он отпускает мою руку и нежно отводит в сторону. Алекс старательно не обращает на нас внимание, пялясь в свой телефон.

– Думаю, легко, – шепчет Нолан. – Вдруг нас прибьет к острову, и тебе придется остаться.

– Или нас выбросит в Ормании, – поддерживаю я, потому что так притворяться проще всего.

– Боже, надеюсь, нет, – смеется Алекс, забывая делать вид, что отвлекся, – Уолли и пяти минут не проживет рядом с древесным рыцарем.

– Ты и пяти минут не проживешь рядом с древесным рыцарем, – язвит Нолан.

Парни продолжают пикировку, даже когда Алекс спускает лодку на воду и заводит двигатель. На бортах зажигаются огоньки, но Алекс уверяет, что ночью мы все равно далеко не отплывем.

Сдержав обещание, он глушит мотор, едва берег отступает от нас. В случае необходимости плыть недалеко, но находимся мы в стороне от Локбрука и книжного магазина. Создается впечатление, будто мы переместились в совершенно другое место.

Мы наблюдаем за звездами, когда Нолан заговаривает:

– Безупречно.

– Ничто не безупречно, – отвечает Алекс.

– Сейчас безупречно, – улыбаюсь я.

Это состояние длится еще пару минут, пока Алекс не объявляет о том, что Уолли помочился на переносной холодильник, запачкав наш тщательно продуманный ужин, состоящий из вина, сыра, крекеров и рулетиков мясной нарезки.

– Алекс, тех продуктов едва хватило бы, чтобы накормить кролика, – заявляет Нолан, заглядывая в пропитанный мочой холодильник.

– Это должна была быть шаркутерия[6]. К тому же кролики травоядные.

– Без разницы, – вздыхает Нолан. – Ужасно хочу есть.

Уолли, уловив перемену в нашем настроении, робко устраивается за штурвалом. Полагаю, будь у пса пальцы, он уже рулил бы к причалу.

Я склоняюсь над Ноланом, чтобы взглянуть на ущерб, причиненный наиглупейшей в мире собакой.

– Шаркутерия с французского означает «послешоковый перекус»? Потому что похоже на то.

– Ну, большая часть упакована, – бормочет Алекс, доставая пакет с сырными кубиками. – Может, их можно съесть?

В углу пакета стекает блестящая капля мочи, отчего мы с Ноланом шарахаемся назад.

– Хорошо-хорошо, – отмахивается Алекс, – не будем рисковать с едой. Но смотрите! – Он ликующе поднимает над головой бутылку. – Вино уж точно можно пить.

Нолан окидывает взглядом блестящую тару, намоченную либо льдом, либо мочой, и кивает.

– Ладно, но ты наливаешь.

Черное как смоль небо заставляет ощутить себя песчинкой мироздания, на нем виднеются только туманные разводы, которые могут быть или облаками, или далекими галактиками.

Завтра я уезжаю домой, но сейчас киты могут поплавать, окуная меня в забвение, в котором я буду помнить только о своем урчащем желудке и мощной спине Нолана, который оперся локтями о колени и раскачивает в руке бутылку. Ее точно должны были вытереть, потому что Алекс забыл стаканчики, хотя в их отсутствии также обвинил Уолли.

Нолан передает мне бутылку, и я, не раздумывая, делаю глоток. Где бы ни находилась Дженна, до нас долетает ее недовольство нашей пьянкой несовершеннолетних, и я пытаюсь успокоить подругу. «Алекс такой же ответственный, как и ты», – мысленно обращаюсь к ней.

– Вынашивает, – объявляет Алекс. Он вытянулся на одной из мягких скамеек. Уолли примостился у его ног, изредка полизывая выглядывающую между штаниной и обувью лодыжку.

«У него выдался тяжелый день», – добавляю я.

– Александр, к сожалению, Уолли не располагает нужными органами, чтобы кого-то выносить. Попробуй еще раз. – Нолан встает, слегка пошатываясь. Его немного повело то ли от близости озера, то ли от выпитого вина, то ли от всего вместе. Он устраивается на скамейке напротив друга, положив голову мне на колени.

Алекс бросает в него пробку, но промахивается, и та шлепается в воду. Уолли с лаем вскакивает, но одумывается, чтобы еще больше не напроказничать, и снова укладывается на ступни парня.

– Я говорил о том, что ненавижу в книгах, – поясняет Алекс, будто это было очевидно изначально. – Ненавижу, когда что-то, кроме человека, вынашивающего плод, описывается словом «вынашивающий». Как момент может вынашивать тишину? Он ее родить, что ли, собирается? Разве громко не будет?

Я отдаю бутылку Алексу, хоть он и не просил. Лежа на спине, тот неловко пытается сделать глоток и проливает часть вина себе на рубашку.

Я морщусь. «Ладно, – обращаюсь к Дженне, – сейчас не лучший пример, но клянусь: обычно он достаточно вменяем».

– У Александра поджарились мозги, – поддразнивает Нолан.

– Нет, – отвечает Алекс. – Ярмарка закончилась, они успокоились и теперь слегка под градусом. Вот в чем разница.

– Ты и двух глотков не сделал. Вряд ли уже что-то чувствуешь, – возражаю я.

– Знаешь, что я чувствую? – Алекс садится и передает бутылку Нолану. – Что голова ничего не соображает после долгих бессонных ночей и галлюцинаций от недоедания. Так что давайте что-нибудь рассказывать. Начинайте.

Мы с Ноланом глупо переглядываемся и переводим взгляд на Алекса.

– Ладно, – бросает тот. – Начну за вас. В колледже Нолан занимался фехтованием.

– Ты учился в колледже? – Я думала, он и не поступал туда.

– Один семестр, – вздыхает он.

– И все?

– И все.

Догадываюсь, что он предпочел бы не упоминать об этом, но я здесь последний день и достаточно выпила, чтобы задать вопрос:

– Какая у тебя была специальность?

– Да никакая. Я просто ходил на занятия, которые мне были интересны.

– Все связано с английским, – услужливо добавляет Алекс.

Я опускаю взор на лицо Нолана.

– И тебе не понравился английский?

Он потупляет взор.

– Нет. Мне не понравилось, что к именам авторов вдруг стали относиться, как к коллекционным карточкам, своеобразной академической валюте. И особого значения у них не было. Все обожали спорить о том, кто самый уникальный или самый важный, но никто не хотел… – Он запинается и вскидывает руки, словно пытаясь дотронуться до своего разочарования.

– Читать? – подсказываю я.

Он кивает и сразу же добавляет, желая сменить тему:

– Да и Алекс получит высшее образование за нас двоих. Будет всецело предан науке.

Тот, похоже, изо всех сил пытается притвориться пьяным после пары глотков вина и ни за что не хочет забыть об учебном опыте Нолана.

– Ох! К слову о фехтовании, расскажи ей о мече.

Щеки Нолана вспыхивают, отчего я опасаюсь, что жар перекинется на лодку.

– Не хочешь узнать, почему он ходит с этим нелепым телефоном? – осведомляется Алекс.

– Только если он хочет рассказать, – спокойно произношу я. Если в моем голосе будет слышно воодушевление, то Нолан промолчит. Но он вздыхает и с сердитым выражением лица поднимается с моих колен.

– Из-за рецензии, – выдает Нолан после короткого молчания.

– Сразу так понятно стало, – бормочет Алекс, и я обрызгиваю его водой.

Прежде чем взглянуть на меня, Нолан косится на Алекса.

– Короче, я прочитал плохую рецензию на своем телефоне. Взбесился. Сломал телефон. Конец.

Алекс тоже садится, вытаскивая ноги из-под Уолли.

– Ну уж нет. Ты проткнул телефон мечом, украшенным драгоценными камнями.

Я не сдерживаю подступающий смех, мысленно нарисовав эту картинку. Нолан склонился над телефоном, в руках зажат меч, будто он только что вытянул его из камня. Ситуация настолько нелепая, что заслуживает быть одним из моих воображаемых снимков.

– Ты проткнул телефон? – повторяю я. – Откуда у тебя меч?

Нолан открывает рот, чтобы ответить, но Алекс успевает заговорить первым:

– Он купил его. Сделан на заказ. Первый гонорар, и первая покупка – меч. Он даже прислал мне фотографию. Конечно же, когда у него была нормальная камера, а не вот эта дешевка.

– Да кто не хочет меч? – возмущенно интересуется Нолан.

Алекс мгновенно поднимает руку и ожидающе смотрит на меня, а потом фыркает, когда я остаюсь сидеть в прежнем положении.

– Видимо, сильно ты в него втюрилась, раз притворяешься, что потратишь настоящие деньги на меч.

– По-моему, это круто, – замечаю я. Правда, не упоминаю, что после многих лет, проведенных за рассматриванием различных гардеробов и путешествиями в чужие края, я уже придумала имя своему оружию. И да, это перо, потому что оно могущественней меча. – Мечи есть у многих людей.

– Ага, – не унимается Алекс, – но большинство из них не протыкают мечами телефоны до такой степени, что даже в сервисном центре ничем не могут помочь.

Нолан поднимает на меня робкий взгляд.

– Рецензия была ужасная. А мне было всего пятнадцать.

– Но это не оправдывает твое старье из восемнадцатого века, – добавляю я.

Алекс разражается таким заразительным хохотом, что даже Нолан присоединяется к нему.

– Он вытворил такое дважды, – хрипит Алекс. – Купил новый телефон, прочитал другую рецензию и снова проткнул его.

– Мне было пятнадцать, – сквозь смех напоминает Нолан. – Никакого контроля над эмоциями. Легче проткнуть фиговый телефон, чем положиться на мою способность успокаиваться.

– Он уверяет, что купит новый телефон, но так этого и не делает, – бормочет Алекс куда-то себе под ноги. Он опустил голову между коленей, пытаясь отдышаться после приступов хохота.

– Он еще не сломан. Так что нет причины, чтобы покупать новый, – сообщает Нолан. – Но лучше всего то, что на этом телефоне у меня нет приложения с рецензиями, поэтому у меня нет желания его проткнуть.

Когда веселье немного рассеивается, вокруг повисает тишина. Мы устраиваемся поудобнее и рассматриваем звезды. Чудится, наступившая темнота соткала нити древнейшей магии, которые связали друзей после десятилетий ночевок и случайных долгих разговоров на крыльце и у входных дверей. Отсутствие света вперемешку с усталостью развязывает языки и укрепляет отношения.

Я не пытаюсь избавиться от всплывшего в голове воспоминания о Дженне. Это не столько воспоминание, сколько сложенная вместе картинка секретов, которые мы рассказывали друг другу на протяжении долгого времени.

Иногда я позволяла выплеснуться связанным с родителями злости и непониманию. Осуждала их отчужденность и жаловалась на жизненную несправедливость, что два человека, которые однажды в шутку ругались о расположении на моем потолке светящихся в темноте звезд, вдруг разлюбили и друг друга, и меня.

А в счастливые ночи мы болтали обо всем, что втайне приносит нам радость, о надеждах и мечтах, связанных с будущим, которое казалось очень далеким и фантастическим.

В горле встает ком от этих воспоминаний и мысли, что я больше не переживу ничего подобного с Дженной. Я с трудом сглатываю.

– Воскресение, – нарушаю молчание.

– А? – недоумевает Алекс.

Мы с Ноланом растянулись по разные стороны скамейки, но наши головы покоятся рядом, и я ощущаю, как его щека касается моей.

– Она ненавидит это в книгах, – поясняет он.

– Почему?

– Просто… – Я замолкаю, собираясь с мыслями, пока они не улетучились к звездам. – Раньше мне было все равно, но теперь я злюсь от мысли, что не родилась в мире, в котором человек может умереть, а затем вернуться к жизни. Эта идея настолько далека от реальности, что меня она нисколько не забавляет.

Переживаю, что испортила всем настроение, потому что парни долго молчат. Уолли перебирается к моим ногам и, свернувшись калачиком, укладывает голову на мои колени. Он смотрит на меня огромными карими глазами, которые, похоже, понимают мои эмоции. Я чешу его за ухом и загадываю желание на падающую звезду: если когда-нибудь попаду в место, где животные волшебным образом становятся спутниками людей, то у меня будет собака, похожая на Уолли. И такая же невезучая.

