Кай Майер

Время библиомантов

Книга крови

Трилогия

Книга третья

Все права защищены. Любое копирование разрешено только с письменного согласия правообладателей

Перевод с немецкого Татьяны Лавровой

Original published as: Kai Meyer «Die Seiten der Welt. Blutbuch»

© 2015 by Kai Meyer For German edition © 2017 S. Fisher Verlag GmbH, Frankfurt am Main

© ООО «Издательство Робинс», перевод, издание на русском языке, 2018

* * *

От переводчика

…Идея куда-то сбежать, когда тебе все до смерти надоели, существует давным-давно. Идея сбежать в другой мир и пережить в нём волшебные приключения – тоже. Взять хотя бы ребят из книжного цикла Клайва Льюиса про Нарнию. Собственно, в основе книг, написанных в жанре фэнтези, и лежит мысль создать на книжных страницах такой мир, чтобы в него захотелось сбежать.

Однако есть писатели, которые этой целью и ограничиваются. Великое множество авторов сочиняют фэнтези для того, чтобы вдоволь наиграться в эльфов, фей и единорогов, а в центре чтобы был персонаж, похожий на самого автора, но самый умный, самый красивый, самый везучий, этакая Мэри Сью.

Когда мне в руки попала книга Кая Майера, я сначала решила, что он того же поля ягода.

И ошиблась.

Последняя часть трилогии о книжном волшебстве – это книга, простите за выспренность, о самопожертвовании. Причём не о картонном самопожертвовании, которое без раздумий совершают персонажи плохого фэнтези. Идея о том, что те или иные действия человека могут угрожать жизням других людей, – пусть даже это будут действия от чистого сердца, проистекшие из желания сделать как лучше, – приходит к главной героине трилогии Фурии Саламандре Ферфакс исподволь, не сразу. Ей требуется время, чтобы увидеть логику событий (хотя эта логика достаточно очевидна) и чтобы принять эту идею, потому что принять её сложно. Не сразу приходит и готовность переступить через себя и тем самым подарить другим надежду на спокойную и счастливую жизнь. В мире библиомантики, как и в реальном мире, нет гарантий на хороший конец. Но мир библиомантики, как и реальный мир, в конечном итоге справедлив, и поэтому судьба вознаграждает Фурию.

Заключительная часть трилогии о книжном волшебстве – это книга о праве на жизнь. О том, что право на жизнь имеют все существа, даже если они уродливы, необразованны, верят во всякую чушь и даже говорить-то толком не умеют. В отличие от многих других персонажей, Фурия не делает разницы между чернильными поганками, экслибрами и обычными людьми: все они живые, и, следовательно, никем из них нельзя жертвовать.

И наконец, последняя часть трилогии о книжном волшебстве – это книга в книге. Один из любимых мною моментов третьего тома – момент, когда Рашель Химмель, персонаж несгибаемый и жестокий, но, несомненно, живой и симпатичный автору, пройдя через зеркало, оказывается в нашем с вами мире и беседует с Каем Майером собственной персоной. И Кай Майер говорит: «Зибенштерн создал библиомантику, написав соответствующую книгу. А я создал Зибенштерна, написав роман о нём. И кто знает, возможно, кто-то таким же образом создал меня, – если представить, что кто-то сидит и сочиняет, как я тут разглагольствую». Идея эта, конечно же, не нова. Однако Майер подаёт её нам с нового ракурса. Возможно, сейчас, в эту минуту, кто-то, захватив фонарик под одеяло (или, в нашей нынешней реальности, закачав книгу на читалку или планшет), затаив дыхание следит за нашими приключениями так же, как мы следим за приключениями Рашель и Фурии. И завидует нам, какая у нас умопомрачительно интересная жизнь. Вот бы попасть туда!..

И значит, возможно, нам не стоит мечтать оказаться в той или иной любимой книге.

Мы уже в ней.

Приятного чтения, друзья мои!

Татьяна Лаврова,

переводчик этой книги

Часть первая

Корабли-порталы

Глава первая

В пустом зале витали призраки книг. Аромат самих книг давно уже улетучился, однако отзвуки записанных в них историй по-прежнему заполняли пространство между голыми стенами.

В бывшем читальном зале Британского музея не было ни души, когда внезапно на одной из галерей, опоясывавших пространство над круглым залом, появились мужчина и женщина. На мгновение, равное взмаху ресниц, в их глазах словно бы отразился нездешний золотой закат.

Изида взялась за металлические перила.

– Как тут высоко! – бодрым голосом сказала она, пытаясь скрыть слабость и дрожь в теле. Ей не хотелось, чтобы спутник заметил, что она чувствует себя так плохо.

Дункан взглянул через перила вниз. Он не мог не беспокоиться за Изиду, потому что видел её насквозь. В своё время у них обоих прекрасно получалось обманывать окружающих и скрывать то, что было необходимо. Тайны. Однако сейчас, стоило им встретиться взглядами, все попытки ввести друг друга в заблуждение разбивались вдребезги. Они читали друг друга, как открытую книгу.

Когда-то библиотечные шкафы громоздились в зале в три этажа, однако с тех пор, как национальную библиотеку перевели из музея в другой район Лондона, шкафы канули в Лету, а купольный зал во внутреннем дворике музея опустел и обезлюдел. Одно время здесь устраивались выставки, однако сейчас двери зала были закрыты, а внутри было темно и пусто.

Через высокие окна в барабане купола на стены зала проникал свет фонарей, освещавших музейный двор, – неверный жёлтый отблеск, терявшийся в темноте бывшей библиотеки. Другая сторона огромного полукружия купола тонула во мраке. Даже если там кто-то прятался, увидеть человека на таком расстоянии было невозможно.

– Тут никого нет, – заметил Дункан, чьи мысли в очередной раз текли параллельно мыслям Изиды.

– Я знаю. – Изида чувствовала себя слабее обычного, хотя и не до такой степени, чтобы не распознать присутствие чужака.

Даже сейчас, спустя многие годы после того, как отсюда вывезли книги, воздух зала всё ещё был буквально пропитан библиомантикой. Тому было несколько причин, и главная из них скрывалась глубоко под полом зала, где были тайно погребены его создатели.

Книга, которой Изида и Дункан воспользовались для того, чтобы попасть в бывшую библиотеку, уже растворилась в воздухе. Вероятно, исчезла и её книга-близнец, давным-давно спрятанная в тайнике, в стене зала, вместе со многими другими. О тайнике знала лишь горсточка посвящённых, главным образом агенты Адамантовой Академии.

После разрушения Санктуария прошло всего несколько дней. Мир библиомантов бурлил от возбуждения. У так называемого Комитета систематического перехода, взявшего на себя функции правительства, было полно хлопот: нужно было упрочить свои позиции и утвердить Рашель Химмель в качестве нового представителя Академии.

Кроме того, над миром библиомантов по-прежнему нависала угроза: идеи, появлявшиеся из золотой бездны между страницами мира и уничтожавшие одно убежище за другим, никуда не делись. Они ещё не добрались до убежищ высшего ранга, таких как Либрополис или Уника, однако в провинциях множились слухи о паническом бегстве людей. Способа задержать распространение губительных идей пока не изобрёл никто.

Дункан облокотился о перила и снова заглянул вниз, в полутьму. Они с Изидой находились на более высокой из двух галерей.

– Не нравится мне всё это. Если Аттик побывал здесь, у него должна была быть для этого веская причина. А это, в свою очередь, означает, что, скорее всего, в зале расставлены ловушки, препятствующие проникновению библиомантов.

Аттик Арбогаст, злейший враг мятежников, стоявший во главе агентов Академии, был учителем Дункана и Изиды в лицее Ле Карре. Во время битвы в Санктуарии он пал от руки Дункана. Только вчера Изиде наконец удалось связаться с одним из её лицейских информантов и узнать, что вплоть до последнего времени Аттик по крупице собирал сведения о столкновениях библиомантов с идеями. Один из следов привёл его сюда, в Британский музей, в книжный тайник под читальным залом.

Как и Дункан, Изида обшаривала взглядом зал в поисках признаков возможных опасностей. До конца исключить вероятность того, что информант попросту заманил их в ловушку, было невозможно. По собственному горькому опыту Изида знала, что после любого переворота единомышленники отсеивались один за другим. Возможно, люди, презиравшие власть Трёх родов, будут безоглядно преданы новому Комитету. Кроме того, никто пока не понял, что за роль будет играть Рашель Химмель и не вызовут ли её юность и смазливое личико симпатии тех, кто только что оказался у власти.

Изида на мгновение задержала взгляд на Дункане. Каштановые волосы спадали ему на плечи, лицо обрамляла короткая густая борода. Изиде показалось, что щёки Дункана за последние несколько дней ввалились ещё больше. И она с ужасом поняла, что у них с Дунканом практически не было времени на то, чтобы перекусить и отдохнуть. Сама она не чувствовала голода с тех пор, как зависимость от Абсолоновой книги бросила тень на её образ мыслей. Изида ощутила угрызения совести: Дункан вёл себя самоотверженно, подчиняя свои потребности её собственным. Ей захотелось протянуть руку и погладить его лицо, но она боялась, что он может понять её превратно – принять её желание за попытку обманом отобрать у него Абсолонову книгу. Сама мысль о том, что Дункан может решить, что её недуг довёл её до такого состояния, вгоняла Изиду в краску до такой степени, что ей было легче вовсе отказаться от попыток сближения.

Они прибыли в Лондон этой ночью с целью собрать сведения об идеях – загадочной опасности, таившейся между страницами мира. Во время разрушения Санктуария идеи поглотили Фурию – Фурию Саламандру Ферфакс, последнего библиоманта из рода Розенкрейцев. А ей только что исполнилось шестнадцать. Она пропала несколько дней назад. Возможно, навсегда.

Однако Изида не хотела смиряться с этой мыслью. Чтобы найти Фурию или получить достоверные сведения о её судьбе, она была готова на всё. Причём времени для этого оставалось всё меньше: через четыре, самое позднее – через пять недель зависимость от Абсолоновой книги окончательно возьмёт над ней верх и погубит её. Уже сейчас Изида ощущала, как недуг высасывает из неё силы и неумолимо отравляет разум. В состоянии помутнения рассудка желание открыть Абсолонову книгу и погрузиться в неё с головой становилось непреодолимым. В моменты, когда Изида была способна мыслить ясно, ей приходилось признать, что она едва может контролировать себя, и ловила себя на том, что бросает злобные взгляды на Дункана, хранившего у себя Абсолонову книгу. Пару раз Изида готова была вырвать у него книгу любой ценой, забыв и о судьбе Фурии, и о мятежниках, и о чувствах, которые к Дункану когда-то питала она сама.

– Давай уже разберёмся с тем, за чем мы пришли, и как можно скорее, – сказала Изида. – Чем быстрее мы отсюда уберёмся, тем лучше.

Дункан кивнул:

– Тогда вперёд!

Они медленно спустились с галереи в купольный зал по узкой лестнице. В своё время учёные со всех уголков земного шара съезжались сюда, чтобы поработать с книгами Британской библиотеки. Давным-давно за одним из пюпитров (которые, как и вся остальная мебель, уже давно были вывезены) Карл Маркс создавал свой «Капитал». При свете дня купол библиотеки представлял собой истинное произведение искусства: кремовые тона, небесно-голубые вставки, золотая лепнина. Сейчас, в сумерках, тени от выпуклых узоров сплетались на потолке, образуя многослойную паутину.

На восточной стороне зала Изида приложила ладони к стене. Всем своим существом она ощущала, что на протяжении полутора веков здесь жили книги, – они стояли на полках, которые, будучи выстроены в единую линию, тянулись на много километров. Оттого, что времена изменились и книги покинули своё обиталище, к горлу подкатывал комок. Любая покинутая библиотека дышала грустью, которая пронизывала балки и перекрытия здания так же, как запах гари сохраняется на пожарище в закоулках здания спустя годы. В этом же зале витали отзвуки большой литературы, её слабое эхо, которое Изида услышала сразу же, оказавшись здесь.

Молодая женщина закрыла глаза и попыталась сосредоточиться на невидимом водовороте слов, который кружил вдоль стен зала и, вероятно, будет кружить по нему до скончания времён. Сосредоточение было сродни увеличительному стеклу. Перед внутренним взором женщины стали проступать буквы, среди которых она осторожно, словно ощупью, начала искать то, что могло бы указать на Аттика или на артефакты библиомантов, – неприметные знаки, сравнимые с отпечатками пальцев. Она обнаружила множество таких знаков на отдельных буквах. Изида убедилась в том, что не пропустила ни одного, вычленила нужные буквы из водоворота и мысленно сложила из них слово-разгадку. Когда разгадка оказалась у неё перед глазами, Изида заметила, что стена перед ними меняет форму: в ней открылся мерцающий прямоугольник высотой в человеческий рост, за которым виднелся тайный проход.

Изида махнула рукой Дункану, чтобы тот следовал за ней, и тут только поняла, что он не заметил, что происходило с ней. Умение управлять силой, которой она обладала, будучи экслиброй из рода Зибенштернов, постепенно становилось непроизвольным – настолько непроизвольным, что она забыла: Дункан, хотя и талантливый библиомант, не обладал и десятой частью её способностей.

– Как это у тебя получилось?! – недоумевающе спросил Дункан, указывая на отверстие в стене. Он не видел ни буквенного водоворота, ни сло́ва, открывающего проход.

– Защита, которой ты опасался. Я её выключила, – объяснила Изида, борясь с подступающим головокружением.

– Так просто – выключила, и всё?..

– Ну, не совсем уж так просто… – Она слабо улыбнулась.

Сквозь изумление Дункана проступало беспокойство.

– А если бы ты не…

– Вероятно, мы всё равно смогли бы открыть проход, но далеко вряд ли продвинулись бы. – Изида указала на тёмный прямоугольник. – Те, кто сделал его, были осторожны. И кроме того, тот, кому удалось сообщить Аттику слово-разгадку, наверняка сильно из-за этого пострадал.

Экслибра заметила, что Дункан не смотрит ей в глаза, а, как загипнотизированный, уставился на её рот. Она непроизвольно провела тыльной стороной левой руки по верхней губе и увидела кровь.

– У тебя часто идёт носом кровь? – озабоченно спросил Дункан.

– Нет, даже насморка не бывает.

Вероятно, кровотечение указывало на то, как быстро Изида теряет силы. Нет, не силу библиоманта, а обычные силы человеческого тела. Рано или поздно её организм не выдержит чрезмерного напряжения. В голове экслибры пронеслась мысль: когда это произойдёт, сколько ей останется жить? Возможно, Дункан знал ответ на этот вопрос… Но Изиде не хотелось снова начинать с ним спор о её зависимости от Абсолоновых книг.

– Дай мне книгу, – попросила она. И тихо добавила: – Пожалуйста.

Дункан бросил взгляд на часы на своём запястье и покачал головой:

– Через пять часов.

Неужели он не понимал, что при книжной зависимости и привыкании к Абсолону временны́е промежутки сокращались?

– Она нужна мне прямо сейчас!

– Скоро тебе вообще ничего больше не будет нужно! Поэтому и говорят: зависимость.

Дункан слегка сгруппировался, как будто готовясь отразить нападение. Он не хотел, чтобы Изида заметила это, – благое, но совершенно бессмысленное намерение.

Взгляд Изиды перекочевал на сумку, в которой Дункан носил книгу в тёмно-синем холщовом переплёте, и её сердце забилось чаще. Книга была совсем рядом. Ей нужно было только запустить руку в сумку, раскрыть книгу и прочесть слова, написанные Александром Абсолоном больше столетия назад. Сохранились только три Абсолоновы книги. Местонахождение остальных двух было неизвестно. Экземпляр Дункана был для Изиды единственной надеждой.

– Отдай! – теперь уже потребовала она.

В голове мелькнула мысль, словно бы не принадлежащая ей, – приложить его хорошенько головой об стену, зарыться носом в книгу и читать её столько, сколько захочется. Она сядет на пол и будет глотать слова Абсолона одно за другим. До утра дочитает книгу до конца, а потом начнёт перечитывать…

– Изида!

Это был не голос Дункана, а девичий голос.

– Фурия? – Изида завертела головой: да, это она, девушка среднего роста, с длинными светлыми волосами, падавшими поверх чёрной кожаной куртки. Короткая серая юбка, бордово-красные колготки, разодранные в клочья, и массивные чёрные ботинки. Именно так – так, как Фурия не одевалась никогда, – она была одета во время битвы в Санктуарии.

– Изида! – повторила Фурия и протянула к ней руку. Её изображение мерцало, кожа как будто сияла изнутри.

Изида вновь обернулась к Дункану и заметила, что он открыл свою сердечную книгу – ровно настолько, чтобы заложить палец между страницами. Из щели лился свет, и Изида поняла, что у него на уме.

– Ты действительно думаешь, что это могло бы?..

И умолкла, потому что до неё дошло: уловка Дункана уже сработала. Призрак Фурии, сотворённый Дунканом, на несколько секунд отвлёк её от мыслей про Абсолонову книгу. На нынешней, ранней, стадии зависимости этого было достаточно. Изида всё ещё чувствовала влечение к Дункану, но её воля вновь окрепла настолько, чтобы побороть его. Во всяком случае, на какое-то время.

Дункан закрыл свою сердечную книгу. Свет, падавший из неё, погас. Когда Изида обернулась, призрак Фурии уже исчез.

– Извини, – сказал Дункан.

– Нет, это ты меня извини.

Какое-то время она избегала смотреть на него, однако потом всё же выпрямилась и взглянула ему в лицо. Одновременно она шагнула к нему и осторожно коснулась рукой его щеки. Если Дункан и подумал, что это могла быть уловка для того, чтобы вырвать у него книгу, он скрыл эту мысль, улыбнувшись.

Изида была серьёзна, серьёзна как никогда.

– Без тебя… – начала она и не договорила.

– Я не допущу, чтобы эта пакость взяла над тобой верх! – прошептал он. Как будто Абсолонова книга была диким зверем, на которого Дункан собирался обрушиться, если тот приблизится к Изиде.

Дункан накрыл своей ладонью ладонь Изиды. Его пальцы были тёплыми, её – холодными как лёд.

– Пошли разберёмся с этим, – произнесла она.

Давным-давно они были влюблены, потом расстались и смогли пережить горечь расставания, не убив друг друга. Можно было надеяться, что им удастся выйти живыми и из этой истории.

Через плечо Изиды Дункан бросил взгляд на отверстие в стене, сжал губы и кивнул. Его тёмные брови озабоченно сошлись на переносице. Он наклонился и поцеловал Изиду в лоб. Экслибра не помнила, когда кто-то в последний раз так прикасался к ней. Она настолько отвыкла от этого, что в первый момент даже испугалась. Под чёрным плащом с капюшоном её стало познабливать, когда она вспомнила о том, что неизбежно надвигалось на них. Сердца в её груди бились не так, как бьётся обычное сердце. Если бы она раскрыла страницы, прятавшиеся за молнией куртки, свет наверняка залил бы весь читальный зал. Но пока перед закрытыми дверями дежурила служба безопасности музея, лучше было этого не делать.

Прежде чем Изида успела что-то сказать, Дункан улыбнулся ей и направился к проёму. Его сердечной книгой был затрёпанный роман с треснувшей обложкой о приключениях Джеймса Бонда, и сейчас молодой человек раскрыл его, разгладив пальцем разворот. Серебристое сияние осветило тайный проход. В глубине показалась лестница.

Навстречу им запрыгала хрупкая пожелтевшая птичка-оригами. Она с трудом преодолела расстояние до края верхней ступеньки, не удержалась на гладкой поверхности и упала вниз.

Ударившись об пол, птичка разлетелась в пыль.

Глава вторая

Ночь казалась бесконечной. Ветер, дувший в лицо, пах серой. То тут, то там в разрывах тёмных туч сверкали зарницы, освещая красно-коричневую бурлящую массу, как будто кто-то открыл дверцу доменной печи. Однако жарко не было. Наоборот, зуб на зуб не попадал.

Фурия карабкалась вверх по нагромождениям застывшей лавы, усталая и измождённая. Каждая её косточка ныла. На ней были широкие камуфляжные штаны и серый свитер, который был ей слишком велик. Ей выдали их по прибытии в ночное убежище. В пещерном бункере Федры вся одежда, – а также многое другое, увиденное Фурией, – была когда-то подобрана на полях сражений и отвратительно пахла. Приблизительно как бинты, снятые с мумии.

Каждые несколько шагов Фурия останавливалась, чтобы посмотреть, поспевает ли за ней Зибенштерн. Он опирался на свой посох, для которого старику всё сложнее становилось находить точку опоры среди бесконечных ям. Её спутник уверял, что помощь ему не требуется. Девочка размышляла, отклонял ли он именно её помощь или просто слишком много времени провёл в одиночестве – здесь, в ночных убежищах, и до этого, на вилле Анжелосанто, в которой он отгораживался от мира целых полтора года, – и поэтому привык рассчитывать только на себя.

Порывы ветра трепали чёрный дождевик старика и часто забрасывали длинные седые волосы, собранные в хвост и выбившиеся из-под воротника, через плечо ему на грудь. Когда пряди волос падали на лицо и мешали смотреть, старик изрыгал проклятия.

– Может, скажешь наконец, что нам тут понадобилось? – повысила голос Фурия, перекрикивая рёв бури и дальние раскаты грома на горизонте.

То, что она вначале приняла за грозовой фронт, закрывающий небо, оказалось совсем не грозой, теперь она ясно видела это. Идеи уже давно добрались до ночных убежищ и «обгладывали» их края. В недалёком будущем они поглотят и долину, в которой укрылись тысячи чернильных поганок.

– Сейчас увидишь, – ответил старик. – Ты обязательно должна узнать всё. Всю правду.

Неужели? Фурия не верила, что старик беспокоился именно о ней. А если и беспокоился, то скорее о своей собственной правде, о том, что он сам считал таковой, о том, во что хотел заставить поверить и её. Фурия безуспешно искала в его морщинистом лице черты юноши, которого она когда-то знала, Северина Розенкрейца, её последнего предка, оставшегося в живых. В своё время он написал множество книг и вызвал к жизни мир библиомантов. Теперь же, почти двести лет спустя, о бурной молодости Зибенштерна напоминали лишь его глаза, зорко следившие за каждым движением девочки.

Старик настоял на том, чтобы Фурия вместе с ним поднялась на этот горный хребет, хотя было очевидно, что подъём давался ему с трудом. Возможно, Фурия правильно сделала, что не стала ему отказывать. И возможно, он действительно чувствовал себя перед ней в долгу и хотел рассказать ей что-то похожее на правду. Или хотя бы объяснение всему происходящему.

Они молча продолжали восхождение по пересечённому расселинами хребту, переступая через трещины, обдирая колени и щиколотки об острые камни. Один раз они спугнули тощего кролика, одного из тех, что в изобилии водились в этих местах, – костлявые, странно сложенные зверьки. В ночных убежищах кролики тоже мутировали – до́ма, в Котсуолде, фермер с ружьём пустился бы бежать без оглядки, завидев такое уродливое создание.

С самого начала своего пребывания здесь Фурия много раз пыталась открыть ворота в другое убежище – безрезультатно. После её исчезновения библиоманты Адамантовой Академии запечатали убежища, и у Фурии не хватало сил сломить заклятие.

– Ты мне не доверяешь, – заметил Зибенштерн, шедший позади неё. – И я могу тебя понять. Но так уж случилось, что мы оказались здесь вдвоём и больше нам не на кого положиться – ни тебе, ни мне. Посреди всего этого светопреставления нам придётся держаться вместе.

Голос старика ничем не напоминал голос молодого Северина Розенкрейца, когда-то писавшего ей романтические письма. Северин превратился в Зибенштерна, разочарованного творца библиомантики, отгородившегося от мира и с горечью осознавшего неизбежность конца. Его главное детище, его рывок к абсолютной свободе в итоге стал его же темницей.

Когда до вершины хребта оставалось всего несколько шагов, Фурия остановилась и снова обернулась к своему спутнику.

– Светопреставление, да? – Она протянула руку в направлении тёмной бурлящей массы на горизонте. – Это ты называешь светопреставлением?

– Изо всех нас тебе можно опасаться идей меньше всего, – возразил Зибенштерн. – Они уже отпустили тебя однажды и отпустят снова.

– Что ты знаешь про них, если так уверен в этом?

Старик пожал плечами:

– Я слишком стар, чтобы подвергать сомнению факты. Они проглотили тебя, а потом выплюнули. Разве это не доказательство?

– С ума сойти, как мне повезло! – Фурии не понравился собственный сарказм, с которым она широким жестом указала на потрескавшуюся бесплодную пустыню вокруг. – Если бы я умерла во время гибели Санктуария, хуже места мне бы не досталось.

Кряхтя, Зибенштерн наконец нагнал её.

– Тебя бы просто стёрли. Ты бы перестала существовать. Ни рая, ни ада не существует. Не существует даже понятия «ничто». Конец – это действительно конец. Наши мысли и воспоминания, всё то, чем мы когда-то были, просто пропадают. Именно поэтому мы не в состоянии представить себе, как это бывает. Это за пределами наших возможностей.

Представление о посмертном небытии действительно пугало Фурию, но она не хотела показывать это Зибенштерну.

– Раньше беседовать с тобой было веселее.

– Раньше у меня была надежда.

– О господи, Северин! – Фурия таращилась на него чуть дольше, чем обычно, потом покачала головой и продолжила восхождение.

Внезапно на них посыпался град из угольной крошки – посыпался и тут же закончился. Такие странные вещи в этой про́клятой Богом местности происходили постоянно, и Фурия считала, что название «Забытые земли» было прямо-таки комплиментом по сравнению с фактическим положением дел в ночных убежищах.

В любом случае мутировать, как чернильные поганки и кролики, она не успеет: в ближайшем будущем идеи уничтожат этот край.

Фурия не могла не думать о младшем брате Пипе и остальных обитателях имения, в том числе об экслибре, полагавшем себя Джимом Хокинсом, главным героем романа Роберта Льюиса Стивенсона «Остров Сокровищ», одной из её любимых книг. Раньше, когда девочка слышала о том, что читательницы влюблялись в книжных персонажей, она считала это глупым ребячеством, теперь же замечала, что сама тратит кучу времени, сравнивая Джима из романа с Джимом, которого встретила в Санктуарии. Про персонаж она помнила всё – роман Стивенсона читала раз двадцать, – а вот живой мальчик, встреченный ею, оставался для неё загадкой. Фурия успела обменяться с ним всего парой слов, однако не могла отделаться от ощущения, что знала его давно и хорошо. Она вспоминала его смелость и решительность, его наивное желание сразу же довериться людям, которые использовали его во имя собственного блага. В романе Джим купился на лесть одноногого пирата Джона Сильвера, а после того как выпал из книги – на притворную симпатию баронессы Химмель.

Фурии казалось, что она знает Джима, не будучи знакомой с ним. Это был примерно такой же идиотизм, как, например, прогулка с Зибенштерном по этой бесплодной пустыне. Может быть, в её истории старик тоже играл роль Джона Сильвера, демона-искусителя, чьим уговорам она не могла противостоять, несмотря на доводы рассудка.

Наконец они добрались до вершины. Фурия обернулась и протянула своему спутнику руку, чтобы помочь ему перебраться через последнюю трещину. Такие трещины на самом деле были стыками плит, из которых были сделаны ночные убежища, – стыками, которые, словно неправильно подобранные кусочки пазла, не совпадали друг с другом.

– Не волнуйся, – произнёс Зибенштерн, заметив опасливую осторожность, с которой она смотрела на трещину. – Эта часть ночных убежищ относительно надёжна.

– Я слышала, что плиты постоянно движутся.

– Во всех остальных местах – да, а здесь – нет.

Фурия бросила взгляд вниз, в долину, из которой они поднялись сюда. Практически всё обширное пространство, местами даже захватывая склоны гор, занимал лагерь чернильных поганок – целое море палаток и покосившихся от ветра загородок размером с небольшой город. Между хлопающими на ветру палатками и причудливыми постройками из разнообразного материала, оставшегося в убежищах после войны, мерцали огоньки костров.

Жилище Федры, в котором Фурия пришла в себя после встречи с идеями, располагалось около горного склона и представляло собой старый блиндаж с потрескавшимися стенами и земляным полом. Война закончилась около сорока лет назад, однако вещи, пережившие войну, выглядели гораздо старше. Губительный климат Забытых земель ускорял распад – это касалось как живой, так и неживой природы, а также рукотворных предметов.

– Ты ещё не бывала в лагере? – спросил Зибенштерн. На самом деле он сам не хуже Фурии мог ответить на этот вопрос: с момента появления девочки в приюте и до настоящего момента он не спускал с неё глаз.

Фурия покачала головой:

– Федра не разрешала.

– А я-то думал, что запрет только раззадорит тебя спуститься.

– Возможно, мне так и следует поступить. Пока ещё есть время.

Зибенштерн махнул рукой:

– Существуют вещи и поважнее!

Фурия действительно думала, что старик потащил её наверх, чтобы с высоты показать ей лагерь – во всём масштабе и во всей неприглядности нужды, в которой прозябали чернильные поганки. Костры в долине освещали лишь малую часть обширного поселения. Над палаточным городом, словно дырявое чёрное одеяло, раскинулась вечная темень мира ночных убежищ. Там, внизу, жизнь бессмысленно копошилась, словно в гигантском муравейнике, с различных концов которого доносился ритмичный стук барабанов. Чернильные поганки всё время устраивали какие-то свои странные церемонии и исполняли не менее странные обряды.

Зибенштерн загородил Фурии вид в долину:

– Обернись.

Колеблясь, она последовала его указанию и взглянула с горного хребта вперёд, в соседнюю низину. Сначала её глаза могли разобрать в темноте только какие-то смутные силуэты, словно бы вырезанные ножницами. Она не смогла определить, что это. Потом в небе снова полыхнули зарницы, и их ослепительные вспышки осветили картину, которую Фурия меньше всего ожидала увидеть.

С другой стороны хребта лежал остов затонувшего колёсного парохода. Во всяком случае, в первый момент она подумала именно так, прежде чем поняла, что судно, лежавшее внизу, во много раз превосходило по размерам пароходы, неспешно плававшие по Миссисипи на страницах «Приключений Тома Сойера» Марка Твена. В неверном свете проблесков молний было практически невозможно определить реальные размеры корабля, но Фурия не сомневалась, что длина остова составляла несколько сот метров – практически современный круизный лайнер!

– Тут раньше был водоём? – спросила она.

– Разве что потоки после дождей и гроз. Самое большее – ручей. Река здесь точно никогда не протекала.

– Но этому великану нужно море! В крайнем случае – огромное озеро.

– Только если предположить, что это обычный корабль, а также допустить, что его строили именно для этих мест.

– Он из другого убежища? А как он попал сюда – с неба свалился, что ли?

Старик кивнул.

– Давай подойдём поближе.

– Это, что ли, и есть план Федры? – поинтересовалась Фурия, не трогаясь с места. – Неужели она и вправду собирается увезти чернильных поганок отсюда на этой куче металлолома?

– Нет. Но кое-что в этой куче металлолома поможет им существовать здесь относительно комфортно. Во всяком случае, до появления идей.

На солидном расстоянии от них и примерно на сто метров выше корабля по склону холма тянулась цепочка огней. Чьи-то силуэты двигались в отсветах пламени или неподвижно сидели на границе света и тьмы. По краям лагеря Федра расставила посты из чернильных поганок.

– Не волнуйся, – сказал Зибенштерн. – Они нас пропустят.

Прошло немало времени, прежде чем девочка и старик, лавируя в лабиринте ям и каменных нагромождений, добрались до часовых. Зибенштерн шёл впереди, и Фурии бросилось в глаза, что, несмотря на пройденный нелёгкий путь, старик выпрямился и теперь держал свой посох не как костыль, а как символ власти.

Отблески костров плясали на лицах чернильных поганок, бросая резкие тени на их карикатурные физиономии. Их кожа была покрыта иссиня-чёрными пятнами и орнаментами, которым эти существа и были обязаны своим прозвищем. Трое мужчин у костра, к которому подошли Фурия и Зибенштерн, были не старше тридцати лет; они принадлежали к поколению поганок, родившихся уже здесь, в ночных убежищах. Очевидно, эти мужчины получили приказ выполнять распоряжения Зибенштерна. Прадеды их были экслибрами, водворёнными сюда Академией. Пагубное воздействие Страны забвения изменило их облик за несколько лет. Многие потеряли рассудок. Только следующее поколение экслибров смирилось со своей участью и создало здесь, в ночных убежищах, подобие первобытных племён.

За несколько недель с того дня, когда шпионы Федры подобрали Зибенштерна и привели к ней, он, можно сказать, сделал блестящую карьеру: от отверженного, обречённого на смерть, до советника богини. В конце концов, когда-то он и сам был богом – создателем мира библиомантов.

Фурия чувствовала за своей спиной любопытные взгляды чернильных поганок, проходя мимо них вместе с Зибенштерном. Один из них произнёс что-то на языке, напоминавшем староанглийский. Гортань и дыхательные пути поганок срослись, поэтому они говорили со странным акцентом.

Часовые остались позади, когда Фурия и Зибенштерн направились к кораблю. Всполохи зарниц вновь на мгновение осветили потерпевшего крушение колосса, однако их света хватало только на то, чтобы составить самое общее впечатление о корабле. Полуразбитое колесо с лопастями, высокое, словно башня, прислонённое к корпусу судна, с близкого расстояния было совсем не похоже на колесо обычного старинного парохода. Вместо деревянных или стальных спиц здесь находились тонкие пластины, похожие на пластинки шляпки гриба. Все они были разодраны и колыхались на ветру, позвякивая.

– Это что, бумага? – недоверчиво спросила Фурия, бросив взгляд на гигантское колесо.

– Да, это бумага, только необычная, – ответил Зибенштерн. – Когда эти колёса ещё вертелись, получалось нечто вроде «карманного кино». Знаешь, когда на листке блокнота рисуют картинки, а потом быстро листают блокнот, то картинки как будто движутся. Эти пластины были исписаны буквами, и когда пароход прибавлял скорость, то лопасти обоих колёс начинали вращаться быстрее и буквы и символы оживали.

Фурия остановилась. Когда Зибенштерн обернулся к ней, остов корабля снова осветился ослепительно-белыми зарницами, быстро вспыхнувшими одна за другой. Массивный силуэт, казалось, заслонял полнеба.

– Что это за громадина? – задала очередной вопрос Фурия.

Зибенштерн понимающе улыбнулся: на её месте он бы тоже сгорал от любопытства.

– Это один из двух кораблей-порталов, которые построил твой дед Кассий Ферфакс. – Он отступил в сторону и взмахнул рукой, словно капитан, приветствующий важного пассажира. – Добро пожаловать на борт «Флёр де Мари»!

Глава третья

Оказавшись у подножия каменной лестницы, Изида и Дункан попали в коридор, медленно заворачивавший вправо. Чёрный поворотный выключатель скрипел, но не хотел вращаться. Изида провозилась с ним довольно долго, пока он в конце концов не сработал. Электрические лампочки, висевшие под потолком на проводах, вспыхнули, – точнее, вспыхнули некоторые из них, едва ли половина. Проводка была проложена поверх стены из старого кирпича, изоляция крошилась, уже через несколько метров через неё просвечивала проволока.

– По крайней мере, ток есть, – заметил Дункан. – Осторожно, не задень головой лампочки!

Изида указала на качающиеся лампы:

– Тебе это ничего не напоминает?

– Библиотеку в подвале имения?

Она кивнула и добавила:

– Здесь строили те же архитекторы.

– Ферфаксы?! – изумлённо спросил он. – Я думал, они прожили всё это время отшельниками в Котсуолде.

– Только последние несколько поколений. Изначально они чувствовали себя в безопасности, так как не предполагали, что кто-то свяжет фамилию Ферфакс с выжившими отпрысками рода Розенкрейцев. Дальний предок Фурии покинул Германию как Юлиус Розенкрейц, а много лет спустя в Лондоне принимал участие в строительстве библиотеки уже как Джулиан Ферфакс. Все, кто имел отношение к библиотеке, входили в подпольное братство «Ша нуар», и прежде всего заведующий Британской библиотекой Антонио Паницци и архитектор Сидни Смирк. И конечно же Джулиан Ферфакс.

– Подпольное братство мятежников «Ша нуар»? – переспросила Фурия.

– Верно. Изначально они только высказывали критику в адрес «Алого зала» и Адамантовой Академии – одарённые ораторы, выступавшие, когда Три рода ещё не подавляли каждое слово, направленное против них. В середине девятнадцатого века под их руководством здесь, во внутреннем дворике Британского музея, был возведён этот купол, но никто не подозревал, что библиотека была не единственной постройкой, находившейся в подвале под ним. В первые годы это было неизвестно даже Академии. Тайна библиотеки выплыла наружу только через пятьдесят-шестьдесят лет, когда в «Ша нуар» пришло следующее поколение членов братства. Джулиан, его сын Август и поздне́е его внук Кассий тоже входили в его состав. Они не принимали активного участия в Сопротивлении, как братья-барды, даже Академия не назвала бы их террористами. Они ничего не взрывали и никого не убивали, а просто открыто защищали своё мнение и ставили под сомнение политику Академии.

Изида двинулась дальше. Днём раньше она с большой неохотой сменила корсаж на куртку из чёрного бархата, которая сейчас была надета на ней под плащом с капюшоном. Если ей понадобится немедленно открыть книгу, спрятанную в её груди, достаточно будет расстегнуть молнию вместо того, чтобы долго возиться со шнуровкой. Экслибра не любила расставаться со старыми привычками, но даже ей было ясно, что от секунд, потраченных на расшнуровку корсажа, могла зависеть её жизнь.

– Поздне́е, по мере того как действия Академии всё более напоминали диктатуру, деятельность «Ша нуар» стала затухать, – рассказывала Изида. – Лишь небольшая часть его членов продолжала появляться на людях – безвредный ораторский клуб, не более. Об остальных, а в их число входили и Ферфаксы, было слышно всё меньше и меньше. Во времена Кассия, в середине двадцатого века, они и совсем пропали из поля зрения.

Проход становился у́же и всё больше забирал вправо. По всей видимости, он имел форму широкой спирали, заканчивавшейся под центром библиотеки.

Ещё две птички-оригами проползли по каменному полу, из последних сил докарабкавшись до стен прохода. Хотя здесь, внизу, хватало книжной пыли, которой питались оригами, бумага, из которой были сделаны птички, пожелтела и потрескалась настолько, что от одного неосторожного движения они могли рассыпаться в прах.

– Если братство «Ша нуар» не представляло опасности для Академии, – спросил Дункан, – что тогда произошло в саду Дюма? Ты же там была?

Изида не любила, когда ей напоминали о происшествиях в убежище под названием сад Дюма, особенно с тех пор, как она сражалась на стороне мятежников. Мгновение она медлила с ответом.

– На смену старикам пришло новое поколение «Ша нуар», – наконец продолжила она. – Некоторые действительно были потомками основателей общества, но большинство из них являлись просто молодыми радикалами, присвоившими известное название. Они были недостаточно умны для того, чтобы продолжить толочь воду в ступе в кабинетах. Они расклеивали свои плакаты на стенах сада Дюма, писали лозунги на здании Академии, пару раз устраивали разборки с полицией – и, возможно, это был самый серьёзный их проступок, – публиковали книги со своими обвинениями. Три рода недолго с ними миндальничали. Они поручили Аттику навести порядок.

– И он послал туда тебя.

Изида снова замолчала на какое-то время.

– Им не стоило сопротивляться. Несколько человек сбежали, но большинство… Мы устранили, так сказать, проблему. Операция увенчалась успехом. – Изида вдруг спохватилась, что непроизвольно выражается в духе агиток Академии. Некоторые привычки настолько вросли в её личность, что даже за полгода от них ещё не получилось отвыкнуть. Скорее всего, для этого будет мало даже полжизни.

Спиралевидный коридор описывал круги всё меньшего диаметра, ход приближался к центру крипты. Там, где горело несколько лампочек подряд, Изида могла различить в пыли чьи-то следы – по-видимому, человек прошёл этим проходом туда и обратно. Аттик побывал здесь всего несколько недель назад. Возможно, в крипте он был единственным гостем за последние несколько десятков лет. То тут, то там были видны раздавленные птички-оригами, на которых он наступал, – наверное, они были слишком слабы и не могли двигаться. Аттик всегда питал слабость к этим маленьким созданиям, видимо, ему было больно видеть их в таком состоянии.

– Юлиус Розенкрейц был племянником Зибенштерна, не так ли? – спросил Дункан.

– Да. Он родился в 1835 году, за год до того, как его родители вынуждены были бежать из фамильного замка на Рейне. Вместе с матерью, ещё младенцем, Юлиус попал в Англию и вырос в Котсуолде. Уже в юности он неустанно трудился над чудесами библиомантики, а его сын Август и внук Кассий продолжили его дело.

Дункан потихоньку вздохнул:

– Наглая лампа и говорящее кресло…

– Да, это творения Кассия, – с улыбкой перебила его Изида. – Судя по всему, ему нравились странные игрушки, в то время как его дед занимался совершенно другими вопросами. – Изида кивком головы указала вперёд: – Вероятно, крипта под библиотекой – идея Джулиана.

Спиральный проход заканчивался небольшим круглым помещением диаметром не более пяти шагов. В середине стоял тяжёлый дубовый стол, рядом с ним – стул с высокой спинкой, обтянутый тёмной кожей. Стены комнаты были заставлены книжными шкафами, битком набитыми книгами.

Аттик не дал себе труда поставить фолианты, которыми он пользовался, обратно на полки. На столе лежало полдюжины массивных томов. Это обстоятельство могло значительно облегчить Изиде и Дункану их задачу.

Дункан прошёлся вдоль шкафов, скользя взглядом по кожаным корешкам, в то время как Изида подошла к столу. Последнюю книгу, которой пользовался Аттик, он закрыл. Ещё несколько лежало рядом.

Дункан задержался возле пустого места на одной из полок, где, по всей вероятности, и стояли тома, которыми пользовался Аттик. Забывшись, Дункан провёл рукой по этой полке, читая заглавия соседних книг с золотым тиснением.

– На каждой книге стоит имя кого-то из семейства Ферфакс, – сообщил он. – Здесь только женские. Эмма Ферфакс. Антония Ферфакс. Матильда Ферфакс. Для каждой – по отдельному тому. – Дункан сделал шаг влево. – А тут начинаются другие фамилии.

– Книги, посвящённые мужчинам из рода Ферфакс, на столе. – Изида внимательно рассматривала корешки книг. Сверху лежали тома, озаглавленные «Джулиан Ферфакс» и «Август Ферфакс». Три остальных имени в стопке ничего ей не говорили, но она предполагала, что это были какие-нибудь дяди или двоюродные братья: Реджинальд, Уолтер и Бернард Ферфакс. Она взяла книгу, лежащую отдельно, и перевернула её, чтобы прочитать заглавие: «Кассий Ферфакс». Дедушка Фурии.

– Значит, это правда… – прошептал Дункан.

Изида опустилась на стул. Кожаное сиденье было твёрдым как камень, подлокотники густо покрывала пыль. Вероятно, во время чтения Аттик склонялся над книгой, опираясь локтями на стол. Она последовала его примеру.

Дункан приблизился к ней, остановился и на всякий случай открыл свою сердечную книгу.

– Ты уверена, что никаких других защит или ловушек здесь нет?

– Я ни в чём не уверена. Но я надеюсь, что основная их часть сосредоточена в зале наверху. Мы узнаем это наверняка, только когда откроем одну из книг. – Изида положила ладони на кожаный переплёт.

– Кстати, – заметил Дункан, – если ночная охрана…

– Проход им не виден. Он проступает, только если использовать слово-разгадку.

Дункан шумно выдохнул. Изида не понимала, почему его так беспокоит это место. Много лет Дункан работал на Аттика и Академию, потом, после своего дезертирства, занимался контрабандой и продажей книг, вызывающих привыкание, в осколке убежища Портобелло. Он, несомненно, повидал на своём веку значительно менее уютные места, чем крипта, полная книг. В конце концов, здесь им могли угрожать только усопшие библиоманты.

– Ты ведь не боишься привидений, правда? – спросила она, хитро улыбаясь.

Дункан наморщил лоб:

– Это, что ли, они? Привидения?

– Ты бы назвал их по-другому? Может быть, души?

– Как их ни назови, я бы сбежал отсюда поскорее. Мы ведь даже не знаем, не сидит ли у нас кто-то на хвосте.

– Ну ладно. Тогда давай начнём. – Изида раскрыла фолиант с надписью: «Кассий Ферфакс».

По окружности маленького зала пронёсся какой-то звук – словно все книги, стоявшие на полках, одна за другой испустили глубокий вздох.

Дункан испуганно заозирался по сторонам и расщепил страничное сердце своей сердечной книги.

– Стой! – сказала Изида. – Не делай того, о чём потом пожалеешь.

– Я не какой-нибудь новичок, чёрт побери! – раздражённо отозвался он.

Изида сочувствовала Дункану, но сейчас у них были дела поважнее извинений. Она снова перевела взгляд на раскрытую книгу. Первая страница была пустой, вероятно, такими же были и все остальные. Казалось, бумага едва заметно колеблется под дуновением сквозняка, возникшего неизвестно откуда. Края страниц подрагивали, как будто кто-то прикасался к ним невидимым большим пальцем.

– Кассий? – прошептала Изида. – Кассий Ферфакс?

В ту же минуту у неё снова пошла носом кровь. Она едва успела отодвинуться от края стола, чтобы не закапать раскрытую книгу. Изида не знала, что бы было тогда, но наверняка ничего хорошего.

Чертыхаясь, она запрокинула голову и почувствовала, как тёплая кровь стекает вниз по гортани. Не желая ждать, пока кровотечение остановится само, Изида приложила рукав к носу.

– Кто ты? – Слова возникли на первой странице книги, написанные печатными буквами с элегантными завитушками.

– Меня зовут Изида Пустота, моего спутника – Дункан Маунд.

Какое-то время ничего не происходило – до тех пор, пока до Изиды не дошло, что ей нужно перевернуть страницу. Перелистнув её, она прочитала на следующей:

– Зачем ты пришла и зачем ты пробуждаешь нас?

Вдоль книжных полок снова прокатился вздох.

– Я подруга твоей внучки, Фурии Саламандры Ферфакс. – Она торопливо перелистнула страницу.

– Ты сказала «Фурия»?

– Да.

– Кому, чёрт возьми, пришла в голову идея дать ребёнку такое имя?

– Твоему сыну Тиберию Ферфаксу.

– Тиберий любит Диккенса, – было написано на следующей странице. – Он бы назвал свою дочь Эстеллой[1] или Гонорией[2].

– Или Крошкой Доррит[3], – сказал Дункан и опёрся на стол кулаком. – Похоже, ей ещё повезло.

Изида вновь промокнула нос рукавом и поинтересовалась:

– Означает ли это, что вам действительно удалось продолжить существование в этих книгах?

– Разве это существование? – ответили ей вопросом на вопрос на пожелтевшей бумаге, когда она перевернула страницу. – С помощью библиомантики мы вплели себя в эти книги, как переплётчик вплетает в них страницы, чтобы выиграть время – до тех пор, пока один из наших потомков не найдёт возможности транскрибировать нас в новые тела. Так сказать, в свежие экземпляры. В нашей семье умеют помогать друг другу. Так было всегда.

Изида не стала рассказывать Кассию, что всяческие поползновения в этом направлении умерли вместе с ним самим. Его сын Тиберий предпочитал сочинять «Введение в безмятежный сон» Хансарта, не забивая себе голову тем, как оживить своих предков. «Он не был семейным человеком», – когда-то сказала про него Фурия.

– Разве не о семьях в итоге говорится во всех историях на свете? – снова спросила Изида. Своим вопросом она надеялась сделать Кассия сговорчивее. – О семьях, в которых мы рождаемся, и о новых семьях, которые мы собираем вокруг себя?

– Семьи – это книги, написанные кровью. И чем ближе к концу, тем хуже помнится начало. Иногда первые страницы практически погребены под тяжестью последующих, но любой книге крови необходимы целиком все страницы, все до одной, со всеми их недостатками, – без них она будет неполной.

– Я уверена, что рано или поздно кто-то из Ферфаксов найдёт способ вернуть вас к жизни, – солгала Изида. – Однако сейчас Фурии самой необходима помощь.

– Она хорошая девочка?

– Замечательная! Вы все могли бы ею гордиться. Когда-нибудь она станет великим библиомантом. – Изида непроизвольно сглотнула: ей пришло в голову, что, возможно, Фурии уже нет в живых.

– У неё есть братья и сёстры?

– Есть. Младший брат Пип.

– Вот это уже больше похоже на Тиберия. Так звали мальчугана из «Больших надежд»[4].

Дункан внезапно подскочил к двери в маленький зал, приложил палец к губам и прислушался. Изида обеспокоенно взглянула на него.

– Что случилось? – одними губами спросила она.

Дункан помедлил ещё секунду, а потом жестом призвал её поторопиться.

– Нам… – начала Изида, но немедленно поправилась: – Фурии нужны сведения. Возможно, несколько недель назад здесь побывал кто-то, кто задавал вам те же вопросы. Тебе, Кассий, и твоим родственникам.

«А ещё мне очень любопытно было бы узнать, – добавила она про себя, – с какой стати Аттик решил, что Ферфакс будет отвечать на его вопросы».

– Арбогаст, – прочла она имя на следующей странице. – Так его звали.

– Да. Он мёртв.

Когда Изида перелистнула страницу, следующий лист остался белоснежным. Только на следующей странице содержался ответ:

– Хорошо.

– Дункан прикончил его. С помощью Фурии.

– Тогда малышка – настоящая Ферфакс.

– Но теперь она пропала. – Изида снова бросила взгляд на Дункана, на лице которого было написано растущее беспокойство. У неё не оставалось времени для долгих рассказов о гибели Санктуария и борьбе мятежников с Академией. Вместо этого она перешла прямо к делу: – Фурия исчезла между страницами мира. Её поглотили существа, которых мы называем идеями. Мы не знаем, жива ли она ещё.

– Идеи… – проступило в книге. – Я знаю человека, употреблявшего это слово по отношению к явлению, встретившемуся нам там, снаружи, между страницами мира.

Изида едва сдержала вздох облегчения. Значит, Кассий Ферфакс встречался с идеями давным-давно, может быть, он был одним из первых библиомантов на свете, наблюдавших их. Должно быть, именно поэтому Аттик искал его.

– Где ты встречался с ними? – спросила Изида и перевернула страницу.

– Между страницами мира, в стороне от высоких убежищ. На борту моего корабля-портала «Бланш де Казалис».

Изида и Дункан переглянулись, Дункан посмотрел на неё вопросительно. С того места, где он стоял, ему не были видны ответы Кассия.

– Сегодня почти все считают, что корабли-порталы – выдумка, легенда, – сказала Изида, обращаясь к книге, и вновь перевернула страницу.

– О, это были мои шедевры! Неужели прошло столько времени? Существовало два практически одинаковых корабля, построенных в одно и то же время, «Бланш де Казалис» и «Флёр де Мари». Я больше любил «Бланш»: у «Мари» была пара недочётов. Когда же мы стали строить «Бланш», мы учли их, и этот корабль вышел гораздо прочнее.

Изида помнила историю о двух кораблях-порталах весьма смутно, но чего она в любом случае не знала раньше, так это того, что Кассий Ферфакс принимал участие в их постройке. Хотя, с другой стороны, в этом была своя логика. Оба корабля были эффектными, но бессмысленными затеями, такими же, как и остальные «чудеса» Кассия. Испокон веков золотая пустота между страницами мира была неясным пространством, которое библиоманты пересекали во время прыжков и в котором находились, как правило, всего несколько секунд. Строительство кораблей-порталов должно было произвести революцию в пространственных перемещениях. Предполагалось, что на борту «Флёр де Мари» и «Бланш де Казалис» – корабли были названы в честь героинь романа Эжена Сю «Парижские тайны» и романа Эмиля Золя «Марсельские тайны» – библиоманты смогут пересекать пространство между страницами мира, не тратя собственные силы.

Корабли представляли собой летающие библиотеки, наполненные библиомантикой до такой степени, что сами становились порталами, которые могли перемещаться между убежищами и сколь угодно долго находиться в пустоте. По мере постройки кораблей в мире библиомантики создавались грандиозные планы их использования – начиная от научных экспедиций и заканчивая прогулочными круизами. Строители кораблей-порталов собирались создать целый флот подобных гигантов. Однако во время войны в ночных убежищах Академия запретила постройку судов и конфисковала оба прототипа. Проектировщикам кораблей-порталов удалось спрятать «Бланш де Казалис» в безопасном месте до нападения гвардии Академии. Однако «Флёр де Мари» попала в руки Академии и перевозила войска в ночные убежища, где в конце концов и пропала при невыясненных обстоятельствах, – официальные сводки гласили, что она потерпела крушение.

О «Флёр» Изиде рассказывал её приёмный отец Целестин. Он сам никогда не бывал на борту гигантского судна, однако был уверен, что наблюдал его последний полёт в небе над Забытыми землями, – «Флёр» должна была переправить библиомантов за линию вражеской обороны. Ни сам корабль, ни тех, кто был на борту, найти не удалось. «Это было поистине величественное зрелище! – восторгался Целестин. – Единственный раз за всю нашу жизнь в ночных убежищах, когда мы увидели нечто прекрасное! Все мы тогда отчаянно желали быть на борту этого корабля. Только значительно позже прокатился слух, что „Флёр“ отошла от курса и разбилась далеко в стороне от мест, где шли сражения, за последними башнями-маяками».

Изида ещё раз перечитала реплики, написанные на странице перед её глазами: «…у „Мари“ была пара недочётов. Когда же мы стали строить „Бланш“, мы учли их, и этот корабль вышел гораздо прочнее».

Возможно, эти недочёты и стали причиной крушения корабля в ночных убежищах?

– Изида, – тихо произнёс Дункан, – мне кажется, наверху кто-то есть.

Она прислушалась, однако не услышала ничего, кроме лёгкого дуновения сквозняка в спиральном проходе. Должно быть, у Дункана был очень чуткий слух. Она снова обратилась к книге:

– Ты упомянул о том, что уже встречался с идеями. Что при этом произошло? Как тебе удалось выжить?

– «Бланш» находилась между самыми глубокими убежищами, в пустоте, которую никто никогда не пересекал по собственной воле, – никто, кроме нас. Мы наткнулись на них там. Или они на нас. Краски, целые гряды облаков, полные красок. Я вёл «Бланш» и пытался увернуться от них, но они были быстрее нас. Внезапно мы оказались окружены со всех сторон. У нас не было ни единого шанса.

Остаток страницы остался пустым.

– Что было потом? – спросила Изида и нетерпеливо перелистнула страницу.

– Они надвигались со всех сторон. Они были невыносимо прекрасны! Потрясающее произведение искусства, все краски, которые только можно себе представить. А потом они поглотили нас.

Дункан отчаянно зажестикулировал:

– Нам срочно пора убираться отсюда!

И у него, и у Изиды с собой были книги для прыжков. Чтобы покинуть круглый зал, им требовалось всего несколько секунд. Однако Изида должна была узнать всё до конца.

– Тебе удалось улизнуть от них, – заметила она. – Значит, и для твоей внучки ещё не всё потеряно.

– Они отступили. Какое-то время мы находились в эпицентре красок. Я никогда в жизни не видел ничего более прекрасного! И вдруг всё кончилось. «Бланш» прорвалась через облака, и вокруг нас внезапно снова оказалась золотая пустота. Мы не знали, с чем столкнулись, и полагали, что это какое-то явление природы, феномен, род тумана, существующего только между страницами мира. Некоторые из нас после этого происшествия чуть не лишились рассудка: несколько месяцев спустя, закрыв глаза, люди видели не темноту, а ту самую феерию красок. Один человек покончил с собой, другой решил во что бы то ни стало отыскать те разноцветные облака, чтобы ещё раз увидеть их. Его имя было Йозеф Восканиан.

Страница заполнилась до конца, и Изиде пришлось перевернуть её.

– Восканиан искал других свидетелей и занимался исследованиями. Я не знаю, до чего он в итоге докопался, но, похоже, именно он назвал разноцветные облака «идеями». С тех пор я встречался с ним лишь однажды, вскоре после этого он бесследно исчез. Некоторые полагают, что его схватила Академия и заставила замолчать навсегда. Однако я уверен, что он ушёл в подполье. Все мы когда-то были членами «Ша нуар», а Йозеф Восканиан был яростным противником Трёх родов. В идеях он увидел что-то, что дало ему надежду. Что-то хорошее.

– Идеи успели уничтожить многие убежища и тысячи людей, живших в них, – с горечью возразила Изида. – Что же в них хорошего?

– Я сказал, что Восканиан увидел в них что-то хорошее. Возможно, в действительности они такие же явления природы, как ураган или наводнение, – по ту сторону добра и зла.

Дункан вновь подошёл к столу:

– Заканчивай.

– Но кое-что кажется мне странным, – написал Кассий.

– В зале наверху кто-то есть, – упрямо напомнил Дункан, – я в этом уверен.

– Охрана?

– Думаю, кто-то похуже. Я могу сходить на разведку.

Изида покачала головой:

– Мы прыгнем прямо отсюда. Я только хочу… – Она умолкла, когда страница перед ней перевернулась как будто сама собой.

– У вас не получится, – проступили на бумаге слова. – Крипта запечатана для библиомантики. Нельзя прыгнуть ни отсюда, ни сюда.

Изида чертыхнулась. Когда Дункан прочитал слова, проступившие на бумаге, его лицо омрачилось.

– Я пойду гляну, что там происходит, а ты пока закончи здесь.

Прежде чем она смогла удержать его, он поспешил прочь.

Хотя Дункан двигался очень тихо, она слышала его шаги в спиральном проходе. У этого сооружения была удивительная акустика.

– Интересно, жив ли ещё Восканиан? – спросила она Кассия.

– Он был немного моложе меня. Какой сейчас год?

Изида ответила ему и заглянула на следующую страницу.

– Тогда сейчас ему должно быть далеко за девяносто. Возможно, тебе повезёт, а может быть, и нет. Если тебе вообще удастся его найти.

По спиральному проходу пронёсся странный свистящий звук, высокий и долгий. Изида уже слышала его однажды и передёрнулась, вспомнив, где именно.

Она вновь обратилась к книге:

– Я не могу взять тебя с собой, правда?

– Там, снаружи, у тебя в руках окажутся лишь пустые страницы. Наше дальнейшее существование в книгах возможно лишь здесь, в этих стенах.

– Этого я и опасалась.

У Изиды имелось предположение, куда в своё время исчезли члены «Ша нуар» первого поколения. Это был её шанс. Если бы ей удалось найти там кого-нибудь, кто бы знал об идеях больше её самой, стоило попробовать проникнуть туда.

– Знаешь ли ты, что стало с «Бланш»?

– Этот Арбогаст утверждал, что она исчезла.

– Значит ли это, что она исчезла уже после твоей смерти?

– Да. Но если ты готова выслушать мои предположения, дело могло обстоять так: братство «Ша нуар» переправило «Бланш» туда, где её не могли найти типы вроде Арбогаста. Может быть, они спрятали её между строк.

– Ты только что написал… – Изида перелистнула страницы назад, но обнаружила, что все предыдущие записи исчезли. Листы были девственно чистыми, как будто на них никогда не было написано ни слова. – Про то, что кажется тебе странным.

Снова раздался свист, резкий, болезненно отозвавшийся в ушах, и Изида поняла, кто преследовал их.

– Что ты имел в виду? – спросила она, вскакивая со стула.

На стол, совсем рядом с краем книги, упала капля крови. Во рту Изиды снова появился привкус железа.

– Тебе надо уходить, – написал Кассий. – Ты слаба, а это место высасывает из тебя силы.

– Что ты имел в виду? Что означает «спрятали между строк»?.. – упрямо задавала вопросы экслибра.

Снова раздался свист, более резкий, чем первый.

«Их много», – подумала Изида. Гвардейцы никогда не нападали поодиночке. Если Дункан сражался один, у него не было шансов, – ей следовало присоединиться к нему.

Она уже собиралась закрыть книгу, однако всё же перелистнула ещё одну страницу.

Фурия, – стояло на ней. Только одно это слово.

– Что?..

Раздался третий свист, более пронзительный, чем первые два.

Изида захлопнула книгу, расстегнула молнию на куртке и устремилась прочь.

Глава четвёртая

– Что произошло с теми, кто был на борту корабля? – спросила Фурия, направляясь вместе с Зибенштерном вдоль огромного корпуса «Флёр де Мари». Над серыми потёками застывшей лавы клубились маленькие вихри, взметавшие пепел. При слишком глубоком вдохе в горле скребло, словно наждаком.

– Об этом следует спросить Федру, – ответил старик. – Меня при этом не было.

– Они их убили, да?

– Бушевала война. На самом деле для Федры и чернильных поганок война никогда и не прекращалась.

С неба снова посыпалась угольная крошка или что-то, что Фурия приняла за уголь, – твёрдые тёмные зёрнышки запутались в седых волосах Зибенштерна, словно насекомые. Фурии доводилось слышать страшные слухи о ночных убежищах, поэтому на чёрные градинки не стоило жаловаться, – она и не стала.

– Вон там, – Зибенштерн указал на что-то впереди, – видишь трещину в корпусе? Через неё можно попасть внутрь корабля.

Зазубренная трещина, змеившаяся высоко над ними, была не шире среднестатистического мужчины. С её нижнего конца, на высоте добрых семи метров над каменистой почвой, свешивалась верёвочная лестница.

– Ты сможешь забраться туда? – спросила Фурия, смахивая с ресниц чёрные крупинки.

– Я старик, но не калека.

Иногда ей приходилось напоминать себе о том, что Зибенштерн не беспомощный старик. Именно он хотел запустить обеззначивание всех книг на свете. Именно он в своё время сказал Фурии: «Когда-нибудь кто-нибудь снова захочет написать последнюю пустую книгу. Не исключено, что это будешь ты».

Ей следовало бы спросить его, что он имел в виду. Однако она была по горло сыта всеми этими загадками и зашифрованными намёками. Огромный корабль существовал на самом деле, был реален, его можно было потрогать. И он таил в себе слабую надежду. По дороге сюда Зибенштерн рассказал Фурии, что «Флёр де Мари», как и другой подобный корабль, под названием «Бланш де Казалис», была построена по проекту её деда, Кассия Ферфакса. Если корабли действительно представляли собой движущиеся порталы между убежищами, это давало им всем возможность убраться отсюда. Может быть.

Зибенштерн поднял свой посох, словно копьё, и ловко метнул его в щель. Потом он ухватился за верёвочную лестницу и начал карабкаться по ней вверх. Только теперь Фурия разглядела, что через каждые несколько перекладин лестница была прикреплена к корпусу «Флёр».

Зибенштерну не понадобилось много времени на подъём: вскоре он уже протиснулся в щель. Тотчас же в тёмном отверстии показалось его лицо. Фурия тоже взялась за перекладины лестницы, не приняла руку, которую протягивал ей старик, и проскользнула внутрь корабля. Воздух здесь пах влажной бумагой и прогнившим деревом.

Впервые за последние несколько часов петушиная книга высунула клюв из кармана штанов Фурии. По её понятиям, книга молчала удивительно долго и сейчас не скрывала, что в кармане ей нравилось гораздо больше, чем там, где они оказались теперь.

– Эта сырость меня убьёт… – пробурчал безглазый клюв, когда книга, как обычно, вытянула шею из середины книжной обложки. – И грязь эта повсюду. У меня между страницами везде пыль.

Зибенштерн улыбнулся:

– Когда я впервые написал о сердечных книгах, я не рассчитывал, что они смогут говорить. И тем более ворчать.

Книга воинственно нацелила жёлтый клюв в его сторону:

– Похоже, что-то пошло не так… Причём далеко не только здесь, да?

– Зачастую именно дураки говорят вслух самую горькую правду, – парировал Зибенштерн.

– Я не часть твоих разбойничьих историй, старик! – оскорбилась петушиная книга. – Я не такая, как твои куклы-персонажи, у каждого из которых только одна черта. Я многогранная, яркая индивидуальность и весьма…

– Тихо! – прервала перепалку Фурия, открыла книгу левой рукой, а правой разгладила страницу.

Ей понадобилось сосредоточиться всего на секунду, чтобы расщепить страничное сердце. Слои бумаги разошлись, из них пролился свет и озарил внутренности корабля. Слова на открытой странице светились голубоватым огнём. Фурия подумала о том, чего она хотела добиться, и про себя прочитала тайные слова.

Из книги немедленно появился светящийся шар размером не больше мужского кулака. Он взмыл вверх и повис в воздухе над головой Фурии. Пока петушиная книга была открыта, светящийся шар мог сопровождать их повсюду.

Они находились в огромном помещении, когда-то, должно быть, бывшем роскошным корабельным салоном, какие раньше были на каждом круизном лайнере. Крушение, сражения на борту и отвратительный климат ночных убежищ – всё это привело к тому, что мебель и обшивка стен сгнили, окна и двери потрескались и покосились. Всё было покрыто чёрной коркой влажного вулканического пепла. Очертания кресел и столов под ней угадывались с трудом.

– Почему тут вообще ещё что-то сохранилось? – спросила Фурия, повернув голову к Зибенштерну. – Чернильным поганкам всё это не пригодилось?

Оказавшись около лагеря, Фурия видела, что его жители приспосабливали к делу каждую мелочь. В краю, где не росли деревья, любую деревяшку использовали для строительства хижин и клетушек. То обстоятельство, что внутри корабля старая мебель гнила просто так, казалось ей подозрительным.

– Чернильным поганкам не разрешается забираться на борт, – ответил Зибенштерн. – Федра считает, что религия, которую она им навязывает, должна включать в себя некое тайное место. Святилище.

Фурия недоумённо поглядела на него. В свете шара над её головой старик казался бледным как смерть, несмотря на лицо, запорошённое чёрными крошками.

– Святилище?

– Федра уже давно поняла одну вещь: столько… – Зибенштерн заколебался, – столько людей невозможно удержать вместе разумными доводами или с помощью надежды. Необходимо, чтобы они во что-то поверили. Она дала поганкам высший порядок мироустройства, силу, управляющую миром.

– Федра требует, чтобы ей поклонялись, как богине?

Это даже было в какой-то степени логично, в конце концов, многие авторы почитали Федру в мифах и легендах как праматерь библиомантики.

Зибенштерн, однако, покачал головой:

– Нет. Если бы все эти люди снаружи были библиомантами, они могли попытаться так поступить. Но предками чернильных поганок были экслибры, выпавшие из книг. И Федра подарила им веру в книгу – книгу, превосходящую все остальные книги на свете. В книгу, рассказывающую историю обо всех нас, а не только об экслибрах. Даже мы с тобой, Фурия, – только её персонажи. Федра называет её Liber Incognitus.

– Глупость какая! – фыркнула Фурия.

– Может быть.

Фурия смерила старика взглядом:

– Но ты же не веришь в это?

– Я создал Федру и мир библиомантики, описав его в «Книгах творения». Мысль о том, что я сам лишь кем-то выдуманный персонаж, не более абсурдна, чем этот факт, верно? Возможно, вся вселенная устроена по принципу библиотеки в библиотеке: каждая книга только часть другой книги, каждый человек – выдумка автора, которого, в свою очередь, выдумал другой автор.

Попытавшись представить себе такую вселенную, Фурия почувствовала головокружение.

– Тем не менее должен быть автор, с которого всё началось. Тот, кто написал самую первую книгу, – проговорила она.

– Можно предположить, что от Liber Incognitus нас отделяет всего одна ступень, – а быть может, и сотня ступеней. Теоретически число таких ступеней может уходить в бесконечность. Книга в книге в книге… – Зибенштерн помедлил, словно желая что-то добавить, но в результате лишь пожал плечами и махнул рукой: – Я привёл тебя сюда не затем, чтобы говорить о мироустройстве с позиций Федры! Пошли дальше.

Теперь Фурию просто распирало от любопытства, но она решила пока не показывать этого и оглянулась. На стенах салона висели полуразвалившиеся полки. Так как корабль передвигался с помощью библиомантики, Фурия предположила, что изначально они были уставлены книгами. Она перешла на противоположную сторону салона, чтобы взглянуть на что-то похожее на болото, образовавшееся у основания пустых полок.

Там лежали остатки бумаги, как она и опасалась. Сердце её забилось чаще, к горлу подкатил комок. Столько разодранных книг, слежавшихся в сплошную серовато-чёрную массу! Библиоманту сложно было вынести это.

Фурия попросила петушиную книгу заложить клювом открытый разворот, чтобы книгу можно было снова засунуть в карман, не гася светящегося шара. Недовольно бурча, книга выполнила её просьбу. Светящийся шар спустился ниже, когда девочка присела на корточки.

Голыми руками Фурия начала рыться во влажной массе страниц. В глубине находился слой, пока ещё сохранивший сходство с книгами. Ещё глубже она нащупала твёрдые обложки. Девочка вытащила сразу несколько штук. Это оказались тома в кожаных переплётах, страницы их склеились и покоробились, но текст можно было прочитать. Слой бумажной каши и вулканической пыли защитил книги: переплёты были целы, страницы практически не повреждены.

– Не старайся: всё равно не прочитаешь, – заметил Зибенштерн за её спиной.

Фурия осторожно разлепила сырые страницы, надорвав некоторые из них. Нужно было быть осторожнее. Когда она раскрыла книгу шире, чтобы на пятнистую бумагу падал свет, переплёт угрожающе заскрипел. Когда-то на книгу попала вода, однако она давно испарилась. Наморщив лоб, Фурия попыталась прочесть первые строки, но не поняла ни слова. То же было и со второй, и с третьей книгой.

– Что это за язык?

– Это вообще не язык. Это я и имел в виду. Повторяю: как ни старайся прочитать эти книги, всё равно не выйдет.

В кармане камуфляжных штанов Фурии петушиная книга пробормотала что-то предостерегающее, но из-за того, что её клюв был зажат между страницами, было не разобрать, что именно. Петушиная книга была неисправимой пессимисткой.

Фурия попробовала прочитать другую страницу – та же абракадабра. Большие и маленькие буквы беспорядочно плясали по строчкам, точки и запятые встречались даже в середине слова.

Бурчание петушиной книги в кармане усилилось. Проникая в мысли Фурии, она видела то же, что видела девочка, и, кажется, что-то поняла в бессмысленной буквенной мешанине.

– Книжная лихорадка, – объяснил Зибенштерн.

– Что это значит? – На всякий случай Фурия положила книги обратно на пол.

Светящийся шар погас: петушиная книга освободила клюв и высунула его из кармана. Девочку и старика окутала темнота. Только сквозь щель в корпусе «Флёр» проникал неверный свет дальних зарниц.

– Книжная лихорадка! – завизжала петушиная книга. – О господи! Немедленно прочь отсюда. Спасайся кто может!

Фурия вскочила, почувствовав, что опасность, о которой кричала книга, была серьёзной, – и наткнулась на Зибенштерна, стоявшего позади неё.

– Не бойся, – сказал он. – Книжная лихорадка уже давно не заразна. Эпидемия разразилась здесь почти сорок лет назад.

– Эпидемия?

– Да, это было что-то вроде вируса. Перед тем как последние библиоманты Академии должны были покинуть ночные убежища, было необходимо любой ценой предотвратить, чтобы в Забытых землях оставалась хоть одна неповреждённая книга. Академия хотела искоренить здесь библиомантику до основания и запустила в Забытые земли вирус книжной лихорадки, в кратчайшие сроки заразивший большинство здешних книг, в том числе сердечные книги мятежников, павших на полях сражений, и библиотеку на «Флёр», потерпевшей крушение. Книжная лихорадка перемешивает буквы и знаки книг в абракадабру, и заражённые книги становятся нечитабельными уже через несколько часов.

Вообразив эпидемию книжной лихорадки, Фурия почувствовала себя ещё хуже.

– Я никогда об этом не слышала.

Книжная лихорадка казалась ей ужасной предварительной стадией обеззначивания, и она задалась вопросом: возможно, Зибенштерн выдумал и книжную лихорадку, описав её в «Книгах творения»?

– Теперь тебя не удивляет, что Академия хранила это в абсолютной тайне? – спросил он. – Три рода хотели любой ценой не допустить огласки того, что десятки тысяч книг были намеренно уничтожены. Больше всего от эпидемии пострадали библиоманты, запустившие книжную лихорадку. Все они потеряли свои способности, а некоторые – и рассудок. Несколько человек покончили с собой, другие умерли при невыясненных обстоятельствах. Вероятно, агенты Академии позаботились о том, чтобы библиоманты не могли выдать тайну приказов, которые выполняли при отступлении войск. Книжная лихорадка бушевала здесь несколько лет и затронула все книги в ночных убежищах.

Петушиная книга тоненько запричитала:

– Ни одно несчастье меня не минует, ни одна опасность, ни одно унижение!..

– Твой текст – всё равно только обманка, – прервала её Фурия.

– Я попрошу! – огрызнулась петушиная книга. – Большая разница, носишь ли ты имя «Жизнь и похождения Авеля Скромного Аксбриджа, восьмого графа Тоскливого из Тосканы», или… – Она пробормотала невразумительную абракадабру.

– Не волнуйся, мой маленький друг, – успокоил её Зибенштерн. – Никто не отберёт у тебя твоё звучное название, оно останется при тебе.

– Да уж пожалуйста! – всхлипнула напоследок книга.

– Даю тебе слово.

Фурия провела пальцами по закруглению книжного клюва.

– Нам снова нужен свет.

– Ну да, только для этого я и гожусь, – проворчала петушиная книга. – Затащили меня в этот… этот чумной барак, грязное болото, рассадник инфекций, где бог знает что носится в воздухе, и я ничего не могу с этим поделать. Спроси своего нового дружка: какие ещё у него в запасе есть сюрпризы, которые могут угрожать твоей несчастной сердечной книге?

Фурия примирительно потрепала книгу по обложке и обратилась к Зибенштерну:

– Здесь есть ещё что-нибудь, о чём мы должны знать?

– Есть пара вещей, – признался он, – но ни одна из них не повредит орфографии и пунктуации твоей книжечки-неженки.

– Книжечки?! – оскорблённо повторила петушиная книга.

– Извини! Фундаментального труда, – поправился Зибенштерн. – Истинной энциклопедии, светоча знаний и мудрости.

Клюв повернулся к Фурии:

– Это была ирония! Вы думаете, я не замечаю такие вещи?! Он насмехается надо мной! Преврати его во что-нибудь. Во что-нибудь вонючее. Вроде Кэт.

– Кэт уже несколько месяцев регулярно моется.

– Как Кэт раньше!

Фурия вздохнула, раскрыла книгу и расщепила страничное сердце. Книга неохотно подчинилась, и со страниц наружу скользнул новый светящийся шар.

– Спасибо, – поблагодарила Фурия.

– Книжечка! – возмущённо повторила петушиная книга.

– Извини, извини! – ответил Зибенштерн.

Глава пятая

Когда Изида дошла до подножия лестницы, ведущей из подвала в читальный зал, Дункана там не оказалось. Проход был открыт. Многоголосый свист звучал сверху, спускаясь вниз и болезненно отдаваясь в ушах.

Первые несколько ступенек экслибра проскочила с разгона, потом замедлила шаг. Она предполагала, что её противникам было неизвестно слово-разгадка, иначе они уже давно последовали бы за ними в крипту. Это, в свою очередь, означало, что враги не видели открытой двери и не могли видеть саму Изиду, пока она не переступила порог обратно в зал.

Когда до верхнего края лестницы оставалось несколько ступенек, она почувствовала: что-то заползало в её мысли, как будто тянуло и давило, будто невидимые руки хватали её и тащили наружу, под купол зала. Стремление выйти через тайный проход наружу разливалось внутри неё, подобно яду, и она поняла, почему Дункан не смог дождаться её, а отправился сражаться с врагами в одиночку. Вместе с пронзительным свистом в разум Изиды словно бы ввинчивался гипнотический приказ, которому могли противостоять немногие библиоманты, не говоря уже об обычных людях.

Изида не была ни библиомантом, ни обычным человеком. Она была экслиброй Зибенштерна и тем самым своей собственной сердечной книгой. Собрав все силы для того, чтобы противостоять гипнозу, она распахнула свою грудную клетку. Обе половинки раскрылись по вертикальному шву, который шёл от гортани до пупка. Кожа и кости превратились в кожаный переплёт, между которыми раскрылись и зашелестели под порывом нездешнего ветра бумажные страницы. Когда Изида расщепила страничное сердце, из её груди через дверь читального зала пролился яркий свет.

Изида решительно шагнула из тайного прохода с лестницей под купол в барочной лепнине. Сначала ей нужно было понять, что здесь происходит, даже если желание дать отпор вслепую было практически неодолимым. Вероятно, экслибра могла бы испепелить весь зал, но она боялась навредить Дункану. В то же время предательский голосок нашёптывал ей, что Дункан – это не главное, что значение имеет лишь она сама и что пришло время забрать Абсолонову книгу себе и погрузиться в чтение.

Дункан стоял в центре круглого зала и, казалось, насмерть вцепился обеими руками в свою раскрытую сердечную книгу. Вокруг него змеились потоки энергии, образуя три линии, которые, словно спицы невидимого колеса, уходили к стенам зала. Изида проследила за ними взглядом и увидела в конце каждой «спицы», на первой галерее, по горбатой фигуре в человеческий рост, которые равномерно рассредоточились по окружности зала. В руках – нет, не в руках, а в длинных мохнатых и когтистых лапах – каждая фигура держала раскрытую книгу.

Все три фигуры стояли на двух ногах, однако с первого взгляда было видно, что они не люди. У них были узкие мордочки грызунов с оскаленными зубами. Между угольно-чёрными бусинками глаз пролегали глубокие морщины, усиливавшие впечатление коварства. Морды существ покрывал серый мех, под розовыми носами топорщились длинные усы.

Изида слышала о книжных крысах – экслибрах, обладающих даром библиомантов, но чуждых человеческой этике, – но никогда ещё не встречалась с ними. Эти крысы выпали из разных книг, но объединились не без причины: жестокость, коварство и чутьё делали их похожими друг на друга. Наёмные убийцы и охотники за головами, они наверняка прибыли сюда по поручению Мардука. Повелитель подземелий Либрополиса не простил Изиде и Фурии разрушения значительной части его коллекций – витрин с чучелами экслибров и бесценными артефактами времён истоков библиомантики.

Каждая усатая тварь выглядела по-своему. Одна из них была одета в чёрный сюртук и цилиндр, как джентльмен девятнадцатого века, другая – в тёмно-зелёную монашескую рясу с капюшоном, надвинутым на глаза. На третьей одежды почти не было. Она как будто гордилась своими искажёнными пропорциями получеловека-полузверя и жёстким серо-коричневым мехом.

Самой опасной казалась крыса в рясе. Энергетический поток, который тянулся от неё к Дункану, светился ярче всего и был в два раза шире, чем два других потока. Красные глазки крысы злобно сверкнули из-под капюшона, когда она повернулась к Изиде, в то же время не выпуская Дункана из поля зрения.

Крысы вдруг вместе испустили тот самый тонкий свист, с помощью которого они ломали волю своих жертв и выманивали их из укрытий. Ходили слухи, что этому свисту их научил крысолов, перед тем как они разорвали его в клочки.

– Дункан! – крикнула Изида через весь зал. – Защищайся!

Светящиеся нити, опутывавшие мужчину, казалось, натянулись туже. Ощутив новую волну сопротивления, они начали пульсировать. Изида видела, как шевелились его губы, когда он шептал слова из страничного сердца своей сердечной книги. Открытый томик карманного формата дрожал в его руке.

Изида запустила в пространство мощный ударный импульс, отбросивший крысу в рясе к стене. Посыпалась штукатурка, в стене, ветвясь, зазмеилась чёрная трещина, молниеносно распространившаяся до центра купола. Свист твари перешёл в крик боли и затем – в злобное рычание. Крыса бросилась вперёд, перемахнула через перила и приземлилась на пол читального зала, уклонившись таким образом от второй ударной волны, которая могла бы расплющить её, и немедленно перейдя в наступление.

Полоса белого огня налетела на Изиду и изменила направление своего движения, когда она попыталась увернуться. Адский жар окружил экслибру, но не смог проникнуть сквозь щит, который она в последний момент успела создать вокруг себя. На несколько секунд белое сияние ослепило её, и она поняла, что именно этот эффект и был истинной целью атаки. Когда пелена перед её глазами разошлась, экслибра увидела, что другие две книжные крысы тоже успели покинуть свои позиции на галерее и устремились к ней с обеих сторон.

Дункан упал на колени, но ему по-прежнему удавалось противостоять энергетическим потокам, исходящим от крыс, пока наконец он не сбросил их окончательно и они не взорвались сияющими осколками света.

Пока он поднимался с колен, ослабевший, но ещё больше рассвирепевший, Изиде пришлось сражаться со всеми тремя усатыми противниками одновременно. Молниеносные ударные волны удерживали крысоподобных тварей на расстоянии, однако на экслибру снова и снова обрушивались атаки ослепительного света – то обжигающе-горячие, то холодные как лёд, пока она в конце концов не перестала ощущать разницу между тем и другим. Её кожа горела, губы потрескались, кончики пальцев рук были словно утыканы иглами. Каждый раз, когда она отражала удар одного из противников, остальные двое усиливали напор.

Только теперь ей стало ясно, сколько сил вытянуло из неё пристрастие к Абсолоновой книге. Вскрикнув, Изида упала на колени. Мардук выбирал этих трёх исполнителей его воли тщательно и продуманно. Несомненно, их услуги обошлись ему в кругленькую сумму. Сила библиомантики, которой они владели, была поразительной. Такие злобные книжные крысы, как эти, должно быть, редко встречались даже среди экслибров. Сочетание библиомантического дара и животного хладнокровия делало их выдающимися бойцами. Тот факт, что Мардук до сих пор не добавил их в своё собрание чучел-экслибров, говорил о том, что ему не удалось укротить их. Ну что ж, вместо этого теперь он платил им и натравливал их на своих врагов.

– Изида! – позвал Дункан, перекрывая оглушительный шум битвы. – Нам нужно убираться отсюда!

Пока две крысы приближались к Изиде, а третья направилась к Дункану, Изиду пронзила мысль: это Дункан был виноват в том, что они оказались в столь бедственном положении, потому что не давал ей Абсолонову книгу. Без слов Абсолона она становилась слабой и уязвимой, всё её существо жаждало их, и разум настоятельно требовал умертвить Дункана, отобрать у него книгу и исчезнуть. Именно он был её настоящим врагом.

Дункан снова выкрикнул её имя – ей показалось, что крик прозвучал очень далеко, словно через пелену тумана. Изида увидела, как он выпустил в книжную крысу струю бирюзового пламени, охватившего её с головы до ног. Это была книжная крыса практически без одежды, облик которой был ближе всего к звериному. От языков пламени, попавших на её шерсть, стали подниматься клубы чёрного дыма.

Крыса в цилиндре бросила взгляд на Изиду и, прицелившись, запустила в неё мощную ударную волну. В последний момент Изида стряхнула с себя мысли, вызванные привыканием к Абсолоновой книге, отразила нападение и ответила на него струёй тумана из микроскопических букв, который несколько секунд окружал её саму и обоих её противников, словно осиный рой. Изида использовала образовавшуюся передышку для того, чтобы собраться с силами, подпрыгнула и оторвалась от пола. Невесомая, женщина поднялась вверх, до уровня первой галереи, и выпустила серию молниеносных ударных волн в крысу в рясе, окутанную буквенным туманом. Тварь испустила жалобный вопль. Вероятно, она в последний момент успела поставить себе невидимую защиту, иначе атака Изиды буквально расплющила бы её. Теперь же ударные волны лишь сбили крысу с ног, и она, запутавшись в складках своего широкого одеяния, злобно шипела на Изиду снизу.

После того как атака Изиды чуть не увенчалась успехом, крыса в цилиндре отпрыгнула назад и тоже скакнула вверх. Изида поднималась всё выше, к самому куполу, миновала вторую галерею, потом ряд стрельчатых окошек в барабане купола. Шум сражения наверняка был слышен за пределами читального зала, в любой момент сюда могли ворваться охранники – и тогда именно они первыми пострадают от книжных крыс. Изида бросила взгляд на главный вход в библиотеку, расщепила новое страничное сердце и выпустила струю ослепительно-белого огня в дверные створки – это должно было на время задержать охранников.

Дункан и крыса с подпалённым мехом сражались один на один, выпуская друг в друга ударные волны и огненные шары. В воздухе летали длинные ленты светящихся букв – «выхлопы» библиомантической энергии, испускаемой обеими сторонами.

От одной из атак крысы в цилиндре, от которой Изида ловко уклонилась, треснуло одно из купольных окон. Посыпались осколки, и тлеющие буквы отразились в стёклах. Книжная крыса, поднявшаяся за Изидой под купол, обронила свой цилиндр, когда ударная волна подхватила её и со всей силы шмякнула об оштукатуренную стенку. По залу, оседая, закружилась пыль. Изида выпустила новый удар, который попал в грудь мерзкого существа. Крыса взвизгнула в последний раз и обвисла, пришпиленная к стене, словно бабочка на булавке. Её лапы безвольно болтались, острая морда грызуна упала на грудь.

Внизу, на полу зала, яростно завопила крыса в рясе. Изида в последний раз атаковала её товарку на стене: вокруг пришпиленной крысы вспыхнули и погасли языки пламени, хлопья сажи закружились, неспешно спускаясь вниз.

Изида ловко уклонилась от удара снизу, однако второй застал её врасплох. Потеряв равновесие в воздухе, она успела сделать лишь пол-оборота и врезалась в ограждение верхней галереи. Ухватившись за перила обеими руками, она перемахнула через них и неуклюже шлёпнулась на колени, но тотчас же вскочила, когда вдруг перед ней появилась тварь в развевающейся рясе. На секунду их взгляды скрестились, в то время как между ними плясали в воздухе потоки букв. Потом Изида сосредоточила весь свой гнев в сияющем огненном шаре, который оторвался от страниц, шелестевших в её грудной клетке, и полетел в сторону крысы. Усатая противница хотела отразить его с помощью своей сердечной книги, ей это почти удалось, однако в следующую секунду шар подпалил её зелёную рясу. Крыса завизжала, в глубине капюшона вспыхнули языки белого пламени, после чего злобное создание замолкло навсегда.

Изида прислонилась к перилам, переводя дух. Книга в груди ощущалась как водоворот, засасывавший в себя все силы, которыми она располагала. Даже наклон через перила дался ей с трудом, и, увидев внизу, в центре зала, мешанину вспышек и букв, она не смогла распознать в ней ни Дункана, ни последнюю книжную крысу – только два тёмных силуэта в пылу сражения.

«Нужно помочь ему», – подумала Изида.

В следующий момент её пронзила мысль об Абсолоновой книге в сумке Дункана, и её чувства по отношению к нему снова сменились непреодолимым желанием отобрать у него книгу. С этим желанием невозможно было бороться. Она не могла допустить, чтобы с Дунканом что-то случилось, – чтобы он сгорел, как сгорели оба её противника, – тогда книга сгорела бы вместе с ним. С воплем Изида вновь перемахнула через перила.

Приземлившись на пол, она вызвала сплошную стену трепещущих молний – стену библиомантической энергии. Хотя оставшаяся в живых крыса и видела, какая судьба постигла её товарок, она не сдавалась. Была ли это месть, глупость, упрямство или злоба, так или иначе животное не отпрыгнуло в страхе в укрытие, когда Изида, пройдя сквозь мерцающее пламя целой и невредимой, пришла на помощь Дункану. Она чувствовала, в каком углу его сумки лежала Абсолонова книга, неудержимо притягивавшая её к себе.

Крыса испускала ударные волны во все направления – быстрее, чем два других противника Изиды до этого. Звериная внешность была обманчива. Тварь, несомненно, по праву носила имя книжной крысы: должно быть, она прочла тысячи книг, чтобы заполучить то необычайное могущество, которым располагала.

На мгновение перед внутренним взором экслибры предстала совершенно другая картина: крыса, склонившаяся над раскрытой книгой в ярком свете настольной лампы, может быть, где-то в Либрополисе, за спиной – ряды книжных корешков, коготь скользит по строчкам, угольно-чёрные глазки глотают информацию слово за словом. Да, эта тварь была способна на хладнокровное убийство, однако, будучи библиомантом, она, должно быть, страстно любила читать.

Изида умертвила крысу одним ударом, который пронзил горбатое туловище и смял его, как мы сминаем бумажный шарик между указательным и большим пальцами.

Молнии отгорели и погасли, буквы побледнели. Изида нашла взглядом Дункана. Он стоял нагнувшись вперёд, оперев руки на колени и дрожа всем телом.

– Дай мне книгу! – сказала она.

Спутанные волосы практически полностью закрывали лицо Дункана, и Изида была рада, что ей не приходится смотреть ему в глаза.

– Дай – или я возьму её сама!

Глава шестая

Выходя из разрушенного временем корабельного салона и следуя за светящимся шаром, освещавшим им путь в коридор, Фурия видела всё новые и новые ряды пустых книжных полок, множество полуразложившихся книг на полу и даже останки существ, которые, вероятно, когда-то были птичками-оригами. Библиомантика на борту «Флёр» была искоренена подчистую, и тем не менее в воздухе по-прежнему ощущалось словно бы её дальнее эхо. Фурия не знала, было ли это самовнушением или глубоко внутри корабля правда что-то ещё теплилось.

Спустя несколько минут, в течение которых Фурия и Зибенштерн молча следовали через анфилады комнат, взбирались по скользким лестницам и пересекали холлы, казавшиеся бесконечными, она наконец вспомнила, откуда ей было знакомо это чувство, – она уже испытывала его в замке на Рейне, когда-то принадлежавшем Розенкрейцам, в нынешнем замке семейства Химмель. Замок пробудился к жизни, когда распознал, откуда Фурия родом. Стены замка помогли девочке в сражении с Рашелью и Файтом: они транслировали ей библиомантическую энергию её далёких предков – правда, с неоднозначным результатом.

– Этот корабль жив, – произнесла Фурия.

– Я на это и надеялся.

– Ты что, не ощущаешь этого?

– Я уже давно не библиомант, Фурия. Кроме того, дело скорее в том, что корабль ощущает тебя. Твой дед Кассий был в числе строителей корабля, вероятно, поэтому «Флёр» может распознавать отпрысков семейства Ферфакс, если встретится с ними. Или отпрысков семейства Розенкрейцев – это вопрос терминологии.

– Разве Федра не пыталась разбудить корабль? Она же праматерь библиомантики. Если у кого-то хватит на это сил, то в первую очередь у неё.

– Федра! – Зибенштерн пренебрежительно фыркнул. – У неё нет ни капельки библиомантической силы.

Фурия остановилась:

– Что?

– Пойдём дальше. Я всё тебе расскажу.

Они снова принялись взбираться по лестнице, покрытой коркой грязи. Светящийся шар над головой Фурии отбрасывал на ступеньки их зигзагообразные тени и освещал переливающиеся пятна плесени на стенах.

– Федра не та, за кого ты её принимаешь, – сказал Зибенштерн, когда они достигли верхней площадки лестницы и свернули в короткий коридор. – Она, несомненно, впечатляющая и сильная личность. Ей удалось объединить под своим командованием тысячи чернильных поганок и вести войну, о которой по сей день говорит весь мир библиомантики. Она привлекла в свои ряды несколько могущественных библиомантов и несколько моих экслибров, даже если сейчас у неё остался только один из них. Однако, – подчеркнул он, взяв паузу, – сама она библиомантом не является. И уж конечно она не праматерь библиомантики.

– Я думала, она…

– Да, она та самая Федра Геркулания, – перебил её Зибенштерн, приведя тем самым Фурию в ещё большее замешательство, – и в то же время это не она. Прошу прощения, что я тебя запутал. Ты знаешь, что Федра – экслибра. Но единственная книга, из которой могла бы выпасть реальная Федра, – первая «Книга творения», в которой я записал её историю. Та Федра, что правит там, снаружи, выпала из одной из тысяч книг, пересказывающих миф о ней, из одного из бесчисленных трактатов, написанных о ней библиомантами. Поэтому она – копия, а не оригинал, так сказать. И именно по этой причине у неё отсутствует дар библиомантики. Можно слепить из глины точную копию пистолета, однако он никогда не выстрелит.

Они дошли до двери, криво висевшей на петлях. За ней находился капитанский мостик «Флёр де Мари». Когда-то с трёх сторон здесь были широкие окна, однако сейчас стёкла были выбиты, в пустые рамы задувал ветер, разнося по помещению чёрные хлопья.

– Федра пользуется колоссальным авторитетом и, как никто другой, умеет настаивать на своём, но она никогда не была настоящей, той самой Федрой. Она – пересказ, интерпретация исследователя, написавшего книгу о возникновении легенды.

Фурия хотела убедиться, что правильно поняла Зибенштерна, поэтому решила уточнить:

– То есть экслибры являются точным воплощением персонажей, только если они выпали из книг, в которых эти персонажи впервые были упомянуты? Как Ариэль, выпавший из «Бури» Шекспира, а не из научного труда о трагедиях Шекспира, так?

– Совершенно верно. Наш мир оказался значительно сложнее, чем ты ожидала, согласна?

Она медленно кивнула, размышляя о последствиях этого факта. Федра была обычным смертным человеком и блестящим полководцем, но не богиней библиомантики. В данный момент это обстоятельство, кажется, ничего не меняло в положении, в котором находилась Фурия, но его стоило запомнить, прежде всего до следующей встречи с ней.

– Пусть это не вводит тебя в заблуждение: Федру нельзя недооценивать, – посоветовал ей Зибенштерн. – Здесь, в ночных убежищах, Федра забрала себе всю власть, какую только можно себе вообразить. Армия чернильных поганок слепо повинуется ей, и этот экслибр тоже на её стороне. К нему следует отнестись со вниманием. Ты с ним уже познакомилась: это он подобрал тебя между страницами мира и принёс сюда. Он – правая рука Федры.

Фурия плохо помнила экслибра, которого вместе с чернильными поганками встретила среди золотых сетей. Тощая фигура в тёмном облачении, чья грудная клетка на её глазах распахнулась, словно книга, обнажив кипу страниц. Он был вторым экслибром из книг Зибенштерна, которого она встретила на своём пути; как и Изида, он был живой книгой в человеческом обличье.

– Его зовут Ментана, – сказал Зибенштерн. – Я боюсь, что этот персонаж нельзя назвать моей большой удачей, однако…

– Ментана? – перебила его Фурия. – Герцог Ментана?[5] Негодяй из «Фантастико Фантастичелли…»?

Зибенштерн кивнул:

– Да, я помню, это один из тех злодеев без особых примет, без конца покручивающих усы. – Старик с сожалением развёл руками: – «Фантастико Фантастичелли…» была одной из первых моих книг. Вероятно, лучше описывать людей у меня тогда ещё не получалось.

– Ты прекрасно знаешь, что это моя любимая книга! – вырвалось у Фурии.

На втором месте у неё был «Остров Сокровищ» Стивенсона, за ним – несколько романов, которые Фурии в своё время читала мать. Лишь значительно позже Фурия смогла прочитать, нет – проглотить эти книги самостоятельно, и ни одну из них она не перечитывала так часто, как «Фантастико Фантастичелли…». Целую вечность назад она рассказывала об этом молодому Северину Розенкрейцу, тому самому Северину, который сейчас стоял рядом с ней в обличье озлобленного старика.

– Герцог Ментана… – прошептала она, покачивая головой. – Старший из трёх братьев, отобравших у возлюбленной Фантастико миланский престол.

До того как встретиться с кавалерами и госпожой Антиквой, Фурия никого в жизни так истово не ненавидела, как его, выдуманный персонаж из старинного разбойничьего романа. Она стала его личным заклятым врагом, и каждый раз, перечитывая книгу, всей душой желала ему смерти.

А теперь он, возможно, спас ей жизнь.

– Ему нельзя доверять, – предупредил Зибенштерн. – Он – тень Федры. Даже если его не видно, он, как правило, находится рядом с ней.

– В реальной жизни он такой же подлец, как и в книге? – Фурия понимала абсурдность этого вопроса, как если бы она интересовалась характером актёра, игравшего какого-то особенно отвратительного персонажа. С той только разницей, что экслибры не играли роли своих персонажей. Они были ими.

– Он сложнее, чем в книге, – ответил Зибенштерн. – Что, в сущности, не является большой заслугой. В романе он стремился заполучить только власть и богатство, а здесь, в ночных убежищах… Понимаешь, он придерживается определённых принципов и убеждений. И он твёрдо верит в учение о Liber Incognitus.

Слушая Зибенштерна, Фурия рассеянно скользила взглядом по капитанской рубке. Только теперь она поняла, что на капитанском мостике «Флёр» не было ни штурвала, ни рычагов, ни кнопок. Было только кресло, похожее на трон, стоявшее на возвышении и обращённое вперёд. Оно чем-то напомнило её старое кресло в имении, и, подойдя поближе, она удостоверилась, что капитанское кресло действительно очень походило на её старое, говорящее. Ветер и осадки разрушили кожаную обивку и подушки, и взору Фурии предстал остов, украшенный микроскопической резьбой, – дерево покрывали ряды букв. Кое-где буквы стёрлись, но большинство строк, вероятно, можно было прочесть – правда, для этого понадобилась бы лупа.

– В этом кресле сидел капитан «Флёр», управлявший кораблём единственно с помощью библиомантической мысленной связи с ним, – объяснил Зибенштерн. – Сядь и попробуй.

Фурия со страхом забралась на дряхлое кресло, устроилась на нём, хотя острые края и ржавые пружины врезались в тело. Но уже спустя пару секунд ей захотелось вскочить с него.

– Сосредоточься, – сказал Зибенштерн.

– Не могу: здесь невозможно сидеть.

Он тихонько вздохнул, когда она слезла с кресла. На самом деле что-то ощутить ей удалось – то же незримое присутствие дальнего эха библиомантики, – но Фурия не хотела, чтобы Зибенштерн пронюхал об этом.

Вместе они перешагнули через раму, в которой когда-то висела распашная дверь – обе створки двери были выломаны давным-давно. Перед ними раскинулась верхняя палуба «Флёр де Мари» – огромное пространство, открытое всем ветрам, с наносами из пыли и пепла, доходившими до щиколоток, усеянное камнями и обломками скал, поднятыми высоко в воздух и занесёнными сюда ужасными смерчами ночных убежищ.

Вслед за Зибенштерном Фурия подошла к проржавевшему ограждению и вместе с ним взглянула вниз, на каменистую пустыню, на цепочку сторожевых огней и дальше, на горизонт. По ту сторону горной гряды костры, полыхавшие в лагере чернильных поганок, отбрасывали оранжево-красные отблески на проносящиеся по небу облака, нависавшие над скалами.

– Ты упоминал о кораблях-порталах в «Книгах творения»? – Фурии приходилось повышать голос, чтобы перекричать порывы ветра. Клюв петушиной книги снова забился глубоко в её карман.

– Нет, – ответил Зибенштерн. – Я многого не предусмотрел, да и не хотел слишком многого. Но всё написанное мной всё быстрее выходило из-под контроля. – Казалось, следующие свои слова он тщательно взвешивает. – Особенно с тех пор, как в мире объявился некто, так же способный влиять на прошлое и настоящее.

– Но Федра уже сорок лет находится здесь, в…

– Я имею в виду не Федру, а тебя, Фурия.

Наверное, ей следовало бы удивиться. Возможно, ужаснуться или почувствовать себя польщённой. Вместо этого она ничего не ощутила. Она просто продолжала смотреть вдаль, в непроглядную ночь, ощущая, как Зибенштерн искоса смотрит на неё.

– Ты ведь читала «Книги творения», правда? – спросил он.

– Только первые два тома, и потом ещё одиннадцатый. В своих заметках Ариэль дошёл до седьмого тома, когда до него добрался убийца, посланный Федрой. Что содержат остальные тома, не знает никто, кроме тебя.

– Федра не приказывала убить Ариэля или кого-либо ещё. Экслибр должен был украсть одиннадцатый том, и всё.

– Почему именно одиннадцатый?

– Потому что в нём предсказывается появление экслибров – одно из необдуманных пророчеств, которые я лишь обозначил и которые затем неожиданно вырвались из-под контроля и зажили собственной жизнью. Как навязчивая идея, которую ты записываешь, чтобы от неё отделаться, не предполагая, как долго ещё она будет тебя преследовать. Если бы я знал, какие последствия будут иметь несколько опрометчивых предложений… Но я тогда не ведал, что творил.

– Ну, в любом случае ты был очень изобретателен.

– Долгое время я вообще не принимал всего этого всерьёз. Весь этот проект мира, законы библиомантики… Это была просто игра, способ убить время для человека, который не знает, про что бы ему такое написать. По мере того как написанное начинало сбываться, я постепенно стал понимать, что нужно быть осторожным. Бремя ответственности давило на меня слишком сильно, поэтому в последнем, двадцать четвёртом, томе у меня есть персонаж, который описывает мне мир библиомантики из будущего и подаёт мне самую мысль о его создании.

– Если бы в моём времени библиомантика не существовала, я бы не смогла рассказать тебе о ней.

– А если бы ты не рассказала мне о ней, я бы не смог создать её у себя в девятнадцатом веке. Классический временной парадокс: чем больше о нём размышляешь, тем больше он превращается в чёрную дыру, засасывающую в себя всё остальное, и прежде всего законы логики. Однако истории похожи на реальность. Иногда в них существуют провалы, несоответствия, которые, к сожалению, не способны изменить главное – людей, которые действуют в них, и их образ мыслей и чувств.

– Что там написано про меня? – спросила Фурия.

– Что на свете существует ещё кто-то, способный запустить изменение этого мира. Одна девочка, которую зовут Фурия Саламандра Розенкрейц, рождённая в 1999 году. Что только я и она могут переписывать «Книги творения» и таким образом изменять структуру мира библиомантики.

При других обстоятельствах Фурия, вероятно, не поверила бы ни единому слову Зибенштерна. Однако она вспомнила, что сотворила с Изидой, изменив прошлое, и о непредвиденных последствиях этого деяния, затронувших весь мир. Чтобы спасти жизнь Изиды, Фурия превратила её в экслибру из книг Зибенштерна, допустив тем самым возможность экслибрам быть библиомантами. Сама того не желая, она обеспечила равновесие сил между библиомантами и экслибрами, и по сей день никто не мог предсказать, какие последствия это равновесие будет иметь в долгосрочной перспективе.

– Я ненавижу тебя за то, что ты дал мне столько власти, – ровным голосом произнесла она.

– Я сделал это потому, что когда-то ты очень много для меня значила, – возразил он. – Ты подтолкнула меня к созданию мира библиомантики, когда мы стали переписываться, и начала рассказывать мне о будущем, в котором ты жила. Фактически ты взяла меня за руку и показала, что мне надлежит делать. Я сотворил этот мир для тебя, Фурия, чтобы в один прекрасный день ты тоже воплотилась в жизнь. Мысль о том, что ты так и останешься мечтой, моей собственной выдумкой, была для меня непереносима. Я хотел, чтобы ты стала реальностью, девочкой из плоти и крови. Девочкой, в которую я влюбился в семнадцать лет.

Что она могла возразить на это? Её пальцы крепче вцепились в проржавевшие перила, и она начала считать огоньки костров, горевших внизу. Фурия не хотела углубляться в то, что только что услышала. И меньше всего на свете хотела принимать на себя ответственность, которую взвалил на неё Зибенштерн.

– Я даже не в состоянии как следует присматривать за младшим братом, – произнесла Фурия после долгого молчания. – Когда я взяла на себя ответственность за жизнь Изиды, первое, что я натворила, – перевернула с ног на голову весь мир библиомантики. К чему бы ты ни стремился, ты выбрал неподходящую кандидатуру. Я никогда в жизни не изменю ни единого слова в «Книгах творения». Клянусь!

– Ты единственная, кто ещё может это сделать. Я потерял свои способности библиоманта давным-давно. Даже если бы я хотел, я бы больше не смог изменить ничего. А ты сможешь.

«Ты попытался, – подумала Фурия. – А я тебе не дала этого сделать».

Разве тем самым Фурия не взвалила на себя ту ответственность, от которой она с таким жаром отказывалась сейчас?

– Ненавижу истории о пророчествах, – произнесла она. – И о девочках, которые спасают мир.

– Кто говорит о спасении мира? – возразил Зибенштерн.

Глава седьмая

– Ты это имел в виду? – спросила Фурия и отступила на несколько шагов от перил. – Когда ты сказал, что когда-нибудь я сама захочу написать последнюю пустую книгу, ты думал, что сможешь убедить меня увидеть этот мир твоими глазами? Решить, что мир заслуживает уничтожения?

Зибенштерн медленно повернулся к ней. За его спиной в ночном небе алые зарницы раскалывали пополам гряды облаков. На горизонте за пределами долины бурлящей чёрной массой копошились идеи, предвестницы хаоса всех цветов радуги, с которыми Фурия встречалась между страницами мира.

– Я не имею в виду разрушение в слепой ярости, – сказал он. – Я имею в виду разрушение как обновление мира. Как попытку сотворить что-то лучшее. Раньше, во время работы над моими романами, я, бывало, вычёркивал и переписывал целые главы, чтобы улучшить историю в целом. Теперь у тебя, Фурия, тоже есть такая возможность – с той только разницей, что ты можешь переписать свою собственную историю и историю всех библиомантов на свете. Перепиши «Книги творения» – и ты изменишь прошлое, а вместе с ним – настоящее и будущее. Ты обладаешь достаточной властью, чтобы исправить все мои ошибки и глупости и сделать этот мир лучше. Кто же откажется от такого шанса?

– Я, – ответила Фурия. – Я откажусь от него не раздумывая.

– Только потому, что превращение твоей подруги Изиды имело столь серьёзные последствия? Что в этом плохого? Ты подарила угнетённым экслибрам возможность самим стать библиомантами и оказывать сопротивление Академии. Благодаря тебе этот мир значительно приблизился к ситуации равновесия сил. Разве это не то, чего вы хотели достичь вашей партизанщиной, – равноправия? Одно лишь это изменение дало экслибрам больше, чем все покушения и преступления, совершённые твоими друзьями.

– Ты что, действительно не понимаешь? – Она посмотрела на него в упор. По доскам палубы в очередной раз хлестнул ветер. – То, что произошло тогда, произошло случайно. Последствия могли быть совершенно иными, и гораздо худшими. Риск слишком велик.

– Да, потому что ты не знала, что делала. Но «Книги творения» дают тебе возможность тщательно взвесить твои поступки. Твои дела предстают перед тобой чёрным по белому. Представь себе мир в виде огромного часового механизма. Ты сможешь аккуратно заменять мельчайшие шестерёнки, чтобы стрелки больше никогда не отставали и не спешили.

– Но я не хочу этого могущества!

– Речь не идёт о том, чего хочешь ты. Это миссия, а не развлечение. Ты единственный человек, который в состоянии взять её на себя. Тогда, давным-давно, я бы не доверил её никому другому, и сегодня дела обстоят так же. Время только подтвердило мою правоту: ты примерила эту ответственность на себя и никогда не отнесёшься к ней легкомысленно.

– А как считает Федра? С тех пор, как я сюда попала, я видела её только однажды.

– Именно она поможет тебе добраться до «Книг творения». И как можно скорее, прежде чем идеи доберутся до этих мест и поглотят всё вокруг. – Зибенштерн глянул вверх – туда, где чернота на беззвёздном небе была гуще всего. – У нас есть всего пара дней, не больше.

Фурия пристально посмотрела ему в глаза.

– Но у неё другие цели, чем у тебя, так ведь? Иначе ты бы не притащил меня сюда, чтобы обсудить всё это.

Зибенштерн кивнул с улыбкой:

– Она сама решит, когда посвятить тебя в свой план. Ясно одно: ты получишь возможность переписать «Книги творения». Федра надеялась, что это произойдёт здесь, в ночных убежищах, поэтому она хотела переправить сюда одиннадцатый том. Но, похоже, всё усложняется.

– Но тогда мне нужно будет вернуться в резиденцию!

«Вернуться домой!» – пронзила её радостная мысль. Только Фурия знала, куда она спрятала тома, – в глубине библиотеки, в бывших римских катакомбах. На этот раз Федра не сможет послать туда никого другого. Возможность покинуть ночные убежища внезапно придвинулась ближе, стала зримой и ощутимой.

– Я знаю, о чём ты думаешь, – продолжил Зибенштерн. – Но даже если тебе удастся сбежать от Федры, неужели ты захочешь, чтобы все эти бедствующие внизу, в долине, остались на твоей совести?

– Чернильные поганки! – вырвалось у неё. – Они убили столько библиомантов, что я не…

– Они защищались от нападений Академии. Кроме того, с тех пор сменилось несколько поколений. Твой отец сражался в ночных убежищах. Сколько ему было лет, когда он умер? Около шестидесяти? До этого возраста здесь не доживает никто. Дожить до сорока здесь большое счастье: большинство поганок умирают гораздо раньше. В лагере ты не найдёшь никого, кто бы сам участвовал в прошедшей войне.

– И ты, и Федра, вы оба требуете от меня переписать «Книги творения». Но вы хотите, чтобы я изменила в них ход событий. Федра считает, что, переписав одиннадцатый том, я смогу изменить историю экслибров так, чтобы чернильные поганки никогда не появлялись на свет. Ты же хочешь ещё большего.

– У меня хватило времени обдумать все ошибки, которые я когда-либо совершал. Они касаются не только экслибров, но и библиомантики в целом, начиная с «Алого зала» и Академии и заканчивая ночными убежищами и страшными последствиями. У меня есть план, как улучшить этот мир, Фурия. Вдвоём мы могли бы осуществить его. Месяцами я скитался по ночным убежищам, выстраивая в голове идеальный мир. Мы могли бы воплотить его в жизнь. Безупречный мир для всех, кто любит книги.

– Ты уже попробовал воплотить его в жизнь.

Зибенштерн кивнул:

– Я был молод и полон энтузиазма, но не слишком мудр. Мне не хватало опыта в обращении с подобными вещами. Кроме того, я пытался улучшить обстоятельства, которые уже существовали. Моё семейство и четыре других, основавшие «Алый зал», – глупо было включать их в мир библиомантики.

– И поэтому сейчас ты хочешь искоренить всё, что не соответствует твоим идеалам? Нет! Ты хочешь не изменить несовершенные части мира, а сделать их никогда не бывшими! И вписать на их место что-нибудь другое. Причём никто не даст тебе гарантии, что в один прекрасный день новые обстоятельства не будут разворачиваться так, что тебе это придётся не по вкусу. Ошибки как болезни: они без предупреждения возникают там, где ещё вчера была здоровая ткань. Создания, населяющие мир, который ты сотворил, всегда будут влиять на его судьбу. Невозможно предсказать и заранее исправить все неудачи.

– Я извлёк уроки из того, что произошло. Мы перечеркнём войну и все её причины.

– Ах вот как? Ты хочешь не улучшить положение экслибров, как Федра. Повторяю: ты хочешь убрать их совсем, сделать никогда не бывшими? – Она взглянула на него, качая головой. – Тогда ты ничем не лучше Академии, Северин. В итоге и ты, и Академия хотите искоренить экслибров и чернильных поганок.

– Уничтожить их посредством войны не то же самое, что заранее исправить ошибку, приведшую к их возникновению! – негодующе огрызнулся старик. – Они же выпали из книг не по собственной воле! Мы просто не дадим им выпадать из своих историй. Лично я ничего плохого в этом не вижу. Ты думаешь, хоть кто-то из них сожалел бы, если бы вообще не попал в этот мир и остался в своём?

Фурия вспомнила о Джиме. Сейчас она с радостью спросила бы его, что он думает по этому поводу. Несмотря на то что она жила бок о бок с экслибрами много месяцев, у неё всё ещё не получалось поставить себя на их место. Конечно, никто по доброй воле не стал бы жить в гетто за колючей проволокой в угнетённом положении. Но разве среди экслибров в имении многие не предпочитали свою нынешнюю жизнь той, которую они влачили в книгах? В «Буре» Шекспира Ариэль был пленником, слугой мага Просперо. В мире библиомантики у него хотя бы появилась возможность самому стать хозяином своей судьбы. Он ни при каких обстоятельствах не согласился бы с теорией Зибенштерна. Он умер свободным.

Фурия сжала кулаки:

– Тогда я была бы часовщиком, который понятия не имеет, как устроен часовой механизм! Кто доверит такому чинить свои часы!

– Я мог бы быть твоим советником.

– Ты хочешь, чтобы я была твоей марионеткой. Как Рашель – марионетка Академии.

Старик энергично потряс головой:

– Это не так! Я имею в виду…

Однако Фурия уже не слушала его. Она достала петушиную книгу, расщепила страничное сердце и быстрыми шагами направилась к одному из проломов в перилах – создавалось впечатление, как будто гигантская пасть откусила от них кусок.

– Не делай этого! – крикнул ей старик.

Она множество раз видела, как летали Изида и Саммербель, а однажды летающие кавалеры гнались за ней по крышам Либрополиса. Только у неё самой оторваться от земли ещё никогда не получалось. Когда они тренировались с Саммербель, та говорила, что Фурия не может до конца отключить голову и слишком рационально подходит к вопросу.

Возможно, смешанные чувства и ярость как раз и придадут ей недостающее ускорение. Самое время попробовать. Если же ничего не выйдет и она разобьётся о скалы внизу, остальные проблемы тоже, так сказать, разрешатся сами собой.

– Фурия, пожалуйста!..

Она не слушала его, на ходу читая слова страничного сердца.

Зибенштерн хотел загородить ей дорогу, но не успел, ведь двигался слишком медленно, и Фурия добралась до места со сломанными перилами, немного опередив его. Когда он протянул руку, чтобы удержать её, она закрыла глаза и шагнула с края палубы.

– Ну вот, и эта участь меня не минует, – прокаркала петушиная книга.

Палубы под ногами Фурии уже не было: под ней зияла пропасть. Секунду, показавшуюся девочке бесконечной, она ощущала падение – словно прыжок с трёхметровой вышки. Её тело приготовилось упасть, в животе ёкнуло.

У неё получилось держать равновесие – и страх высоты вдруг пропал. Она стояла в воздухе выпрямившись, чуть покачиваясь, неуверенная в том, как это должно быть, но парящая над землёй. Ощущение падения, от которого у неё только что сжималось всё внутри, уступило место радостному возбуждению.

– Фурия! – услышала она вопль Зибенштерна, но не обратила на него внимания, паря высоко над лавовыми нагромождениями и борясь с желанием замахать в воздухе руками.

Одновременно она спустилась чуть ниже, но очень медленно, как будто сила земного притяжения не до конца потеряла над ней власть. Это был первый успех, да, это был успех, за которым она почти забыла разговоры Зибенштерна о переписывании мира и её собственной роли в нём. Прошло не менее полминуты, прежде чем Фурия достигла земли и легко опустилась на её поверхность подошвами туфель. Она глубоко вздохнула, облегчённо и удовлетворённо одновременно, и только сейчас оглянулась на гигантский остов «Флёр», вздымавшийся за её спиной, словно горный хребет. На палубе корабля, возле перил, при вспышках зарниц можно было различить фигуру Зибенштерна – одинокий силуэт, обращённый в её сторону. Даже если он что-то кричал ей, слова относило ветром и их нельзя было разобрать.

По каменистым обломкам Фурия заторопилась к цепочке лагерных костров. Часовые пропустили её, но Фурия ощущала у себя на спине их взгляды спустя долгое время, уже взбираясь по склону холма, когда между ней и лагерем встали каменистые громады. Только оказавшись на вершине, она остановилась и оглядела море огней, раскинувшееся внизу. Из долины доносилась неистовая барабанная дробь. Разницы между ночью и днём не существовало, поэтому лагерь никогда не спал.

Вместо того чтобы вернуться тем же путём, которым она пришла вместе с Зибенштерном, она повернула направо, по широкой дуге обогнула бункер Федры и прилегающие к нему постройки, стоявшие на полпути вниз, и продолжила спуск, направляясь к ответвлениям лагеря чернильных поганок.

– Что у тебя на уме? – робко спросила петушиная книга.

– Я схожу к ним.

– М-м-м… Что?

– Я ничего о них не знаю. Всё, что мне известно, – это то, что когда-то они были экслибрами, которых Академия депортировала в ночные убежища и которые здесь впоследствии мутировали.

– И что они людоеды? – напомнила книга.

– Да, и это тоже.

– Может быть, они едят даже книги!

– Кто знает… – вздохнула Фурия.

– И всё это не побуждает тебя держаться от них подальше?

– Если бы я верила всему, что слышала о петушиных книгах, ты бы не была сейчас моей сердечной книгой.

– Можно подумать, у тебя был выбор! – вознегодовала книга. – Нет уж! Судьба связала нас, как Робинзона и Пятницу, как Робин Гуда и леди Мэриан, как…

– Если я и вправду могу их спасти, тогда мне нужно к ним присмотреться.

– Может быть, ты могла бы спасти их издалека? – спросила петушиная книга. – Или спасти как-нибудь немножко. Или вообще не спасать их, а вместо этого спасти нас с тобой.

– Я в процессе.

– Кончится тем, что нас насадят на вертел и поджарят на дымящемся костре! Тебя на длинном шампуре, а меня на коротком.

– Доверься мне.

– Ну да, как же! Из-за кого мы здесь оказались?

Фурия была рада, что у петушиной книги нет рук, иначе она бы непременно высунула из кармана поучающий указательный палец.

– Кто из нас сохранял благоразумие и призывал к осторожности? Чьим советам опять не вняли? Это не только больно и обидно – это приведёт к тому, что меня съедят! – воскликнула книга.

– Они решат: такой маленькой книжечкой нельзя наесться, лучше мы её отпустим.

– Ага, вместо этого мы зажарим наглую девицу, вот только добавим розмарина, и…

– Тихо! – Фурия вылезла из-за нагромождения камней. – Мы уже почти на месте.

– Кажется, я их уже чую.

Им навстречу повеяло запахами хлева. Фурия вспомнила хозяйственные постройки в Котсуолде, корыта с объедками, сточные канавы и резиновые сапоги, воняющие потными ногами.

– Шампуры! – жалобно взвыла книга. – И огонь!

Фурия глубоко вздохнула, выдохнула, расправила плечи и преодолела последние метры до лагеря чернильных поганок.

Она успела как раз вовремя, чтобы застать в живых Мать пятнадцати.

Глава восьмая

Издалека Фурия не видела в лагере ничего, кроме костров, – целое море светящихся точек. Теперь же перед ней из темноты выступал рассечённый трещинами силуэт, простиравшийся от одного края долины до другого, – силуэт беспорядочно разросшейся массы построек, прилепившихся друг к другу, где в качестве строительного материала использовалось абсолютно всё, что чернильные поганки находили во время своих вылазок. Из грубо отёсанного камня были сложены подобия стен, скорее напоминавшие загоны для скота, чем здания. Дерева не хватало, поэтому настоящих крыш в лагере практически не было – только брезентовые навесы, растянутые над каменными стенами.

В некоторых местах среди строительного материала можно было различить детали старых автомобилей, которые, вероятно, в начале войны переправили сюда через портал, – двери, капоты, крышки багажника, даже колёсные ободья и треснувшее безопасное стекло. В одном месте Фурии показалось, что она увидела гусеницу танка, положенную как зубчатый венец поверх стены. По всей видимости, во время войны в ночных убежищах использовалась не только библиомантика, но и вооружённая гвардия Академии. О войне Фурии было известно слишком мало, чтобы представить, как всё было на самом деле.

Причудливое нагромождение скальных обломков, разнообразного хлама и взлетающих при порывах ветра обрывков полиэтиленовых пакетов, покрывавших почву долины, казалось, представляло собой единую гигантскую постройку, похожую скорее на раздавленное осиное гнездо, чем на человеческое поселение. Вся эта одноэтажная конструкция была донельзя запутанной – настоящий лабиринт, казавшийся Фурии более беспорядочным, чем коридоры библиотеки внизу под резиденцией.

После того как Фурия пролезла в лагерь через отверстие между несцементированной кладкой камней и сшитыми кроличьими шкурками, она обнаружила, что брезентовые навесы здесь покрывали целые улицы. Только там, где горели костры, – во рвах, ямах, выстланных обрезками жести, и старых бочках из-под машинного масла, – навесов не было, или же в них были прорезаны дыры. Дым от множества костров не мог выйти наружу через эти отверстия, и едкий чад, от которого у Фурии першило в горле, наполнял улицы лагеря.

– Ну вот, уже начинается! – сказала петушиная книга. – Они поджаривают нас заживо.

Фурия решила пока не вытаскивать книгу из кармана камуфляжных штанов: она не знала, как чернильные поганки воспримут её вид.

За открытыми проходами девочка видела жилища, устланные одеялами и шкурами, практически все пустые. Кое-где угадывались очертания человеческих фигур, но Фурия не была уверена, что поганки, в свою очередь, замечают её.

Девочку охватило странное спокойствие: как будто дым, першивший в горле, воздействовал на её состояние духа. Возможно, Федра действительно распорядилась добавлять в пламя успокоительные вещества, делающие её подданных-варваров послушнее.

Какой-то мужчина направился к ней и, подойдя ближе, протянул Фурии руку. Он был истощён, тело покрыто иссиня-чёрными пятнами. Широко расставленные глаза были маленькими, гораздо меньше, чем у обычных людей. Челюсть, напротив, казалась намного больше. Рот был приоткрыт. Создавалось впечатление, что его лицо состояло главным образом из зубов.

Он что-то крикнул ей, она не поняла что. Между собой поганки изъяснялись с помощью странных звуков, напоминавших Фурии давно забытые блатные жаргоны, немецкий ротвельш и французское арго, которые иногда использовались в старинных романах. Слова из них Зибенштерн в изобилии рассыпал и в «Фантастико…».

Мужчина не последовал за ней, когда Фурия поспешила прочь. Вскоре её начали замечать и другие чернильные поганки, всё чаще из темноты и тумана на неё выплывали причудливые рожи. Один раз три поганки загородили ей дорогу, и она была уже готова вытянуть из кармана свою сердечную книгу и раскрыть её. Однако они неохотно расступились, как будто услышав чьё-то предупреждение. Возможно, Федра предвидела, что Фурия захочет удовлетворить своё любопытство и должным образом подготовила своих подданных?

– Прокоптят, зажарят и сожрут, – прошептала петушиная книга. – Я этого не заслужила!

Большинство обитателей лагеря носили такую же обветшавшую и чиненую-перечиненую одежду, как и сама Фурия, – трофеи с полей сражений, неоднократно заштопанные и перелатанные.

Вскоре с противоположной стороны прохода Фурия увидела кострище под открытым небом. Более двух десятков чернильных поганок самых разных возрастов собрались у огня. Они ели кроличье мясо, жаренное на шампурах, или напевали себе под нос какие-то мотивчики, попадая в ритм барабанов. Жёсткие волокна мяса между оскаленными зубами заставляли Фурию нервничать. Она слышала, как в кармане на бедре бурчит и ругается петушиная книга, но не обращала на её жалобы внимания.

Девочка обогнула ещё два костра, чтобы не встречаться с поганками, и в результате попала в некое подобие дворика. Куча пепла в его середине и отверстие в брезентовом навесе, через которое было видно ночное небо, позволяли предположить, что здесь совсем недавно тоже горел костёр. За загородками из шкур и крошащейся кладкой, окаймлявшими дворик, раздавались тихие голоса, иногда слышался свист, также уже знакомый Фурии. Возможно, это чернильные поганки, преследовавшие её, перекликались между собой.

Хотя Фурия знала, что предостережения петушиной книги имели под собой все основания, но не могла не поддаться очарованию лагеря и его обитателей. Девочка уже давно могла повернуть обратно – разве она не увидела достаточно для того, чтобы составить себе первое впечатление? – однако вместо этого продвигалась всё глубже в лабиринт ходов. Фурия уже давно потеряла ориентацию: она не знала, где находится.

– Ты заблудилась. – Петушиная книга чувствовала, что происходит на душе у девочки. – Ну конечно, как же иначе!

– Компас пригодился бы нам больше, чем твоё вечное бурчание.

– Моя дорогая, компас бы ничего нам не дал, потому что в этом отвратительном месте отсутствуют стороны света.

Конечно, Фурия знала это.

– Всезнайка!

– Глупый ребёнок!

Негодуя, Фурия вытащила книгу из кармана. Жёлтый клюв воинственно вытянулся ей навстречу.

– Всё это кончится плохо, – прокаркал он.

– Кричи громче – ещё не весь лагерь услышал.

– Гетто в Либрополисе – просто рай небесный по сравнению с этой дырой! – возразил клюв петушиной книги.

– Тогда почему ты сбежала от Иеремии, если у него тебе так замечательно жилось?! – съязвила Фурия.

– Я пользовалась успехом. На меня обращали внимание. Я была прославленным ветераном…

– Прежде всего ты была самой быстрой петушиной книгой в мире – судя по тому, как шустро ты улизнула после последнего боя!

– Умная книга не упустит своего шанса, – парировала книга.

– Угу, чтобы потом позволить Кэт заманить себя в ловушку, купившись на парочку открыток! – заявила девочка.

– Я умирала с голоду! А открытки очень вкусные.

– Ты просто ненасытная обжора!

– Ничего, мы ещё посмотрим, насколько ненасытны эти чернильные…

Кто-то кашлянул. Фурия и петушиная книга замолкли.

– Пожалуйста, вы не могли бы вести себя потише? Тут у нас умирает кое-кто, – подала голос тощая фигура, бегло изъясняясь по-английски.

– Только не я! – Клюв петушиной книги с быстротой молнии исчез глубоко под обложкой.

Фурия зажала книгу в руке, чтобы в случае необходимости быстро расщепить страничное сердце, однако пока не открывала её. Прищурив глаза, она заглянула в темень одного из проходов.

– Это Мать пятнадцати, – объяснил детский голос. – Она при смерти.

Мгновение Фурия колебалась, а затем шагнула в сторону мальчика – чернильной поганки. У него была гладко выбритая голова, как и у большинства детей и подростков в лагере, – вероятно, чтобы не подцепить вшей и других насекомых. Его голая грудь, испещрённая иссиня-чёрными пятнами, была украшена светлыми поперечными полосами, нарисованными или вытатуированными – при таком слабом освещении она не могла разглядеть как следует. Он был босой. Ветхие штаны едва прикрывали колени.

– Простите, – сказала Фурия, – мы не хотели проявить неуважения.

Мальчик был явно моложе Фурии, хотя определить возраст чернильной поганки с первого взгляда было практически невозможно: тяжёлая жизнь в ночных убежищах накладывала отпечаток даже на детские лица.

Он молча повернулся и исчез в темноте.

– Бежим отсюда! – прошептала петушиная книга.

Но Фурия последовала за парнишкой.

– Что ты делаешь?!

Девочка вошла в жилище, сложенное из грубого камня и напоминающее снежное и́глу. Прошло некоторое время, пока её глаза привыкли к темноте, и тогда она заметила слабый отблеск огня, падавший через отверстие в противоположном конце помещения. Мальчик прошёл сквозь него и исчез, она еле успела заметить, куда он делся.

– Чуешь? – прошептала петушиная книга. – Пахнет жареной человечиной!

– А вот и нет, – тихо возразила девочка, вышла из помещения и свернула в один из крытых проходов между постройками.

Навес над ней похлопывал, колыхаемый ветром. Откуда-то, совсем неподалёку, раздавались многочисленные голоса. Она собралась с духом и пошла в ту сторону.

Следующая постройка была больше, чем каменное иглу, но вместо крыши сверху на ней был натянут полог, сшитый из кроличьих шкурок. Должно быть, кто-то потратил уйму времени, чтобы сшить столько шкурок вместе. Полог, вероятно, кое-как укрывал обитателей жилища от дождя и угольной пыли.

В центре помещения на сером меховом покрывале, – единственном удобстве в грязной хижине, – не подавая признаков жизни, лежала женщина с коротко стриженными волосами, напоминавшими щетину. Рядом с ней, в перевёрнутом стальном шлеме, горел огонь.

Вокруг женщины, усевшись по-турецки, скрестив руки на груди и закрыв глаза, сидели несколько полуголых девочек и мальчиков. Мальчик, за которым последовала Фурия, опустился на свободное место в кругу и принял ту же позу – по-видимому, ритуальную. Прежде чем сесть, он коротко глянул на Фурию, но его взгляд девочка никак не смогла истолковать.

Самый старший среди детей, уже почти взрослый, опустил руки, поднял с пола книгу, открыл её и начал тихо говорить на языке чернильных поганок. Другие дети прервали монотонное бормотание. Они, по всей видимости, таким образом прощались со своей матерью.

Фурия прикусила нижнюю губу: ей стало ужасно стыдно, что она вломилась сюда посреди траурной церемонии, как какая-нибудь наглая туристка. Медленно, чтобы не мешать остальным, она отошла к проходу и хотела повернуться, чтобы выйти, когда старший из детей прервал чтение.

– Подожди, – попросил юноша.

Сначала Фурия не собиралась оставаться. Однако потом она всё же вернулась в хижину и, поколебавшись, опустилась на колени, чтобы детям не приходилось задирать головы, глядя на неё.

Заглавие на переплёте книги находилось кверху ногами: юноша держал её неправильно. Оказывается, он лишь делал вид, что читает. И ещё одну вещь заметила Фурия: полуголые тела всех восьми детей покрывали строчки из белых букв, а не полосы, как ей показалось сначала.

– Ты – библиомантка, – сказал юноша с книгой, в то время как мальчик помладше, вслед за которым она пришла сюда, не выпускал её из виду. Его братья и сёстры тоже таращились на неё. – Нам было предсказано, что ты придёшь.

Предсказано? Как будто она – святая или спасительница.

– Я – Фурия, – сообщила девочка.

– Я – Третий сын, – представился старший из детей. Он указал на другого мальчика: – Это – Восьмой сын.

От возбуждения петушиная книга впилась клювом в ладонь Фурии, но девочка ощутила это только как лёгкое пощипывание.

– Мать пятнадцати. – Одна из девочек показала на безжизненно лежавшую женщину.

Получалось, что семи её детей здесь не было. Только через некоторое время до Фурии дошло, что, вероятно, их нет в живых. Детская смертность в таком месте, как этот лагерь, должно быть, была чрезвычайно высока.

– Мне очень жаль, – сказала Фурия. – Мы вам помешали. Мы не… я не хотела.

– Ты библиомантка? – спросил Восьмой сын.

– Да, – подтвердила она. У неё засосало под ложечкой, а пульс просто захлёбывался.

– Ты можешь провести её туда? – спросил Третий сын.

Фурия боролась с желанием вскочить и убежать. Она медлила с ответом.

Лицо Третьего сына омрачилось.

– Ты можешь провести её туда? – ещё раз спросил он.

Чернильные поганки явно были убеждены, что у Фурии есть какая-то особая власть, и, увидев, как они притворялись, что умеют читать, она поняла, какая именно. Дети умирающей думали, что библиомантка сможет облегчить их матери переход в другой мир. Возможно, потому, что в их глазах библиоманты понимали толк в смерти и убийстве.

У Фурии по коже побежали мурашки.

– Подойди ближе, – попросила одна из девочек и подвинулась, освободив место в кругу для Фурии.

Фурия больше не размышляла о последствиях. Вместо этого она действовала инстинктивно – опустилась на свободное место в кругу, села по-турецки и положила петушиную книгу себе на колени.

В отблесках пламени она разглядела, что буквы, проступающие на телах мальчиков и девочек, не образовывали слов, а представляли собой абракадабру. Должно быть, они были срисованы из одного из заражённых книжной лихорадкой томов из библиотеки «Флёр де Мари». Вероятнее всего, из той книги, которую держал в руках Третий сын.

Он поймал взгляд, который она бросила на книгу, и быстро спрятал её за спину.

– Это наше.

– Я не хочу отбирать её у вас.

– А ты и не сможешь, – возразила одна из девочек, предположительно того же возраста, что и Фурия. – Нас много, а ты одна. Это наша книга!

Третий сын огрызнулся на сестру, она в ответ зашипела на него.

– Это книга со старого корабля? – спросила Фурия.

Дети опасливо переглянулись.

– Да ладно, не бойтесь. Я никому не расскажу.

Фурия положила ладонь на свою сердечную книгу. Клюв спрятался глубоко в обложку и не издавал ни звука.

Грудная клетка женщины поднималась и опускалась через неравные промежутки времени, периодически изо рта вырывался мучительный стон. Самая старшая из девочек склонилась к ней и смачивала ей губы влажной тканью.

– Женщина понимает меня? – обернулась Фурия к Третьему сыну. – Это она выучила вас моему языку?

Мальчик кивнул:

– И ещё Мать восемнадцати – мать Матери пятнадцати.

Фурия ощущала такой же жуткий страх, который испытывала петушиная книга. Именно сейчас ей бы не помешало немного уверенности в себе.

«Только не подведи меня!» – подумала она, раскрывая книгу где-то на середине.

Мальчик с книгой по-обезьяньи повторил её движение, словно зеркальное отражение. При этом он напряжённо смотрел на её руки, чтобы не упустить ни малейшей детали.

От возбуждения Фурия стала задыхаться: только теперь до неё дошло, во что именно она ввязалась. Если бы женщина, лежавшая перед ней, была уже мертва, девочке было бы легче притворяться перед её детьми, что она способна сделать то, за чем они позвали её. Однако Фурии было ясно: они ожидают от неё не пары слов утешения, которые должны облегчить их матери последний путь.

Она должна убить Мать пятнадцати. Возможно, среди чернильных поганок это служило гарантией попадания на небеса – в Асгард[6] или во что они там верили? – если жизнь чернильной поганки прервёт библиомант. Пережиток военного времени.

– Проведи её! – потребовал Восьмой сын.

Все остальные повторили хором:

– Проведи её! Проведи её!

Лицо женщины несло на себе печать жесточайших лишений: щёки запали, лицо избороздили шрамы и морщины. До подбородка тело было прикрыто ветхим одеялом, однако его контуры под ним обнаруживали крайнюю степень истощения. Босые ноги, выглядывавшие из-под одеяла, напоминали кости скелета, а руки, казалось, тоже состояли только из костей и сухожилий. Угольно-чёрная кожа с оттенком синего у женщины выцвела до серого цвета. Глаза были покрыты струпьями, губы потрескались, словно высохшая сахарная глазурь. Фурия видела, как от пули умер её отец, однако он был здоровым и сильным шестидесятилетним мужчиной. Этой же женщине, должно быть, не было и сорока, но в момент смерти она казалась намного старше, чем Тиберий Ферфакс.

– Проведи её!

Никого из присутствовавших не интересовали её сомнения. Мальчики и девочки видели перед собой свою мать на смертном одре, не заслуживавшую дальнейших страданий.

– Давай же! – потребовал Восьмой сын.

И Фурия расщепила страничное сердце. Третий сын повторил за ней её движения: он расправил страницу обеими руками и поставил обе ладони ребром посреди своей раскрытой книги. Под ладонями Фурии страница разделилась на два слоя, через них пробился луч и осветил измождённые лица. Под руками мальчика не произошло ничего подобного, но он по-прежнему зеркально копировал библиомантический ритуал.

– Проведи её, – попросила девочка, смачивавшая матери губы. – Пожалуйста! Скорее!

Петушиная книга молчала, пока Фурия читала про себя тайные знаки внутри страничного сердца, шевеля губами.

Мать пятнадцати умирала, и Фурия никогда не узнает, что послужило причиной её смерти. Вероятно, жители лагеря страдали болезнями, которые во внешнем мире и остальных убежищах давно уже удалось искоренить. Может быть, у неё было воспаление лёгких или рак, а может быть, и простой грипп. Фурия закрыла глаза и увидела перед собой надпись, словно бы горящую с внутренней стороны век. Она сосредоточилась на грудной клетке женщины. В кромешной темноте – чернее, чем вечная ночь Забытых земель, – девочка ощутила, как еле трепещет изношенное сердце несчастной.

«Пожалуйста! – эхом отдалось у неё в голове. Это был голос девочки, звучавший громче, чем хор остальных детей. – Скорее!»

Всё получилось гораздо легче, чем ожидала Фурия. Она просто пожелала, чтобы произошло то, что в данный момент было правильнее всего. Сердце женщины медленно затихло, как затихает котёнок, свернувшись клубком, успокоилось и больше не билось. Предсмертный хрип тоже затих, и на головы детей снизошла тишина. Фурии казалось, что она сама перешла куда-то – туда, где были мир и покой. Как будто она взяла женщину за руку и показала ей дорогу в мир, который был намного лучше этого. Без боли и без бремени ответственности на плечах.

– Спасибо. – На плечо Фурии опустилась чья-то лёгкая рука. Она открыла глаза и увидела, что рука принадлежала девочке, которая подвинулась, чтобы Фурия могла сесть в круг. – За то, что ты сделала.

– Она перешла в другой мир, – сказал Третий сын и повторил то же самое на языке чернильных поганок. Было похоже и в то же время совсем иначе. – Буквенная Мария вывела её из кромешной тьмы туда, где сияет вечный день.

И снова раздалось монотонное бормотание, звучавшее тем мелодичнее, чем дольше Фурия слушала его.

Она помедлила, прежде чем взглянуть на женщину в центре круга, но потом всё же посмотрела на неё. Умершая не выглядела умиротворённой, на её лице по-прежнему лежала печать страданий и лишений жизни в вечной темноте, печать потери половины собственных детей и печать невзгод, которые она, несомненно, претерпела, чтобы вскормить и вырастить выживших детей. Но она научила их говорить по-английски, научила языку предков, которые в незапамятные времена выпали из книг и были брошены умирать в этой пустыне.

– Буквенная Мария провела Мать пятнадцати из ночи в день, – подытожил Третий сын.

Вот каким был для чернильных поганок потусторонний мир – свет за пределами ночных убежищ, обещание света после жизни в темноте.

Слёзы бежали по щекам Фурии, мешаясь с пылью Забытых земель. Она медленно поднялась. Восьмой сын – мальчик, который привёл её сюда, – тоже вскочил на ноги. Некоторые из его братьев и сестёр посмотрели на неё. Третий сын растянул губы в гримасе, и Фурия поняла, что это улыбка, хотя с обычной улыбкой она имела мало общего: вместо зубов во рту были одни гнилые обломки.

Девочка, смачивавшая матери губы, тоже поднялась на ноги. Она и Восьмой сын встали слева и справа от Фурии.

– Я – Вторая дочь, – сказала девочка. – Ты провела Мать пятнадцати к свету. Теперь мы проведём тебя туда, куда ты захочешь.

Глава девятая

Вторая дочь и Восьмой сын отвели Фурию к границе лагеря. Они продолжали следовать за ней на некотором расстоянии, когда она взбиралась по каменистому склону, даже после того, как она объяснила им, что остаток пути она хотела бы пройти одна.

Последняя часть подъёма была почти отвесной. Вскоре Фурия добралась до крепостной стены, сложенной из обломков скал перед входом в бункер Федры. Когда девочка наконец преодолела подъём, перед ней открылась небольшая ровная площадка. В дальней её части располагалась металлическая дверь, ведущая внутрь горы, такая проржавевшая, что по виду она практически не отличалась от окружающих её бурых скал.

Из расщелин в скалах вдруг выступили четыре чернильные поганки. Все они были в камуфляжных армейских штанах и серых свитерах. Их головы были гладко выбриты, как у детей в лагере, из-под низких покатых лбов мрачно глядели широко расставленные глаза.

До сих пор Фурия каждый раз беспрепятственно проходила мимо постов, однако в этот раз один из стражников загородил ей дорогу.

– Дальше нельзя! – Его произношение было и вполовину не такое хорошее, как произношение Восьмого сына.

– Что произошло?

– Федра желает, чтобы ей не мешали.

Страж называл Федру по имени, а не титуловал её иносказательно. Фурия так и не поняла, была ли Федра узурпаторшей или благодетельницей чернильных поганок.

– Но ей кое-что от меня надо, – возразила она. Возможно, это была ложь, возможно, и не совсем ложь.

– Убирайся! – велел страж. К нему присоединился второй, в то время как двое остальных не трогались с места. – Уходи!

Похоже, каждый, буквально каждый житель ночных убежищ имел на Фурию какие-то планы. Зибенштерн ожидал от неё, что она осуществит его сумасшедшие планы. Федра, несомненно, тоже отвела Фурии какую-то роль. Только что Фурии пришлось прервать жизнь совершенно чужого ей человека, фактически не имея выбора. А теперь перед ней стояли эти стражи и обращались с ней как с неразумным дитятей.

Гнев девочки накатил на неё, словно цунами. Она отступила на три шага назад, так что её лопатки коснулись скалы, и раскрыла сердечную книгу. Наверняка на свете были и другие аргументы, не столь агрессивные, но сейчас она не была настроена миндальничать. Фурия расщепила страничное сердце и молниеносно послала в каждого из стражей по ударной волне. Всё произошло так быстро, что стражи не поняли, что с ними произошло. Только что они стояли перед Фурией, загораживая ей дорогу, – и вдруг, как тряпичные куклы, отлетели в сторону. Девочка не хотела причинять им вред, во всяком случае слишком большой вред, но возиться с ними дальше у неё не было никакого желания. Она почувствовала слабую отдачу после залпа библиомантики. Раньше отдача причиняла ей серьёзное неудобство, сейчас она ощущалась как едва заметное покалывание.

Глубоко внутри Фурии зародилась мысль о том, что всё это было слишком просто. Это могла быть ловушка.

За её спиной возликовали Восьмой сын и Вторая дочь, вскарабкавшиеся за ней по крепостной стене. Они помахали ей на прощание и вновь исчезли за одной из скал. Фурия услышала, как они шагают по осыпи, спускаясь со склона.

Стражи, постанывая, лежали в нескольких шагах от девочки. Фурия отворила металлическую дверь и оказалась внутри горы. Перед ней открылся короткий проход, из которого, в свою очередь, вело полдюжины других дверей, по три с каждой стороны. Из-за одной из них падал слабый свет.

Фурия не знала точно, сколько именно времени прошло с момента её пробуждения в ночных убежищах, однако полагала, что находится здесь уже несколько дней. Три раза за это время она укладывалась спать в одной из каморок бункера, тесной, с четырьмя скрипучими двухэтажными кроватями. В каморке девочка была одна, поэтому могла выбрать себе любую постель. Засыпая, она старалась не обращать внимания на запах плесени, исходивший от матраца.

Бункер был небольшим – всего шесть комнатушек, бог знает сколько лет назад выдолбленных в скале. В тот единственный раз, когда Фурия виделась с Федрой, правительница рассказала ей, что когда-то эта долина и окружающие её горные хребты находились гораздо ближе к порталу – единственному входу в ночные убежища. При отступлении войска Академии разрушили портал, и в течение многих лет весь лагерь постепенно отодвигался от того места, где он находился. Горы в Забытых землях перемещались туда-сюда, словно облака в небе. На каждом шагу без предупреждения могла вдруг открыться зияющая пропасть, а массивные каньоны, напротив, могли исчезнуть всего за несколько часов.

Из одного из дальних помещений доносились голоса. Фурия узнала голос Федры и Зибенштерна. Он тоже был здесь – должно быть, уже вернулся с корабля. Девочка вдруг поняла, что провела в лагере кучу времени.

Она крепче ухватила петушиную книгу и шагнула в открытый дверной проём. Добрую половину комнаты занимал стол, заваленный огромными бумажными полотнищами, покрытыми сложными узорами и формулами, рядами чисел и заметками, написанными от руки, а также бесчисленными стрелками, указывающими во всех направлениях, и географическими обозначениями.

Вокруг стола стояли Федра Геркулания, Зибенштерн и человек в длинном тёмном пальто, последний – спиной к Фурии. Когда девочка остановилась на пороге, он медленно обернулся, – вероятно, почувствовал её библиомантическую ауру. Должно быть, это и был герцог Ментана, хотя он выглядел не так, как человек, появлявшийся на библиомантических обоях её комнаты, когда она читала «Фантастико…».

Ему, должно быть, было около тридцати лет – моложе, чем персонаж, описанный в книге, и Фурия спросила себя, не носит ли он библиомантическую маску. Иначе как это объяснить? Или – что теоретически тоже было возможно – экслибры Зибенштерна были достаточно могущественными, чтобы омолаживать свой облик? Чем больше девочка размышляла на эту тему, тем более вероятным это ей представлялось.

Фигура Ментаны была внушительной, чёрные как смоль волосы доходили ему до плеч, кроме того, он был гладко выбрит, что в ночных убежищах было далеко не само собой разумеющимся. Он олицетворял собой тип итальянского аристократа, а его голубые глаза, казалось, светились, контрастируя с тёмными бровями. Квадратная нижняя челюсть и рельефно вылепленные скулы довершали картину.

– Фурия, – сказала Федра, – хорошо, что ты здесь.

– Стражники не пропускали меня.

– Стражники? – Взгляд Федры омрачился, когда она вопросительно взглянула сначала на Зибенштерна, а затем на герцога.

Губы Ментаны искривились в улыбке.

– Это было сделано по моему приказу. Я счёл нужным проверить силу нашей юной подруги. И её самообладание тоже.

Слова герцога прозвучали как нельзя более свысока, что немедленно напомнило Фурии, что она имеет дело с картинным злодеем из «Фантастико…». Впервые она встретилась с ним между страницами мира, тогда его сопровождала орда чернильных поганок. Как и Изида, Ментана обладал властью открывать портал между Забытыми землями и другими убежищами. После войны вход в ночные убежища запечатали лучшие библиоманты Академии, поэтому пробить щёлку в блокаде стоило колоссальных усилий даже таким могущественным существам, как экслибры Зибенштерна.

Переправив Зибенштерна в Забытые земли, Изида несколько дней лежала в коме и только потом начала восстанавливаться. Очевидно, Ментана пришёл в себя быстрее, но Фурия сомневалась в том, что даже у него хватило бы сил, чтобы проделать этот фокус больше двух-трёх раз. Очевидно, герцог тоже был не в состоянии спасти чернильных поганок – может быть, пару дюжин, не более, которые могли выскользнуть из убежищ, пока он держит портал открытым, но точно не всех.

Однако уж Федру-то он мог бы доставить в безопасное место в любой момент. Почему же она всё ещё была здесь? Неужели её приязнь к жителям ночных убежищ была настолько велика, что она и дальше готова была рисковать собственной жизнью?

Легендарная праматерь библиомантики, про которую ходило столько легенд, была, как и большинство жителей ночных убежищ, одета в армейские обноски: серый шерстяной свитер со спущенными петлями, спортивные штаны карго, все в пятнах и заплатках. Короткие волосы праматери библиомантики были цвета лавовых нагромождений, левый глаз налился кровью, а оба зрачка были окаймлены золотым ободком. Ничего подобного Фурия в жизни не видела. Даже если Зибенштерн был прав и эта экслибра была не настоящей праматерью Федрой, а лишь её подобием, выпавшим из мифов, она олицетворяла собой тип женщины, готовой умереть за свои убеждения. Эта Федра уже много лет властвовала в ночных убежищах, и каждый прожитый здесь год оставил неизгладимый отпечаток на её лице. Тело её было плотным и жилистым. Только её взгляд выдавал тревогу и озабоченность.

Казалось, Федра осознавала, что шансы её народа выжить стремились к нулю, и была готова ухватиться за любую соломинку, чтобы не допустить этого. И прежде чем разговор продолжился, Фурия отчётливо осознала, кто именно был этой последней соломинкой.

– Ладно, мы убедились в том, что ты достаточно сильна, чтобы напугать пару умирающих с голоду чернильных поганок, – сказала Федра, бросая неодобрительный взгляд в сторону герцога. – Может быть, теперь мы приступим к делу? Ведь ты за этим пришла сюда, не так ли?

Должно быть, Зибенштерн сообщил Федре, что Фурия теряет терпение. Был ли их поход к кораблю попыткой ускорить события? Девочка знала, что он строит собственные планы. Но почему он был так уверен в том, что Фурия не выдаст его Федре?

– Чего вы хотите от меня?

Прежде чем кто-то ответил ей, взгляд Фурии упал на зеркало без рамы, висевшее на стене возле двери. Под зеркалом находился маленький рукомойник со ржавым краном. По зеркалу змеилась трещина, его поверхность была испещрена коричневыми пятнами. Тем не менее Фурия как загипнотизированная подошла к нему ближе и стала внимательно рассматривать своё лицо.

– Что случилось? – спросил Зибенштерн.

– Когда я в последний раз видела себя в зеркале, кое-что… произошло. – Фурия в замешательстве подбирала слова. – В зеркале роились буквы, из них состояло моё лицо и тело… Целый муравейник букв.

Она услышала, как за её спиной Федра шумно втянула в себя воздух и спросила:

– Ты это тоже видишь?

Фурия осторожно коснулась зеркальной поверхности кончиками пальцев. Она знала, что выглядела просто ужасно, вся грязная и измождённая, но из зеркала почему-то на неё смотрело её обычное отражение. Не мигающие мелкие буковки, а бледная кожа и светлые волосы, и посреди лица – горящие глаза. Она чуть сама себя не испугалась. Её облик изменился, и девочка задавала себе вопрос: случилось ли это ещё до её встречи с идеями или за последние дни в ночных убежищах? Интересно, Федра заметила, что её глаза изменились? Неужели именно поэтому она надеялась, что Фурия сможет помочь чернильным поганкам? И Зибенштерн тоже увидел в её глазах что-то такое, что заставило его поверить, что девочка может стать его соратницей при крушении и новом сотворении мира библиомантики?

– Тогда ты это тоже видишь. – Федра сама ответила на свой вопрос.

Девочка отвела глаза от своего отражения и обернулась к остальным:

– Теперь уже нет. А что это означает?

Федра и Ментана переглянулись. Герцог отошёл от стола, шагнул к Фурии и крепко взял её за плечи:

– Дай мне взглянуть тебе в глаза.

Она гневно уставилась на него, слишком рассерженная, чтобы, в свою очередь, искать что-то в его глазах. Всего через несколько секунд он выпустил её.

– Так и есть, – произнёс он, вернувшись к Федре. – Она – просветлённая.

Фурия вспомнила, что умирающий экслибр Зибенштерна в резиденции, взглянув на неё, прошептал: «Зеркало», – как будто обнаружил в её глазах что-то, что делало её его союзницей.

– Liber Incognitus, – сказала Федра. – Тебе открылось, что ты состоишь из слов в книге, властвующей над всеми нами. В книге, в которой записаны наши судьбы.

– Но каким образом?..

– Иногда просветлённые могут распознать друг друга.

– Зибенштерн выдумал вас обоих. – Фурия обратилась к Федре и Ментане и кивнула в сторону старика, стоявшего рядом. – Вам этого мало?

Герцог наморщил нос.

– Да, если допустить, что и наш создатель – всего лишь персонаж, описанный в другой книге. – Смакуя каждое слово, он повторил: – Выдумка, как и мы.

Возможно, эта точка зрения помогала Ментане иметь дело с Зибенштерном, не испытывая трепета перед своим творцом.

– Ты слишком мало знаешь об этом, чтобы по-настоящему верить. – В голосе Федры сквозила убеждённость. – Ну да, ты же и не можешь знать много. Но об этом позже. Давайте обсудим, что мы лично можем сделать, чтобы отсрочить катастрофу. Я полагаю, Зибенштерн всё уже тебе рассказал?

– Я думаю, да.

– Идеи уже начали поглощать ночные убежища. Самое позднее через пару дней они доберутся до нашей долины. Никто точно не знает, сколько народу живёт в лагере, может, четыре тысячи человек, может, пять, а может, и больше. Ментана – последний экслибр Зибенштерна, который остался у нас. Пока идеи не оказались здесь, он, вероятно, сможет открыть два или три портала, через которые успеет спастись горсточка женщин и детей. Но боюсь, что нам лучше поберечь его силы.

Федра схватила руку Ментаны. Это прикосновение выглядело не как ласка, а как скрепление договора. Почему-то Фурии было неприятно смотреть на это. Она вновь сосредоточилась на золотых ободках вокруг зрачков Федры.

– Это решение далось мне нелегко, но вместо того чтобы спасти малую часть населения ночных убежищ, мы попробуем кое-что другое. И здесь в игру вступаешь ты, Фурия.

Федра выпустила руку Ментаны. Он медленно отступил подальше, чтобы она не могла достать его.

– Я рассчитывала, что у нас ещё есть время, – продолжила Федра. – Это было до того, как идеи проникли в ночные убежища. Недавно я послала лазутчика к тебе домой, чтобы выкрасть одну из «Книг творения». – Одиннадцатый том, в котором, по уверению Зибенштерна, определялись судьбы экслибров. Изменить то, что там написано, нам всё равно бы не удалось, но я хотела узнать, что именно там написано.

Старик, стоящий у стола, потупился.

– Я боюсь, что прошло столько времени, что от меня не будет никакого проку. С тех пор, как я в последний раз открывал «Книги творения», прошло более сотни лет. Я давно уже не помню подробностей.

Фурия не была уверена, говорил ли Зибенштерн правду. Не использовал ли он свою забывчивость как предлог для того, чтобы заполучить одну или даже несколько «Книг творения»? С другой стороны, разве кто-нибудь на свете мог бы припомнить каждую подробность двадцатичетырёхтомного труда спустя столько лет?

– В одиннадцатом томе я впервые упомянул экслибров, – продолжил Зибенштерн. – Им посвящена буквально пара страниц, несколько сумбурных идей, не получивших развития. Откуда же мне было знать, что именно эти фразы когда-то будут определять судьбу всего мира библиомантики?..

Может быть, Зибенштерн переигрывал, чтобы убедить Фурию? Он всегда был склонен к пафосу, как в своих романах, так и в реальной жизни. Тем не менее сейчас у девочки было ощущение, что он искренен в каждом слове.

– Если бы я никогда не упоминал экслибров, если бы они в один прекрасный день не начали выпадать из книг, Академии не нужно было бы предпринимать что-то против них. Убежища никогда бы не были построены. Война бы не разразилась вовсе.

– Не обвиняй себя во всех смертных грехах, – сказала Фурия.

– Мир развивается вместе с его обитателями, – вставила Федра. – Не эта война, так какая-нибудь другая… Кто знает, что было бы, если бы история пошла другим путём.

Зибенштерн гневно затряс головой:

– Я допустил преступную небрежность! Пара слов о том, что когда-нибудь в будущем персонажи будут выпадать из книг… Я не отдавал себе отчёта в том, какие последствия это обстоятельство может иметь. Нужно было прописать правила, законы, ограничения. Вместо этого я просто не обратил на это внимания. Ирония судьбы заключается в том, что мне нужно было прислушаться к критикам ещё на стадии написания романов. Они упрекали меня в том, что мои произведения слишком схематичны, что они затрагивают слишком много вопросов, что они перегружены идеями. Если бы я учёл эти замечания при написании «Книг творения», мы бы могли избежать множества проблем.

– Если бы да кабы! – пренебрежительно заметил Ментана. – Всё это увёртки для слабаков. Нужно наконец что-то предпринять, а не только посыпать голову пеплом из-за ошибок, совершённых когда-то в прошлом.