Я делаю мысленный снимок. Уперев руки в бока и расставив на ширину плеч ноги, я гордо стою на холме, а рядом моя бесстрашная огромная собака с мордой, задранной к ветру и высунутым из пасти языком. Назову фото «Грозная пара». А зритель пусть сам решит, наводим мы страх или истребляем его.

– Смерть паршива, – шепчет Алекс.

– Все паршиво, – отвечает Нолан. Я тихо смеюсь над нашей шуткой, а он очерчивает мои губы пальцами, словно в попытке поймать мой смешок.

Весь вечер мы проводим, вытянувшись на скамейках, вдалеке от берега и разумных разговоров. Мы обсуждаем смерть и ее паршивость, а еще куда мы отправимся, когда она придет. Нолан собрался в рай. Алекс не уверен. Я – куда-то, но не никуда. Алекс делится счастливыми воспоминаниями о проведенных каникулах с детьми Эндсли, и большинство из них включают украденное мороженое и построенные из книг крепости. Однажды они даже испортили всю партию новых книг в твердой обложке, которые пришлось продавать по скидке. Нолан рассказывает, что после покупки дома они с Алексом провели первый месяц, перекрашивая зеленые стены сероватой краской, но только все испортили, и Нолану пришлось нанимать маляров, чтобы привести жилище в божеский вид.

Я говорю о Дженне. О том, как меня спасла ее помада, о Муте, о семейных ужинах, на которых я чувствовала себя как дома. Мы смеемся как сумасшедшие, когда вспоминаю, как однажды сбросила ее в одежде в бассейн, а она утянула меня за собой, в итоге я заработала синяк под глазом, ударившись об ее коленку. И веселье только усиливается, когда я поясняю, что это произошло за день до школьной дискотеки; Дженна пришла в ярость, ведь она с трудом подобрала мне макияж, подходящий под платье, которое заставила меня надеть. Она совсем не рассчитывала, что основой под тени станет зеленовато-желтая кожа.

Но постепенно смех затихает, убаюканный нежным плеском волн о лодку и шумом, доносящимся из отходящего ко сну Локбрука.

– Если Нолан прав и мы все окажемся где-то в раю, – произносит Алекс, – то я хочу, чтобы Дженна дрессировала Уолли. По-моему, она единственная, кто справится с ним. Правда.

Нолан провожает меня до двери книжного магазина, и я почти решаюсь попросить его остаться со мной в орманской комнате. Однако он выглядит слишком усталым, чтобы провести ночь у книжных шкафов.

– До завтра? – осведомляюсь я.

– До завтра, – обещает он и вопреки моим ожиданиям не целует меня на прощание.

Я вижу, как в его глазах темнеет лес, будто весь окружающий нас свет лишает его яркости.

– Ты так и не поинтересовалась, что я не люблю в книгах, – замечает он.

Я не спрашиваю. Не желаю. Хочу продолжить притворяться, что впереди меня ждут бесчисленные ярмарки, которые я буду фотографировать, и бесчисленные ночи, в которые я буду засыпать голодной, потому что Уолли испортил ужин.

Только вот Нолан все равно рассказывает.

– Ненавижу концовки, – бросает он. – Ненавижу. Если история хороша, то никогда долго не продлится.

– Но мы продолжаем читать, – выпаливаю я, прежде чем успеваю мысленно сформулировать предложение.

Губы Нолана медленно растягиваются в ленивой улыбке, от которой пальцы на моих ногах поджимаются. Он наклоняется, коснувшись дыханием моего лба и щек, а потом снова возвращается в прежнее положение.

– Спокойной ночи, Амелия.

Пока я поднимаюсь по лестнице в странную гостевую комнату, в углу которой расположена раковина, в голове проносятся целые поезда мыслей, но я даже не пытаюсь выяснить, куда они направляются. Ведь я присутствую в каждом из них и собираюсь уехать обратно в Техас, далеко от Нолана.

Прежде чем я проваливаюсь в сон, в голове возникает несуществующая фотография. Я стою на платформе, в одном поезде сидит Нолан, а в другом – Дженна. Составы отправляются в противоположные стороны. Через окна они вытягивают руки, призывая уехать с кем-то из них.

Я засыпаю прежде, чем фотография укажет мне путь.

Глава 16

Следующим утром по жилам растекается спокойствие, ведь как только я выхожу из лифта, замечаю ожидающего меня Нолана. Я слегка опасалась, что он не придет, что так и не попрощается со мной. Хотя в этом случае я бы на него даже не обиделась.

– Хочу показать тебе кое-что, пока ты еще здесь, – объявляет он.

В его голосе звучит неуверенность. И я задумываюсь, что может заставить его колебаться, если он уже показал мне могилы своих сестер?

– Что? – осведомляюсь с притворной игривостью. – Собираешь странные чучела в стеклянных баночках?

– Нет, – фыркает он.

– Тогда у тебя постыдная коллекция неудачных мемов, которые ты так и не выложил, когда стал известным писателем?

За завтраком в кафе я продолжаю придумывать глупые варианты, один нелепее другого.

– Сценарии рождественских фильмов, – решаю я. – Н. Е. Эндсли – создатель одних из самых трогательных поцелуев в парках аттракционов.

Мы встаем из-за стола, Нолан меня совершенно не слушает. Вместо того чтобы пойти к лестнице, он направляется к орманской комнате, но останавливается на полпути к ней. Осматривает длинный коридор и заглядывает в две комнаты в его конце, точно подозрительный сурикат, исследующий местность на наличие хищников.

– Нужно поторопиться, – взволнованно бормочет Нолан. Он застает меня врасплох, когда припадает на пол и отодвигает ковер, за которым скрывается люк с кожаным ремнем. Нолан тянет за него, и люк открывается, как ставни на окнах; под ним оказывается короткая лестница, ведущая в темноту… пустоту книжного магазина.

– Стоп, что? – слышу собственный голос.

Сегодня меня все-таки убьет сумасшедший писатель-отшельник? Возможно, он проводит исследование для нового детективного романа и должен проверить, услышит ли кто-нибудь мои крики из страшного подземелья магазина.

– Пошли, – стонет Нолан, ступая на лестницу, и, с легкостью прочитав мои мысли, добавляет: – Амелия, не смотри так. Никто тебя не убьет. Залезай, пока никто не увидел.

Он бесцеремонно затаскивает меня за икры. Здесь слишком мало места, чтобы мы могли стоять бок о бок на лестнице.

Как только моя голова скрывается под полом, Нолан спускает ковер на место и с легким щелчком закрывает люк. Мы остаемся в полной темноте.

Я уже готовлюсь проверить свою теорию о крике помощи, но тут Нолан включает свет.

Н. Е. Эндсли создал вторую рабочую зону на первом этаже «Меры прозы», будто в этом месте и так не хватает очарования. Я считала, что моя душа уже получила свою дозу удивления и восхищения, но, оказывается, сильно ошибалась. Не могу удержать на месте руки и отпавшую челюсть.

Благодаря низкому потолку, комнатка не ощущается крошечной, хотя размером меньше крепости. В углу, занимая большую часть пространства, стоит железный письменный стол, а рядом с ним расположились ряды современных пластиковых полок, заполненных ежедневниками: в кожаном переплете, на пружинах, молескины[7]. Друг на друге стоят изящные резные деревянные сундучки; на них указаны даты, начиная с четырех или пятилетней давности и до настоящего времени. Также здесь находится множество изысканных пеналов, которые стоят не меньше хранящихся в них перьевых ручек, и скляночек с чернилами, которые больше подходят для магазина «Флориш и Блоттс», а не подвального помещения «У Вэл».

Впрочем, здесь им тоже место. Это помещение отражает Нолана: старый мир и новый; современный, но необъяснимо традиционный в своей меланхолии и противоречивом наполнении.

Нолан молча наблюдает. По его виду понятно, что он показывает мне нечто для себя важное, сравнимое с кладбищем, на котором похоронены его сестры, и отчаянно хочет узнать мои мысли.

Его взгляд вопрошает, готова ли теперь я остаться и перестать притворяться.

Только вот я не могу ясно мыслить. Ощущаю себя Белль, которая просматривает необъятную библиотеку чудовища, или Золушкой, у которой слетела туфелька. Героини прочитанных мною историй проскальзывают из-под книжных корешков в мою душу и уверяют, что нет ничего страшного в переполняющих меня гордости и сомнениях. Нет ничего страшного в том, что я не только скорблю. Нет ничего страшного в том, что я пока не поняла, хорошая или плохая это эмоция.

– Я никого сюда еще не приводил, – признается Нолан, разбивая тишину. – Кроме Алекса, но он не в счет, потому что хочет только подключиться к Wi-Fi, раз мы прямо под роутером. Мы считаем, что здесь должны были располагаться различные приборы, типа акустической системы. Это наш основной вариант, потому что здесь есть вентиляция, видишь? – Он указывает на отдушину возле одной из полок, где под бесшумным потоком воздуха колышутся отверстия.

Нолан издает неуверенный смешок. Он ожидает хоть каких-то комментариев с моей стороны, но пустота в моей груди только растет и не собирается останавливаться. Меня посещает странная мысль: при желании я могу прикоснуться указательным пальцем к обшитой досками стене и выпустить всю накопившуюся в теле энергию, разрушив тем самым весь магазин.

– В этом весь ты, – произношу истинную правду, повернувшись к Нолану.

Нужно было сказать, что я словно попала к нему в душу.

Будь это другая история и мы бы спрятались в викторианской комнате или хотя бы в приключенческой, то после этих слов Нолан подошел бы ко мне и пламенно поцеловал в губы. Нас закружила бы музыка, прилетели бы присыпанные блестками птицы, чтобы соткать мне платье. Затем мы с Ноланом уехали бы в закат, а позади нас радостно бежал бы Уолли. Только вот это иная история.

В ней Нолан только кивает, соглашаясь со мной и признавая мои необъяснимые эмоции, и наклоняется, чтобы нежно приложить ладонь к моей щеке.

– Хочу, чтобы ты обо всем знала, – говорит он. – Все, о чем захочешь. Смотри и спрашивай все, что пожелаешь. Клянусь, отвечу на все вопросы. Здесь, – он отрывает руку от моей щеки и указывает на полки, – наброски «Орманских хроник» и записи из средней школы, когда я не ведал, что творил. Дневники, заметки и все, что сейчас для меня не имеет никакого значения, – быстро добавляет, и я с трудом верю, что он не осознает свои слова.

Я догадываюсь, что, наверное, он уже давно мечтает, чтобы кто-то узнал всю правду. Желает завязать близкие отношение с новым человеком, помимо Алекса и Валери, который бы прочувствовал частичку его новой жизни.

Я держу в руках один из многих кожаных ежедневников. Он украшен изображением большого дерева, запутанные ветви которого расправлены к коричневому кожаному небу. От ствола расходятся корни, обвивая серебряную застежку, которая смыкает ежедневник. Пальцем я разжимаю ее и открываю плотную первую страницу. Сначала содержимое выглядит ужасно скучным: длинный лист имен из разных языков, нацарапанных подростковым почерком, рядом с ними подписаны значения. Школьные заметки, вычурные закорючки. Но я ловлю ртом воздух, заметив слово Ормания.

– Ормания, – выдыхаю я, будто даже само слово несет в себе невероятную ценность. Наверное, для меня так и есть.

– Впервые написал о ней, – поясняет Нолан. – Мне было лет десять. Эйвери умоляла написать историю о растущих здесь деревьях, она клялась, что они нашептывают ее имя, а Эмили хотела пофантазировать о «чем-то красивом». Тогда я уже писал дурацкие короткие рассказы, поэтому решил впечатлить их и попробовать создать что-то большее.

– Думаю, у тебя получилось, – смеюсь я.

Его улыбка омрачена легкой грустью.

– Думаю, да.

– Ты их сильно любил, да? – скорее утверждаю я.

– Конечно. Люблю. Они же мои сестры.

Никто из нас не заостряет внимание, что он говорит в настоящем времени. Я склоняюсь над ежедневником и, стараясь выглядеть беззаботно, пролистываю страницы с первыми наметками на появившиеся в будущем удивительные «Орманские хроники».

– Ты правда так давно придумал древесных рыцарей? – удивляюсь я.