Фурия повернулась к Федре:

– Экслибр Зибенштерна, которого ты послала в резиденцию, убил одного из моих друзей.

Федра хотела было что-то ответить, но её опередил Ментана:

– Ему не следовало становиться на пути у нашего лазутчика, тогда с ним бы ничего не случилось. Оба остались бы живы, и твой друг, и наш человек.

– Но он ворвался в чужой дом! – яростно заспорила Фурия. – Он…

– Мы не в состоянии изменить случившееся, – вступила в спор Федра. – Но если бы он попытался объяснить вам свои цели, неужели вы бы отдали ему книгу?

– Всё это ни в коей мере не оправдывает убийства!

– Конечно нет, – кивнула праматерь библиомантики. – Единственное, что я могу, – это попросить у тебя прощения. Я знаю: это несоизмеримо мало по сравнению с тем, что произошло, но в будущем мы постараемся действовать более осторожно и осмотрительно. В следующий раз мы не будем посылать чужих.

Фурия недоверчиво вытаращилась на неё. Федра действительно была готова отправить её домой, чтобы переписать «Книги творения»?! Ей нужно будет сделать экслибров полноправными гражданами мира библиомантики. Зибенштерн ведь тоже хотел, чтобы она переписала книги, только в его интерпретации речь шла о гораздо более далеко идущих изменениях. И Федре не следовало знать об этом.

«Он всех нас использует, – подумала Фурия. – Ни с одной из нас он не откровенен полностью».

«Я не знаю, Фурия, сочиняем ли мы уже с тобой стихи на одном и том же языке, но, по крайней мере, мы пишем книгу, пишем её вместе», – когда-то написал ей Зибенштерн. Теперь он хотел, чтобы написанное воплотилось в жизнь. Вместе с ней он хотел сам переписать сотворение мира. А план Федры служил ему средством, благодаря которому Фурия должна была заполучить в руки «Книги творения». Старик не собирался спасать экслибров – он хотел вообще бесследно стереть их из истории библиомантики. В этом случае на свете никогда бы не существовали ни Федра, ни Ментана, ни жители лагеря в долине.

Фурия, безусловно, хотела попасть домой. Однако следовало найти такой способ, чтобы не отдавать Федре и компании «Книги творения».

– Если вы хотите послать меня в резиденцию, я пойду туда. Но одна.

Зибенштерн согласно кивнул, однако Федра возразила:

– Ментана будет сопровождать тебя.

Герцог сорвал с себя воображаемую шляпу в шутовском поклоне перед девочкой.

– Если он пойдёт со мной, кровопролития не избежать, – возразила она. – У него на совести сотни погубленных людей. Я слишком хорошо знаю его историю и не сомневаюсь: при первой возможности он предаст меня. Если это будет в его интересах, он без колебаний выдаст всех нас Академии. Это у него в крови. Я не собираюсь провожать такого человека в святая святых Сопротивления. Но моя совесть будет чиста.

– Ты имеешь в виду ту историю с миланским троном? – спросил Ментана. – Это было давным-давно.

– Фантастико Фантастичелли и его люди боролись с вами до последней капли крови, и у них были на то причины.

С одной стороны, это, конечно, полнейший абсурд – обсуждать события романа, как если бы они происходили на самом деле, и приводить их в качестве аргументов против Ментаны; но с другой стороны, если это был тот самый герцог Ментана из романа, то он действительно совершил все эти преступления в мире, который на тот момент был для него единственно реальным.

– Если бы я и правда был таким чудовищем, – ответил Ментана, – я бы давно заставил тебя выдать мне, где ты спрятала книги. И после этого отправился бы в твоё поместье один и переправил их сюда.

– И кто же тогда будет их переписывать? – спросила Фурия. – Уж точно не я!

– Прекратите оба! – напустилась на них Федра. – Вы пойдёте вместе. Ментана единственный, кто в состоянии открыть портал из ночных убежищ наружу. И он будет наблюдать за тобой, Фурия, чтобы тебе случайно не пришло в голову остаться у твоих друзей и наплевать на нас.

Фурия хотела было возразить, но Федра не дала ей открыть рот. В её голосе зазвучал металл. Сейчас в ней заговорил полководец, привыкший отдавать приказы.

– Вы оба пройдёте через портал, – повторила она, – и Фурия немедленно внесёт необходимые изменения в «Книги творения», лучше всего прямо там, где они находятся. Если это по каким-либо причинам не получится сделать в резиденции, вы доставите книги сюда и ты перепишешь их здесь.

– Ну допустим, – сказала Фурия. – И что потом?

– Я заберу книги в надёжное место на сохранение.

– И меня вместе с ними? Ты ничего не сможешь сделать с книгами без меня. И чем дальше, тем больше обстоятельств, описанных в книгах, ты захочешь изменить, чтобы мир в точности соответствовал твоим представлениям. Или, может быть, ты сразу заставишь меня вписать тебя в «Книги творения» в качества творца, чтобы ты получила возможность переписывать их сама?

На мгновение Фурии показалось, что это было бы наилучшим решением, способом раз и навсегда сбросить с собственных плеч груз ответственности. Но с другой стороны, неужели она всерьёз хотела бы, чтобы кто-то другой обладал властью и полномочиями менять этот мир по своему усмотрению? А тем более настолько непредсказуемый человек, как Федра, или, ещё того хуже, Ментана? Она бросила на герцога мрачный взгляд, размышляя: что могло бы произойти, если бы она с «Книгами творения» в руках осталась с ним наедине? Видимо, Федра и Зибенштерн: были не единственными, кто вынашивал на книги свои планы.

Старик ободряюще кивнул Фурии: давай, мол, соглашайся наконец. Если Ментана действительно поможет ей добраться до книг и она перепишет их так, как предлагал ей Зибенштерн, и Федра, и герцог в мгновение ока вернутся в небытие.

– Если я перепишу «Книги творения», – сказала Фурия, – я изменю правила, по которым устроен этот мир, и тем самым изменю прошлое. Это может иметь последствия, которые не в состоянии предвидеть никто из нас.

– Мы вынуждены идти на этот риск, – ответила Федра. – Позже у тебя будет возможность доработать детали, исправить ошибки или отменить события, если это, конечно, понадобится.

– Но это же безумие! Если я изменю историю экслибров, скорее всего, я отменю не только события, но и, весьма вероятно, отправлю в небытие чернильных поганок, живущих там, в лагере! Ведь они все являются потомками экслибров, изгнанных в убежище. Если изгнание не состоится, все те, кто сейчас ютится в лагере, может быть, даже не появятся на свет!

– Не появятся на свет чернильными поганками, – уточнила Федра. – Диковинными тварями, которыми они являются сейчас. Но если ты внесёшь в «Книги творения» нужные исправления, они всё равно появятся на свет где-то ещё и будут здоровы и счастливы.

– Но ты не можешь быть в этом уверена! Ты просто надеешься на это и цепляешься за эту надежду как за соломинку.

Зибенштерн откашлялся:

– Вероятнее всего, нам придётся пойти на этот риск.

Охотнее всего Фурия бросила бы ему в лицо, чтобы он наконец заткнулся, а то она расскажет Федре о том, что на самом деле старик планировал отправить в небытие всех экслибров. Но в итоге это бы только всё усложнило. Фурия знала истинные мотивы его действий. Она опасалась не Зибенштерна и даже, наверное, не Федры, а герцога Ментаны. Получается, она вынуждена была доверить ему не только свою жизнь, но и жизни всех обитателей мира библиомантики. Ему – и никому другому.

– Я должна подумать, – сказала она.

– Подумать?! – Федра уставилась на неё, как будто Фурия только что сообщила им, что собирается устроить себе каникулы на пару недель.

– Хватит болтать языком! – заявил герцог. – У нас есть план, и мы будем действовать по нему.

Федра смерила Фурию презрительным взглядом: казалось, её зрачки с золотыми ободками сканировали девочку, как рентгеновские лучи. – Я считала, что ты значительно разумнее.

– Я же не говорю, что вообще не собираюсь переписывать «Книги творения», – возразила Фурия. – Но мне действительно нужно подумать. Дайте мне пару часов.

– Фурия, пожалуйста!.. – начал было Зибенштерн.

– Ни минуты на размышление! – прогремел Ментана, не привыкший, чтобы ему возражали, и уж тем более чтобы ему возражали шестнадцатилетние девчонки. – Мы отправляемся вместе в путь! Ты и я!

Федра тоже открыла было рот, чтобы что-то сказать, но в ту же секунду Фурия повернулась на носках и ринулась прочь из комнаты. Пробегая по коридору к открытой двери, ведущей из бункера наружу, она услышала, как сзади ругается Ментана.

– Догони её! – велела Федра. – Догони и приведи обратно!

Глава десятая

Фурия направилась не в гору, хотя это был кратчайший путь к «Флёр де Мари», – слишком много чернильных поганок охраняли костры на подступах к кораблю. Вместо этого она перемахнула через стену, сложенную из скальных обломков, и с грохотом сползла по склону в облаке пыли. Она очень боялась переломать себе ноги в темноте и не следила за тем, где находится её преследователь. Ментана не отставал от неё ни на шаг. Она ощущала его ауру библиомантики, но, вероятно, пыль неплохо маскировала её. Герцог видел, в каком направлении она двигалась, но уж точно не мог разглядеть среди ночи в туче поднятой пыли.

Спустившись к основанию холма, Фурия споткнулась о выступающий камень, однако смогла удержаться на ногах. До лабиринта лагерных ходов и переходов оставалось совсем немного. Перед ней поднимался к небу дым многочисленных костров, начинала чувствоваться уже знакомая вонь.

Сзади что-то зашуршало и захлопало.

Ментана преследовал девочку уже не пешком. На равнине она осмелилась бросить взгляд назад – и заметила силуэт с развевающимися полами пальто высоко в ночном небе, на фоне красно-коричневой рваной раны, нанесённой идеями. Выпрямившись в воздухе, герцог летел высоко над пыльной землёй.

– Вот сейчас он нас и сцапает! – прохрипела петушиная книга.

– А-а, ты умеешь говорить? Как мило!

– И что мне надо было сказать там, внутри? – Голос петушиной книги звучал обиженно. – Они там все страдают манией величия, один хуже другого.

– Насчёт Федры я не уверена.

Слова вырывались из губ Фурии вместе с прерывистым дыханием. В горло попала пыль, она закашлялась. Тем не менее она по-прежнему бежала изо всех сил. Хлопанье приближалось: герцог практически нависал над ней.

Несмотря на темноту, Фурия разглядела лаз, через который прокралась в лагерь во время своего первого визита. Ночной ветер трепал пологи из кроличьих шкурок, ворошил старые брезентовые полотнища в лагерных проходах. Если бы Фурии удалось юркнуть под них, Ментана не смог бы отслеживать её путь с воздуха.

– Фурия! – крикнул Ментана. – Стой!

Десять метров. Мгновение Фурия размышляла – не попробовать ли ей самой подняться над землёй? – но в воздухе Ментана, без сомнения, был в тысячу раз опытнее её. Да и куда ей лететь? Сколько она вообще сможет пролететь? Возле остова корабля ей удалось удержаться в воздухе всего несколько секунд. Нет, на земле, в самой гуще чернильных поганок, она чувствовала себя значительно уверенней.

– Быстрее! – завизжала петушиная книга. Вёрткая шея высунулась из кармана, в котором лежала книга, подскакивая при каждом шаге.

Фурия почувствовала, как сверху на неё спускается чужая аура библиомантики. Она молниеносно крутанулась на пятке и выпустила в противника ударную волну из своей сердечной книги.

Будучи экслибром Зибенштерна, Ментана обладал даром библиомантики, во много раз превышавшим дар Фурии. Однако дерзость, с которой действовала девочка, захватила его врасплох: его отбросило назад, и на секунду он потерял равновесие.

– Ох и разозлился же он, наверное! – заметила петушиная книга.

От крытого прохода Фурию отделяло не более пяти шагов, когда в лагерной темноте возник светлый силуэт, поманивший её к себе. Было слишком темно, чтобы различить черты лица, но девочка узнала голос.

– Сюда! – Восьмой сын яростно жестикулировал обеими руками.

Ещё три шага.

Каменистая поверхность под ногами девочки вдруг взорвалась под напором ударной волны, ринувшейся на неё сверху. Пыльная завеса окутала Фурию, лишив её возможности ориентироваться в пространстве. Девочка не могла различить ни глубины, ни ширины зиявшей перед ней ямы. Если она сейчас потеряет время, Ментана сцапает её. Фурия оттолкнулась от земли и прыгнула в неизвестность – так далеко, насколько хватило сил.

Герцог снова выкрикнул её имя, но девочка не смогла определить направление, откуда раздался его голос. Казалось, голос Ментаны звучал со всех сторон одновременно, пока Фурия, задержав дыхание, летела через облако пыли, надеясь допрыгнуть до другой стороны ямы. На мгновение, показавшееся ей бесконечностью, она потеряла ориентацию в пространстве и была уверена, что уже падает глубоко вниз, в шахту, которую удар Ментаны пробил в толще скалы.

Почувствовав наконец под ногами твёрдую землю, Фурия застонала от облегчения. Сила прыжка едва не поволокла её дальше. Она бы упала, если бы её не подхватили чьи-то руки, костлявые и тонкие, как прутья.

В воздухе снова прозвучал зов Ментаны, на этот раз прямо у неё над головой. Одновременно петушиная книга испустила жалобный вопль.

Восьмой сын крепко держал Фурию, не давая ей упасть, хотя мальчик был значительно ниже неё и очень истощён.

– Иди за мной! – позвал он девочку.

Они вбежали в проход, но уже через несколько шагов мальчик потащил Фурию вправо, потом, откинув брезент, влево. Здесь царила практически абсолютная тьма. Много раз влажная ткань и шкурки хлестали по лицу Фурии, и как минимум дважды она споткнулась о чьи-то тела. Слепо положившись на Восьмого сына, она следовала за ним не раздумывая.

В какой-то момент Фурия заметила, что мальчик больше не один. В темноте она расслышала девчачий голос – должно быть, это была Вторая дочь. Наверное, они оба всё это время ждали её на краю лагеря.

Совсем рядом закудахтали куры, потом заблеяли козы. Ага, значит, чернильные поганки держали скот! Должно быть, это были потомки животных, перевезённых в ночные убежища сорок лет назад для того, чтобы обеспечивать библиомантов пищей.

По мере того как брат и сестра вели Фурию по узким улицам, лазам и проходам лагеря, её глаза привыкали к темноте.

– Герцог не ушёл! – крикнула петушиная книга и охнула, когда Фурия обо что-то ударилась.

– Я знаю. – Фурия и сама чувствовала его присутствие, но сомневалась в том, что он преследует их пешком. Вероятнее всего, он продолжал парить в воздухе над лагерем и пытался распознать её ауру под бесчисленными брезентовыми крышами.

Ребята снова прошли через одно из каменных иглу, знакомых Фурии по её первому визиту в лагерь.

– Подождите! Не ведите меня к остальным!

Вторая дочь и Восьмой сын остановились. Мальчик покачал головой:

– Здесь есть много места. И в земле тоже – щели, ямы, пещеры.

Фурия не хотела скрываться от Ментаны в каком-нибудь сыром гроте. Им всем катастрофически не хватало времени. Идеи поглощали целые горные хребты и неотвратимо приближались к долине, где находился лагерь.

– Книга… – выдавила она, запыхавшись и кашляя. – Книга вашего брата… Она с корабля? Вы тогда сказали: Буквенная Мария. Вы ведь имели в виду корабль? Да?

– Буквенная Мария вывела её из кромешной тьмы туда, где сияет вечный день, – повторил Третий сын.

– Вы вынесли книгу оттуда? – не отступала Фурия.

Мальчик и девочка переглянулись.

– Я знаю, что туда никому нельзя заходить… Но ведь вы были там, правда? Вы знаете, как пробраться внутрь!

Восьмой сын внимательно посмотрел на неё. Внезапно его голова дёрнулась. Каменный купол затрясся от мощного удара снаружи.

– Ах ты, чёрт! – Фурия вновь ощутила присутствие Ментаны. Его аура проникала сквозь щели между каменными глыбами, нагромождёнными друг на друга.

Ребята выбежали из-под купола в крытый проход. За их спинами верх купола разлетелся, словно от взрыва, камни посыпались на брезентовые крыши лагеря.

– Этот не такой, как она! – закричала Вторая дочь, вероятно, имея в виду Федру. – Этот злой!

Возможно, Ментана действительно не отличался добротой. Или он считал, что при данных обстоятельствах поступает единственно правильно. Тем не менее Фурия ото всей души пожелала ему провалиться на месте. Обычного человека ей удалось бы сбить со следа с помощью библиомантики, но Ментана был слишком силён, и любая попытка сопротивления немедленно выдала бы ему её местонахождение.

Фурия слышала, как он завопил от ярости, когда понял, что ей вновь удалось улизнуть от него. Брат и сестра, молниеносно схватив девочку за руки, потянули её за собой сначала направо, потом налево, меняя направление и путая следы. Если бы Ментана совершил ошибку и решил преследовать её, передвигаясь по земле, она впервые оказалась бы в выигрышном положении.

Фурия уже давно не ориентировалась, в каком направлении они двигались. Восьмой сын бежал перед ней, Вторая дочь – за ними. Встречаясь в темноте с другими чернильными поганками, девочка угадывала очертания обезображенных лиц. Никто не пытался их остановить.

– Фу-урия!

Она ощущала гнев герцога и боялась, что он разнесёт половину лагеря, если не найдёт её в ближайшее время.

– Вот! – крикнул Восьмой сын, указывая на отверстие в земле.

Для Фурии это было лишь тёмное пятно в полумраке. Вероятно, она свалилась бы туда, если бы бежала по проходу одна.

Вторая дочь пнула ногой верёвочную лестницу, лежавшую рядом с ямой. Постукивая, в глубину упали деревянные ступеньки.

– Я не хочу прятаться. – Фурия покачала головой.

– Я знаю, – возразил Восьмой сын. – Ты хочешь туда, где книги.

Вторая дочь проворно перелезла через каменный край ямы и ловко повисла на верёвочной лестнице, поглядывая на Фурию, словно привидение с маленькими чёрными глазами.

– Мы тебя проведём, – сказала она.

Восьмой сын взял руку Фурии и сжал её:

– Мы проведём тебя на корабль.

Глава одиннадцатая

Джим Хокинс лежал в своей постели в резиденции. Ему снился стук, раздававшийся по коридору. Ритмичный гулкий стук, источник которого медленно приближался к нему.

Стук этот был знако́м Джиму слишком хорошо. Прежде, когда он раздавался с палубы «Испаньолы», мальчику приходилось слышать его неделями, изо дня в день, особенно по ночам. Иногда стук замолкал на несколько минут или даже часов, но затем неизменно возобновлялся – в рваном ритме, от одного борта корабля к другому. Шаги пирата, передвигающегося с костылём на деревянной ноге.

На лбу Джима выступила испарина. Он заметался во сне, когда человек с костылём, неспешно прохромав по коридору, остановился возле его двери. Потом ненадолго всё затихло, как затихало и тогда, на палубе, пока одноногий пират рассеянно скользил взором по ночному океану.

Наконец снова раздался стук, но не по паркету, а кулаком в дверь.

«Мальчик! – прогремел голос по ту сторону двери. – Мальчик!»

В этот момент Джим проснулся, как просыпался каждую ночь.

Через раздвинутые шторы в комнату падал лунный свет. Джим никогда не задёргивал их, чтобы ни один угол комнаты не погружался в полную темноту, и прежде всего – чтобы была видна дверь. В полусне Джиму казалось, что иначе одноногий пират однажды выступит из этой темноты, словно из тумана, и, как только Джим откроет глаза, Сильвер появится перед его кроватью, опираясь на свой костыль, схватит его и снова хрипло и угрожающе прошепчет: «Мальчик!»

Казалось, в этом шёпоте была заключена вся история, связывавшая их, – история о предательстве, ещё одном предательстве и смерти, разыгравшаяся на борту шхуны «Испаньола» во влажных, непроходимых зарослях Острова Сокровищ.

Мальчик сел в постели, сонно оглядел комнату и убедился, что, кроме него самого, в ней никого не было. Одноногий Джон Сильвер и Джим сначала доверяли друг другу, затем стали смертельными врагами, достигнув в конце концов странного баланса доверия и ненависти. Однако Сильвер даже не знал, что Джим выпал из книги, и, вероятно, по-прежнему влачил своё существование между английскими матросскими трактирами и забытым островом где-то посреди тропического океана.

Если Сильвер сам не стал экслибром. В этом случае он тоже скитался где-то в этом мире и, возможно, искал именно мальчика, чьи поступки когда-то перечеркнули его планы. С тех пор как Джима приютила баронесса Химмель, прошло более трёх лет. Её он в конце концов тоже предал: она не оставила ему выбора. Только оказавшись в резиденции среди мятежников, Джим ощутил себя по-настоящему свободным. Он старался быть полезным везде, где только мог, присматривал за маленьким Пипом и с нетерпением ждал новостей от Изиды и Дункана, которые отправились на поиски сестры Пипа, Фурии. Однако никто не неволил его, не удерживал, не предъявлял ему требований: он мог в любое время уйти или остаться… если бы не стук костыля, тревоживший его ночами. Глухой неотвратимый стук, раздававшийся в коридоре и замолкавший перед его дверью.

«Мальчик!»

Вопреки здравому смыслу Джим должен был собственными глазами убедиться, что одноногого Джона Сильвера здесь нет. Он спустил ноги из-под одеяла на пол, посидел ещё минуту, протирая глаза. Днём он практически не вспоминал о Сильвере и о прошлом вообще, однако по ночам воспоминания появлялись перед ним, словно клубы дыма из паркетных щелей, тянули к нему свои призрачные лапы и нависали над его головой даже после пробуждения, прежде чем окончательно убраться восвояси.

Джим резко поднялся с постели и натянул джинсы, валявшиеся рядом. Однажды ночью на «Испаньоле» он спрятался в бочке из-под яблок и подслушал коварные планы Сильвера. Яблочный запах до сих пор сопутствовал пережитым тогда страхам. Вот и сейчас, когда Джим, медленно переставляя ноги, направился к двери, он ощутил этот аромат – приторно-сладкий, перебродивший, вызывающий тошноту.

Стук в дверь не повторялся. Последний обрывок сна растворился, стал лишь воспоминанием. Джим полностью проснулся, однако помедлил, прежде чем опустить ладонь на ручку двери. Когда он наконец дотронулся до неё, металл показался ему холоднее обычного. Мальчик отворил дверь, и в лицо ему пахну́ло холодом.

В коридоре никого не было.

Однако справа, в неверном свете лампы с абажуром, вдруг появилась фигура человека – огромного, с широкими плечами и внушительным пузом, внезапно пробудившегося ото сна. На Пасьянсе[7], как всегда, был залатанный конфедератский мундир. Ремень с кобурами, где покоились оба его револьвера, он повесил на спинку кресла, в котором, как правило, дремал ночами. Где-то в доме у него была собственная комната, но он почти никогда не ночевал там. Фурия поручила Пасьянсу оберегать её брата Пипа, а солдат чрезвычайно серьёзно относился к своим обязанностям, особенно после исчезновения девочки. Когда Джиму всё-таки удавалось уговорить великана отдохнуть пару часов, Пасьянс уходил в парк резиденции, чтобы побыть в обществе каллисты Нассандры, или прогуливался по окрестным холмам.

– Что?.. – спросонок пробормотал экслибр, выбираясь из кресла.

Пасьянс выпал из бульварного романа, потрёпанный экземпляр которого он уже много лет носил в кармане своего заплатанного форменного мундира. У бывшего солдата армии конфедератов были длинные волосы. Когда-то золотистые, его кудри со временем потускнели, теперь в них пробивались седые пряди. Как и его причёска, экслибр слегка постарел и обрюзг.

Может быть, солдат и перестал следить за собой, но Джим не мог представить себе существа более преданного.

– Это я. Всё в порядке, мне просто приснился кошмар.

Пасьянс облегчённо перевёл дух, привычно огляделся по сторонам и в конце концов снова опустился в кресло:

– Снова тот же дурной сон?

Он тоже говорил вполголоса: в других комнатах мирно спали другие обитатели резиденции – или по крайней мере пытались заснуть. Одни тревожились за Фурию, другие считали её погибшей и горевали о ней, – над теми и другими нависала зловещая тень Адамантовой Академии и опасность боевых действий с её стороны.

– У тебя тоже так бывает, правда? – прошептал Джим.

Пасьянс кивнул:

– Потом легчает, но кошмары никогда не уходят совсем. Не могу отделаться от той войны – даже спустя столько лет. – Он похлопал по кобуре: – Как-то раз я заснул с револьвером в руке. И проснулся от того, что палил во все стороны как сумасшедший. Хорошо, что никого не было рядом: мог ведь и пристрелить ненароком.

В этом коридоре на втором этаже находилась и комната Фурии, в которой сейчас спал Пип, и комната, которую делили Финниан и Кэт. Следующая за ними комната принадлежала Изиде и пустовала с тех пор, как они с Дунканом отправились на поиски Фурии по убежищам.

Джим хотел было напроситься в компанию к экслибру, однако потом решил всё же попробовать снова заснуть. Он как раз собирался пожелать конфедерату спокойной ночи, как вдруг из комнаты Фурии раздался приглушённый вскрик.

– Пип! – Экслибр кинулся бежать по коридору как ошпаренный.

Оба револьвера внезапно оказались в его руках, готовые к бою. Джим едва мог отследить молниеносное движение, которым он выхватил их из кобуры.

– Пип? – Верзила распахнул дверь в комнату, даже не постучавшись, и с грохотом ввалился в неё.

Джим последовал за ним.

В противоположном углу комнаты зажглась говорящая лампа, повернулась ко входной двери и ослепила их. Пасьянс чертыхнулся, и она молниеносно отвернулась к кровати под балдахином, на которой раньше спала Фурия. Старое кресло рядом с ней заскрипело кожаными складками сиденья и что-то пробурчало. И лампу, и кресло много лет назад сотворил дедушка Фурии, Кассий Ферфакс, оживив их с помощью библиомантики.

Мальчик, потерявший всю свою семью, сидел на кровати с отсутствующим взглядом. Светлые волосы Пипа слиплись на лбу от испарины. Ему было одиннадцать лет, но он казался младше. И выражение его лица, и поза говорили о том, что он был до смерти напуган.

– Мне приснился… кошмар, – сказал он, переводя дух.

Экслибр опустил револьвер.

– Про Фурию?

Пип покачал головой:

– Нет, про птичек-оригами… Мне снилось, что миллионы оригами налетели в долину, словно саранча, и склевали всё здесь. На деревьях и изгородях вместо листьев росли книжные страницы, и они всё уничтожили, не оставив ни бумажки.

– Этого не может быть! – серьёзно заметил конфедерат. – Оригами питаются исключительно книжной пылью.

Пип изогнул бровь:

– Ну правильно, но это же был только сон, дружище.

Лампа и кресло зашушукались.

– Хочешь, я почитаю тебе что-нибудь вслух? – спросил экслибр. – Чтобы спокойней спалось.

– Мне одиннадцать лет!

– Ну и что? Я и Нассандре иногда читаю что-нибудь вслух на ночь, перед тем как она превращается в дерево.

Казалось, Пип был близок к тому, чтобы согласиться, но потом он всё же покачал головой.

– Я всё равно не могу заснуть, – сказал Джим. – Хочешь, я посижу с тобой и мы поболтаем? – И, улыбнувшись, добавил: – А Пасьянс будет нас охранять.

– Ну конечно, – согласился солдат, просияв. С улыбкой он выглядел почти так же молодо, как на обложке дамского романа «Пожар страсти» Уэнди Этерингтона.

– Ладно, – согласился Пип, подобрал ноги, сел по-турецки и подоткнул одеяло под колени.

После битвы в Санктуарии в этой постели выздоравливал Финниан, но с тех пор, как пошёл на поправку, он ночевал у Кэт. Так как все ещё надеялись, что Фурия в один прекрасный момент вернётся, – возможно, просто прыгнет в свою комнату откуда-нибудь с помощью книг, – нынешние обитатели резиденции не хотели, чтобы комната пустовала, поэтому Пип переехал из своего убежища на втором этаже сюда. Тем более что так он был ближе к остальным.

Пасьянс вышел за дверь, а Джим придвинул к кровати стул и опустился на него. Он наконец-то перестал чувствовать приторно-сладкий яблочный запах.

В углу заворочалось и заворчало кресло, наконец расслабив пружины. Абажур лампы склонился ниже, освещая только пространство возле кровати и погрузив остаток комнаты в уютный полумрак.

– Расскажи мне про «Испаньолу», – попросил Пип, когда за верзилой захлопнулась дверь.

Джим рассмеялся:

– Да я уже сто раз рассказывал!

– Фурия знает «Остров Сокровищ» наизусть.

– Да, наверное, так и бывает, когда вдруг оказывается, что твою историю знает весь мир.

– Сам виноват: ты же сам её и записал. Во всяком случае, так говорится в книге.

И правда, в книге «Остров Сокровищ» Стивенсона говорилось, что историю эту на самом деле собственноручно записал Джим Хокинс.

– Я знаю историю получше, – продолжал Джим. – Историю о книжной деревушке Хэй-он-Уай, из которой в один прекрасный момент вырос Либрополис. Мне рассказала её старая баронесса, и если я расскажу её тебе и она развлечёт тебя, тогда я не напрасно провёл три года у неё на службе.

Пип откинулся на свою огромную подушку и вытянул ноги под одеялом.

– Ладно.

Джим придвинул стул поближе и начал, подражая неспешной манере баронессы, рассказывать.

– Много-много лет назад, когда Либрополиса ещё не существовало, Хэй была не убежищем, а всего лишь маленькой деревушкой среди холмов Уэльса. Деревушка эта, однако, была не похожа на остальные: она была первой в мире деревней, где продавались только книги. Книги предлагались во всех домах и на всех углах, в витринах магазинов и в фанерных киосках, со старых телег и с лотков странствующих разносчиков. Жители деревни, бывшие фермеры и ремесленники, вдруг стали зарабатывать приличные деньги литературой – как хорошей, так и плохой – и постепенно начали находить удовольствие в коллекционировании книг, – даже те, кто раньше не читал ничего, кроме телефонного справочника и инструкций по эксплуатации. Книгами украшали подоконники и цветочные горшки, каминные полки, праздничные столы и кладбище. Все только и говорили, что о книгах, и вскоре в Хэе не осталось домов, где бы не было множества книг, кроме, пожалуй, купели в церкви и стойки в пабе, хотя насчёт них я тоже не уверен.

В те времена в Хэе остались, в сущности, только книги и люди, продававшие их, и эти действующие лица нашей истории страдали от английской погоды. Им удавалось успешно противостоять дождю, мороси и граду, однако им очень мешал ветер. Ведь в Хэе зачастую дул особенный ветер. Он налетал мгновенно, без предупреждения. Предвестниками ветра были лишь кошки, мяукавшие особенно жалобно перед тем, как он проносился по улицам Хэя. Ветер этот не играл ни с сухой листвой, ни с пылью, ни с мелкими камешками: его целью были буквы.

Ветер распахивал книги, лежащие повсюду, и смахивал буквы с их страниц, сметал газетный шрифт со свежей прессы на автобусной остановке, а жирные заголовки приводили его в совершенное неистовство. Ветер пролетал по кладбищу, срывая имена с надгробий, опустошал указатели на дорогах, ведущих в Хэй, так что путешественники, торопившиеся в деревню, вынуждены были блуждать между высокими изгородями. Даже молочник регулярно сворачивал не туда, куда нужно, а оказавшись в конце концов в Хэе, не знал, куда и кому доставлять свой товар, – этикетки на молочных бидонах оказывались белее самого́ молока.

Внезапно налетев, ветер так же внезапно стихал, оставляя после себя опустошённые страницы раскрытых книг. Только одинокие буквы и слова, потерянные им в спешке, оставались лежать по обочинам дорог. Например, ветер терпеть не мог слово «Англия», – немудрено, ведь он был из Уэльса! – а ещё, по неизвестной науке причине, он часто выбрасывал слово «парикмахерская», а иногда – «континуум».

Так прошло несколько лет. Обитатели деревни привыкли к своему ветру, как привыкают к неприятным, но неизбежным визитам тёщи или трубочиста. Они больше не пытались выяснить, откуда берётся этот ветер. Тем не менее ответ на этот вопрос существовал, и находился он в башне на краю деревни.

В башне жила девушка, и хотя с высоты открывался прекрасный вид на Хэй-он-Уай и окружавшие её холмы, а в хорошую погоду из южного окна был виден Кардифф, из западного – море, а из восточного – Котсуолдские холмы, красо́ты эти не радовали её глаз, ибо она жила в башне не по своей воле. В юном возрасте её заточили туда, словно принцессу Рапунцель, и она знала, что, по всей вероятности, ноги её никогда более не коснутся земли. Бедняжку лишили не только свободы, но и книг. В башне не было ни одной книги, поэтому девушка не знала даже сказки о Рапунцель.

Девушке было сказано, что её талант непредсказуем, хотя со временем она научилась превосходно управлять им. Ей внушали, что он чрезвычайно опасен, хотя у неё никогда не возникало желания отомстить тем, кто заточил её в башню. Люди, определявшие её судьбу, считали, что нельзя допустить, чтобы девушку нашла её сердечная книга, хотя девушка определённо знала, что та должна быть где-то внизу, в Хэе. Одна из бесчисленных книг, заполнивших дома, улицы и цветочные горшки, была её книгой. И девушка терпеливо ждала, не впадая в отчаяние, зная, что у неё есть союзник.

Сначала ветер приносил ей главы из книг – потрошил хрупкие корешки, источенные временем, трепал старые обложки и цепко хватал трепещущие страницы, занося в башню целыми кипами. Девушка читала каждую из них, а некоторые перечитывала снова и снова.

Однако ни одна из занесённых ветром историй не имела ни начала, ни конца, и к тому времени, когда эти пожелтевшие от времени страницы в конце концов обнаружили односельчане и отобрали у несчастной пленницы, она уже знала каждую из них наизусть. Девушка не печалилась о том, что у неё отобрали отдельные главы, но грустила оттого, что ветер заперли в башне, а ей позволили отныне видеть солнечный свет только через толстое зелёное стекло.

Вскоре девушка заскучала и попросила дать ей чистую бумагу, чтобы рисовать. Ни один библиомант на свете не в состоянии написать собственную сердечную книгу, поэтому просьба девушки была исполнена. Она изрисовала всю бумагу и попросила ещё, и картинки, которые она рисовала, радовали глаз, хотя девушка ничего не знала об обычаях мира снаружи, поэтому её рисунки оставались столь же несовершенными, как и истории, принесённые ей ветром. Девушка, однако же, всегда оставляла пустой оборотную сторону изрисованных ею листов.

Ветер по-прежнему пролетал по улицам Хэя, но больше не раздирал книги, удовлетворяясь буквами, которые он сметал с бумажных листов, деревянных вывесок и каменных плит и, словно град, горстями швырял в окно комнаты в башне. Буквы стекали по стеклу, словно капли дождя, просачиваясь внутрь через мельчайшие щели и швы кладки. Пленница бережно собирала их, выстраивая в ряды на оборотной стороне своих рисунков, холила и лелеяла их, словно рыбок в аквариуме, и терпеливо ждала, пока они не начали складываться в слова, предложения и истории, а позже, гораздо позже, долгие годы спустя, – в её сердечную книгу.

Джим говорил всё тише, и хотя история ещё далеко не закончилась, у Пипа уже закрывались глаза, и Джим замолчал.

Пока Пип засыпал, Джим, восхищаясь, рассматривал библиомантические обои на стенах комнаты. Для него было в новинку, что обои отображали любую историю – не только написанную, но и рассказанную. На стенах, словно полузабытые воспоминания, возникали картины улочек Хэя, плясали буквы. Там высилась башня на краю деревни и печалилась бедная девушка, заключённая в ней. Несовершенные изображения лишь угадывались, возможно, потому, что Джим не был библиомантом.

В полусне Пип пробормотал:

– Как же люди тогда узнали, что девушка, заключённая в башне, была библиоманткой? Почему же её заперли за это?

Но в следующий момент его глаза окончательно закрылись.

Джим лишь ответил:

– Этого уже никто не помнит, ведь это очень старая история.

После этого Джим поднялся со стула, укрыл Пипа одеялом до подбородка и увидел, что мальчик крепко заснул. Джим шёпотом попросил старое кресло позволения посидеть в нём.

– Это будет для меня честью, – проскрипело кресло.

Лампа почтительно добавила:

– Джим Хокинс! Кто бы мог подумать!

Джим устроился поудобнее и попросил лампу погасить свет. Но даже когда свет потух, ему казалось, что он различает на обоях комнаты изображение девушки, заключённой в башне, – прекрасной девушки с золотыми волосами, которая в его глазах была похожа на Фурию.

Часть вторая

Смерть создателя

Глава первая

Утреннее солнце над крышами Оксфорда прогоняло остатки ночного тумана из его прибежищ между дымовыми трубами, кровлями и многочисленными башенками старинных университетских корпусов. Во внутреннем дворике одного из старейших колледжей, между средневековыми фасадами с затейливыми завитушками и карнизами, были установлены многочисленные прилавки. Книжный рынок, регулярно работающий здесь, принадлежал к числу популярнейших городских развлечений и был истинным кладезем для библиофилов.

В узких проходах между прилавками толкались студенты, преподаватели и антиквары, съехавшиеся сюда со всего юга Англии. Там, где на обозрение были выложены самые ценные книги, библиофилы буквально висели гроздьями и пройти было вообще невозможно. Потрёпанные фолианты лежали под толстым стеклом, словно бриллиантовые украшения в ювелирной лавке. Доставая такие книги из их прозрачных вместилищ, продавцы надевали белые перчатки.

Перед прилавками с современной литературой также толпился народ: многочисленные посетители теснились перед большими столами или пробирались между книжными полками, установленными некоторыми продавцами. На случай, если вдруг польёт дождь, были наготове брезентовые навесы, однако синоптики предсказывали солнце и прохладный северо-восточный ветер.

Кэт сильно сомневалась, что им стоит тайно встречаться именно здесь, как предложила её мать. Она стояла недалеко от арочного проёма, за которым начиналась одна из оживлённых улиц исторического центра Оксфорда. Если эта затея окажется ловушкой, Кэт нужно будет лишь пересечь улицу и свернуть в неприметный переулок наискосок. Там её ждал в машине Пасьянс, который должен был как можно быстрее вывезти Кэт за пределы города. Насколько она его знала, он, вероятно, как раз поглощал огромную порцию рыбы с жареной картошкой, сидя за рулём.

В нескольких километрах к западу от Оксфорда начинались Котсуолдские холмы – петляющие шоссе, долины, изгороди в высоту домов, спрятанных за ними, и неприметные въезды в обветшалые поместья. Если им удастся добраться до них, улизнуть от преследователей не составит труда, во всяком случае для опытного водителя. Кстати, об опытных водителях… Пасьянс очень старался быть таковым. Водить машину его учил приёмный отец Изиды Целестин, которого тоже нельзя было назвать гонщиком. Если, вопреки всем опасениям, Пасьянсу, с его неповторимым стилем вождения, удалось бы оторваться от преследователей, рискованным фактором было бы отсутствие у него водительских прав. Если их остановит полиция, всё пропало. А если властям придёт в голову вплотную заняться резиденцией, вызвать для беседы её владельца, Тиберия Ферфакса, или, упаси боже, поинтересоваться свежими захоронениями в парке, официальные отчёты неофициальными путями очень быстро окажутся у чиновников Академии.

Кэт взглянула на часы – чересчур большие мужские часы, которые она когда-то получила в качестве платы за заказную кражу в гетто Либрополиса, – и заметила, что до назначенного времени остаётся всего пара минут. Она договорилась встретиться с матерью в девять.

Кэт вновь украдкой бросила взгляд на Финниана, стоявшего двадцатью метрами дальше, возле одного из крайних прилавков, и делавшего вид, что листает книги, выставленные на продажу. На Финниане был шикарный чёрный костюм с белой рубашкой и дорогим синим галстуком, его тёмные волосы были аккуратно подстрижены, щетина сбрита, даже чёрные туфли были начищены и блестели. В этом наряде Финниан как нельзя лучше вписывался в атмосферу книжного рынка: он выглядел как студент, которому сегодня предстоял важный экзамен. В Оксфорде по сей день сохранилась традиция празднично одеваться на экзамены. Только вглядевшись в глаза юноши, можно было угадать в них опыт того рода, который невозможно приобрести в аудитории, слушая старых профессоров.

По мнению Кэт, Финниан очень неплохо смотрелся в костюме. Непривычно, немножко как чужой, но в целом – решительно неплохо.

На Кэт, как всегда, была её кожаная куртка. Однако сегодня она скрепя сердце отказалась от своих полосатых легинсов и надела джинсы, принадлежащие Фурии.

– Каталина?

Она обернулась. По привычке она сначала лишь бегло скользнула взглядом по черноволосой женщине, одновременно сканируя окружающую действительность. На первый взгляд её мать пришла без сопровождающих, хотя в сутолоке, творившейся между прилавками, полностью исключить вероятность слежки было невозможно.

– Я пришла одна, – сообщила Эльвира Марш. – А ты?

– Я тоже, – соврала Кэт, едва удержавшись от того, чтобы тайком бросить взгляд на Финниана. (Он волновался за неё и поэтому настоял на том, чтобы сопровождать девушку.)

Кэт обнялась с матерью – сначала нерешительно, затем объятия потеплели, пока вдруг они обе не осознали абсурдность ситуации, в которой находятся, и не отступили друг от друга на шаг – немного поспешнее, чем обычно.

Сходство матери и дочери сразу же бросалось в глаза: тот же рост, те же чёрные волосы, те же черты лица. Однако в последние годы у Эльвиры Марш прорезались морщины, которые, вероятнее всего, были обусловлены не только возрастом, а её силуэт и овал лица слегка расплылись. Впервые с тех пор, как они встретились в Лондоне, Кэт задалась вопросом: не пьёт ли её мать больше, чем надо?

– Как у тебя дела, мам? – спросила она. – Я серьёзно спрашиваю. Я правда хочу это знать.

– После того как мне пришлось искать в Лондоне мастеров, чтобы отремонтировать мою разорённую гостиную?

– Я имею в виду, после того как папа сместил представителей Трёх родов. Я видела в газете его фотографию с Рашель Химмель. Похоже, у него теперь наконец-то есть дочь, которую он заслуживает.

Мать сжалась, и Кэт пожалела о том, что сказала. Не потому, что это было неправдой, а потому, что по лицу матери было заметно, что ей и без шпилек Кэт приходится выносить больше, чем она в состоянии вынести.

– Он ведь давно спланировал всё это, да? – спросила Кэт.

– Конечно, это была его идея. Баронесса слишком охотно позволяла собой манипулировать. Вероятно, она до самого конца верила, что последнее слово останется за ней. Старушка полагала, что Джонатан поможет ей достигнуть положения, о котором она мечтала всю жизнь, и после этого не посмеет действовать против неё. Если бы вы её не убили, возможно, он бы даже сдержал данное ей слово.

– Он должен благодарить нас. Вместо упрямой и вздорной старухи у него теперь есть Рашель, идеальная марионетка.

Мать посмотрела на Кэт взглядом, который решительно не понравился девушке.

– Именно это он и сказал. Ты унаследовала от него гораздо больше, чем думаешь.

– Я в курсе его образа мыслей. Для этого не нужно быть Эйнштейном.

– Совет Трёх родов уже давно потерял всяческое чувство реальности, – заметила мать Кэт. – Кантосы, Химмели и Лоэнмуты так углубились в свои интриги, что уже давно не заботились о благе мира библиомантики. Правильно сделали, что их сместили.

– Ты понимаешь, что эти слова, в сущности, могли бы стоять на листовке мятежников?

В какое-то мгновение мать посмотрела на неё чуть ли не испуганно, но быстро снова овладела собой.

– Твой отец хочет спасти мир библиомантики, а не погубить его.

Кэт покачала головой:

– Он хочет только власти. В последние годы он шаг за шагом завоёвывал положение, которое бы позволило ему при первой возможности захватить бразды правления. Боже мой, мама, он же политик! Ты действительно веришь, что он действует на благо библиомантики? Или на благо людей, которыми собирается управлять?

Какое-то время мать избегала её взгляда, однако, когда они снова взглянули друг на друга, налёт неуверенности улетучился с её лица.

– Твой отец – великий человек, Каталина! Человек, умеющий видеть перспективы. Человек, способный брать на себя ответственность. На нём лежит бремя, о котором ты даже не подозреваешь.

– Ты когда-нибудь видела, чтобы он сомневался в том, что делает?

– Никогда.

– И ты считаешь, что это правильно?

– Если бы он сам не был убеждён в том, что делает, он бы тем более не смог убедить остальных в своей правоте!

Мать и дочь всё ещё стояли возле старинного фасада, в нескольких метрах от человеческого водоворота, просачивавшегося через арку на книжный рынок. Кэт словно бы рассеянно скользнула взглядом вокруг. Финниан перешёл к другому прилавку; казалось, он всё сильнее беспокоился, как будто эта встреча нравилась ему с каждой минутой всё меньше.

– Вообще-то я совсем не знаю отца, – поспешно сказала Кэт, чтобы её матери не пришла в голову идея выяснить, на что это она так вытаращилась. – Я понятия не имею о том, каким он стал. Что побудило его стать политиком и остаться им? Политики страшно непопулярны, и отец знает об этом. Тем не менее отец не прекращает свою деятельность. Неужели он настолько убеждён в своей правоте? Или просто не в состоянии бросить то, что начал?

– В общем-то ты права: ему нужна прежде всего власть, – ответила Эльвира Марш. – Однако ему недостаточно обладать этой властью. Он хочеть распоряжаться ею во имя достойной цели.

– И что это за цель?

– Я уже сказала тебе: он хочет уберечь мир библиомантики. Знала ли ты о том, что между страницами мира уже давно клубятся идеи? Три рода знали об этом, но не предприняли ничего.

– Неправда, – возразила Кэт. – Они приписали экслибрам вину за то, что те якобы пробудили идеи. Это тоже очень просто, не правда ли? Свалить всю вину на тех, кто и без того не в себе, кто слаб и беспомощен, потому что оказался в этом мире, сам того не желая, причём в положении чужака. Чрезвычайно удачный ход!..

– Но ведь экслибры и представляют собой идеи – идеи из плоти и крови! Кто-то придумал и записал их. Их мир – мир литературы. Зачем им понадобилось из него выпадать? Пусть бы они в нём и оставались!

– Многие авторы книг были библиомантами. Это они сотворили экслибров, экслибры – их идеи, ваши идеи! Это вы, библиоманты, виноваты в том, что они появились на свет. И за это вы теперь хотите покарать их? Это заколдованный круг.

– Даже твой отец не в состоянии вернуть всё как было. Но он может предотвратить дальнейшее ухудшение ситуации. Он может позаботиться о том, чтобы всё закончилось хорошо – и для мира библиомантики, и для нас всех.

– Ты только и делаешь, что пляшешь под его дудку! – Ничего хуже Кэт не могла сказать, но подобные пустые разговоры до смерти надоели ей ещё тогда, когда она жила с родителями дома. – Чтобы всё закончилось хорошо? Если в этом участвует Рашель?

– Твой отец позаботится о том, чтобы порталы были запечатаны.

– Идеи клубятся между страницами мира. Им не нужны порталы. Рано или поздно они доползут до любого убежища вне зависимости от дальности или высоты его расположения.

– Этого он и боится. – Теперь голос матери звучал с прохладцей, гнев и фанатичная приверженность схлынули. – Он собирается привязать библиомантику к местам, где она когда-то возникла во внешнем мире – к Лондону, Риму, Оксфорду…

– Он хочет запечатать убежища? Все убежища?

– Это наш последний шанс.

– Даже Унику и Либрополис? – удивилась Кэт.

Мать кивнула:

– Подготовка уже идёт полным ходом. Сначала власти закроют порталы между убежищами, а потом запечатают все входы, ведущие сюда, в заключение прикажут построить стену – по тому же принципу, что и стена, когда-то построенная в ночных убежищах. Стену, не позволяющую большинству библиомантов открывать ворота.

– Но ведь тем самым они обрекают экслибров на смерть! Все, кто не успеет вовремя уйти через портал, погибнут вместе с убежищами! – выкрикнула Кэт.

– Стража получила приказ удерживать экслибров подальше от порталов. Кто его знает, возможно, экслибры сами являются разносчиками идей или же своего рода семенами, из которых возникают идеи. До того, как экслибры начали выпадать из книг, идей, поглощающих убежища, в нашем мире не было. Возможно, экслибры сыграли роль катализаторов идей, и тогда в итоге их поглотит то, что они сами призвали в этот мир.

– Призвали?! – Кэт потрясённо уставилась на мать.

– Твой отец опасается, что идеи представляют собой своего рода тайное оружие экслибров, с помощью которого они хотят отплатить нам за всё.

– Оружие, угрожающее прежде всего им самим?! Что за идиотизм! – возмутилась Кэт.

– Возможно, экслибры потеряли контроль над своим оружием. Вероятно, именно поэтому идеи распространяются всё быстрее.

– И папе удалось убедить Комитет в этой сказочной глупости? Неужели Рашель тоже ему поверила?

– Рашель Химмель по горло занята своей ненавистью к тебе и твоим друзьям. Вы убили её брата и, скорее всего, её младшую сестру тоже.

– Можно подумать, сами Химмели – ангелы во плоти!

– Пандоре Химмель было одиннадцать лет! – Ужас, сквозивший во взгляде матери, казался натуральным. – Вы убили ребёнка, Каталина, одиннадцатилетнюю девочку! Это бесчеловечно!

– А ты подумала о том, что в убежищах проживает целая куча одиннадцатилетних девочек, которых приговорил к смерти мой отец?

– Это совсем другое! Не мешай одно с другим только потому, что тебе это выгодно!

Больше всего на свете Кэт хотелось крепко взять мать за плечи и трясти её до тех пор, пока к ней не вернётся здравый смысл. Она даже не злилась на неё по-настоящему – лишь испытывала безграничное отчаяние. На отца Кэт давно уже плюнула, но мать – нет, мать не была плохим человеком. Полжизни Эльвира слушала речи Джонатана Марша и повиновалась ему, но, вероятно, теперь у неё просто кончились силы противиться его влиянию. Кэт не могла оставить мать, не попытавшись любыми средствами вырвать её из заколдованного круга мнимых заговоров, тайного оружия и лжи.

– Уходи от отца, мама! – попросила девушка. – Он плохо на тебя действует. Он…

– Единственный человек, который у меня есть в этом мире, – перебила её Эльвира Марш. – Единственный, кто у меня остался после того, как моя дочь сбежала от меня.

– Вы всегда давали мне понять, что я разочаровала вас. У меня не было ни таланта к библиомантике, ни способностей к учёбе в интернате в Унике. Вы хотели бы, чтобы у вас родилась дочь вроде Рашель Химмель, настоящая библиомантка, красавица, и…

– Я никогда не хотела вместо тебя кого-то другого. Никогда!

– Тогда ты чрезвычайно своеобразным способом давала мне это понять.

– Чёрт возьми, Кэт! – Впервые её мать обратилась к девушке не полным именем, а уменьшительным. – Тебе было всего тринадцать! В этом возрасте люди не всегда способны видеть вещи объективно.

По лицу Кэт скользнула улыбка.

– Тогда радуйся, что тебе не пришлось иметь со мной дела в переходном возрасте.

Эльвира Марш шагнула к Кэт и взяла её ладони в свои.

– Я бы стерпела любые ссоры, любой беспорядок в комнате и любую грязную, разбросанную одежду. После того как ты ушла, не проходило ни дня, чтобы я не мечтала о том, чтобы ты вернулась и мы были нормальной семьёй. Я бы так хотела возить тебя на верховую езду, или забирать вечером от подружек, или что там ещё делают хорошие матери. Я часто поднималась в твою комнату и представляла, что ты ещё здесь и, когда я вхожу, ты орёшь на меня, потому что я забыла постучать. Все эти глупости… Знаешь, мне их ужасно не хватало! – Она, в свою очередь, попыталась улыбнуться, но улыбка вышла печальной до слёз. – Вместо этого в нашем доме царила тишина. Ты ушла, твой отец тоже редко бывал дома. Мне так хотелось, чтобы ты была со мной. Я бы пожертвовала для этого всем…

Мать и дочь долго смотрели друг другу в глаза. Держа руки матери в своих руках, Кэт ощущала, какие они холодные и сухие. Когда Кэт была маленькая, она так любила их прикосновения.

– Пойдём со мной, мама, – тихо попросила она. – Не возвращайся к нему.

На мгновение ей показалось, что такое действительно возможно, что панцирь, в который спряталась её мать, чтобы выжить рядом с отцом Кэт, потрескался, что надежда ещё есть.

– Пойти с тобой? – Во взгляде матери вдруг оформилось нечто новое, некая нервозность, которой мгновение назад ещё не было. – Куда?

Её слова звучали так же печально и безнадёжно, как и то, что она говорила несколько минут назад. Казалось, это были слова человека, полностью разуверившегося в себе.

– Куда, Каталина?

Кэт ощутила воздействие библиомантики, словно течение, подталкивавшее её к матери.

– Ну пожалуйста, – прошептала она, – не делай этого…

– Куда мы пойдём, Каталина? – повторила мать.

Краем глаза Кэт заметила, что Финниан выронил книгу и вдруг сорвался с места.

– Где вы прячетесь? Скажи мне! – потребовала ответа Эльвира Марш.

Воля Кэт сейчас напоминала потускневшие картины на обоях в комнате Фурии – смутная тень чего-то, что, возможно, с самого начала было игрой воображения. Она вдруг забыла, как это – самой принимать собственные решения.

– Где вы скрываетесь? – снова спросила мать.

– Мы… – начала Кэт и замолчала.

Финниан приблизился к ней. Одновременно по краю книжного рынка выстроилась цепочка мужчин, образовав полукруг вокруг Кэт. В руках они держали книги, раскрытые книги.

– Мы… – произнесла Кэт.

Пространство вокруг неё озарилось ярким светом страничных сердец.

Глава вторая

В следующее мгновение воздействие на Кэт закончилось. Путы, связывавшие сознание девушки, разлетелись в клочья, словно обрывки пряжи.

– Кэт! – крикнул Финниан.

Её мать обернулась, увидев свет, струившийся из страничных сердец.

– Я этого не хотела! – сказала она дочери. – Не хотела такого!

Кэт прислонилась к стене и ощупала своё лицо. Казалось, поверх кожи на лицо налипло что-то чужеродное, похожее на паутину в тёмном погребе, на которую натыкаешься, когда ходишь по нему.

– Я не знала, что они следовали за мной, – запинаясь, продолжала Эльвира. – Я хотела только… Я думала, если я узнаю, где находится ваше укрытие, я смогу убедить тебя…

– Ты хотела шантажировать меня? – медленно выговорила Кэт, ощущая себя словно бы в трансе. – Либо я пойду с тобой, либо ты предашь нас? Это ты собиралась сделать?

– Нет. Да. Не совсем так, как ты говоришь. Я вообще ничего не планировала. Я только хотела…

В это мгновение к ним подскочил Финниан. Он схватил мать Кэт сзади и повернул её вперёд, держа так, чтобы она была своего рода щитом между Кэт и им самим. Кэт знала, что у него с собой есть оружие, но он не вытащил его. Всё-таки они были не в гетто Либрополиса, где убийства и грабежи были в порядке вещей, а в благопристойном старинном Оксфорде, элитном университетском городке со множеством библиотек.

Один из шестерых мужчин, расщепивших страничные сердца, поднял руку. Свет, лившийся из переплётов, погас. Некоторые прохожие зааплодировали, вероятно, решив, что стали зрителями эффектного шоу. Потом они заметили решительность, написанную на лице Финниана. Завизжала женщина. Послышались крики: «Полиция!»

Предводитель библиомантов попытался сохранить невозмутимое выражение лица.

– Проходите, не задерживайтесь, – объявил он, не выпуская из виду Кэт и Финниана. – Полиция уже здесь. Следуйте нашим указаниям. Отойдите.

В ту же секунду, словно из воздуха, как будто по незримому сигналу, между прилавками материализовались многочисленные полицейские в форме. Они молча построились в ряд, отделяя книжный рынок от библиомантов и детей, и встали спиной к зрителям, наблюдая за Кэт, Финнианом и Эльвирой Марш. Несмотря на остатки сумбура в голове, Кэт была уверена, что во внутреннем дворике до того момента не было ни одного полицейского.

– Это иллюзии, – обеспокоенно произнесла её мать. – Иллюзии, созданные с помощью библиомантики.

Толпа отреагировала сразу. Несколько мужчин и женщин стали протискиваться к арке, мешая тем самым многочисленным посетителям книжного рынка, желающим зайти во двор. Послышались предупреждающие возгласы, извинения и брань. Всего через несколько секунд началась беспорядочная давка, пока без паники, возможно, потому, что полицейские были безоружными, но замешательство росло и ширилось ежесекундно. Где-то заплакал ребёнок.

– Вы не убежите от них, – заметила мать Кэт. Она не пыталась вырваться из хватки Финниана и покорно двигалась вместе с ними, отступая вдоль фасада.

Маленькую группу отделяло от библиомантов метров семь, но те подходили всё ближе, в то время как ряд полицейских за их спиной оставался на месте. Лица людей в форме были лишены всяческого выражения, и, вглядевшись, можно было заметить, что одни и те же три или четыре лица повторялись среди них снова и снова. Однако в толпе этого никто не замечал, тем более что, направляясь к арке, посетители обходили оцепление стороной.

Финниан, Кэт и её мать всё дальше отходили от единственного выхода, расположенного на этой стороне дворика. Всего несколько шагов отделяло их от каменной лестницы, ведущей к узкому стрельчатому проходу вдоль всего второго этажа.

Шестеро библиомантов захлопнули свои сердечные книги и казались совершенно безобидными: просто мужчины среднего возраста, ничем не отличавшиеся от университетских преподавателей и антикваров, заполонивших рынок. Их предводитель был темнокожий, с серьёзным, располагающим к себе лицом и сединой на висках мужчина.

– Вот этот – агент. – Мать Кэт указала подбородком в его сторону. – Я его когда-то видела в Унике.

– Они все агенты, – возразил Финниан. – Миссис Марш, вы же не собираетесь делать никаких глупостей, правда?

– Мама, – сказала Кэт, – я хочу представить тебе моего бойфренда. Финниан, это моя мама. Мама, это Финниан.

– Рад с вами познакомиться, – кивнул Финниан, удерживая мать Кэт за руки выше локтей и медленно подталкивая её перед собой.

– Кажется, ты милый мальчик, – ответила Эльвира Марш с кислой миной.

Кэт и не подозревала, что её мать способна на иронию.

Предводитель библиомантов снова поднял руку. Многие прохожие по ту сторону оцепления остановились, другие замедлили ход, чтобы увидеть, что сейчас будет происходить. Кто-то, напротив, стал протискиваться к выходу. В толпе наверняка были и библиоманты, не принадлежащие ни к одному лагерю, и Кэт задавалась вопросом: вмешаются ли они, если дело дойдёт до крайностей? Наверное, они присоединятся к агентам и будут действовать против террористов, находящихся в розыске.

– Подождите! – обратился к ним предводитель. – Давайте сохранять спокойствие. Я прошу вас.

– Дайте мне с ними поговорить! – взмолилась мать Кэт.

Над их головами уже нависал массивный каменный парапет, они почти достигли подножия лестницы.

– Всё это с нами случилось благодаря вам! – огрызнулся Финниан. – О чём тут ещё говорить?

– Я не знала, что они последовали за мной. Поверьте мне, прошу вас!

– Отец снова предал тебя.

Попытка повлиять на Кэт тоже была предательством, но сейчас у мятежников хватало других забот, чтобы возмущаться ещё и на этот счёт. Этим вопросом они смогут заняться, если им удастся выбраться из этой переделки живыми.

– Остановитесь! – воскликнул предводитель. – У вас нет ни…

Продолжение его фразы потонуло в грохоте двух выстрелов. Беспокойство, царившее во дворе, мгновенно переросло в панику. Посетители рынка потоком повалили к воротам, следующие напирали на предыдущих. Люди, которых отталкивали, налетали на мнимых полицейских и… проходили сквозь них. Иллюзии начали рассеиваться. Под ноги толпы в давке упали первые пострадавшие, недоумённые возгласы превратились в крики ужаса.

Предводитель библиомантов чертыхнулся, обшаривая глазами двор в поисках стрелявшего. Он увидел его на стрельчатой галерее, на верхнюю площадку которой вела лестница. Кэт взглянула туда, куда он смотрел, волоча свою мать наверх по ступенькам.

Пасьянс стоял наверху, прячась за резными столбами, словно актёр третьесортного вестерна. Его редеющие светлые волосы трепал ветер, полы изношенной конфедератской формы картинно развевались. Он вытянул вперёд и вверх обе руки с револьверами. Ещё чуть-чуть – и пули угодили бы в окна на другой стороне дворика. Солдат снова выпалил в воздух, залихватски выкрикнув: «Йиппи-йа-йееее!» Было очевидно, что, наводя панику на книжном рынке, он веселится от души.

В верхушку столба, за которым он укрывался, угодила ударная волна – каменная крошка брызнула во все стороны, пыль заволокла обзор. В суматохе послышался рык предводителя: «Не здесь же, ты, идиот!» Удары сразу прекратились.

Сквозь завесу пыли Кэт увидела, как агенты бегут к лестнице.

Когда каменная резьба перед носом Пасьянса разлетелась на кусочки, солдат отступил на шаг, а потом снова прыгнул вперёд с новым воплем: «Йиппи-йееее!», прицелился и выпалил наискосок и вниз. Возможно, он целился в землю под ногами агентов, однако Кэт опасалась, что солдат настроен как нельзя более серьёзно. Экслибр был тугодумом, да, но с врагами он не церемонился и, кроме того, очень метко стрелял.

– Пусть он прекратит пальбу! – прокричала Эльвира Марш с верхних ступенек. – Если с кем-то из агентов что-нибудь случится, они вас убьют!

– Мы мятежники, мама. Как ты думаешь, что они с нами сделают, если им удастся доставить нас в Унику к отцу и Рашель?

Они добрались до стрельчатого прохода, где Пасьянс ожидал их среди обломков и пыли, довольно ухмыляясь. На лацкане его мундира красовалось жирное пятно – видимо, после недавней трапезы.

– Тебе было сказано: ждать в машине. Непонятно, что ли? – раздражённо спросил его Финниан, но было не похоже, чтобы экслибр принимал его всерьёз.

– Я подумал – может, я вам пригожусь. – Его широкая улыбка говорила о том, что он страшно доволен собой. Пасьянс заранее радовался проблемам, которые можно было решать с применением силы.

Бросив взгляд через плечо, Кэт увидела, что нападающих стало на одного человека меньше. Однако пятеро остальных, в том числе их предводитель, быстро поднимались по лестнице. Он что-то крикнул им, но внизу, во дворике, царил такой оглушительный шум, что даже с близкого расстояния нельзя было разобрать, что именно.

– Сюда! – проревел Пасьянс, схватил мать Кэт, пребывающую в ступоре, и перебросил её через плечо, словно мешок с картошкой.

Та вскрикнула и попыталась вырваться, но на бегу Кэт крикнула ей, чтобы та прекратила сопротивляться, – в ярости великан был непредсказуем и совершенно неудержим (и в этом была значительная доля истины). Эльвира покорилась и затихла.

– Вон в ту дверь! – крикнул Пасьянс. – Я пришёл оттуда!

Прежде чем агенты Академии смогли бы задержать их с помощью библиомантики, экслибр поспешно открыл высокую стрельчатую дверь, ведущую внутрь здания. Кэт и Финниан последовали за ним, оказавшись в коридоре, в который вело множество таких же высоких дверей. Студенты и профессора, выглянувшие на шум и крики, поспешно расступались перед ними.

Кэт засунула руку в карман своей кожаной куртки и достала шар с метафорическим газом (в кабинете Тиберия они нашли небольшой запас таких шаров). Увидев, что агенты неотступно следуют за ними по пятам, она запустила шар назад по коридору, ускорив шаг. Вероятно, агенты знали способы нейтрализовать действие шара. А студенты и профессора внезапно начали громко декламировать импровизированные стихи и пышные речи, в каждой строчке которых одна неуклюжая рифма или метафора сменяла другую. Они роняли свои учебники и тетради, воздевали руки к небу, набирали в грудь воздуху и выдавали одну тираду за другой. При этом они мешали агентам. Некоторые преподаватели даже пытались задержать их, чтобы те обратили на них внимание и выслушали. Расстояние между беглецами и преследователями благодаря этому обстоятельству увеличивалось.

– Что нам с ней делать? – на бегу спросил Финниан, указывая на Эльвиру.

– Ты не против, если твоя будущая тёща переедет к нам?

На полном ходу он чуть не грохнулся на пол.

– Она может стирать бельё и пеленать детей, – уточнила Кэт.

Её мать удивлённо подняла голову:

– Детей?

Когда они обогнали ещё одну группу студентов и оказались на верхней площадке массивной лестницы, ведущей на первый этаж, Кэт бросила в воздух за собой второй шар с метафорическим газом. Со стен на них осуждающе смотрели портреты основателей колледжа в золотых рамах – так, как будто хотели поставить каждому из возмутителей спокойствия твёрдый «неуд.» без права пересдачи.

Торопясь по ступенькам вниз, Кэт увидела, что агенты снова нагоняют их.

– Стойте! – приказал предводитель сверху.

Пасьянс остановился, как ему и было сказано, хладнокровно расставил ноги и выпалил в тяжёлую чугунную люстру над головами агентов. Если бы она свалилась на головы им всем, проблема преследования отпала бы сама собой, но этого не произошло. Треск, с которым опора отрывалась от потолка, заставил агентов замереть на месте, опасливо поглядывая вверх, а когда люстра с грохотом упала на пол, трое преследователей остались под ней. Но двое успели отскочить и снова поспешили за беглецами вниз по лестнице.

Кэт была уверена, что у них есть оружие, ведь Изида в бытность свою агентом всегда носила при себе два пистолета, несмотря на силу библиомантики, которой она обладала, – однако, по-видимому, преследователи не решались применять его в университете. За пределами убежищ агенты не имели права стрелять, тем более что даже Академии вряд ли бы удалось замять факт перестрелки посреди почтенного Оксфорда.

По всей видимости, у экслибра на этот счёт сомнений не было. Удерживая одной рукой мать Кэт, во второй он по-прежнему держал револьвер, тыкая им во все стороны, словно ребёнок – игрушечным оружием. Даже при отсутствии пальбы этого было достаточно, чтобы на первом этаже началась массовая паника. Кэт запустила в толпу ещё один метафорический шар, надеясь, что это хоть как-то поможет предотвратить дальнейшие жертвы.

– Задержите дыхание! – предупредила она, пробегая через клубы газа.

– Пасьянс! – прокричал Финниан. – Прекрати! Через пару минут здесь будет спецподразделение!

– Я перестреляю их всех, как зайцев, если потребуется!

– Нет уж, – сказала Кэт, – ты этого не сделаешь. Хватит!

Великан неохотно подчинился, на ходу сунул револьвер в кобуру и направился по главному коридору к выходу. Похоже, студенты и профессора наглухо заперлись в аудиториях, выходящих сюда, так что по пути к лестнице, находящейся около главного входа, четверо беглецов никого не встретили.

– Оставьте меня здесь! – потребовала Эльвира Марш.

Кэт ещё раз заглянула внутрь здания, убедившись в том, что оба агента застряли где-то позади, и кивнула Пасьянсу. Он опустил женщину на пол, где она так и осталась сидеть, вытянув ноги и, вероятно, плохо понимая, что случилось в последние пару минут.

– Я бы на твоём место убралась отсюда поскорее! – крикнула ей Кэт, не сбавляя шага. Она знала, что позже на смену безразличию придут ярость или тоска, если для этого вообще останется время, ведь вдалеке уже послышались полицейские сирены.

Кэт бросила последние три метафорических шара в толпу прохожих перед колледжем: при некотором везении это поможет замести следы. В поисках торжественных слов и пышных метафор люди не обратят внимания, куда делись беглецы.

– Вон они! – крикнул Финниан, оглянувшись через плечо.

Кэт тоже увидела преследователей, сначала двоих агентов, спускающихся по лестнице, а секундой позже – и тройку остальных. Один из мужчин остановился возле матери Кэт, пытаясь убедить её в чём-то, но она уже открыла свою сердечную книгу и мгновенно растворилась в воздухе, выпустив сноп фиолетовых искр. Кэт поймала на себе её прощальный взгляд – не упрекающий, просто очень печальный.

Пасьянс схватил Кэт под локоть и потащил её в переулок, где он припарковал красный «форд». Кэт подумала, что у них оставалось ещё полминуты, чтобы запрыгнуть в машину и тронуться с места. Сирены слышались всё громче. Ей меньше всего хотелось знать, какие рычаги агенты успели привести в действие после перестрелки в колледже. Если улицы Оксфорда уже были перекрыты, всё пропало.

– Никогда этих библиомантов не дождёшься, когда они действительно нужны, – пробурчал Финниан, падая на сиденье рядом с водительским.

Кэт плюхнулась животом на заднее сиденье. Пасьянс завёл мотор и буквально чудом в один приём вырулил с парковки.

Когда девушка подняла голову, она увидела агентов всего в нескольких шагах от машины. Верзила нажал на газ, когда ударная волна угодила в «форд» сзади, придав ему дополнительное ускорение. Заднее стекло покрылось сеткой трещин, что-то с грохотом проволоклось по асфальту, скорее всего, это был бампер.

Потом они оторвались от преследования. Машина ринулась вниз по переулку и вырулила на широкую улицу, где экслибр встроился в поток машин – скорее наудачу, чем руководствуясь логикой и разумом.

– Сбрось скорость! – воскликнула Кэт. – Не делай ничего, что могло бы обратить на нас внимание. Может быть, никто, кроме агентов, не видел, в какую машину мы сели.

В колледже их лица наверняка были засняты на камеры видеонаблюдения, но в переулке камер не было, они тщательно проследили за этим, паркуя машину.

– На секунду я даже поверил, что ты хочешь взять свою мать с собой, – сказал Финниан, не оборачиваясь.

– Ей нельзя доверять. – Обернувшись назад, Кэт через потрескавшееся заднее стекло следила, не преследуют ли их. – Кажется, она и сама не знает, чего хочет.

Пасьянс сменил ряд, включил поворотник, чтобы свернуть на запад, и по широкому шоссе машина направилась за пределы города.

– Мне нравятся её духи, – буркнул он и нажал на газ.

Глава третья

– Включи-ка радио, – предложила Кэт.

Они уже отъехали километров на пятнадцать от Оксфорда. Как только представилась возможность, «форд» свернул на просёлочную дорогу и с тех пор петлял среди холмов восточного Котсуолда. Резиденция находилась на западе, возле Уинчкомба, и если они собирались ехать по дорогам вроде этой, им потребовалась бы целая вечность, чтобы добраться туда.

Финниан нажал на кнопку, включив радио, но передавали только музыку. Полицейских сообщений о том, что разыскивается красный «форд», в котором сидит банда одержимых с оружием, пока не было.

– Я знаю, что вы думаете, – сказал верзила. – Вы думаете, в таком месте мне не следовало палить направо и налево.

Финниан мрачно уставился перед собой:

– Ну да, что-то в этом роде мне и пришло в голову.

Кэт наклонилась вперёд между сиденьями:

– Если бы экслибр не вмешался, они бы нас сцапали. Мы бы оттуда не выбрались.

– Эта встреча вообще была ошибкой, – заметил Финниан.

Девушка вдруг страшно разозлилась – и на Финниана, и на себя, и прежде всего потому, что ей сейчас ужасно хотелось злиться – в общем-то всё равно, на кого и по какой причине. Злость удерживала её от воспоминаний о последнем взгляде матери. И о том, что её семью было уже не спасти.

Если бы Финниан обернулся и посмотрел в её глаза, он бы понял, что лучше сменить тему. Но он по-прежнему смотрел вперёд, на дорогу, пролегавшую между живыми изгородями в ярком осеннем уборе и каменными оградами, и поэтому продолжил:

– Я понимаю, что ты хотела ещё раз с ней поговорить. Но это был не лучший момент.

– А когда, по-твоему, был бы лучший момент?

Два дня назад Кэт и он ездили с Целестином в Лондон. Несколько часов они наблюдали за домом, где выросла Кэт. Туда-сюда сновали рабочие, вносили в дом стеклянные панели и стройматериалы, но родителей Кэт не было видно. Конечно, у отца Кэт хватало дел в Унике: ему нужно было укрепить свои позиции и увеличить популярность Рашель в качестве нового представителя Академии. Но Кэт очень удивилась, что её мать тоже не показывалась. Вероятно, она уехала вместе с отцом в Унику, пока шёл ремонт разрушенной гостиной.

В конце концов Кэт просто зашла в здание, представившись рабочим как дочь заказчиков, и, пока за ней никто не наблюдал, прошлась по всему дому. Она с удивлением заметила, что её детская осталась точно такой же, какой была при ней. На стенах ещё висели старые плакаты. Изменилось лишь одно обстоятельство. Раньше в комнате Кэт не было ни одной книги – из детского упрямства, как реакция на то, что она навсегда лишена таланта библиомантики. В раннем детстве она не любила читать, а когда начались проблемы в интернате и позже – нелады с родителями, она решительно отказалась брать в руки книги.

Теперь же на прикроватной тумбочке стопкой лежали три романа. Девушке показалось, как будто они так же лежали при ней, как и остальные предметы на полках. Кэт сразу же поняла, что кто-то оставил их для неё нарочно, и конечно же это был не отец. Тумбочку покрывал тонкий слой пыли, обложки же книг были чистые, как будто их кто-то положил сюда минуту назад. Книги положили сюда недавно, это точно.

В самой нижней книге обнаружилась записка от матери, написанная от руки. Эльвира просила встретиться с дочерью на книжном рынке в Оксфорде. Она не хотела допустить, чтобы их отношения были разрушены окончательно, и была против появления этих ужасных брата и сестры Химмель.

Естественно, Финниан предупреждал Кэт о ловушке, даже Пасьянс был не в восторге от идеи посетить книжный рынок. Тем не менее девушка настояла на том, чтобы прийти в назначенное место. Она верила, что мать действительно ничего не знала о шестерых агентах, и предполагала, что её так же обвели вокруг пальца, как и саму Кэт. Быть может, отец обнаружил записку, оставленную в комнате, или велел проследить за её матерью после возвращения из Уники. Это было уже не важно. Встреча получилась неудачной, и Кэт приходилось признать, что, явившись на неё, они ничего не выиграли, зато чуть не погибли, поставив на карту всё.

В просветах между высокими изгородями, мелькавшими по обеим сторонам дороги, были видны лысые верхушки холмов, на которых паслись овцы и коровы. Скоро станет слишком холодно и ветрено, и фермеры загонят скот в тёплые помещения в долинах. «Форд» проезжал то одну, то другую тихую деревушку – за последние сто лет в них, наверное, не изменилось решительно ничего. Только в красных телефонных будках, попадавшихся около дороги, всё чаще висели не телефоны-автоматы, а кардиостимуляторы.

Они не отъехали и двух километров от последней деревушки, когда дорога решила проверить «форд» на прочность. Выбоина следовала за выбоиной, пару раз машина буксовала на высоких асфальтовых буграх посреди дороги.

– Ну ладно, – сказала Кэт после того, как все какое-то время мрачно молчали, – признаю, что это была не самая лучшая идея.

В зеркале заднего вида она заметила, как Финниан улыбнулся:

– Это точно. Но мы бы, наверное, поступили так же.

– Ты просто так говоришь – хочешь меня подбодрить…

– Я знаю, что он хочет сказать, – встрял верзила. – Если любишь кого-то, совершаешь глупые поступки. Каждый из нас был в такой ситуации. Я помню, в битве при…

– Спасибо! – Кэт нагнулась вперёд и чмокнула экслибра в щёку.

С тех пор как солдат стал регулярно общаться с Нассандрой, он всегда был гладко выбрит и ежедневно мыл голову. Даже после заварушки в Оксфорде его волосы по-прежнему пахли яблочным шампунем, который Пип купил для него в Уинчкомбе.

Пасьянс просиял и вырулил через верхушку холма вниз. В пятистах метрах от них шоссе проходило через небольшой тоннель. Пейзаж, расстилавшийся перед ними, делился надвое железнодорожной насыпью, густо поросшей кустами. В небо взлетела птичья стая.

– Нам обязательно там проезжать? – спросил Финниан.

Экслибр притормозил:

– Ты что-то обнаружил?

– Нет, у меня просто такое ощущение…

Кэт прищурилась. Тоннель был не длиннее тридцати метров. Если в нём кто-то прятался, они бы различили в темноте его силуэт, подъехав ближе. Казалось, наверху, в зарослях на железнодорожной насыпи, тоже никого не было. А вот в кустах на откосе вполне могла спрятаться засада… Впрочем, то же относилось и ко многочисленным изгородям и рощицам, через которые они проезжали раньше.

– Я чувствую, здесь что-то не так, – возразил Финниан. – Не могу сказать что.

Солдат сбросил скорость практически до шаговой, вытащил левой рукой из кобуры револьвер и вручил его ошеломлённой Кэт:

– Вот. Возьми его.

Кэт впервые держала в руках оружие Пасьянса и удивилась его тяжести. Рукоятка была украшена вытертой инкрустацией из слоновой кости.