– Я решил, какая у них будет роль, но сделал их женщинами, только когда стал разрабатывать мир, который соответствовал бы всему сюжету, а не нашим выдуманным играм. Хотя я всегда понимал, что их предназначение – быть хранителями.

Закончив разглядывать первый ежедневник, я тянусь к следующему. Оказывается, он никак не относится к «Хроникам» и полон только небрежно написанных мыслей паренька с играющими гормонами.

– Пожалуйста, скажи, что ты не рассказал этой Ребекке Уайз о том, что ее груди прекрасней горных вершин, – подкалываю я. – Пожалуйста. Я не смогу жить дальше без этой информации.

От стыда Нолан заливается краской, которая заставляет покраснеть и мои щеки.

– Мы не общались, – признается он. – Если не считать единственный раз, когда я уронил карандаш возле ее шкафчика в коридоре, а она подала его мне.

– Согласно странице три ты его посчитал, здесь все детально описано.

– О боже, – Нолан закрывает лицо руками, – беру свои слова назад. Тебе не стоит все читать.

– Ну уж нет! Я обязана это сделать, раз уж стала первой, кому разрешили сюда зайти. Нолан, все ради потомков. Кто-то же должен знать, что великий Н. Е. Эндсли думал о Ребекке Уайз и… – я делаю паузу, пробегая пальцем по странице, – Джессике Рэббит?[8]

Нолану удается смутить меня взглядом, несмотря на залитое краской лицо.

– Признай, Джессика Рэббит горячая.

– Нет. Ну если только тебя не заводят мультяшные женщины… кролики с фигурой «песочные часы»?

– Она должна была быть кроликом?

– Она вышла замуж за кролика Роджера, и она человек, – защищается Нолан.

– Будто это что-то меняет.

– Забей. Давай просто перейдем к другому ежедневнику?

– Ладно, но только потому, что невозможно прочитать все. Может, порекомендуешь что-нибудь? Где поменьше сексуальных фантазий и побольше важного?

Нолан становится перед стеллажом, постукивая пальцами по нижней губе, и мне вдруг ужасно хочется поцеловать его. Удастся ли целовать его еще после отъезда? И справедливо ли желать следующих поцелуев по отношению к нему и ко мне?

В пятом классе я впервые поцеловалась с Грегом Питерсоном, на спор, во время классного часа. В итоге нас отправили в медкабинет, в котором медсестра прочитала лекцию о распространявшемся коклюше. Я охотно согласилась на спор, потому что сохла по Грегу, хотя разочаровалась больше в поцелуе, чем в коклюше, который подцепила неделю спустя.

И тогда я решила, что меня, видимо, ожидают книги, а не поцелуи.

Я не осознавала, что такое смерть, пока не погибла Дженна. То же произошло и с поцелуями, когда прикосновение губ Нолана разбудило во мне неизвестное доселе вожделение. А ведь раньше истории о влюбленных, которых тянуло друг другу как магнитом, казались мне неправдоподобными и… скучными.

Но в поцелуях с Ноланом Эндсли нет и капли скуки.

Тем временем парень оборачивается ко мне с обыкновенным черным блокнотом на спирали. Я пытаюсь не выдать, что глазела на него примерно так же, как он любовался бедной Ребеккой Уайз с гористой грудью, и насколько разочарована обыденностью ежедневника.

– Вот, – протягивает мне находку Нолан.

Это дневник уже повзрослевшего парня. У каждой записи указана дата и время ее написания. Создается впечатление, что мои пальцы пронзит боль, едва я прикоснусь к резкому и ровному почерку.

– На первых страницах нет ничего важного, – поясняет он. – Тебе захочется почитать где-то с тридцать первого июля.

Я понимаю, что меня ожидает, но, даже изучив первую строчку, не могу собраться с силами.

– Они мертвы.

Я резко поднимаю голову; Нолан опустил взгляд на руки и бездумно переплетает пальцы.

– Уверен? – спрашиваю я.

– Да, – отвечает Нолан, бросив на меня короткий взгляд.

Я начинаю читать.

«Они мертвы. Эйвери и Эмили мертвы. Они мертвы. Мертвы. Мертвы. Все внутри разрывается. Мое сердце буквально разрывается. Я думал, что у меня сердечный приступ, но Вэл говорит, что физическая боль ощущается по-другому. Да, боль не как от пореза, после того как мама, услышав новости, вцепилась меня. У нее были подпилены ногти. Я должен был присматривать за ними, пока она сидела на маникюре. Она сказала, что пойдет на маникюр и, прежде чем мы вышли из дома, объявила:

– Нолан, присматривай за ними.

Словно до этого я за ними не присматривал. Как будто мне нужно напоминать.

Боже, боже, боже. Они мертвы. Я видел их. Хотя не должен был. Алекс пытался оттащить меня, но он ниже, а я высокий и тупой, поэтому пошел смотреть, как их вытаскивают из воды. Они выглядели, как утопленники из ужастиков – холодные, синие, скользкие. Но как? Они ведь были здесь всего пару часов назад?

Мертвы. Мертвы. Мертвы. Мертвы. Моя вина. Мертвы.

Все внутри разрывается. Хочу, чтобы они были здесь. Хочу, чтобы они зашли ко мне в комнату и сказали, что все это шутка. Хочу, чтобы они навалились на Алекса и разбудили его.

Алекс спит на полу. Говорит, что не оставит меня одного. Говорит, что я не виноват.

Час назад приехал отец. Я спустился к нему, он все еще не снял костюм с галстуком после встречи. Не знаю почему, но мне хотелось услышать, что он скажет. Сказал, что все хорошо, что я не виноват, что мы переживем. Но затем я услышал, как отец и мама кричали друг на друга, и метнулся в комнату.

Мертвы.

Сегодня Эмили спросила, свожу ли я ее в книжный магазин и почитаю ли ей снова. Я ей отказал, сказал, что у меня дела, что пусть поиграет с Эйвери, что мы увидимся вечером.

Но уже вечер. А их нет.

Помогите. Помогите. Помогите.

Помогите. Мертвы.

Хочу умереть».

Последнее слово линией тянется по всей странице, будто кто-то отдернул руку писавшего. Заливаясь слезами, я поднимаю взгляд на Нолана, который, кажется, вспоминает, каково это: плакать, не проронив и слезинки.

– Александр, – бросает Нолан, – он проснулся, увидел, что я пишу, и выдернул ручку, уверяя меня в невиновности. Но даже если это и не так, я обязан своим сестрам жить дальше.

Я вытираю рукой нос.

– И ты прислушался.

– Почти. Для меня эти слова означали, что дальнейшая жизнь будет моим наказанием, – фыркает он. – По крайней мере, благодаря Алексу. Особенно когда он залез в мою односпальную кровать, потому что мне нельзя было находиться в одиночестве.

Раз я попала в самую душу Нолана и он хочет, чтобы я обо всем узнала, то даже будучи неуверенной в желании услышать ответ, я вынужденно спрашиваю:

– Ты все еще так думаешь? Что твоя жизнь – наказание?

– Нет, – его взгляд перемещается на мои губы, – это привилегия.

Я ставлю дневник на место и продвигаюсь дальше.

– Покажи что-нибудь еще, – прошу я.

Я проглатываю заметку за заметкой о его родителях. Отец ушел из уже почти развалившейся семьи сразу после смерти дочерей; однако по решению суда Нолан часто виделся с ним по выходным. Но его не волновал этот чопорный делец. В отличие от моей матери, мама Нолана только расцветала от новообретенной независимости и каждую неделю тратила бесконечные часы на уход за телом и – спасибо щедрому разделу имущества – шопинг. Со слов Нолана, она представляется мне как черствый и плоский персонаж из сказки, злобная мачеха, не заботящаяся о наследнике престола. При этом он записал почти каждый разговор с ней. Я задумываюсь, осознает ли Нолан, что в своих утверждениях, что не скучает по маме и не нуждается в ней, выразил всю свою тоску.

В записи, сделанной почти год назад, он детально пересказывает их беседу. Нолану исполнилось восемнадцать, и он купил летний дом Эндсли в Локбруке.

Мама через своего риелтора отправила письмо. Понятия не имею, почему эта женщина все еще не научилась писать СМС или отправлять имейлы.

– Если хочешь купить мебель, то я пришлю своего помощника для оценки.

Могу поспорить, что она уже потратила деньги отца, а теперь заставит меня торговаться с безымянным помощником из-за моего детского покрывала, книг с картинками Эмили и футбольного мяча Эйвери.

– Покажи что-нибудь радостное, – прошу я, больше не в силах накапливать в себе груз негативных эмоций, – что-нибудь хорошее.

– Что-нибудь не паршивое? – улыбается Нолан. Пока я читала, он перелистывал ежедневники и выглядит вполне спокойным. Интересно, легче ли ему переживать воспоминания со мной? Надеюсь, что да.

Нолан передает мне еще один дневник в кожаной обложке, туго опоясанный свисающей завязкой.

– Что это? – осведомляюсь я.

– Что-то хорошее, – отвечает он.

Текст внутри написан разборчивым почерком. Я читаю первую недатированную запись, выведенную на странице детскими закорючками.

Сегодня мы побывали в Ормании. На турецком ormania означает лес. Узнал об этом из книги. Еще я прочитал книгу о мышонке и его друзьях мышатах. История странная, и у мышонка странное имя. Ормания понравилась Эм и Эй. Я ее выдумал. Завтра снова хотят туда. На обед я съел сэндвич, хотя пришлось меняться с Эм, потому что она вопила, что хочет съесть мой сэндвич с ветчиной, а не свой с сыром. Я узнал, что авиарий – это клетка для птиц, отчего разозлилась Эйвери. Прочитал об этом в книге. Эм расплакалась, потому что подумала, что Эйвери будет заперта в клетке, но вскоре обо всем забыла и доела свой сэндвич.

Я посмеиваюсь. В последнее время мной настолько позабыта радость, что от бурлящей внутри эмоции кажется, будто я зараз выпила целую банку газировки.

– Это не лучшая часть. – Наклонившись, Нолан перелистывает пару страниц. – Вот, начинай сверху.

Миссис С говорит, чтобы я называл ее Валери. Миссис С держит книжный магазин. Маме все равно, пойдем ли мы туда сами. Нам нужно держаться за руки, когда гуляем без нее. Мама подвезла нас и сказала, что придет через час. Валери угощает нас зелеными чипсами, которые должны быть сделаны из овощей, но на деле – из картошки. Она заставляет нас мыть руки, чтобы не оставлять на разворотах книг крошки. Больше всего мне нравится комната с маяком и горами. Эм и Эй сказали, что там Ормания. Я согласился с ними. Они считают меня королем Ормании. Я соглашаюсь с ними.

– Так орманская комната появилась еще до Ормании?

Нолан кивает, с улыбкой читая свои детские заметки.

– Ага. Если бы не Вэл и магазин, то Ормании в том виде, в котором она есть, не было бы.

– Или Эйвери и Эмили, – замечаю я.

Он кивает, на губах появляется печальная улыбка.

– Да.

Я наслаждаюсь происходящим. Передо мной в настоящей душе Нолана Эндсли разворачивается целая история Ормании. Мысли переплетаются с воспоминаниями о Дженне и ее требованием покупать только идеальные книги. В памяти всплывает, как отец читал мне перед сном. Восторгаюсь двумя малышками и мальчиком, немногим старше их, играющими под блестящим солнцем на песочном пляже и в прохладном убежище в виде необычного книжного магазина. От всего этого я начинаю заполнять тусклый мир вещами, которые возвращают желание жить.

Когда я прекращаю создавать мир, его наполняет любовь, потерянная и вновь обретенная. В реальности мне нравится отыскивать что-то новое, узнавать большее, а не тратить время зря на то, что мне неинтересно. Осознание этого заставляет меня схватить телефон, прежде чем я успею передумать.

Нолан поднимает на меня вопросительный взгляд.

– Можешь оставить меня ненадолго? Нужно кое-что сделать, – говорю я.

Он пристально смотрит на меня, готовую позвонить Майку, и улыбается.

– Посмотрю, не разнес ли все Уолли. Когда будешь уходить, не забудь положить на место ковер.

Он останавливается на середине лестницы, и наши взгляды встречаются.

– Амелия?

– Да?

– Удачи.