– Его сначала нужно зарядить, да? – Кэт видела в кино, как заряжают пистолеты, но никогда не делала этого сама. Она достаточно ловко обращалась с ножами – жизнь в гетто предполагала владение некоторыми приёмами самозащиты, – но от огнестрельного оружия всегда держалась подальше.

Экслибр вздохнул:

– Заряжаешь – стреляешь. Заряжаешь – стреляешь. Просто, как две копейки, ей-богу!

Финниан вытащил из кармана куртки автоматический пистолет, найденный в запасах отца Фурии.

– Хочешь, возьми лучше этот?

Кэт покачала головой. Испытывая неприятный холодок в животе, она положила револьвер рядом с собой на заднее сиденье, дулом к дверце.

Автомобиль в очередной раз подпрыгнул на асфальтовой рытвине – Кэт чуть не стукнулась головой о верх машины.

Вопреки их опасениям, выстрелов не было. Зато появился другой звук, от которого у всех троих по спине побежали мурашки. Кэт наконец поняла, что именно имел в виду Финниан. Она уже слышала этот звук раньше, только он был гораздо тише, но думала, что он исходит от каких-то деталей машины. Сейчас он впервые звучал так, как будто его издавало живое существо.

– Ты что, кого-то переехал? – Это была первая мысль, пришедшая ей в голову, хотя в глубине души она знала, что это было не так.

Экслибр притормозил и остановился посреди пустого шоссе. Железнодорожная насыпь находилась примерно в пятидесяти метрах от них. В туннеле и наверху, на рельсах, по-прежнему никого не было.

Финниан охнул:

– Это точно из-под машины!

– Никого я не переехал, – возразил Пасьянс. – Ни кролика, ни птичку.

Кэт взялась за ручку двери:

– Вылезайте все. Смотрите под ноги.

Под машиной что-то было. Пасьянс действительно никого не переезжал. Значит, это что-то было внизу машины до того, как они сели в «форд». Или – всё ещё.

– Как вы думаете, оно всю дорогу там было? – хрипло проговорил Пасьянс. – Ещё от Оксфорда?

Финниан чертыхнулся:

– Тогда агенты, вероятно, знают, где мы находимся.

Кэт всё ещё не открыла дверь и только теперь поняла, в чём было дело.

– Ты хочешь сказать, под машиной висит бормотун?

– Теоретически вполне возможно, – сказал Финниан.

– Что за штука там висит? – переспросил Пасьянс.

Кэт уже слышала о бормотунах. Ходили слухи, что эти странные существа появились в одном из отдалённых убежищ, но даже этого никто не знал наверняка. Одни говорили, что их вывела в лабораторных условиях Академия, другие – что это природные мутации.

– Бормотуны подслушивают, – объяснила она экслибру, – и запоминают каждое слово. Они недостаточно умны, чтобы что-то понять, но могут воспроизвести слово в слово всё на свете.

Наморщив лоб, верзила разглядывал дно машины:

– Как попугай, что ли?

– Типа того, – ответила Кэт. – Бормотуны запоминают ужасно длинные разговоры, длящиеся несколько часов. И они, как жвачные животные, позже как бы отрыгивают эти разговоры и повторяют их, монотонно бормоча. Поэтому их и зовут бормотунами.

– А ещё у них длинные и довольно острые когти, – сказал Финниан, предчувствуя беду, – ими они могут везде цепляться.

Кэт живо представила себе, как из-под машины высовывается длинный саблевидный коготь и вонзается в её щиколотку.

– Понятно, – раздумчиво сказал экслибр. – Давайте тогда прострелим его прямо через дно. – И он уже выхватил из кобуры второй револьвер, взвёл курок и прицелился прямо в коврик между собственными сапогами.

– Нет-нет! – Кэт схватила его за плечо. – Там внизу везде провода и шланги! Если ты попадёшь не туда, куда надо, у нас скоро кончится бензин или откажет батарея!

– Или мы взлетим на воздух, – продолжил Финниан.

– Чёрт побери! Как всё это сло-ожно!.. – застонал верзила.

Финниан покачал головой, распахнул свою дверцу, повернулся боком и обеими руками ухватился за крышу машины. С быстротой молнии он вскарабкался наверх.

– Осторожно! – воскликнула Кэт.

Она открыла левую заднюю дверцу и сначала положила на крышу револьвер, потом подтянулась на руках, как Финниан, и выбралась наружу, не касаясь пола в машине.

Теперь они оба съёжились на крыше, осматриваясь вокруг. Дорога перед ними и за их спиной была по-прежнему пуста. Справа и слева виднелись небольшие канавки, за ними поднимались тесно переплетённые колючие живые изгороди, в высоту достигавшие крыш находившихся за ними домов. Спрятаться, чтобы улизнуть от бормотуна, там было негде. Хотя, возможно, он не мог продолжить погоню за ними: стоны, которые они слышали, когда машина подпрыгивала на рытвинах, он, похоже, издавал от боли.

Кэт ещё раз взглянула на узкую дорогу, тянувшуюся за машиной, – на крошащемся асфальте не было следов крови. Она не знала, насколько прочна шкура бормотунов, но внезапно девушке пришло в голову: а вдруг её вообще невозможно прострелить?

– Правда ли, что библиоманты могут… – Кэт замялась, подыскивая слово. – Локализовывать их?

Финниан кивнул:

– Правда, но я не знаю, на каком расстоянии. Кажется, для этого им нужен второй бормотун: они чуют друг друга. Вроде телепатии, но примитивнее. – Он пожал плечами, как будто хотел подчеркнуть, что знает всё это лишь понаслышке.

– Тогда нам лучше поторопиться.

Он вымученно улыбнулся ей:

– Мы слезем с крыши сзади, по багажнику. Как только окажемся на земле, стреляем под машину. Но не целься слишком высоко: иначе попадёшь в Пасьянса, или в бензобак, или ещё во что-нибудь важное.

Внутри машины конфедерат вскрикнул, когда под машиной что-то задребезжало.

– Что там? – вздрогнула Кэт.

Стук послышался вновь, сопровождаемый угрожающим ворчанием из-под машины. Внезапно кузов зашатался, сотрясаемый чьими-то сильными лапами.

– Давайте скорее! – вскрикнул экслибр. – Этот гад внизу в курсе наших планов и пробивается когтями через пол! Только что он чуть не задел мою ногу!

Кэт крепче ухватила револьвер, и они с Финнианом изо всех сил оттолкнулись от крыши. Приземлившись на асфальт на порядочном расстоянии от машины, тут же обернулись. Кэт смогла различить только неясный силуэт под машиной – нечто отвратительное, наполовину рептилия, наполовину человек, – и выстрелила.

Пока Кэт собиралась с духом, чтобы выпустить в отвратительное создание пулю, Финниан успел спустить курок три раза. Существо под машиной взревело, судорожно закопошилось, затрещало, словно стая сорок, упало на дорогу и боком выбралось из-под днища. В то время как Кэт перезаряжала револьвер, Финниан успел снова выпалить в бормотуна. Мерзкое существо с визгом скатилось в мелкую канаву и со всей силы врезалось в изгородь. Они услышали, как оно застонало от боли.

– Заряжаешь – стреляешь. Заряжаешь – стреляешь, – раздался из переплетения веток скрипучий нечеловеческий голос. – Бормотуны подслушивают. Включи-ка радио.

Финниан снова выстрелил в сторону изгороди, Кэт последовала его примеру. Но бормотун проворно увернулся и кинулся бежать. По мере того как он удалялся, шум и металлический голос затихали.

Кэт стояла как вкопанная. Всю её охватила дрожь. Она была белее мела. Её мутило.

Экслибр выбрался из машины, прицелился поверх крыши, но не выстрелил: он уже не мог разглядеть, где находится бормотун.

– Вы ранили его?

– Не знаю… – пожала плечами Кэт. – Может быть, Финниан задел.

Финниан рассеянно рассматривал изгородь:

– Ранить-то ранил, но, кажется, большого вреда это ему не причинило.

– Я его ещё достану! – объявил великан и прошёл немного назад по шоссе, до следующего просвета в изгороди. – Подождите меня здесь!

– Пасьянс, не надо! – крикнула Кэт.

Но солдат уже вломился в заросли и исчез.

Кэт и Финниан в нерешительности стояли за машиной, перегородившей одностороннее шоссе. Ни он, ни она в жизни не сидели за рулём, а откатить машину на обочину было нельзя: места для этого было недостаточно. Если вдруг на дороге появится другая машина, им придётся ответить на пару неприятных вопросов.

– Не нужно было ему преследовать этого гада, – раздражённо сказал Финниан. – Кажется, по дороге мы не говорили ни о чём, что указывало бы на местоположение резиденции, как ты считаешь?

– По-моему, нет… – Кэт опять пожала плечами. – Но ты же знаешь, какой он.

Вдалеке прогремели два выстрела. Для своей весовой категории Пасьянс мог развивать выдающуюся скорость.

Финниан выглядел всё более несчастным.

– Мне так надоела вся эта борьба, но этому конца-края не видно.

Кэт коснулась его руки. Раньше ей казалось, что Финниан прямо-таки горит желанием снова и снова сражаться с Академией. Однако смерть Саммербель изменила его. Это был не первый случай, когда на глазах у Финниана умирали его друзья – Гунвальд Оландер, Ариэль и многие другие, – но потеря Саммербель обошлась ему дороже всего. Вопреки здравому смыслу, он считал себя виноватым в её смерти. Только вчера ночью он признался Кэт, что ему невыносимо думать, что и с Кэт может случиться что-то подобное. Она заверила его, что её не нужно защищать, в конце концов, она три года провела в гетто без его поддержки и выжила. Но оба понимали, что Саммербель не помогли даже её способности библиоманта. Финниан видел, как она умирала, и не мог сделать ничего.

В противоположность Финниану Кэт, долго относившаяся к Сопротивлению с неприязнью, после событий в Санктуарии горела желанием продолжить борьбу против Академии, особенно с тех пор, как во главе их противников встали её отец и Рашель. Она боролась не против безликих Трёх родов и Совета Академии. Она выступала против двух людей, которых презирала.

Кэт уже открыла рот, чтобы ответить Финниану, как где-то на холмах снова прогремел выстрел, – ещё дальше, чем предыдущие.

– Если экслибр будет продолжать в том же духе, то ему придётся преследовать эту пакость до самого Оксфорда, – заметил Финниан.

– Нам нужно как-то откатить машину с дороги. – Кэт недовольно кивнула на «форд».

Пасьянс не вытащил ключ зажигания. Она подошла к открытой дверце водителя, раздумывая о том, не попробовать ли ей завести мотор, как Финниан крикнул:

– Кэт! Смотри, вон там!

За ближайшим бугром, примерно в ста метрах от них, мелькнула крыша автомобиля. Тёмно-зелёный джип на третьей скорости приближался к ним.

– Может быть, это просто фермер, – предположила Кэт.

В долине возле резиденции было много таких машин: они могли проехать по бездорожью и просёлочным дорогам. Как правило, за рулём в таких джипах сидели хмурые мужики в резиновых сапогах и замызганных куртках.

Ещё один выстрел прогремел совсем далеко, как будто уже по ту сторону Ла-Манша.

– Ну ладно, – развёл руками Финниан, – придётся смириться с тем, что Пасьянс на какое-то время выбыл из игры.

Кэт неохотно затолкала револьвер, полученный от экслибра, за пояс сзади, под куртку, но оружие было таким большим и неудобным, что бежать в таком виде она бы не смогла. Теоретически его можно было оставить в машине или выбросить, но в данный момент это казалось ей неразумным.

– Смываемся!

Финниан поволок Кэт мимо «форда» вперёд. Он ещё держал маленький пистолет в руке, наполовину спрятав его под пиджак. В чёрном костюме, с пистолетом, он выглядел как гангстер из фильмов про мафию.

– Что с машиной? – Сохраняя присутствие духа, Кэт вернулась и вытащила из зажигания ключ.

– Если это фермер, он удивится и заругается. Я это переживу. А если это не фермер, машина задержит его.

Они бросились бежать по дороге по направлению к туннелю. До самого туннеля в живой изгороди по сторонам шоссе не было просветов. Может быть, им удастся забраться наверх, на рельсы? Во всяком случае, на автомобиле их там преследовать не удастся.

Ребята как раз преодолели чуть больше половины расстояния до туннеля, когда позади раздался оглушительный грохот.

На бегу Кэт оглянулась. В первый момент ей показалось, что джип со всего размаха въехал в «форд». Ударной волной он отбросил «форд» метров на пятнадцать, не меньше, словно игрушечную машинку. Их автомобиль перекосило посреди дороги, намертво застряв между изгородями.

– Кэт! Беги!

Она успела увидеть, как джип остановился за покорёженным «фордом» и из него вылезли пятеро мужчин – агенты, преследовавшие их в Оксфорде.

– У них должен быть второй бормотун! – на бегу крикнул Финниан.

Когда агенты ринулись вдогонку, из зелёной машины действительно выкарабкалось существо, похожее на то, которое раньше притаилось под их машиной. Вероятно, во время преследования оно, скорчившись, сидело за задним сиденьем. Бормотун заполз на крышу джипа и укрепился там, ухватившись лапами с кривыми когтями за её края. Издалека он выглядел как помесь скорпиона и жабы, размером с собаку, с безволосой человеческой головой.

– Бежим! – Финниан схватил Кэт за руку. Другой рукой Кэт вытащила из-за пазухи револьвер.

В этот раз предводитель агентов ничего не кричал им вслед – ни предупреждений, ни требований немедленно остановиться.

Ещё десять метров до туннеля.

Кэт и Финниан поняли друг друга без слов. Ребята решили свернуть налево, прямо перед туннелем, и взобраться по насыпи: лёжа плашмя в кустах, они были бы в относительной безопасности.

Они добежали почти до конца живой изгороди, когда в том месте, по которому они собирались вскарабкаться наверх, склон словно снесло невидимым тараном. В лицо им полетели камни, трава и комья земли, в воздухе закружились клубы пыли.

Кэт изменила направление движения и хотела было забежать в туннель, когда прямо над их головами, на волоске от них, пролетела ударная волна и врезалась в перекрытие туннеля. Отдача от ударной волны сбила обоих с ног. Перед ними на асфальт посыпались кирпичи и комья земли, отверстие на другой стороне туннеля заволокло пылью, а сзади неумолимо приближались пятеро агентов.

Вскочив и прицелившись из револьвера в преследователей, Кэт увидела, что свои сердечные книги раскрыли только двое из пяти человек. В руках у трёх остальных были серебристые автоматические пистолеты. Блеснула вспышка – и асфальт вокруг ребят испещрили лунки от пуль.

– Ну всё, хватит! – Предводитель указал на оружие, которое держали в руках Кэт и Финниан. – Заканчивайте. Лишние жертвы не нужны никому.

За годы жизни в гетто Кэт неоднократно приходилось давать отпор гвардейцам и полицейским. Однако сейчас ей было ясно, что против агентов Академии у неё нет ни намёка на шанс. За плечами у них была профессиональная подготовка в лицее Ле Карре, возможно, они прошли через руки самого Аттика Арбогаста.

Кэт успела поймать взгляд Финниана. Как и она сама, он опустил оружие. Её тело, казалось, среагировало на угрозы агентов без её ведома. Двумя секундами позже ей стало ясно, что она теряет волю. Предводитель подчинил её легко и непринуждённо и теперь быстро приближался к ней.

Девушка успела подумать, что Пасьянс наверняка слышал шум столкновения и стрельбу и скоро будет здесь. Но всё равно какое-то время на дорогу ему понадобится, он не успеет, и это прекрасно, потому что агенты убьют его, если он ещё раз окажет им сопротивление. Она надеялась, что в погоне за бормотуном он оказался на достаточно большом расстоянии и это спасёт ему жизнь.

«Финниан», – подумала она.

Вообще-то она хотела произнести его имя вслух, но ей это не удалось. Зрение затуманилось. Несмотря на пелену перед глазами, она видела: на его лице была написана жуткая паника – такая жуткая, что ей стало физически плохо. Финниан боялся за неё, боялся больше, чем во все предыдущие годы их дружбы.

В её уши с трудом проникали чужие слова – приказ предводителя. Кто-то взял её за локоть и оттащил от Финниана. Револьвер исчез ещё раньше, да она бы и не смогла воспользоваться им вновь. Кэт протянула руку к Финниану, но уже была слишком далеко и не достала до него, и его пальцы тоже сжали лишь пустоту.

Вокруг неё завихрились фиолетовые искры. Сначала она различила их лишь краем глаза, затем они взметнулись прямо перед ней. Лиловые искры, затем золотые и, наконец, слепящий белый свет, белый, как снег или как солнце, сияющий мраморный кошмар.

Глава четвёртая

Рашель скучала по книгам.

Когда-то Уника была убежищем, где располагались академии библиомантики, которые в своё время и дали название нынешнему правительству. Однако сегодня большинство зданий в Унике было занято управлениями и министерствами, названия которых Рашель даже не старалась запомнить, – ведомствами и отделениями, комиссиями и филиалами, где заседали бесчисленные чиновники, мечтавшие о головокружительной бюрократической карьере, если они вообще ещё способны были о чём-то мечтать.

Когда-то во всех этих зданиях размещались школы, знаменитые интернаты Уники, в которых молодёжь, обладающая способностями к библиомантике и любовью к чтению, открывала для себя магию книг. Сегодня от былого блеска здесь осталось всего несколько школ, потерявших к тому же право именоваться академиями. Право на существование отныне имела только одна Академия – Адамантова, причём она не обучала, а властвовала.

Когда-то Рашель верила в то, что когда они с Файтом попадут в Совет, чтобы заседать за янтарным столом в Санктуарии, то станут полноправной частью правительства и будут обладать реальной властью. Однако за время, прошедшее со смерти Файта и разрушения Санктуария, ей пришлось признать, что Совет Трёх родов был театром марионеток, кучкой надутых зазнаек, решения которых рассматривались, трактовались и исполнялись (или не исполнялись) так, как было угодно фактическому правительству мира библиомантов – великому множеству министров и послов, заведующих и чиновников, которые вчитывались в строчки приказов из Санктуария до тех пор, пока не находили того, что хотели найти, чтобы по собственному разумению воплотить это в жизнь.

Одним словом, фактическая власть, управлявшая миром библиомантики, располагалась в Унике. И в Унике, по мнению Рашель, ощущалась нехватка многих вещей, и прежде всего книг.

Как могли библиоманты, – а ведь все эти люди, сновавшие по белым коридорам и заседавшие в бесчисленных залах, были библиомантами, – как могли они так долго обходиться без литературы? Может быть, они тайком раскрывали книги под своими письменными столами, словно школьники под партой, пока лакеи в нарукавниках отбарабанивали перед ними свои скучные отчёты? Или они читали только в кровати перед сном, причём исключительно законопроекты? Помнили ли они о том, как замечательно глотать роман за романом, исследуя иные миры, погружаясь в чужие мысли и только иногда выныривая на поверхность?..

Имея неправильное представление о власти, Рашель всей душой стремилась к ней. Наивной она не была, наверное, вообще никогда, и уж тем более сейчас, в девятнадцать лет. Она не мечтала о королевской короне, горностаевой мантии и придворном шуте, который бы кривлялся у её ног. Но полагала, что сможет что-то изменить, претворить в жизнь, создать нечто новое.

Вместо всего этого девушка стала заложницей белого мрамора – мрамор покрывал в Унике всё, являясь полноправным хозяином убежища, – заложницей бесконечных переходов, колоннад и монументальных лестниц. Заложницей Джонатана Марша.

– Вы не будете против, если я задам вам вопрос про Кэт?

Больше, чем ответ, который он должен был ей дать, её интересовала его реакция на вопрос. Те несколько дней, которые они были знакомы, он обычно не демонстрировал вообще никаких эмоций. Целеустремлённый, рациональный, всегда сосредоточенный, Джонатан Марш не допускал даже малейших проявлений чувств. Рашель никогда прежде не имела дела с такими, как он, прежде, и это пугало её.

– Ты – глава Адамантовой Академии, – сказал Джонатан Марш, каким-то сверхъестественным образом умудрившись избежать сарказма и цинизма в голосе. – Никто не может запретить тебе задавать вопросы.

Беседуя, они быстро шли по длинному коридору. Отдаваясь от мраморных плит, их шаги гулко звучали между белыми стенами.

– Я не имела в виду, можете ли вы запретить мне задать вопрос, – пояснила девушка. – Я имела в виду, не будете ли вы злиться.

Если Рашель собиралась помериться с ним силами, ей нужно было соображать быстрее. На самом деле рядом с ним она ощущала себя ужасно маленькой – это было чувство, которого она до сих пор не испытывала ни разу.

– Откуда же я могу знать это, не услышав вопроса?

На ходу она искоса взглянула на него. Темноволосый мужчина, худой, с непроницаемым лицом. Глубокая морщина разделяла надвое его подбородок. На нём был серый костюм, из нагрудного кармана которого торчал белоснежный платочек, и кипенно-белая рубашка с запонками. Стрелки брюк были тщательно отутюжены, одежда сидела идеально, туфли блестели.

– Вы – председатель Комитета и, значит, самый могущественный человек в Унике. Ваша дочь – террористка, находящаяся в розыске, которая хочет свергнуть всё, за что вы выступаете.

– Я не слышу вопроса.

– Вот вам вопрос: что вы чувствуете к Кэт?

Он прекрасно владел собой. Этот человек был полной противоположностью отца Рашель, регулярно топившего в вине жалость к самому себе.

– Я никогда не звал её «Кэт», – произнёс он, не поведя бровью и по-прежнему глядя перед собой, туда, куда уводил коридор. – Только «Каталина». – И Джонатан Марш снова умолк.

Рашель терпеливо ждала продолжения. Из чёрной лакированной двери материализовались двое чиновников и скрылись за такой же дверью на противоположной стороне коридора.

– Я редко вспоминаю её. Но часто думаю о том, за что она выступает. Дочь рискует жизнью ради экслибров. Она не понимает, что они не люди, а просто выдумки тех или иных авторов. Смерть экслибра – не что иное, как разорванный лист бумаги. Да, в общем, экслибры всего лишь имена, написанные на бумаге. – Мужчина замолчал.

Девушка вспомнила Джеймса, чтеца её бабушки. Джеймс был экслибром. Рашель не признавалась себе в том, что он ей нравился. Вероятнее всего, он погиб во время битвы за Санктуарий.

– Выдумки легко забываются, – продолжил Марш. – Если мы запечатаем порталы, ведущие в убежища, и предоставим экслибров их собственной судьбе, через пару дней мы и не вспомним о них. Те, с которыми мы были знакомы, возможно, задержатся в нашей памяти чуть дольше – как персонажи романа, прочитанного нами много лет назад. Но остальные… Они ведь не что иное, как чужие фантазии. Они никому не нужны: у нас хватает собственных мыслей.

Он двигался так же, как и говорил: быстро, целеустремлённо, не отвлекаясь на окружающих. Рашель пришлось ускорить шаг, чтобы поспевать за ним.

– Если где-то в мире случается катастрофа, – произнёс он, – где-то далеко, мы, конечно, ужасаемся, но спустя несколько минут возвращаемся к нашим заботам: к просроченной парковке, к предстоящему обеду. А ведь в катастрофах гибнут люди из плоти и крови, такие, как ты и я. Чем же экслибры, которые есть не что иное, как чужие выдумки, лучше людей? В следующей книге нас ждут новые персонажи, и прежде чем мы дочитываем её до конца, мы забываем персонажей из предыдущей книги, как мимолётный сон.

– Очень удобная логика! – усмехнулась девушка.

– Тебе не следует испытывать угрызения совести только потому, что ты в состоянии просчитать эту логику. Будем честны, Рашель. Чем дольше ты размышляешь над этой темой, тем больше убеждаешься в том, что это правда. Я люблю книги, как и все мы здесь, но я знаю, что многое из того, что в них написано, – выдумки чистой воды. Преходящие выдумки.

– Не выдумки, а идеи, – возразила Рашель. – И идеи, клубящиеся там, снаружи, между страницами мира, не выглядят такими уж преходящими.

– Это ещё одна причина для того, чтобы отделаться от экслибров. Вероятно, все они одним миром мазаны.

– И Кэт этого не понимает? – спросила Рашель.

– Полагаю, что не хочет понимать. Она слишком глубоко увязла в этой своей сумасшедшей идеологии и не в состоянии воспринимать правду. – Джонатан Марш с шумом втянул в себя воздух, и это было единственным обстоятельством, указывавшим на его душевное волнение.

– Вы не ответили на мой вопрос.

– Что я ощущаю к ней? Ничего, кроме сострадания.

– Несмотря на то что она ваша дочь?

– Значение кровного родства сильно преувеличено. Семья – это союз, навязанный нам извне. Ты, как никто другой, должна понимать, что я имею в виду. Союзы мужчин и женщин возникают и снова распадаются.

Вместе с братом и сестрой когда-то Рашель спланировала смерть своего отца. Когда она увидела его при смерти, единственное, что она испытала, – облегчение. Слава богу, не будет больше никаких плаксивых тирад, никаких упрёков, никакого презрения и необходимости изображать семейное единение! Да, она понимала, на что намекал Марш.

– Разве не разумнее самому выбирать, с кем заключать союз? – спросил он с многозначительной улыбкой, которую Рашель истолковала не как проявление симпатии, а как очередной шахматный ход, чтобы заручиться её поддержкой. Иногда его можно было раскусить легче, чем он думал.

Он не дал ей возможности возразить, указав на мраморную арку справа от них. Короткий коридор за ней заканчивался чёрной двустворчатой дверью.

– Мы почти пришли. Я хочу тебе кое-что показать.

Он ускорил шаг. Раньше, чем она успела догнать его, он распахнул дверь и пропустил её вперёд, на балкон с массивной каменной балюстрадой, на которой они оказались. Они стояли над квадратным внутренним двором на уровне второго этажа. Солнце стояло в зените. Его лучи падали на белые мраморные плиты, которыми был вымощен двор. Яркий свет слепил глаза. Хотелось зажмуриться.

На помосте посреди двора стояли четверо – двое мужчин и две женщины. Все они были одеты в белые одноразовые комбинезоны, заляпанные тёмными пятнами. Их головы были продеты в петли, закреплённые на поперечной балке над ними.

Помимо арестованных во дворе было полно гвардейцев и стражников в чёрно-красной униформе, кроме того, сбоку стояла женщина в белом халате, которая, вероятно, ранее допрашивала их. Прислонившись к стене, она курила; заметив присутствие Рашель и Марша на балконе, она торопливо потушила сигарету.

– Эти четверо – экслибры, – объяснил Марш, – поэтому их допрос ничего особенно не дал. Гвардейцы задержали их в Лондоне, когда они пытались пройти оттуда по мосту в Либрополис. По всей видимости, в реальном мире им не удалось освоиться так, как они на то надеялись. Мы полагаем, они принадлежат к группе, сбежавшей из Леса мёртвых книг.

Рашель неотрывно смотрела на узников.

– Что это за группа? – спросила она.

– Я полагаю, ты слышала о взрыве в теплицах Либрополиса. Это случилось около полугода назад. Тогда был взорван портал, ведший в Лес мёртвых книг; это одно из глубоких убежищ, в котором… хотя это не важно. Во всяком случае, потребовалось несколько недель, прежде чем мы смогли вновь открыть портал. До этого мы посылали туда шпионов-одиночек, без особенного, надо сказать, успеха. Только когда мы отправили через новый портал целый отряд, в глубине книжного леса мы обнаружили остатки лагеря. Мы думаем, что это была база братьев-бардов, где находились несколько десятков экслибров и, вероятно, также некоторое количество людей, в том числе библиоманты. Кэт и та, другая девочка тоже были там, кроме того, там побывала агент-изменница Изида Пустота и ещё несколько человек.

– Изида Пустота убила моего брата. Она и тот, другой. – На самом деле Рашель знала его имя: экс-агент Дункан Маунд, исчезнувший из поля зрения несколько лет назад.

Марш задумчиво кивнул, не отводя взгляда от приговорённых на помосте.

– Братья-барды скрываются где-то в Англии. Эти четверо там, внизу, по всей видимости, какое-то время скрывались вместе с ними. Когда группа мятежников попадает в чрезвычайную ситуацию, раскол – обычное явление; полагаю, раскол произошёл и здесь. Некоторые экслибры стали сомневаться, нужно ли им прятаться дальше, ведь им открыт весь мир! Они не рассчитывали, что этот мир окажется значительно сложнее, чем бумажные миры, с которыми они привыкли иметь дело в своих книгах, что в очередной раз доказывает, что экслибры не люди. Они не представляют себе фактических масштабов реального мира, потому что видят его лишь как цветную иллюстрацию, чётко обозначенный в своих границах мирок конкретного романа. Они не готовы адаптироваться к реальности, которая находится снаружи.

«Ему, наверное, самому нравится себя слушать, – пришло в голову Рашель. – Как всем политикам. Если его не остановить, он пойдёт раздавать агитационные листовки и флажки».

– Я привёл тебя сюда, чтобы ты отдала приказ об их казни, – сказал Марш.

«Ни в коем случае нельзя показать свою слабость! – подумала девушка. – Он использует меня, моё лицо и моё имя. Если я сейчас поведу себя как испуганный ребёнок, он не будет принимать меня всерьёз».

Она сделала полшага вперёд и облокотилась о балюстраду, как будто хотела получше рассмотреть происходившее внизу. По её коже побежали мурашки, и она порадовалась, что на ней чёрное платье с длинными рукавами.

Приговорённые, стоявшие на помосте под виселицей, подняли головы к ней. Рашель различала их лица, их заплывшие глаза и разбитые губы. Женщина в халате и её подчинённые хорошо потрудились.

Рты пленников были свободны, на ногах позвякивали цепи, руки были связаны за спиной. Вероятнее всего, им сказали, кто сейчас на них смотрит. Тем не менее никто из них не стал молить о пощаде, утверждать, что ни в чём не виноват. Все четверо молча смотрели вверх, на Рашель.

Она со вздохом повернулась к Маршу:

– Вы уверены, что мы узнали от них всё, что они могли нам рассказать?

– Да, всё, что было возможно, мы узнали. Это не простые экслибры. Эти четверо несколько лет устраивали террористические акты под руководством братьев-бардов. Даже если они покинули остальных мятежников, то не предадут их. Бог знает, кем они были в своих книгах, что сейчас они настолько… э-э-э… непоколебимы.

Рашель уцепилась за эту мысль, чтобы не думать о том, что от неё ждал Марш. Действительно, эти четверо изначально могли быть кем угодно – от средневековых рыцарей до тайных агентов. Или, наоборот, простыми официантами или метельщиками. Теоретически в своих книгах они могли претерпевать вещи более ужасные, чем пытки в допросных камерах Уники.

– Пора, – сказал Марш.

Возможно, наконец отдав приказ об исполнении приговора, Рашель оказывала этим людям благодеяние. Да, она подумала именно так – этим людям, подумала намеренно, ведь, видя, как они смотрят на неё, она не могла помыслить ничего другого.

– Подождите. – Рашель изо всех сил пыталась придать своему голосу решительности. – У вас есть приговор? Приговор суда, имеющий юридическую силу? – О юриспруденции она имела столь же смутное представление, как и о кулинарии, ведь в замке Химмель и тем и другим занимались слуги, но постаралась, чтобы её вопрос прозвучал значительно.

Марш криво улыбнулся:

– Я позволил себе от имени Комитета продлить чрезвычайное положение. И от твоего имени тоже, Рашель. В интересах всех библиомантов обеспечивать безопасность всеми средствами, пока готовится закрытие порталов. Пока действует чрезвычайное положение, глава Академии обладает всеми полномочиями. Нам не нужен приговор – нам достаточно твоего слова.

Политик открыто признавался в том, что принял столь важное и далеко идущее решение без неё. Это было издевательство чистой воды, и он, по всей видимости, ожидал, что она молча смирится с таким положением дел.

Ей на ум пришла последняя лазейка.

– Означает ли это, что вы сами не можете отдать приказ об их казни? Если у вас нет чёткого распоряжения главы Адамантовой Академии?

– Нет. Я обязательно должен буду сослаться на тебя. Как это будет выглядеть, если при этом ты будешь стоять рядом со мной? Это будет истолковано как твоя слабость. А это, дитя моё, будет совсем нехорошо.

Её трясло от его снисходительного тона. Во время разговора лицо Марша было непроницаемой, невозмутимой маской, как будто он сам вовсе не был заинтересован в казни.

Конечно, не был. Дело было не в казни. Он использовал Рашель, чтобы понять, чего она сто́ит. Он хотел выяснить, как далеко она способна зайти. Девушка была последним отпрыском Трёх родов, их парадной вывеской, необходимой ему, чтобы украсить ею своё правление. И он должен был быть уверен в том, что ручки и ножки девушки-марионетки дёргаются в нужном направлении, если тянуть за ниточки. Если Рашель перестанет поступать так, как ему угодно, она ему больше не понадобится. Тогда он подумает о том, как ему обойтись вовсе без представителей Трёх родов.

«Всё это фарс!» – как ей хотелось выкрикнуть это ему в лицо. И Марш знал об этом. Знал, что она кипит от ярости. Что она, хотя и спланировала убийство своего отца, совершенно не хотела убивать четверых невиновных только для того, чтобы дать Маршу возможность преподать остальным урок.

Рашель вновь поглядела вниз, во двор. Женщина в халате переминалась с ноги на ногу – нервничала или скучала. Гвардейцы стояли с невозмутимыми лицами. Перед одним из них, на краю помоста, располагался примитивный пульт управления с единственной круглой кнопкой в центре. Абсурдная мысль пришла ей в голову: любой билетный автомат устроен сложнее, чем автомат для убийства.

– Эти не единственные? – тихо спросила она.

– Наши люди прочёсывают страну в поисках братьев-бардов, но до сих пор эти четверо – единственные, кто попался в наши сети.

– Я имею в виду, будут ли ещё казни? – уточнила Рашель.

– До закрытия порталов – нет. А после этого многое изменится, когда мы вернёмся в реальный мир. Академия снова будет действовать по большей части скрытно, расставлять иные приоритеты. Всё будет как раньше, во времена «Алого зала». Гигантский аппарат управления, этот Молох, канет в Лету. Вместо него на свет появится тайное общество, охраняющее интересы библиомантики.

«Ага, охраняющее твои интересы», – подумала Рашель, с трудом сосредоточиваясь на словах Марша. Женщина в халате внизу стала ходить туда-сюда. Похоже, ей страшно хотелось курить или поскорее закончить казнь.

– Нас ждут удивительные времена, Рашель! – воскликнул Марш и указал во двор: – Но сначала нужно разобраться с этими.

Девушка не хотела встречаться взглядом с приговорёнными, но, так как все четверо по-прежнему, не отрываясь, смотрели на неё, она не могла не взглянуть на них в ответ. Глаза экслибров магнитом притягивали её. Наверное, о том, что им грозит виселица, они знали давно, ещё когда их схватили. Казнь была для них избавлением от мук. Смерть была лучше возврата в допросные камеры.

– Подними руку, – сквозь зубы произнёс Марш.

Она застыла на месте.

– Это очень просто. – Его рука осторожно взяла её запястье и потянула вверх. Его прикосновение было омерзительно.

– Мне не нужна помощь, – сказала Рашель.

Он отпустил её руку. Но его взгляд говорил: докажи.

Рашель подняла другую, правую руку – ровно настолько, чтобы из-за парапета её было видно гвардейцам, стоявшим внизу.

Один из приговорённых закрыл глаза.

– Теперь ты – Адамантова Академия, – произнёс Марш. – На тебя смотрит весь мир. Возможно, не только мир библиомантов.

Её рука слегка дрожала. Она не хотела, чтобы он заметил это, и сжала пальцы в кулак.

– Хорошо, что тебе нелегко далось это решение, – заметил он. – Ты не тиран. Ты делаешь только то, что совершенно необходимо.

Было нечестно с его стороны требовать от неё участия в этом фарсе. Тяжело вздохнув, она опустила руку.

В помосте открылись люки. Петли затянулись, тела приговорённых обвисли и закачались. Рашель бездумно смотрела сквозь них минуту, может быть, две.

– Я хочу уйти, – тихо проговорила она.

Только у себя в комнате она заметила, что всё ещё сжимает пальцы правой руки в кулак.

Глава пятая

– Флауэрболл, – мрачно сказал Дункан, – неважное место для таких, как мы.

Искрящийся вихрь портала давно погас, но, стоило Изиде закрыть глаза, он вновь возникал под её опущенными веками. Моргая, она каждый раз оказывалась наедине с фиолетовым фейерверком в собственной голове.

Ей пришлось напрячься, чтобы сосредоточиться на том, что её окружало в настоящий момент, – Флауэрболл, самое большое из четырёх убежищ для людей искусства. Бесконечный лабиринт ателье и художественных галерей, варьете и театров, кафе и забегаловок. Место, примером для которого строителям послужил романтический Монмартр, парижский район писателей и художников, такой, каким он был в начале двадцатого века.

Флауэрболл был единственным убежищем, в котором гетто свободно сообщалось с городом, – Академия скрипела зубами, но не запрещала этого, – убежищем, в котором смешались люди и экслибры, потому что и те и другие жили искусством: художники и писатели, поэты и музыканты, актёры и драматурги.

Однако свободный дух, витавший в узких улочках, попеременно поднимавшихся вверх и спускавшихся вниз, уравновешивался одним не слишком благоприятным обстоятельством: Флауэрболл был наводнён агентами Академии. Дезертирам вроде Дункана и Изиды лучше было сюда не соваться.

– Если Йозеф Восканиан действительно единственный, кто владеет сведениями об идеях, выбора у нас нет, – ответила Изида. – Если мы не найдём его здесь, больше нам негде искать.

В голосе Изиды звучала невероятная усталость, она и сама это замечала. Взгляд, который искоса бросил на неё Дункан, был полон сомнений и только подтверждал то, что и сама Изида хорошо понимала: долго ей не продержаться.

Нельзя было не заметить, что после того, как Изида в последний раз читала книгу Абсолона, её носовое кровотечение усилилось. Она впервые прочла целую страницу Абсолоновой книги в то время, когда они с Дунканом ещё находились в Лондоне. С тех пор ей приходилось прилагать значительные усилия, чтобы не думать постоянно о том, когда ей удастся заглянуть в неё в следующий раз.

В своих книгах Александр Абсолон не использовал обычные слова – лишь определённые сочетания слогов и букв. Только если ей удастся заполучить книгу надолго, прочитать её всю – от начала до конца, она сможет разгадать загадку, таящуюся в ней, расшифровать наконец послание, предназначенное именно для неё. Изида всё ещё была убеждена в этом, даже сейчас, когда эйфория, наступившая после недавнего чтения, постепенно улетучивалась.

Вдруг Дункан без церемоний взял её за локоть и затащил в щель между двумя полуразвалившимися фасадами. Мгновением позже мимо них прошли двое полицейских, не заметив Дункана и Изиду. Будь она одна, Изида попалась бы прямо им в лапы. Неважное начало, особенно если учесть, что их с Дунканом физиономии красовались на объявлениях о розыске по всему городу.

– Как у тебя со зрением? – недоверчиво спросил он.

– Отлично, – соврала она. – Зрение не проблема. Скорее… – Ей всё сложнее было договаривать мысль до конца: она слишком часто теряла нить рассуждений. Это было ещё одно следствие привыкания к Абсолоновой книге.

– Ты невнимательна, – сказал Дункан. Вместе с уверенностью, с которой он произнёс эти слова, в его голосе звучало скорее беспокойство, чем упрёк. – Тебе трудно сосредоточиться. Соберись, иначе мы оба сильно рискуем.

Изида молча кивнула, поймав себя на том, что её взгляд снова скользнул на его грудь. Именно там, во внутреннем кармане его пальто, лежала Абсолонова книга. Худо-бедно утолив жажду чтения в Лондоне, она с тяжёлым сердцем вернула ему книгу, однако и он, и она знали: пройдёт совсем немного времени, прежде чем она любой ценой захочет заполучить её снова. Дункан терпеливо сносил её приступы ярости и угрозы. В те моменты, когда мысли приобретали ясность, экслибра задавалась вопросом: чем она заслужила его терпение и снисходительность? В моменты высшей ясности она сама видела ответы на них. Однако приступы книжной зависимости возвращались, и вместе с ними к Изиде возвращались сомнения – в Дункане, в себе самой, в осмысленности того, что они делают.

После того как много лет назад Изида подавила восстание братства «Ша нуар» в саду Дюма, немногие выжившие перебрались сюда, во Флауэрболл, где их следы затерялись в переплетении узких улочек и переулков. В своей прежней форме «Ша нуар» перестало существовать, однако многие члены братства в саду Дюма были талантливыми художниками, скульпторами и поэтами. Возможно, они зареклись связываться с революционерами, но отказаться от искусства были не в состоянии.

Изида была убеждена: оставшиеся члены братства скрываются именно здесь, и Дункан разделял её убеждённость. Причиной тому была молодая женщина со светлыми волосами, за которой они последние десять минут шли через лабиринт арок, лестниц и запутанных проходов. На женщине был тренч песочного цвета, доходивший ей до пят и слишком широкий в плечах. Она была туго подпоясана – вероятно, в надежде, что так будет меньше заметно, что изначально мужской тренч был ей безнадёжно велик.

Длинные волосы женщины были собраны разноцветным платком в высокий хвост. В одной руке она держала пару туфель на высоких каблуках, в которых по грубо замощённым улочкам было невозможно ходить; на ногах у неё были пыльные мокасины, а под тренчем надет лишь необходимый минимум одежды.

Ники да Валле (по-настоящему её звали Николь Брунсвик) была танцовщицей, работавшей в нескольких варьете среднего пошиба, и, кроме того, подрабатывала натурщицей, позируя художникам. Она общалась с сюрреалистами, экспрессионистами, импрессионистами, реалистами и всеми остальными «…истами» – со всеми, кто был готов платить за то, чтобы нарисовать её изображение на холсте или вылепить из глины.

– Она пьёт абсент как лошадь, – заметил Дункан.

Изида не стала уточнять, откуда он знал, сколько абсента в состоянии выпить лошадь. Вероятно, немало, что, в свою очередь, означало, что хрупкая Ники да Валле при желании могла перепить пол-Флауэрболла.

Когда-то Дункан и Ники были любовниками – после того, как закончились его отношения с Изидой. Прежде чем осесть в осколке убежища Портобелло и предаться сомнительной жизни торговца наркотическими книгами, он пытался заняться тем же самым во Флауэрболле, чтобы в конце концов убедиться в том, что художники хотя и были склонны к употреблению некоторых наркотических средств, однако не собирались гробить свою жизнь, читая книги Абсолона. По их словам, Абсолон усыплял в них творческое начало. Вместо его книг они предпочитали читать Сартра, Камю и Керуака, курить кальян и пить абсент.

– Она экслибра, – заметила Изида, когда ей удалось повнимательнее рассмотреть лицо Ники.

Та была очень красива, однако красива слишком гладко, безлико, словно, описывая её, автор употребил прилагательное «красива» как штамп, не вдаваясь в подробности.

– Экслибра она или нет, роли не играет, – ответил Дункан. – На самом деле Флауэрболл живое воплощение того, за что вы боретесь. Здесь у библиомантов и экслибров равные права – или примерно равные.

– Ага, и всё кишит агентами и гвардейцами! – фыркнула Изида. – Сколько ты ещё собираешься идти за ней?

– Ты видела, что именно она купила на том стенде недавно?

– Нет. – Признание собственной невнимательности далось Изиде нелегко. – Оружие?

– Мягкую игрушку.

– А-а!..

Он плотно сжал губы, кивнул, и они поспешили дальше вниз по переулку. Вскоре перед ними открылась маленькая площадь, брусчатку которой кто-то раскрасил во все цвета радуги, – разноцветные булыжники образовывали причудливые узоры. В убежище, где художником был каждый второй, такие вещи встречались сплошь и рядом, и всё равно Изида пару секунд не могла отвести восхищённого взгляда от сочетания линий на тротуаре. Ей показалось, что цвета сдвигаются, проникают друг в друга, словно облака перед надвигающейся грозой.

– Ты тоже видишь это? – Она ткнула Дункана локтем в бок.

Он неохотно обернулся:

– Это оптический обман. Фокус. Хорошо получилось.

– Я уже видела это здесь прежде.

– Абстрактная живопись. – Дункан равнодушно пожал плечами.

– Кэт говорила, что идеи выглядят как разноцветные облака, как пёстрые смерчи и вихри. Именно так.

– Это может быть случайным совпадением.

– Всё равно странно.

Снова показались полицейские, и Изида задалась вопросом: сколько агентов, переодетых в штатское, сейчас прочёсывают толпу? Хотя, возможно, большинство из них уже было отозвано ввиду предстоящего закрытия портала.

Изида могла бы воспользоваться библиомантической иллюзией, чтобы изменить черты лица, но опасалась, что не сможет постоянно поддерживать иллюзию из-за моментов слабости, а мерцающее лицо с меняющимися чертами бросалось бы в глаза ещё больше, чем лицо, напечатанное на объявлениях «Разыскиваются».

Ники свернула в переулок. Не пройдя и двадцати шагов, она остановилась возле двери старого домика. Изида и Дункан ждали за поворотом, когда кто-то впустил танцовщицу внутрь. Однако не прошло и двух минут, как Ники вновь вышла из дома. Теперь она катила перед собой детскую коляску, пересекла улицу и тремя домами дальше отперла дверь дома ключом. Прежде чем она успела захлопнуть её изнутри, Изида и Дункан ускорили шаги, нагнали её и ввалились вслед за ней.

– Что?.. – В руке Ники внезапно оказался электрошокер, но, когда она уже была готова воспользоваться им, она узнала Дункана. – Ой, чёрт! Это ты!

После краткого размышления это обстоятельство не помешало ей яростно атаковать Дункана.

– Брось эту штуку! – сказал он, схватил Ники за руку и без труда отобрал у неё электрошокер.

Правда, при этом он упустил из виду второй приборчик, внезапно возникший в её левой руке, который она без колебаний прижала к его боку. Дункан с криком отступил и упал на колени, загородив при этом проход Изиде – коридор был нешироким. Ко всему прочему ребёнок в коляске проснулся и заорал.

– Видишь, что ты натворил? – Ники рассерженно кивнула на коляску.

Изида искренне надеялась, что Ники имела в виду плач ребёнка, а не самого ребёнка. Что знакомство Ники и Дункана закончилось раньше, чем он был зачат.

Танцовщица склонилась над коляской и взяла на руки вопящего ребёнка.

Изида указала на электрошокер, который Ники всё ещё держала в руке:

– Лучше отложите его. Правда. Он может повредить малышу. Малышке. Всё равно кому. – Господи, как же она ненавидела орущих детей!

Ники уничтожающе поглядела на неё, зашвырнула прибор на полку и вместе с ребёнком пошла дальше по коридору.

– Её зовут Лиэтт. И кто бы вы ни были, забирайте этого подлеца и убирайтесь отсюда вместе с ним!

Дункан издал стон, выпрямился, шатаясь и прижимая руку к боку, и пробормотал:

– Ну, как бы то ни было, этот подлец когда-то был любовью всей твоей жизни…

– Другой жизни.

Дункана было не так просто вывести из строя, и Изида знала это. Она сама недавно огрела его деревянной шкатулкой по голове, когда они встретились в Портобелло, и после этого он всего лишь пригрозил застрелить её. Злопамятным он не был – это точно.

Ники с Лиэтт исчезли в комнате в конце коридора, и Изида услышала оттуда грохот сковородок и посуды. Переглянувшись с Дунканом, они протиснулись мимо коляски в крошечную кухню.

– Теперь у тебя есть свой дом, – констатировал Дункан. – На дверной табличке твоё имя.

В доме было гораздо чище, чем ожидала Изида, подсознательно начинавшая симпатизировать Ники. Она надеялась, что танцовщица не будет пытаться скрыть от них сведения о «Ша нуар»: ей не нравилось ломать пальцы молодым матерям. И руки ломать тоже не любила.

– Я много работаю, – сказала Ники. – У меня есть дочь. Я не могу растить её за пыльными кулисами и в прокуренных ателье. И уж тем более не в таких дырах, в которых в своё время обитал ты.

Похоже, Дункана это замечание задело.

– Тогда я только начинал свою блестящую карьеру!

– Вы бы поглядели на его дворец в Портобелло, – обратилась Изида к Ники.

– У вас из носа идёт кровь, – заметила Ники.

Она оторвала кусок бумажной салфетки и вручила его Изиде, одновременно держа на руках малышку и ставя на огонь кастрюлю с горячей водой, чтобы согреть детское питание.

Изида промокнула нос салфеткой:

– Спасибо.

– Не хочу, чтобы чья-то чужая кровь капала на мой пол: на нём играет Лиэтт. А теперь оба убирайтесь. – Ники произнесла это так, как будто слабо надеялась на то, что нежданные гости выполнят её требование.

Дункан всё ещё опирался о стену, но в целом он перенёс удар электрошокера значительно лучше, чем это сделало бы большинство обычных людей. Во время обучения в лицее студенты упражнялись не только с книгами. Возможно, Ники знала об этом, хотя, скорее всего, ей было попросту всё равно.

– Слушай, – начал он, – я не хочу тебе врать. Мы пришли сюда, потому что нам нужна твоя помощь.

– Моя помощь? – Ники обернулась, придерживая рукой головку ребёнка у себя на плече.

Лиэтт перестала плакать, за что Изида была ей безмерно признательна. Мало что могло вывести её из равновесия, но младенцы, безусловно, были на это способны.

– За каким чёртом вам нужна моя помощь?

– Тебе что-нибудь говорит имя Йозеф Восканиан? – спросил Дункан.

– В первый раз слышу.

– Ты ответила слишком быстро. Лучше подумай как следует. – Изида тоже перешла на «ты», потому что не хотела, чтобы их разговор напоминал допрос.

– Довольно необычное имя, – пробормотала Ники, продолжая хозяйничать у плиты.

Через её плечо белокурая Лиэтт таращилась на Изиду своими большими голубыми глазами.

– Йозеф Восканиан, – повторил Дункан. – Ты уверена?

В этот раз Ники, казалось, действительно обдумала свой ответ, прежде чем дать его.

– Нет, не знаю такого.

«Мамаша врёт, – поняла Изида. – Довольно талантливо, но недостаточно убедительно, чтобы провести бывших агентов». Она переглянулась с Дунканом, убедившись в том, что он пришёл к тому же выводу.

Изида решила предоставить ему возможность разбираться с Ники и снова вышла в коридор. Туда же выходила ещё одна дверь; чуть дальше деревянная лестница вела на второй этаж. Дом был не шире четырёх метров, поэтому комната, параллельная коридору, была узкой, как кишка; помимо детской мебели и игрушек в ней стоял мольберт. К окну были прислонены готовые холсты. Похоже, Ники не только позировала, но и рисовала сама; возможно, это было неизбежно, если проводишь значительное время в ателье художников.

Первый холст выглядел так, как будто на него выдавили краски из всех тюбиков сразу, а потом смешали. Краем уха, склоняясь над картинами и рассматривая одну за другой, Изида слышала разговор Дункана и Ники на кухне. Разноцветные облака. Водовороты. Вихри. Пёстрый хаос, через который, словно артерии, кое-где проходили тёмно-синие или фиолетовые нити, неизменно встречавшиеся на каждой картине.

На кухне снова заплакал ребёнок, и Ники заворковала, успокаивая его. Дункан вновь задал вопрос про Восканиана, на этот раз настойчивее.

Изида насчитала четырнадцать картин. На всех были такие же смешанные краски. Даже если в них была какая-то закономерность, она не смогла её распознать.

– Почему ты думаешь, что я что-то должна про него знать? – спросила Ники.

Изида слышала каждое слово их разговора.

– Потому что ты знаешь здесь каждого, – ответил Дункан. – Не пытайся меня обмануть.

– Времена меняются, – печально произнесла Ники. – Вообще всё меняется.

Картина, стоявшая на мольберте, была завешена тканью. Изида приподняла её и посмотрела, что она изображает. В глаза кинулся мощный красочный поток, спирали которого были изображены чётче, чем на остальных полотнах. Посреди картины угадывались очертания человеческой фигуры, которая вклинивалась прямо в поток. Она была не нарисована, а почему-то процарапана сквозь толстые слои масляной краски.

– А всё здесь скоро изменится ещё больше, – продолжала Ники. – Анархию невозможно сдержать.

Изида опустила на место ткань, прикрывавшую незаконченную картину, и вернулась к уже виденным. Теперь она смотрела внимательнее. На других полотнах тоже обнаружились маленькие процарапанные фигурки, словно прыгавшие с растопыренными руками прямо в разноцветный океан.

– Какая ещё анархия? – не понял Дункан.

Изида поспешила по коридору назад в кухню, положив правую руку на кобуру оружия.

– Под анархией Ники имеет в виду идеи, – сказала она, появившись на пороге кухни. – Ники знает обо всём.

Глава шестая

Вечером в дверь покоев, которые Рашель занимала в Унике, позвонили. Мелодия звонка гулко раскатилась по мраморным коридорам.

Если не вглядываться, всё в Унике было утончённым и изысканным вплоть до мелочей, даже звонок звучал мягко и вкрадчиво. Академическая репутация Уники как центра образования и образца для подражания прекрасно маскировала то, что творилось здесь на самом деле. Было так легко поддаться искушению и поверить в её идеальность! Было легко не заглядывать под маску – легко до тех пор, пока не увидишь во внутреннем дворе виселицу, а за мраморными стенами – допросные камеры.

Рашель стояла на балконе и любовалась закатом, полыхавшим над белоснежными корпусами правительственных зданий. Небо переливалось разными оттенками жёлтого и красного. В отдалении были видны крыши немногих сохранившихся школ и интернатов. В одном из них когда-то училась она сама. Это наводило на мысли о Кэт и её судьбе.

Звонок прозвенел вновь, и, хотя его мелодия не изменилась, в этот раз она почему-то звучала нетерпеливо. Ещё до того, как Рашель взяла трубку домофона, ей стало ясно, кто к ней пожаловал.

– Это я, – произнёс Джонатан Марш.

Ну конечно, больше некому. Она не знала здесь никого, кроме него. Остальные члены Комитета охотно уступили ему право ввести Рашель в курс дела и познакомить с её новыми обязанностями в качестве официального представителя Академии.

– Будь так добра, выйди на минутку, – сказал он, пока она колебалась, открывать ли ему дверь. – Я хочу тебе что-то показать. Обещаю: тебе будет интересно.

Рашель на секунду закрыла глаза, поборола в себе нежелание куда-либо выходить и проскользнула наружу, в мраморный коридор. Гвардейцы, охранявшие её покои, смотрели прямо перед собой, когда Рашель и Марш прошли мимо них, направляясь вниз по коридору.

По дороге в другое крыло дворца Марш упорно отказывался сообщать ей, куда они направляются.

– Что, от меня требуются ещё решения? – с горечью спросила она.

– Нет-нет, не волнуйся. Ничего похожего.

Они вышли через дубовую дверь и пересекли широкий двор. В середине двора возвышалась круглая оштукатуренная белая башня. В башне не было окон, поэтому Рашель могла лишь приблизительно оценить её высоту – семь, возможно даже восемь, этажей, – одним словом, гораздо выше, чем корпуса в этой части дворцового комплекса.

– Это что, тюрьма?

– Башня лишь напоминает тюрьму снаружи, – ответил Марш. – Нет, это не тюрьма.

Рашель предполагала, что вход в башню располагается с другой стороны, однако ошиблась. Единственная дверь, которую ей удалось разглядеть, находилась на верхнем этаже здания. Им пришлось воспользоваться стеклянным лифтом, чтобы подняться к ней. Марш предложил ей руку, и она, опершись на неё, вместе с ним шагнула из кабины через открытую площадку ко входу в башню. Мужчина открыл дверь массивным, по-видимому старинным, ключом, и они вошли.

От входа через пропасть вёл узкий проход. В темноте Рашель не могла различить, что находилось там, внизу, но её не покидало беспокойное чувство, что промежуточных этажей в башне не было и что, приди Маршу в голову идея столкнуть её вниз, через перила, ей будет долго падать.

Выходя из своих покоев, она повесила через плечо свою сумку, в которой лежала её сердечная книга. При каждом шаге Рашель ощущала прикосновение сумки к боку. Это немного успокаивало её, однако не могло полностью снять страх высоты, охвативший её, когда она последовала за Маршем по проходу.

– Что это такое?

– Сама поймёшь через пару секунд.

Они дошли до второй платформы, находившейся в центре башни, где их ждала ещё одна стеклянная кабина. Мужчина нажал на кнопку – прозрачная дверь отъехала в сторону. В темноте из динамиков раздались тихие звуки фортепиано – один из ноктюрнов Шопена. Рашель знала эту мелодию: она сама неплохо играла.

– Прошу. – Марш пропустил её вперёд, затем последовал за ней.

Они находились на самом верху гигантской стеклянной трубы, расположенной в самом центре башни. Зажёгся свет. Темнота отступала медленно и неохотно, словно густой туман, обнаруживая круглую шахту с золотыми стенами.

Марш ответил на невысказанный вопрос Рашель:

– Да, это чистое золото. Мы хотели максимально приблизить это место к реальности.

По мере того как темнота под ними таяла, Рашель могла разглядеть, что стены башни были словно затянуты сетями. Наконец она поняла: перед ними было подобие пространства, находившегося между страницами мира.

Модель не была точным макетом: золотые сети выглядели стилизацией. Тем не менее сомнений не было: создатели действительно попытались сотворить миниатюрное подобие шахты, через которую библиоманты пролетали во время своих прыжков. На секунду Рашель представила себе, что находится в парке развлечений: «Посетите Дикий Запад! Приглашаем вас увидеть чудеса античного мира! Прокатитесь на лифте между страницами мира!»

Пока она размышляла, лифт медленно тронулся с места – это произошло так тихо, что она даже не почувствовала. Они опускались неспешно, со скоростью нескольких метров в минуту. По мере их продвижения в башне зажигались лампы, и теперь Рашель могла различить фигуры, колыхавшиеся вокруг неё в золотых отблесках. Некоторые из них представляли собой круглые диски диаметром в полметра, другие имели шарообразную форму, третьи выглядели бесформенными обломками скал. Вглядевшись, она увидела на некоторых из них микроскопические домики. Один из дисков, висевший выше всех, покрывали белоснежные коробочки и кубики.

– Это Уника, – объяснил Марш. – Во всяком случае, лучшая модель Уники, которую когда-либо удалось изготовить. – Он скривился. – Точнее, единственная когда-либо изготовленная модель.

Недалеко от мини-Уники в воздухе покачивался шар размером чуть больше футбольного мяча, поверхность которого была также усеяна домиками размером с булавочную головку; улочки между домиками образовывали на нём причудливый рисунок.

– Либрополис, – указал на него Марш. – Убежища, не имеющие границ, – хотя границы у них, естественно, есть, просто их не видно сразу, – представлены здесь в виде шаров. Вон те два, чуть ниже, – Скала и Панорамика.

По мере того как лифт неслышно шёл вниз, они проехали мимо десятка других шаров, дисков и бесформенных обломков, каждый из которых представлял собой маленькую модель какого-либо ночного убежища библиомантов.

– Здесь представлены все модели убежищ? – тихо спросила Рашель. Скрывать от Марша своё изумление было бессмысленно. Она в жизни не могла представить себе, что на свете существует подобное место.

– Не все, – ответил Марш. – Только те, которые были картографированы.

– В Атласе горизонтов? – Рашель слышала о нём, хотя ни разу в жизни ей не удалось заглянуть в него.

Марш покачал головой:

– Человек, известный как Виктор Дамаскан, самый одарённый картограф и географ убежищ, когда-либо живший в этом мире, много лет снабжал нас информацией, необходимой для создания этой модели. Недавно он скончался.

Пока ещё они не преодолели и четверти пути сверху вниз. В золотом сиянии мимо стеклянных стенок кабины проплывали новые и новые убежища, словно планеты на гигантской модели Солнечной системы.

– Зачем вы показываете это мне?

– Потому что этот мир нужно увидеть, чтобы понять, как он хорош! Я надеялся, что в один прекрасный день я смогу показать его Каталине. Наверное, я был чрезмерно сентиментален.

Девушка не собиралась заменять ему дочь, если он на это рассчитывал. Но её восхищение было непритворным: она с головой окунулась в очарование этого места.

– Если нам придётся оставить Унику, мы попытаемся как-нибудь перенести эту модель во внешний мир, – объяснил Марш, вместе с Рашель проводя взглядом миниатюрные убежища, одно за другим уплывающие вверх. – Это будет нелегко и может вообще не получиться, но попробовать стоит. С помощью библиомантики в своё время удалось перенести Хэй-он-Уай из Уэльса в Либрополис. По логике, должно получиться вернуть части убежищ в обратном направлении.

Рашель представила себе целый храм, полный библиомантов. Сотни людей, и каждый держит перед собой раскрытую сердечную книгу, над толпой колышется океан света из страничных сердец, и объединёнными усилиями они сдвигают с места целые миры.

– Кто-то уже пробовал это сделать?

– В этом направлении – нет. Возможно, ничего и не получится. Поэтому я и хотел показать тебе всё это, чтобы ты в любом случае успела его увидеть, даже если нам придётся его потерять.

– Но ведь планируется только запечатать порталы, – возразила Рашель. – После этого по-прежнему можно будет открывать ворота сюда.

Марш покачал головой:

– Страницы мира будут окончательно запечатаны, так же, как в своё время ночные убежища. Вскоре после закрытия порталов будет активирован защитный экран, который сделает практически невозможным путешествия из убежищ во внешний мир или проникновение оттуда сюда. Мы должны перекрыть экслибрам-библиомантам дорогу в большой мир. Мы полагаем, что они могут занести идеи и туда, словно вирусы.

«Пустые предположения, – подумала Рашель. – Беспочвенные страхи».

– Где же находятся библиоманты, способные взять на себя эту задачу? – спросила она. – Здесь, в Унике?

– Многие из них уже вернулись в большой мир, некоторые ещё остаются здесь. Трудность заключается в том, что в настоящее время они ничего не могут сделать. Кое-что препятствует этому.

– Что же?

– Об этом чуть позже. Любуйся пока тем, что ты видишь, остальное я скоро объясню тебе.

Пока кабина продолжала опускаться мимо сонма дисков и шаров, Рашель впервые осознала масштабы мира библиомантики. Бесчисленные убежища внушали ей трепет, по спине пробежал холодок, какой бывает, если смотришь в распахнутое звёздное небо.

– Неужели нам придётся оставить убежища на произвол судьбы? Что же с ними произойдёт, когда они будут отрезаны от реального мира? – По некотором размышлении она добавила: – И что будет с нами?

– Всё слишком запуталось, – с сожалением ответил Марш. – Мир библиомантики вышел из-под контроля. Авторитет Академии подвергается сомнению на каждом углу, а без её указаний в убежищах воцарится хаос. Братья-барды не единственные, кто пытается свергнуть нас, есть и другие, и в последнее время нам с трудом удаётся ставить их на место.

– Вы говорите так, как будто рады оставить убежища.

Он прижал раскрытую ладонь к стеклу, как будто хотел захватить как можно больше миров, проплывавших снаружи, и стереть в порошок.

– Потеря убежищ причиняет мне боль, более сильную, чем ты можешь себе вообразить… Однако нам необходимо вернуться к тому, с чего мы когда-то начали, – к истокам теперешнего величия. «Алый зал» был тайным обществом, скрытой властью, определявшей политику, экономику и тем самым судьбы держав мира. Возникновение Адамантовой Академии на основе «Алого зала» положило начало беспримерному взлёту. Убежища существовали и прежде, но именно Академия планомерно начала создавать новые и новые, и, если одно выходило неудачным, следующие два получались превосходными. При этом наши предки совершенно потеряли чувство меры. Однако до тех пор, пока убежища сохраняли новизну и поддавались управлению, контроль за ними не требовал слишком много сил и средств. Экспансия застопорилась только во время войны за ночные убежища. Её последствия были ужасными, и с тех пор Академия стала осторожнее. И тем не менее мы настолько погрязли в довольстве и самодовольстве, что скоро поглотим сами себя, только чтобы утолить свой неутолимый голод. Единственный выход в такой ситуации – принудительная и радикальная диета, и, похоже, судьба сама подталкивает нас к этому и даёт соответствующий повод.

– Восстание идей, – догадалась Рашель.

Марш нажал на одну из кнопок на пульте управления лифтом. Стенки стеклянной трубы изменили цвет. Золотистое мерцание исчезло, вместо него шахта лифта под ними погрузилась в багровое сияние. Прожектора, только что подсвечивавшие модели убежищ снизу, погасли. Только в верхней части башни, где всё ещё находился лифт, всё осталось по-старому. Однако в любой момент они могли попасть из ласкового золотого света в зловещее красное сияние.

– Всё, что подсвечено красным, – сказал Марш, – уже поглотили идеи. И они неотвратимо продвигаются дальше. По нашим оценкам, их жертвами уже стали более трети глубинных убежищ.

Лифт скользнул в багровое сияние, которое сомкнулось над ними, золотой свет остался наверху. И внезапно лицо Марша приобрело разительное сходство с чёртом из ярмарочного балагана. Рашель быстро отвернулась от него, переводя взгляд с одного убежища, проплывавшего мимо неё вверх, на другое. В полумраке лишь на немногих из них можно было разглядеть признаки жизни.

«Сколько их потеряно навсегда!» – подумала она.

Багровое сияние постепенно перешло в сине-фиолетовое, как будто они проникали сквозь полосы разноцветного тумана. Наконец лифт опустился на дно башни – пустую площадку, края которой терялись во мгле. На уровне глаз, справа от них, в воздухе парило растрескавшееся бесформенное образование. В отличие от всех остальных моделей его контуры не были чётко очерчены, а пульсировали, постоянно изменяясь. Его выросты появлялись, вытягиваясь наружу, и снова тонули в бесформенной массе. Куски откалывались от поверхности в одном месте, сливаясь с ней в другом. Иногда казалось, что всё образование состоит из бесчисленного количества элементов, парящих в воздухе и двигающихся синхронно, словно рыбья стая.

– Ты знаешь, что это? – спросил Марш. Багровый свет вновь упал на его лицо, вытеснив фиолетовый, так что его черты теперь казались кроваво-красными.

– Ночные убежища, – ответила она.

Он удовлетворённо кивнул:

– Конечно. На самом деле никакого дна в нижней точке пустоты не существует, – во всяком случае, мы ничего не знаем о его существовании. Пространство между страницами мира не заканчивается ночными убежищами, но мы сочли, что это логичное завершение нашего маленького путешествия.

Умом Рашель понимала, что находится всего лишь на дне башни без окон посреди двора мраморного дворца в Унике, однако гнетущая атмосфера внушала ей соответствующие мысли. Ей пришло в голову, что, возможно, Марш специально заманил её сюда, чтобы оставить здесь, на дне вселенской пустоты, и тогда эта пульсирующая штука будет вечно висеть перед её носом, словно раковая опухоль.

Наконец она вспомнила, кто она и какую роль призвана играть.

– Я видела достаточно, – сдержанно сказала она.

Марш с улыбкой нажал на другую кнопку, и стеклянный лифт снова воспарил к потолку башни, оставляя внизу сначала ночные убежища с их уродливыми выростами, а затем и всю территорию, на которой безраздельно властвовали идеи, и наконец снова попал в чистое золотое сияние, освещавшее верх башни.

Пульс Рашель вновь замедлился, ей стало легче дышать, туман в голове рассеялся, мысли снова обрели ясность. В то же время она по-прежнему ощущала, что идеи подбираются близко, слишком близко.

– Вы только что сказали, что у вас трудности. Что наши библиоманты не могут запечатать границу между убежищами и внешним миром, так как что-то мешает им сделать это. Что вы имели в виду?

– Существует некий механизм… Я предпочитаю называть его механизмом. С моей точки зрения, это слово описывает его лучше всего, хотя это скорее явление из мира библиомантики, чем техническое приспособление.

Она ждала продолжения, и в это время ей страшно хотелось закрыть глаза и ощутить, как золотое сияние просвечивает сквозь веки. Именно этим она больше всего наслаждалась во время каждого своего прыжка через пустоту.

Марш откашлялся:

– Основатели «Алого зала» предвидели такой вариант развития событий – возможную катастрофу, которая потребует прекращения связи со всеми убежищами разом. Чтобы никто не смог отрезать убежища от мира под горячую руку, они придумали… скажем так, некую систему страховки. Система находится там, где когда-то всё началось, – в «Алом зале».

– У нас дома? В замке Химмель?

Он задумчиво кивнул:

– Конечно, мы уже давно послали туда библиомантов. Но они столкнулись с неожиданными трудностями.

– С какими трудностями?

– За́мок… за́мок не впускает их.

Лифт достиг верхней платформы и остановился.

– За́мок? – удивилась девушка.

– Да. Он живой. Он разговаривает. – Впервые по лицу Марша было заметно, что эта тема ему неприятна. Казнь осуждённых ничуть не тронула его, однако история с за́мком явно доставляла ему дискомфорт, – вероятно, потому, что он сам не понимал, как такое может быть. – Нам нужна твоя помощь, Рашель.

– И что от меня потребуется? Что я могу сделать?

Он живой. Он разговаривает. На мгновение девушка усомнилась в душевном здоровье Марша. Однако потом вспомнила, что случилось с незнакомкой, которая была вместе с Кэт, когда они с Файтом сражались против них в библиотеке замка. Незнакомка вдруг заговорила так, как будто с ней общался кто-то ещё, неслышимый для всех остальных.

Лицо Марша разгладилось, его черты приняли привычное безразличное выражение.

– За́мок – твой замок, Рашель, – утверждает, что есть один-единственный человек, которому позволено войти в него. Его законная владелица.

Глава седьмая

– Это ловушка… – прошептала Изида.

– Естественно, – ответил Дункан и понизил голос до едва слышного шёпота. – Но ты ведь не кто-нибудь, а экслибра Зибенштерна и уж как-нибудь вытащишь нас отсюда. Я на тебя полагаюсь.

– Ты дал Ники столько времени, что можно было мобилизовать пол-армии, – сердито буркнула она. – С таким же успехом мы могли сами прямиком пойти и сдаться полиции.

– Ники не работает на полицию.

– Мы могли бы просто пригрозить твоей прекрасной танцовщице, что сломаем ей ноги, и она бы в два счёта рассказала нам всё, что могла бы рассказать.

Дункан вздохнул.

– Во-первых, ты неверно оцениваешь Ники, если действительно думаешь, что могла бы запугать её. Во-вторых, да, в своё время она выставила меня за дверь, причём дело не обошлось без материального ущерба, но она по-прежнему остаётся человеком, которого я когда-то любил. А в-третьих, у неё есть ребёнок.

Кстати о ребёнке: Лиэтт действительно представляла собой проблему, тут Изида была согласна с Дунканом. Ники шла перед ними, поднимаясь по ступеням узкой улочки, идущей вверх; ребёнка она несла в переноске – или как там называются эти штуки, в которые запихивают младенцев, чтобы они могли действовать другим на нервы.

Они практически достигли высшей точки холма, когда улочка вдруг закончилась маленькой круглой площадью. На другой стороне площади, за домами, находилась ещё одна короткая лестница, по которой можно было подняться наверх. В последнее время прохожие встречались им всё реже, зато ветер доносил многочисленные голоса от подножия холма.

Ники направилась к небольшому каменному бассейну на краю площади. Из чугунного крана, закреплённого в стене, туда низвергалась мощная струя воды.

– Может, она хочет её утопить?.. – сочувственно заметила Изида.

Ники оглянулась, не обнаружила вокруг никого, кроме Дункана и Изиды, и опустила руку в струю воды. Осторожно ощупав внутренности крана, она в конце концов вытянула оттуда тонкую цепочку. Она резко дёрнула за неё, потом засунула обратно и зачерпнула воды, чтобы смочить лоб Лиэтт.

На противоположной стороне площади раздался скрип: дверь узкого сарайчика, стоявшего между двумя обветшавшими домами, приоткрылась. Никто не вышел, в образовавшейся щели было темно.

Танцовщица ободряюще кивнула им.

– Иди ты первая, – сказал Дункан.

Насмешливо глянув на него, Ники проскользнула через дощатую дверь сарайчика. Под плащом с капюшоном Изида почти до конца расстегнула молнию своей бархатной куртки, чтобы в случае необходимости успеть среагировать вовремя.

В сарайчике пахло пылью. Грубо сколоченная лестница, начинавшаяся сразу от входа, вела в глубину постройки.

– Закройте за собой дверь, – бросила Ники через плечо.

Изида потянула дверь так, чтобы она захлопнулась, и последовала за Ники и Дунканом. Две двери, встретившиеся на их пути и запертые на тяжёлые замки, Ники открывала ключами, болтавшимися у неё в связке. Лиэтт лепетала что-то непонятное. «Па-па» было единственное, что удалось разобрать Изиде, – возможно, окружающее показалось малышке знакомым.

В конце концов они оказались в зале с куполом, под сводами которого, словно соты в улье, в несколько рядов располагались десятки погребальных ниш, причём казалось, что все они пустовали. Помещение освещал слабый свет нескольких электрических лампочек, провода к которым были проложены прямо поверх кирпичной кладки.

Откуда-то раздался мужской голос:

– Будьте добры, сдайте Ники ваши сердечные книги!

Экслибра опустила Лиэтт прямо в переноске на пол одной из нижних ячеек. Ребёнок замолчал. Ники подошла к Дункану, качавшему головой в знак своего несогласия.

– Если вы хотите что-либо узнать о Йозефе Восканиане, делайте, что вам говорят. – В голосе Ники не было ни намёка на угрозу. – Или вам придётся выйти отсюда так же, как вы вошли. Никто не будет вас задерживать.

– Вы не отпустите нас просто так, – возразил Дункан. – Теперь нам известно, где вы прячетесь.

Голос, звучавший из ниоткуда, тихо рассмеялся:

– Флауэрболл падёт! Академия выводит своих людей из убежищ и запечатывает порталы. Полчаса назад мы получили подтверждение от наших союзников в Унике. Нам недолго осталось скрываться в укрытиях вроде этого.

«Значит, „Ша нуар“ покинет Флауэрболл!» – молниеносно пронеслось в голове у Изиды.

– В последние дни гуляло множество слухов про закрытие убежищ. Люди нервничают, – сказала Ники. – Многие библиоманты внезапно исчезли, часть гвардейцев и полиции была отозвана. – Она улыбнулась с отсутствующим видом, и впервые с тех пор, как Изида оказалась во Флауэрболле, экслибра ощутила нечто похожее на беспокойство. – Во всех уголках убежища нарастает паника. Одни не уверены и выжидают, другие уже направляются к порталу. Он находится у подножия холма; вероятно, вы слышали шум, доносящийся оттуда.

Дункан с подозрением покосился на неё:

– Это вы распустили эти слухи? Чтобы у гвардии и полиции прибавилось работы?

– Сдайте ваши сердечные книги, и вы получите ответы на ваши вопросы, – приказал голос.

«Они планируют что-то масштабное, – подумала Изида, – а мы свалились к ним как снег на голову».

Когда Ники не подтвердила догадку Дункана, он спросил:

– Почему?

– Сначала отдай мне сердечную книгу.

Он оценивающе смерил бывшую возлюбленную взглядом, а потом сделал вещь, которую Изида не ожидала от него. Он вытащил из-за пазухи растрёпанную книгу карманного формата и протянул её Ники:

– Я доверяю тебе. Не разочаруй меня, пожалуйста.

Ники нервно улыбнулась ему и обернулась к Изиде:

– Будь так добра.

– У меня ничего нет.

– Глупости. Ты библиомантка.

Изида расстегнула застёжку плаща с капюшоном и сбросила его на пол, потом подняла руки:

– Обыщи меня.

На мгновение Ники была сбита с толку.

– Обыщи её, – велел голос из погребальных ячеек.

Обернувшись к Дункану, Изида заметила, как он опустил и поднял веки, выражая тем самым одобрение. Ники не заметила этого, встала сзади Изиды и, немного поколебавшись, начала ощупывать её. Было очевидно, что ни под курткой, ни в узких чёрных брюках недостаточно места для того, чтобы спрятать книгу. Наморщив лоб, Ники отступила на два шага.

– Она не врёт. У неё нет книги.

– Плащ, – сказал голос.

Изида приглашающе махнула рукой.

Ники наклонилась, не выпуская её из виду, подняла плащ и встряхнула его. Из внутреннего кармана выпал серебряный шарик размером с теннисный мяч. Она поднесла его к свету, ища механизм или хотя бы щель с резьбой, не обнаружила ни того ни другого и громко произнесла:

– Книги у неё нет. Только металлический шар.

– Отбери его у неё.

Изида пожала плечами:

– Да ради бога!

– Где твоя сердечная книга? – спросил голос.

– Сгорела.

Изида ощущала присутствие нескольких библиомантов совсем близко. Если один из них обладал способностью проникать в её чувства, – в чём она очень сомневалась, – он должен был распознать, что она не лгала. Как минимум наполовину это была правда. Её старая сердечная книга была уничтожена в битве с кавалерами, но, будучи экслиброй Зибенштерна, она сама стала своей собственной сердечной книгой. С каждым новым днём ей всё сложнее было представить себе, что когда-то было иначе.

Где-то заскрипели двери, затем послышались шаги. Кусок каменной кладки отъехал в сторону, оказавшись бутафорским, и в одной из ниш открылся проход, из которого появились несколько фигур. Некоторые из них держали наготове сердечные книги, другие – оружие. По возрасту никто из них не мог быть Йозефом Восканианом.

Из прохода вышло ещё десятка два мужчин и женщин, которые расположились полукругом перед Изидой и Дунканом. Ники отошла к Лиэтт, положив сердечную книгу Дункана и серебряный шар в нишу рядом с переноской. Изида кожей ощущала взвинченное состояние Дункана, хотя внешне он выглядел абсолютно спокойным.