Нолан приседает на верхних ступеньках и внимательно прислушается. Видимо, решив, что опасности нет, спешно открывает дверь и отработанным жестом отодвигает ковер. Не может быть, чтобы его ни разу не заметили.

Я дожидаюсь, когда он положит ковер на дверцу, и, чтобы не передумать или не попасть под чары разумного ветра, без промедления набираю Марка.

Тот отвечает после первого гудка.

– Амелия, все хорошо? Доберешься до аэропорта? Ты в порядке?

Вот бы здесь был ковер-компас, его можно бы было пощипать. А так мне приходится перебирать складки на джинсах.

– Да, все хорошо. Просто… хотела узнать, можете ли вы говорить.

– Сейчас немного занят. Поговорим вечером, когда встретим тебя в аэропорту? У меня клиент и…

– Я не хочу стипендию, – выпаливаю, зажмурив глаза. – Ну… я не хочу быть учителем. По крайней мере английского. Наверное. Я не знаю, чем вообще хочу заниматься.

Слышу приглушенные голоса, как Марк извиняется перед клиентом и звук тяжелой захлопывающейся двери.

Марк отнесется с пониманием. Он поможет мне объяснить все Трише.

– Амелия, что ты имеешь в виду? – шипит он, словно змея в моем новом саду.

Моя душа уходит в пятки. Я никогда не слышала, чтобы голос мистера Уильямса поднимался выше легкого раздражения. Глупо было думать, что он не в состоянии злиться, будто это не заложено в его ДНК. Я ошибалась.

– Простите, – шепчу я. На этот раз я извиняюсь не за смерть Дженны, а за собственную растерянность, неспособность пойти по разумному и безопасному пути. Я должна обосновать свое решение, но как можно объяснить разумные ветра и невидимых китов юристам в костюмах? – Я хочу не этого, – продолжаю я.

– Ты хочешь получить другую специальность?

– Я не знаю, – снова шепчу. – Я не уверена, хочу ли вообще ехать в Монтану.

Молчание.

– Дженна хотела бы, чтобы ты училась в университете, как и планировалось. Бессмыслица какая-то. Амелия, чем еще ты можешь заняться? – Марк повышает голос до такой степени, что он наполняет собой все телефонные линии от Далласа до Локбрука. Этот необъятный звук проходит сквозь провода, пугая птиц и детишек, выглядывающих из окон машин. И да, я в курсе, что мобильные никак не связаны с проводами.

– Я не знаю, – повторяю, и моя прежняя смелость улетучивается. – Я не… я не уверена. Возможно, фотографией? Я думала поступить в двухгодичный колледж. Понять, чего же я хочу.

– Это нерациональный подход. Так ты точно не поступишь в одну из лучших магистратур в стране. Такие колледжи для пенсионеров, желающих ходить на занятия по использованию компьютера, или детей, которые не поступили в такой университет, в котором ты будешь учиться. Ты этого хочешь? Растратить все свои знания и ценное время?

Я тону в океане его слов, цепляясь руками за волны, в попытке сделать еще хотя бы один вдох.

– Нет, – отвечаю, – я не этого хочу.

Порываюсь сказать, что его мнение о колледже ошибочно, и спросить, что же такого плохого в попытке понять, чем я хочу и могу заниматься, прежде чем потрачу тысячи их долларов на образование, которое мне может не понравиться.

Хочу сказать, что понятия не имею, что со мной происходит, что умной и деловитой была Дженна, а не я.

В моих легких не хватает воздуха для ответа, но у Марка все наоборот.

– Амелия, – начинает он спокойным, но натянутым тоном, – ты пережила ужасную трагедию уже в раннем возрасте. Естественно, ты убита горем. Мы с Тришей как никто другой понимаем, насколько вы были с ней близки. – Папа Дженны начинает плакать, и мне остается утонуть не только в его словах, но и слезах. Хочу изо всех сил потянуть за нить, связывающую нас с Ноланом, но Марк продолжает говорить: – Получи образование, как и планировалось, как хотела Дженна. У тебя будет все для успешной жизни. Мы тебе поможем. Понимаешь?

Больше я ничего не понимаю, но желаю, чтобы этому разговору уже пришел конец, поэтому отвечаю:

– Да, понимаю.

– Дай себе возможность приспособиться. Амелия, дай себе возможность создать успешное будущее. Именно этого хотела бы Дженна.

Его голос срывается на имени дочери, и теперь Марк плачет в трубку.

– Я поеду, – бросаю я, готовая пойти на все, чтобы остановить его рыдания и разорвать окутывающую меня тревогу, – я поеду в Монтану. Я согласна.

Слышу, как он сморкается в стороне от телефона. Интересно, он стоит в коридоре в окружении коллег, которые наблюдают за его рыданиями?

– Амелия, дорогая, я желаю тебе только счастья.

– Я знаю, – снова говорю я. – Простите.

– Я желаю тебе только счастья, – повторяет он. – Нет причины от всего отказываться, понимаешь? Амелия, не все должно поменяться в одночасье. Мы тебе поможем. Амелия, все будет хорошо. Все будет хорошо.

Когда он отключается, мне хочется кричать. Хочу вытащить каждый ежедневник из секретного кабинета Нолана, сбросить их в озеро и наблюдать за темнеющими и распадающимися на части страницами. Хочу наблюдать, как заблудившаяся принцесса сначала теряется в лесу, затем в воде, и от нее остается только пучок длинных и светлых волос. Хочу увидеть, как Ормания падет и утонет под волнами ожиданий и зрелой жизни, добра и зла, съедающих мое будущее и мои решения. Хочу на пару с обжигательным поцелуем высвободить и всю свою коллекцию книг из крепкой хватки Нолана Эндсли и окунуть их в озерную пучину, чтобы он боялся даже подходить ко мне.

Хочу вернуться в те времена, когда Нолан был для меня простым автором с обложки одной из моих любимых книг.

Лучше бы мы с ним никогда не встречались.

Я поверила в то, что могу сама принимать решения, что магия существует, а виноват в этом Н. Е. Эндсли и все предшествующие и последующие писатели.

Однако Нолан прав. Магии не существует. Книги лгут.

А я устала притворяться, что это не так.

Глава 17

Когда выхожу из его потаенной души, Нолан не ожидает меня, поэтому я спускаюсь на первый этаж, чтобы сообщить Валери о своем отъезде.

Услышав мои слова, она начинает суетиться возле кассы. Несмотря на ее усилия, выдвижной ящик никак не закрывается. Я замечаю, по крайней мере, три раздраженных вздоха, прежде чем она сдается и перемещает очки с кончика носа на голову.

– Так скоро? Оставайся, сколько пожелаешь, – беззаботно предлагает она. – Вдруг тебя привлекут люди или очарует магазин? Уверена, что смогу найти работу, если в дальнейшем тебе понадобятся деньги на карманные расходы.

Валери говорит так, словно я рассчитывала приехать сюда, словно всегда отдыхаю здесь летом. Я перестаю полировать рукавом прилавок, успев насладиться мыслью, что в моем снежном шаре останется это место. Я могла бы жить здесь, среди персонажей, любимых сюжетов и людей с личными историями, покоящимися в душах и на кончиках пальцев. В спокойные дни я бы фотографировала туристов и местных жителей, слушала их любимые рассказы и сквозь объектив пыталась поймать блеск в их глазах. Я могла бы создать целую повесть, сотканную из их жизней, а затем наблюдать, как написанные на странице слова формируют внутренний мир читателей.

Я могла бы быть с Ноланом.

Эта мысль самая опасная. До сих пор я проживаю последствия, возникшие от близкого соприкосновения моей судьбы с судьбой другого человека. Поэтому поток аргументов Марка уносит прочь из моих мыслей имя Нолана и подталкивает меня сказать следующее:

– Валери, спасибо за все. Но мне, правда, нужно вернуться в Даллас. Нужно посетить подготовительные занятия.

– Серьезно, ты уезжаешь?

Из помещения за стойкой выходит Алекс. Пристально наблюдая за мной, он склоняется над неподатливым ящиком, достает отвердевшую гранулу собачьего корма и резко захлопывает его. Касса издает радостный звон, Валери, похоже, вполголоса чертыхается, а парень не сводит с меня глаз.

Я не отвечаю ему сразу, поэтому он поворачивается к Валери и спрашивает:

– Серьезно, она уезжает?

– Я прямо перед тобой, – бросаю я.

– Почему она не останется на лето? – недоумевает Алекс, игнорируя меня. – Все остаются.

– Я не могу остаться, – вклиниваюсь я. – Дженна… ее родители… они ждут меня в Далласе. Там мое место.

Слова отскакивают в воздухе, как жестяные банки от асфальта – глухо и многократно.

– Ты должна остаться, – отрезает Алекс, умоляя меня взглядом. – Хотя бы на чуть-чуть. Если он тебе небезразличен, то ты…

С переливчатым звоном открывается входная дверь. Внутрь вслед за нетерпеливым Уолли, который сразу же взлетает вверх по лестнице, заходит Нолан. Со второго этажа доносится воркование мистера Ларсона над псом.

Мы молча смотрим на Нолана, ожидая, что кто-то из нас заговорит первым.

– Что происходит? – интересуется он. Я притворяюсь, что не заметила, как озарилось его лицо при виде меня.

– Мне нужно уехать, – прямо сообщаю ему. Земля, осознающая последствия, сотрясается от единственного скатившегося с горы камня. – Не могу остаться.

Из его глаз мгновенно исчезает свет, угасает улыбка. Словно я со всех сил вытолкнула Нолана в параллельное измерение, в котором утопила в пучине всех китов, потому что могла и хотела посмотреть на его мучения.

– Я решил, что ты передумала. – Его голос тверд, как мост, нависший над разлившейся рекой. – Ты звонила, чтобы сказать им…

– Нет, я не могу, – лгу я, глазами умоляя понять меня. – Я должна уехать.

На его лице поочередно сменяются выражение неверия, злости, боли и снова злости. Даже сейчас я не могу не удивиться, почему решила, что Нолан менее обворожителен в жизни, если не похож на себя с портретного снимка. Я пробегаю взглядом с его головы до длинных пальцев и с легкостью представляю, как они перебирают мои волосы так же ловко, как и пишут «Хроники». Будучи не сжатыми в кулаки, его руки висят по бокам, свободно и отстраненно.

Кажется, что он сгорает изнутри, не теряя своей красоты; однако я заставляю себя не замечать этого, ведь иначе точно останусь.

– После рассказа о сестрах, – выдыхает он. – После этого утра. После ярмарки и фотографий? После всего, что я говорил, ты решила делать то, что за тебя решили?

Вокруг начинают суетиться посетители, желающие отобедать, и для них мы, должно быть, представляем то еще зрелище. Нас окружают злобные перешептывания и неверно истолкованные эмоции, скользящие между нами, как ядовитые змеи.

Валери обменивается с Алексом взглядами, но под пристальным взором Нолана я не могу посмотреть на них.

Я не ошиблась: лес в его глазах потух. Я не ошиблась: он что-то скрывал. Но под его взглядом я осознаю то, чего не понимала несколько дней назад. Нолан не только себя прячет от мира. Его сестры и семья спрятаны за защитными ветвями деревьев, вдалеке от любопытных людей, которые могут опорочить память о них и ради интереса выискивать слабые места в «Орманских хрониках». Нолан возвел стену из шипов, скрывающую любой намек на ранимость; только вот прошлой ночью по его желанию шипы исчезли, открыв мне доступ в его внутренний мир. А сегодня утром Нолан впустил меня в свою душу.

Теперь же я предаю его, отмахиваясь от увиденного.

Нолан не сможет меня простить. Я отвожу взгляд, поворачиваюсь к Валери и предоставляю ему еще один повод возненавидеть меня.

– Мне нужно собрать вещи.

– Схожу с тобой, – говорит она, ничего не выражающим голосом.

Я не смотрю на Нолана.

В лифте меня удивляет молчание Валери. Я считала ее лучшим кандидатом на роль неземного ангела-хранителя, любезной морщинистой феей-крестной, чьи помощники в образе книг и нотных листов укажут мне судьбу. Но в момент, когда могла бы дать совет, Валери молчит, сосредоточившись на длинных запутанных ожерельях. Неожиданно играющая из колонок фортепианная музыка невероятно раздражает меня.

Валери вставляет ключ в замочную скважину, и я слышу собственный вопрос:

– Ты ничего не скажешь?

Она наклоняет голову и, не провернув ключ до полного оборота, обращает на меня взор.

– Что ты хотела бы услышать? – Меня переполняет злость. Неземные хранители должны давать ответы, а не задавать вопросы. Я не отвечаю, и Валери продолжает: – Дорогая, пожалуй, ты на распутье. И ни в этом, ни в каком-либо другом мире нет человека, который бы принял за тебя решение.

– Вот и все? Это ваш мудрый совет? У меня есть два выбора, а вы ничем не поможете?

Она проворачивает ключ, открывает дверь, и мы заходим в гостевую комнату. Валери обращается ко мне, когда я дрожащими руками открываю сумку.

– В двадцать один год, на третьем курсе обучения в университете, я вышла замуж. Мы встретились во время его выступления в опере, на котором я аккомпанировала на фортепиано, чтобы сдать экзамен. Он замечательно отыграл, а потом поехал продавать альбомы и выступать по всему миру. – Она вздыхает и закрывает глаза, пытаясь добраться до точных воспоминаний из ненадежного прошлого, которое живет в нашем разуме. – Мы объездили весь мир. Попробовали всевозможные блюда, потому что он всегда говорил, что оперные певцы не должны быть худыми.

Внутри меня все сжимается, ведь я отчаянно хочу попутешествовать по миру с Ноланом, вот только нахожусь в заточении. Я должна крепко стоять на ногах. Поэтому обращаю все свое внимание на сбор вещей в большую спортивную сумку.

– В тридцать два я стала вдовой, – продолжает Валери, словно рассказывает лекцию по истории, которая нисколько не раздирает ее изнутри. – Он умер во сне. От аневризмы сосудов головного мозга произошел инсульт. Все произошло очень быстро, и ему было невозможно помочь. Такое крайне несвойственно людям его возраста, но что случилось, то случилось. Все мы когда-то становимся жертвами маловероятных статистик. К тому времени мы накопили много денег, которых хватило бы и мне, и нашему сыну Александру до конца моих дней в нашем громадном доме в огромном городе. Знаешь, я же сирота, а семье Джорджа было наплевать, что я не принадлежу к светским кругам.

Я молчу, хотя все мне кажется абсурдным.

– Амелия, я бы могла спрятаться, ведь средства позволяют это сделать. Он позволяет тебе спрятаться от всего, что причиняет тебе боль или напоминает о ней. Если ты, правда, хочешь укрыться, то с легкостью это сделаешь, потому что мир необъятен и опасности не будут поджидать тебя на каждом углу. Я хотела встретиться с болью лицом к лицу, получить новые раны и заживить старые. Хотела, чтобы Джордж знал, что я продолжила жить ради него и вела такой образ жизни, который его бы только порадовал, потому что он бы никогда не связал меня. Я открыла магазин, чтобы выставить на продажу наши великие увлечения, книги и музыку, и продолжать дарить людям возможность играть на фортепиано. Мне не всегда было легко, но я и не стремилась к беззаботной и спокойной жизни, которую после смерти Джорджа выбрали бы многие. Я бы ее не вынесла.

Я вновь молчу. Сумка собрана, я вешаю ремень на плечо. Я кремень. Я лава. Меня не сломить.

Валери невозмутимо смотрит на меня, будто знает о моих будущих действиях и не собирается меня останавливать. Но она и не будет стоять молча.

– Амелия, ты должна выбрать, какой видишь свою жизнь. Только ты можешь набраться смелости и не покладая рук идти к поставленной цели, и таким образом только ты должна решить, каким путем идти.

Будь это другая история, я бы бросила сумку и обняла Валери. Объявила бы о намерении остаться, сбежала бы на первый этаж и целовала бы Нолана, пока он не забыл о моем несостоявшемся отъезде.

Но эта история об Амелии Гриффин, которая должна разобраться, как же ей жить после смерти лучшей подруги. Она должна решить, какой будет ее будущее, а не сегодняшняя жизнь и не жизнь, которую она выдумала за последние три дня. Она должна набраться смелости и решимости.

Несмотря на всю заманчивость и разрывающееся от прощания с Ноланом сердце, я не могу сгоряча изменить свое будущее ради чего-то столь ненадежного.

Возможно, изначально Дженна добивалась именного этого: чтобы я осознала, насколько она была права все это время. Ведь и она, и ее родители желали мне только самого лучшего.

Я делаю вдох, затем выдох и стараюсь, чтобы взгляд моих глаз ничего не выражал.

– Валери, спасибо вам за все, – говорю я. – Мне нужно ехать.

Если она удивлена, то умело скрывает это. Я заставляю себя проигнорировать разочарование в ее глазах и направляюсь к лифту, оставив Валери в одиночестве в гостевой комнате.

Больше мне не нужна фея-крестная.

Двери лифта открываются на первом этаже; парни сидят на разных стульях, душный воздух пропитан влагой, будто природа тоже злится на меня. Алекс поднимает на меня взгляд, а Нолан не спускает глаз с бутылки с водой, которую держит в ладонях.

Не обращая внимания на Алекса, я становлюсь перед Ноланом. Я стольким ему обязана. И я обязана попрощаться с ним.

– Я должна уехать, – проговариваю, – прости. Знаю, что ты этого не понимаешь, но я обязана это сделать. Я ошибалась. Я должна поступить в университет и стать той, кем мне предназначено быть.

Он отказывается смотреть на меня и разговаривать. Я обращаюсь к его согнутой шее и злюсь на себя за подступающие слезы, готовые размягчить мое черствое сердце.

– Я не жду, что ты мне напишешь, – продолжаю я и добавляю, раз уж никогда не буду твердо уверена в своем решении: – Для меня все было важно. Ты стал важным для меня. Правда. – Он продолжает молчать, опустив голову. – Прощай, Нолан, – выдыхаю я.

Амелия из прошлого попросила бы его звонить, писать или приехать в гости, но новая Амелия осознает, что лучше оставить все на своих местах, здесь, в Локбруке, у подножья озерных волн, которые никогда не перерастут в океан.

Я вяло машу на прощание Алексу и Валери. Мне стоило бы выразить им признательность за широкие души, но на сегодня у меня иссякли силы извиняться и прощаться. Я выхожу из книжного магазина, колокольчики над дверью печально звенят на прощание.

Я уже на полпути к стоянке, где припаркована моя машина, как он выкрикивает мое имя. Несмотря на кипящую внутри меня лаву, ноги застывают на месте. Только упомянув мое имя, он приковал меня к месту с помощью «Старинных чар».

– Амелия, – повторяет Нолан и останавливается в нескольких метрах от меня. – Амелия.

Это всего лишь мое имя, но почему оно кажется самым желанным словом, которое я когда-либо хотела услышать?

– Нолан, – выдыхаю я. Что еще я могу сказать? Я должна уехать.

– Это не ты, – бросает он. – Дженна бы не этого хотела.

– Ты не прав, – отрезаю, – я должна вернуться.

Нолан тяжело дышит, не знаю уж, от бега или от переживаний. Теперь я не обязана знать. Он запускает пальцы в волосы и расхаживает перед капотом машины. Как будто тонет на суше. Мысленно я разламываю землю между нами, чтобы отдалить от себя и его, и его страдания.

– Есть снимок, – вдруг произносит Нолан с горящими глазами. – Есть снимок, на котором девушка свернулась на стуле. Она не смотрит в объектив, а только сидит с надетыми наушниками. Она… – Его голос дрожит, и он замолкает. – Она самая прекрасная девушка. Она озаряет все вокруг, потому что впитывает в себя каждую книгу, но даже когда устает, все равно проглатывает главу за главой. Вот какая она.

Я заставляю себя открыть дверцу хетчбэка и закинуть внутрь сумку.

– В небе она видит китов, а еще она проявит себя в будущем. Правда, она не уверена, как именно, но это непременно случится.

Я захлопываю дверцу.

– Я люблю ее, – шепчет Нолан, и мое сердце останавливается. – Знаю, это преждевременно, фантастически и глупо, но я люблю Амелию Гриффин, и если она позволит мне любить ее – как она захочет, – мы смогли бы вечно рассказывать друг другу истории. О снимках, китах и… всем, о чем ты захочешь, Амелия.

Я пропускаю мимо ушей звучащие в его голосе неуверенность и надежду. Будь у меня больше душевных сил, поцеловала бы его на прощание, но я слаба. Чем быстрее я уеду, тем быстрее мы обо всем забудем. Тем быстрее все вернется на круги своя.

Уезжая, я оставляю Нолана Эндсли еще более потрясенным и сломленным, чем при нашей первой встрече, и смотрю в зеркало заднего вида, как уменьшается и отдаляется его лицо. Я дожидаюсь, когда разорвется наша нить, и задумываюсь, не хлестнет ли она, как резинка, по моей руке, нанеся ответный удар.

Но этого не происходит.

Не стоило мне приезжать.

Когда я проезжаю мимо озера, в нем уже нет китов. Среди деревьев ничего не скрывается и не предвещает ни приключений, ни угроз. Обыкновенное озеро. Обыкновенные деревья.

Глава 18

Все вернулось на свои места. Ну, на новые места, в которых нет Дженны.

Просыпаясь каждое утро от техасской жары и доносящихся из телевизора звуков, я повторяю это как мантру.

Все вернулось на свои места.

Я иду на подготовительное занятие и пишу подробный конспект. На самом деле там много экспертов, ведущих тренинги личностного роста и здорового образа жизни, которые дают полезные советы, например, как из дешевых продуктов сделать вкусный салат или как устроиться на неполный рабочий день, при этом совмещая и общение с друзьями, и большую академическую загруженность.

Занятие заканчивается, и, когда я начинаю собирать вещи, ко мне с благодарностью о посещении подходит одна из преподавателей и спрашивает о выбранном мною университете.

– Мизула, – отвечаю я.

– Отличное заведение, – озаряется ее лицо. Она так неподдельно рада, словно я сообщила ей, что выиграла в лотерею два раза подряд и теперь хочу разделить с ней выигрыш. – Ты будешь в восторге! Уже решила, что будешь изучать?

Я долго не отвечаю, потому что полностью поглощена сбором ручек, блокнотов, проверкой, не забыла ли свой телефон, поэтому ляпаю первое, что приходит на язык.

– Фотографию.

Ложь, ложь, ложь.

– Ах! – Наклонившись, она радостно берет меня за руку. – Сходи в «Художественный музей Мизулы». С ума сойдешь от него!

Остаток дня я прилагаю массу усилий, чтобы прийти в себя – вот мое наказание за неосторожность. И клянусь, что больше такого не повторится.

Когда интернет взрывается от новости о продолжении «Орманских хроник», я вместе со всеми узнаю, что в них будет пять книг, а не три. Н. Е. Эндсли не звонит мне и не сообщает, что третья часть выйдет в следующем году в июле; я тоже не звоню ему.

Дважды в неделю я ужинаю у Уильямсов. Мы подписываем стипендиальные документы, обсуждаем грядущий семестр. Однако на прощание я не иду в комнату Дженны. Ведь что еще не было сказано?

Все вернулось на свои места.

Кроме фотографии.

Через несколько дней после семинара я забываю про внутреннюю мольбу о привычной повседневной жизни, направляюсь в Downtown Books и сообщаю заведующему, что до конца лета буду фотографировать их мероприятия. Разумный ветер здесь ни при чем, ведь он остался в Локбруке; просто чтобы дожить до осени, мне нужно позаниматься тайным увлечением. И возможно, таким образом я избавлюсь от абсурдной погони за снимками и смогу вернуться к жизни.

Всего лишь месяц.

– Мы не сможем заплатить тебе, – объявляет мне начальник Бекки в трениках и футболке, совершенно не похожий с Валери. – Бюджет не позволяет.

– Мне просто нужен опыт, – поясняю я.

Ложь, ложь, ложь.

Значит, я буду делать не одиночные снимки, чем освобожу себя от прежней вины. С авторских встреч, проходящих по крайней мере два раза в неделю, у меня набирается столько снимков, что галерея на сайте Downtown Books еженедельно увеличивается в два раза.