От группы, вышедшей им навстречу, отделился человек. Его светлые волосы поседели на висках, он был худощав, небрит и выглядел усталым, но его голубые глаза словно горели огнём, и это беспокоило Изиду. Он был фанатиком – уж их-то она умела распознавать!

– Вы ищете Йозефа Восканиана, – произнёс человек. – Зачем он вам?

– Нам известно, что он сталкивался с идеями. – Изида решила перейти прямо к делу. – Он находился на борту «Бланш де Казалис» вместе с Кассием Ферфаксом и другими членами братства «Ша нуар». Идеи не поглотили их. После этого он посвятил свою жизнь исследованию идей как явления, пытался раскрыть их секрет. («Судя по его горящему взгляду, немного патетики в описаниях не повредит», – решила она.) Недавно идеи поглотили девушку, внучку Кассия. Мы хотим найти её.

– Если вам известно обо всём этом, – возразил человек, – чего же вы хотите от Йозефа Восканиана?

– Ему удалось избежать смерти при встрече с идеями. Я хочу выяснить, могло ли то же произойти с внучкой Кассия Ферфакса.

– Избежать смерти. – Человек как будто взвешивал эти слова. – Стать их частью – великая честь. Йозеф остался жив. Они сами отвергли его.

Изида заметила, что Дункан взбешён.

– А ты кто такой? – спросил он.

– Калеб Восканиан. Йозеф был моим дедом.

– Значит, он умер? – спросила Изида.

– Больше десяти лет назад. Я тебя знаю. Ты Изида Пустота. Ты подавила восстание «Ша нуар» в саду Дюма и погубила многих из наших друзей.

– Если ты знаешь моё имя, ты, вероятно, слышал и о том, что Академия разыскивает меня.

– Конечно. И не только Академия. Кое-кто назначил солидную награду за твою голову. И за головы твоих трёх друзей-мятежников тоже.

– Но у вас не осталось времени добраться до Мардука и получить причитающуюся за меня награду, да?

– Мы не преступники. Может быть, Академия считает иначе, но мы не сотрудничаем с такими, как Мардук. Мне не приходит в голову ни одной причины, по которой мы должны делать ему одолжение. И ни одной причины, по которой нам не следует убить тебя на месте, кстати, тоже.

– Ты знаешь обо мне достаточно, Калеб. Ты слышал о том, на чьей я теперь стороне. Достаточно ли этого обстоятельства, чтобы удержать тебя от глупостей?

Кто-то звонко взвёл курок, и над несколькими сердечными книгами засветились страничные сердца. Калеб поднял руку:

– Подождите!

– Хорошо, – продолжала Изида, когда сияние погасло. – Очень разумно с вашей стороны.

Книга, заключённая в грудной клетке Изиды, в любой момент могла распахнуться, расстегнув последний кусочек застёжки-молнии, если это потребуется. Бо́льшая часть людей, стоящих перед ней, умрёт ещё до того, как увидит угрожающую им опасность, да и остальные переживут их ненадолго.

– Калеб, – сказала одна из библиоманток, указав на Дункана, – у него при себе есть ещё одна книга.

Калеб бросил укоризненный взгляд на Ники и обернулся к Изиде:

– Это твоя сердечная книга? Ты отдала её ему?

– Не трогайте её! – Эти слова произнесла словно бы не сама экслибра, а сжигающее её желание наконец погрузиться в Абсолонову книгу, – желание, которое она титаническими усилиями подавляла в себе на протяжении последнего часа.

В руках её противников снова засияли страничные сердца – теперь все разом. Скосив глаза, Изида насчитала девять библиомантов, вероятно, десятым был Калеб. Остальные, те, кто был вооружён, не представляли для неё опасности, – при условии, что она успеет обездвижить их первой.

– Ники, – Калеб поманил танцовщицу к себе, – возьми у него книгу.

Голос Дункана прозвучал холодно как лёд:

– Ты посылаешь её грудью на амбразуру? Мать твоей дочери?

Проигнорировав его слова, Калеб вновь обратился к Ники:

– Не бойся, он ничего тебе не сделает.

Неверными шагами Ники приблизилась к Дункану. Уверенность в себе, исходившая от неё до сих пор, в присутствии Калеба сразу пропала. Изиде был знаком тип предводителя, который воплощал Калеб. Такие люди высасывали из своих последователей силу, гордость и свободную волю, оставляя лишь послушные оболочки. Чем бы он ни привязал к себе Ники, её состояния было достаточно, чтобы разгневать Дункана.

– Не делай этого! – тихо, но угрожающе сказал он Калебу.

Желание Изиды заполучить Абсолонову книгу росло как на дрожжах. При мысли о том, что этот незнакомец может забрать её себе, у неё перехватывало дыхание.

Ники вытянула руку.

– Отдай мне её, пожалуйста, – негромко произнесла она, обращаясь к Дункану.

«Это плохо кончится», – подумала Изида, последним отчаянным усилием пытаясь не приближаться к ним.

– Пожалуйста! – повторила Ники.

– Вы хотите получить ответы, – продолжил Калеб. – Я готов дать их вам. Но только в том случае, если вы будете безоружны.

Об истинном оружии, которым обладала Изида, он не знал, иначе бы не осмелился претендовать на Абсолонову книгу.

Дункан искоса глянул на Изиду: в его глазах злость на Калеба смешалась с отчаянием.

– Калеб хороший человек, – сказала Ники. – Он поведёт нас в великую анархию.

Дункан бросил гневный взгляд поверх её головы на предводителя «Ша нуар».

– Мой дед был в двух шагах от того, чтобы постичь истину, – продолжал Калеб.

В это время Изиду раздирали зависть, ревность и неутолимое желание стать обладательницей Абсолоновой книги одновременно. Из последних сил ей удавалось держать себя в руках.

– Идеи не приносят вреда, – разглагольствовал Калеб. – Их природа не разрушительна. Они сопровождают рождение нового мира.

– Рождение нового мира! – хором повторили его приспешники, и губы Ники тоже шевельнулись.

Дункан скривился:

– Правда?

– Отдай мне книгу, – вновь попросила Ники.

Изида видела, как Дункан сунул руку за пазуху своей куртки и медленно вытащил Абсолонову книгу. Теперь она была видна всем, и Изида была уверена, что все ощущали её силу, все вожделели её так же, как она сама.

– Спасибо, – с улыбкой произнесла Ники, взяв книгу у Дункана из рук.

В этот момент Изида решила, что непременно убьёт её.

Глава восьмая

Мощный удар отбросил Ники назад. Треск, с которым она врезалась в стену, заглушил все остальные звуки в зале.

– Нет! – в один голос завопили Дункан и Калеб.

Грудная клетка Изиды раскрылась, невыносимо яркое сияние её страничного сердца ослепило Калеба и его соратников. Она увидела книгу Абсолона, лежащую в нескольких шагах от неё на полу, и хотела было кинуться к ней, но в этот момент их противники открыли по ней огонь. Инстинктивно, сама не осознавая того, экслибра отразила пули, и они упали рядом с ней. Она так и не дотянулась до книги: в купольном зале разразилось настоящее светопреставление.

Сразу несколько библиомантов расщепили страничные сердца и направили на Дункана и Изиду ударные волны. Молнии, сопутствующие ударам, пролетали через зал, ослепляя присутствующих. Для такого количества сражающихся зал был решительно мал: нападая, библиоманты толкали друг друга и падали. Изиде удалось отразить две атаки, но третья попала в цель. Ударная волна, прошедшая через толпу, немного рассеялась по пути, поэтому оказалась не слишком сильной. Тем не менее Изида споткнулась, отступая, но, не переводя дыхания, перешла в нападение.

Ружья, которые направляли на неё противники, с оглушительным грохотом взорвались у них в руках, воздух наполнился криками и пороховым дымом. Каждая из ударных волн, направляемых Изидой в ряды противников, выводила из строя сразу нескольких библиомантов, отшвыривая их на стены и острые углы погребальных ячеек. Подняться они не могли; некоторые тихо стонали, некоторые оставались неподвижны и немы.

Однако из-за непреодолимого желания наконец-то заполучить Абсолонову книгу Изида была недостаточно внимательна, и один из ударов противника снова достиг цели. В этот раз её отбросило на значительное расстояние и швырнуло об стену. Одно мгновение Изида не различала ничего, кроме белого сияния страничных сердец – всех сердец, полыхавших в зале в тот момент. Она потеряла Дункана из виду, Калеба тоже не было видно. В её энергетический щит снова врезались две ударные волны. Она послала их назад, против тех, кто выпустил их. Мужчина и женщина с криком упали на колени, и когда Изида расщепила следующее страничное сердце, несколько сердечных книг одна за другой сами собой вспыхнули ярким пламенем.

Наконец-то у Изиды появилось достаточно времени, чтобы вскочить и добежать до Абсолоновой книги. Так она и поступила, однако книги нигде не было. Не было в зале и Калеба, Ники и ребёнка. Только серебряный шар одиноко лежал на своём месте. Изида, не раздумывая, схватила его и положила себе в карман.

Дункан стоял рядом с отверстием, уводившим в тайный проход, через которое в зал недавно вошли Калеб и его соратники. На лбу у него кровоточила страшная рана, лицо было искажено болью и яростью. Он поднял с пола свою сердечную книгу, обложка которой была порвана. Несмотря на это, он немедленно расщепил новое страничное сердце.

– Где… – начала было она.

Но ударная волна, запущенная Дунканом, пролетела на волосок от неё и взорвалась между двумя библиомантами прямо за ней.

– Абсолонова книга! – крикнула она, добежав до него. – Калеб забрал её?

Дункан схватил её за руку и прямо так, с раскрытой грудной клеткой, поволок к проходу.

– Ники ранена… – задыхаясь на ходу, выдавил он.

– Что с…

– Ты её чуть не убила!

– Не нужно было отдавать ей книгу!

– Чёрт возьми, я бы забрал её, как только…

Сзади них послышались крики: члены братства «Ша нуар» спешили за ними в погоню. Изида быстро обернулась и запустила в своих преследователей смешанную волну библиомантики, связку ужаснейших иллюзий и проклятий, после которой сплошной стеной шла ударная волна. Удар врезался в стены прохода и, прежде чем достичь купольного зала, вызвал обвал кладки за их спинами.

За Изидой и Дунканом поднялась туча пыли, которая забивала лёгкие, лезла в глаза. Они ничего не видели и продвигались вслепую, оказавшись в конце концов в следующем помещении. Кашляя и отплёвываясь, они пересекли его и поспешили к винтовой лестнице, чтобы спуститься вниз. Именно оттуда до них доносились голоса и плач ребёнка.

– Они там! – Изида уже ступила на верхнюю ступеньку лестницы, но Дункан удержал её:

– Ты не тронешь Ники и пальцем!

– Она меня не интересует. Один из них взял с собой Абсолонову книгу, и…

– Мы здесь не из-за книги, а ради Фурии!

– Калеб знает об идеях больше нас. Я выясню, существует ли способ спасти Фурию. Если ему известен такой способ, он выдаст его мне.

Конечно, в первую очередь Изиде хотелось заполучить эту проклятую книгу. Она имела на неё право. Книга была ей нужна.

– Только не Ники! – настойчиво повторил Дункан. – И помни о малышке.

– Если Калеб отдаст мне книгу, Ники может отправляться с ней на все четыре стороны. – И она легко сбежала по лестнице.

Металлические ступеньки позвякивали под её сапогами. Изида перепрыгивала через две, три, четыре ступеньки, опираясь рукой на перила лестницы, и была так огорчена потерей книги, что не ощущала боли. У неё наверняка были ссадины и ушибы, а может быть, и кое-что похуже. Однако адреналина в её крови хватило бы на целый полк солдат перед штурмом. Дункан молча следовал за ней.

Детский плач становился громче. Лестница уходила всё ниже, она вела на глубину двадцати, а может быть, и двухсот метров. Изида была не в состоянии понять это. Что было там, в самом низу, – граница убежища? Его оборотная сторона, как в Портобелло? Раньше она часто задавала себе эти вопросы, но теперь у неё не было времени, чтобы сосредоточиться. Мысли проскочили мгновенно, как пули у виска.

Лестница заканчивалась ещё одним проходом. Здесь уже не было никаких погребальных ячеек – только стены, которые, похоже, не были высечены из камня. Материал, из которого они были сделаны, походил на гипсокартон.

– Неужели Кассий имел в виду нечто в этом роде? – вслух размышлял Дункан. – Кажется, он сказал, что они спрятали «Бланш» между строк.

Изиде оставалось только предполагать, что за строки имелись в виду. Строители убежищ изводили тонны бумаги на бесконечные описания, прежде чем воплотить их в жизнь, прежде чем новое убежище появлялось перед их глазами. Получается, эти описания оставались неотъемлемой частью убежища, своего рода генетическим кодом.

Перед ними открывался проход в монументальный зал, во много раз превосходивший по своим размерам любой кафедральный собор. На светлом потолке и на полу можно было различить смутные чёрные контуры плоских и объёмных геометрических фигур, как бы выступающих из серого тумана. Можно было предположить за ними неразбериху балок и строительных конструкций, просвечивавших сквозь бумажный потолок, но даже Изиде, в её помрачённом состоянии духа, хватило ума, чтобы распознать правду.

Это были буквы. Огромные буквы. Не только на полу и на потолке, но и на стенах по всему периметру зала. Очертания многих букв были искажены, искривлены, как будто бумага, на которой они были напечатаны, покоробилась. В некоторых местах из стен выпирали острые концы и углы: это были части букв, выступающие за пределы строк, с засечками-серифами, подобными наточенным ножам.

– Что… – начал было Дункан, но не договорил фразу до конца.

– Калеб! – заорала Изида на весь зал. – Стой!

Но остановился только Дункан. Они с Изидой видели одно и то же, но Изида была слишком поглощена желанием заполучить книгу, чтобы отдавать себе отчёт в том, что они видели настоящее чудо.

Посреди огромного зала, в окружении непонятных тёмных фигур, торчавших над полом, словно корабельные обломки посреди замёрзшего моря, возвышалась «Бланш де Казалис». Корабль-портал выглядел как белоснежный колёсный пароход, – как будто гигантская рука выхватила красу и гордость флота Миссисипи с причала и увеличила в десять раз.

– Калеб! – снова крикнула Изида.

Предводитель нёс сумку-переноску с малышкой, и остатки сомнений, или угрызений совести, или что бы это ни было, удерживали её от того, чтобы напасть на него издали. На некотором расстоянии от Калеба ковыляла Ники – ковыляла слишком быстро для тех ран, которые были ей нанесены. Однако материнский инстинкт был сильнее: она не хотела потерять ребёнка, и, насколько Изида могла судить, Калеб тоже был настроен спасти Лиэтт.

Изида прибавила шагу, огибая острые концы букв, торчавшие из пола. Ники оглянулась на неё через плечо – и её лицо исказилось от ужаса.

Дункан нагонял Изиду. Она слышала, как он зовёт её, слышала шум шагов у неё за спиной. У Калеба была солидная фора, но с ребёнком в сумке он не мог передвигаться с той же скоростью, что и его преследователи. Теперь, когда беглецы и преследователи находились на небольшом расстоянии друг от друга, было видно, что в другой руке Калеб нёс что-то маленькое, четырёхугольное. Изида догадалась, что это была Абсолонова книга, и не могла допустить, чтобы он с ней сбежал. Их разделяло около тридцати шагов. Ники тоже позвала Калеба, но он не обратил на неё внимания.

У подножия «Бланш» были возведены высокие деревянные леса с лестницей, ведущей на палубу корабля. Калеб добрался до неё и начал подниматься. Потом до подножия лестницы добралась Ники. Изиде до смерти хотелось запустить в эту конструкцию ударную волну, от которой она бы разлетелась вдребезги, но книга тогда тоже оказалась бы погребена под обломками.

Воздух вокруг них внезапно завибрировал, словно в зале забилось гигантское сердце. Удивительное ощущение пронизало Изиду до мозга костей. Её нагнал Дункан.

– Ты тоже ощущаешь это? – крикнул он, еле переводя дыхание.

– Корабль проснулся! – задыхаясь, выдавила она. У неё было стойкое ощущение, что об этом корабле следовало говорить как о живом существе. – И он готов к отплытию.

Когда они почти добрались до лестницы, Калебу оставалась примерно треть ступенек до палубы. Пока он отчаянно карабкался по верхним ступенькам, сумка с Лиэтт опасно покачивалась на лямках. Вдруг книга выскользнула из его рук. Когда он впопыхах успел подхватить её в воздухе, она открылась. Его взгляд случайно упал на напечатанные строки, и, по инерции продолжая движение, он начал читать их. Калеб замер, как громом поражённый. По его телу прошла судорога. Он споткнулся, но не прекратил чтения, потому что не мог оторвать глаз от страницы. Удержав равновесие, он продолжил взбираться наверх, но на ходу не мог не скользить глазами по строчкам. Он читал.

Изида испустила гневный вопль. Вместе с Дунканом она добежала последние метры до лестницы, но за балками они потеряли Калеба из виду. Где-то наверху хныкала Лиэтт, и Ники в ужасе звала дочь. Потом раздался грохот, танцовщица завизжала, послышались звуки потасовки.

Дункан нёсся наверх, перепрыгивая через ступеньки, Изида не отставала от него. Теоретически они могли бы взлететь по наружной стороне лесов, но ни у того, ни у другой сейчас не хватило бы концентрации, чтобы осуществить это. Изида могла думать только о книге, а Дункан с ума сходил от беспокойства за Ники и Лиэтт.

Наверху снова послышались звуки борьбы и крики, мощный удар потряс леса до основания. Возможно, Ники попыталась отнять у Калеба книгу, однако в своём нынешнем состоянии он скорее способен был столкнуть свою возлюбленную через поручни корабля, чем отказаться от чтения Абсолоновой книги.

Дункан и Изида добрались лишь до середины лестницы, когда звуки борьбы заглушили урчание двигателя и шелест страниц. Конструкция снова затряслась. Вибрация не прекращалась. Казалось, вибрировал весь корабль. «Бланш де Казалис» была готова немедленно покинуть Флауэрболл.

Они бежали, перескакивая через ступеньки, но тряска под ногами всё усиливалась. Их швыряло с одного края лестницы к другому. Им приходилось хвататься за перила, которые на глазах выскакивали из пазов. Дункан в одно мгновение чуть не свалился вниз. Изида на ходу ухватила его за шиворот и втянула назад. Теперь она опережала его, не обращая внимания на тряску, насколько это вообще было возможно, и неуклонно приближалась к верхнему краю лестницы.

Дункан на секунду остановился возле перил, чтобы глянуть вниз, когда из-за вибрации «Бланш», набиравшей обороты, из лесов выпали и полетели на пол железные балки. Бывший агент немедленно устремился наверх – догонять Изиду. Вероятно, Ники, Калеб и ребёнок были уже на борту.

Шум стал оглушительным, со всех сторон раздавался адский треск и грохот. Делая последние шаги вверх по лестнице, Изида испытывала чувство, что под её ногами – живое существо, которое, потягиваясь, выгибает спину. Канаты, удерживавшие лестницу, оборвались, ещё несколько балок с грохотом упали в пропасть. Леса сложились, как карточный домик, практически под их ногами.

Изида и Дункан завопили, преодолевая последние ступеньки, выскочили на шаткую верхнюю площадку и через широкую щель перепрыгнули на палубу «Бланш».

– Где они? – Дункан огляделся по сторонам.

Шум от вибрации стал оглушающим.

Изида попыталась отследить по своим ощущениям местонахождение Абсолоновой книги, но это ей не удалось. Гнев и отчаяние от потери приводили её в ярость. Если потребуется, она перевернёт каждую доску палубы корабля, но найдёт книгу!

– Там, напротив! – Она обернулась на голос Дункана.

Они находились на боковом отрезке главной палубы корабля. Над ними в два ряда возвышались панорамные окна – большинство из них уцелели, только несколько стёкол потрескались, – выше было ещё несколько палуб. Где-то там, наверху, должен находиться и капитанский мостик.

Чуть дальше палуба расширялась, чтобы затем сузиться на носу корабля. Именно там друг напротив друга стояли Ники и Калеб. Танцовщица пошатывалась, едва держась на ногах. В руках Калеба была Абсолонова книга, в руках Ники – сумка, в которой плакал-заливался ребёнок. Очевидно, книга была для Калеба сейчас важнее собственной дочери. Его взгляд был по-прежнему устремлён на раскрытую страницу, он, не отрываясь, глотал строчки одну за другой.

Изида не выдержала. Видеть Калеба с книгой в руках было выше её сил. С яростным воплем она ринулась ему навстречу.

Ники мгновенно обернулась, закрывая собой сумку с ребёнком, как будто боялась, что придётся защищать его от Изиды ценой собственной жизни.

Дункан тоже не стоял на месте. Изида успела увидеть, как он на бегу расщепил страничное сердце, но после этого её вниманием безраздельно завладел Калеб, человек, похитивший то, что принадлежало ей по праву.

Калеб коротко глянул вокруг поверх книги – раскрасневшееся лицо, безумный взгляд. Одна из страниц, на которые Изида так жаждала глянуть хоть одним глазком, встала вертикально, распалась надвое и озарила физиономию Калеба ледяным светом. Он призвал библиомантическую магию Абсолоновой книги – даже Изида до сих пор не осмеливалась на это. Ники отпрянула к перилам.

Дункан стоял сзади, рядом с Изидой, и она слышала, как он уговаривает Ники – успокаивающе и отчаянно одновременно.

В глубине корабля-портала что-то загрохотало. На секунду мысли Изиды прояснились, и в мозг вонзились острые, как стрелы, вопросы. Есть ли на корабле капитан или корабль был способен двигаться сам, когда ощущал близость хозяина? Что случится, если она убьёт Калеба? Смогут ли они с Дунканом управлять кораблём или он останется без руля и без ветрил?..

В следующую секунду ответы на эти вопросы уже не интересовали её.

– Остановись! – крикнул ей Калеб.

Но останавливаться она не собиралась. Её грудная клетка была широко распахнута, страницы шелестели, и свет, который они испускали, слепил её противников.

Ещё пять шагов.

Страничное сердце Абсолоновой книги – её Абсолоновой книги! – выплюнуло в неё порцию пламени, полыхающего нездешним светом, словно это горел ядовитый газ. Изида закричала, отражая языки пламени, одновременно закричали Ники и Лиэтт, ощутившие жар даже на расстоянии.

Губы Калеба шевелились, читая тайные слова страничного сердца Абсолоновой книги, и Изида с ума сходила от ревности: это были её слова, её книга, Абсолон написал её только для неё!..

Бумажный купол, построенный вокруг корабля, начал распадаться. Укрытию, помещённому между строк, приходил конец.

Вместо него над головами Изиды и Дункана засияла золотая пустота. Секундой раньше «Бланш» ещё была внутри Флауэрболла, в следующее мгновение она уже воспарила в пустоте между страницами мира.

– Кто-то должен управлять кораблём! – крикнула Ники. Она тоже поняла, что Калеб был не в состоянии сделать это. – Там, наверху, капитанский мостик!

Мощный рывок потряс корабль, доски палубы затрещали. Все, кто стоял на палубе, потеряли равновесие и беспорядочно попа́дали на пол. На секунду Изиду ослепило золотое сияние, потом сквозь него проступили очертания окружающих предметов, контуры соединились, приобрели объём.

«Бланш», оставшаяся без управления, вдруг накренилась на правый борт. Изида услышала крик Ники, Дункан тоже выкрикнул её имя, даже Калебу удалось оторвать глаза от книги, несмотря на её губительную силу.

Вокруг корабля, словно озеро из разлитых масляных красок, простирался океан идей, и Изида поняла, что они попали сюда не случайно.

«Калеб поведёт нас в великую анархию», – вспомнила она слова Ники.

В следующее мгновение что-то заскользило по палубе в сторону Изиды и дальше, к поручням. Инстинктивно Изида вытянула руку, чтобы схватить это, – кончики пальцев дотронулись до лямок сумки, но не смогли удержать их. Переноска с Лиэтт продолжала скользить по накренившейся палубе к поручням. «Бланш» двигалась к идеям, всё сильнее кренясь на один борт.

Глава девятая

Над крышами замка на Рейне сгущались сумерки. Рашель и Джонатан Марш стояли посреди площади в окружении десятка агентов Академии. За их спиной уходили в небо кроны деревьев, перед ними возвышался фамильный замок семейства Химмель.

Архитектурный вид, который открывался их глазам, Рашель знала наизусть – каждую балку, каждую крышу, каждую комнату, находившуюся за освещёнными окнами. Последний отпрыск рода Химмель, она родилась и выросла здесь. Это был её замок, он принадлежал ей по праву.

Ветер, гладивший древние стены, доносил до них обрывки слов. Иногда слоги и словосочетания накладывались одно на другое, словно строки сумасшедшего канона, чтобы потом снова выстроиться в исходные чеканные формулировки, обретающие смысл.

Уходите.

Я не хочу, чтобы вы были здесь.

Я – замок, и я не ваш.

Этот голос не был знаком Рашель, и, слыша его, она всё ещё не могла поверить, что с ней действительно говорили стены замка.

– Это не фокус? – спросила она, не отводя взгляда от высокого фасада. – Или, может быть, хитрости библиомантов-мятежников или ещё кого-нибудь?

– Нет, не хитрости, – ответил Марш. – И не трюк.

– Мы прочесали все окрестности, – доложил агент, командовавший группой. Это был безликий, незаметный человечек, которого можно было принять за экслибра. Никакого сравнения с блестящей Изидой Пустотой, хотя, возможно, именно поэтому он столь далеко продвинулся по служебной лестнице.

– Если вы говорите «прочесали», вы имеете в виду…

– Здесь нет библиомантов, кроме нас, – перебил её агент тем же обыденным, деловым тоном.

Рашель и так знала, что это был глупый вопрос, выдавший всем её неопытность.

Ей нужно научиться лучше играть свою руководящую роль, искуснее обращаться с подданными, скрывать свои слабости, не давать поводов для нападок – и уж меньше всего Джонатану Маршу и его приспешникам.

Она медленно вышла вперёд, оставив за собой агентов, и двинулась по направлению к замку.

– Вы уверены, что хотите отпустить её туда? – Главный агент повернулся к Маршу. Чуть тише (но она всё равно расслышала) он добавил: – Мы потеряли уже троих.

Рашель непроизвольно остановилась: ей страшно захотелось остаться, но она поборола это желание и продолжила двигаться вперёд. Внешне спокойная, она, дрожа, приближалась к главному входу – к дубовым воротам, окованным железом.

– Я Рашель Химмель, – сказала она. – Этот за́мок – родовое имение моих предков. – Необходимость беседовать с каменными стенами была, конечно, верхом идиотизма, но она продолжала: – Ты не принадлежишь никому, кроме меня.

Марш и агенты замолчали. Внизу, на Рейне, загудела баржа, разбавляя тишину, в которой свистел только ветер.

– Ты лжёшь, – прошептали стены. Голос шуршал, словно кучи осенних листьев под деревьями. – Ты не моя владелица. Твои предки поселились здесь, но меня построили не они.

– А кто же?

Замок не ответил.

– Кто построил тебя? – настойчиво спросила она, хотя ответ на этот вопрос был ей известен.

– Семья Розенкрейц.

– Семьи Розенкрейц больше не существует. – Она уже дошла до каменных ступеней перед входом.

– Осторожно! – вскрикнул агент. – Дальше ещё не доходил никто!

Марш коротко приказал ему замолчать, но Рашель захотелось поблагодарить агента за предупреждение. Оглянувшись через плечо, она послала ему улыбку, намеренно не обратив внимания на Марша. Группа агентов находилась теперь примерно в двадцати шагах позади неё – она и не заметила, что отошла уже так далеко.

– Род Розенкрейцев уже давно угас, – произнесла она, снова обернувшись к дубовым воротам. – Более ста пятидесяти лет назад.

Замок не отвечал.

– Или нет?..

– Я тебя знаю, – снова раздался голос, и теперь Рашель казалось, что он звучал только в её голове. – Я знаю все твои секреты, Рашель Химмель. Все твои слабости. Я наблюдал за тобой, чувствовал вместе с тобой – ненависть к отцу, близость к брату, любовь к маленькой Пандоре.

Она не позволяла себе думать о Файте и Пандоре: боль от их потери была ещё слишком свежа. Известие о смерти её сестры сначала дошло до Рашель как непроверенный слух, пущенный братьями-бардами через подставных лиц в Либрополисе и предназначенный в первую очередь для её ушей. Она бы не придала подобным слухам внимания без веских доказательств, если бы не одно обстоятельство. В ночь, когда погибла Пандора, Рашель приснился кошмар о её смерти, от которого она пробудилась в холодном поту. Как если бы мироздание не хотело допускать, чтобы она оставалась в неведении. Мятежники хладнокровно убили её одиннадцатилетнюю сестру.

– Впусти меня! – потребовала она у замка. – Я выросла в твоих стенах. У меня есть право быть здесь!

Не получив ответа, она достала из кармана свою собственную связку ключей, решительно преодолела последнюю ступеньку и взялась за дверную ручку. Агенты за её спиной обеспокоенно зашептались.

Рашель глубоко вздохнула, вставила ключ в замочную скважину – и ощутила нечто похожее на электрический удар. Она с криком отпрянула назад, чуть не скатившись по ступенькам. На мгновение ей показалось, что её тело охвачено пламенем.

– Ты не моя хозяйка, – бесстрастно сказал замок.

– Чёрт возьми, ты перешёл ко мне по наследству! – заорала она в ответ, наклонившись и опершись руками в колени. Теперь ей было безразлично, слышит её кто-нибудь или нет.

– Ты не из Розенкрейцев.

– Да нет больше никаких Розенкрейцев!

– Это неправда.

Рашель выпрямилась, хотя – в этом нелегко было признаться самой себе – это потребовало от неё бо́льших усилий, чем она ожидала. Жжение прекратилось, но у неё страшно кружилась голова.

– На свете не осталось никого, кто бы носил это имя.

– Возможно. Но это ни о чём не говорит. Книга крови семейства Розенкрейц ещё не дописана до конца.

Рашель вспомнила, как несколько дней назад они с Файтом обнаружили в библиотеке непрошеных гостей. Она снова поднялась по ступенькам, оставшись стоять на последней.

– Девочка, – сказала она, – светловолосая девочка, которая была с Кэт…

– Я не обязан ничего тебе объяснять, Рашель Химмель. Ты не моя хозяйка.

С каким удовольствием она посмотрела бы на то, как эта проклятая развалюха взлетела на воздух! Во всяком случае, никто бы не посмел отказать ей в выполнении этого желания, ведь по документам замок скоро будет принадлежать ей. Интересно, что он скажет, если увидит стенобитные машины и экскаваторы, приближающиеся к нему стройными рядами!

– Рашель, – произнёс Марш за её спиной, – это бессмысленно.

Она не слушала его.

– Я могу сделать так, что от тебя не останется ничего, кроме груды развалин, – зло проговорила она, глядя на замок.

– Не будь так уверена в этом.

– Ты хочешь помериться со мной силами?

– Я сильнее тебя. Я – за́мок.

Её ключ всё ещё торчал в замке́, связка, на которой он висел, медленно покачивалась из стороны в сторону. Ей нужно попробовать пробраться внутрь через одно из окон первого этажа, старый чёрный ход или двери на террасе, но она догадывалась, что результат будет тот же.

– Ты всего лишь старая развалина со склизкими стенами и дырявой крышей. У тебя в амбаре водятся пауки, а в каминах гнездятся летучие мыши. – Ей хотелось обидеть здание.

– Ты развлекала меня, когда жила во мне. Ты была страшно честолюбива – и очень-очень печальна. – Замок не обратил внимания на её слова.

– Я никогда не…

– Я видел тебя плачущей, и не один раз. Я был с тобой круглые сутки, Рашель. Я слышал каждое слово, сказанное тобой брату и сестре. Я был с тобой, когда ушла твоя мать, и это чуть не сломило тебя.

– Мой отец вышвырнул её!

– Она ушла по доброй воле. Она не могла больше выносить своего мужа, она ненавидела своих детей. Неужели это стало для тебя новостью, ведь ты больше никогда ничего не слышала о ней?

– Гнусная ложь! – возмутилась девушка.

– Нет, это правда. Я бы много чего ещё мог рассказать тебе. Мне не нужно причинять тебе физическую боль, чтобы обратить тебя в бегство. Я мог бы рассказать тебе всю правду обо всех твоих опустившихся родственниках. И у тебя хватает наглости ставить себя на одну ступеньку с Розенкрейцами? Это смешно. И очень грустно.

– Ты сгоришь дотла, если не…

Ей не удалось договорить предложение до конца: по её нервам вновь ударила невидимая молния. Но в этот раз она была внутренне готова к ней и стоически перенесла боль.

– Это она была из Розенкрейцев, да? – Рашель даже не отпрянула назад, наслаждаясь почтительным шёпотом агентов на площади. – Та, незнакомая девочка, которая была вместе с Кэт, – это она была из Розенкрейцев! Ты решил, что это она твоя законная владелица? Как ты думаешь, как она отнесётся к болтливому замку, который выдал её тайну?

– Я никого не выдавал! – прошелестел замок.

– А мне кажется, таки выдал.

Рашель почувствовала, что замок нервничает. По невидимому барьеру пробежала вибрация. Значит, это была правда. На свете ещё существовали потомки рода Розенкрейцев, и они начали борьбу против тех, кто когда-то убил их предков. Это был интересный поворот, и она задавалась вопросом: что по этому поводу скажут Марш и его лизоблюды?

– Я никого не выдаю, – повторил замок. – Я просто храню верность тем, кто построил меня. Им и их наследникам. Я хочу справедливости. Только справедливости.

Рашель расхохоталась:

– Теперь я знаю, кто она! И скоро об этом узнают все!

Отступая на шаг назад, она выхватила из кармана свою сердечную книгу и расщепила страничное сердце. Незадолго до своей смерти старая баронесса наконец поняла, каким библиомантическим талантом обладает её внучка. Это было написано у неё на лице, и Рашель с наслаждением вспоминала её предсмертный короткий взгляд, в котором сквозило уважение. Даже если у неё никогда в жизни не будет тех способностей, которыми обладала Шарлотта Химмель, всё равно она была самой могущественной библиоманткой семейства Химмель за последние восемьдесят лет.

Рашель гневно запустила ударную волну в створку дубовых ворот замка, заранее зная, что её атака будет отражена, и поэтому, вовремя и удачно перенаправив срикошетившую волну, оторвалась от земли. Она взмыла вверх, и, пока не ожидавший нападения замок оправлялся от внезапной атаки, Рашель взорвала окно на втором этаже. Влетая в комнату через дождь осколков и брешь защитного барьера, она практически не почувствовала сопротивления – лишь лёгкое покалывание. За её спиной, издав звук, похожий на всасывание воды в трубу, восстановился защитный барьер. Но девушка уже приземлилась на ковёр в салоне, в который уже много лет никто не входил, готовая отразить дальнейшие атаки любого рода. Со страниц её сердечной книги исходило слепящее сияние, освещавшее её лицо.

Никто не нападал на неё. Поддержание защитного барьера вовне съедало все усилия замка. После выходки Рашель агенты набрались храбрости и вновь подступились к нему, призвав на помощь библиомантику. Рашель, по чести сказать, не ждала, что у них что-нибудь получится, ведь в первый раз у них тоже ничего не вышло, потому что они не приняли замок всерьёз.

А замок, оказывается, был чувствительный и гордый, как живое существо. У него были слабости, которые можно было использовать, – он мог прийти в замешательство и потерять контроль над защитой. Рашель распознала это, а вот агенты по-прежнему видели в нём страшное чудовище из камня и дерева, которое можно было победить, только разобрав его по кирпичику.

Рашель собралась с силами и вышла из салона. Никто не чинил ей препятствий ни в коридорах, ни на лестницах, так что совсем скоро она добралась до главного вестибюля. Входная дверь гремела под напором агентов, но не поддавалась.

– Ты перехитрила меня! – произнёс замок тысячью голосов сразу, и губы старинных портретов, висевших на стенах, шевелились в такт его словам.

Бароны и баронессы, герцоги и герцогини провожали Рашель удивлёнными взглядами, когда она отвернулась от главного входа и направилась к чёрной лакированной двустворчатой двери в противоположном конце вестибюля. Дверь, ведшая в «Алый зал», была неплотно прикрыта. Рашель распахнула её и заглянула в круглое помещение. Кто-то был здесь совсем недавно – об этом свидетельствовали следы на запылённом паркете. «Кэт, – подумала Рашель, – и маленькая Розенкрейц». Вероятно, они бродили по замку наугад, прежде чем Файт и Рашель наткнулись на них в библиотеке.

«Алый зал» был около тридцати метров в диаметре. Его круглые стены были обтянуты тёмно-красным бархатом. Обивка стульев, стоящих возле массивного стола в центре зала, также была тёмно-алой. С потолка свисала шикарная янтарная люстра, по стенам висели канделябры. Рашель зажгла свечи и спустилась в зал по четырём ступенькам, отделявшим дверь от уровня пола. Вокруг пахло старым деревом и ткаными обоями.

За столом хватило бы места для доброго десятка человек, но возле него стояло только три стула – те самые, на которых главы Трёх родов заседали ещё в девятнадцатом веке. С тех пор как место заседаний Совета переместилось в Санктуарий, этим помещением не пользовались, и словосочетание «Алый зал» приобрело сакральный, мистический оттенок, в то время как на самом деле это был просто небольшой зал без окон, старый, затхло пахнущий, как и бесконечные ведомства Адамантовой Академии.

Джонатан Марш считал себя новатором, хотя на самом деле он в очередной раз повторял ошибки своих предшественников. Попытка запечатывания убежищ и перемещения библиомантики исключительно во внешний мир представляли собой возврат в ту эпоху, когда здесь, в «Алом зале», собирались патриархи тогда ещё пяти родов. Марш ностальгировал по старым добрым временам, идеализируя их. Рашель казалось, что в зале ещё витает аромат сигар и вишнёвого ликёра и слышно тяжёлое старческое дыхание. Ей категорически не хотелось возврата ни того ни другого и, уж конечно, не хотелось видеть Марша во главе этого стола.

Это был её замок, её наследство, даже если само здание придерживалось на этот счёт другого мнения. Она была последней представительницей Трёх родов и хозяйкой «Алого зала». Она, и никто другой, принимала решения, определяющие судьбы мира библиомантики.

Из вестибюля по-прежнему раздавались глухие удары во входную дверь. Рашель обогнула стол и поднялась на четыре ступеньки в противоположном конце зала. В красной бархатной обивке стен находилась неприметная дверь. Девушка никогда не открывала её, но догадывалась, что именно за ней должен находиться механизм, о котором говорил Марш.

Она положила пальцы на бархат и закрыла глаза.

– Не делай этого, – предупредил замок. – Вне зависимости от того, есть ли у тебя на это право или нет, – это ошибка.

– Я знаю, – ответила Рашель. – Но я должна увидеть это хоть одним глазком.

Она толкнула дверь – раздался скрип старых петель, – почувствовала, что дверь немного подалась, чтобы затем широко распахнуться. Девушка отступила в сторону, позволяя ей открыться; во рту у неё пересохло, она оцепенела от любопытства.

За дверью находилась ниша, на полу которой лежала тёмно-красная подушка. На подушке покоилась одна-единственная книга в кожаном переплёте с золотым обрезом. Внутри ниши, напротив входа, висело зеркало в человеческий рост. Из него на Рашель смотрело её отражение, ещё более измождённое, чем на самом деле. Волосы и лицо – серые от пыли в зале, на щеке – кровоточащий порез, – вероятно, она поранилась, пролетая через окно. Она была измотана, и если Маршу удалось бы проникнуть в замок, в этом состоянии он, возможно, смог бы вынудить её отдать приказ о запечатывании убежищ.

Но до этого ещё не дошло. И она всё-таки была сильна, даже если сейчас и не выглядела таковой. Девушка снова вспомнила Файта, обещавшего ей место в Совете. Совета больше не существовало, и – во всяком случае для непосвящённых – сейчас именно она возглавляла Адамантову Академию.

Она медленно оглядела своё отражение, задержав взгляд на лице. Из её правого глаза выкатилась слеза.

Рашель заглянула глубже в нишу, чтобы как следует разглядеть её.

Слеза состояла из микроскопических букв.

Глава десятая

Пока Рашель сомневалась в том, в своём ли она уме, буквы в зеркале скатились до уголка её рта. Сперва «Б», потом «Г», «Л», «М», «Ц».

Этим дело не ограничилось. Её отражение в зеркале вдруг рассыпалось облачком микроскопических букв, которые во мгновение ока вновь соединились, повторив очертания её тела. Рашель вскрикнула, споткнувшись, отступила на шаг, однако её отражение по-прежнему меняло очертания, металось в зеркале, словно пчелиный рой, лихорадочно пытающийся воспроизвести девичий силуэт.

И ещё одну странность заметила Рашель: позади неё в зеркале больше не отражалась тёмно-красная бархатная обивка стен. Вместо неё девушка увидела по ту сторону стекла небольшую белую комнату, пронизанную светом, размеры которой совершенно не соответствовали «Алому залу». Свет падал туда через скат наклонной стеклянной крыши. На стенах висели старинные картины.

Она неуверенно оглянулась через плечо – реальность за её спиной не изменилась: «Алый зал» с его янтарными канделябрами был на месте.

– Здравствуй, Рашель, – произнёс голос, звучавший из белой комнаты из-за спины её отражения. – Заходи.

Перепугавшись, Рашель отступила на три шага в направлении к «Алому залу».

– Не бойся, – продолжал незнакомый мужской голос из зеркала. – Если бы я хотел от тебя отделаться, здесь уже давно духу бы твоего не было.

Рашель расщепила страничное сердце из середины своей сердечной книги, но больше не отступала. Её отражение повторяло её движения. Теперь микроскопические буковки, из которых складывалось её изображение, были едва различимы. Запах пыли, царивший в «Алом зале», глухие удары, доносившиеся из вестибюля, – всё это казалось слегка приглушённым, как будто действительность вынесли за скобки, хотя реальный мир по-прежнему окружал её.

– Кто вы? – спросила девушка.

– Заходи, и мы поболтаем.

– Куда заходить – в зеркало?!

– Или из твоего мира в мой. Возможно, так тебе будет понятнее. На самом деле всё равно, как это назвать. Я нахожусь здесь, а ты – там, и если ты хочешь со мной поговорить, тебе придётся зайти ко мне.

Кто бы ни беседовал с ней из зеркала, он прятался за её отражением. На всякий случай Рашель ещё раз оглянулась в зал, но нет, она по-прежнему была одна.

– А почему бы вам не зайти ко мне?

– Вообще-то я уже внёс свою лепту в наше общение: я заговорил с тобой. Это твоя история, и если начистоту, мне нечего в ней делать.

Рашель вновь медленно приблизилась к нише, внимательно наблюдая за приближающимся отражением. Инстинктивно она изогнула шею, словно бы пытаясь заглянуть за него сбоку. Однако Рашель в зеркале повторила её движение, загораживая ей обзор.

– Что с механизмом? – спросила она.

– Его не существует, – ответил голос. – Книга, лежащая там, внизу, лишь театральный реквизит. Если бы ты попыталась что-то с ней учудить, я бы, возможно, допустил, чтобы случилось нечто непредвиденное. Но нельзя определять каждый поворот этой истории, всякий раз подбрасывая в неё соответствующую специальную книгу. – Раздалось звяканье, как будто кто-то поставил на стол фарфоровую чашку с чайной ложкой. – Если ты хочешь чего-то добиться, тебе придётся договариваться со мной. Не могу обещать, что помогу тебе, но в данный момент я – твой единственный шанс.

Рашель поняла едва ли половину из того, что говорил голос, но больше всего её интересовало, кому он принадлежит. Её любопытство перевешивало страх.

– Вы всегда были здесь, в этом зеркале?

– Это долгая история, и я бы предпочёл рассказать её сидя напротив тебя.

– Почему моё отражение состоит из буковок? – Она подошла вплотную к нише, и мелькание буквенного роя снова стало различимым.

– Не только твоё отражение, – сказал голос, – но и ты сама. С помощью зеркала легче объяснять правду – это наглядный способ подвергать сомнению реальность, которая окружает нас. В зеркале зачастую видишь себя не так, как ощущаешь, ты не находишь?

– Мне обязательно нужно разобраться во всём этом?

– Было бы неплохо. Но я могу лишь в очередной раз предложить тебе: заходи, и мы поговорим. Пару вещей я в состоянии объяснить тебе. Не всё, но кое-что.

Полумрак «Алого зала» поблёк, тени, лежащие под столом, стали менее глубокими. Казалось, мир Рашель стал чем-то вроде литографии, выцветшей на солнце, – всё вокруг словно покрылось беловатым туманом. Она вытянула руку и кончиками пальцев коснулась своего отражения – обычное холодное стекло.

– Переход сработает, только если тебе хватит смелости одним махом перешагнуть оттуда сюда, – заметил голос. – Как Алиса из Зазеркалья и прочие персонажи. Иногда возникает ощущение, что каждое второе зеркало в книгах на самом деле дверь, правда?

Рашель глубоко вздохнула, как будто собираясь нырнуть в воду, потом перешагнула через книгу, лежащую на полу, и словно бы скользнула в своё собственное отражение. Она увидела, как на неё наплывает собственное лицо, затем оно исчезло, и перед ней открылась светлая комната. Она попала в Зазеркалье.

– Привет, – сказал человек.

Он сидел в коричневом кожаном кресле, и, судя по всему, его вытянутые ноги только что лежали в другом таком же кресле. Кресла располагались друг напротив друга по диагонали, посреди комнаты; рядом с ними стоял маленький квадратный столик. Вокруг валялись книги и всякое барахло: телефон, карандаши, маркеры, стопка бумаги, скреплённая металлической спиралью, наполовину пустая чашка кофе. На чашке был изображён чёртик с раскрытой книгой.

Человек указал на второе кресло:

– Садись.

Вероятно, он был высокого роста, хотя, поскольку он сидел, адекватно оценить это девушке было сложно. На нём были джинсы и тёмная рубашка, голова была гладко выбрита. Рашель показалось, что он устал, – возможно, потому, что слишком долго пялился в экран ноутбука у себя на коленях. Он захлопнул крышку ноутбука и отложил его, одновременно отодвинув от себя второе кресло.

– Прошу, – ещё раз пригласил он, указывая на кресло.

Поколебавшись, Рашель уселась напротив. Она задавалась вопросом: что случилось с ней там, в зале? То, что происходило сейчас, ни в коем случае не могло быть реальностью, но самого сознания этого было недостаточно, чтобы прийти в себя. Возможно, замок поспособствовал тому, что происходило. Вероятно, он всё-таки застал её врасплох, а она не заметила. Скорее всего, она просто потеряла сознание, а всё происходящее было лишь плодом её воображения.

Через стекло в крыше было видно сияющее голубизной небо, по белым стенам скользило солнце. Рашель прищурилась: после полумрака, царившего в «Алом зале», яркий свет резал глаза.

– Давай обойдёмся без дополнительных разъяснений, – сказал человек, – и поговорим. Тем более что всё, что ты видишь здесь, несущественно для тебя и для твоей собственной истории. Ты побываешь здесь только однажды и никогда не вернёшься сюда.

– Почему вы так уверены в этом? – спросила девушка.

– Поверь мне, я знаю, что говорю.

– Что мне тут делать? – задала она ещё один вопрос.

– Ты нашла путь ко мне, и было бы невежливо не пригласить тебя зайти в гости. Или перейти в гости. Безразлично, как мы это назовём. – Кресло заскрипело, когда он наклонился к ней. – Механизма, во всяком случае такого, какой представляет себе Марш, не существует. Тот, кто много лет назад впервые описывал «Алый зал», решил, что неплохо было бы устроить в этой истории своего рода чёрный ход. Прямой доступ к… – Он замялся, подбирая слова. – Одним словом, ко мне. Было бы слишком просто придумать некий рычаг, позволяющий запросто решать судьбу убежищ, хотя Марш именно так всё себе и представлял. Рычаг, пара библиомантических препятствий, которые нужно преодолеть, чтобы добраться до него, – и дело в шляпе. Но Зибенштерн… – Человек помедлил, наморщив лоб. – Подожди-ка, ты вообще в курсе, что библиомантика – его изобретение? Теоретически я мог бы проверить, знаешь ли ты об этом, но будет быстрее, если ты просто скажешь мне сама.

Рашель вопросительно глянула на него, не в последнюю очередь потому, что ничего подобного ей ещё никогда не приходилось слышать.

– Зибенштерн? Северин Розенкрейц? Он же писал романы. И даже не слишком выдающиеся, насколько я знаю.

Человек отмахнулся:

– Их он тоже писал, да! Но сейчас просто прими как данность тот факт, что именно он сотворил мир библиомантики. Можешь мне не верить, но, если поверишь, будет проще.

Рашель кивнула, потому что поняла, что, если она будет руководствоваться здравым смыслом, она с ним каши не сварит.

– Ну так вот, – продолжал человек. – Зибенштерн изобрёл библиомантику, «Алый зал», первые убежища, Федру Геркуланию и всё якобы происшедшее в мире библиомантики со времён Античности и до середины девятнадцатого века… Подожди, дослушай сначала, а потом задавай свои вопросы, если останется время… Зибенштерн был не дурак и довольно быстро понял, что миры, вышедшие из-под его пера, могут зажить самостоятельной жизнью. Он предвидел, что рано или поздно потеряет контроль над своим детищем. Понимал и возможность того, что произойдёт революция, «Алый зал» будет свергнут и кто-то захочет вплотную заняться убежищами. Поэтому он создал то, что Марш считает механизмом, то, что привело тебя сюда, – возможность защитить убежища, на которую не в состоянии повлиять ни один библиомант.

– Что это значит?

– Он изобрёл прямой доступ ко мне. Любой, кто захочет повлиять на связь между убежищами и внешним миром, должен будет сначала убедить меня в том, что это действительно необходимо.

– А почему нужно убеждать именно вас?

– Потому что я – во всяком случае теоретически – располагаю возможностью спасти или разрушить убежища.

Рашель покосилась на него и подумала, что для человека, страдающего манией величия, он прямо-таки пугающе нормален. Даже слегка зануден. Вероятно, мужчина, с которым она говорила, существовал лишь в её воображении, и она забеспокоилась: если она выдумала кого-то в этом роде, что это могло означать?

– Кто вы? – вновь спросила она.

И по её виду человек, похоже, понял, что в этот раз она не удовлетворится пустыми словами. Он тихо вздохнул.

– Зибенштерн выдумал библиомантику, он создал мир, в котором ты живёшь, Рашель… А я – как бы это сказать? – я выдумал Зибенштерна. Зибенштерна и всё, что он сотворил.

Девушка уставилась на него открыв рот, готовая поднять его на смех. Но – она сама не поняла, как так получилось, – не проронила ни звука.

– Я понимаю, как всё это дико должно выглядеть в твоих глазах, – продолжал человек. – Может быть, так будет нагляднее: представь себе книгу в книге. Зибенштерн создал библиомантику, написав соответствующую книгу. А я создал Зибенштерна, написав роман о нём. И кто знает, возможно, кто-то таким же образом создал меня – если представить, что кто-то сидит и сочиняет, как я тут разглагольствую. Теоретически так можно продолжать до бесконечности. – Его улыбка не прибавляла его словам веса, но было видно, что он твёрдо верит в то, что говорит. – Ты же видела матрёшек, русских деревянных куколок, каждая из которых открывается, а внутри следующая, поменьше размером? То, чем ты занимаешься в настоящий момент, сидя здесь и слушая меня, устроено аналогично: ты только что открыла одну матрёшку – мир, в котором ты живёшь, – и обнаружила, что эта матрёшка вставлена в другую, побольше. А та, что побольше, в свою очередь, возможно, вставлена в матрёшку ещё более крупную. И так далее. – Он откинулся на скрипучую спинку своего кресла и опёрся локтями на подлокотники. – Или представь себе луковицу. За каждым слоем луковой шелухи есть следующий, вплоть до сердцевины. Так и в моём примере – книга про книгу про книгу.

Выслушав эту странную речь, Рашель могла бы задать человеку тысячу вопросов, но на самом деле её интересовало лишь одно:

– Вы хотите сказать, что я не существую на самом деле? Что я выдумка? Экслибра?

– Нет. Конечно, ты существуешь на самом деле. Как и Зибенштерн, и все остальные. Твоя бабушка погибла вместе с Санктуарием, потому что я написал об этом. Твой отец погиб, потому что вы убили его. Всё это, несомненно, существует на самом деле. Во всяком случае, в вашей книге.

– И эта книга, в которой мы все якобы существуем и в которой Зибенштерн изобрёл библиомантику только потому, что написал о ней книгу…

– Точнее, двадцать четыре книги, – перебил человек.

– Пусть двадцать четыре. И эта книга, в которой всё это случилось, – она что, действительно существует где-то в другом мире?

– Да. Здесь, у меня. Но, как я уже говорил, возможно, я сам, эта комната и эта книга тоже представляют собой лишь выдумки, части, скажем так, ещё большей книги.

Эмпирически Рашель представляла себе, о чём он говорит, – так же, как примерно могла представить себе чёрные дыры, антиматерию и гибель Вселенной, ничего не понимая в подробностях.

– Значит, идеи – это на самом деле ваши фантазии?

– Нет, не мои. Иначе они приняли бы более конкретный облик. В этой истории они аномалия, нечто непредусмотренное. Они распространяются сами по себе. Кто-то в твоей истории выпустил их наружу – или сделает это в будущем и при этом изменит прошлое. – Человек пожал плечами: – Всё это не так просто, и тебе необязательно во всё вникать.

Некоторое время Рашель молчала, пытаясь увязать услышанное с привычной картиной мира. Потом спросила:

– Если бы я хотела сделать то, что требует от меня Марш, мне нужно было бы убедить вас написать об этом определённым образом? В этом и заключается тайна, которую я должна была найти в «Алом зале»?

– Именно. Правда, если ты думаешь, что при этом тебе поможет твоя библиомантика, мне придётся тебя разочаровать. В моём мире она не работает. Во всяком случае, не так, как привыкла ты.

– Не волнуйтесь. Мне плевать на то, чего хочет Марш!

Человек усмехнулся, как будто ему это страшно понравилось.

– Я не хочу, чтобы убежища запечатали и отрезали от внешнего мира, – продолжала Рашель. – Я просто скажу ему, что ничего не смогла сделать, так как за́мок не пропустил меня к механизму. Вас это устроит?

– Более чем.

– У меня ещё два вопроса. Вы ответите мне на них?

– Задавай.

– Моя сестра и мой брат – они действительно погибли? То есть, – если вы просто описали их смерть, – получается, что это тоже выдумка и не более того?

Он задумчиво смерил её взглядом и покачал головой:

– Они мертвы только для тех, кто дочитал до того места в книге, где описывается их смерть. Для тех, кто ещё не дочитал, они живы. До тех пор, пока находятся люди, впервые берущие в руки вашу историю, они по-прежнему существуют.

У Рашель вертелся на языке вопрос, относится ли всё сказанное им и к нему самому, раз уж он тоже может быть персонажем в какой-то истории из следующего слоя «луковой шелухи». Но она попросила его ответить на два вопроса и один из них уже задала. Ей был нужен ответ на второй вопрос, самый важный.

– Почему я? – спросила она. – Почему именно я вижу буквы, из которых состоит всё вокруг, и почему вы беседуете именно со мной?

– Другие персонажи тоже периодически видят буквы. Эта способность связана с их состоянием, а также с определённым даром чувствовать истинную природу вещей. Но говорил я до сих пор только с тобой, и я не собираюсь общаться с кем-либо другим.

– Почему?

– Именно ты пришла ко мне, Рашель, а другие этого не сделали. И ты мне нравишься. – Он снова улыбнулся. – Извини, но вот так просто это и объясняется. Кроме того, мне нравятся персонажи вроде тебя. Немало людей сочтут тебя злодейкой, потому что они любят всё упрощать.

– Злодейкой? – Эта мысль поразила девушку: ей и в голову не приходило рассматривать себя в этом качестве. Она всегда делала лишь то, что до́лжно. Потому что так было правильно.

– Нет, ты не злодейка, Рашель. Сестра твоя – вот это была коварная маленькая бестия, но ты… Нет, ты совершенно точно не злодейка.

Он снова потянулся к ноутбуку, открыл его и начал стучать по клавишам. Затем коротко глянул на Рашель поверх монитора:

– Ещё одно. Хочешь совет?

Рашель кивнула и выслушала его слова. Что-то из сказанного было ей непонятно, что-то имело смысл.

Договорив, человек кивнул ей:

– Пока, Рашель.

Она открыла было рот, чтобы возразить, увидела себя словно бы со стороны, как она протягивает ему руку, но он уже с головой ушёл в свою писанину, уже складывал слова, возвращающие её из галлюцинации в реальный мир. Секунду она скользила через багровый свет, следующую секунду – через лучи цвета расплавленного золота. Вдалеке послышался звон стекла – это разбилось зеркало. Она открыла глаза и обнаружила, что сидит на ступеньках замка, спиной ко входу.

Марш и агенты кинулись к ней, и на мгновение ей показалось, что они волнуются за неё, – чтобы вскоре понять, что, вероятно, существует другая причина, по которой они так помрачнели.

– У меня не получилось, – сказала Рашель. – За́мок слишком…

Марш перебил её:

– Случилось нечто важное, Рашель. Нам придётся немедленно вернуться в Унику.

Увиденное и услышанное по-прежнему занимало её мысли, будило воспоминания, она не могла просто так выкинуть всё это из головы.

– Что произошло?

– Мы поймали их, – ответил Марш. – Мы поймали Каталину и этого мальчика.

Глава одиннадцатая

Вокруг носа «Бланш де Казалис» шипел и пенился разноцветный океан идей. Сумка-переноска с маленькой Лиэтт скользила по накренившейся палубе прямо к поручням. Ники в ужасе закричала, в то время как Дункан прилагал поистине нечеловеческие усилия, чтобы удержать танцовщицу и самому не сорваться в бездну.

В отличие от него Изида уже какое-то время назад отключила у себя в голове остатки здравого смысла. До этого момента всё её внимание было обращено на Калеба Восканиана и Абсолонову книгу, – экслибра всё ещё ощущала на коже жар его библиомантической атаки, – но, увидев, что он нашёл точку опоры и книга находится в безопасности, она совершила ещё один прыжок, врезалась спиной в поручни и удержала сумку от падения, подхватив её ногой.

– Держись! – Дункан сильно толкнул Ники.

Женщина отлетела к переднему краю палубной надстройки. Там Ники смогла дотянуться до перил лестницы, ведшей наверх, на капитанский мостик. Сперва Изиде казалось, что Ники сейчас же выпустит их и кинется спасать Лиэтт, но потом увидела, что Дункан ринулся на помощь ребёнку.

Калеб не смог удержаться от крика, заметив, что сумка с дочерью через мгновение полетит в пустоту. Ему ничего не стоило запустить в Изиду ещё одну ударную волну и перебросить её через поручни, но тогда смерть Лиэтт осталась бы на его совести.

– Дункан! – Произнося его имя, Изида аккуратно направила сумку с помощью ударной волны по касательной, по направлению к своему напарнику.

Дункан дотянулся до лямок сумки и побежал обратно к Ники – как мог быстро, чтобы успеть добраться до неё раньше, чем «Бланш» накренится ещё сильнее. Он сунул матери сумку с ребёнком.

– Дункан, – крикнула Изида, оттолкнулась от поручней и поднялась с пола палубы, – отправляйся на капитанский мостик и попробуй взять управление этой громадиной в свои руки.

Дункан явно был не в восторге от того, что ему придётся оставить экслибру наедине с Калебом, но в знак согласия кивнул. Кому-то нужно было выровнять корабль-портал.

– Пошли со мной! – предложил он Ники.

Мать нежными словами старалась успокоить плачущую дочку. Женщина вдруг обернулась к Дункану и крикнула:

– Шут с ним, с кораблём! Открой портал и убирайся отсюда!

– Нет!

– Да, Дункан. Это моё дело, а не твоё. – Ники взглянула вниз, на накренившуюся палубу, и дальше, через поручни, на бурлящий океан идей. – Вот это там, впереди, – именно туда мы с Калебом всегда хотели отправиться. Анархия – это высшая свобода. А под гнётом Адамантовой Академии свободы мы не дождёмся никогда. Мы столько мечтали об идеях! Только посмотри, как они прекрасны!

Изида бросила взгляд на Калеба, который по кренящейся палубе как раз дополз до поручней с противоположной стороны. Он ухватился за них левой рукой и медленно обернулся к экслибре.

Если бы Дункан мог, он схватил бы Ники за плечи и доволок до капитанского мостика, однако все имеющиеся силы уходили на то, чтобы самому удержаться на ногах.

– Калеб был прав, – продолжала Ники. – Нечто столь прекрасное не может таить в себе зло. Идеи переродят мир, произведут на свет нечто новое, выдающееся. Они переродят и нас, из анархии мы возродимся к новой жизни.

– Дункан! – снова крикнула Изида. – Ей уже не поможешь! Скорее беги на капитанский мостик!

– Мы можем открыть портал и исчезнуть отсюда! – прокричал он в ответ.

– Нет! – возразила Изида. – Нам нужен корабль. Когда-то он уже вышел невредимым из плавания в океане идей. Может быть, есть ещё один шанс…

Калеб пронзительно расхохотался:

– Вы что, правда такие идиоты?! Вы думаете, это корабль вышел невредимым?

– Он говорит правду! – крикнула Ники. – «Бланш» тут ни при чём.

Калеб продолжал продвигаться влево, по направлению к корме. Если он будет удаляться с прежней скоростью, он скоро исчезнет за палубными надстройками и Абсолонова книга исчезнет вместе с ним.

– Кассий Ферфакс был сумасшедшим. – Ники вымученно перевела взгляд с Калеба на Лиэтт. – Поэтому идеи и отвергли его. Безумие тоже своего рода анархия, но искривлённая, больная, не такая, как чистая сила творения, бурлящая в идеях.

– Но Кассий не был безумцем! – возразила Изида.

Очевидно, Ники и Калеб сами потеряли рассудок, если считали, что, добровольно бросившись в пучину идей, они возродятся к новой, лучшей жизни. Калеб волен делать всё, что ему заблагорассудится, только пусть оставит в покое Абсолонову книгу. Нет, книга не должна погибнуть ни в коем случае!

– Дед Калеба часто рассказывал об этом, – продолжала Ники. – Все, кто находился на борту, слышали голос анархии. Он назвал имя Кассия и потом произнёс латинское слово, означающее «безумие».

Лицо Дункана исказилось, словно от боли, – он не хотел смириться с тем, что Ники было уже не помочь.

– Что же будет с Лиэтт? Ты же не можешь так рисковать её жизнью! – с отчаянием воскликнул Дункан.

Тень неуверенности скользнула по лицу Ники, она отвернулась. Прежде чем Дункан смог бы её удержать, она, оскальзываясь и шатаясь, побежала вверх по накренившейся палубе, куда, перебирая руками по поручням, упорно продвигался Калеб. Дункан бросился за ней.

Внезапно корабль, попавший в воронку, громыхая, закрутился вокруг своей оси, возвращая палубе горизонтальное положение. Ники потеряла равновесие и ухватилась за поручни, выпустив при этом из рук сумку с Лиэтт. Сохраняя хладнокровие, Дункан ловко поймал её и крепко прижал к груди.

«Бланш» развернулась по направлению к бурлящим разноцветным облакам. Она прямо-таки летела на них, словно притягиваемая гигантским магнитом.

– На капитанский мостик, Дункан! Попробуй спасти этот проклятый корабль! И ребёнка, если уж на то пошло! – во всё горло крикнула Изида, а затем побежала по палубе, минуя Дункана.

Дункан был не в состоянии переправить каждого из присутствующих в безопасное место через портал. У него не оставалось выбора, кроме как разобраться с управлением корабля. Он бросил последний взгляд на Ники и, крепко держа сумку с Лиэтт, устремился к капитанскому мостику. Изида быстро потеряла его из виду.

Оставив позади оцепеневшую Ники, экслибра кинулась вслед за Калебом. Он исчез за углом надстройки, в которой находились каюты. С тех пор как он пропал из её поля зрения, когда «Бланш» выпрямилась в золотом сиянии пустоты, он успел уйти далеко.

Оглянувшись и увидев приближающуюся Изиду, Калеб запустил в неё ещё одну струю огня из страничного сердца, расщеплённого из Абсолоновой книги. Но вот из-за угла показалась и Ники, и Калебу пришлось погасить пламя, хотя нежелание прерывать сражение было написано у него на лбу.

Изида, в свою очередь, обрушилась на него, и по инерции их обоих протащило далеко вперёд – на восемьдесят, нет, почти на сто шагов по направлению к корме. Позади них раздались крики Ники. Изида услышала её быстрые шаги по палубе. Калеб и не думал отдавать книгу. Он выбросил левую руку, сжатую в кулак, вперёд, угодив прямо в гущу страниц в распахнутой грудной клетке Изиды.

Казалось, боль пронзила экслибру насквозь. Перед глазами запрыгали буквы. Изида почувствовала во рту вкус крови, которая потекла из носа. Калеб крепко вцепился в одну из страниц, растущих из её груди, смял её и попытался выдрать. Экслибра изо всех сил врезала ему кулаком в лицо – это была чисто инстинктивная реакция её человеческой составляющей. Книжная её часть сначала пришла в замешательство: атака застала её врасплох, однако, когда она опомнилась, эффект был поистине ужасен.

Страшный удар отшвырнул Калеба от Изиды. Он пролетел через пустую палубу до самой кормы и со всего размаху врезался в поручни, ограждавшие её. Там он и остался лежать, безжизненно скорчившись на досках палубы. Ники вскоре доковыляла до него и упала рядом с ним на колени.

В двух шагах за спинами Калеба и Ники были закреплены три спасательные шлюпки «Бланш». Они ничем не отличались от обычных шлюпок и, очевидно, были призваны в первую очередь дополнить антураж роскошного лайнера, ведь в своё время предполагалось, что корабли-порталы должны были совершать круизы между страницами мира. Было непонятно, за счёт чего шлюпки приводились в движение; возможно, для этого их пассажиры должны были объединять свои библиомантические способности.

Изида приблизилась к Калебу и Ники. Издалека она не могла оценить, в каком состоянии находился предводитель «Ша нуар» и был ли он жив. Слёзы струились по лицу танцовщицы. На полпути к обоим Изида подняла с палубы книгу Абсолона. Книга лежала в руке, как будто была её неотъемлемой составляющей, и Изиде до ужаса захотелось немедленно открыть её, погрузиться в чтение.

Корпус «Бланш» затрясло, потом раздался оглушительный скрежет. Ники ещё крепче прижала Калеба к себе, Изида же опустила книгу и обернулась.

Корабль изменил свой курс, медленно поворачиваясь на правый борт. Отдельные скопления идей клубились и здесь, однако нос «Бланш» больше не был направлен в самый их центр.

Когда Изида вновь бросила взгляд на палубу, Ники уже затаскивала Калеба в одну из спасательных шлюпок. Усилием воли подавив желание заняться исключительно Абсолоновой книгой, Изида поспешила к ним.

– Держись от нас подальше! – крикнула Ники.

– А что станет с Лиэтт?

Казалось, Абсолонова книга пульсировала и подёргивалась в руке экслибры, всеми доступными средствами выражая своё нетерпение. Она тоже хотела, чтобы её открыли и почитали. В конце концов, какое ей дело до этих чужих людей, а тем более до их ребёнка?

Находясь в отчаянном положении, Ники приняла решение, и Изиде становилось ясно, что с помощью здравого смысла до неё больше не достучаться. Сейчас Ники была готова на всё, чтобы воплотить в жизнь мечту Калеба.

– Она же твоя дочь, – настойчиво напомнила Изида, когда Ники добралась до креплений спасательной шлюпки и начала возиться с ними.

Калеб шевельнулся и попытался сесть. Его взгляд рассеянно скользнул по Изиде, по обложке книги. Он посмотрел на идеи, клубившиеся за бортом, жадно вбирая в себя величественную панораму из водоворотов, клубов разноцветного тумана и облаков с фантастическими очертаниями.

Дрожащей рукой Изида прижала обложку к блоку Абсолоновой книги. Казалось, невидимая сила упорно приподнимала её страницы, словно воздушный шарик. Похоже, книга сама стремится поймать её взгляд.

– Голос идей, который слышали Кассий и его соратники, – продолжала она. – Он правда звучал?

Калеб взглянул на неё – уже не с ненавистью, напротив, почти мечтательно, как будто сквозь неё его взгляд был направлен в иной мир.

– Ты отпустишь нас, если я отвечу тебе? – чуть слышно ответил вопросом на вопрос раненый.

Сейчас явно был не лучший момент для упрёков или напоминаний о родительском долге.

– Да делайте вы что хотите! – воскликнула Изида.

Кряхтя, Ники налегла на стальной рычаг шлюпки. Ей пришлось навалиться на него всем телом, чтобы он в конце концов поддался. Спасательная шлюпка отделилась от корпуса «Бланш», теперь только канат удерживал её на палубе.

– Мой дед часто вспоминал тот голос, – медленно начал Калеб. – Он называл имя Ферфакс, а ещё…

– Латинское слово, обозначающее безумие, – перебила его Изида. – Фурия?

– Да. Все слышали, как он снова и снова повторял эти два слова: «Ферфакс. Фурия. Ферфакс. Фурия».

Изида внимательно вгляделась в лицо Калеба, чтобы понять: говорит ли он правду или только пытается угадать, что она сама хочет услышать?

– Они отвергли Кассия, – продолжал Калеб. – Но нас они примут.

Путешествие сквозь идеи, проделанное Кассием, совершилось за несколько десятков лет до рождения Фурии. Даже если бы кто-то наткнулся на её имя в записях Зибенштерна, зачем ему было вкладывать его в уста идей?

Ники взглянула на Изиду, и выражение её лица сменилось с фанатичного на печальное.

– Когда Лиэтт вырастет и сможет всё понять, скажите ей, что мне очень жаль, что так вышло. Однако мы должны довести до конца то, что начали, – медленно произнесла она.

Изида неохотно кивнула. Она была уверена, что Калеб захватил бы ребёнка с собой, если бы не был столь слаб, – однако его приоритеты изменились. Возможно, она была несправедлива к Ники, упрекая её в недостатке материнской любви; скорее всего, оставляя Лиэтт с ними, Ники как раз и руководствовалась здравым смыслом – в последний раз.

– О ней позаботятся, – сказала Изида, не задумываясь над тем, как она сдержит это обещание. Желание забиться в угол с книгой Абсолона стало уже непереносимым.

Ники отвязала канат, Калеб раскрыл свою сердечную книгу. Над ней слабым светом засияло дрожащее страничное сердце. Оно светилось, словно догорающая свеча, когда шлюпка отошла от «Бланш», развернулась носом к идеям и направилась к ним, рассекая золотую пустоту.

Ники в последний раз взглянула на капитанский мостик, где увидела Лиэтт, заснувшую в переноске. Слёзы струились по лицу женщины, она не пыталась сдержать их. Никогда раньше Изида не видела человека, столь явно раздираемого надвое.

Шлюпка набирала ход, удаляясь от корабля. На фоне красочного буйства идей она стремительно уменьшалась. Изида уселась по-турецки прямо на палубе корабля, раскрыла книгу и погрузилась в текст Абсолона.

Наконец-то она снова могла свободно дышать и чувствовать. Бессмысленные слоги плясали перед её глазами, и она смеялась от счастья.

Единственный раз она подняла глаза, когда корабль снова взревел, а окружающий его пейзаж изменился: идеи исчезли, вместо них вокруг снова воцарилось золотое сияние. «Бланш» вынырнула в новой точке между страницами мира. Вероятно, Дункану наконец удалось направить корабль-портал в другое место, в дальний уголок страниц мира, где, как он надеялся, они какое-то время будут в безопасности.

Далеко на горизонте, посреди гигантских сетей на краю вселенской пустоты, показался рассечённый трещинами силуэт. Снизу от него отделялись нити, напоминавшие масляные разводы, колыхавшиеся под действием невидимого течения. Оцепенев от ужаса, словно в горячечном бреду, Изида поняла, где они находятся. Дункан привёл их к месту, которое он знал лучше любого другого. К Портобелло, осколку убежища, пристанищу книжных наркоманов.

Глава двенадцатая

– Твой отец хотел поговорить с тобой первым, – сказала Рашель, заходя в камеру, куда поместили Кэт, глубокой ночью. – Но я ему запретила. В присутствии членов Комитета ему ничего не оставалось, как уступить. – Она оглянулась, словно проверяя отсутствие «жучков» и видеокамер. Кэт уже давно обыскала камеру и не обнаружила никаких подслушивающих устройств, но была уверена, что в арсенале библиомантики были другие средства, позволяющие следить за пленниками.

– Я предполагаю, – продолжала Рашель с улыбкой, – что сейчас он очень сожалеет о том, что во всеуслышание назначил меня главой Академии.

– Я хочу к Финниану, – сказала Кэт.

– С ним всё хорошо. Он в соседней камере.

Кэт лежала на спине на тюремной койке, вытянув ноги и скрестив руки за головой, и пялилась в потолок. До сих пор она не удостоила Рашель ни единым взглядом. По её расчётам, Рашель обязательно должна была явиться к ней, чтобы позлорадствовать вволю. Однако Кэт была до крайности удивлена, что её отец вынужден был пропустить к ней Рашель до того, как явиться сюда самому. По всей видимости, в своей новой функции Рашель быстро выучилась манипулировать даже могущественными чиновниками.

Одно время в детстве Рашель и Кэт учились в одном интернате в Унике, до тех пор, пока со всей очевидностью не было установлено, что у Кэт полностью отсутствует дар библиоманта. Покинув родительский дом и поселившись в гетто Либрополиса, Кэт не вспоминала о Рашель Химмель три с половиной года. И тем не менее в другой жизни они с Рашель, возможно, могли бы стать друзьями. Или хотя бы не быть врагами.

– Я хочу видеть Финниана.

– Ты думаешь, твоё упрямство тебе поможет? На вашем счету куча терактов, во всех убежищах расклеены объявления «Разыскиваются» с вашими приметами. Ты что, считаешь, что здесь тебе за это полагается гостиничный номер и пушистый банный халат?

– Вы собираетесь повесить нас, – констатировала Кэт. За себя она при этом не боялась. У неё было несколько месяцев для того, чтобы морально подготовиться к такому исходу событий, и сейчас, когда он наступил, её охватило странное ощущение, что всё наконец-то идёт как до́лжно. – Вы с моим отцом идеально подходите друг другу, не правда ли?

– Он только и мечтает отделаться от меня, чем скорее, тем лучше, – возразила Рашель. – Он пытается разглядеть во мне нечто оправдывающее неудобства, которые я ему доставляю. Но уже сейчас он сомневается в том, что поступил правильно, представив меня широкой общественности как последнего отпрыска Трёх родов. Вероятно, ночные убежища признали бы власть Комитета и без подобного предводителя. У большинства жителей в убежищах сейчас и без того непростая жизнь.

«Нет, – подумала Кэт, – Рашель просто не понимает: мой отец поступил единственно верным образом. Вне зависимости от жёсткости решений, которые ему приходилось принимать в связи с восстанием идей, люди их воспримут легче, если их подсластить. И этой сладкой пилюлей была Рашель – молодая, красивая, из старинного и славного рода. Происхождение и кровное родство имели основополагающее значение в традиционной табели о рангах Адамантовой Академии. По сравнению с ней даже Букингемский дворец был коммуной выскочек радикалов».

– Дай мне повидаться с Финнианом, а потом я готова часами слушать причитания о твоей горькой доле.

Рашель подошла ближе и остановилась у края тюремной койки.

– Я не объявляла тебя моим врагом, Кэт. Ты сама постаралась. Вы убили моего брата на моих глазах, а кроме того, что бы твои друзья ни сделали с Пандорой, они за это заплатят.

Кэт не была свидетелем того, что Нассандра сделала с Пандорой, но после всего, что она слышала об этой маленькой дряни, та получила по заслугам. Через десяток лет Пандора Химмель выросла бы в чудовище, до которого Рашель было очень далеко.

– Ты же сама сказала, – возразила Кэт, – Файт погиб на твоих глазах, причём в честной борьбе, – это было не убийство. Вы бы тоже убили Изиду и Дункана, если бы они дали вам такую возможность.

– Но они вломились в мой дом!

– Ах вот как? Теперь это только твой дом, Рашель? Быстро же ты привыкла к новым порядкам, наследница рода Химмелей! Наследница вашей идиотской Академии! – Кэт впервые за время разговора повернула голову и посмотрела Рашель прямо в лицо: – Но, похоже, скоро от твоего наследства ничего не останется: идеи поглотят всё без остатка.

Секунду Рашель гневно смотрела на Кэт. Светлые пряди, мокрые от пота, прилипли ко лбу наследницы, и вообще она выглядела измотанной. Внезапно она вытащила свою сердечную книгу, распахнула её и расщепила страничное сердце. Кэт было решила, что Рашель готовит ей какую-то библиомантическую пакость, но та положила раскрытую книгу на пол перед дверью камеры и вернулась к ней.

– Пару минут нас никто не услышит и не потревожит, – сказала наследница, пока жар страничного сердца медленно распространялся по периметру двери, образуя пылающий прямоугольник. – Твой отец хочет запечатать все порталы. Он собирается отрезать убежища от внешнего мира и бросить их на произвол судьбы.

– А людей он куда намеревается эвакуировать?