– У тебя талант, – сообщает мне писательница, которую я помню по КДКФ. Когда она подписывала книгу фанату, я успела запечатлеть ее смешок. – Тебе стоить заняться этим профессионально.

Я благодарю ее, стараясь не концентрироваться на комплименте, который отзывается во мне, словно камень, брошенный в колодец.

Сегодня возвращение домой кажется особенно мучительным. Я измотана. В магазине друг за другом прошли два мероприятия, отчего не чувствую ног, а еще я весь день корпела над университетской анкетой по подбору соседки в общежитие.

Полагается, что так мне подберут идеальную соседку, и до начала семестра у нас появится время на знакомство и общение. Эта мысль преследовала меня целый день, как грозовая туча, и раз разумный ветер так и не последовал за мной, пришлось тянуть ее за собой, чтобы дождь не грянул на невинных посетителей.

Вернувшись домой, я бросаю камеру на одеяло, не в силах прибрать ее на место, и позволяю себе притвориться еще раз. Несмотря на то что привычная жизнь подразумевала отказ от всех грез, кроме чтения, я, направляясь в душ, все же тяну за собой тучку. Представляю, как она подплывает под кран, темнеет, наполняясь водой, и выливает дождь на мою голову.

Поделом мне.

Я обматываю тело полотенцем и вместе с клубящимся за спиной паром возвращаюсь в комнату, чтобы перед сном отредактировать пару фотографий.

– Мам?

Она вскидывает голову, так что светлые волосы взлетают от неожиданности, и быстро откладывает в сторону фотоаппарат.

– Прости, – виновато оправдывается она, будто читала мой дневник.

Она выглядит старше своих лет – плечи ссутулились, руки одряхли, а ногти стали болезненными и хрупкими.

Подвязывая полотенце, я сажусь на кровать рядом с ней и тянусь к камере. Она все еще включена: на экране рядами аккуратно выстроились фотографии с сегодняшнего мероприятия.

Мне следует злиться за ее любопытный нос, но этого не происходит.

Она искоса смотрит на меня, потому что из гостиной виднеется телевизионная реклама электрической щетки. Однако сидя рядом с ней, моей мамой, которая после ухода отца так и не нашла себе пристанище, я проникаюсь к ней жалостью.

А еще я раздумываю о Нолане, раскладушках и Ормании.

Нолан.

Впервые после отъезда из Локбрука из волн с надеждой показывается кит, но я отталкиваю его обратно в воду и продолжаю плыть на надежно управляемом и в целом надежном судне рациональности и зрелости.

– Я фотографировала в книжном магазине, – поясняю. – Раздача автографов и все такое.

Поворачиваю к ней экран, на котором взрослый мужчина с раскрытым ртом, который держит в руках чересчур толстую книгу.

– Джон Ринкер. Пишет очень скучные книги, которые все обожают.

Я пролистываю несколько снимков, останавливаясь на фотографиях с прошедшего неделю назад мероприятия. Широко улыбаясь в камеру, женщина подняла над головой, как кубок Супербоула[9], детское фэнтези.

– Писательница, еще неизвестная. Она была вне себя от радости, ведь ее книгу опубликовали, и ее нисколько не волновало, что на презентацию пришло только шесть человек. Она заявила, что после публикации теряешь контроль над книгой, но насладилась ее написанием и теперь наслаждается тем, что люди – не важно, сколько – читают ее.

Мама молчит, но и не возвращается к своим шоу.

Я листаю дальше в попытке найти что-то интересное, но по большей части на всех фотографиях только радующиеся приобретенным книгам люди. И тут я дохожу до самого первого снимка.

Мне он очень важен.

Дженна склонила голову. Она рассматривает расписание КДКФ, ее губы изогнуты от сосредоточенности и легкой усмешки над моей запредельной радостью. По ее щеке спадает прядь, завиваясь в кудри под подбородком.

Она прекрасна. И мое сердце замирает.

– Дженна, – неразборчиво говорю я маме. – До…

Я замолкаю, не позволяя слезам скатиться вместе со словами.

Мама нежно вынимает из моих рук камеру. Она обняла бы меня, будь матерью другого человека, но мама продолжает пролистывать фотографии, оставляя Дженну в прошлом.

– Я смотрю шоу на девятом канале, – говорит она. – Называется «В поиске талантов». Слышала о нем? В общем, у них есть выпуск о фотографах. Смотрела его дважды.

Щелк. Щелк.

– Эм, это супер. Правда, супер.

Она поворачивает ко мне экран и указывает неровным ногтем на снимок, где покупательница прислонилась к стене и, смеясь над словами автора, закинула назад голову.

Мне тоже нравится эта фотография. Ее глаза закрыты, но в то же время за ней на стене нарисованы всевидящие глаза доктора Эклберга из «Великого Гэтсби». Если бы я давала название, то остановилась на «Грезы с закрытыми глазами».

– Какая разница, – говорю я маме, – из этого не построишь карьеру. Я бы даже не знала, с чего начать.

Мама пролистывает еще несколько снимков и обращается ко мне:

– Малышка, по-моему, просто фотографируй. И не останавливайся. – Она передает мне камеру. – А книжный магазин не такое уж и плохое место для начала.

Происходящее слишком необычно.

– Но у меня есть планы, – возражаю я. – Уильямсы… они хотят, чтобы я изучала в университете что-то другое, что-то надежное.

Я хочу услышать от мамы, что поступаю правильно. Или даже неправильно. Но она моя мама, а не кого-то другого, и поэтому отвечает в своей манере.

– Как хочешь, – произносит она и встает с кровати.

Я возвращаюсь к фото Дженны и не свожу с него глаз, исследуя каждую пору и волосок на ее теле, до тех пор, пока не высыхают мои волосы.

Хочу увидеть ее. Рассказать ей об «Орманских хрониках», Нолане, Уолли и книжном Вэл. Хочу рассмешить ее историями о кофе мистера Ларсона и вместе поплакать над Эйвери и Эмили.

Но Дженны здесь нет.

Сквозь щель в моем окне дует ветер. Это не разумный ветер, а просто техасский ветерок. Но из-за него я вспоминаю о китайских колокольчиках и кладбищах и моментально решаю, куда мне необходимо направиться.

Вспоминаю, как мы с Дженной сидели на заднем сиденье в авто ее родителей. Ее отец одной рукой вел машину, а другой держал за руку миссис Уильямс. Дженна нисколько не обращала на них внимания, но я постоянно возвращалась взглядом к их переплетенным рукам.

– Еще долго? – Глаза Дженны были прикованы к открытому на телефоне браузеру, а палец застыл над значком перезагрузки.

Я бросила взгляд на телефон и открыла часы, показывающие время посекундно.

– Две минуты. Может, успокоишься? Так быстро ее не продадут.

Дженна подняла бы на меня взгляд, если бы не боялась отвести его от экрана.

– Не хочу рисковать, – заявила она.

– «Не хочу рисковать: биография Дженны Уильямс», – передразнила я мультяшным голосом.

– Амелия, это не смешно. Мы имеем дело с моей счастливой помадой.

– Дорогая, что тебя беспокоит? – спросила миссис Уильямс с переднего сиденья.

Дженна вздохнула.

– Все знают, что у ColorCentral распродается помада. Невероятно уже то, что они пополняют запас только матовой помады цвета вишни, а с ней я не выгляжу как клоун.

– И, похоже, она приносит удачу, – добавила я. – Дженна, осталась минута.

– В чем же удача? – поинтересовался ее папа.

Повисла пауза.

– Я встретила Амелию, когда мои губы были накрашены ею, – сухо бросила Дженна. – Увидела ее за витриной, когда смотрела на свое отражение, любуясь новой помадой.

Эту историю я еще не слышала.

– Амелия, время.

– Дженна?

Она сощурилась, не поднимая взгляда.

– Время, Амелия. Мне нужно знать время.

– Дженна.

Она посмотрела на меня.

– Что?

– Ты чудачка, – объявила я и, желая признаться, добавила: – Я тебя люблю, но все-таки ты чудачка.

– Я не чудачка, – отмахнулась она, снова возвращаясь к экрану. – Тогда я впервые накрасилась этой помадой и, во‐первых, выглядела сногсшибательно, а во‐вторых, мы стали подругами. Поэтому извиняюсь за то, что пытаюсь укрепить нашу дружбу на века.

– Четыре секунды, – предупредила я.

Она купила десять одинаковых помад. И когда Дженна ликующе объявила об этом в машине, к ней обратился отец:

– Милая, ты красива и без косметики. Но если ты счастлива с ней, то и я счастлив.

Ее мама заявила, что деньги потрачены впустую, но успокоилась, когда Дженна предложила поделиться с ней одним тюбиком.

– Чудачка, – повторила я, улыбаясь, что она считает помаду ответственной за дружбу со мной.

Подруга широко и искренне улыбнулась мне в ответ, и я поверила, что она может быть небесным телом в телесной оболочке.

– И пусть наша дружба длится дольше, чем запасы ColorCentral, – провозгласила она.

– Аминь, – ответила я.

Последний раз я видела ее могилу на похоронах. Марк предлагал мне съездить посмотреть на установленный памятник, но я не захотела.

И сейчас-то не желаю туда идти, но больше нет места, где бы я добралась до Дженны. Именно кладбище кажется подходящим местом для исповеди, которую я уже давно вынашиваю внутри себя.

Включив фонарик на телефоне, я пробираюсь сквозь темноту и только после бесчисленных блужданий по рядам среди усопших нахожу могилу Дженны.

В прикрепленной к памятнику металлической вазе покоится букет искусственных желтых цветов. Они настолько ярки, что разглядеть их можно даже ночью. Я расправляю бутоны одной рукой, а другой прикрываю надпись на табличке, не желая читать написанное.

Если сделаю это, обратного пути не будет. Тогда Дженна точно не вернется, и я возьму на себя ответственность за собственные решения, а также их последствия.

Выключаю фонарик и в темноте сажусь на узкую пешеходную дорожку.

Вокруг слышны сверчки и цикады, отчего мой голос заглушает переплетенный друг с другом стрекот насекомых.

– Привет, Дженна.

В ответ молчание. Никакого ветра. Только вот мне есть что сказать, поэтому пусть хоть кто-то – Дженна, могильная плита или букашки – выслушает меня.

Я хотела начать с фотографии, но с губ срывается совершено другое.

– Я знаю, что ты отправила мне книгу, – смеюсь я. – И я поехала в Локбрук, чтобы узнать что-то большее о ней… о тебе. Ну, вроде получилось.

Вдалеке ревет автомобильный мотор, я замолкаю, дожидаясь, когда звук растворится в ночи.

– Я разговаривала с Ноланом. О тебе, его сестрах, «Хрониках». Он сказал, что ты спасла его на фестивале. И я уверена, что книгу отправил мне именно он. Или, может быть, Вэл? Не знаю. Но не это я хотела тебе сказать.

Я перевожу дыхание. Уверяю себя, что все хорошо и нет ничего необычного в том, что девушка сидит в одиночестве и темноте у могильной плиты своей лучшей подруги, даже не взглянув на табличку.

– Хотела извиниться перед тобой. Прости, что не могла спасти тебя, не вытащила из машины и просто не была рядом с тобой в момент смерти. Прости, что в аэропорту не обняла тебя как следует. Стоило сжать тебя крепко-крепко. Правда. Я должна была почувствовать твою смерть. Пожалуйста, прости меня.

Мои рыдания не прекращаются, когда под ногами сотрясается земля и из нее вырываются громадные синие киты, окружая меня, словно быстрорастущие деревья. Я задыхаюсь от плача, который заглушает собой стрекочущих цикад и разразившиеся над озерами бури. Меня задевают спинные плавники, жесткая кожа, покрытая маленькими волосками, и морские уточки, царапая мои локти и путая волосы.

Со слезами выливаются все сожаления, все прекрасные и искрящиеся воспоминания, а также ее горькая смерть. Они просачиваются в землю, а киты вырываются из нее и взмывают в небо, дрейфуя на воющем разумном ветре, который приветствует их после далеких мичиганских краев.

– Прости за фотографию. Даже не знаю, почему так люблю снимать. Люблю, и все. Эту часть себя я прятала, словно злобную и страшную тайну. Но, Дженна, знаешь – это лучшая часть меня и… и…

– Я не могу быть тобой, – признаюсь я. – Передо мной стоит выбор, и я не последую твоему плану. Надеюсь, ты поймешь.