– Эвакуации не будет. Наоборот, он считает нужным удержать как можно больше жителей в ночных убежищах, не дав им возможности спастись.

Кэт резко села на постели:

– Я не верю, что до этого дойдёт!

– Если бы это зависело только от него, порталы уже давно были запечатаны, а связь между внешним миром и убежищами разрушена раз и навсегда. – Рашель вплотную приблизилась к койке Кэт и понизила голос до шёпота: – В настоящее время я единственная, кто удерживает его от этого.

– Получается, он действительно думает, что через порталы идеи могут проникнуть наружу, во внешний мир?

– Да. И возможно, в этом есть доля истины. Тем не менее его решение не может быть правильным, если для его воплощения необходимо пожертвовать таким количеством людей. – Рашель на секунду опустила глаза. – Когда мы с Файтом собирались захватить место нашего отца в Совете, мы и не думали задирать нос и носить парадные одежды. Я действительно хотела добиться перемен. Вероятно, не совсем тех, к которым стремитесь вы, мятежники, но уж, во всяком случае, они были бы лучше того, что замышляет твой отец и его Комитет. Я не рвалась играть роль злой королевы, чтобы тебе и твоим друзьям было кого ненавидеть и с кем бороться. Я хотела принимать решения, хорошие решения, и я только недавно вступила на этот путь.

– Только что ты заявила, что жаждешь мести за Файта и Пандору! – с усмешкой напомнила Кэт.

– Я хочу справедливости! Разве это неправильно?

– Твоя сестра была лживой маленькой садисткой. Я видела, что она сделала с петушиной книгой там, в замке. Она ловко вкралась к нам в доверие, чтобы выдать нас всех властям. Что бы с ней ни произошло, ей досталось по заслугам!

Тень неуверенности на миг скользнула по лицу Рашель, но тотчас же снова пропала, уступив место ярости.

Кэт впервые задалась вопросом: не является ли уверенность в собственной правоте, которую излучала Рашель, всего лишь маской?

– Что тебе от меня надо? – спросила Кэт. – Зачем ты пришла сюда, устроила всё это, – она махнула рукой на горящий прямоугольник по периметру двери, – и что-то рассказываешь мне?

– Я хочу, чтобы ты узнала истинное положение вещей, прежде чем с тобой поговорит твой отец. Я не знаю, как он поведёт себя с тобой, – возможно, будет угрожать или перевоплотится в заботливого папочку. Но будь уверена: он только использует всех нас для того, чтобы упрочить положение новой Академии во внешнем мире. Он хочет вернуть времена «Алого зала», когда горстка могущественных чиновников тайно управляла миром. Собственно, когда Три рода забрали всю власть себе, они планировали действовать именно так. Но потом стали возникать новые и новые ночные убежища, из книг посыпались экслибры, и в результате основной обязанностью Академии стало стеречь мешок блох, в который к тому времени превратился мир библиомантики.

Твой отец, однако же, хочет не этого. Убежища никогда его не интересовали. Он решил захватить власть над реальным миром, над Уайтхоллом и Вашингтоном, над Берлином и Москвой и бог его знает над чем ещё. И угроза, которую представляют собой идеи, – для него великолепный повод бросить возиться с ночными убежищами и начать всё сначала. Пока до этого не дошло, я нужна ему как марионетка. Как только возня с убежищами закончится, я ему больше не понадоблюсь. Тогда Комитет превратится в «Алый зал» нового поколения, а библиомантика станет тайным оружием горстки серых кардиналов. В новом обществе речь пойдёт вовсе не о литературе, не о книгах и не о чтении, а только о власти и влиянии.

Кэт не подозревала о том, что планы её отца простираются так далеко. Всё, за что боролись мятежники, – свобода, равенство прав экслибров и людей, права убежищ на самоопределение, – всё это перечёркивалось одним движением пера и больше не играло никакой роли. Библиоманты вернутся в большой мир, а экслибры погибнут в убежищах. Если то, что она услышала от Рашель, было правдой, её отец, по сути, планировал геноцид. Приказов о расстреле он не отдавал, однако именно он обрекал экслибров на гибель в пучине идей.

– И ты рассказываешь мне всё это из простого человеколюбия?

– Нет. – Рашель оглянулась на дверь, края которой всё ещё пылали жаром страничного сердца, потом достала из сумочки дамский револьвер – маленький, умещавшийся на ладони. Она осторожно наклонилась и аккуратно затолкала оружие под тонкий матрац. – Охрана снаружи – обычные гвардейцы, они не библиоманты. Если что, предположат, что кто-то из них работал на мятежников. Никто не узнает, как оружие попало сюда на самом деле.

Кэт следила за действиями Рашель не поворачивая головы. Её лицо застыло, превратившись в гипсовую маску, когда она вновь взглянула на Рашель.

– Ты что, всерьёз полагаешь, что я застрелю своего собственного отца?! Я не такая, как ты.

– Нас было трое – Файт, Пандора и я. И мы все понимали, что другого пути добиться перемен не существует. Вся эта идиотская болтовня о кровном родстве и семейных узах… Всё это не имеет значения, если на карту поставлены вещи, которые важнее любого из нас по отдельности. Ты же работаешь на Сопротивление, ты должна это понимать, как никто другой.

Кэт крепко сжала кулаки и со всей силы вдавила их в матрац по бокам от себя.

– Ты думаешь, я позволю тебе использовать меня? Мой отец стоит у тебя на пути, и ты полагаешь, что я достаточно глупа, чтобы купиться на твои уловки?

Рашель покачала головой:

– Он явится к тебе и захочет поговорить. Спроси его про ночные убежища и про закрытие порталов. А ещё спроси, что станет с экслибрами. Я полагаю, он скажет тебе правду и всё подтвердит. А ты подумай хорошенько, что больше весит: твоя дурацкая гордость или гибель всех этих людей? – Она говорила абсолютно спокойно, но каждое слово Кэт ощущала как пощёчину. – Твой отец вертит Комитетом как хочет. Но если его не будет в живых, я воспользуюсь моим происхождением как козырем. Фамилия Химмелей ещё кое-что значит. Я смогу перетянуть членов Комитета на свою сторону.

Кэт кинулась к Рашель. С гневным воплем она набросилась на неё, схватила за горло и прижала к стене камеры. Две-три секунды казалось, что жизнь Рашель в опасности, но потом Кэт почувствовала, как её свободная воля утекает, распадается, переходит к Рашель.

– Ты отпустишь меня, – тихо произнесла библиомантка. – Потом ты спокойно сядешь на койку.

Кэт машинально сделала, как ей было приказано.

Рашель потёрла шею и шагнула вслед за Кэт, остановившись в двух шагах от неё.

– Вот и хорошо, – сказала она. – Спасибо.

Чары внезапно рассеялись, к Кэт вернулась ясность мыслей. Осталась лишь лёгкая головная боль.

– Ты…

– Хватит! – оборвала её Рашель, в этот раз не прибегая к внушению и оставляя Кэт свободу воли. – Прекрати эти глупости! Тебе не справиться со мной, ты не можешь этого не понимать. И если я внушу тебе с помощью библиомантики, чтобы ты застрелила своего отца, ты не сможешь противостоять мне. А я могла бы сделать это, и, вероятно, действия этого внушения хватило бы на то, чтобы довести дело до конца.

Возможно, это была правда, а может быть, и нет. Кэт молча, с непроницаемым лицом смотрела на Рашель.

– Но я не хочу этого, – продолжала библиомантка. – Я несу ответственность за смерть моего отца, а ты, уж будь добра, неси ответственность за своего. Он может остаться самым могущественным человеком в Адамантовой Академии и приговорить всех экслибров и многих библиомантов к смерти, или ты воспользуешься возможностью его остановить. Решение за тобой. – Она машинально разгладила складки на юбке. – Можешь думать обо мне что хочешь. Но смерть твоего отца необходима. И ты это понимаешь.

Кэт не проронила ни слова. Там, где она сидела, под поролоновым матрацем нащупывался твёрдый холмик. Она вспоминала бесконечные разговоры, которые они с Финнианом вели в последние дни. Он говорил, что устал бороться, а у неё, напротив, было ощущение, что бороться она только начала. Увидев в газете фотографию отца вместе с Рашель, она вновь испытала чувства, которые подавляла в себе долгое время. И теперь по иронии судьбы именно Рашель давала ей возможность воплотить в жизнь все слова и все угрозы, когда-либо сказанные ему в гневе.

– У тебя всё на лице написано, Кэт, – продолжала Рашель. – Ты телом и душой на стороне мятежников, поэтому понимаешь, что иногда приходится принимать неизбежные решения. – Она повернулась к двери, чтобы покинуть камеру. Но прежде чем захлопнуть сердечную книгу и погасить страничное сердце, она оглянулась и сказала: – А если на всё тебе наплевать, спроси своего отца, что он собирается сделать с Финнианом.

Глава тринадцатая

Стайка птичек-оригами беспокойно металась вокруг капитанского мостика «Бланш», словно ласточки перед грозой. Когда Изида вошла в рубку, Лиэтт тихо всхлипывала в своей сумке на полу, а Дункан поднялся с высокого кресла перед панорамным лобовым стеклом. Пыльное окно сверху вниз пересекала трещина. Изида не обнаружила в рубке ни приборной панели, ни штурвала, только битком набитые книжные стеллажи и полки вдоль стен.

Прямо по курсу, далеко впереди, в золотых сетях на краю пустоты висел Портобелло. Хижины и бараки, сплошным слоем покрывавшие осколок ночного убежища, напоминали бородавчатую жабью шкурку.

– Как, чёрт побери, тебе это удалось?! – выпалила Изида. В одной руке она держала закрытую Абсолонову книгу. Её усталость после чтения как рукой сняло, она ощущала себя бодрой и полной сил.

– С помощью концентрации, – ответил Дункан. – На самом деле это не так сложно.

Молодой человек медленно повернулся к ней.

Черты его исказились. Он страшно побледнел, увидев Изиду. Дункан открыл было рот, чтобы ахнуть, но в последний момент сдержался. Он бросился к ней, перепрыгнув через Лиэтт, и схватил её за плечи. Его губы беззвучно шевельнулись, изрыгая проклятия.

– Что? – злобно огрызнулась она. – Я превосходно себя чувствую!

Мужчина развернул её, благоразумно не пытаясь вырвать у неё из рук Абсолонову книгу, и подтолкнул экслибру к стеклянной двери, за которой лежал тёмный коридор. Одной рукой он смахнул пыль со стекла.

– Только посмотри на себя!

Изида могла бы отбросить его в сторону – сил у неё было достаточно, – но после чтения Абсолоновой книги на неё нахлынула такая эйфория, что ей даже доставляло удовольствие видеть его панику. Покачав головой, она последовала туда, куда он её тащил.

Отражение в стекле было нечётким – и, возможно, это было к лучшему. Из тёмного стекла на девушку смотрело лицо, которое она едва узнала. Рот и подбородок были запачканы кровью, капавшей из носа, веки опустились, а главное, что-то произошло с её кожей: она была изрезана глубокими морщинами, как будто Изида была восьмидесятилетней старухой. Если бы экслибра не была убеждена в том, что Абсолонова книга дарует ей силу, она бы решила, будто что-то высосало из её лица жизненные силы. Щёки запали, уголки губ опустились, она не узнавала собственную мимику.

– Со мной… со мной всё хорошо, – прошептала Изида и протянула руку к старухе, которая – иначе и быть не могло! – стояла по ту сторону стекла, ведь фигура, которую она видела в стекле, ни в коем случае не могла быть её собственным отражением. Её пальцы, коснувшиеся стекла, напоминали пальцы мумии. – Нет, правда, – несмотря ни на что, заверила она тихо, – я в полном порядке.

Дункан развернул её лицом к себе, и снова экслибра беспрекословно подчинилась. Ей казалось, что на её глазах столкнулись две несовместимые друг с другом реальности: реальность её взбудораженного воображения и реальность перед её глазами.

– Вот что творит с людьми Абсолон, – медленно сказал Дункан. – Я уже видел такое.

Изида заморгала и почувствовала, что из её глаз сочатся солёные загустевшие слёзы. На секунду её поле зрения заволокло красной пеленой. Из самой глубины души перед её внутренним взором почему-то возник вопрос: откуда берутся идеи?

– Ты должна прекратить всё это! – воскликнул Дункан, и она поняла, что произнесла свои мысли вслух. – Сию минуту ты должна это прекратить! – повторил он в отчаянии.

– Ты ведёшь себя так, как будто я больна. А ведь сейчас я сильнее, чем когда-либо прежде! – воскликнула экслибра.

По его лицу Изида поняла, что по крайней мере во втором высказывании он не сомневается. Возможно, это была единственная причина, по которой Дункан до сих пор не попытался отобрать у неё книгу. Вот и хорошо, что не попытался. Она не хотела бы выбирать между ним и Абсолоном.

Лиэтт тихонько заплакала, но Изида заметила это лишь спустя какое-то время. Она сбросила с плеч руки Дункана, обошла его и направилась к сумке с ребёнком, так и лежащей на полу.

– Не приближайся к ней! – рявкнул на неё Дункан. – Если она увидит тебя в таком обличье…

Девочка уставилась на неё огромными зелёными глазами и немедленно умолкла. Губки слегка вздрагивали, как будто Лиэтт не могла решить, стоит ли ей засмеяться или завопить, а потом с любопытством протянула к ней ручку.

– Отдай мне книгу! – произнёс Дункан за её спиной.

– Нет!

Как заворожённая, экслибра рассматривала лицо Лиэтт. Оно было полной противоположностью её собственному лицу – такое юное, свежее, толстощёкое.

– Что же нам с ней делать? Ты же не собираешься тащить её в Портобелло вместе с нами?

Дункан не поддался на её попытку сменить тему.

– Ты должна отказаться от этой книги!

– Она принадлежит мне! – в отчаянии возразила экслибра. – Абсолон впечатался в меня навечно. – Она положила руку на грудь и на страничные сердца под ней. – Его слова написаны на моих страницах. Послание Абсолона гласит…

Страшный удар обрушился на неё – она не удержалась на ногах и рухнула прямо на девочку. Лиэтт закричала, придавленная её телом, но Изида слышала плач ребёнка словно бы издалека: пульс оглушающе отдавался в ушах. Красная пелена в глазах потемнела, потихоньку, словно бы исподволь, на неё наваливался милосердный обморок. Экслибра почувствовала, что кто-то хватает её за плечи, тащит прочь от Лиэтт и переворачивает. Словно в тумане она увидела Дункана, который уложил её на спину и взял в руки длинный провод. Она попыталась сопротивляться, но ощутила лишь, как он обматывает провод вокруг её запястий и привязывает её к чему-то.

– Идиот! – хрипло пробормотала она, неуверенная, что произнесла это вслух.

В следующую секунду она осознала, что больше не держит в руках Абсолонову книгу. Дункан отбросил её прочь, в дальний угол капитанской рубки, туда, где она не могла её достать. Разлука с книгой обрушилась на неё, словно годы скорби, сконцентрированные в одном мгновении. С яростным криком она вырвалась на свободу, разорвав путы.

Дункан был одарённым библиомантом, когда они вместе учились в лицее Ле Карре, он принадлежал к числу лучших учеников. Однако и он был не состоянии противостоять силе, которой обладала разгневанная экслибра Зибенштерна. Отброшенный бешеным ударом Изиды, мужчина пролетел через всю рубку. Она услышала, как он обо что-то с грохотом ударился, но не оглянулась в его сторону: её внимание вновь было приковано исключительно к книге Абсолона.

Пошатываясь, экслибра встала и поспешила к ней, когда ударная волна, пущенная мужчиной, обрушилась на неё и швырнула на стеклянную дверь в коридор. Посыпались осколки, но, прежде чем они упали на пол, Изида уже снова была на ногах. Её взгляд упал на Дункана, который стоял с раскрытой сердечной книгой в руках, раскачиваясь, словно снаружи бушевал шторм, и шевелил губами, произнося тайные письмена страничного сердца.

– Прекрати! – рявкнула Изида.

Она поняла, что мужчина колдует что-то такое, что обрушится на неё в течение следующих нескольких секунд. Время между ними замедлилось, воздух накалился, когда Изида рванула вниз молнию своей куртки. Обнажившиеся страницы в её груди возбуждённо зашелестели, одна из них замерла и расщепилась сама собой. Из неё прорезался сноп света, со страшной силой направленный на Дункана. Он был вынужден обратить нападение в защиту и едва успел отразить ударную волну Изиды, еле удержавшись на ногах.

Изида вновь направилась к Абсолоновой книге. Ещё до того, как поднять её с пола, она ощутила книгу снова лежащей у неё в руках – столь могущественным было воспоминание о том, как это было. Вероятно, ей нужно было убить Дункана, чтобы наконец отделаться от него, но все её помыслы были только о книге. Поэтому его следующая атака застала её врасплох.

Вместо одной книги на полу вдруг появился десяток, потом сотня одинаковых томов, и наконец пол покрылся сплошным ковром из Абсолоновых книг. И, несмотря ни на что, Изида ощущала, что где-то здесь, среди них, лежит настоящая, хотя она не могла определить, которая из них была неподдельная. Иллюзия, созданная Дунканом, была не простой оптической иллюзией – она была вещественна. Несколько томов, которые Изида подняла с пола, обладали реальной тяжестью и фактурой, хотя она сразу же поняла, что ни один из них не был истинной Абсолоновой книгой. Книжных экземпляров становилось всё больше, вскоре они уже покрывали пол в несколько слоёв. Изида едва владела собой, отчаянно роясь в книжных завалах в поисках оригинала.

– Дункан! – завопила она вне себя от ярости. Мужчина стоял широко расставив ноги перед лобовым стеклом рубки, а горы книг перед ним громоздились всё выше и выше. – Сейчас же прекрати!

Лиэтт от страха заходилась криком, захлёбываясь в слезах. Но взрослым было не до малышки.

Слой книг вокруг Дункана и Изиды уже доходил им до колен, и Изида понимала, что ей необходимо как можно скорее остановить мужчину, прежде чем он зайдёт слишком далеко. Он всё ещё пытался щадить её – в этом заключалась его ошибка.

Снова направляя в него энергетический удар, Изида попыталась полностью сосредоточиться, однако это не слишком хорошо удалось ей: даже поддельные Абсолоновы книги отвлекали её внимание. Тем не менее она смогла сконцентрировать энергию своего страничного сердца в невидимый кулак. Удар, нанесённый экслиброй, отшвырнул Дункана назад, на лобовое стекло капитанского мостика. По стеклу зазмеились трещины, но разлетелось на куски оно уже после того, как Дункан отпрянул от него. Бывший агент рухнул на пол, а осколки дождём посыпались наружу, на палубу «Бланш».

Бросив взгляд на Дункана, Изида убедилась в том, что он был неподвижен, и снова повернулась к книгам. Иллюзия не развеялась. Она опасалась этого. Ей понадобится куча времени, чтобы найти истинную Абсолонову книгу среди множества подделок.

Ползая на четвереньках и судорожно роясь в толще кожаных переплётов, экслибра была полностью поглощена поисками, несмотря ни на что. Лиэтт, не прекращая, вопила изо всех сил. Изида не осознавала даже, что неуправляемый корабль-портал по-прежнему движется вперёд, – ей было не до этого. Краем глаза она видела, что тёмная точка за остатками лобового стекла растёт и приближается. И когда она в конце концов вскочила на ноги и обернулась, она увидела, что это был Портобелло. «Бланш», потерявшая управление, двигалась прямо на осколок убежища.

Изиде потребовалось несколько секунд, чтобы скрепя сердце прекратить поиски Абсолоновой книги. Если «Бланш» разобьётся от столкновения с Портобелло, она потеряет книгу навсегда.

Экслибра не знала, каким образом Дункан управлял кораблём, но какова бы ни была природа связи между человеком и кораблём, эта связь сохранялась до последнего. Только после того как Дункан потерял сознание («Или умер?» – предположила Изида с ужасом), ниточка оборвалась.

Изида поспешила к единственному креслу, возвышавшемуся перед разбитым лобовым стеклом капитанского мостика, словно трон. Кресло стояло на помосте, на который вели две ступеньки, – тяжеловесная конструкция из дерева, стали и кожи, привинченная к полу массивными болтами. Кожаная обивка кресла была испещрена микроскопическими буковками. Экслибра уселась в кресло, наблюдая, как неумолимо приближается Портобелло. Её охватила паника, а нескончаемые вопли малышки сводили на нет все её попытки сосредоточиться и обрести ясную голову.

Откуда Дункан знал, что нужно делать на капитанском мостике? Или это было настолько очевидно, что любой был в состоянии управлять кораблём, – любой, кто мог сосредоточиться и успокоиться? В её нынешнем состоянии Изида не была способна ни на то, ни на другое.

– Дунка-ан! – позвала она.

Мужчина неподвижно лежал рядом с окном, разбитым вдребезги, и сейчас экслибра видела, что он ранен в голову. Рана кровоточила. Инстинктивно она провела рукой по своему лицу и почувствовала, что её носовое кровотечение снова открылось. Алые капли срывались с подбородка и падали на раскрытые страницы в её груди, и Изида заметила: что-то в ней сопротивляется этому. Возможно, это и была причина, по которой сознание мутилось, и золотое сияние там, снаружи, окрашивалось в её глазах красным.

Экслибра снова бросила обеспокоенный взгляд в дальнюю часть рубки. Иллюзия мало-помалу потеряла свою силу: книги-подделки становились прозрачными, и наконец под их грудой она увидела оригинал. Изида безвольно встала с кресла и, шатаясь, не обращая внимания на вопли ребёнка, направилась к Абсолоновой книге. Она почти дошла до неё, когда из глубины корабля раздался громкий вопль. Это, конечно, не мог быть ветер: между страницами мира ветра не существовало и даже через разбитое окно не проникало ни дуновения. Возможно, этот вопль издавал сам корабль и это могло означать, что он зовёт своего последнего рулевого.

В двух шагах от лежащей на полу книги Изида оглянулась. Пришедший в себя Дункан с трудом взбирался в капитанское кресло «Бланш». Портобелло уже заслонял три четверти кругового обзора. Перед ними раскинулось безбрежное море крыш над нищенскими лачугами, мосты через многочисленные щели, пронизывавшие осколок убежища, лабиринты извилистых переулков. Наверное, там, внизу, люди уже заметили корабль, если, конечно, им, одержимым чтением, удалось оторвать взгляд от копий истинной Абсолоновой книги.

– Держись! – хрипло закричал Дункан.

В разум Изиды в последний раз на секунду пролился свет. Схватив Абсолонову книгу, она в ту же секунду обернулась и побежала обратно к Лиэтт.

Дункан снова крикнул: «Изида, держись!», когда экслибра была недалеко от Лиэтт. Она преодолела оставшееся расстояние одним прыжком и хотела наклониться над девочкой, чтобы защитить её от падения. Но добраться до ребёнка она не успела.

Страшный удар потряс корабль. Дункан вскрикнул, Лиэтт завопила ещё громче, а Изида почувствовала, как нечеловеческая сила вышвыривает её в окно. Это было последнее, что она ощутила.

Глава четырнадцатая

Восьмой сын и Вторая дочь попрощались с Фурией, крепко её обняв, и скользнули обратно в узкую щель в скале, из которой все трое вылезли мгновением раньше. Фурия быстро посмотрела им вслед, потом оглядела тёмное небо ночных убежищ в поисках своего преследователя. Герцог Ментана, несомненно, поймал бы её в лагере, если бы не помощь двух чернильных поганок. Брат и сестра сдержали своё слово и провели Фурию к «Флёр де Мари» через лабиринт трещин и пустот в лавовых породах. К великому облегчению девочки, Ментаны нигде не было видно – ни на земле, ни в воздухе. Может быть, им всё-таки удалось оторваться от него?

Но герцог был не лыком шит – девочка знала это из «Фантастико…», – а будучи экслибром Зибенштерна, он обладал силой, многократно превосходившей её способности. Нужно было торопиться, если она хотела скрыться в корабле, прежде чем он нагонит её.

Тем не менее Фурия задержалась на полминуты, чтобы как следует осмотреть окрестности. Гигантская развалина «Флёр» возвышалась посреди лавовой пустыни, словно гора. Справа и слева от корабля на горизонте вырисовывались горные вершины, иссечённые трещинами. Всполохи зарниц освещали вечную ночь, царившую здесь.

От Зибенштерна и Федры Фурия знала, что присутствие корабля-портала, когда-то потерпевшего здесь крушение, словно бы берегло эту долину: страшные песчаные вихри и каменный град обходили её стороной.

Всё это подтверждало догадку Фурии: во «Флёр де Мари» ещё теплилась жизнь. Во время визита на корабль вместе с Зибенштерном её сопровождало чувство, сходное с тем, которое она испытала в за́мке своих предков на Рейне, словно вокруг неё витает что-то живое. Фурия вернулась к кораблю, чтобы выяснить, сможет ли она как-нибудь использовать искру жизни, ощущавшуюся на борту «Флёр де Мари», в своих интересах. Надежды было мало, и всё же этот план был лучше того, который многие пытались навязать ей, – она должна была вместе с герцогом совершить прыжок в резиденцию, доставить «Книги творения» в ночные убежища и переписать их под неусыпным надзором Федры, Зибенштерна или, возможно, даже Ментаны. Федра хотела лучшей участи для экслибров, Зибенштерн стремился изменить мир библиомантики коренным образом, а чего хотел Ментана, было ведомо только ему самому.

Костры сторожевых постов, цепочкой окружавших корабль, находились в некотором отдалении за спиной Фурии. Вторая дочь и Восьмой сын провели её по подземным ходам, по которым чернильные поганки таскали с «Флёр» книги, необходимые им для ритуалов в подражание библиомантам. Пригнувшись, Фурия припустилась по направлению к кораблю. До корпуса было недалеко, шагов сто, может быть, сто пятьдесят, и она полагала, что в темноте проскочит незамеченной. Она собиралась подняться на борт по той же верёвочной лестнице, по которой карабкалась вместе с Зибенштерном. Она могла просто взлететь вдоль корпуса вверх, но свет её страничного сердца выдал бы её сторожам.

Быстро добравшись до лестницы, Фурия обнаружила, что та прочно закреплена в щели корпуса корабля. Девочка подтянулась, вскарабкалась по ней и скользнула в чёрную дыру, ведущую внутрь.

– Ну что? – подала голос петушиная книга, втиснутая в тесный боковой карман штанов. – Мне можно говорить? – По дороге сюда Фурия приказала ей молчать: у книги была нехорошая привычка высказываться в самый неподходящий момент. – Я не привыкла, чтобы со мной так обращались! – обиженно добавила книга.

– Неправда, ко всему ты привыкла.

– Только с тех пор, как я познакомилась с тобой! – воскликнула книга.

– Когда мы познакомились, ты дралась с другими петушиными книгами на потеху толпы улюлюкающих идиотов до первой типографской краски. По сравнению с этим то, чем мы сейчас занимаемся, – просто воскресная прогулка, ты не находишь? – съязвила Фурия.

– Как будто в твоей жизни были воскресные прогулки! – парировала книга.

– Я читала про них у Джейн Остин[8]. Кажется, они были не особенно интересны.

Клюв петушиной книги осторожно высунулся из кармана и откашлялся.

– Адреналин – истинный эликсир жизни смельчаков, – поучительно и высокопарно проговорила книга. – Способствует подвижности переплёта, крепости клея и гладкости бумаги.

Фурия вытащила книгу из кармана, но, когда клюв воинственно вытянулся вперёд, распахнула её так, чтобы он болтался вниз головой, словно короткий чулок-гольф.

Клюв изрыгнул проклятия.

– Цыц! – остановила она поток его брани. – Это ты называешь цивилизованной дискуссией? Тут кто сильнее, тот и прав.

Расщепив страничное сердце, она зажгла светящийся шарик, повисший над её головой. Книга осталась раскрытой. Её настроение не улучшилось. Она обиженно втянула клюв, так что он почти до самого кончика скрылся в обложке.

Блуждая по грязным коридорам корабля и покрытым плесенью салонам, Фурия обнаружила среди пепла, покрывавшего пол, чьи-то следы. Большинство следов было оставлено узкими ступнями небольшого размера: по всей видимости, сюда приходили за книгами в основном молодые чернильные поганки. Возможно, утащить отсюда пару томов было своего рода испытанием смелости.

Изначально Фурия собиралась подняться на капитанский мостик, сесть в кресло и подождать, не произойдёт ли чего-нибудь. Однако сейчас, проходя по многочисленным палубам, ей показалось, что ощущение чего-то живого вокруг усиливалось здесь, внизу. Если у «Флёр де Мари» сохранилось что-то похожее на сердце, вероятнее всего, оно находилось где-то здесь, в глубине, в самом центре лабиринта коридоров, кают и сводчатых залов.

Побывав здесь с Зибенштерном, Фурия лишь предполагала, что в отдалённых уголках корабля теплилась жизнь. Теперь же она была уверена, что чувствует лёгкие пульсирующие колебания – они были слабее, чем пульс человеческого сердца. Она не могла не ощущать их, точно так же, как присутствие библиомантики.

Фурия не знала, сколько времени она блуждала по внутренностям «Флёр», стараясь ориентироваться на эти колебания. Если она сворачивала в коридор, в котором они затухали, то возвращалась назад. Находя направление, в котором усиливалось ощущение того, что она здесь не одна, девочка слепо следовала ему.

– Ты понятия не имеешь, где находишься, – констатировала петушиная книга. – На какой палубе, на носу или на корме… Мы заблудились и теперь помрём как собаки в этом безотрадном месте. Только поймёшь, что в ночных убежищах хуже быть уже не может, и вот вам, пожалуйста, – Фурия Саламандра Ферфакс уверенно ведёт нас глубже и глубже…

– Вместо того чтобы брюзжать, сделала бы лучше что-нибудь полезное.

– Дай мне толпу идиотов – я заставлю их улюлюкать!

Фурия вздохнула:

– Ладно уж, извини… Сказала не подумав. Не слишком любезно с моей стороны.

– Вот-вот, совершенно неуместно!

– Хорошо, пусть будет неуместно. Я прошу прощения. Ты довольна?

Книга ещё долго что-то бурчала себе под нос, а потом вытащила клюв поверх раскрытого переплёта и снова откашлялась.

– Кстати, здесь есть портал. Если вдруг это тебя заинтересует.

– Поэтому корабль и называется корабль-портал, правильно? – спросила девочка.

– Нет, я имею в виду действующий портал. Во всяком случае, у меня такое ощущение.

Фурия остановилась:

– Ты серьёзно? У тебя получается его почувствовать?

– У тебя тоже получилось бы, если бы ты так не беспокоилась, что кто-то преследует нас.

– Что же ты раньше не сказала? – удивилась девочка.

– У меня не было уверенности, что мои советы будут услышаны.

На мгновение Фурии захотелось свернуть петушиной книге её тощую шею.

– И где же он?

– Направление правильное. Но, мне кажется, нам нужно спуститься на палубу, которая находится этажом ниже.

Если петушиная книга не ошибалась, тогда получалось, что порталом, способным перемещаться между страницами мира, от убежища к убежищу, был не только сам корабль. Вероятно, внутри корабля находился как минимум ещё один портал, возможно, это было нечто вроде аварийного выхода для пассажиров и команды, через который можно было эвакуироваться в случае форс-мажорных обстоятельств, не используя библиомантику людей, находящихся на борту.

– Я тоже так решила, – заметила книга, которая в очередной раз без спросу рылась в мыслях Фурии.

Фурия уже давно махнула на это рукой и не протестовала – прежде всего потому, что не думала, что это происходило намеренно. Скорее, она и её сердечная книга со временем всё больше сливались в единое целое.

Она побежала вниз по лестнице, по обеим сторонам которой висели высокие книжные полки, – так выглядели многие лестницы на борту корабля. Пагубное действие гнили и влаги было заметно и здесь, но всё-таки не в такой степени, как на верхних палубах, – здесь книги местами сохранились. На некоторых обложках можно было даже прочитать названия, в которых, правда, все слова представляли собой невразумительную смысловую кашу – следствие перенесённой ими книжной лихорадки.

Чем ниже она спускалась, тем сильнее становился запах гниения. Один раз Фурии послышался подозрительный скрип, но, запустив светящийся шарик по коридору, она не увидела ничего странного – везде было пусто. Она задавалась вопросом, не водятся ли здесь плесневики, – влажной бумаги здесь хватало, – и, представив себе целую стаю плесневиков, плывущую по тёмным коридорам, на секунду обессилела. Сдавленным шёпотом она подозвала шарик обратно и, продолжив движение, старалась ступать как можно тише.

Пульсирующие колебания усилились: сильнее они не стали, но ускорились.

– Это хороший знак? – прошептала петушиная книга.

Фурия не могла ответить на этот вопрос. И ещё одна мысль не шла у неё из головы: можно ли было с помощью стационарного портала, который по природе своей был значительно мощнее, чем порталы, создаваемые библиомантами, – можно ли было с его помощью выйти из границ ночных убежищ, запечатанных Адамантовой Академией?

В конце концов Фурия оказалась в шестиугольном помещении. Направив светящийся шарик вверх, она обнаружила, что у этого помещения нет потолка. Оно представляло собой вертикальную шахту, ведшую наверх сквозь многочисленные палубы «Флёр». В центре шахты находилась винтовая лестница, соединявшаяся широким проходом с кольцевыми балюстрадами на каждом этаже. Диаметр шахты составлял, вероятно, метров десять.

Дверь, через которую Фурия вошла в шахту, составляла одну сторону шестиугольника. В остальные были вписаны арки с полуколоннами по краям, напоминавшие вход в Санктуарий. За каждой аркой находилась полукруглая ниша, не глубже четырёх шагов.

– Это не один портал, – прошептала она петушиной книге, – а целых пять!

– Но энергии, находящейся в этом зале, ни в коем случае не хватит на столько порталов, – возразила петушиная книга. – Наверное, из них всех действует только один. Если вообще какой-то действует.

В шахте Фурия кожей ощущала библиомантику, пульсирующую вверх и вниз. Здесь эта пульсация ощущалась интенсивнее всего, хотя, казалось, её излучали не порталы. На вид все порталы выглядели одинаково, поэтому понять на глаз, какой из них ещё работает, было невозможно. Оставалось только пробовать один за другим и надеяться, что в каком-нибудь из них хватит энергии, чтобы перенести Фурию в другое место. В какое именно – зависело не от неё.

Переустановить цель портала было невозможно. Римский мост в Либрополисе был накрепко соединён с лондонской Суон-Лейн, а портал Санктуария испокон веков вёл на пьяцца Минчио в Риме. Эти пять порталов тоже переносили людей в точки, установленные при их строительстве. Риск оказаться в каком-нибудь другом месте ночных убежищ был минимален. Если порталы создавались как аварийные выходы, вероятнее всего, они вели в убежища, где были больницы и возможности продолжить путешествие.

Светящийся шарик, созданный Фурией из страничного сердца, освещал и широкую винтовую лестницу в центре шахты. Пространства между ступеньками были открыты, свет проходил через них, отбрасывая на стены причудливый полосатый узор. Выше эти полосы изгибались, слабели и в конце концов терялись в темноте, царившей наверху.

Фурия повернулась к первому порталу, держа в руке раскрытую книгу, когда петушиный клюв ткнулся в её руку:

– Фурия! Там, на лестнице!

Из-за круглой колонны, вокруг которой змеилась лестница, показалась чья-то фигурка. Это был мальчик ростом ниже Фурии, очень щуплый, со светлыми волосами, одетый в джинсы и синий свитер.

– Пип? – не успев произнести имя брата, Фурия, не колеблясь, на ватных ногах направилась в его сторону.

– Подожди! – крикнула сердечная книга.

Увидев, что Фурия и не думает останавливаться, она вонзила свой клюв в её ладонь.

Девочка закричала от боли. В трёх шагах от нижней ступеньки лестницы она всё-таки остановилась, но выпустила петушиную книгу, которая, однако, не упала, успев вцепиться клювом в рукав девочки. Болтаясь в воздухе, книга стала ругаться на чём свет стоит.

Младший брат стоял на четвёртой ступеньке, положив руку на перила, и смотрел на Фурию. Он неуверенно улыбался, но Фурия знала: такая улыбка говорила о том, что он что-то затеял.

– Пип, это ты? – переспросила она, подхватив книгу. Рука болела, но Фурия не чувствовала боли, уставившись на мальчика во все глаза. – Что ты здесь делаешь?

– Клянусь заплесневелым мухомором! – пожаловалась петушиная книга. – Иногда я готова доить книжных пиявок, только бы не быть твоей сердечной книгой!

– Ты о чём? – не поняла девочка.

– Это не Пип!

Фурию бросило в жар, затем в холод. Конечно же это был не Пип. Откуда ему взяться здесь, в ночных убежищах? Когда брат внезапно появился на лестнице, словно выпав из её воспоминаний о нём, он выглядел таким настоящим…

Она отступила – на шаг, другой. Брат не трогался с места, следя за ней глазами и по-прежнему улыбаясь. Фурия непроизвольно вспомнила призраков, которых видела в замке на Рейне. Сначала здание говорило с ней, приняв облик её отца, затем – прадеда Иоганна Меркурио, первого из рода Розенкрейцев, и, наконец, в облике молодого Северина.

– Ты – корабль? – спросила она.

Фальшивый Пип не ответил. Она прилагала все силы, чтобы видеть в нём не брата, а некую сущность, принявшую его облик.

Петушиная книга откашлялась:

– Я полагаю, «Флёр» только пробуждается. Я не думаю, что она уже в состоянии извлекать образы из твоей головы, и… – Тут книга умолкла, потому что Пип тронулся с места и стал медленно преодолевать последние ступеньки.

– Фурия! – произнёс он.

Это был голос Пипа, но что-то в нём было неправильное. Возможно, это был лишь тон. Или тот факт, что сам Пип никогда не произносил её имя так маняще.

– Смываемся! – прошептала петушиная книга. – Бы-стро!

«Через какой портал?» – подумала Фурия в надежде, что книга услышит и поймёт её вопрос.

– Понятия не имею, – прошептал клюв. – Мне-то откуда знать?

Фурии было необходимо выбрать один из пяти порталов, расположенных по широкой дуге вокруг лестницы.

Пип замешкался на последней ступеньке и остался стоять на ней.

Догадке о том, что один из порталов по-прежнему работает, противоречил тот факт, что, если бы это действительно было так, здесь бы уже давно побывала Федра и узнала об этом. Так же как и…

– Ментана! – воскликнула Фурия, обращаясь к двойнику Пипа.

– Я решил, что в этом облике тебе будет легче поговорить со мной спокойно, – отозвался фальшивый Пип.

На самом деле при одном только взгляде на двойника брата у Фурии кровь стыла в жилах. Это были глаза Пипа, точнее, то, какими она их запомнила. Но воспоминания не могут воспроизвести реальность в подробностях, поэтому глаза Пипа напоминали глаза фарфоровой куклы в человеческий рост. И были фарфорово-холодными.

В последние минуты Фурия практически не обращала внимания на пульсацию в зале. Теперь она ощущала её ступнями – так, словно пол шестиугольной шахты вибрировал ей в такт.

– Ты как-то воздействуешь на этот корабль, – сказал двойник Пипа. – Что-то здесь шевелится. Словно мотор, который постепенно набирает обороты.

Фурия всеми силами старалась заглянуть под маску Пипа и увидеть под ней герцога, но это у неё не получалось. Она скучала по младшему брату, и Ментана угадал её уязвимое место. Вероятно, он прочитал её мысли ещё там, в бункере. Догадывался ли он, зачем она пришла сюда?

– Ты думаешь, что знаешь меня, потому что читала ту глупую книгу Зибенштерна, – продолжал Ментана. – Злодей до мозга костей, помышляющий лишь о власти, деньгах и преследовании своих врагов.

Рот герцога пренебрежительно искривился – гримаса, которой Фурия у него никогда не видела.

– Можно открыть тебе секрет? Миланский трон интересует меня как прошлогодний снег.

– Потому что миланского трона больше нет! – усмехнулась Фурия.

Он рассмеялся:

– Должен признать, это обстоятельство тоже играет немаловажную роль! – Казалось, на её глазах двойник Пипа неуловимо взрослеет, одновременно оставаясь собой. Его тело вытянулось, пропорции изменились. – Кроме того, ты не можешь не понимать, что соблазну исправить мир по своему вкусу сложно противостоять.

– Вы хотите доставить меня к «Книгам творения», чтобы я переписала их согласно вашим пожеланиям?

– Весьма привлекательная перспектива. Но я поклялся Федре в верности. Это означает, что я обязан доставить к ней и тебя, и одиннадцатый том.

Клюв петушиной книги извернулся поверх переплёта и уточнил:

– Но ведь остаются ещё двадцать три тома.

Двойник был теперь выше Фурии и продолжал расти. Его лицо оставалось лицом мальчика, а тело изменялось и принимало взрослые пропорции, словно тесто, уложенное в форму. Его одежда окрасилась в чёрный цвет, как будто кто-то обмакнул низ его брюк в чернила, которые затем впитывались в ткань всё выше и выше. Черты его лица тоже изменились: на смену Пипу-мальчику пришёл Пип-взрослый. Волосы потемнели. Темнота добралась и до глаз Пипа, и из светло-голубых они стали тёмно-карими.

– Это совсем несложно, – произнёс герцог Ментана. – При случае можешь попробовать сама.

Однако Фурия в данный момент пробовала кое-что другое. Пока Ментана отвлёкся, снимая библиомантическую маску, она расщепила второе страничное сердце, а затем и третье. Саммербель научила её, как это делается, но этот фокус всё ещё давался ей с трудом.

В следующее мгновение она оторвалась от пола и не заскользила, а прямо-таки ринулась вверх, как ракета. Только что Ментана возвышался прямо перед ней – и вот она уже воспарила над ним тремя этажами выше и заскользила по кругу, огибая винтовую лестницу.

Расщеплённые страничные сердца ярко светились, тем самым выдавая противнику её местоположение. Проблема заключалась лишь в том, успеет ли герцог перехватить её, прежде чем она опустится вниз шахты и воспользуется порталом.

Шансы, что она угадает, какой из порталов ещё работает, составляли один к четырём, если исключить вариант, при котором не функционировал ни один из порталов и она просто впечаталась бы в одну из ниш в арках.

Ментана гневно вскричал, в нижней части шахты вспыхнул свет. Фурия не видела, что делает герцог, – их разделяла лестница, – но было очевидно, что он распахнул плащ и расщепил страничное сердце в своей груди. Нельзя было дать ему ни единого шанса вовлечь её в поединок.

Поток света взметнулся вверх.

– Твои предложения? – неуверенно спросила она петушиную книгу.

– Вторая ниша слева, – ответил, помедлив, клюв.

– Почему именно она?

– Наугад.

И правда, ниши ничем не отличались друг от друга. Фурия всё ещё надеялась на какую-то подсказку или внезапное озарение. Но даже если бы у неё было достаточно времени, она бы, вероятнее всего, не обнаружила признаков того, какой из пяти порталов излучал пульсирующую энергию, которую она ощущала. Стены шахты искажали направление, из которого она исходила, – так же, как эхо в пустом зале отражается от стен, и распознать, откуда идёт звук, невозможно.

Сияние, посланное Ментаной, осветило поручни второй палубы. Инстинктивно Фурии хотелось подняться выше, забраться подальше в глубины «Флёр» или вылететь наружу через один из выходов в корпусе корабля.

Однако она не двинулась с места. Её мышцы ослабли: Фурия не привыкла так долго летать. Судороги на такой высоте были чреваты смертельным исходом. Если боль отвлечёт на себя слишком много внимания, концентрация нарушится и она камнем полетит вниз.

– Фурия, что это за глупости? – крикнул Ментана. – Ты способная девочка, но недостаточно сильна, чтобы противостоять мне.

Она скользнула чуть влево, вокруг винтовой лестницы, чтобы не видеть его с открытой грудной клеткой, – ей казалось, что, увидев свет, исходящий из его страничного сердца, она окончательно потеряет веру в себя и свой план.

– Эта шахта проходит через все палубы. – Голос Ментаны звучал гулко, как из водосточной трубы. – Если продолжишь подниматься, то окажешься на верхней палубе. Ты действительно полагаешь, что тебе проще будет скрыться от меня снаружи, чем внутри?

Тон его угроз был знаком Фурии по «Фантастико…» – хвастливая болтовня классического негодяя. И выражался он как третьесортный злодей: «Ты действительно считаешь, что можешь скрыться от меня?» – слова, читанные тысячу раз. И каждый раз Фурия не сомневалась, что да, герою непременно удастся скрыться. Почему бы и ей не попробовать?

– Фурия, где бы ты ни спряталась, я найду тебя! – гремел голос герцога.

«Если Liber Incognitus, о которой говорила Федра, действительно существовала, её автор был не лучше Зибенштерна. Или же автор, придумавший плохого автора, автоматически становился лучшим автором, чем придуманный?..» Мысли девочки проносились в голове со скоростью света.

– Не могла бы ты подумать об этом позже? – жалобно попросила хозяйку петушиная книга.

Фурия медленно скользила вокруг винтовой лестницы.

– Оставь эту дурацкую игру в прятки! – Ментане даже не нужно было повышать голос: акустика шахты автоматически усиливала его слова.

– Второй справа, – прошептала петушиная книга.

– Ты только что говорила, что слева! – возразила девочка.

– А что, есть разница?

Фурия поглядела вниз, еле различая порталы, – свет, зажжённый Ментаной, слепил её, а дно шахты успело снова погрузиться во мрак.

– Слева? – шепнула она книге.

– Справа.

– Не жалуйся только потом, если я упаду и переломаю себе все кости.

– Мой переплёт тоже может сломаться! – обиделась петушиная книга. – Я, конечно, сделана на совесть, но я же не резиновая!

– Ну так что, справа?

Книга колебалась.

– Или слева? – растерянно спросила девочка. – Но второй?

Длинная шея смущённо втянулась в переплёт.

– Решай ты!

Ментана тем временем поднялся по лестнице и оказался почти на её высоте. Его сияющее страничное сердце просвечивало через решётчатые ступени винтовой лестницы, слепя Фурию, за ним она лишь смутно различала силуэт экслибра.

– Фурия Саламандра Ферфакс, – произнёс Ментана, – Фурия Саламандра Розенкрейц, неужели у тебя действительно характер фурии? Или ты будешь разумна и сдашься без боя?

– Никогда! – воскликнула Фурия – боевой клич, поистине достойный «Фантастико…».

На пару секунд она снова стала двенадцатилетней девочкой, калачиком свернувшейся в своём говорящем кресле, утонувшей в любимой книге, в то время как на библиомантических обоях детской образы смелых разбойников сменялись образами мерзких негодяев.

– Второй слева, – тихонько сказала она.

– Или справа, – пробормотала петушиная книга.

Фурия зажгла одновременно три страничных сердца сразу. Стремительно опускаясь вниз, она пересекла полосу света, созданную Ментаной, и совершила четверть оборота вокруг винтовой лестницы. Второй портал, находящийся слева, ничем не отличался от четырёх остальных, но Фурия решила испробовать именно его и всем сердцем желала, чтобы он сработал, – желала столь сильно, что про себя умоляла автора Liber Incognitus о том, чтобы этот портал – чёрт побери! – оказался тем, который нужен.

Это был не он.

– Крайний справа! – За секунду до падения в её голове раздался чей-то голос. – Выбери крайний портал справа!

Голос звучал слабо, и всё же в нём было несомненное сходство с голосом за́мка на Рейне. Оба они, за́мок и корабль, были созданы предками Фурии, оба были пронизаны библиомантикой до мозга костей, и оба они сумели распознать, что наследница Розенкрейцев попала в беду.

Время не остановилось, хотя Фурии казалось, что произошло именно это. Полоса света, исходящая от рук Ментаны, спустилась сверху и уже почти достигла её, но движение внезапно замедлилось. В ту же секунду Фурия изменила направление полёта, переместилась вправо и облетела лестницу, держась к ней вплотную, добравшись до крайнего портала справа.

Страничные сердца Фурии ярко осветили нишу портала. Он ничем не отличался от остальных, однако Фурии показалось: что-то такое она чувствует, словно бы лёгкое электрическое покалывание.

– Вот он! – возвестила петушиная книга. – Правый. Как я и говорила.

Фурия пролетела между двумя колоннами, образующими арку, держась почти у пола. На полной скорости ринулась к дальней стене ниши, увидела свет, упавший на арку сверху, и ощутила гнев своего преследователя.

– В яблочко! – возликовала петушиная книга. – О мир, полный горестей, мы тебя не покинем!

Но Фурия сочла её восторги несколько преждевременными. Полукруглая стена теперь находилась прямо перед ними.

Ментана гневно выкрикнул её имя:

– Фурия!

– Ты пробудила меня! – радостно прошептал ей голос корабля. – Ты разогнала мою дремоту.

– Ты можешь его задержать?

– Возможно. Ненадолго.

Она пролетела мимо колонн справа и слева от неё. Дальняя стенка ниши словно бы состояла из расплавленного золота. Удара не последовало. Фурия окунулась в пустоту, на мгновение ослепла, но постепенно стала различать золотые валики, которые расходились, открывая перед Фурией незнакомое тёмное пространство. Внезапно под её ногами снова оказался твёрдый пол, по которому она побежала, споткнулась, чуть не перекувырнулась и выпустила бы из рук петушиную книгу, если бы та намертво не вцепилась клювом в её свитер. Перед глазами девочки вынырнуло что-то, до боли напоминающее винтовую лестницу, которая вела наверх, через шахту, – как там, откуда Фурия только что сбежала.

«Мы вернулись! – решила она в ужасе. – Мы снова оказались на борту „Флёр“!»

Однако темнота перед её глазами постепенно таяла, и Фурия поняла, что это были остатки барьера, который корабль воздвиг специально, чтобы задержать её преследователя. Чёрная пелена окончательно развеялась. Девочка упала на колени и кубарем покатилась по полу, выставив руки перед собой, чтобы защитить лицо от удара о металлические ступеньки.

Когда падение прекратилось и Фурия открыла глаза, она лежала вплотную к лестнице, буквально на расстоянии ладони. В гранях шестиугольника, расположенного вокруг лестницы, находились пять арок и открытая дверь – это была точная копия шестиугольной шахты на борту «Флёр». Единственное, но существенное отличие заключалось в том, что здесь сверху, из-под стеклянного купола пятью или шестью палубами выше, на девочку падал золотой свет.

– Ну, ты поняла, где мы оказались? – прокряхтела петушиная книга и выплюнула шерстяные нитки свитера, застрявшие в клюве.

Фурия неуверенно кивнула, хотя могла только предполагать это. Они оказались на втором корабле-портале, где-то между страницами мира.

Они были на борту «Бланш де Казалис».

Часть третья

Идеи

Глава первая

Пройдя через двустворчатую дверь, Фурия вышла на открытую палубу корабля. Она зажмурилась: золотое сияние пространства между страницами мира показалось ей ярче, чем когда-либо прежде. Только теперь она догадалась, насколько её глаза привыкли к вечной темноте ночных убежищ.

Не очень уверенно держась на ногах, она добралась до поручней корабля, опёрлась на них обеими руками и, сощурив глаза, огляделась вокруг.

Корабль-портал «Бланш де Казалис» неподвижно висел посреди сияющей пустоты. В некотором отдалении Фурия увидела сети, змеящиеся складками, которые выше и ниже корабля сливались с золотым сиянием. В одной из складок, прямо перед носом «Бланш», висела угловатая скальная глыба, напоминавшая комету. Нижняя сторона была как будто нарезана наподобие неаккуратной бахромы. Маленькие обломки снова и снова отрывались от скалы и отправлялись в бесконечный дрейф сквозь пустоту. Иссечённая трещинами верхняя сторона глыбы, напротив, на первый взгляд казалась прочной, а если внимательно присмотреться, даже застроенной. Поверхность скалы – во всяком случае её значительная часть – была покрыта ковром из тёмных крыш.

Фурии никогда не доводилось слышать о странных местах, подобных этому. Вероятно, сейчас это обстоятельство уже не играло роли: «Бланш» находилась в километре от странного объекта и не трогалась с места.

«Вот и хорошо!» – подумала Фурия, не испытывая ни малейшего желания посетить это мрачное, неуютное место.

Во время своего странствия по кораблю она не встретила ни души. Коридоры и салоны на «Бланш» сохранились гораздо лучше, чем на её близнеце – «Флёр». Везде лежал толстый слой пыли и царил беспорядок, но было очевидно, что корабль не подвергался губительному воздействию дождя и ветра в ночных убежищах в течение нескольких десятков лет. Книжные полки в салонах, коридорах и лестничных пролётах ломились от книг, но все они, казалось, были в хорошем состоянии, – разве что кое-где отклеился корешок или пожелтела суперобложка. Фурии приходилось держать себя в руках, чтобы не останавливаться и не рыться в них. А когда она всё же поддалась искушению, обнаружилось, что библиотека корабля представляет собой беспорядочное собрание романов, научно-популярной литературы, атласов и чёрно-белых иллюстрированных альбомов по искусству, изданных в первой половине двадцатого века.

Одним словом, «Бланш де Казалис» была превосходно укомплектована, пронизана библиомантикой от нижних до верхних палуб и в общем и целом казалась готовой к плаванию.

Периодически Фурия останавливалась и вслушивалась, не зазвучат ли чьи-нибудь шаги или голоса. Однако внутри корабля царила полная тишина. Казалось, всё вымерло. Возможно, «Бланш» пустовала давно, однако Фурию устраивало это. Между страницами мира девочка снова могла открыть портал и вернуться домой. На самом деле она бы уже давно так и поступила, если бы её любопытство не погнало её прогуляться по кораблю.

– Могла бы и порадоваться чуточку, – заметила петушиная книга. – Ты же не собираешься в самом деле спасать этих вонючих, уродливых, неотёсанных чернильных…

Где-то заплакал ребёнок.

Петушиная книга с треском захлопнулась, словно клешня омара.

Плач доносился откуда-то снизу. Фурия перегнулась через поручни и глянула вниз. Верхняя палуба образовывала как бы крышу многоэтажного лайнера. Отсюда хорошо просматривалась более широкая главная палуба, находившаяся двумя этажами ниже прогулочной палубы и опоясывавшая корабль. Не обнаружив никого со стороны борта, девочка прошла ближе к носу и снова заглянула через поручни. Она должна была находиться примерно над капитанским мостиком.

Примерно в восьми метрах под ней, на досках палубы, сверкало целое море стеклянных осколков. Чуть дальше на палубе кто-то лежал, а ещё кто-то склонялся над лежащим. Кто это, было непонятно: он был повёрнут к Фурии спиной. Лиц обоих не было видно. Фурия ощущала яркую библиомантическую ауру даже здесь, наверху. Под лежащим был расстелен чёрный плащ или пальто, укрывавшее ноги; руки были заведены вверх и привязаны к поручням над головой. Человек, склонившийся над лежащим, был широкоплечим, – по всей видимости, это был мужчина. Длинные растрёпанные волосы падали ему на спину и плечи, пока он перелистывал большую книгу, казалось, лежавшую на груди раненого.

В полуметре от обоих девочка заметила продолговатую сумку-переноску, из которой и слышался детский плач. «Это же…» У Фурии перехватило дыхание. Она на мгновение лишилась дара речи, а потом позвала:

– Дункан? Это вы?

Мужчина не обернулся: очевидно, он был слишком занят. Пострадавшая, которая не могла быть не кем другим, как Изидой, неподвижно лежала перед ним. Он что-то делал в её открытой грудной клетке, и этот факт пугал Фурию даже больше, чем мысль о том, что Ментана мог последовать за ней и всё происходящее с ней сейчас снова было только иллюзией.

– Дункан, чёрт побери, что произошло?!

– Спускайся и помоги мне! – сразу узнав голос Фурии, рявкнул он, не оборачиваясь.

Она сунула свою сердечную книгу в боковой карман штанов, бросилась к одной из лестниц и скатилась по ступенькам, ведущим на главную палубу. Спустя всего несколько секунд она оказалась рядом с Дунканом и Изидой, но, подходя к ним, замедлила шаги. Под её подошвами захрустели осколки стекла. Она осторожно обошла обоих. Её взгляд задержался на плачущем ребёнке в сумке и затем перекочевал на лицо подруги.

Изида выглядела ужасающе: запавшие черты лица, воскового цвета кожа. Глаза были закрыты, грудная клетка широко распахнута. Дункан стоял рядом с ней на коленях и лихорадочно листал страницы, словно сумасшедший архивариус в поисках пропавших сведений. Тёмные волосы свисали ему на лицо, глаза безостановочно скользили по строчкам, отпечатанным на кожистой бумаге.

На мгновение Фурии вспомнился фальшивый Пип, однако то, что она видела сейчас, выглядело иначе. Увидев недавно мнимого брата на ступеньках лестницы, она в ту же секунду почувствовала фальшь. Дункан и Изида, напротив, казались абсолютно настоящими. Правда, с Дунканом она была едва знакома, но библиомантическую ауру Изиды узнала бы из сотни.

– Что с ней? – спросила девочка охрипшим голосом. Из-за раскрытой грудной клетки экслибры она не могла понять, дышит ли ещё Изида.

– Она без сознания, и я не знаю, сколько это ещё продлится. – Дункан перелистнул страницу. – Я должен успеть до того, как она придёт в себя.

– Она ранена? – Безжизненное лицо Изиды было в крови.

– Пара порезов и синяков, ничего серьёзного.

Фурия присела на корточки напротив него.

– Что за… – Он поднял на неё разъярённый взгляд. – Не задавай идиотских вопросов, лучше помоги! Если она поймёт, что я пытаюсь сделать, она попытается закрыть книгу, поэтому держи её открытой!

Половинки раскрытой книги, находившейся в груди Изиды по обеим сторонам её тела, свешивались на палубу. Рёбер не было, не было и мышц, лишь два гладких кожистых прямоугольника. Сбоку Фурия не могла достать до обеих половинок сразу, поэтому ей пришлось перелезть через голову Изиды и встать таким образом, чтобы заведённые вверх руки экслибры находились между её коленями, – так она смогла обеими руками прижимать «переплёт» подруги к палубе. Она ещё не касалась тела Изиды после того, как часть его стала книгой. Ощущение, которое Фурия испытывала при этом, было ни на что не похожим, сокровенным, даже слишком сокровенным. Если бы девочка закрыла глаза, она могла бы, возможно, убедить себя в том, что прикасается к тяжёлой книге, солидному фолианту из старинной библиотеки. Но смотреть при этом Изиде в лицо и знать, что прикасаешься к её телу, – совсем другое дело. Фурия всё ещё не поняла, что с экслиброй делал Дункан.

Он торопливо пробегал глазами страницы. Фурия не могла прочитать мелкий шрифт, которым они были усеяны, – из её положения он читался вверх ногами.

– Что ты ищешь? – спросила девочка.

– Абсолона. – Он продолжал листать. – Изида сказала, что его слова впечатались в неё, и если это правда, возможно, их удастся удалить. – Следующая страница прочитана, ещё одна…

– Удалить?! – переспросила Фурия.

– Ей это не понравится. Но если ничего не предпринять, она долго не протянет, – пояснил Дункан.

– Ты хочешь вырвать из неё страницы?

Он кивнул на пружинный нож, лежавший возле его колена на досках палубы:

– Ну пусть это будет хирургическая операция, если тебе так больше нравится. Как если бы я вырезал пулю, попавшую в тело.

– Но пуля не часть её самой!

– Может, заткнёшься, наконец?! – рявкнул Дункан.

Фурия не была уверена в том, что помогать Дункану в его безумной затее будет правильным. Об Абсолоновых книгах и привыкании, которое они вызывали, ей было известно мало, но она знала достаточно, чтобы осознать серьёзность положения Изиды. Как бы то ни было, выражение лица Дункана не оставляло сомнений в том, насколько плохо обстоят дела.

– Ты уверен, что сможешь это сделать?

– Нет. – Он перевернул ещё одну страницу, и внезапно лицо его просветлело. – Вот оно!

Фурия увидела, что на странице, на которую указывал Дункан, часть текста была напечатана другим шрифтом, – вероятно, тем же, что и в Абсолоновых книгах. Спрашивать, как так могло получиться, было бы полным безумием, поэтому Фурия предпочла смолчать.

Дункан с усилием отвёл взгляд от строчек, напечатанных другим шрифтом, – за несколько секунд они были способны заворожить даже его, – крепко взялся за страницу, на которой они красовались, и перевернул её. На следующей странице также обнаружился текст Абсолона, дальше Дункан не нашёл ничего.

– Только две, – произнёс он, вернувшись к обнаруженному месту. – Надеюсь, что она это переживёт.

– Ты что, разбираешься в экслибрах Зибенштерна?

Оставив её вопрос без ответа, Дункан сложил обе страницы, отравленные текстами Абсолона, вместе и слегка натянул их левой рукой, чтобы они не провисали. В правую руку он взял нож и приставил к ним лезвие.

Петушиная книга издала невнятный хриплый звук, когда лезвие вошло в бумагу, напоминающую кожистую мембрану. Голова Изиды дёрнулась, её веки затрепетали.

– Держи крепче! – приказал Дункан.

Фурии пришлось отвернуться, когда нож глубже вошёл в обе страницы. Спазмы в её желудке яростно протестовали против происходящего.

Глубокий стон раздался из груди Изиды.

– Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы она открыла портал! – сипло выдавил Дункан. – Ни под каким видом, пока я не закончу!

Фурия понятия не имела, как именно она могла воспрепятствовать этому, поэтому кивнула чисто автоматически. Крышки переплёта живой книги, прижатые её ладонями, затрепетали, задрожали, страницы начали корчиться.

Превозмогая себя, Фурия взглянула на нож. Лезвие уже преодолело две трети расстояния от верхнего края переплёта до нижнего. Вокруг острой полоски металла вдруг заплясал призрачный огонёк. Вот он перебрался на руку Дункана. Лицо бывшего агента исказилось от боли. Рядом по-прежнему плакал ребёнок, но Фурия слышала его плач словно сквозь стену.

Голова Изиды дёрнулась вверх. В её левом глазу засветилась фиолетовая искра – словно слеза, состоящая из света.

– Она пытается! – крикнула Фурия.

Дункан был по горло занят тем, чтобы довести своё дело до конца, и не обратил внимания на её крик. Огонёк уже добрался до его шеи, охватив её огненным кольцом.

– Сейча-ас!.. – хрипло простонал он.

Изида всё ещё была без сознания, но какая-то часть её пыталась защищаться. Несколько других страниц, не затронутых Абсолоном, попытались выпрямиться, чтобы расщепить страничные сердца, но Фурия успела сбить их ладонью и прижать обратно к переплёту. Она изо всех сил прижимала ладони к открытой книге, всем телом опираясь на неё.

В этот момент лезвие закончило свой путь до нижнего края переплёта. Огонёк погас. Тяжело дыша, Дункан поднял обе опасные страницы, вырезанные из грудной клетки Изиды, и уронил нож на доски палубы. Его зубы были сжаты до скрипа, черты лица искажены почти так же, как у Изиды. Фиолетовая искра снова появилась в уголке глаза Изиды. Её тело сотрясалось от судорог. Ноги экслибры пытались сбросить путы, руки, зажатые между коленями Фурии, дёргались, а потрескавшиеся губы приоткрылись.

По наитию Фурия подсунула руки под переплёт сердечной книги Изиды и попыталась захлопнуть её. Сначала ей показалось, что это невозможно, – Изиду то сильно трясло и шатало из стороны в сторону, то тело экслибры вдруг изгибалось дугой, – но потом девочка смогла всё же захлопнуть книгу. Под пальцами Фурии очертания книжного переплёта сменились очертаниями женского тела.

Изида широко раскрыла глаза и закричала.

Глава вторая

Позже, когда с Изидой стало можно разговаривать, а Дункан, шатаясь, выпрямился и облегчённо вздохнул, Фурия спросила, обернувшись:

– А это кто?

Она вытащила ребёнка из сумки и перепеленала его. В кармане в нижней части сумки нашлись пелёнки и детское питание, и Фурия сама удивилась, как ловко у неё всё получилось. Пип был пятью годами моложе девочки, и она смутно помнила, как помогала Паулине пеленать и кормить его, когда он родился. Фурия не вспоминала об этом уже несколько лет. Больше всего её удивило то, что ей не было противно заниматься этим, хотя из единственного крана на палубе тёк лишь слабый ручеёк ржавой воды, которого хватило лишь на то, чтобы кое-как вымыть руки.

Ну вот. Ей удалось вернуться из ночных убежищ и сбежать от ожившего злодея из «Фантастико…», и всё для чего? Чтобы пеленать малышку, которую она даже не знала по имени.

– Это Лиэтт, – сказал Дункан, испытывавший видимое облегчение от того, что с него сняли обязанность возиться с малышкой.

Мужчина едва держался на ногах, и Фурия задавалась вопросом: как сильно он только что рисковал собственной жизнью?

В любом случае состояние Изиды намного улучшилось. Хотя её грудная клетка поднималась и опускалась то быстро, то медленно, то замирала надолго, как будто в её глубине творилось нечто не соответствующее человеческой анатомии, она уже попыталась сесть, лицо её порозовело, а запавшие щёки округлились. До того, чтобы стать прежней, ей, несомненно, было далеко, но в её глаза вернулась жизнь, и она удивлённо подняла брови, наблюдая за тем, как Фурия ловко управляется с ребёнком.

– Я… я не думала, что ты это умеешь, – вдруг тихо выдавила она.

– А я не думала, что ты это переживёшь, – ответила Фурия. – И он тоже, – добавила она, кивнув на Дункана.

Тот поднял было руку, чтобы отмахнуться, но даже это движение стоило ему немалых усилий. Он стоял прислонившись к поручням палубы, и Фурия очень надеялась, что он не вывалится через них вниз, внезапно потеряв остатки сил. Сама она сидела по-турецки на полу, баюкала маленькую Лиэтт на сгибе руки и спрашивала сама себя: какого чёрта она здесь, собственно, делает?

– Теперь я знаю, как её зовут, но всё ещё не знаю, кто она и откуда.

– Дочь моей подруги, – ответил Дункан. – Нам нужно придумать, что с ней делать.

Изида потёрла зарубцевавшуюся ложбинку на груди.

– Мы можем… взять её в резиденцию. Может быть, одна из женщин, живущих там, сможет о ней позаботиться.

– А где её мать? – спросила Фурия.

– Пропала без вести: её поглотили идеи, – ответил Дункан с каменным выражением лица.

Изида попыталась встать на ноги, однако не смогла и осела на палубу, но снова попробовала подняться.

Дункан хотел было помочь ей, но у него самого едва хватало сил, чтобы держаться на ногах.

– Нет, – возразила Изида, – я сама справлюсь. – Ей потребовались ещё две попытки, прежде чем она наконец поднялась. – Дай мне Абсолонову книгу, – потребовала она.

Он побледнел ещё больше и покачал головой. На мгновение Фурия тоже испугалась, что всё было напрасно. Но тут Изида поцеловала Дункана в губы, наклонилась к его уху и что-то прошептала. Поверх плеча Изиды Фурия наблюдала, как меняется выражение его лица, но не могла истолковать его. В конце концов он вытащил Абсолонову книгу и передал её Изиде.

– Доверься мне, – сказала она, прежде чем осторожно принять её из его рук.

Пару секунд она рассматривала синюю обложку, потом отступила в сторону, размахнулась и зашвырнула книгу далеко в золотую пустоту – насколько у неё хватило сил. На лету книга раскрылась, её страницы зашелестели, – возможно, это была её последняя попытка зачаровать кого-то, кто мог бы её спасти. Однако она была уже слишком далеко, шрифт на её страницах невозможно было разглядеть, и она скрылась из глаз. Изида и Дункан смотрели ей вслед и держались за руки.

Прошло довольно много времени, прежде чем они снова обернулись к Фурии. На губах у обоих играла слабая улыбка. Фурия осторожно положила ребёнка назад в сумку, с удовлетворением отметив, что Лиэтт заснула. Потом она встала, глубоко вдохнула и рассказала своим друзьям всё, что с ней случилось с момента падения Санктуария. Она старалась говорить покороче, но её речь, часто прерываемая вопросами Изиды и Дункана, всё же продолжалась не менее пятнадцати минут. Дункан хотел уточнить ещё что-то, но Фурия покачала головой:

– Теперь ваша очередь.

Теперь пришёл черёд Фурии узнать о братстве «Ша нуар» и об её деде Кассии Ферфаксе, о путешествии на «Бланш» через океан идей и о том, что во время этого путешествия все, бывшие на корабле, ясно слышали её имя. Как ни настораживал этот факт, это было ещё одним доказательством того, что Фурия, хотела она того или нет, была как-то связана с идеями. Должно было всё-таки существовать разумное объяснение тому, почему имя Фурии Ферфакс играло столь важную роль ещё до её рождения.

Она предложила как можно скорее открыть портал домой, в резиденцию. Однако сначала им нужно было отвести «Бланш» в какое-то укромное место, где никто не сможет её обнаружить.

Изида достала из-под своего плаща серебряный шарик. Её руки всё ещё подрагивали.

– У нас есть страж, который будет охранять её до нашего прихода.

– Форнакс? – Фурия в сомнении скривила рот. – Две его последние попытки что-то охранять пошли прахом в прямом смысле слова.

Дункану эта затея тоже не пришлась по душе. Бросив взгляд на расстилавшийся перед ними осколок убежища, он заявил:

– Кто-то из жителей Портобелло, возможно, захочет поближе познакомиться с кораблём. Ты хочешь доверить его Форнаксу? Я уже не говорю о том, что он скорее спалит и нас, и весь корабль, чем сделает тебе одолжение.

– Ты спас нас на Флауэрболле, – сказала Изида. – Однако ты не рассчитывал в результате оказаться именно здесь, правда?

– Нет, – признал Дункан. – Наверное, это просто было место, о котором я подумал в первую очередь, а корабль считал его из моей головы. Я не предполагал, что всё это закончится тем, что мы будем пикировать на Портобелло. Но зато теперь я знаю, как это делается.

– Мы оба едва держимся на ногах. Пусть Фурия попробует увести корабль подальше отсюда. А потом я поговорю с Форнаксом.

Фурия вытаращилась на неё:

– Я?!

Дункан тоже покачал головой:

– Это я привёл «Бланш» сюда, я её и уведу…

– Чтобы мы приземлились посреди какого-нибудь убежища? – перебила его Изида. – Или застряли в сетях? Или оказались в каком-нибудь худшем месте из твоих воспоминаний? Полагаю, таких наберётся порядочно.

Дункан плотно сжал губы и пожал плечами.

– Ладно… – со вздохом согласилась Фурия. – Что мне надо делать?

Через пару минут все они взошли на капитанский мостик. Фурия несла сумку с Лиэтт, Изида и Дункан передвигались, поддерживая друг друга. По пути в рубку они снова услышали пульсацию где-то глубоко в корпусе корабля – биение сердца чудесного огромного механизма, созданного с помощью библиомантики. Однако на «Бланш» это биение ощущалось сильнее и равномернее, чем на «Флёр».

Лиэтт тихонько завозилась в сумке, но не проснулась, когда Фурия опустила её на пол рядом с капитанским креслом, похожим на королевский трон. За исключением некоторых мелочей капитанский мостик «Бланш» ничем не отличался от рубки «Флёр».

Изида и Дункан, еле волоча ноги, присоединились к Фурии. Если бы Изида была в лучшем состоянии, возможно, она могла бы ускорить исцеление Дункана, – так, как она сделала это с Финнианом в Риме. Однако в данный момент это было невозможно: похоже, все оставшиеся у неё силы Изида тратила на то, чтобы просто держаться на ногах.

Колеблясь, Фурия взошла по ступенькам и села в капитанское кресло.

– Добро пожаловать, леди Ферфакс, – немедленно зазвучал голос в её голове.

– Вы тоже это слышите? – спросила она остальных.

Изида покачала головой, Дункан тоже ответил отрицательно.

– Он управлял мной, но я не говорил с ним, – продолжал голос, чрезвычайно похожий на голос «Флёр». – Он не из Ферфаксов.

– Тебя построил мой дед, – сказала Фурия.

– Да, он и некоторые другие. Долгое время меня навещал лишь Йозеф Восканиан. Он был хорошим человеком, в отличие от его внука Калеба. Но я рад снова приветствовать на борту отпрыска семейства Ферфакс. Ты попала ко мне через один из порталов на борту «Флёр де Мари».

– Да. У неё неважные дела.

– К сожалению, у бедняги всегда были дефекты. Меня удалось сконструировать более совершенным, потому что ошибки, допущенные в конструкции «Флёр», были учтены.

– Как мне тобой управлять?

– Просто представь себе какое-то нужное тебе место, и я доставлю вас туда. Место, известное тебе. Или мне. Необходимо, чтобы один из нас уже когда-либо бывал там.

– Главное, чтобы мы сейчас побыстрее исчезли отсюда. Из этого… – Она вопросительно глянула на Дункана.

– Портобелло, – угрюмо подсказал он.

Фурия кивнула:

– Из Портобелло. Нам нужно попасть куда-нибудь, куда ещё не проникли идеи. Там нам придётся оставить тебя на какое-то время, но мы вернёмся.

– Я знаю подобные места. Идеи бурлят не везде: они даже пощадили некоторые из глубинных убежищ.

Фурия лихорадочно соображала. Когда она помогала мятежникам, то успела побывать в нескольких убежищах, но большинство из них не годились в качестве временного укрытия для корабля: они были слишком густо населены. К тому же некоторые уже успели пасть жертвами идей.

– Хорошо, – громко сказала она и сообщила кораблю своё решение.

Изида ободряюще кивнула ей, хотя Дункан всё ещё на что-то дулся. Впрочем, возможно, его просто одолела слабость.

– Да будет так, – произнёс корабль в голове Фурии.

Раздался шелест, усиливающийся с каждой секундой, как будто кто-то вёл гигантским большим пальцем по десяткам тысяч страниц одновременно. В носу Фурии защекотало от аромата книг, и она ощутила разницу между простым переходом через портал и ситуацией, когда ты сам становишься частью портала. Энергия библиомантики, исходившая от сотен тысяч томов на борту корабля, извлекалась и направлялась в нужное русло. Ощущение растворения в пространстве, знакомое Фурии по прыжкам и обычным порталам, в этот раз было мимолётным, как проблеск молнии. Золото за разбитым лобовым стеклом ослепительно вспыхнуло, затем побледнело, и на его месте возникло небо, затянутое облаками.

Во время перемещения у Фурии перехватило дыхание, только теперь она сделала медленный вдох. Запах книг постепенно ослабевал. Во всяком случае, они приземлились не прямо посреди убежища, на глубине десятка метров под землёй, не посреди какого-нибудь озера или моря и не между городскими домами.

– Мы у цели, – доложил корабль. – В месте, в которое ты пожелала попасть.

У Фурии тряслись колени, когда она поднялась из кресла и увидела бескрайний пейзаж, простиравшийся за окном капитанской рубки перед носом корабля.

До самого горизонта перед ними колыхалось море зелёной листвы, бесконечное множество пологих холмов, на которых росли могучие ели, пихты и стройные лиственные деревья, гигантские кроны которых шелестели листьями высоко в небе. Сплошной зелёный ковёр.

– Это… – Изида не договорила.

– Лес мёртвых книг, – сказала Фурия.

– Мы находимся в нескольких метрах от крон деревьев, – доложил корабль. – Приземлиться здесь невозможно. Сначала мне нужно найти поляну или прогалину, на которую я смогу опуститься.

– Мы не будем приземляться, – ответила Фурия, спускаясь по ступенькам и подходя к панорамному окну. – Мы откроем портал и отправимся домой. Но мы непременно вернёмся. Ты сможешь подождать нас здесь?

Корабль не ответил.

– «Бланш»?

– Наверное, тебе нужно вернуться в кресло, чтобы услышать ответ, – предположил Дункан.

Фурия так не считала, но послушно вернулась в кресло.

– «Бланш»! – ещё раз позвала она.

Она ощущала присутствие корабля, чувствовала его далёкую пульсацию. Казалось, «Бланш» внезапно обратила всё своё внимание на что-то ещё.

Только спустя несколько секунд вновь раздался шёпот корабля:

– Фурия!

– Что случилось?

– Вы больше не одни! Кто-то проник на борт через один из аварийных порталов!

Глава третья

– Я попробую задержать его, но долго не продержусь. – В голосе корабля звучало сожаление и одновременно волнение. Очевидно, заскучав во время длительной стоянки на Флауэрболле, он ничего не имел против приключений.

– Здесь Ментана, – громко сказала Фурия, обращаясь к остальным. – Должно быть, он последовал за мной с «Флёр».

– Это точно он? – спросил Дункан.

Изида опередила его:

– Это точно экслибр Зибенштерна. Я ощущаю его присутствие где-то в глубине корабля. Он пробивается через…

От мощного толчка затряслись палубные доски. Зазвенели осколки стекла, ковром лежавшие за панорамным окном. Изида покачнулась и удержалась на ногах, только схватившись за капитанское кресло, а Фурия изо всех сил вцепилась в его подлокотники.

– Через меня, – закончил фразу Изиды корабль.

– Попробуй вымотать его как можно больше, – попросила Фурия.

– Сделаю, что смогу.

– Мы не имеем права исчезнуть отсюда, оставив его на борту, – высказался Дункан. – Он же может сотворить с кораблём бог знает что.

– Ну не совсем уж бог знает что, пока я имею к этому отношение, – заметила «Бланш» в голове Фурии.

Корабль-портал снова затрясся от мощного удара, и Изида скривилась:

– Он очень силён!

Лиэтт радостно загукала: кажется, эти сотрясения показались ей чем-то вроде игры и понравились ей, в отличие от сердечной книги Фурии. Петушиная книга втянула шею глубоко в карман и не издавала ни звука.