Снова заливаюсь слезами, которые на вкус напоминают океан. Лучше я пройду очищение водой, чем огнем. С усилием поднимаю взгляд на ее памятник и притрагиваюсь пальцами к гравировке ее имени.

– Дженна, как мне рассказать твоим родителям? Не хочу делать им больно. Что же делать? Скажи, что мне сделать.

Мой голос ломается. Я продолжаю тонуть на суше, но вдруг на мое плечо опускается чья-то рука. Душа уходит в пятки, а глаза едва различают стоящие передо мной длинные бледные ноги.

– Миссис Уильямс?

Неожиданно все затихает, даже стрекот цикад; Триша Уильямс убирает волосы с моего облитого слезами лица и приглаживает их пальцами с идеальным маникюром.

– Могу уйти, если хочешь, – предлагает она. – Иногда я приезжаю сюда после тяжелого рабочего дня, но если ты хочешь побыть одна, то я могу вернуться завтра.

От прекратившегося гула китов и остановившихся слез в ушах стоит звон. Я слышу только ветер, окутывающий нас и могилу.

«Амелия, скажи ей, – раздается мягкий, но ликующий голос Дженны, – скажи ей».

Кто я такая, чтобы спорить с ветром? С Дженной?

Я снова исповедуюсь, рассказывая Трише все о Локбруке, Дженне, спасшей Н. Е. Эндсли, и Нолане. Я хлюпаю носом, вспоминая разговор с Марком в комнате-душе Нолана, но не могу сдержать смех, когда упоминаю наши рисунки в крепости и пристрастие Уолли к кофеину.

Я не упоминаю Эйвери и Эмили, так же как и ежедневники Нолана.

В отличие от ветра Триша кивает и что-то бормочет в ответ, но под конец моего рассказа, усевшись на землю, она тоже начинает плакать. У тихой, спокойной женщины такие же тихие и спокойные слезы.

– Я не хочу учиться в Монтане, – произношу. – И я не знаю, чем хочу заниматься. Но точно не буду учителем.

Я вздрагиваю от того, что из души вырывается признание, скрываемое мною под стопками книг и планов. Я ожидаю, что Триша поведет себя как Марк, разозлится и обидится. Но она достает из сумки пачку салфеток и вытирает мне, словно малышке, лицо. По щеке расползаются сопли, но ее движения так нежны и заботливы, что я не обращаю на это внимания.

Она захватывает мой подбородок двумя пальцами, едва не задевая ногтями мои щеки, и говорит:

– Амелия Гриффин, Дженна желает, чтобы ты жила своей жизнью, а не ее. Я желаю, чтобы ты жила своей жизнью. Детка, только так можно жить. И все мы живем только таким образом.

Мы сидим на разложенной куртке Триши; нас ласкает разумный ветер, насекомые продолжают привычно рокотать, а киты направляются на север, к горизонту.

После того как Триша подвозит меня домой, я сплю лучше, чем когда бы то ни было.

– Я поговорю я Марком, – обещает она на подъездной дорожке, – он свыкнется и не будет злиться. Амелия, мы тебя поддержим в любом случае. Для этого и нужна семья. – В темном салоне машины ее губы растягиваются в улыбке Дженны. – Уж я-то знаю, ведь работаю адвокатом по опеке.

Шутка неудачная, но я все равно издаю смешок, испытывая наконец облегчение от принятого решения.

Глава 19

Мероприятие, устраиваемое после обеда в Downtown Book, проходит как в тумане. После исповеди у могильной плиты мне удается встать только после двух будильников, отчего едва остается время, чтобы одеться более или менее профессионально. Я отправляюсь в магазин ради двухчасовой фотосессии и посиделок с местным писателем.

Вместе с будильником меня ожидает сообщение от Марка. Три фразы пришли уже после того, как меня окутали сны с китами и снимками.

«Дорогая, прости меня. Я люблю тебя. Поужинаем сегодня?»

Ощущаю себя непослушной глупышкой, которая заполучила и свободу, и Марка с Тришей. После мероприятия я заметно подпрыгиваю, а когда замечаю подходящую ко мне Бекки, решаю, что она точно поинтересуюсь, что же я такое употребляю.

Но Бекки совершает невероятное. Она передает мне маленькую, но прочную коробку, к которой приклеена знакомая мне наклейка. Я замираю. На ней красуется выведенная каллиграфическим шрифтом буква В.

«У Вэл».

Кажется, сердце вот-вот выпрыгнет из груди.

– Амелия, тебе пришла еще одна посылка. Стоит уже дать им свой адрес. Мы же не почтовое отделение.

– Хорошо, – на автомате отвечаю я, пока разум пытается призвать китов, которые бы унесли подальше воспоминания о Нолане Эндсли, проникающие в мою душу и наполняющие ее теплом. Но киты не появляются, отчего я позволяю мыслям окутать меня: вот Нолан смеется и давится вином, пока Алекс рассказывает о мечах и телефонах. Нолан настаивает, чтобы я нарисовала картинки, будто ничего важней их в мире нет. Нолан целует меня в орманской комнате. Нолан читает мне. Вымотанный, но ликующий Нолан обещает, что победит свой страх, если я одержу победу над своим.

– Амелия? Ты в порядке?

Даже не пытаясь говорить привычным голосом, я накидываю на плечо сумку от фотоаппарата и держу в руках коробку, словно она спасательный плот, а мои воспоминания – бушующий океан.

– Да, Бекки. Спасибо.

Едва я ступаю за порог магазина, как сразу же направляюсь между зданиями к небольшой полянке с пожелтевшей травой и увядающим деревом, у которого работники книжного проводят перерывы на обед. Я спешно отбрасываю окурки и крышки от бутылок, отчего под ногти забивается грязь, и сажусь под дерево, прислонившись спиной к стволу.

Посылка крепко заклеена скотчем, но это не остановит мое любопытство. Всего за пару секунд мне удается раскрыть коробку, но затем я целую минуту пялюсь на ее содержимое.

На скомканной упаковочной бумаге лежит черный альбом, на нем пластиковая фоторамка и конверт. Снимок в рамке нечеткий. Должно быть, Алекс сделал его на телефон до того, как мы направились в обреченное на провал путешествие.

Теперь это мое любимое фото.

Нолан обнимает меня, а наши волосы так перепутались, что их почти не различить. Мы не целуемся, но даже ужасное качество изображения не может скрыть застывшее в наших взглядах трепетное чувство.

Мои губы растянуты в улыбке, а глаза прищурены. Вся теплота Нолана видна в его взгляде. По словам Алекса, он смотрит на меня, как на солнце, которое светит только для него.

Я неохотно отвожу взор с Нолана на альбом и, открыв его, неожиданно переношусь на ярмарку. На складном стуле, закинув ногу на ногу, сидит мистер Ларсон, погруженный в вязание. Валери улыбается убегающему по делам Алексу. Подросток чихает на торт «Муравейник», и в его лицо летит сахарная пудра. А все вокруг освещают мерцающие гирлянды, развешенные на деревьях.

Я замираю над двумя фотографиями: на одной запечатлены дружеские объятия Алекса и Нолана, а на другой Нолан подписывает книгу малышке Джули, пока на заднем плане краснеет ее сестра. Несмотря на пронизывающие душу смешанные эмоции, поражаюсь качеству собственных снимков. Тем более я провела больше времени за столом рядом с Ноланом, чем за фотографией.

Они действительно хороши.

Прежде чем перейти к письму, я еще раз пролистываю альбом. Пробегаюсь пальцами по толстому конверту и разрываю его. Уговариваю себя не спешить с чтением, но за годы тренировок я превратилась в зайца, а не черепаху. Поэтому мои глаза с жадностью проглатывают слова.

Амелия!

На КДКФ я подслушал, как девушка в блестящих колготках успокаивала великого Н. Е. Эндсли. Я подстерег ее у выхода и предложил прислать «Орманские хроники» с автографом. Я решил, что в долгу перед ней, ведь она не воспользовалась Ноланом. Она спросила, могу ли я прислать книгу ее лучшей подруге, которая и открыла ей мир «Хроник». Она дала мне адрес местного книжного магазина (ей не слишком хотелось давать свой адрес какому-то незнакомцу) и уверила, что позаботится о получении.

Когда ты позвонила в магазин или уезжала в Даллас, мне стоило признаться, что книгу отправил именно я. Но я не сказал, потому что чувствовал себя виноватым, ведь из-за меня ты приехала в Локбрук, будто я призвал демона-фанатку, который станет преследовать моего друга.

После фестиваля он изменился (думаю, он был сломлен), но иногда я замечал, как он смотрит в окно, а его мысли витают в совершенно другом месте, куда я не в силах отправиться и вернуть его обратно.

Но, Амелия, ты смогла это сделать. Подняв армию доброты и эмпатии, ты пробилась сквозь его внутреннюю мглу и вернула моего друга. Я же этого не смог сделать.

Дженна гордилась бы тобой. Очень сильно. Уж я-то знаю, потому что горжусь Ноланом, хоть иногда он ведет себя как идиот.

Я решил, что у тебя должны быть твои же фотографии, потому что они – полное отражение тебя. В них запечатлено то, что только ты подвластна обнаружить.

Что бы ты ни решила, знай, что в Локбруке тебя всегда будет ждать работа и – мама просила упомянуть – спальня с личной раковиной. И я позволил себе организовать несколько фотосессий в городе.

Амелия, прости, что не рассказал тебе всю правду.

Прости и его, что не пишет, как по тебе скучает.

Astra inclinant, sed non obligant.

Алекс

P. S. Пожалуйста прочти упаковочную бумагу. Но никогда не говори ему, что я вынес листы из его секретной комнаты, иначе он запретит мне пользоваться Wi-Fi. Или вонзит в меня свой дурацкий меч с камнями.

Я распрямляю скомканную бумагу, которая, как думала раньше, всего лишь защищает содержимое коробки. И я точно не ожидала увидеть фразы, написанные Ноланом небрежным и раздосадованным почерком.

Амелия, я скучаю

Дражайшая Амелия

Моя дорогая Амелия

Амелия

Этого не было в наших блокнотах

Дорогая Амелия!

Уолли скучает по тебе.

Когда тебя нет рядом, я не вижу китов.

Я укладываю помятые листы написанным кверху. Их углы загибаются, отчего они напоминают цветы, сделанные из бумаги. Сверху кладу альбом и встаю. Всего один снимок, уверяю себя. Называю его «Абсурд и абсурдность», укладываю содержимое обратно в коробку и направляюсь домой, чтобы успеть собраться к ужину у Уильямсов.

Мысленный поезд достаточно замедлится, чтобы я успела за него уцепиться. У меня есть план.

Марк и Триша соглашаются побыть в отеле, пока я в одиночестве иду в книжный магазин.

Они приехали со мной под предлогом отдыха, но я понимаю, что они собираются посмотреть на Локбрук, «У Вэл» и…

Нолана.

Садясь за горизонт, мичиганское солнце золотит все вокруг, и кажется, что я брожу по выдуманному миру. А часть этой искусно созданной книги составляет бордовая дверь с холодной железной ручкой. Когда я ступаю в магазин, над головой раздается бренчание колокольчиков, знаменуя собой близость магии.

Но не магия с лаем слетает с лестницы, царапая когтями покрытый плиткой пол, добегает до ковра и шерстяной копной радостно бросается на меня.

Я успеваю бросить грозное «Нет!», прежде чем пес собьет меня и мне снова повезет оказаться спиной на полу при входе в магазин.

На этот раз Алекс не приходит ко мне на помощь. Но вместо него надо мной важно, как римская богиня, появляется его мама и грациозно протягивает мне руку.

– Задержалась, – объявляет она.

Я прохожусь ладонью по затылку в поисках ушиба.

– Задержалась?

Она поднимает бровь.

– Амелия, что я тебе говорила о дураках?

– Не уверена, что понимаю, о чем вы говорите.

Валери поднимает вторую бровь.

– Чем могу помочь, мисс Гриффин?

Я пытаюсь призвать китов, но, видимо, они устали, плывя наравне с самолетом.

– Где Нолан? – спрашиваю я.

Сначала Валери пристально смотрит на меня, затем прищуривается на что-то за моей спиной.