– Ну ладно, – сказал Дункан. – Сбежать от него у нас не получится, но победить его мы тоже не в состоянии. Не сейчас… О господи, как же мне не хочется признавать это!

– Он гонится за мной, – объяснила Фурия. – Он знает, что где-то в резиденции хранятся «Книги творения», знает дорогу туда. Однако ему нужна я, чтобы набело переписать их.

– Он когда-то бывал там? – спросил Дункан. – В резиденции?

– Не думаю. Иначе он бы просто открыл портал и отправился прямо туда.

Дункан кивнул:

– Да, конечно.

– Это означает, – задумчиво сказала Фурия, – что, открыв портал, Ментана отправится куда-то, где он уже был. Возможно, в Лондон. Кто его знает… А уже оттуда ему придётся ехать в Котсуолд, как любому простому смертному. Может быть, он заставит кого-то отвезти его туда на машине. Так или иначе, это займёт определённое время. – На её губах заиграла слабая улыбка. – И даже тогда он не будет знать, куда запрятаны «Книги творения».

Дункан задумчиво взглянул на неё:

– А ещё кто-нибудь об этом знает?

– Нет, только я.

Изида перевела дух:

– Тогда отправляйся поскорее в какое-нибудь безопасное место, а мы его задержим. Проберись в резиденцию через портал и подготовь её обитателей к тому, что Ментана может заявиться туда.

Фурия покачала головой:

– Моя помощь нужна вам здесь…

Дункан повернулся к Изиде с видом человека, у которого отчаянно болят зубы.

– К сожалению, нам действительно может потребоваться её помощь.

Экслибра Зибенштерн вспылила:

– Глупости! Я всё ещё могу его…

– Да ничего ты не можешь! – перебила её Фурия. – Ты даже выпрямиться как следует не можешь, я уж не говорю о том, чтобы тягаться с Ментаной. Ты ужасно выглядишь, Изида! И Дункан выглядит не лучше. Но втроём мы, возможно, справимся.

– Вчетвером, – вмешался корабль, когда от следующего толчка доски палубы вновь задрожали.

Шум явно приближался, похоже было, что дистанция между герцогом и ими сокращалась с каждой минутой.

– Что ты там с ним делаешь? – поинтересовалась Фурия у корабля.

– Твой дед был дальновидным человеком. Он встроил в «Бланш» некоторые защитные механизмы, библиомантические барьеры и ловушки. Этот Ментана вскоре сможет из них выбраться, но герцог торопится и не особенно основателен. И к сожалению, очень груб. Он повреждает меня.

Фурия спрыгнула с капитанского кресла, ринулась к разбитому окну и взглянула вниз, на бескрайнее лесное море.

– Ему лучше не знать, в каком убежище мы оказались.

– Понятно. Мы перехватим его прежде, чем он выберется на палубу, – решительно сказал Дункан.

И снова Фурия не могла не заметить, каких трудов ему и Изиде стоило держаться на ногах. Если Ментана находится в хорошей форме, он сметёт их со своего пути одним ударом, а потом одолеет Фурию. Изида была права, когда считала, что главное – дать Фурии возможность скрыться. Ни она, ни «Книги творения» не должны попасть в руки герцога. Однако Изида и Дункан были друзьями Фурии, и она ни за что не согласилась бы покинуть их в беде.

Из коридора в рубку повеяло дымом.

– Это плохо, – сообщил корабль.

– Это он?

– Боюсь, что один из барьеров слегка… вышел из строя.

Дункан и Изида уже поспешили к двери. Фурия хотела было последовать за ними, когда её взгляд упал на ребёнка в сумке.

– А с ней-то что делать?

– Здесь, наверху, опасность угрожает ей меньше всего, – ответила Изида.

– Только не в случае, если на корабле начнётся пожар. Тогда, возможно, у нас не останется времени забрать её отсюда. – Фурия испытывала угрызения совести, говоря о «Бланш» как об обычном транспортном средстве. «Извини меня», – мысленно добавила она, но ответа не последовало.

Поколебавшись, она взяла в руки сумку с ребёнком. Лиэтт взглянула на неё из своего гнёздышка и просияла.

Они покинули рубку и направились внутрь корабля, ориентируясь по запаху гари. Вскоре навстречу им повалили клубы дыма. Фурия подумала о десятках тысяч книг, хранившихся в бесчисленных салонах и переходах, и при мысли об открытом огне ей стало плохо.

– Ты справишься? – спросила она.

– С чем? – переспросила её Изида.

– Да не ты. Я говорю с «Бланш».

Корабль не ответил. Возможно, он был слишком занят борьбой с Ментаной. Или же пламя распространялось быстрее, чем они рассчитывали.

Они спустились ещё на два лестничных пролёта. Дым становился всё гуще, въедался в глаза, щипал в носу, першил в горле, дышать становилось всё труднее.

– «Бланш»! – снова позвала Фурия. – Где он?

Тишина.

– «Бланш», чёрт возьми!

В дальнем уголке её сознания наконец зазвучал голос корабля – тихо, словно полузабытое воспоминание:

– Он пытается выбраться на свободу. В любой момент он может добраться до главной палубы.

Фурия передала эти сведения остальным. Им не удастся задержать его прежде, чем он увидит Лес мёртвых книг. Если Ментана умеет ориентироваться в убежищах, он, вероятно, сделает соответствующие выводы.

– Что с пожаром? – спросила Фурия, переживая за Лиэтт, которую не могла уберечь от дыма.

– Я могу потушить его, – ответил корабль. – Но это помешает мне сопротивляться чужаку.

В голове Фурии возникла картина, как «Бланш» мощным усилием высасывает из коридоров кислород, чтобы пожар закончился. Выбора у них не было: нужно было искать герцога на главной палубе.

Сопровождаемые клубами дыма, некоторое время спустя они выбежали на свежий воздух.

– Он там, впереди! – махнул рукой Дункан.

Пребывание в чаду пожара не прошло даром и для Ментаны. Когда они увидели его, он обеими руками опёрся на поручни, прерывисто дышал и не мог надышаться. Ветер, шевеливший верхушки деревьев под кораблём, раздувал полы его длинного пальто. Похоже, он почувствовал их приближение, потому что внезапно обернулся. Борьба с «Бланш» стоила ему бо́льших усилий, чем Фурия смела надеяться. Он пошатывался, лицо его было искажено, а хрипы, раздававшиеся при каждом вдохе, были слышны даже на расстоянии.

Взгляд Ментаны скользнул по Фурии, потом он увидел Изиду и Дункана. Изида как раз открывала страничную книгу в своей грудной клетке. В груди герцога в следующую секунду тоже засияли страничные сердца, да так ослепительно, что его фигуру за ними стало сложно различить.

– Убирайся! – напустился Дункан на Фурию. – И унеси ребёнка в безопасное место!

– Уходи! – воскликнула Изида. – Немедленно!

– Мы отвлечём его, чтобы он не мог последовать за тобой, – добавил Дункан.

Могущественный библиомант, каким, несомненно, был Ментана, мог выяснить, куда был открыт тот или иной портал, если он действовал быстро. Наверно, оба бывших агента действительно могли сдержать его натиск до тех пор, пока следы портала окончательно не развеятся. Однако Фурию пугало, что цена, которую им придётся заплатить за это, возможно, окажется слишком высока.

Девочка хотела возразить и снова отказаться выполнять их просьбы, но внезапно ощутила, что прямо в воздухе возникает что-то, направленное против неё, – не просто ударная волна. Почему-то она почувствовала неимоверную тяжесть сумки с ребёнком, которую держала в руках.

Если Фурия хотела спасти Лиэтт, времени на сомнения у неё больше не оставалось. Она инстинктивно открыла портал совсем рядом, в борту корабля, – пылающий прямоугольник, которого здесь не было в предыдущую секунду. Он вёл прямиком в другое убежище.

– Я попробую помочь им. Возможно, нам удастся его…

Ментана гневно вскрикнул, когда до него дошло, что пытается сделать Фурия.

Голос корабля прервался.

– Быстрее! – крикнул Дункан, одновременно расщепляя страничное сердце в своей сердечной книге. Свободной рукой он подтолкнул Фурию к пылающему отверстию.

– Нет! – рявкнул Ментана, запустив в неё чем-то.

Приближение опасности Фурия успела лишь смутно ощутить, но не успела увидеть.

Изида из последних сил кинулась наперерез Ментане.

Лиэтт заплакала, когда Фурия вместе с ней шагнула в портал и оказалась в темноте.

Глава четвёртая

Утром в камеру Кэт с каменным выражением лица вошёл отец. Он молча затворил за собой дверь и остался стоять у входа со скрещёнными руками. На нём был дорогой серый костюм, как на председателе правления банковского концерна, галстук винно-красного цвета и итальянские туфли ручной работы.

Кэт снова вспомнила рассказ Рашель о планах отца. Невозможно было не заметить: её отец гораздо органичнее вписывался во внешний мир, на арену столкновения глобальных политических сил, чем в мир библиомантики, призванный обслуживать исключительно любовь к литературе. Раньше, когда жила дома, она часто видела, как он читает, но это всегда были книги о финансах, политике, экономике и никогда – беллетристика или развлекательная литература. Плодородной почвой для его мыслей всегда служили цифры, статистические данные, тезисы, идеологии. От искусства, выдумок и интересных историй он удовольствия не получал. Сама Кэт тоже никогда не была особенно прилежной читательницей, но понимала устремления, движущие Фурией или книгопродавцами Либрополиса. Её же родной отец был ей в этом отношении совершенно чужд.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он после того, как они, казалось, целую вечность молча смотрели друг на друга.

– Ты сказал маме, что я здесь? – Кэт вскочила с тюремной койки, услышав от двери голос отца, и теперь стояла как раз там, где под поролоновым матрацем был спрятан револьвер Рашель.

– Да. Она хочет тебя видеть. Но я не думаю, что это сейчас пойдёт ей на пользу. – Он на мгновение замолчал, а потом добавил: – После всего происшедшего в последнее время она плохо себя чувствует.

Конечно же он знал, что Кэт с матерью встречались в Оксфорде. Согласно законам, принятым его же правительством, факт встречи с мятежниками автоматически делал его жену государственной изменницей.

– Ты ей ничего не…

Его лицо омрачилось.

– Я никогда не трону и волоса на её голове. Она моя жена.

Может быть, ему удалось замять ту историю, так же как он в своё время замял факт наличия у него дочери, у которой отсутствовали способности к библиомантике, когда это угрожало его посольской карьере.

– Не сердись на неё, – сказала Кэт. – Мама просто хотела уговорить меня сдаться.

– После того как ты исчезла из Либрополиса, она три года места себе не находила от беспокойства. Но это чепуха по сравнению с тем, что ты сделала с ней, примкнув к мятежникам.

Кэт знала об этом, и это ни в коем случае не оставляло её равнодушной. Тем не менее она ехидно возразила:

– Я уверена, что ты тоже страшно беспокоился обо мне.

– Если ты намекаешь на карьеру, то мой ответ тебе известен: я по-прежнему держу всё под контролем. И всё же да, Каталина, я всегда волновался за тебя, и сейчас ничего не изменилось.

– Что ты собираешься с нами делать? – спросила Кэт. – С Финнианом и со мной.

– Решение принимаю не я, а Комитет.

– Ты что, действительно хочешь убедить меня в том, что не можешь повлиять на решение Комитета?

Марш проигнорировал вопрос и продолжил:

– Кроме того, есть ещё Рашель. Это, конечно, та ещё зануда, но она полезна. Я не могу вынести её за скобки.

– Я уверена: ты найдёшь способ от неё отделаться. Как и от каждого из нас, если мы тебя не устраиваем.

– Я повторяю тебе, Каталина: я твой отец, а не твой враг. Возможно, мы придерживаемся различных взглядов на дальнейшие судьбы библиомантики, но…

– Библиомантика меня совершенно не интересует. Меня интересуют люди. Вне зависимости от того, попали ли они в убежища из внешнего мира или выпали из книг.

Кэт опустилась на край койки и опёрлась рукой о край матраца. Теперь оружие находилось на расстоянии ладони, ей нужно было только выхватить его. Если она проделает это быстро, то, возможно, сможет застать его врасплох, прежде чем он подчинит себе разум дочери и остановит её. Вопрос заключался только в том, хотела ли она этого. Пару дней назад, когда Кэт увидела его газетную фотографию вместе с Рашель, она была убеждена, что способна на это. Теперь же её одолевали сомнения.

Он пристально рассматривал дочь, как если бы действительно хотел прочитать её мысли.

– В твоём возрасте люди переполнены великими идеями и высокими идеалами. Подростки думают, что можно изменить мир, если очень захотеть. Я не упрекаю тебя за это. В твоём возрасте я тоже был таким, прежде всего потому, что был знаком с миром в основном по книгам.

Если бы это действительно было так, Джонатан Марш понимал бы, что слова «я тоже был таким» Кэт хотела бы услышать в последнюю очередь. И уж точно не от кого-то вроде её отца.

– Это правда, что ты собираешься запечатать убежища? – спросила Кэт.

Он молча смерил её взглядом.

– Об этом ходят слухи, – добавила она. – Ты же не думаешь, что сможешь держать подобные новости в секрете?

– Наверное, не смогу. – В его взгляде звучал невысказанный вопрос: откуда она об этом узнала? – Я в курсе событий, происходящих вокруг порталов. Однако ажиотаж вокруг них только набирает обороты, и я не понимаю, откуда ты, сидя в камере, могла узнать о беспорядках?

– Ты снова нас недооцениваешь, отец. Среди жителей Уники тоже есть люди, симпатизирующие мятежникам, ты не можешь об этом не знать.

В его взгляде на мгновение скользнули любопытство и недовольство, потом он отмахнулся:

– Убежища уже не спасти! Идеи беспрепятственно распространяются между страницами мира, и пока мы не узнаем, откуда они взялись и что ими движет, мы можем только попытаться отрезать их от внешнего мира.

– Или отрезать вас от них.

– Убежища всегда были игрушками, глупой выдумкой прошедших поколений. Первые убежища возникли для развлечения скучающих библиомантов – по примеру английских парков старинных дворянских семей. Кунсткамеры, средство убить время – и не более того. Никто не собирался делать из убежищ отдельный космос, который к тому же вышел из-под контроля. Если мир библиомантики хочет выжить, ему необходимо вспомнить о его изначальных ценностях и отказаться от избыточных фантазий.

– Ты говоришь так, как если бы сам натравил идеи на убежища.

– Они появились очень кстати, это правда. Но я не знаю ни их источника, ни их цели. По всей видимости, они представляют собой своего рода вирус, охвативший мир, и поиск их смысла заранее обречён на неудачу.

– А вы пробовали найти их источник? Определить, откуда они берутся?

– Несколько десятков лет. Экспедиции пропадали без вести одна за другой. Проводились бесконечные расследования, писались научные труды, да бог его знает что ещё. За исключением одного-единственного случая, никто и никогда не возвращался, угодив в океан идей. Нужно иметь смелость признать своё поражение. В борьбе с идеями мы не можем выиграть. По сути, это даже и не борьба, потому что нам нечего им противопоставить. Идеи – болезнь, которую мы не в состоянии излечить, и нам больше ничего не остаётся, как только ампутировать больные органы и надеяться, что это задержит распространение эпидемии.

– А как же люди?

– Ты имеешь в виду – экслибры.

– Они и все остальные, кто не успеет вовремя вернуться во внешний мир.

– Жертвы неизбежны. Они были всегда. Во всяком случае, эти жертвы будут последними – хотя бы об этом мы можем позаботиться.

Презрение к нему росло с каждой фразой, руки Кэт исподволь ощупывали край матраца. Умом она понимала, что один выстрел, скорее всего, спасёт тысячи, десятки тысяч людей. Если Джонатан Марш умрёт и Рашель сдержит своё слово, проект, задуманный Маршем, будет остановлен или, по крайней мере, появится возможность эвакуировать из убежищ экслибров. Однако всех этих аргументов Кэт было недостаточно, чтобы выстрелить в собственного отца. Она была глубоко равнодушна к нему и к его целям, презирала его хладнокровие, но, вслушиваясь в себя, она не чувствовала ненависти к отцу. Неприятие, ярость, враждебность – да. Но она не находила в себе решительного порыва, необходимого для того, чтобы лишить жизни родного человека. Джонатан Марш был её отцом, и в этом, как ни крути, заключалась разница между ним и другими людьми. Она убрала руку с койки и положила на колено.

– Ты всё ещё не ответил на мой вопрос: что будет с Финнианом и мной?

Дочь внимательно наблюдала за мимикой отца, отмечая каждую, даже мельчайшую, деталь. Ей было горько видеть его безразличие: он не подходил к ней, не касался её, не сопереживал ей.

– С точки зрения Комитета, сомнений быть не может, – ответил он. – Терроризм карается смертной казнью. Я уверен, что вы отдавали себе в этом отчёт, когда готовили покушение на Санктуарий.

– Ты прекрасно знаешь, что представителей Трёх родов убил Арбогаст! – гневно воскликнула она. – Ты сам поручил ему это!

– Как будто Аттик Арбогаст дал бы кому-то собой командовать! И давай будем честны: я не печалюсь о смерти Химмелей и Лоэнмутов и уж тем более о смерти этих невыносимых Кантосов. Но Санктуарий олицетворял собой многое. С другой стороны, возможно, его гибель олицетворяет нечто ещё большее и оттого более ценна. В любом случае эта катастрофа заставила умолкнуть многих сторонников умеренного курса здесь, в Унике.

– Это я уничтожила Codex Custodis. Я сама открыла идеям доступ в Санктуарий, обрушив защитную стену. Если тебе непременно нужно кого-то наказать, прикажи казнить меня. Ты найдёшь способ даже на примере смерти собственной дочери преподать другим урок и укрепить своё могущество.

– Да, – не раздумывая согласился Марш, – вероятнее всего, это бы мне удалось.

Теперь он подошёл ближе и присел на край тюремной койки слева от неё. Правая рука Кэт снова скользнула к краю матраца и медленно нырнула под него. Чтобы отвлечь отца, она слегка наклонилась вперёд и повернулась к нему.

– Однако, – продолжал Джонатан Марш, – я не допущу, чтобы с твоей головы упал хоть волос, Каталина. Твоя мать мне этого не простит. Я сам себе этого не прощу.

Против собственной воли Кэт боролась со вспыхнувшей у неё в груди надеждой. Отец манипулировал ею, это она понимала, но не хотела доставлять ему этого удовольствия.

– Если ты действительно всё ещё испытываешь ко мне какие-то чувства, отпусти Финниана, – медленно и тихо попросила она.

– Этот юноша – террорист. Нам известно, что он сотрудничает непосредственно с братьями-бардами, с этими экслибрами, выпавшими из пьес Шекспира.

«Он не знает, что Пак и Ариэль мертвы, – подумала Кэт. – Однако мне это сейчас ничем не поможет».

– Они и мои друзья.

– Они заманили тебя к себе фальшивыми обещаниями и сбили с толку, – возразил Марш. – Именно это мы всем и расскажем. Ты их жертва, а не подруга.

– Ну уж нет! – ответила она. – Врать я не собираюсь.

– Но эта ложь спасёт тебе жизнь!

– А Финниана она спасёт?

Отец покачал головой:

– Распоряжение о его казни уже отдано.

Под матрацем пальцы Кэт коснулись холодного металла. Медленно, очень медленно она подтянула его поближе большим и указательным пальцами, глядя при этом прямо в глаза отцу. Наблюдая за собой, она удивлялась своему хладнокровию. Её даже не бросило в пот.

– Кто отдаст окончательный приказ об исполнении приговора? – спросила Кэт. – Ты?

Мгновение он, казалось, колебался, однако в следующую секунду ответил:

– Приговор будет исполнен завтра. Никто больше не в состоянии воспрепятствовать этому.

– Но кто-то же отдаст приказ.

И вновь та же секундная задержка.

– Это придётся сделать Рашель. У неё уже есть опыт в этом отношении.

Рука Кэт легла на рукоятку револьвера, миллиметр за миллиметром девушка вытащила оружие из-под матраца и незаметно подсунула себе под ногу.

– Рашель отдавала приказы о казни людей? – удивлённо переспросила она.

– Это входит в круг её обязанностей. Она ведь возглавляет Академию.

– Это означает, что Рашель будет присутствовать и на казни Финниана? Она отдаст приказ об исполнении приговора?

– Да.

Её казалось, что слова, произнесённые мучительно медленно, были налиты свинцом.

– Как вы это сделаете? Как вы убьёте его?

– Приговор будет исполнен через повешение.

Указательный палец девочки скользнул на курок.

– Тебе придётся присутствовать на казни, Каталина. Если предполагается, что Рашель помилует тебя, Комитет потребует твоего присутствия на казни в назидание.

Впервые в голосе Марша послышалось нечто похожее на нежность, и Кэт как в тумане вспомнила, что он иногда говорил с ней так же, когда она была маленькой. Казалось, тогда он был другим человеком. На самом же деле, вероятно, она тогда просто по-другому воспринимала его.

«Я скорее застрелюсь сама», – подумала Кэт.

Она сделала глубокий вдох и взглянула ему в лицо:

– Ты читаешь мои мысли?

– Что?

– Ты прекрасно меня понял, папа. Ты сейчас читаешь мои мысли?

– Ты же знаешь, что я этого не умею, – пожал плечами Марш.

– Не с помощью библиомантики. Я имею в виду – отец же иногда догадывается, о чём думает его дочь.

Он с сомнением взглянул ей в лицо, отвечая на вызов:

– Почему ты спрашиваешь?

– Потому что, если бы ты был на это способен, ты бы понимал, что я никогда не буду безмолвной свидетельницей убийства человека, который значит для меня больше всех других людей на свете. А ещё ты бы знал, что я не собираюсь лгать и клеветать на моих друзей. Если меня спросят, я скажу правду. Я расскажу и о том, как ты только что предложил мне спастись. Спасти террористку, собственноручно разрушившую Санктуарий со всеми, кто в нём находился! Я расскажу твоим приспешникам из Комитета всё, что знаю о тебе, и постараюсь вспомнить все мелочи. Это не позволит убрать тебя из власти. Но появятся первые сомнения, предубеждения, сплетни за твоей спиной. А мама возненавидит тебя всем сердцем, потому что меня казнят, отец, в этом нет никаких сомнений.

Он смотрел на неё во все глаза. На мгновение ей показалось, что они действительно неразрывно связаны между собой, так, как, собственно, и полагается отцу и дочери.

– Бо́льшую часть того, что ты перечислила, я могу предотвратить без особых усилий, – в конце концов сказал Марш. – Ты не встретишься ни с кем из тех, кому бы могла высказать всё вышеизложенное, если я этого не захочу.

Рукоятка револьвера в ладони Кэт тем временем согрелась и ощущалась почти как часть её тела. Ей оставалось только использовать оружие по назначению. Раз! – и всё.

– Но приказ, – добавил Марш, – приказ о том, что сначала будет казнён Финниан, а только потом ты, всё равно отдам не я. Это сделает Рашель, потому что я твой отец и не могу этого сделать – вне зависимости от того, что ты скажешь или сделаешь. Вас убью не я. Вас убьёт Рашель.

Нижнюю челюсть Кэт как будто парализовало, речь давалась ей с трудом.

– Могла бы она помиловать Финниана?

– С какой стати она захочет это сделать?

– Но она могла бы?

– Сейчас она – это Академия. Она могла бы сделать многое, о чём сама ещё не подозревает.

Кэт осторожно разжала пальцы и отпустила оружие, снова прикрыла его ногой, положила руку себе на колени.

– Можно мне ещё раз поговорить с ней?

– Я боюсь, что не могу разрешить этого. – Он покачал головой.

– Не можешь разрешить?

– Нет.

Марш медленно встал, не касаясь её, и Кэт была ему за это почти благодарна. Она бы не вынесла прикосновения его руки: дочь едва выносила близость отца. Но она смотрела ему вслед, когда он направился к двери.

Марш слегка ссутулился. Может быть, он выглядел чуть старше обычного. Возможно, – всего лишь возможно, – он предвидел исход их встречи.

– Я надеюсь, мы больше не увидимся, отец, – сказала Кэт и выстрелила ему в спину на уровне сердца.

Глава пятая

– На самом деле существует два Джима? – переспросил фавн[9] Кассиопеус, вместе с Джимом Хокинсом втаскивая в резиденцию ящики со свежими продуктами. – Как всё запутано!

Экслибр только что припарковал фургончик, на котором они регулярно привозили из Уинчкомба в долину продуктовые запасы. Машина стояла на площадке перед зданием, а Кассиопеус с Джимом перетаскивали покупки из кузова по ступенькам в вестибюль. Кассиопеус таскал тяжёлые ящики, Джим одной рукой носил пакеты. Его огнестрельная рана заживала хорошо, но он ещё не мог как следует пользоваться левой рукой. Под рубашкой его плечо по-прежнему было забинтовано.

– «Остров Сокровищ» написал Роберт Льюис Стивенсон, – сказал Джим, – но в предисловии он уточнил, что о событиях на острове рассказывает сам Джим Хокинс, будучи уже в преклонном возрасте. Получается, что в книге есть два Джима: Джим-мальчик, отправившийся за приключениями вместе с пиратами, то есть я, и Джим-старик, описывающий свои приключения в молодости. Интересно, что было бы, если бы из книги выпал не только я, но и старый Джим и мы бы встретились?

Кассиопеус поставил на плиты холла ящик с молочными бутылками; бутылки звякнули. Его светло-коричневая шерсть свалялась, оба копыта всегда были в засохшей грязи, потому что он предпочитал проводить время под открытым небом, а не в залах и коридорах просторного помещичьего дома. Молодой фавн с повадками сорвиголовы с некоторых пор заплетал свою козлиную бороду в две косички. По секрету он сообщил Джиму, что это нравилось одной симпатичной экслибре, которой он строил глазки, когда они красили фасад резиденции. На его месте Джим скорее задался бы вопросом, не пора ли фавну, с его далеко идущими намерениями, начать носить штаны.

– Насколько я понимаю, – сказал Кассиопеус, когда они затаскивали по ступенькам следующую порцию продуктов, – вы – ты и старый Джим – два экслибра сами по себе.

– И всё равно получается, мы – один и тот же человек в двух телах. Ты когда-нибудь слышал, чтобы в мире происходило что-нибудь подобное?

– Чтобы рассказчик от первого лица встретился с самим собой, о котором он рассказывает? – Кассиопеус захихикал; к его смеху примешивалось козлиное блеяние. – Нет, такого я ещё не встречал. Но гетто переполнены, и я могу представить себе, что такое, наверное, уже случалось, и не раз.

– Странно представлять себе, что можешь встретиться с самим собой.

– Это же интересно.

– Ты, что ли, хочешь знать, как будешь выглядеть в семьдесят лет?

Кассиопеус снова рассмеялся:

– Фавн спокойно может прожить триста лет! Я сомневаюсь, что мой облик в семьдесят лет будет сильно отличаться от того, как я выгляжу сейчас. Ну, может быть, отращу пузцо – на хорошем вине, которое мы обнаружили в погребе, и приличной закуске. Скорее всего, рога вырастут длиннее, чем сейчас. И пожалуй, всё. Триста лет! – Глаза фавна зажглись красным огнём, как будто в их глубине появился источник света. – И я публично заявляю, что до тех пор собираюсь учинить массу беспорядков, опустошить множество бочонков вина и лишить сна порядочное количество очаровательных барышень!

Его козлиный смех был заразителен. Джим не мог не рассмеяться за компанию с Кассиопеусом, хотя вообще-то веселиться ему совсем не хотелось. Однако болтовня фавна была способна хотя бы ненадолго отвлечь его от беспокойства за Фурию, Кэт и Финниана.

С тех пор как Кэт и Финниана схватили, в резиденции велись горячие споры о том, не лучше ли уйти отсюда. Некоторые предлагали вместе поискать новое убежище, другие хотели вообще распустить группу Сопротивления и поодиночке разойтись кто куда. Количество желающих остаться и подождать уменьшалось с каждым часом. Если пропавшие без вести не обнаружатся в ближайшее время, экслибров будет сложно удержать. Они потеряли своих предводителей Пака и Ариэля, теперь с ними нет Фурии, Кэт и Финниана. И от Изиды и Дункана не было вестей.

В настоящее время Корнелиус Кирисс, бывший бургомистр Либрополиса, делал всё возможное для того, чтобы поддерживать хотя бы относительный порядок в резиденции. Корнелиус занимался текущими проблемами, давал советы, утешал и ободрял окружающих. Он прекрасно ладил с приёмным отцом Изиды Целестином, так же хорошо общался с Пипом и не стеснялся открыто говорить о временах своего бургомистерства, когда был марионеткой Академии в Либрополисе. Кое-кто всё ещё не доверял ему, но даже среди тех, кто стремился покинуть резиденцию, многие уважали Кирисса за его мудрость, опыт и приветливость.

Джим беспокоился за Пасьянса, который горько укорял себя за то, что покинул Кэт и Финниана. Отвлечь экслибра постоянно пытался и Пип: этот хрупкий мальчик удивительно стойко справлялся с собственными потерями, демонстрируя внутреннюю силу, за которую его уважали даже взрослые. Джим как мог старался объяснить ему, что даже такой закалённый в боях солдат конфедерации, как он, не смог бы один справиться с агентами Академии. Пасьянса никто ни в чём не обвинял. Однако его невозможно было переубедить, и, будь на то его воля, он бы в одиночку, пешком, захватив только свои револьверы, отправился в Унику освобождать Кэт и Финниана. Нассандра проводила с экслибром каждую минуту своей человеческой ипостаси, но даже каллиста не могла разуверить его в том, что он в состоянии помочь друзьям.

Джим поставил пакет на ковёр в холле, Кассиопеус опустил рядом с ним очередной ящик.

– Всё, это последние, – сказал фавн. – Самое время пропустить глоточек винца. Пошли со мной в погреб?

– Нет, спасибо.

– Ты глупый человек, не ценящий радостей!

– Я несколько месяцев плавал с пиратами, основным средством пропитания которых был ром. И куда это меня привело?

Они снова вышли наружу.

– Ты мог попасть в куда более гадкое место, чем замок Химмелей или здешняя резиденция.

– Я не имею в виду резиденцию, – объяснил Джим. – Но мы ведём войну, которую мы априори[10] не в состоянии выиграть, ведь она уносит слишком много жизней. Это, – он указал на свежевыкрашенный фасад поместья и заросший парк, – возможно, выглядит успокаивающе, но на самом деле мы терпим поражение за поражением. Сопротивление подавлено, и пришло наконец время заявить об этом вслух.

– Возможно, – возразил фавн, пожав плечами, – но лучше уж умереть здесь, возле великолепных винных погребов, чем на твоём дурацком острове с унылыми пиратами и песком в заднице…

– Можно мне ещё кое-что тебе рассказать? – перебил его Джим.

– Конечно, друг мой. – На своих козлиных копытцах Кассиопеус легко сбежал по ступенькам и кивнул в сторону парка: – Давай отдохнём, пока кому-нибудь не пришло в голову, что нужно срочно перекрыть крышу или разморозить ледник.

Они обогнули резиденцию и издалека увидели Пасьянса вместе с Нассандрой, сидевших на развалинах римских стен в южной части парка. С ними был Пип.

Джим и Кассиопеус помахали им рукой и свернули в другую сторону, направившись к разрушенной часовне и кладбищу семейства Ферфакс. У фавна была странная привычка семенить перед своим собеседником задом наперёд, ухитряясь ни разу при этом не споткнуться. Сначала это сбивало Джима с толку, но потом он привык к странностям козлоногого экслибра.

– Когда я выпал из моей книги, – продолжал Джим, – я как раз дошёл до момента, когда я не мог понять, кто были мои истинные друзья и союзники.

Фавн безмолвно смерил его своими горящими глазами.

– Я имею в виду – вообще-то я знал, что пират Джон Сильвер хотел украсть сокровища и что ради этого он не погнушался бы ничем. Но он был очень убедителен и даже добр на свой грубоватый манер. В один момент я решил, что смогу спасти своих спутников, если перейду на его сторону. Во всяком случае, я об этом подумывал.

Кассиопеус, никогда не читавший «Остров Сокровищ» и, возможно, вообще не склонный читать книги, если к ним не прилагался бочонок доброго вина, немедленно понял, к чему клонит Джим.

– Ты подумывал о том, чтобы перейти на сторону врага, чтобы покончить с мятежом на острове. Правильно?

– Да.

– Ничего плохого я в этом не вижу.

– А мне кажется, при этом я чуть не стал предателем. – Джим заметил, что фавн хотел возразить, и опередил его: – Во всяком случае, я какое-то время симпатизировал Сильверу и его шайке. Позже, уже в Либрополисе, я прочёл книгу до конца, и там этому моменту уделяется совсем немного времени: Джим быстро возвращается к своим друзьям, Сильвер терпит поражение, и всё кончается хорошо. Но не проходит и дня, чтобы я не спрашивал себя: что было бы, если бы внутри той истории остался я сам, а не мой положительный двойник?

– Джим, действующий в книге, не твой двойник. Он и есть Джим Хокинс. Так же как и ты.

– Всё равно я не знаю, как бы закончилась та история, если бы я не выпал из книги. Может быть, предательство у меня в крови, хочу я того или нет. Я много лет жил у Химмелей, хотя понимал, что они… э-э-э… ну… не слишком хорошие люди. Понимаешь? Я остался у них просто для того, чтобы снова не угодить в гетто.

– Но ты ведь не делал по их поручению ничего предосудительного?

– Нет. Я был лишь чтецом баронессы. Но, может быть, этого хватило.

Ухмыляясь во весь рот, Кассиопеус остановился:

– Мой добрый друг, то, что ты сомневаешься в себе, – нормально, это случается с каждым из нас. Ты поступил так, как было нужно в твоей ситуации. Ты рассказывал мне, что баронесса многому тебя научила, и, по-моему, это неплохо. Ты никому не причинил вреда и конечно же никого не предал – ни в твоей книге, ни здесь, снаружи. Ты размышляешь о том, что могло бы случиться, если бы остался в книге. Всё, что могло случиться, уже случилось, и ты можешь прочесть об этом чёрным по белому, ведь Джим Хокинс никогда не покидал страниц романа. В конце концов он помог победить пиратов. Разве не так?

Всё это было верно, и всё же Джиму не удавалось подавить в себе остатки сомнений. Он бы никогда себе не простил, если бы здесь, в поместье, с кем-то случилось несчастье только потому, что он принял неправильное решение. Пусть со стороны он казался уверенным в себе и знающим, что делает, однако в его голове царил хаос. Он отчаянно скучал по девочке, которую видел всего несколько минут, и ему снились кошмары, в которых она вернулась к нему, но из-за совершённой им ошибки над ней снова нависла угроза. Можно ли влюбиться в кого-то, кого нет рядом? Возможно ли ощущать присутствие человека, проведшего в этих стенах шестнадцать лет, даже если сам человек находился где-то далеко или, возможно, вообще погиб?

Вероятно, Кассиопеус был прав и Джим никогда не стал бы предателем. Но он совершенно точно был сумасшедшим. Он грезил этой девочкой и с ума сходил от беспокойства за неё.

Фавн по-прежнему шёл рядом с ним задом наперёд, не отводя от Джима горящих красных глаз.

– Мне кажется, на самом деле тебя занимают совершенно другие вещи.

– Что, это так очевидно?

– Я фавн. Я разбираюсь в страстях.

– Это не страсти!

– Называй как хочешь. Ты размышляешь о том, что ты потерял, и не можешь понять, как это случилось. И так как простого решения этой проблемы не существует, ты пытаешься отвлечься на разные другие вещи, на все эти глупости о предательстве и двух Джимах Хокинсах. Ты ищешь вескую причину своего плохого самочувствия, вместо того чтобы честно признаться себе, что эта причина – Фурия.

Джим наморщил лоб и покраснел.

– Не смотри на меня так. – В глазах Кассиопеуса плясали лукавые искорки. – Конечно, все здесь об этом знают. Все видят, что с тобой происходит. Только ты сам себе не признаёшься.

– Что, всё так ужасно?

– Более чем. Но я скажу тебе, что точно помогает от тоски. Пара стаканов доброго вина – и ты перестанешь вешать голову!

Джим перевёл дух:

– Наверное, вы, фавны, видите некоторые вещи яснее.

– Это из-за горящих глаз.

– Правда?

– Нет. Я это выдумал, чтобы ты мне позавидовал. – Кассиопеус заржал и дружески хлопнул его по здоровому плечу: – А теперь пойдём, друг мой, займёмся выяснением истинного смысла жизни. По счастливой случайности он ожидает нас в нескольких шагах отсюда, в погребах за этими почтенными стенами.

В определённом смысле это было правдой: когда некоторое время спустя они вошли в резиденцию, из её подвала трижды прозвучал оглушительный металлический звон и грохот. Все обитатели резиденции знали, что это означает, – кто-то был заперт в недрах подземной библиотеки. Так как ни плесневики, ни птички-оригами не могли поднять молот, прислонённый к двери с внутренней стороны, вероятно, в резиденцию ломился библиомант, вернувшийся через портал в катакомбах.

Джим и Кассиопеус как раз скатились по лестнице в подвал, когда стража перед библиотекой отворила железную дверь. Петли заскрипели, две спугнутые бумажные птички спланировали в холл перед дверью.

С той стороны порога нетерпеливо подпрыгивал бумажный ковёр: Эюя радостно приветствовала старую подружку.

В дверях стояла Фурия, в руках у неё была большая сумка, из которой доносился детский плач. Она была вся в грязи, растрёпанная и выглядела страшно изнурённой.

Джим затормозил, только оказавшись прямо перед ней.

Фурия подняла бровь, и на мгновение её глаза, казалось, вспыхнули, словно глаза фавна.

– Вот, – сказала она и торопливо передала ему сумку, – отнеси ребёнка в безопасное место. Мне нужно немедленно вернуться!

Джим бегло глянул на сумку и передал её дальше, прямо в руки оторопевшего фавна.

– Подожди! – Шагнув через порог, он крепко ухватил Фурию за локоть. – Я тебя просто так не отпущу!

– Изиде и Дункану нужна моя помощь!

Недолго думая, Джим переступил через порог и оказался вместе с ней в библиотеке.

– Тогда я пойду с тобой.

Глава шестая

Секунду Фурия недоумённо таращилась на Джима. От растерянности её бросило в жар. Времени на раздумья у неё не было: там, на борту «Бланш де Казалис», Дункан и Изида сражались за свою и её жизни. И всё же, каким бы невероятным это ни казалось, к ней вернулось чувство, что они с Джимом неразрывно связаны. Впервые она ощутила эту связь в то достопамятное мгновение в Санктуарии, когда их взгляды скрестились и они одновременно решились броситься на Аттика Арбогаста. Арбогасту пришлось выбирать, в кого ему стрелять, и он ранил Джима в левое плечо.

Смелое решение в Санктуарии Фурия и Джим приняли независимо друг от друга, и всё же именно в то мгновение между ними возникла своего рода телепатия, когда один без слов понимал, что собирался делать другой. Оба они готовы были пожертвовать собой во имя спасения других: Фурия – за своих друзей, Джим – за горстку чужой ему аристократии.

Она бы не забыла ему этого порыва, даже если бы ей больше никогда не довелось увидеть его. Теперь же, при столкновении с ним лицом к лицу, на Фурию вновь накатили изумление и благодарность, испытанные тогда, – так, как будто события в Санктуарии произошли несколько минут назад.

– Там будет опасно, – предупредила она, когда он переступил через порог и встал рядом с ней между книжными полками.

– Поэтому я и иду с тобой, – улыбнулся он ей.

Умом Фурия понимала, что втягивать Джима в битву библиомантов было бы безответственно, тем более что мальчик ещё не оправился от раны и был безоружен. Но на его лице была написана такая решимость сопровождать её, что у Фурии язык не повернулся отказать ему. А главное, ей хотелось, чтобы он пошёл с ней.

За их спинами фавн безуспешно пытался успокоить Лиэтт. Забавные гримасы на его заросшей физиономии, напоминавшей лицо чёртика, не вызывали у ребёнка доверия. С тем же успехом он мог бы щипать её за щёки.

– Отнеси её к кому-нибудь из женщин, у которых есть дети, – оглянувшись, попросила Фурия. – Пусть позаботится о ней.

Фавн, у которого от детского крика голова шла кругом, кивнул и затопал копытами вверх по лестнице. Один из стражей, дежуривших у двери, подошёл к нему и назвал имя экслибры, к которой нужно отнести ребёнка.

Фурия ухватила Джима за руку – или это он взял её руку? – и, прежде чем открыть портал обратно на борт «Бланш де Казалис», крикнула через плечо:

– Её зовут Лиэтт! Береги её!

– Его зовут Джим. Береги его и доставь обратно в целости! – ухмыльнулся фавн.

Джим хотел что-то сказать, но портал уже начал открываться, и на смену тесному коридору между книжными полками пришёл простор пустоты между страницами мира. Подхваченные вихрем фиолетовых искр, мальчик и девочка устремились в золотой океан, пронеслись мимо гигантских сетей, затем – мимо призрачных букв, огромных, как лунный диск с близкого расстояния, мимо изображений, накладывавшихся друг на друга… Одни изображения сменялись другими, распадаясь на атомы и заново соединяясь воедино.

Фурии показалось, что прошло всего несколько секунд, прежде чем она снова ощутила под ногами твёрдую почву. Джим с грохотом приземлился рядом с ней, но когда её взгляд прояснился после полёта, он уже выпрямился, твёрдо держась на ногах, и не казался ни растерянным после прыжка, ни оглушённым новыми впечатлениями.

– Где мы? – только и спросил он.

Они снова были на борту «Бланш», в боковой части главной палубы, и Фурия была уверена, что, спасая Лиэтт, оставила обоих бывших агентов и герцога Ментану на этом самом месте.

Тем не менее никого из них сейчас здесь не было.

Отсюда хорошо видны были палубные надстройки, возвышавшиеся от носа до кормы, по всей длине корабля-портала. Ни души. Обеспокоенная, Фурия перегнулась через поручни и заглянула вниз в надежде, что под этой палубой обнаружится ещё одна и окажется, что они просто ошиблись этажом. Однако там виднелся только корпус корабля, а ещё ниже, под ним, скрываясь в тумане, медленно колыхались вершины Леса мёртвых книг.

– Фурия, что это за корабль?

– Подожди, я сейчас!

Девочка задрала голову к верхней палубе, однако оттуда тоже не доносилось ни шума, ни голосов. Она ощущала библиомантическую энергию корабля-портала, но не чувствовала ни следа присутствия обоих экслибров Зибенштерна и Дункана.

Джим повёл носом:

– Здесь был пожар?

– Я тебе всё объясню. Но сперва…

– Их больше здесь нет. – В голове Фурии зазвучал голос «Бланш».

– Что? Куда они подевались?

– Этого я не знаю. Ментана напал на них обоих, Изида отразила атаку, а потом герцог исчез, а Дункан и экслибра последовали за ним. Они исчезли практически сразу же за тобой.

Джим направился к Фурии:

– С кем ты разговариваешь?

Она тихонько вздохнула:

– С кораблём… Я могу… У меня в голове звучат его слова. Его зовут «Бланш де Казалис».

Этого объяснения Джиму было явно недостаточно, и Фурии это было вполне понятно, однако сейчас у неё не было ни времени, ни терпения на дальнейшие объяснения, и она вновь обратилась к кораблю:

– Ты можешь предположить, куда они делись? Они что-то говорили? Может быть, намёками?

– Всё произошло слишком быстро. Им пришлось немедленно отправиться за ним.

– Но они же так ослабли!

– Безусловно, но не они одни. Могу не без гордости предположить, что я тоже задал вашему противнику жару и он с большим трудом выбрался из ловушек, расставленных мной в недрах корабля. Вероятно, именно поэтому Ментана предпочёл сбежать отсюда, открыв портал. Но я считаю, что твои друзья не потеряли его след и последовали за ним, куда бы он ни направился.

– Нет ли какого-то способа выяснить, куда они делись?

– Нет. Увы!

Сердечная книга Фурии, уже давно не подававшая признаков жизни, завозилась у неё в кармане. Петушиный клюв высунулся наружу, посмотрел по сторонам и заявил:

– Это правда, Фурия. Я не чувствую никакого эха. Мы пришли слишком поздно.

Фурия в сердцах саданула кулаком по поручню.

Во время беседы девочки с кораблём-порталом Джим слышал только реплики Фурии, но, по-видимому, быстро сделал из них правильные выводы. Изида и Дункан исчезли, и искать их уже поздно. Фурия в нескольких словах объяснила мальчику, что представлял собой корабль.

– Баронесса однажды упоминала о кораблях-порталах, – сказал он, подумав. – Кажется, в молодости ей довелось побывать на борту одного из них.

Это не удивило Фурию. В кругах, приближённых к Академии, существование кораблей-порталов не было тайной, а преклонный возраст баронессы позволял предположить, что она видела «Бланш» или «Флёр», а может быть, и оба корабля собственными глазами.

– Твоя подруга Изида кое-что оставила здесь, – сообщил корабль. – Я думаю, она надеялась, что ты вернёшься сюда и найдёшь это.

На мгновение нос «Бланш» слегка приподнялся. К Фурии, подпрыгивая по доскам палубы, покатился серебряный шар размером с кулак, вероятно, лежавший в тени. Она нагнулась и подобрала его. Палуба снова выровнялась, корабль вернулся в горизонтальное положение.

Поверхность шара была испещрена царапинами и вмятинами – это были следы библиомантических усилий, посредством которых Изида переплавляла металлическую полусферу в шар. Это было в Риме, в палаццо на пьяцца Минчио.

– Ты знаешь, что это? – спросил Джим.

– Форнакс, – прошептала Фурия.

– Александрийское пламя! – завизжала петушиная книга. – Отвратительное, мерзкое огненное создание, которое хвасталось, что собственноручно сожгло знаменитую Александрийскую библиотеку! Если мне будет позволено дать совет, на вашем месте я бы немедленно выкинула эту штуку через поручни вниз, подальше от корабля и ото всех книг на его борту! Не говоря уже о моих собственных страницах, нежных, как лепесток розы… – скромно добавил клюв.

Фурия поднесла шар к глазам, медленно поворачивая его. В хмурый, пасмурный день, под серым небом, закрытым облачной завесой, металл тоже казался серым и тусклым.

– Изида хотела, чтобы Форнакс охранял «Бланш», – тихо сказала она скорее себе самой, чем Джиму или петушиной книге.

– Да ладно! – обиженно воскликнула петушиная книга. – Она была не в себе, у неё голова шла кру́гом после всего, что ей пришлось вынести. Огонь, охраняющий корабль из дерева и бумаги, – где это слыхано?

– Форнакс не может больше сжигать книги: он сам признался. После пожара в Александрийской библиотеке он не способен причинить вред бумаге.

– Но дереву-то может! – возразила петушиная книга. – Я уж не говорю о том, что будет, если горящий корабль рухнет прямо в лес и спалит всё убежище целиком!

– Оказывается, твой маленький друг – трусишка, – заметил корабль, – однако в данном случае он, вероятнее всего, прав.

Джим спросил:

– Ты можешь его выпустить?

– У меня чернила стынут в жилах! – завопила петушиная книга. – Меня что тут, вообще никто не слышит?

– Не чернила, – ответила Фурия, – а типографская краска.

– Это была метафора!

– Я погасил пламя на нижней палубе до того, как оно успело натворить бед, – продолжал корабль. – Но я не уверен, что огненное существо – подходящий для меня пассажир и тем более страж.

Фурия потрясла шар:

– Думаю, он будет благодарен тому, кто выпустит его из этой штуки.

Действительно, в недрах шара раздалось ворчание, а затем звуки, отдалённо напоминавшие кряканье.

Фурия вопросительно поглядела на Джима.

– Не смотри так на меня, – сказал он, сдержанно улыбаясь. – Петушиная книга сегодня говорит вполне благоразумные вещи.

– Ха! – вскричала петушиная книга. – У этого юноши острый ум. Острее, чем у многих присутствующих.

– Однако, – продолжал Джим, – я думаю, что решение о том, выпускать ли Форнакса или нет, тебе следует принять самой. Ведь это ты библиомантка.

– Секундочку! – Петушиная книга раздула свою суставчатую шею так, что та стала чуть ли не толще руки Фурии. – Я была сотворена из библиомантики чистейшей воды. Если считать это критерием, то…

– Я понимаю тебя, – ответила Фурия, – но Изида считала, что Форнаксу можно доверять. – Сама она сильно сомневалась в том, что Изидин план может увенчаться успехом. – До тех пор, пока нам неизвестно местонахождение Ментаны, мне следует как можно быстрее вернуться в резиденцию. Но мы не можем оставить здесь «Бланш» без охраны.

– Кажется, этот корабль вполне способен постоять за себя, – заметила петушиная книга.

– Что ты вообще собираешься с ним делать? – поинтересовался Джим.

– Я всё объясню тебе дома. Я прямо сейчас отправилась бы в путь на «Бланш», но я не могу допустить, чтобы Ментана заполучил «Книги творения».

– Ты же сама спрятала их, – вмешалась петушиная книга. – Они в безопасности. – Только теперь до неё дошло, что собирается делать Фурия. – Одну секунду… Ты что, хочешь вернуться на корабле в ночные убежища? Взять на борт всех этих ужасных чернильных поганок и выпустить их в большой мир?! – Возмущённая книга изо всех сил вытянула шею, которая закачалась, словно от удара. – Ты что, хочешь, чтобы у меня случился разрыв корешка и трещина обложки от ужаса?

– Я хочу отвезти их в безопасное место. Это не одно и то же.

– Я протестую! – возопила петушиная книга.

Джим казался удивлённым, но не обескураженным, что само по себе было выдающимся фактом. Он набрал воздуху в лёгкие и произнёс:

– Чернильные поганки – экслибры. Или когда-то были экслибрами. Это означает, что у них есть такое же право жить в мире и спокойствии, как и у жителей гетто.

За эти слова Фурия чуть не бросилась ему на шею. С тех пор как она про себя решила привести свой план в исполнение, её мучили сомнения. Было так здорово, что хоть кто-то был с ней безоговорочно согласен.

– Спасибо! – поблагодарила она от всего сердца. – Это ты тоже узнал от баронессы?

– И это, и ещё некоторые вещи. На свете было не много людей, с которыми она могла говорить.

– Этот ваш Форнакс действительно не способен жечь книги? – подал голос корабль.

– Нет. И я уверена: именно поэтому Изида была убеждена в том, что Форнакс был бы для тебя хорошим стражем. В глубине души он неплохое существо. Слегка высокомерный, а так ничего.

– Хвастунов никто терпеть не может! – выкрикнула петушиная книга.

Фурия и Джим взглянули на неё, усмехнувшись.

– Нет, я не хвастунишка! – обиженно добавила книга.

– Тебе придётся мне помочь, – сказала Фурия и поднесла шар прямо к её блестящему клюву. – Поможешь?

– Можно подумать, у меня, несчастного бесправного раба, есть выбор! – высокопарно произнёс клюв.

– Думаю, если ты и я сосредоточим наши усилия, у нас всё получится.

– Не подлизывайся ко мне. Вот когда мы тут все загоримся ярким пламенем, тогда-то ты, может, и припомнишь мои слова. «Чёрт побери, – скажешь ты, – какая же умница была эта хитрющая петушиная книга! Её острый ум и блестящая…»

В глубине шара кто-то откашлялся.

– Я всё слышал, – раздался оттуда голос, глухой, словно голос чревовещателя. – И если кого-то из вас это интересует, я согласен со всеми изложенными условиями.

Глава седьмая

Спустя некоторое время Джим на руках перенёс Фурию через порог библиотеки в резиденции к лестнице. Ему не помешала даже рана в плече.

– Мне… уже лучше, – хрипло пробормотала Фурия. – Честно, я… хорошо себя чувствую.

После освобождения Форнакса и прыжка назад, в резиденцию, Фурия была так измучена, что не могла больше держаться на ногах. Она уже давно не страдала от отдачи, загадочного побочного эффекта занятий библиомантикой, от которого мучились в первую очередь новички. Однако сейчас ей казалось, что вся та энергия, которую ей удалось высвободить с помощью петушиной книги, обратилась против неё самой. За время, проведённое в ночных убежищах, она ослабла: столкновения с герцогом Ментаной стоили ей немалых сил, и Фурии пришлось признаться себе, что всё это не прошло для неё даром. Освобождение Александрийского пламени чуть не доконало её, и тем не менее ей пришлось рискнуть и создать портал для обратного прыжка. То, что они добрались до библиотеки целыми и невредимыми, граничило с чудом, но она не спешила сообщать об этом Джиму. У неё было ощущение, что он и так в курсе.

Мальчик упорно отказывался спускать её на землю, и втайне она была рада этому. Он внёс её вверх по лестнице на первый этаж, и, едва они добрались до последних ступенек, к ним навстречу бросились Пип и Пасьянс.

Встреча с братом и старыми друзьями слилась в голове у Фурии в единый вихрь радостных голосов и счастливых лиц, посреди которого сияли глаза Пипа. Она с трудом понимала смысл его слов, но именно его голос был для неё путеводным маяком, за который она цеплялась ускользающими остатками сознания, чтобы не потерять ориентацию в этом мире. Фурия не хотела признаваться себе в том, что ей нужно отдохнуть хотя бы пару часов, но, к счастью, Пасьянс с полным осознанием своего долга поднял её на руки, не обращая внимания ни на какие возражения с её стороны, и понёс девочку в её комнату.

Если бы у Фурии было хотя бы чуть больше сил, физических и душевных, она бы непременно стала сопротивляться. Однако сейчас лишь почувствовала, как её щёку царапает жёсткая солдатская форма Пасьянса, а в следующий момент, когда открыла глаза, она лежала в своей постели и, очевидно, успела немного поспать. Все уже ушли, кроме Пипа, который сидел в её кожаном кресле. Металлический абажур старой лампы склонился к самому её лицу. Он был так близко, что Фурия различала нить накала.

– Кажется, проснулась, – проскрипела лампа.

– У меня глаза открыты, Шерлок Холмс, – ответила Фурия старушке.

Металлический абажур со скрежетом отодвинулся от неё на расстояние ладони.

– Это ни о чём не говорит. Мёртвые тоже, бывает, лежат с открытыми глазами.

– О господи, – пророкотало кресло своим низким медвежьим голосом, – что ты несёшь?! Ну конечно же она не умерла!

– Я не говорила, что она… – начала было лампа.

Но её перебил Пип, который бесцеремонно отодвинул лампу в сторону и присел к Фурии на край кровати. Когда сестра приподнялась на постели, он бросился к ней на шею. Растроганная, Фурия крепко обняла его в ответ.

– Я так рад, что ты вернулась! – прошептал брат ей в самое ухо.

– Я тоже рада! У тебя всё хорошо?

Он высвободился из её объятий и ухмыльнулся:

– За исключением того факта, что я чуть не помер со скуки, пока у всех остальных были разнообразные приключения. – В следующую секунду до него с опозданием дошло, что он ляпнул что-то не то. Пип покраснел и отвёл глаза.

– Да что случилось? – спросила она.

– Я не хотел…

– Ты же ничего не сказал!..

– Сказал, – перебил он её. – Сморозил глупость и гадость. Про Кэт и Финниана.

Это было сказано таким мрачным тоном, что у Фурии моментально прояснилось в голове, и она вся обратилась в слух:

– Что с ними случилось?

После того как младший брат вкратце обрисовал ей события, случившиеся с Кэт и Финнианом, Фурия немедленно вскочила на ноги, переоделась в чистую одежду, сунула в карман петушиную книгу и уже готова была устремиться наружу, когда в дверь постучали. В комнату вошёл Пасьянс, за которым следовал Кирисс. На бывшем бургомистре с тёмной окладистой бородой красовалась чёрная фрачная пара – бог знает в каком сундуке или ящике он её откопал. Официальный пост главы Либрополиса Кирисс оставил уже давно, но на его склонности к официозу в одежде это никак не отразилось.

– Вы что-нибудь слышали о Кэт и Финниане? – вырвалось у Фурии, прежде чем кто-либо из пришедших успел открыть рот. – Кто-нибудь знает, куда их поместили и как у них дела?

– Вероятно, их отвезли в Унику, – ответил Кирисс и приступил к изложению событий, случившихся с момента разрушения Санктуария.

Фурия узнала о назначении Рашель Химмель главой Академии и о том, что Комитет под председательством Джонатана Марша фактически захватил власть.

– Не могу представить себе, чтобы он засадил в тюрьму собственную дочь, не обмолвившись с ней и словом. И насколько я знаю Кэт, она редкостная упрямица и будет упираться по каждому поводу. В свою очередь, это означает, что их переговоры затянутся. Возможно, Финниан и Кэт всё ещё находятся в допросных камерах во дворце правительства в Унике.

Кэт и Финниан в тюрьме, Изида и Дункан пропали без вести… Даже в ночных убежищах Фурия не ощущала столь вопиющей беспомощности и невозможности повлиять на происходящие события.

– Я рассказал им о корабле-портале, – вступил в разговор Джим. – И о том, что ты собираешься сделать с помощью «Бланш».

Фурия не ответила. Она была не в состоянии думать о чём-либо другом, кроме как о потере Кэт и Финниана.

Пип осторожно коснулся её плеча:

– Кэт бы не хотела, чтобы ты опускала руки. Она бы хотела, чтобы ты продолжала то, что задумала.

– А Финниан тем более, – добавил Кирисс.

– Этот Марш что, сможет отдать приказ о казни собственной дочери? – поинтересовался Джим.

– Я видела его в Лондоне. Если судить по тому, как он обращался с Кэт и её матерью… Думаю, что он на многое способен. Может, даже и на такое! – пренебрежительно фыркнула Фурия.

– Я был знаком с Джонатаном Маршем, – заметил Кирисс. – Конечно, недостаточно близко для того, чтобы просчитать его мысли, но мне он кажется скорее стратегом и тактиком, политиком до мозга костей, а не выскочкой, страдающим манией величия и способным в своих целях привести на гильотину собственное дитя.

– Ну, Кэт-то он, может, и не приведёт, – возразила Фурия, – но Финниана – точно.

После её реплики воцарилось мрачное молчание, которое в конце концов нарушил Джим:

– Можете считать меня бессердечным, кроме того, я, конечно, не знаю Кэт и Финниана так хорошо, как вы все, но, по-моему, впадать в уныние сейчас бессмысленно. У тебя был план, Фурия, и план неплохой, – уберечь «Книги творения» и вывезти чернильных поганок из ночных убежищ. И то и другое, возможно, ещё в нашей власти. А что касается Кэт и Финниана… – Он опустил взгляд. – Я не могу придумать, что мы могли бы сейчас для них сделать. И вообще, ненавижу высказывать то, что думаем мы все.

Пасьянс схватил мальчика, забыв про его раненое плечо, и хотел было наброситься на него, но Фурия встала между ними:

– Не надо, Пасьянс. Джим прав. Мы с Кириссом тут единственные библиоманты, и у нас нет ни единого шанса успеть найти и тем более освободить Кэт и Финниана. Только не из Уники.

Конфедерат гневно воззрился на неё:

– Ты что, хочешь бросить их?

– Вот этого я уж точно не хочу! – огрызнулась она, почти обрадовавшись, что он дал ей повод хоть на кого-то выпустить свою ярость. – Но сейчас мы в состоянии сделать только одно: не позволить, чтобы Ментана добрался до «Книг творения». Если Изида и Дункан не смогут его задержать, он появится здесь в ближайшее время и потребует выдать ему книги – и меня тоже. Чтобы заполучить и то и другое, он пойдёт по трупам, я уверена в этом.

– А почему тебя? – спросил Пип, побледнев.

И Фурия рассказала им, что Федра, Ментана и Зибенштерн хотели бы, чтобы она переписала «Книги творения», – причём каждый из них хотел этого, исходя из своих собственных соображений. Что Зибенштерн вписал её имя в последний том, сделав её единственной, кто ещё в состоянии повлиять на законы библиомантики. И о том, что, увидев, какие последствия имела её единственная попытка слегка изменить прошлое и тем самым спасти Изиду, она ни под каким видом не собирается проделывать подобное снова, всё равно – в каких целях.

– Если этот Ментана – экслибр Зибенштерна, такой, как Изида, – заметил Кирисс, – мы с тобой едва ли сможем остановить его.

– Нам нужно оружие! – выпалил Джим. Так хорошо было слышать, что по крайней мере кто-то обеими ногами стоит на земле и сохраняет практический взгляд на вещи.

– Какое же оружие сможет остановить экслибра Зибенштерна? – спросил Пасьянс. – Он нас всех прихлопнет как мух и глазом не моргнёт.

– На борту «Бланш» были какие-то ловушки, которые его немного ослабили, – ответила Фурия. – Я их не видела, но, если попробовать подготовить что-то похожее, какие-нибудь барьеры, заслоны…

Кирисс запустил большой и указательный пальцы в бороду, задумчиво помял подбородок и спросил:

– Корабли-порталы проектировал твой дед, не правда ли? Кассий Ферфакс?

– Он и другие инженеры, да, – кивнула Фурия.

– Есть ли вероятность найти здесь, в резиденции, планы кораблей? Какие-то документы, которые помогут выяснить, что это за ловушки?

Порывшись в памяти, Фурия покачала головой:

– Понятия не имею, где стоит начать поиски. Думаю, что кабинет отца перешёл к нему по наследству от деда. Наверное, там лежит куча бумаг и книг, к которым не прикасались уже два поколения. Но как нам найти нужные документы за такое короткое время?..

Её речь прервали звуки, напоминающие механическую икоту. Взгляды всех присутствующих устремились на лампу возле кровати. Увидев это, кожаное кресло застонало. Металлический абажур лампы дрогнул, когда звук снова повторился.

– Что стряслось? – спросила Фурия.

– Кхм-м-м!.. – послышалось из лампы.

Кресло смущённо заскрипело обивкой, словно желая спрятаться в раковину, как улитка.

– Есть кое-что, что я… то есть мы оба могли бы привнести в вашу беседу, что, возможно, могло бы вам пригодиться.

– Мы бы давным-давно упомянули об этом, – неохотно добавило кресло, – если бы знали, что это может оказаться важным.

– Ну говорите же! – потребовала Фурия.

Все как зачарованные уставились на чудеса библиомантической техники, и, наверное, не только Фурию в этот момент осенило.

– Дедушка! – прошептала она. – Никто из нас не был знаком с ним – за исключением вас двоих!

Лампа утвердительно качнула облезлым абажуром:

– Он спроектировал и сделал нас. И не нас одних.

– Мы должны были додуматься до этого сами! – прошептал Джим. – Между говорящей лампой и летающим океанским лайнером должно было существовать ещё что-то. Иначе разрыв слишком велик!

– Например, говорящее кресло! – заметило кресло, но никто не обратил на него внимания.

– Таких, как мы, было гораздо больше… – Лампа делилась информацией с большой неохотой. – Больше волшебных вещей. Всяких-разных… Много неудач, ещё больше экспериментов. Что-то получилось, что-то нет, но Кассий сохранил почти всё. В своей… э-э-э… своей мастерской.

– В мастерской?! – вырвалось у Фурии.

– И где же она, по-вашему? – спросил Пип.

Фурия укоризненно посмотрела на лампу:

– Почему же вы нам никогда о ней не рассказывали, скажите на милость?

– Потому что мы… ну, мы… хотели оставаться неповторимыми.

– Мы и есть неповторимые, – проворчало кресло. – Все остальные вещи были бесполезны. Всякий мусор, который давно уже проржавел или сгнил.

Джим, не относившийся к обоим говорящим предметам столь трепетно, как Фурия, вышел вперёд и угрожающе воткнул указательный палец в кожаную спинку кресла.

– Где, – вопросил он, – где эта мастерская?

– Джим, успокойся, – сказала Фурия, – они на нашей стороне.

С глубоким вздохом Джим убрал руку от кресла.

– Ну?

Лампа смущённо потупилась.

– На чердаке, – ответила она жестяным голосом. – За потайной дверью.

Глава восьмая

На самом деле вход в мастерскую Кассия Ферфакса скрывался не за потайной дверью под обоями и не за скрытой перегородкой. Перед закрытой дверью просто громоздилась старая мебель, которую складывали сюда десятилетиями, ящики с тяжёлыми висячими замками и заплесневелые мешки из истлевшей мешковины, которая рвалась при попытке приподнять их.

Худо-бедно Фурия с друзьями проложили дорогу среди этого старья к высокой двустворчатой двери. В замке торчал ключ. Когда Фурия взялась за него, чтобы повернуть, механизм громко заскрипел.

За Фурией шёл Джим, который, словно дохлого гуся за длинную шею, нёс говорящую лампу. Несмотря на яростные протесты кресла, ему пришлось остаться в комнате Фурии.

– Если можно, я бы хотела снова встать на ноги, – попросила лампа, дребезжа по полу своим старомодным штекером. – Я нахожу этот способ передвижения в высшей степени неприличным.

Фурия не видела, удовлетворил ли Джим пожелание лампы, – в этот момент она наконец распахнула дверь в мастерскую своего деда. Помещение находилось в торце северного флигеля резиденции. Пип и Фурия никогда не задумывались над тем, что внутри чердак был меньше, чем выглядел снаружи; впрочем, с учётом немыслимого количества всякой рухляди, громоздившейся там, это было неудивительно. Тем не менее Фурия присвистнула, поражённая размерами забытого помещения, открывшегося её глазам.

Скаты крыши, сходившиеся под острым углом, соединял целый балочный лабиринт. С различных точек потолка свисали пыльные конструкции непонятного назначения, на первый взгляд напоминавшие причудливые механизмы стенных часов, на которые забыли надеть корпуса. На столах, в шкафах, на полках, на сундуках и ящиках также стояли многочисленные конструкции, в том числе разного рода лампы, несколько напольных часов, два кресла – точнее, их металлические каркасы без обивки, – и огромное количество полуразобранных механизмов и аппаратов, которые могли служить основами для чего угодно. Некоторые, казалось, были почти готовы, сборка других была только начата.

– Создаётся впечатление, будто мастерскую покинули в разгар работы, – заметил Джим.

– Наверное, её забросили, когда дедушка умер.

Иногда отец Фурии упоминал о чудесных механизмах, изобретателем которых был Кассий Ферфакс, однако в его рассказах это изобретательство всегда представлялось несерьёзным чудачеством. То, что Фурия видела собственными глазами, на чудачество не тянуло – это, несомненно, было дело всей жизни мастера на все руки.

Лампа прокашлялась, когда Джим наконец опустил её на пол, – жестяной абажур мелко задребезжал.

– Нет, его смерть здесь ни при чём, – пояснила она. – Кассий всю жизнь пытался оживлять вещи. Только, к сожалению, под конец жизни лампы, кресла и часы его уже не интересовали.

– Корабли-порталы, – тихо подсказал Кирисс.

Пасьянс изумлённо изучал механизмы, переходя от одного аппарата к другому и внимательно рассматривая сложные конструкции. Поверхность многих приборов была усеяна микроскопическими буковками. Верзила тронул указательным пальцем маятник оригинальных часов – послышалось тиканье, шестерёнки завертелись, выпустив наружу облако пыли, и скрипучий металлический голос начал обратный отсчёт:

«Семнадцать… шестнадцать… одиннадцать… восемь…»

– Останови его! – в испуге крикнула Фурия.

Пасьянс схватил маятник в кулак, но, когда он выпустил его, тот непостижимым образом пришёл в движение и снова произнёс:

«Семь… пять… двадцать три… девятнадцать… сорок восемь…»

Лампа возмущённо подняла абажур:

– Эта глупая жестянка даже считать не умеет!

«Девять… шесть… четыре… три…»

Обеими руками Джим отодвинул солдата-конфедерата в сторону и задержал маятник.

«Два…» – успел произнести голос.

На чердаке наконец воцарилась тишина. Все напряжённо молчали, ожидая, что будет дальше.

В конце концов Фурия повернулась к лампе:

– А что было бы, если бы отсчёт дошёл до нуля?

– Ничего бы не было. Твой дед не конструировал взрывчатых механизмов, если ты это имеешь в виду. – Жестяной абажур снова повернулся к замолчавшему говорящему аппарату: – Во всяком случае, мне это было бы в новинку.

Пасьянс схватил старый стул, разломал его с лёгкостью, как будто он был из папье-маше, и обеими руками замахнулся спинкой на несчастную конструкцию.

– Лучше не рисковать.

Прежде чем кто-нибудь успел удержать его, он обрушил страшный удар на маятник и шестерёнки часов. Во все стороны полетели пружины, колёсики и винтики, а Джим еле успел отпрыгнуть, всё ещё удерживая в руках конец маятника, как сломанную ветку.

Окутанный пыльным облаком, Пасьянс нанёс три сокрушительных удара по механизму, а потом отступил с чувством выполненного долга.

«Один…» – прохрипел металлический голос из груды обломков. Что-то зажужжало, но, когда великан вновь замахнулся для удара, голос замолк, и то, что могло бы произойти дальше (что бы это ни было), не произошло.

– Неотёсанная деревенщина! – возмутилась лампа.

– Это могло плохо кончиться. – Джим наконец выпустил из рук маятник.

Пип наклонился к Фурии и прошептал:

– Экслибр не всегда думает, прежде чем делать.

– Больше ничего не трогай, – попросила Фурия, обращаясь к солдату, – хорошо?

Великан сконфуженно пробурчал что-то.

– Я полагаю, если бы отсчёт дошёл до нуля, механизм пробудился бы к жизни, – заметила лампа. – Вероятно, в итоге всё вышло наилучшим образом: кто же захочет воскресать из мёртвых без корпуса?

Фурия и Джим переглянулись, когда со всех сторон вдруг послышались скрипы, скрежет и шорохи. Проржавевшие аппараты впервые за несколько десятилетий пришли в движение. Старые шестерёнки завертелись, сметая обрывки паутины и выпуская клубы пыли. Словно спящая красавица, мастерская пробуждалась от своего заколдованного многолетнего сна. Часто в этой механической какофонии слышался хлопок – это лопался истлевший ремень – или раздавался звон – это разлетались в стороны проржавевшие пружины. Отовсюду слышались неуверенные металлические голоса, ведшие обратный отсчёт: некоторые – от десяти, некоторые – от ста, а некоторые – откуда-то с середины сотни.

– О нет! Они сейчас все словно с ума сошли и мелют всякую чушь, – пожаловалась лампа.

Пасьянс беспомощно стоял, держа в руках отодранную спинку стула и переводя взгляд с одного механизма на другой.

– Это я натворил?

– Возможно, – мрачно ответил Джим.

Верзила набрал было воздуха в грудь, чтобы заявить о своей невиновности, но вскоре механизмы мало-помалу стали замолкать. Последние голоса затихли: один досчитал до девяти, другой до шести, третий продержался до двух.

Помедлив, лампа повернулась абажуром к потолку:

– Ну, что я говорила? Сплошные калеки. Ничего живее несмазанных часов с кукушкой вы здесь не найдёте. Аппараты без души, чести и…

– Хватит! – прервала её Фурия. – Расскажи нам лучше, как получилось, что мастерскую так внезапно забросили.

Лампа интеллигентно кашлянула и начала свой неспешный рассказ.

– Твоему деду удалось совершить открытие в определённой области науки. После этого он всё бросил и присоединился к коллегам, с которыми состоял в переписке. Инженеры работали над одним и тем же изобретением, каждый отвечал за какую-то его часть. Когда Кассиус нашёл решение, которое ему поручено было найти, он махнул рукой на всю это механику и уехал в Лондон. Мастерская была заперта, а нас с креслом и другим имуществом из его комнат затащили на чердак.

– Вероятно, вскоре после этого началось строительство «Флёр» и «Бланш». – Фурия почесала затылок, размышляя, не может ли какой-нибудь из многочисленных механизмов пригодиться для их целей.

– Вон там, – указал Джим, – письменный стол!

Его тёмные кудрявые волосы, как и волосы Фурии, покрывал густой слой пыли и паутины, отчего они казались серыми. Но его сияющие глаза не могла запорошить никакая пыль: казалось, они освещали всё вокруг. Фурия успела забыть, как выглядят люди, горящие жаждой действий.

Джим заметил, что она смотрит на него, и ободряюще улыбнулся. Сделав несколько шагов к письменному столу, он обернулся к Фурии и протянул ей руку:

– Давай посмотрим вместе.

Девочка сама не поняла, как взялась за неё. На мгновение она забыла, что это рука Джима Хокинса, касавшаяся легендарной карты капитана Флинта и пересыпа́вшая песок Острова Сокровищ. За спиной Фурии Пасьянс подмигнул Пипу, а лампа тяжко закряхтела, видимо вспоминая долгие часы, когда её свет падал на зачитанные до дыр страницы романа Стивенсона.

Письменный стол был почти полностью погребён под грудами пожелтевших бумаг. За спиной Фурии, пробираясь между старой мебелью, шумно пыхтели Пасьянс и Кирисс, за которыми следовал Пип.

– Мне тоже хотелось бы посмотреть! – пожаловалась лампа. – Затащили меня на это… это кладбище и оставили, покинули, забыли…

Она ворчала, пока Пип в конце концов не вернулся к ней. Он поднял её и поставил рядом с остальными.

На столе беспорядочно громоздились главным образом большие чертежи, скрученные в трубки. Фурия предположила, что самые важные документы Кассий прихватил с собой – прежде всего те, которые имели отношение к изобретению, необходимому для строительства кораблей-порталов. Тем не менее она отряхнула пыль с одного из чертежей и развернула его на полу.

Не нужно было быть инженером, чтобы распознать, что на чертеже был изображён один из кораблей-порталов в поперечном разрезе. Огромный колёсный пароход на схеме был раскрыт, словно кукольный домик. Его нутро состояло из частой сетки кают, салонов, отсеков и коридоров, отображённых вплоть до мельчайших деталей.

– Я видел такие пароходы на Миссисипи, – заметил Пасьянс. – Даже наблюдал, как парочка из них горела. Но этот гораздо больше.

Джим тоже не мог прийти в себя от изумления:

– Эти корабли действительно такие огромные?!

Фурия кивнула:

– Если у нас останется «Бланш», возможно, мы действительно сможем эвакуировать многих черничных поганок из ночных убежищ.

Иногда перед её глазами вставали лица Восьмого сына и Второй дочери. Она не забыла, чем была им обязана.

– Не будем забегать вперёд, – высказался Кирисс. – В данный момент мы ищем что-то, что поможет нам задержать этого герцога Ментану. Лучше всего было бы найти один из механизмов, которые твой дед и его соратники установили на борту кораблей-порталов, правильно?

Пасьянс прижал указательный палец к бумажному чертежу с такой силой, что от широкого ногтя отлила кровь.

– Оружие – в любом случае полезная вещь, я тоже так считаю… Но даже если мы обнаружим какие-нибудь чертежи, что нам это даст, раз мы не сможем ничего по ним построить? Возможно, я тут не самый умный, но и дураку понятно, что тут, наверху, нет ничего, кроме хлама.

– Не думаю, что мы сможем воспроизвести какие-нибудь механизмы, защищавшие «Бланш», – трезво заметила Фурия. – Весь смысл тут в библиомантике, а не в каких-нибудь… не знаю, пулемётах и автоматах. Первопричиной того, что «Бланш» могла защищаться, является её разум, её душа. Она говорит со мной. Она реагирует на вторжение чужаков. Я думаю, именно в этом и заключалось изобретение моего деда, которое легло в основу строительства кораблей-порталов. Он открыл возможность не только создавать уникальные самодвижущиеся аппараты, но и делать их разумными.

Кирисс перевёл взгляд от Фурии на жестяную лампу.

– Твой отец всегда утверждал, что Кассий всю жизнь занимался абсолютно бесполезными вещами. Возможно, он ошибался.

– Благодарю вас, – сказала лампа.

– Отец старался оградить нас от внешнего мира. Я думала, у Ферфаксов так было всегда – из страха перед Академией. Но, по всей видимости, это неправда. Дедушка был другим, и его предки, возможно, тоже.

Было так увлекательно представлять себе, что их семья, оказывается, не всегда была изолирована от внешнего мира за пределами долины, не всегда жила так, как привыкли жить Пип и она сама. Кассий являлся членом «Ша нуар», вместе с другими библиомантами он работал над постройкой кораблей-порталов. Родоначальниками Розенкрейцев были Северин и его отец Иоганн Меркурио, основатель «Алого зала». За ними следовали два поколения, о которых Фурия не знала практически ничего, – племянник Северина Юлиус Розенкрейц, выросший в Англии как Джулиан Ферфакс, и его потомок Август Ферфакс, отец Кассия.

Что-то должно было произойти – что-то, что побудило Тиберия Ферфакса, отца Фурии, оборвать практически все связи с внешним миром. Возможно, Кассий зашёл слишком далеко и во время его работы над кораблями-порталами Академия заподозрила, кто в действительности скрывается под фамилией Ферфакс?..

Пип внимательно глянул на Фурию.

– Кэт рассказала нам, что ты слышала, как тот замок в Германии говорил с тобой. Может быть, это происходило и раньше, с другими Розенкрейцами. Возможно, кто-то рассказал об этом твоему деду, именно это побудило его начать копать в этом направлении.

Все уставились на Пипа.

– Ну конечно! – Фурия схватила его в объятия. – Всё так и было! Наверняка Кассий знал об этом и начал экспериментировать. Он хотел понять, случается ли такое только с одним зданием или с другими зданиями и предметами тоже. Например, с лампами и креслами. Когда он разгадал, как это работает, он нашёл способ встроить этот механизм в корабли-порталы. Тогда тот факт, что «Бланш» говорила со мной, а я с ней, однозначно его заслуга.