– Сегодня среда, – сообщает знакомый голос.

Резко обернувшись, я замечаю Алекса с сияющей улыбкой и распростертыми руками, в которые охотно бросаюсь.

– День крепости? – ухмыляюсь я.

– Отвезу тебя, – говорит он. – Мам, если ты не против. Только нужно будет закрыть кафе.

Валери оценивает нас взглядом; я ощущаю, как трескается ее суровая оболочка под натиском моей радости.

– Ты сможешь фотографировать нашу рождественскую вечеринку? – властно спрашивает она.

Валери желает знать, останусь ли я. Мое лицо озаряется.

– Можете рассчитывать на следующие два Рождества, – заверяю я.

Она не улыбается, но переводит на сына теплый взгляд.

– Хорошо. Отвези ее к тому парню. И забери с собой этого шалопая.

– Мне нужно вернуться в кафе, – произносит Алекс, когда я открываю дверцу машины. – Ну, не так уж и нужно, но лучше встретимся позже, если вы начнете ласкаться.

Уолли уже выпрыгнул из машины и теперь несется мимо синего дома к крепости, скрываясь из виду.

– Амелия?

– Х-м-м?

Алекс берет мою руку, и его взгляд теплеет.

– Он будет в восторге, увидев тебя.

Сердце готово выпрыгнуть из груди, и даже представить не могу, что с ним случится, когда я постучусь в дверь лодочной станции.

Поэтому останавливаюсь.

– Я тебя так и не поблагодарила за посылку и альбом, еще мы не обсудили, что тебе сказала Дженна на фестивале, и…

Алекс не притрагивается пальцами к моим губам, чтобы заткнуть меня, хотя ему точно хочется это сделать.

– У нас же еще есть время, да?

Мое сердцебиение успокаивается. Все-таки время – это роскошь, настоящий дар.

Я выглядываю в пассажирское окно.

– Почему ты уверен, что он не возненавидел меня, ведь я ему даже не звонила?

Я не столько вижу, сколько чувствую улыбку Алекса.

– Судьба. А теперь вылезай из машины. До следующей ярмарки осталось меньше трехсот сорока дней, а у меня и так много дел.

Нолана нет в крепости.

Я замечаю его, спускаясь с невысокого холма, переходящего в песочный пляж. Он стоит по колено в воде и смотрит на жемчужно-розовый закат.

Первым его видит Уолли, при этом пугая приветственным лаем пару чаек. Гомон их хлопающих крыльев и непрерывное тявканье пса, бросившегося за птицами, заглушает плеск моих ног, ступивших в воду.

Распрямив спину, он держит руки в карманах джинсов, и я мечтаю узнать, о чем он сейчас думает. Отчаянно желаю всмотреться в его лицо, пробежаться пальцами по линиям на его ладони, проверить, настолько ли мягки его губы, как в моих воспоминаниях. Задаюсь вопросом, нужно ли похлопать его по плечу, и ощущаю, как между нами натягивается нить.

Он напрягает плечи, достает руки из карманов и медленно поворачивается ко мне.

Нолан Эндсли молчит, но я улавливаю, как наэлектризовывается связь между нами. Мне нужно сказать хоть что-то и прервать эту мучительную тишину, но внезапно исчезают все заготовленные заранее речи и возможные варианты развития событий, которые я проигрывала в голове.

– Ты в воде, – констатирую факт.

Нолан ничего не отвечает. Я собираюсь с силами и пытаюсь передать словами покалывание в пальцах и громкий стук сердца.

– Есть фотография, – говорю я, – двух людей, смотрящих друг на друга. – Нолан продолжает молчать. Я не могу сдержать слезы, поэтому с трудом сглатываю и продолжаю: – Они… как же это глупо и нелепо, но они знают друг друга всего пару дней. Люди над этим будут смеяться. Но, по-моему, они как раз из такого «навеки», о котором пишут в книгах.

В оранжевых лучах заката его глаза словно горят.

– Кроме того, они любят тайны друг друга. Она любит его ежедневники, а он – ее фотографии. Она терпит его отбитую собаку, а он подпускает ее поближе к себе, как не позволял никому другому.

Вытянув руку, Нолан делает шаг ко мне.

Я резко бросаюсь к нему, спотыкаясь о камень на дне озера, но вовремя падаю ему на грудь. И пусть со стороны это выглядит слишком приторно, мне все равно. И ему тоже.

– Есть фотография, – говорю я, когда он прислоняется губами к моему лбу, прикрывая глаза, – одной девушки с наушниками, которая удерживает на колене свою любимую книгу и любит тебя. Она еще этого не знает, но вскоре повстречает тебя, и родится лучшее из ее начинаний.

Нолан не спускает с меня глаз, и ко мне приходит осознание, что таким образом он набирается сил, словно я его личный кит. Это одновременно ноша и привилегия, которые я с радостью на себя приму, о чем и пытаюсь сообщить ему улыбкой, взглядом и натягивающейся между нами нитью.

Конечно же, Нолан это улавливает и целует меня. Позже у нас будет время на жадные скучал-по-тебе или никогда-тебя-не-брошу поцелуи, но сейчас мы довольствуемся озером, которое совсем не похоже на море, и разумным ветром, взъерошивающим нам волосы, а также простым существованием.

Эпилог

Если бы я жила в книге, то ее продолжение начиналось бы именно здесь: за небольшой треногой, у которой я бы фотографировала Алекса и Нолана, расставляющих мои коробки под раковиной в гостевой комнате у Валери – месте моего нового постоянного проживания.

Но это не книга, а наша история. Моя и Нолана.

Она включает учебу в двухгодичном колледже Мичигана, в том числе посещение занятий по фотографии, фехтованию и даже вводного курса в микробиологию (почему бы и нет?), а также работу в книжном магазине. Она включает еженедельные видеозвонки Уильямсам и редкие разговоры с мамой, которая никогда не выключает телевизор, но хотя бы отвечает на мои вызовы.

Она включает долгие ночи, которые мы проводим за чтением в орманской комнате, и Нолана, который часто откладывает книгу и, наклонившись ко мне, касается моего запястья, чтобы проверить, не заснула ли я, на что мое сердце охотно отвечает: «Я есть, я живу, я существую».

Возможно, позже она будет включать наши переплетенные руки на проходящей на первом этаже «У Вэл» свадьбе. Ее организует Алекс, а Марк поведет меня к алтарю, окруженному нашими любимыми книгами и людьми. Возможно, она будет включать нескончаемые вечера, которые Нолан проведет за раздачей автографов армии фанатов или в которые пройдут мои фотовыставки.

Возможно, она будет включать сдержанные рыдания с моей стороны и пролитые Ноланом слезы во время прощания с Уолли, который умрет в почтенном шестнадцатилетнем возрасте из-за, как говорит Нолан, давней травмы головного мозга. Возможно, она будет включать те же рыдания и слезы, когда через пару лет Валери умрет от рака, приказав нам не дурить и добавив, что Джордж ее уже заждался.

Возможно, она будет включать необычный опыт: мы станем управлять магазином и сдадим комнату пианисту по имени Майкл, которому можно полностью доверить музыкальную студию Валери, несмотря на его странность. Возможно, она будет включать установленные на камине рамки с фотографиями Валери, Дженны, Эйвери и Эмили.

Возможно, она будет включать многозначительный взгляд, которым мы обменяемся с Ноланом, когда подталкиваемая порывистым ветром девушка появится на пороге магазина, направится прямиком к Нолану и спросит, есть ли у нас вакансия, потому что она больше нигде не смогла найти работу.

Все могут поделиться историей о том, как впервые прочитали «Орманские хроники». Вот моя.

Но я не хочу забегать вперед.

Благодарности

Во-первых, от души благодарю Тао Ле, лучшего агента и настоящего победителя. Я до сих пор не верю, что мы вместе работаем. Твой энтузиазм, огромный опыт в издательском деле и значительная помощь – самый настоящий подарок. Спасибо тебе за все.

Спасибо Вики Лейм, которая с самого начала поверила в моих героев (и защищала Уолли) и не высмеивала мои теории о последнем сезоне «Игры престолов». Твоя редактура и эрудиция принесли пользу этой книге (чего не скажешь о том сезоне), за что я останусь вечно благодарна.

Выражаю неимоверную благодарность команде Wednesday Books: Дженни Конвэй, Джессике Катц, Анне Горовой, Джереми Хейтингу и всем остальным, кто помог издать эту книгу. И я в полном восторге от того, что вместе с прекрасными писателями являюсь частью семьи Wednesday Books.

Спасибо Алейзии за обстоятельные замечания и многим замечательным друзьям-писателям: Линдси, Карине, Эми, Ким, Мег, Кларе и Киаре. Спасибо за писательскую и моральную поддержку. Вы помогли мне не сойти с ума. Особенная благодарность Дженне Н., которая позволила мне позаимствовать ее имя, даже если теперь она разочарована судьбой ее тезки. (Дженна, прости.)

Огромное спасибо Кристин, Бет, Лин и всем моим друзьям из Wordsmith Workshop за их безграничную любовь и готовность ответить на тысячу вопросов. Вы самые лучшие, и не важно, что наше общение состоит на девяносто девять процентов из обсуждений куриных котлет и странных документалок, и только на один процент из практики письма. По-другому и не нужно.

Кэсси, ты заслужила отдельный абзац. Спасибо, спасибо и еще раз спасибо за длинные телефонные разговоры, во время которых либо кто-то из нас, либо мы обе едим в трубку, за неоднозначные гадания на картах (кит и лошадь останутся навсегда), за походы в кондитерские, когда у нас все хорошо, и за ожидающие на пороге цветы, когда не так хорошо. О таком собеседнике и друге, как ты, можно только мечтать, и однажды мы будем жить недалеко друг от друга, отчего наша продуктивность будет обречена на провал. А частички тебя можно найти по всей книге.

Спасибо семье, которая поверила в меня, когда я сама не могла этого сделать. Особая благодарность моей маме, которая летом каждую неделю водила меня в библиотеку и верила, что однажды будет держать в руках мою книгу; папе, который не рассказывал маме о том, что я ночью читала под одеялом; и Эмбер, которая годами терпела мои рассказы, пока мы катались на качелях или играли в зоомагазин. Также выражаю благодарность и любовь семье Рамос, Кати и Скотту. Вы заслуженно вписаны рядом с моей семьей.

И, наконец, Эдди. Должно быть, когда-то в молодости или детстве я сделала что-то хорошее, отчего оказалась с тобой в этой прекрасной жизни на дороге из желтого кирпича. (И еще: пожалуй, нам стоит меньше смотреть телевизор. Или нет.)

Примечания

1

Фэ́ндом, или фа́ндом – субкультура, состоящая из поклонников (фанатов) чего-либо. Как правило, так называют поклонников определенного произведения культуры, вымышленной вселенной, художественного стиля или хобби.

2

Энчила́да – традиционное блюдо мексиканской кухни. Тонкая лепешка (тортилья) из кукурузной муки, в которую завернута начинка.

3

Хедлайнер – наиболее привлекающий внимание публики участник представления, концерта, фестиваля, имя которого стоит в заголовке афиши, выступающий, как правило, в конце.

4

Ко́да (итал. coda – «хвост, конец, шлейф») в музыке – пассаж заключительной части произведения.

5

Броманс (от англ. bro «братишка, дружище, чувак» + romance «отношения») – нежные несексуальные дружественные отношения между двумя или более мужчинами.

6

Шаркутерия (фр. Charcuterie – колбасные изделия) – раздел кулинарии, посвященный изготовлению ветчин, бекона, колбас, паштетов и других мясных продуктов.

7

Молески́н (англ. moleskin «кротовая шкурка» от mole + skin) – толстая, плотная и прочная хлопчатобумажная ткань с начесом на внутренней поверхности и гладкой глянцевидной лицевой стороной.

8

Джессика Рэббит (англ. Jessica Rabbit) – мультипликационный персонаж детективных нуар-романов о кролике Роджере, созданных писателем Гэри Вульфом.

9

Супербоул (англ. Super Bowl) – в американском футболе название финальной игры за звание чемпиона Национальной футбольной лиги (НФЛ) США.

Content

Эшли Шумахер
Мгновения Амелии

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Эпилог

Благодарности

Примечания