– Это всё, конечно, замечательно, – заметил Кирисс, – но это ничем не поможет нам в борьбе против Ментаны, если он объявится здесь. Резиденция же не живая, правильно? Она не сможет помочь нам отделаться от него.

Радостная эйфория, в которую впала Фурия, мгновенно рассеялась.

– Возможно, дело в том, что несколько десятилетий здесь практически не занимались библиомантикой. Папа редко использовал её, так как боялся, что из-за этого Академия может выследить нас. Теперь они знали, что дело обстояло далеко не так просто, иначе их бы уже давно обнаружили.

– Даже если резиденция когда-то и обладала собственным разумом, по всей видимости, он давно атрофировался. Сейчас это просто прогнившая старая развалина. – Фурия повернулась к лампе: – Или есть ещё что-то, что вы держите в секрете от нас?

– Нет, – сконфуженно ответила лампа. – Правда нет. Честное слово.

Джим отпустил концы чертежа, которые придерживал, и он снова скрутился в трубку. Поднялось облако пыли. Взяв добрый десяток чертежей, он сунул их в руки Пипу:

– Вот, держи. Я возьму остальные. Нам следует хотя бы просмотреть их, чтобы понять, чем занимался ваш дед.

Пасьянс, немедленно ощутив себя при исполнении обязанностей, забрал у Пипа чертежи, взял их в охапку обеими руками и потребовал у Джима:

– Давай все сюда, я их отнесу.

Джим свалил в руки великана остаток чертежей. За кучей бумаг головы солдата было практически не видно, кроме того, вокруг него колыхалось облако пыли. Страдальчески скривив лицо, он прилагал нечеловеческие усилия, чтобы не чихнуть и не уронить чертежи, осторожно продвигаясь к выходу. Едва он исчез за дверью, ведущей на чердак, всё-таки раздалось мощное «апчхи!», от которого содрогнулась перегородка между чердаком и мастерской. За ней что-то зашуршало, – видимо, посыпались чертежи, – и раздались крепкие ругательства.

Пип вздохнул:

– Пойду-ка помогу ему…

Фурия и Джим смотрели ему вслед, пока Кирисс продолжал с интересом обшаривать взглядом комнату.

– Тиберий действительно недооценивал своего отца! – потрясённо пробормотал он.

– Да, но нам-то это сейчас не поможет, – ответила Фурия. – И не вернёт нам Кэт и Финниана.

Петушиная книга ободряюще ткнулась клювом в ладонь Фурии:

– Кэт, конечно, была мерзкой охотницей за такими, как я, но… она изменилась, ничего не скажешь. Наверняка она делает всё возможное, чтобы спасти себя и мальчика.

– Она сидит в камере. Что она там может сделать!.. – вздохнула девочка.

Петушиная книга понизила голос:

– Она хитрюга. Уж она найдёт какой-нибудь способ разобраться с этой отвратительной Рашель Химмель. И кто знает, может быть, и со своим отцом.

Глава девятая

Когда выстрел отшвырнул тело её отца на дверь камеры, Кэт осталась сидеть на краю койки, по-прежнему вытянув вперёд руку с оружием.

Она ожидала, что в ней вскипит водоворот чувств: вина, ужас, сожаление, – однако ничего подобного не произошло. Мысли её текли медленно, словно пузырьки воздуха, поднимающиеся к поверхности океана через тёмные и холодные глубоководные сферы.

Она чуть не дала ему уйти. Но Марш не был готов выполнить даже её последнего желания – дать ей возможность ещё раз поговорить с Рашель и вымолить помилование для Финниана. Отец до последнего ускользал от ответственности за исполнение смертного приговора, однако в тот момент он взял эту ответственность на себя. В эти секунды жизнь Финниана была в его руках. И он ответил «нет».

Каковы бы ни были чувства, которые Кэт когда-то испытывала к отцу, от них не осталось и следа. Она не ощущала гнева, когда спустила курок револьвера. Ни гнева, ни разочарования, ни даже грусти. Только неотвратимую решимость.

Отец отказался хотя бы рассмотреть возможность спасти Финниана. А теперь он лежал уткнувшись лицом в пол – чужой человек в сером костюме, с дыркой в спине размером с мелкую монету. На двери алело единственное кровавое пятно от выстрела, от него к порогу стекала тонкая красная струйка не шире книжной закладки-ляссе́. Пуля пробила его тело навылет и оставила в двери вмятину, одну из многих, украшавших её, которые были оставлены заключёнными за долгие годы.

Взгляд Кэт фиксировал незначительные детали: положение пальцев его правой руки – как будто они пытались сложить загадочный знак; задравшаяся левая брючина, обнажившая щиколотку; редкие волосы на затылке. Странно, она только сейчас заметила, что он начал лысеть. На туфле развязался шнурок.

В какой-то момент Кэт осознала, что за дверью почему-то не бьют тревогу. Её выстрел наверняка прогремел на всю тюрьму, перед её камерой был выставлен караул, и наверняка поблизости были и другие люди. Возможно, впрочем, что ей это только казалось. Оттого, что выстрел был произведён в узкой камере, он прозвучал оглушительно. У Кэт заложило уши, и она не в состоянии была что-то услышать. В коридоре, однако, не было слышно ни голосов, ни сирены, ни поспешного топота гвардейцев. Полная тишина. По-видимому, такая же полная тишина царила теперь и в голове её отца.

Кэт как заворожённая наблюдала за тем, как её рука опускается всё ниже, отбрасывает оружие к противоположной стене камеры, постепенно осознавая, что решение бросить револьвер не было её собственным. Оно пришло извне.

Дверь распахнулась. В стальном проёме стояла Рашель с полуоткрытой сердечной книгой в руках. Послушная её воле, Кэт поднялась и шагнула из камеры в коридор. Чтобы выйти, Кэт пришлось перешагнуть через труп отца, но это было нетрудно. Он больше никогда не будет стоять у неё на пути.

За её спиной Рашель захлопнула дверь. Ощущение транса постепенно уходило.

– Я не была уверена, что ты сможешь это сделать, – сказала Рашель.

Ни справа, ни слева от них не было стражи.

– Где Финниан?

Казалось, Рашель сканирует её взглядом.

– У тебя действительно один только Финниан в голове. Твой отец…

– Я сделала то, что от меня требовалось, и не нуждаюсь в нотациях по этому поводу!

– Конечно нет. И это было твоё решение. Я перехватила твоё сознание, только чтобы заставить тебя выбросить оружие и ты не наделала больше никаких глупостей, когда увидишь меня.

– Я знаю.

Это была правда. Возможно, Рашель и вмешалась бы в её сознание, если бы Кэт не решилась выстрелить. Однако этого Кэт уже никогда не узнать.

«Я убила его по собственной воле» – эту фразу Кэт повторяла про себя, словно мантру. Однажды наступит день, когда это предложение обретёт смысл, который оно ещё не имело сейчас, когда Кэт попытается понять, что же произошло только что, и когда, возможно, у неё появятся угрызения совести.

– Где Финниан? – снова повторила Кэт.

– Как только ты дойдёшь до места, где вы должны встретиться, я позабочусь о том, чтобы отправить его к тебе. Тебе придётся подождать его. Это недолго.

– Что ещё за место, где мы должны встретиться?

– Один из аварийных порталов, ведущих из Уники в Лондон и некоторые другие города. Во дворце их штук шесть. Ты же не думаешь, что правительство не предусмотрело для себя тайных путей бегства на всякий случай? Основатели Академии были не дураки. Поверь мне, прежде чем построить это здание, они досконально изучили историю революций и путчей. – На лице Рашель играла тонкая улыбка. – Я позаботилась о том, чтобы один из порталов на ближайшие полчаса остался без охраны. Этого времени хватит, чтобы вы могли пройти через него.

– Ты говоришь об этом так, как будто из-за нас сильно рискуешь.

– В итоге такие события происходят без нашего участия, ты не находишь?

Что бы Рашель ни имела в виду, Кэт не собиралась сейчас об этом задумываться.

– А почему я не могу вместе с тобой забрать Финниана из его камеры?

Рашель энергично тряхнула головой:

– Никто не должен видеть нас вместе. Дай мне разобраться с этой проблемой моими методами. Я не собираюсь отказываться от нашей договорённости.

– Почему я должна тебе верить?

– А у тебя есть выбор? Я отправила на тот свет обоих охранников у дверей твоей камеры, и этот факт недолго останется незамеченным, уж поверь. Сейчас не лучший момент для дискуссий. Делай, что я говорю, и ты выйдешь отсюда живой.

– Что ты с ними сделала?

– А какая разница? Всё равно все решат, что среди них оказался предатель и передал тебе оружие. Они будут искать доказательства того, что он принадлежал к мятежникам, и найдут их. – Она пожала плечами. – Пойми, для них обоих будет лучше, если во время расследования они уже будут мертвы.

Кэт перевела дух.

– Тогда давай прыгнем к этому твоему порталу, и я подожду вас там.

Рашель покачала головой:

– Прыгать нельзя. Я боюсь, что туда тебе придётся пройти пешком.

– Но я не смогу пройти по дворцу незамеченной! Кто-нибудь непременно увидит меня, и…

– Да, – перебила её Рашель, – именно на это я и рассчитываю. Представим дело так. Предатель, проникший в охрану, освободил обоих террористов. При попытке к бегству их жертвой пал Джонатан Марш, после чего они пересекли дворец, причём их видели в различных уголках дворца. В конце концов они добрались до одного из аварийных порталов и сбежали в последнюю минуту. – Теперь в словах Рашель сквозил тонкий расчёт. – Разве ты не понимаешь? Вас должны заметить, иначе могут решить, что вам помогал кто-то из дворцовых библиомантов.

Она подробно описала Кэт путь к порталу, попросила быть поосторожнее и пожелала удачи.

– Подожди, – сказала Рашель, когда Кэт уже было тронулась в путь. – Последняя просьба.

– Ну что ещё?

– Я хочу, чтобы ты передала от меня послание. Послание для Фурии.

Глава десятая

Голова Финниана дёрнулась вверх, заслышав клацанье замка в дверях его камеры. Дверь приоткрылась на ширину ладони, затем послышался звук, как будто какой-то предмет снаружи положили на пол. Потом снова воцарилась тишина.

Финниан поднялся с тюремной койки, на которой лежал, и медленно направился к двери. Ему было больно ходить, да что там – даже дышать было больно. Они как следует обработали его – как с помощью библиомантики, так и без неё, но, насколько он помнил, он ничего им не сказал – ни о местоположении укрытия братьев-бардов, ни о дальнейших планах мятежников, никого не выдал. После трёхмесячных тренировок под руководством Саммербель Финниан научился противостоять мысленному воздействию библиомантов. Тот единственный раз, когда Фурия застала его врасплох в Либрополисе, стал ему хорошим уроком, и он поклялся себе, что ничего подобного с ним больше не произойдёт. Когда Финниан провёл несколько месяцев в качестве лазутчика во дворце Мардука, эти тренировки не раз спасали ему жизнь.

Снаружи, в коридоре, по-прежнему царила тишина. Финниан знал о том, что перед его камерой круглосуточно дежурила стража, – шаги и голоса охранников были слышны круглосуточно даже через железную дверь. Однако сейчас оттуда не раздавалось ни звука. Он осторожно толкнул дверь ногой. Конечно, ему пришла в голову мысль, что всё это может быть подстроено, чтобы подстрелить его при мнимой попытке к бегству. Но ведь, по большому счёту, это было бессмысленно. Он и так был в полной власти своих тюремщиков, они могли делать с ним что угодно. Если террорист, находящийся в розыске, прикажет долго жить, всё равно каким образом, охрана в любом случае не должна отчитываться ни перед кем. Устраивать инсценировки не было необходимости.

В коридоре не было ни души: белые стены, высокий потолок с узорной лепниной. Не тюрьма, а корпус резиденции правительства. Наверняка здесь имелось всего несколько камер, в которых временно содержались важные заключённые. Если враги никуда не перевели Кэт, она, вероятнее всего, сидит где-нибудь поблизости. Это вселяло Финниану надежду, хотя её немедленно омрачили мысли о том, что и это могло быть подстроено с какой-либо целью, например пробудить надежду, чтобы немедленно растоптать её в пыль.

За порогом камеры лежал маленький револьвер, совсем не такой, как старинные громоздкие револьверы Пасьянса. Это оружие свободно уместилось бы на его ладони. Финниан поднял его и проверил, заряжено ли оно. В барабане было пять патронов, шестое отделение пустовало.

Его камера была расположена в дальней части коридора. Коридор упирался в стеклянную дверь справа, слева от неё просматривался просторный балкон. Позади балконной балюстрады возвышались белоснежные мраморные купола и башни Уники.

Держа оружие наготове, Финниан повернулся и направился по коридору налево, мимо распахнутых дверей. Камеры, находящиеся за ними, были пусты, только в одной неподвижно, в неестественных позах лежали двое гвардейцев. Кто-то организовал его бегство, и Финниана очень интересовало, кто и по какой причине.

Финниан осторожно заглянул за угол – там тоже никого не было. Проходя по следующему коридору, он обратил внимание, что все двери, выходящие в него, были заперты – за исключением одной, которая была слегка приоткрыта.

Юноша осторожно заглянул туда, держа палец на курке. По внутренней стороне двери стекала струйка крови. Когда Финниан отворил её, струйка только что добралась до пола.

На полу в камере лицом вниз лежал человек в сером костюме, у него на спине виднелась огнестрельная рана. Это был не охранник, и это привело Финниана в замешательство. Лица человека было не видно, и, желая выяснить, кто это, Финниан перевернул тело ногой.

Это был отец Кэт. Мужчина равнодушно смотрел в потолок пустыми глазами. Финниан присел на корточки и коснулся его шеи. Проверять у мертвеца пульс не было нужды, но Финниан ощутил остаточное тепло его кожи. Ещё у себя в камере Финниан слышал звук, похожий на отдалённый выстрел, но не обратил на него внимания: в изоляции одиночного заключения сначала вздрагиваешь от каждого непривычного шороха, а потом восприятие притупляется. Только теперь Финниан понял, что Джонатана Марша застрелили всего несколько минут назад. Если это была камера, в которой держали Кэт, возможно, отца убила именно она. По-видимому, труп ещё никто не обнаружил. Значит, Кэт только что удалось сбежать отсюда? Надежда снова увидеть её перевешивала все сомнения Финниана. Ему нужно было найти её.

Юноша как раз собирался захлопнуть дверь, когда чуть дальше по коридору показались два гвардейца, в свою очередь обнаружившие его и без предупреждения открывшие огонь. Финниан укрылся за металлической дверью, два раза выпалил в нападавших, услышал крик и, оставив дверь открытой, ринулся обратно в том направлении, откуда пришёл.

За ним послышались крики: «Сюда! Сюда!» Финниан свернул за угол и помчался по коридору, прямо к двустворчатой стеклянной двери. Стекло, вставленное в изящную раму в стиле модерн, взорвалось дождём осколков перед самым его носом, прежде чем он успел добраться до него. Гвардеец, преследовавший юношу, дважды выстрелил в него; обе пули просвистели в нескольких сантиметрах от Финниана. В следующую секунду пленник добрался до своей камеры. Он распахнул дверь, развернулся под её прикрытием и выстрелил в своего преследователя. Гвардеец как подкошенный упал на спину. За углом послышались голоса других гвардейцев, громко завыла сирена, – вероятно, они как раз обнаружили тело Марша.

Не каждый гвардеец был библиомантом, но Финниан был уверен, что в составе каждой группы гвардейцев обязательно были один или два. Он вполне способен помериться с солдатами меткостью в перестрелке, но ему нечего было противопоставить нападению с помощью библиомантики.

Через разбитую дверь он поспешно выпрыгнул на полукруглый балкон, окаймлённый белой мраморной балюстрадой. От земли балкон отделяли четыре этажа.

– Здравствуй, Финниан, – раздался у него за спиной голос Рашель Химмель.

Она сидела на балюстраде, подтянув колени к груди, в том месте, где перила соединялись с фасадом. На её светлые волосы был наброшен капюшон плаща, на коленях лежала раскрытая сердечная книга, отблеск расщеплённого страничного сердца падал на её лицо. Из коридора её не было видно.

Финниан навёл на неё револьвер.

– А вот это ты зря. – Улыбаясь, она выпрямилась, встав на балюстраду во весь рост. – Потому что я – твой счастливый билет на свободу.

Финниан перевёл взгляд с Рашель на разбитую дверь. Из-за угла коридора показались гвардейцы. Когда они открыли по нему огонь, он одним прыжком подскочил ближе к Рашель, чтобы уйти с линии огня. Чтобы видеть, что она делает, ему пришлось задрать голову. Она стояла на балюстраде широко расставив ноги, вся в чёрном, с развевающимися прядями, выбившимися из-под капюшона. Девушка напомнила ему прекрасных волшебниц из сказок или ведьм, скрывающих своё истинное обличие под безупречной внешностью.

– У тебя есть примерно двадцать секунд, чтобы решить, хочешь ли ты помереть прямо тут или довериться мне.

– Где Кэт?

– Почти в безопасности. Но она ждёт тебя. Я боюсь, что без тебя она не согласится бежать.

– Ты что, выпустила её?

– Эти, – Рашель указала в сторону коридора, откуда приближались осторожные шаги гвардейцев, – решат, что её выпустил ты. Ты держишь в руках оружие, из которого застрелили Джонатана Марша. Прости, но это было необходимо. Нельзя допустить, чтобы возникли сомнения в том, кто является виновником его смерти. Осталось ещё максимум десять секунд.

– Чего ты хочешь? – спросил Финниан.

– Я недостаточно хорошо умею летать, чтобы перенести тебя через пол-Уники, но, если мы вместе спрыгнем отсюда, я смогу задержать падение. – Жестом она подозвала его к себе: – Иди сюда и крепко держись за меня. Очень крепко, иначе ничего не получится. – Заметив, что он хочет что-то сказать, она оборвала его: – Я смываюсь немедленно! Стража не должна видеть меня здесь ни под каким видом. Либо ты идёшь со мной, либо ты остаёшься здесь и даёшь себя убить. В этом случае Кэт, вероятнее всего, тоже поймают.

Финниану не нужна была эта угроза, чтобы понять, что иного выхода нет, – это ему и так было ясно. Если Рашель захочет сбросить его вниз во время прыжка или сдать гвардейцам там, на земле, он не сможет ей помешать. Но если он останется здесь… Всё в любом случае закончится очень быстро.

Юноша сунул оружие в карман и вскарабкался на каменные перила, на которых она стояла. Секунду поколебавшись, он крепко ухватился за Рашель сзади, обвив её руками. На ощупь она казалась невероятно хрупкой, невозможно было поверить, что она официально возглавляла всё то, что Финниан так ненавидел.

– Держись! – бросила Рашель через плечо и, прыгая с края балюстрады, увлекла его за собой.

На протяжении первых нескольких секунд полёта сила тяготения неотвратимо тащила их к земле, потом Рашель сумела замедлить падение и превратить его в быстрый спуск. Под тяжестью тела Финниана ей было трудно удерживать равновесие, но она выровняла его, несколько раз обернувшись вокруг своей оси и залетев при этом под балкон, чтобы сверху их не было видно. Финниан не доверял ей, и всё же его жизнь была в её руках. В итоге совсем неплохо, что у него не осталось времени на раздумья по этому поводу.

В следующий момент беглецы, едва не упав, приземлились на твёрдую почву. Они спустились на два этажа ниже тюремного балкона, на террасу на втором этаже правительственного дворца.

– Подожди, – сказала Рашель, опередив его и проходя в открытую дверь внутрь здания. – Задержись. Сначала они должны тебя увидеть.

Финниан вытащил револьвер и хотел было оттолкнуть её, но сверху уже послышался чей-то крик, а секундой позже в мраморную плиту рядом с той, на которой он стоял, ударила пуля.

– Отлично, этого достаточно. Пошли! – Рашель пропустила его в дверь и проскользнула вперёд, указывая дорогу.

– Я мог бы просто застрелить тебя, – сказал он, нагнав её.

– Я бы сумела отразить пулю. Но ты всё равно этого не сделаешь. Только я могу сказать, где тебя ждёт Кэт.

Они дошли до пересечения двух коридоров. Рашель остановилась:

– Иди прямо, потом сверни налево. Ты попадёшь в зал, который тебе нужно будет пересечь. На противоположной стороне зала есть небольшая белая дверь, пройди через неё, и ты увидишь Кэт… если она туда добралась.

– Если она туда добралась?! – Он пренебрежительно фыркнул и хотел было броситься бежать.

Рашель удержала его, взяв за плечо:

– Зал – самое опасное место, возможно, гвардейцы уже там. Сколько у тебя осталось патронов?

– Два.

– Тогда беги как можно быстрее!

– Что с тобой?

В руках Рашель внезапно появилась книга для прыжка.

– Я исчезаю не прощаясь. Боюсь, что друзьями мы не станем, Финниан, но на следующие несколько минут я желаю тебе удачи. – На его глазах её фигура побледнела и исчезла.

Пробормотав проклятие, Финниан поспешил прочь.

Немногим позже он добрался до зала, о котором его предупреждала Рашель. Массивные мраморные колонны подпирали высокий потолок, испещрённый бирюзовыми прожилками. Белая дверь находилась на противоположной стороне зала, Финниана отделяли от неё около сорока шагов. Она была приоткрыта; похоже было, что через неё действительно только что кто-то проскользнул. Финниан всей душой надеялся, что это была Кэт.

Слева, с парадной стороны вытянутого зала, располагалась высокая арка, за ней – широкая лестница, ведшая наверх. Сверху загрохотали шаги, по мраморному полу затопали солдатские сапоги.

Финниан пустился бежать. Когда он добрался до середины зала, через арку с лестницы хлынула толпа гвардейцев.

Глава одиннадцатая

Услышав выстрелы, Кэт поспешила обратно к белой двери, через которую она только что проскользнула. Аварийный портал, ведущий в Лондон, – неприметная железная дверь, за которой колыхался молочно-белый туман, – остался у неё за спиной.

Проход, ведший обратно в зал, представлял собой один из многочисленных служебных переходов бюрократического лабиринта дворца – простой коридор, до которого не добирались ни бюрократы, ни посетители. Добравшись до портала, Кэт заметила, что дверь, ведущая к нему, не заперта, а лишь прикрыта. Рашель сдержала своё слово и подготовила всё необходимое для их бегства.

Снаружи, в зале, снова раздались выстрелы, и, отворив белую деревянную дверь, она увидела Финниана, укрывшегося за одной из мраморных колонн менее чем в десяти шагах от Кэт. Вокруг него непрерывно свистели и ударялись о камень пули.

– Беги! – Его крик почти потонул в грохоте перестрелки. – Уходи одна, Кэт!

– Ни за что! – Её взгляд упал на револьвер в его руке. – Откуда он у тебя?

– От Рашель.

– Они должны решить, что это ты застрелил моего отца.

– Я знаю. Но это уже не играет роли.

С другого конца зала к колонне, за которой прятался Финниан, подобралась горстка гвардейцев и открыла по нему огонь.

Между Финнианом и Кэт высились как минимум три колонны, за которыми Финниан мог бы укрыться, перебегая к Кэт. Или Кэт могла укрыться за ними, перебегая к Финниану.

«И не вздумай!» – кричал его взгляд.

«Без тебя я никуда не пойду!» – мысленно заклинала она его.

Он скользнул вокруг колонны и спустил курок. Единственный выстрел, но он попал в цель. Гвардейцы в чёрно-красной униформе мгновенно рассыпались по залу, тоже ища укрытия за колоннами и выступами арки.

– Эй! – заорала им Кэт.

Вокруг неё, расщепляя планки дверного косяка и ударяясь в дверь, немедленно застучали пули. Укрываясь за дверью, Кэт заметила, что Финниан использовал шанс, который она ему предоставила, и шмыгнул за следующую колонну. Пули, преследовавшие его, оставляли маленькие воронки в мраморной облицовке.

Кэт хотела было снова отвлечь гвардейцев, но Финниан покачал головой. До двери, ведущей в переход к порталу, оставалось ещё шагов шесть.

– Смывайся! – снова крикнул он. – Давай же!

Внезапно выстрелы смолкли. Финниан бросился вперёд и добрался до следующей колонны как раз в тот момент, когда колонна, за которой он только что прятался, разлетелась вдребезги под действием страшной ударной волны. От взрыва по всему залу полетела каменная крошка и осколки. К гвардейцам явно присоединился библиомант. Взрыв следующей колонны, за которой сейчас скрывался Финниан, был делом нескольких секунд. До Кэт ему оставалось не больше четырёх шагов.

В зале снова засвистели пули. Финниан замахал Кэт, чтобы она поскорее убиралась отсюда.

Кэт покачала головой и, перекрывая грохот перестрелки, заорала во всю глотку:

– Стоп! Прекратите стрелять!.. Я Каталина Марш, дочь Джонатана Марша! Я прекращаю сопротивление и сдаюсь!

Раздались поспешные приказы, затем воцарилась тишина. Следующей ударной волны не последовало.

– Не делай этого! – сказал Финниан.

Избегая смотреть на него, Кэт выкрикнула:

– Я застрелила моего отца! Я! Это сделала я!

Подняв руки, она отворила белую дверь и вышла в зал. Аварийный портал на другом конце коридора остался у неё за спиной. В один миг Лондон стал недостижимым.

В воздухе ещё висела пыль от ударной волны, направленной на колонну, но за пыльной завесой Кэт были видны суетящиеся гвардейцы. Они успели подойти ближе, чем она предполагала, и их было много: двадцать… нет, даже тридцать человек в чёрно-красной форме, вооружённые до зубов.

Стоя за колонной, Финниан выпрямился.

Кэт хотела было прошептать ему, чтобы он не показывался, но отвлеклась на суматоху и громкие голоса, раздавшиеся в толпе гвардейцев. Кто-то пробирался вперёд, расталкивая солдат, и в следующую секунду Кэт поняла, кто это был.

– Мама!

Её мать сбросила с плеча руку тощего гвардейца, пытавшегося остановить её.

– Пожалуйста, – попросила Эльвира Марш, – пропустите меня к ней! Это же моя дочь!

Гвардеец неохотно подчинился. Он выглядел не как солдат, а как учёный, кабинетная крыса с крючковатым носом, напялившая чужую форму. В одной руке он сжимал свою сердечную книгу – очевидно, это он направил ударную волну на Финниана.

– Мальчик вооружён.

– Конечно, вооружён.

– Я не допущу, чтобы он угрожал вашей жизни. При малейшей угрозе я выведу его из строя.

– Он не будет угрожать мне.

– Но мы не можем…

– Пожалуйста! – умоляюще произнесла мать Кэт. – Я только что потеряла мужа, и, судя по всему, дочь я тоже скоро потеряю. У меня хватает проблем помимо заботы о собственной жизни, вы не находите?

Поколебавшись, гвардеец кивнул и сделал другим солдатам знак не вмешиваться, продолжая внимательно и нетерпеливо наблюдать за происходящим.

Кэт и солдат разделяло около двадцати метров. Её мать в одиночку преодолела это расстояние. Сердце Кэт колотилось как бешеное, она болезненно ощущала, как дёргается жилка сонной артерии у неё на шее.

Она шагнула навстречу матери: не для того, чтобы сократить расстояние между ними, – наоборот, она дорого бы дала за то, чтобы оттянуть встречу с ней, – а для того, чтобы отвлечь внимание гвардейцев от Финниана. Она всей душой надеялась, что он воспользуется этой возможностью, проскочит в дверь, добежит до портала и перепрыгнет в Лондон. Хотя в глубине души она знала, что её надежды напрасны.

– Мама! – повторила она, оказавшись наконец лицом к лицу с Эльвирой Марш. Фраза «мне очень жаль» категорически не шла с её уст. Она не жалела о том, что выстрелила в отца, не жалела даже сейчас, глядя в глаза матери.

Во встречном взгляде матери читалась печаль, но гнева в нём не было.

– Ты просто не захотела понять, правда? – произнесла Эльвира Марш. – Не захотела допустить, что, возможно, твой отец всё-таки был прав. Что его стратегия была верной, пусть даже и жестокой. Что только полная изоляция от убежищ позволит спасти мир библиомантики.

– Хватит, мама. Я не хочу больше спорить. У меня нет больше на это сил.

Кэт совершенно не ожидала того, что произошло дальше. Её мать шагнула мимо Кэт и направилась к Финниану, который по-прежнему скрывался за колонной.

– Это ты её во всё это втянул, – спокойно сказала она ему. – Ты виноват во всём, что случилось с моей дочерью. Если ты желаешь ей добра, доверь её мне.

Слова матери доходили до сознания Кэт с трудом, словно сквозь вату. И что-то в этих словах тревожило её больше, чем перестрелка с гвардейцами.

Финниан не отвечал.

– Нет, мама, – возразила Кэт, – Финниан ни в чём не виноват. Это всё решила я. Я одна.

Тощий гвардеец с сердечной книгой выступил вперёд:

– Миссис Марш! Боюсь, я вынужден потребовать, чтобы вы вернулись к нам!

Эльвира Марш не обратила на него внимания. На секунду Кэт испугалась, что мать использует свою близость к Финниану для того, чтобы подчинить себе его волю и вынудить его сдаться. Затем она снова взглянула в лицо матери и поняла, что этого не требовалось. Финниан уже давно понял, что собиралась сделать миссис Марш.

Возможно, даже гвардейцы успели понять это.

За спиной Кэт они снова засуетились.

– Миссис Марш, – снова крикнул гвардеец-библиомант, – сейчас неподходящий момент для сентиментальных объяснений! Вы сможете поговорить с вашей дочерью позже, если захотите.

– Возможно, вы правы, – откликнулась Эльвира и гораздо тише добавила, повернувшись к Кэт: – Сейчас я выведу тебя отсюда.

– Что? – И тут до Кэт дошло. – Нет! Я никуда не пойду без Финниана!

С поднятыми руками Финниан выступил из-за колонны, всё ещё держа в правой руке револьвер. Сколько ещё пуль оставалось в барабане – одна, две? Или барабан был уже пуст?

В своём сознании Кэт ощутила неприметное мысленное присутствие матери и бросила все свои душевные силы на то, чтобы противодействовать ему. Она резко повернулась и увидела приближающихся гвардейцев.

– Я никуда не пойду!

За её спиной по-прежнему раздавались шаги. Проходя мимо Кэт, Финниан кончиками пальцев коснулся её руки. Его прикосновение, казалось, впечаталось в кожу девочки, и хотя юноша тотчас же прошёл дальше, Кэт по-прежнему ощущала его руку в своей, как будто часть Финниана навечно осталась подле неё. Ей казалось, что он держит её крепко, как тогда, на Римском мосту в Либрополисе.

Эльвира обняла Кэт за плечи.

– Финниан!

Солдаты прицелились в него.

– Нет! Пожалуйста, не надо! – вскрикнула Кэт.

Эльвира с неожиданной силой удержала дочь на месте.

– Он спасает тебя, – прошептала она девочке на ухо. – Без него библиомант немедленно возьмёт наш след.

На ходу Финниан тоже прицелился и спустил курок. Пуля – последняя? – поразила тощего крючконосого гвардейца прямо в лоб. Выстрелом его отшвырнуло назад, сердечная книга выпала из его рук, и он со всей силы впечатался спиной в солдат, стоявших позади.

В следующую секунду грянул залп из дюжины винтовок. Словно во сне, Кэт увидела, как на груди, на шее, на животе Финниана расплываются пятна крови, как он складывается пополам и падает на пол. Его прикосновение было прощальным, однако она поймёт это только гораздо позже, когда будет уверять себя, что истории любви не должны заканчиваться так – в одно мгновение, так ужасающе мимолётно. Только спустя годы она поймёт, что нет, это случается, более того, бывает с большинством историй любви – они заканчиваются внезапно, резко, а некоторые – непереносимо жестоко.

По телу Кэт побежали мурашки, перед глазами загорелись фиолетовые искры.

– Нет! – завопила она. – Нет! Нет! Нет!

Она хотела было вырваться, добежать до Финниана, ей было наплевать на гвардейцев, на будущее, потому что это будущее больше не имело ни малейшего значения, оно было не в счёт. Финниан неподвижно лежал на полу недалеко от убитого им библиоманта, и его мёртвые глаза были устремлены на Кэт, хотя их блеск угас навеки.

Вихрь фиолетовых искр подхватил её, в глаза ударило золотое сияние, и мать Кэт потащила её вперёд – через границы убежища, прочь из Уники, дальше и дальше через страницы мира, в безопасное место.

Глава двенадцатая

– Кэт?

Ответа не последовало, в телефонной трубке было слышно только тихое дыхание. – Кэт? Где ты?

Фурия прижала к уху мобильный телефон – единственное средство связи между резиденцией и внешним миром. Было обеденное время, на просторной кухне поместья громыхали кастрюли и звенела посуда. Фурия, с телефоном в руках, стояла в холле, Джим и Пасьянс с обеспокоенными лицами не спускали с неё глаз.

Трубку взял Пип и тотчас же подозвал к телефону Фурию.

– Кажется, это Кэт, – сказал он. – Она плачет.

Пасьянс что-то прошептал на ухо Джиму, тот кивнул. Конфедерат поспешил к выходу из холла.

– Он подгонит машину, – объяснил Джим. – На всякий случай, если нужно будет действовать быстро.

Фурия кивнула.

– Кэт! – снова позвала она. – Пожалуйста, скажи что-нибудь.

Снова молчание, всхлипы, потом отдалённые тревожные звуки полицейской сирены, естественно, снаружи телефонной будки.

– Они убили его. – Это был голос Кэт, но теперь Фурии больше всего на свете хотелось, чтобы это была не она. – Они застрелили Финниана.

У Фурии мгновенно пересохло в рту, как будто она наглоталась пепла. Какое-то время, показавшееся ей вечностью, она не могла произнести ни слова.

– Финниан мёртв, – продолжала Кэт, и в её голосе больше не слышалось отголосков рыданий. Она говорила холодно и отстранённо, если не сказать безжизненно.

Фурия сделала глубокий вдох.

– Где ты сейчас? – Она не могла заставить себя расспросить Кэт о том, как это произошло.

– В Оксфорде, – ответила Кэт. – Я в Оксфорде.

Фурия одними губами повторила: «Оксфорд», повернувшись к Джиму. Он кивнул: ага, понятно.

– Где именно? Мы приедем и заберём тебя.

Снова последовала долгая пауза, когда в трубке слышались лишь прерывистое дыхание и отдалённый уличный шум. Потом раздался звук, как будто кто-то робко стучал по стеклу.

– Ты не одна? Кто с тобой? – спросила Фурия.

– Моя мама. – Она сказала не «моя мать», как всегда выражалась Кэт.

Это было необычно. Когда они познакомились, Кэт вообще избегала говорить о своих родителях, позже делала это редко и неохотно.

– Она доставила меня сюда. Она… она ещё здесь, со мной.

– Где именно в Оксфорде вы находитесь?

Снова молчание, в течение полуминуты или около того.

– Вудсток-роуд, чуть-чуть не доезжая до Сент-Жиля. Тут недалеко через дорогу наискосок есть паб. – Кэт сказала его название.

– Сиди там, – попросила Фурия. – Никуда не уходи. Мы прямо сейчас выезжаем за тобой!

С подъездной площадки раздался скрип гравия под колёсами машины, когда конфедерат с разгона затормозил перед лестницей. Через открытую входную дверь поместья Джим замахал руками в его сторону, а потом вместе с Фурией сбежал по ступенькам, распахнул дверцы машины и запрыгнул на заднее сиденье.

– Оксфорд, – произнёс он, наклонившись вперёд к Пасьянсу. – Быстрее!

– Кэт, ты меня слышишь? – спросила Фурия, прыгая на место рядом с водителем.

Снова молчание и сопение.

– Он мёртв, Фурия. Они его убили. На этот раз они отняли его у меня навсегда.

Глава тринадцатая

Первой, кого они увидели в Оксфорде, прибыв на место, была Эльвира Марш, неподвижно, словно каменное изваяние, стоявшая возле красной телефонной будки. Потом они заметили Кэт, скорчившуюся на полу будки. Она сидела подтянув колени к подбородку, положив на них голову и устремив пустой взгляд на стенку будки. Тоненькая, вся одетая в чёрное фигурка на полу могла бы сойти за тень Эльвиры.

Фурия выпрыгнула из машины, прежде чем Пасьянс припарковал её на краю проезжей части. За ней выпрыгнул Джим, потом из машины выбрался и конфедерат, который остался стоять у распахнутой двери, придерживая полы своей латаной-перелатаной форменной куртки, чтобы под ними не было видно револьверов. Фурия заметила, что его била дрожь, хотя он всеми силами старался не показывать этого.

– Что произошло? – спросила девочка, направляясь к матери Кэт.

– Она не хочет выходить.

– А что было до этого?

Эльвира Марш выглядела лет на двадцать старше, чем когда Фурия видела её на вилле Маршей в Лондоне. Чёрные волосы были растрёпаны, под глазами темнели круги, веки покраснели и опухли, видимо, она долго плакала. В левой руке она сжимала свою сердечную книгу, заложив палец между страницами. Несмотря на непроницаемое выражение лица, было видно, что она нервничала.

– Кэт застрелила своего отца, – сообщила она. – А мальчик пожертвовал собой, чтобы она могла сбежать.

Фурия осторожно отворила дверь телефонной будки и опустилась на корточки рядом с Кэт.

– Мы приехали. – Она бережно взяла в ладони руку подруги, сжала её.

Кэт безвольно подчинилась. Её тоненькие пальцы были ледяными.

Джим повернулся к Эльвире Марш:

– Это вы привезли её сюда?

Мать Кэт молча кивнула.

Обеспокоенная состоянием Кэт, Фурия начала постепенно осознавать, какая трагедия стояла за скудными сведениями, которые сообщила им Эльвира. Дочь застрелила её мужа. Мать помогла дочери сбежать. Два факта – и целое море противоречивых чувств, стоящих за ними…

– Он мёртв, – тихо произнесла Кэт, сантиметр за сантиметром, словно в замедленной съёмке, поворачивая к ней голову. – Финниан… Пули попали везде – в грудь, в шею. Все выстрелили в него одновременно. Столько пуль! Его глаза были совершенно… его самого там больше не было. Не было, и всё. Его тело лежало на полу, а сам Финниан исчез. – Она на мгновение закрыла глаза, и слёзы, накипевшие в них, перелились через край и покатились по щекам. – Я же его так ужасно люблю!

У Фурии сжалось сердце. Она отчаянно искала слова утешения, но что можно было сказать в ответ на это?.. Когда она потеряла одного из самых важных людей в своей жизни, рядом с ней не было никого, кто мог бы её выслушать. Именно поэтому она твёрдо решила оставаться рядом с Кэт. Не для того, чтобы говорить. Для того, чтобы слушать, в любое время и столько, сколько понадобится Кэт.

– Что вы собираетесь делать? – спросил Джим, повернувшись к матери Кэт.

– Она может остаться с вами? – спросила Эльвира Марш.

– Конечно, может.

– Я знаю, что мне нельзя поехать с вами. Я и сама не хочу знать, где находится ваше убежище. Я вернусь в Унику. Мой муж… мне нужно организовать похороны. И попрощаться с ним.

Кэт коротко глянула на мать, но сразу же снова опустила глаза.

– Вам не будет опасно возвращаться? – спросила Фурия, обернувшись через плечо. – Вы сможете вернуться в Унику после того, как увезли оттуда Кэт?

– Я скажу, что вынуждена была переправить её в безопасное место, чтобы защитить от перестрелки, когда все стали палить в мальчика. Что после этого я хотела сразу же вернуть её, но она перехитрила меня и сбежала.

Джим скептически сощурился:

– Вы думаете, они поверят вам?

– У меня будет влиятельный защитник. Тот факт, что Кэт не сумели поймать, очень выгоден Рашель Химмель.

– Рашель? – прошептала Фурия, повернувшись к Кэт.

Кэт едва заметно кивнула:

– Это она выпустила меня из камеры. И Финниана тоже. Она… – Кэт запнулась, снова взглянула на мать и спросила: – Откуда ты знаешь?

– Твой отец прекрасно понимал, что Рашель может быть ему опасна. Он только не рассчитывал, что красотка нанесёт удар первой. Я предупреждала его, но меня муж никогда не слушал. Когда я узнала о его смерти, то сразу поняла, что её могла организовать только она.

Тут Кэт сказала нечто приведшее Фурию в замешательство:

– Рашель позаботится о том, чтобы порталы между убежищами оставались открытыми. Возможно, её цели не всегда благородны, но это она обеспечит.

Эльвира Марш пожала плечами, как будто потеряв всяческий интерес к этим вопросам. Ей хватало потерь – сначала муж, потом дочь.

– Я не могу даже ненавидеть Рашель. Точно так же, как не чувствую ненависти к Джонатану, хотя, видит Бог, он давал мне достаточно поводов для этого. Я должна быть с ним, я обязана отдать ему последний долг. Что же до того, что будет после… Мы узнаем это так или иначе, не правда ли? Что произойдёт, если идеи начнут брать верх?.. – Она наклонилась к Кэт и погладила её по коротким чёрным волосам. – Мы обе достаточно сильны для того, чтобы продолжать делать то, что делаем. Ты – вместе с твоими друзьями, а я… Там посмотрим. – Она наклонилась и поцеловала Кэт в макушку. – Береги себя. Я хотела бы остаться с тобой. Но, вероятно, этого не хотела бы ты.

Кэт не вымолвила ни слова, даже не глянула на мать в ответ. Эльвира Марш выпрямилась – медленно, как будто несла на своих плечах тяжкий груз, пригибавший её к земле, – потом коротко кивнула Фурии и направилась по тротуару в сторону центра. У неё было ещё недостаточно сил, чтобы прямо сейчас открыть второй портал, но никто не сомневался, что возвращение в Унику не займёт у неё много времени.

Фурия осталась сидеть возле Кэт на пороге телефонной будки. Она притянула подругу к себе и плакала вместе с ней. Ни та ни другая не говорили ни слова. Джим придерживал рукой дверь будки, и, когда Фурия подняла на него глаза, ей показалось, что он размышляет, может ли он коснуться её, чтобы быть ближе. Но, кажется, в результате он пришёл к выводу, что не стоит мешать девчонкам в такой момент. Она была ему за это благодарна.

Фурия не знала, сколько прошло времени. Наконец она отвела Кэт в машину. Пасьянс с горестным выражением лица открыл им дверцу. Похоже, он хотел отсалютовать им, если бы Джим едва заметно не покачал головой.

Они двинулись в обратный путь, сохраняя молчание. Машина проезжала мимо бесконечных рядов одинаковых домиков в пригороде. Палисадники, низкие изгороди, в воротах недорогие машины, на горизонте серая пелена облаков. Начал моросить дождь, когда они взяли курс на Котсуолд.

Глава четырнадцатая

Старый Римский мост, соединявший Лондон и Либрополис, затрясся до основания, когда по его булыжной мостовой пронеслась серия ударных волн. Они со звоном разбили стенды, на которых висели объявления «Разыскиваются» с портретами братьев-бардов, и заставили зашататься каменный парапет моста.

Проход на мост был запрещён, поэтому прохожих на нём не было, по нему бежали лишь трое библиомантов и рота гвардейцев, преследовавшая их. Покинув Либрополис, библиоманты быстро пересекали Темзу, чтобы попасть в Лондон.

Город исчезнувших книжных лавок постепенно растворялся в тумане за их спинами. Перед библиомантами уже вырисовывались небоскрёбы Сити. От надвратной башни со стороны Лондона навстречу библиомантам выступили гвардейцы, нёсшие караул. Вероятно, они ещё не открыли по ним огонь только потому, что боялись задеть своих за их спиной. Пока это спасало Дункана, Изиду и Ментану.

– Самое время снова исчезнуть! – крикнул Дункан.

Однако внимание Изиды было полностью поглощено герцогом Ментаной, длинные полы плаща которого развевались в двадцати шагах впереди, – герцог, иногда оглядываясь, нёсся по мосту первым.

Чтобы проскользнуть во внешний мир после погони по убежищам, Ментана выбрал именно это место. Неплохой тактик, он вынырнул на самой границе между Либрополисом и столицей Великобритании, недалеко от восточной башни, так как надеялся оторваться от своих преследователей в суматохе, которая там уже поднималась. На той стороне портала, возле надвратной башни Либрополиса, это ему почти удалось: в связи с тем, что мост был перекрыт, там царили беспорядки. Повсюду был тот же хаос, что и во Флауэрболле, и в других убежищах: Академия готовилась закрыть порталы, жители протестовали.

Ментана направил ещё одну ударную волну на гвардейцев, спешивших ему навстречу со стороны Лондона. Несколько человек упали как подкошенные, в рядах противника образовалась брешь, библиомант в гвардейской униформе попытался отразить атаку. Ментана отбросил его в сторону без видимых усилий. Сражение с «Бланш» ослабило его, но, будучи экслибром Зибенштерна, он всё ещё значительно превосходил обычных библиомантов по силе и ловкости.

– Дункан! – крикнула Изида. – Прикрой меня!

Дункан немедленно запустил в своих преследователей цепочку иллюзий – казалось, часть моста обрушилась и прямо под ногами гвардейцов разверзлась бездна. Даже понимая, что это всего лишь иллюзия, солдаты не могли не затормозить.

В это время Изида направила в спину убегающему герцогу широкую ударную волну, которая задела газовые фонари по обе стороны моста и срезала их, как сухой камыш. Газ, вытекающий из фонарей, воспламенился, на сломанных трубах запылали языки пламени в человеческий рост. В центре моста ударная волна продолжала катиться по булыжной мостовой, разнося в щепки витрины, и докатилась наконец до Ментаны.

Почувствовав приближение волны, Ментана в последний момент воспарил над землёй, зашатался там, потеряв равновесие, но всё же удержался в воздухе. Теряя скорость и силу, ударная волна успела сбить с ног гвардейцев, бежавших им навстречу. Ментана закружился над мостом, набирая высоту. Его грудная клетка сияла ослепительным прожекторным огнём. Изида едва успела создать невидимую защиту для себя и Дункана, когда на них пролился огненный дождь. Несколько фонарных столбов взорвались, на их месте запылала огненная стена.

Торжествуя, Ментана пронёсся над ранеными гвардейцами и снова опустился на мостовую. Расстояние между ним и его преследователями ещё больше увеличилось; кроме того, он успел миновать зону пожара, в то время как Изида и Дункан задыхались, пробираясь сквозь самую гущу огня.

Когда пожар наконец остался позади, они увидели, как далеко впереди Ментана пробежал через западную башню моста, пересёк набережную Темзы и свернул на Суон-Лейн, узкую улочку, по обе стороны которой возвышались высокие фасады из стекла и бетона.

– Он уходит!

Дункан удержал Изиду, когда, в свою очередь оставив позади западную башню, она зашаталась на ногах и чуть не упала. За их спинами полыхал мост, однако с этого берега ужасное зрелище было не видно никому, кроме библиомантов. Люди, прогуливавшиеся по набережной, видели лишь мужчину и женщину, которые, казалось, появились из ниоткуда и исчезли в направлении Суон-Лейн.

Когда Дункан и Изида свернули в переулок, Ментана успел добраться почти до конца Суон-Лейн, упиравшейся в более широкую улицу с оживлённым движением. Если они продолжат сражаться с помощью библиомантики и там, это неизбежно привлечёт к себе внимание. Никакие иллюзии, которыми библиоманты располагали в достаточном количестве, не смогли бы задержать экслибра Зибенштерна. Воздушные и огненные ударные волны включат сигнализацию в соседних офисных зданиях. Кроме того, здесь, как и на всех улицах Лондона, везде были камеры видеонаблюдения.

Ментана свернул за угол дома. Дункан чертыхнулся, попытался выровнять дыхание, в то время как Изида сосредоточенно смотрела себе под ноги. У неё ныли все мышцы. Страшно хотелось поддаться соблазну наконец-то закрыть глаза и заснуть. Но думать об этом было нельзя.

Когда они добрались наконец до другого конца Суон-Лейн, их противника нигде не было видно. По широкой проезжей части рядами неслись машины, по тротуару спешили пешеходы. Герцога Ментаны среди них не было.

– Он что, портал открыл? – Дункан зарычал так, будто ему хотелось что-нибудь расплющить, в идеале – череп исчезнувшего у них перед носом Ментаны, но в его отсутствие сойдёт и лобовое стекло машины.

Изида прощупала улицу вокруг, чтобы обнаружить следы библиомантики. Она бы заметила портал; вариант, при котором Ментана совершил прыжок, тоже казался ей маловероятным. В сутолоке, которая царила здесь, оторваться от преследователей легко было любому.

Запыхавшийся Дункан остановился. На его лице красовались полосы сажи, лоб покраснел, как будто мужчина сгорел на солнце. Беглый взгляд на собственное отражение в витрине подтвердил худшие опасения Изиды: хотя она и отделалась от зависимости от Абсолоновой книги, однако выглядела так плохо, как будто только что сбежала из наркологической клиники.

– Ну ладно, – сказал Дункан, – давай рассуждать. Что он будет делать дальше?

– Он никогда не бывал в резиденции, поэтому не может открыть портал прямо туда. Но, возможно, он знает её приблизительное местонахождение или догадается, от кого можно получить эту информацию. Весьма вероятно, убийца Ариэля оставил ему какие-то указания. Возможно, в Лондоне у него было убежище, в котором сохранились какие-то записи или карты.

– А может быть, и книга для прыжка в резиденцию, – предположил Дункан.

– Ты думаешь, он мог оставить здесь один экземпляр книги, а другой спрятать где-нибудь в резиденции – на случай, если ему придётся возвращаться туда?

– Мы бы поступили именно так, правильно?

– Почему же этот тип тогда бросился наутёк через парк? – спросила Изида.

– Может быть, борьба с Ариэлем слишком ослабила его. Если Ментане известно, что где-то в Лондоне хранится экземпляр книги, с помощью которой можно прыгнуть в резиденцию, в течение часа он появится в поместье, а может, и гораздо быстрее. Наверное, именно это он и планировал с самого начала. Вся эта погоня по убежищам должна была просто сбить нас со следа.

Изида сумрачно глянула на нескончаемый поток машин, нёсшийся по улице.

– В таком случае нам следует перехватить его там.

Глава пятнадцатая

Пасьянс затормозил машину перед воротами, закрывавшими въезд в резиденцию. Джим, сидевший рядом с ним, торопливо вышел на дорогу, распахнул тяжёлые кованые створки и пропустил машину на территорию поместья.

Фурия сидела на заднем сиденье. Перед ней возвышалась спина верзилы, рядом, поджав колени и положив голову Фурии на плечо, сидела Кэт. Фурия обнимала Кэт во время всего обратного пути, хотя всхлипывания девушки давно смолкли и она молча и безучастно смотрела прямо перед собой, на спинку переднего сиденья.

Машина не успела преодолеть и половины пути до резиденции, когда библиомантическая интуиция Фурии почуяла неладное. По телу побежали мурашки, в животе как будто что-то запульсировало.

– Здесь есть ещё библиоманты, – сказала она.

Обернувшись, Джим вопросительно посмотрел на неё. Правая рука Кэт сжалась в кулак, однако это была её единственная реакция на происходящее.

– Изида и Дункан? – спросил Джим.

– Возможно. Хотя их я бы, наверное, не почуяла с такого расстояния.

После мурашек Фурию внезапно бросило в жар; она не смогла сдержать стона. Её сердечная книга заворочалась в кармане штанов, петушиный клюв, кряхтя, выбрался из своего убежища, вытянул шею мимо лица Кэт наверх, к Фурии, и констатировал:

– Кажется, кто-то распылил здесь порядочную порцию библиомантики.

Кэт молча выпрямилась. У Фурии вытянулось лицо. Машина преодолела последний поворот, между деревьями и подлеском показалась площадка перед резиденцией. На ней гомонила целая толпа экслибров.

– Чёрт меня подери! – произнёс Пасьянс. – Кажется, это почти все наши.

– Но они не сбежали, – заметила Фурия. – Значит, не всё так плохо.

– Или они сами не знают, что происходит, – сказал Джим.

Пасьянс остановил машину, немного не доезжая до толпы. Все вышли.

Кэт молча стала пробираться между экслибрами, пока не оказалась в первом ряду. От резиденции её теперь отделяло не более пятидесяти метров. Она безмолвно смотрела на здание.

Фурия хотела было пройти за ней, но увидела Кирисса, который спешил ей навстречу вместе с Пипом.

– Что произошло? – спросила она брата.

Пип возбуждённо указал на дом, а Кирисс как раз открыл рот, чтобы всё объяснить, когда из глубины резиденции послышался глухой удар, а за ним что-то громыхнуло. Экслибры испуганно отпрянули от здания, только Кэт упрямо осталась стоять, где стояла, не сводя глаз с трёхэтажного фасада.

– Эти звуки раздаются из подвала, – стал объяснять Кирисс, – из холла перед библиотекой. Никто не знает точно, что там происходит, но оттуда летит пыль и раздаётся шум. На всякий случай мы вывели всех из здания.

– Кассиопеус вернулся в дом, чтобы посмотреть, что там творится! – выпалил Пип. Его голос срывался от возбуждения. – Но пока что не вернулся.

В следующую секунду ему на плечо опустилась лапища Пасьянса.

– Ну вот, теперь я снова здесь и присмотрю за вами, – сказал конфедерат. – Где Нассандра?

– Вон там, с Замзой! – Кирисс махнул рукой в направлении стоящих неподалёку деревьев.

На краю площадки перед резиденцией, в стороне от толпы, стояла каллиста, которая гладила чёрный хитиновый панцирь гигантского насекомого, которое, вопреки своему обыкновению, не лежало на спине, еле шевеля конечностями, а подпрыгивало на всех своих шести ногах, слегка пружиня.

– Сначала мы думали, что его придётся вытаскивать наружу, – продолжал Кирисс, – но вдруг в его комнате появилась Нассандра и погладила его. В следующую секунду он вскочил и побежал быстрее, чем все остальные, только Нассандра за ним и поспевала.

Из-за своей молочно-белой кожи, похожей на берёзовую кору, по которой расходились концентрические круги типографских строчек, каллиста напоминала привидение, состоящее из слов и бархатной бумаги. Уголки её губ широко разъехались в стороны, образуя её фирменную улыбку от уха до уха. Она подняла пальцы и приложила их к тулье воображаемой шляпы – любимый жест, который она подсмотрела у Пасьянса. Конфедерат кивнул ей с конфузливой ухмылкой.

Не оборачиваясь к остальным, Кэт ледяным тоном спросила:

– Там, внутри, Академия?

– Не думаю, – ответила Фурия. – Они бы пригнали сюда гвардию.

– Тогда это герцог Ментана? – спросил Джим.

Пасьянс достал оба револьвера:

– Я пойду внутрь. Не могу оставить козлоногого один на один с… с чем или кем бы то ни было.

– Я с тобой, – шагнула к нему Фурия.

– Ни в коем случае! – возразил Джим. – Ты говорила, что Ментана хочет добраться не только до «Книг творения», но и до тебя.

– Я уже мерилась с ним однажды силами.

– Пожалуй, это было весьма вольное изложение происшедшего.

– Я присмотрю за тобой, – сказал Пасьянс. – Вместе мы его под орех разделаем. – Даже спустя столько лет некая часть Пасьянса по-прежнему находилась в окопах Геттисберга.

– Как хотите, – ответил Джим. – Тогда я тоже с вами.

– Ты не библиомант, – возразила Фурия. – Против Ментаны у тебя нет ни единого…

– Фурия! – Пип возбуждённо указал на площадь.

За спорами они совсем забыли о Кэт, которая, незамеченная, направилась к резиденции и уже преодолела половину пути.

Фурия тихо чертыхнулась.

– А кстати, где Финниан? – спросил Пип.

Но Фурия уже сорвалась с места. Пасьянс и Джим ринулись за ней. В стороне, под деревьями, Нассандра подняла руку с панцирной спины Замзы и робко махнула им вслед, желая удачи.

Они нагнали Кэт уже на лестнице, ведущей в здание. Фурия знала, что она не сможет задержать Кэт, но не могла не сказать:

– Там, внутри, не те, кто стрелял в Финниана.

– У меня горе, но я не дура! – резко возразила ей Кэт и затем, уже мягче, добавила: – Извини. Мне позарез нужно сделать что-нибудь полезное, иначе я с ума сойду.

Фурия не была уверена, что слепая жажда действий так уж отличается от сумасшествия; с другой стороны, она хорошо понимала, что сейчас творится в душе у Кэт. В любом случае времени на препирательства у них не оставалось, и они вошли в резиденцию вчетвером. Фурия шла впереди с раскрытой петушиной книгой в руках, которая изо всех сил тянула вперёд шею, напоминая фигуру на носу корабля викингов.

Когда из холла они свернули в коридор, который вёл к подвальной лестнице, Пасьянс отодвинул Фурию в сторону и пошёл первым. В воздухе колыхались облака пыли, сокращая поле зрения до нескольких шагов. Дышать становилось всё тяжелее.

В стене коридора, ведшего к лестнице, красовалась почти идеально круглая дыра, как будто с другой стороны по ней со всей силы саданули стенобитным шаром. Пол покрывали осколки кирпичей, пыль и обрывки обоев. Всем телом, до кончиков ногтей, Фурия ощущала следы библиомантического заряда, использованного для взрыва. Петушиная книга тоже задрожала.

– Я расстреляю каждого, кто покажется, ладно? – спросил Пасьянс.

– Нет, не ладно, – ответил Джим.

– Дай мне один из твоих револьверов! – решительно потребовала Кэт.

– Лучше не надо.

Верзила не успел и глазом моргнуть, как Кэт прошмыгнула мимо него и исчезла в огромной дыре в стене. Он озадаченно уставился на свою левую руку, которая оказалась пустой:

– Как, чёрт побери, ей это удалось?

– У неё куча криминальных задатков, – стала ябедничать петушиная книга. – Настоящая преступница! Вместо того чтобы подождать, придумать план и совместно выработать решение… Э-эй!

Фурия проскочила мимо Пасьянса и побежала к лестнице. Пока тугодум конфедерат соображал, стоя на месте, Джим тоже обогнал его.

– На Острове Сокровищ не было девчонок, – заметил Джим со вздохом, – и теперь я понимаю почему…

Фурия обнаружила, что ступеньки пострадали чуть ли не больше, чем стены. Лестница превратилась в груду обломков, по которой было невозможно пройти не споткнувшись. Недолго думая, девочка раскрыла свою сердечную книгу, расщепила страничное сердце и, поднявшись в воздух сантиметров на тридцать, полетела вниз. Джим, не желая отставать от неё, стал спускаться по лестнице, чертыхаясь и проявляя чудеса ловкости для того, чтобы удержаться на ногах. В ловкости он не уступал Кэт, и ругаться он тоже был большой мастер: пребывание у стойки трактира «Адмирал Бенбоу» явно не прошло для него зря.

Ребята добрались до подвала практически одновременно. Ударные волны, разрушившие лестничный пролёт, не пощадили и пространство перед дверью в библиотеку. Не так давно здесь уже проходило сражение между госпожой Антиквой, Изидой и Фурией, но тогда помещение почти не пострадало, – можно сказать, легко отделалось. Сейчас же взору Кэт, Фурии и Джима предстало настоящее поле боя.

Как и госпожа Антиква, герцог Ментана наверняка ощущал, какие сокровища библиомантики хранятся в катакомбах. И вероятно, для него не составило труда догадаться, что там же были спрятаны и «Книги творения». Единственным, чего он не принял в расчёт, была прочность железной двери.

Много лет назад, деформировавшись под действием атаки изнутри библиотеки, дверь слегка выгнулась в направлении холла. Ударные волны Ментаны заставили дверь выгнуться в обратном направлении, но даже его сверхчеловеческая сила не смогла сорвать её с петель.

Потерпев неудачу, герцог, очевидно, попытался взорвать кирпичную кладку с обеих сторон двери и продвинулся относительно далеко, однако здесь его настигли Изида и Дункан. Схватка была недолгой, но жаркой, и теперь трое её участников, бессильные и израненные, неподвижно лежали среди развалин, оглушённые энергией библиомантики, которую они сами же и высвободили. Стража, нёсшая караул у двери в библиотеку, вероятно, успела вовремя сбежать, во всяком случае, Фурия не обнаружила караульных внизу. Бесчувственный Кассиопеус лежал недалеко от них на куче щебня. Его мех посерел от пыли, кончик одного рога был отломан, глаза закрыты.

Невзирая на все возможные опасности, Джим бросился вперёд, склонился над фавном и нащупал пульс:

– Он ещё жив!

Мальчик хотел было приподнять Кассиопеуса, но тут сверху с грохотом, едва удерживаясь на ногах, скатился Пасьянс. Он грубо отодвинул Джима в сторону и осторожно подсунул ладони под тело фавна, лежавшего без сознания.

– Отнеси его наверх, – сказала Фурия. – Мы тут сами разберёмся.

Пасьянс позволил Джиму вытащить у него из-за пазухи второй револьвер, бросил последний недоверчивый взгляд на герцога и с фавном на руках, отдуваясь, направился наверх.

У Ментаны, скорее всего, был сломан позвоночник, иначе никак невозможно было объяснить изломанную позу, в которой он лежал среди руин. Рука его свисала под совершенно ненатуральным углом, из грудной клетки торчали обрывки страниц. Уцелело только его лицо. И хотя герцог испытывал адскую боль, он бросил свой пронзительный взгляд на Фурию.

– Наверное, именно этим мы, экслибры, и отличаемся от людей, – хрипло прошептал Ментана. – Мы всегда остаёмся такими… какими мы… были написаны. – На мгновение его взгляд помутнел, но потом снова прояснился. – Сопротивление… бесполезно.

Вероятно, если бы в распоряжении Ментаны было достаточно времени, он мог исцелить себя сам, но в данный момент он казался совершенно беспомощным.

Перебравшись через трещину в полу, Фурия пробралась к Изиде. Экслибра застонала, но жестом дала понять, что не слишком пострадала и у неё всё в порядке.

– А Дункан? – Фурия обеспокоенно обернулась к библиоманту, который распростёрся на полу в нескольких шагах от них.

Лицо Дункана было в крови, одежда тоже, взгляд был мутным, но, несомненно, он тоже был жив.

– Ну почему-у… мы угодили не в винный погреб? – простонал он. – Мне срочно требуется чего-нибудь выпить…

Фурия хотела было ответить на его шутку, когда у неё за спиной раздался крик Джима:

– Кэт, нет!

В следующую секунду прогремел выстрел, от которого полуразрушенный подвал вновь сотрясся. Из щелей в потолке посыпались струйки пыли, в ушах у Фурии зазвенело. Оглушённая, она быстро обернулась.

Кэт стояла возле Ментаны. Её револьвер всё ещё был направлен в его голову, а в груди герцога, как в замедленной съёмке, распадались кусочки уже расщеплённой страницы. Страница мигнула в последний раз неверным светом, затем страничное сердце погасло. Библиомантическая аура Ментаны перестала существовать.

Кэт не обернулась, когда Джим и Фурия наконец добрались до неё.

– Он хотел напасть на нас! – прошептала она, не поднимая глаз.

«Возможно, так и было», – подумала Фурия, словно загипнотизированная рассматривая круглую дырку от пули во лбу экслибра Зибенштерна. Он был слишком слаб, чтобы отразить выстрел.

«Сопротивление бесполезно» – вспомнились его последние слова.

Фурия бережно взяла оружие из рук Кэт и передала его Джиму, потом обняла подругу за плечи и сквозь пылевую завесу повела её наверх, на свежий воздух.

Глава шестнадцатая

Чтобы отнести Изиду наверх, пришлось вызвать в подвал двух экслибров. Ещё на разрушенной лестнице она закрыла глаза. Теперь экслибра лежала в постели, впав в глубокий живительный сон, и не похоже было, чтобы она собиралась приходить в себя в ближайшее время. Её силы должны были восстановиться только через несколько дней, однако в это время остальные вынуждены были справляться со своими проблемами сами. Дункан, еле державшийся на ногах, остался с Изидой.

Кэт заперлась в комнате, которую до этого они делили с Финнианом. Она никого не хотела видеть.

Фурия вспомнила, как она впервые увидела Финниана на одном из задних дворов Либрополиса. В её памяти ожили картины совместно пережитых приключений. Она не хотела задаваться вопросом, как себя сейчас чувствует Кэт. Ей хватало собственной скорби, с которой она едва была в состоянии справиться.

Тело Ментаны как раз вытаскивали из подвала, когда осознание смерти Финниана, осознание невосполнимой потери обрушилось на Фурию, едва не раздавив её. Когда чуть позже девочка снова спустилась в подвал, согнувшись под тяжестью утраты, она двигалась как сомнамбула.

Она долго стояла среди развалин, ощущая на губах вкус мела и известковой пыли и бездумно уставившись на покорёженную железную дверь. Фурия и Финниан часто не могли договориться: он был таким же упёртым, как и она; раньше это приводило её в ярость, сейчас же до неё медленно доходило, как болезненно ей будет не хватать этих ссор и выяснения отношений.

Если Ариэль был сердцем Сопротивления, Финниан, несомненно, был его рукой. Десятки раз он рисковал жизнью, сотни раз становился во главе опасных затей. Он не всегда был вежлив и зачастую упрям; иногда же в нём проступала неуклюжая, только ему свойственная чуткость, которая в своё время и тронула сердце Кэт. Отношения между влюблёнными были сложными, они часто ругались и, бывало, целыми днями не разговаривали. И всё же ни у кого не возникало и тени сомнения в том, как сильно они любили друг друга. До знакомства с влюблённой парочкой Фурия никогда бы не поверила, что любовь может выдержать такое количество встрясок, ссор и тупиковых ситуаций, однако каждая такая встряска словно бы теснее связывала их…

Вероятно, прошло около часа, в течение которого Фурия бездумно таращилась на дверь в библиотеку. Затем наконец приняла решение. В глубине души она понимала, что решение это было неправильным, что действует под влиянием отчаяния, но поступить иначе не могла. Она делала это ради Финниана. И ради Кэт тоже.

Девочка перелезла через груду обломков, вытащила из кармана старинный ключ и дрожащими пальцами вставила его в замок.

– Не делай этого. – Петушиная книга говорила абсолютно спокойно, а не визгливо, как обычно. Она понимала причины, движущие Фурией, лучше, чем кто-либо другой. Тем не менее не одобряла её решения. – Поверь мне, это ошибка, и в любой другой день это было бы ясно и тебе самой.

Фурия молча вытащила петушиную книгу из кармана и положила её на кучу кирпичей возле двери.

– Подожди! – возбуждённо крикнула книга. – Ты не можешь оставить меня здесь! Нас нельзя разделять!

Фурия распахнула дверь в библиотеку и включила свет. Голые лампочки, покачивавшиеся под потолком, освещали полки с бесконечными рядами книг по обе стороны узкого коридора.

– Фурия! Глупая! – умоляла петушиная книга. – Ну хватит уже!

– Я должна хотя бы попытаться.

– Но… ну пожалуйста, не надо, это неправильно! Ты не знаешь…

– Может, и не знаю, – перебила её Фурия и переступила порог. – Но я никогда не прощу себе, если не испробую всё возможное.

Она закрыла за собой дверь. Немедленно воцарилась тишина.

Отсутствие петушиной книги Фурия ощущала остро, словно отсутствие части тела. Сквозь печаль и подавленность проступили сомнения: в своём ли она уме, если собирается сделать то, что собирается сделать? Даже аромат старых книжных корешков и страниц не подбодрил девочку. Она взяла в руки тяжёлый фонарь Вэкфорда, стоявший рядом с дверью, и медленно тронулась с места, постепенно убыстряя шаги. Она шла к нужной точке книжного лабиринта словно во сне – по узким коридорам, минуя низкие комнатки и перекрёстки, где было непросто определить, куда следует свернуть теперь.

Фурию окружал целый океан книг, вселенная, созданная печатным словом. Каждый раз, оказываясь здесь, она не могла не поддаться очарованию библиотеки, и в этом было нечто отрадное: что бы ни случилось, библиотека и то, как себя ощущала в ней Фурия, оставались неизменными. Иногда девочке казалось, что, впервые попав в библиотеку много лет назад, она с тех пор и не покидала её, без конца пробираясь через лабиринт чужих приключений и мыслей.

В конце концов Фурия добралась до узкого бокового коридора, в котором в своё время спрятала «Книги творения». Они так и стояли там – все двадцать четыре тома, отличаясь от других книг на окружающих полках лишь одинаковыми коричневыми переплётами, на которых не было вытиснено заглавий – лишь римские цифры.

Только сейчас Фурия осознала, что по дороге к тайнику ей не встретилось ни одной птички-оригами. Вероятно, шум борьбы, доносившийся от входной двери, до смерти перепугал эти пугливые создания, и они забились поглубже в недра библиотеки.

Держа в левой руке фонарь, правой рукой девочка ласково погладила книжные корешки. С них когда-то всё и началось, в них был заключён весь мир библиомантики, пока Зибенштерн не окончил свой труд. Все законы природы, все правила, первые убежища, история библиомантики от самых её истоков – всё это и многое другое в эти книги вписал Северин Розенкрейц. До недавнего времени Фурия была не в состоянии понять, как мог человек, когда-то ставший создателем этого мира, сегодня всей душой желать, чтобы его детище кануло в небытие. Однако мало-помалу девочка начала понимать: Зибенштерн видел слишком много горя. Собственная скорбь тоже не отпускала её, сковывала движения свинцовой тяжестью, и темнота за пределами светлого пятна от фонаря казалась ей неизмеримо светлее, чем печаль, лежавшая на сердце.

Когда несколько месяцев назад Ариэль начал читать «Книги творения» и систематизировать их содержание, то попросил Фурию помочь ему. Книги были написаны от руки, и убористый почерк Северина трудно было разобрать. Просмотрев первые два тома, Фурия не смогла продолжать работу: воспоминания о её переписке с Северином были слишком болезненны. Однако она не забыла, о чём говорилось в этих двух книгах.

В одной из них Северин описал ключевые способности библиомантов, в другой – первые убежища. Именно там впервые упоминалось и место под названием Уника, в котором располагались библиомантические школы и университеты, преподававшие книжную магию от азов до вершин. Туда же, по замыслу Северина, должно было переместиться правительство – в случае, если мир библиомантов когда-нибудь разрастётся до такой степени, что «Алого зала» в замке Розенкрейцев будет недостаточно для его управления. Он выбрал Унику, так как полагал, что в академических кругах формируется чистейшая, элитная библиомантика, которая станет наилучшей предпосылкой для создания просвещённого и справедливого правительства.

Всё случилось так, как и предсказывал Северин, хотя и по совершенно другим причинам. Вскоре после того как Северин закончил работу над книгой, «Алый зал» был распущен Тремя родами, захватившими власть, которые и объявили об учреждении Адамантовой Академии. В качестве официальной резиденции нового правительства была избрана Уника, до того бывшая оплотом науки и образования. Решения, принимавшиеся за янтарным столом в Санктуарии, проводились в жизнь во дворце правительства в Унике, и любая попытка воспротивиться им подавлялась гвардией в зародыше.

Это Уника разожгла войну в ночных убежищах. Уника была заклятым врагом братьев-бардов. Уника убила Финниана.

Фурия взяла с полки второй том. Ей пришлось пролистать довольно много, прежде чем она добралась до нужных страниц. Как и большинство описаний Зибенштерна, описание Уники было донельзя скупым. В своих романах он тоже не любил уделять деталям слишком много внимания, предполагая, вероятно, что читатель сам достроит необходимое в своём воображении. Создавая фундаментальный свод законов библиомантики, Зибенштерн действовал аналогично. Как он сам признал позже, это было ошибкой, ибо в лакунах, заполнить которые призвано было воображение читателей, ныне, словно раковая опухоль, вольготно расположилась идеология Академии.

Описание убежища, которое позже должно было стать причиной упадка цивилизации библиомантов, уместилось в «Книге творения» на четырёх страничках. Зибенштерн кратко обрисовал интернаты и школы Уники, дворцы с роскошными колоннами из белого мрамора, великолепные университеты, где преподавали выдающиеся учёные. Фурии, не посещавшей школ Уники, показалась неверной сама идея, вокруг которой возникло убежище, – любовь к книгам и литературе не та вещь, которой можно научить в школе. Уж это-то Зибенштерну, автору увлекательных приключенческих романов, полагалось бы знать самому.

Она внимательно листала дальше. О будущем Уники говорилось лишь в последних абзацах главы: там должно было располагаться правительство и были призваны заседать лучшие умы книжного мира.

В ночных убежищах Зибенштерн рассказал Фурии, что вписал её имя в последнюю «Книгу творения». Ей, и только ей одной он даровал власть исправить его собственные ошибки. «Перепиши „Книги творения“ – и ты изменишь прошлое, а вместе с ним – настоящее и будущее. Ты обладаешь достаточной властью, чтобы исправить все мои ошибки и глупости и сделать этот мир лучше».

Она не могла переписать судьбу Финниана: его имя не упоминалось в «Книгах творения». Но в его смерти была повинна Уника, а на судьбу Уники можно было повлиять.

Дрожащими пальцами Фурия вытащила из кармана перьевую ручку. Это была любимая ручка её отца, та, которой он работал над руководством Хансарта «Введение в безмятежный сон».

Она медленно сняла металлический колпачок и провела черту на своём запястье, чтобы расписать ручку. Потом девочка перелистнула страницы назад, к началу главы. Создавая «Книги творения», Зибенштерн постоянно правил их, вносил изменения, вычёркивал слова, предложения и вписывал новые убористым почерком между старыми строчками.

Она искала первое упоминание Уники, нашла его и уже приготовилась вычеркнуть.

Краем глаза Фурия заметила, что в свете фонаря, падавшем на книжную полку, что-то шевельнулось. Словно отряд муравьёв или огромная гусеница, на полке вытянулась и выстроилась перед книжными корешками длинная вереница букв.

Передние буквы образовали вопрос – как обычно, без знаков препинания:

Это была Эюя – буквенная стая, которую составляли буквы, выпадавшие из повреждённых книг. История библиотеки резиденции насчитывала несколько столетий, и за это время множество книг, хранившихся здесь, рассохлись или распались.

– А ты не вмешивайся, – сказала Фурия и поднесла ручку к бумаге.

На полке, на уровне глаз девочки, возник ответ Эюя. Сегодня она была необычайно общительна. Как и все книги, они довольно болтливы, когда встречают себе подобных.

– Ну и что?

– Я знаю, что делаю.

– Я уже всё решила. Уника убила одного из моих друзей. За это я уничтожу Унику.

Это было преувеличением. На самом деле Фурия не хотела никого убивать. Она собиралась отправить Унику в небытие. Если окажется, что Уники никогда не существовало на свете, значит, и Финниан там не погиб.

– Мне не стоило рассказывать тебе об этом.

– Но я же спасла Изиде жизнь, правда?

– Это лучше, чем если бы она умерла. – Горюя по Финниану, Фурия говорила от чистого сердца.

По щекам Фурии заструились слёзы. Вереница букв Эюя расплывалась перед её глазами, и, по-хорошему, это было к лучшему.

– Жизнь Финниана ценнее, чем какие-то дурацкие правила игры! Их можно будет переписать и создать новую действительность. Для него и Кэт я готова сделать гораздо больше этого!

Она неохотно заморгала, чтобы прочесть ответ буквенной стаи.

– Это значит, что моё имя действительно вписано в двадцать четвёртый том?

На секунду на полке воцарилась суматоха – возможно, Эюя просто хотела потянуть время.

– Хорошо.

Фурия повернулась вокруг своей оси, направила свет фонаря на противоположную сторону коридора и прислонила «Книгу творения», которую держала в руках, к книжным корешкам, находившимся на уровне её груди. На этой полке не копошились никакие живые предупреждения, только за своей спиной она слышала возбуждённое потрескивание книжного роя.

Кончиком пера Фурия провела горизонтальную черту поверх слова «Уника».

Мир не рухнул, звуков иерихонских труб[11] или хора Валгаллы[12] не послышалось. Даже фонарь не мигал.

За спиной девочки Эюя возбуждённо посыпалась на пол и заструилась через проход к противоположной стороне. Отдельные буковки прыгали с полки на полку, словно кузнечики.

Фурия провела диагональную черту, вычёркивая всю страницу. Потом – черту через следующую страницу.

Краем глаза Фурия заметила, что Эюя снова составляет какие-то слова. Она снова отвернулась от неё. Всезнайка несчастная!

Она вычеркнула ещё пару предложений, внимательно следя за тем, где они заканчиваются. Последние абзацы девочка не стала вычёркивать целиком, а только заменила название «Уника» на «пьяцца Минчио, Рим» везде, где речь шла о будущей резиденции правительства. Наконец, покончив с вычёркиваниями, она стала вписывать в свободные пространства, оставшиеся между строками, новую историю школ библиомантики, формулируя её сжато и скупо, так, как это делал Зибенштерн. Ей потребовалось несколько минут, чтобы сочинить дворцам на пьяцца Минчио соответствующую историю: элитные школы библиомантики, вокруг которых позже будет сформировано правительство. Это было просто… слишком просто.

Если верить тому, что утверждал Зибенштерн, в эту самую секунду Уника перестала существовать. Далеко отсюда, между страницами мира, внезапно исчезло целое убежище – исчезло, как если бы не существовало никогда, потому что оно и не существовало вовсе. Люди, находившиеся в Унике, никогда не бывали там.

Буквы Эюя возбуждённо подпрыгивали, составляя новые и новые слова. Однако Фурия не хотела читать их, не хотела знать, не совершает ли она в это самое мгновение ошибку. Она хотела лишь спасти жизнь Финниана, а это была единственная возможность сделать это, которая пришла ей в голову. Может быть, от неё будет толк, может, и нет. Она узнает об этом там, наверху.

Девочку била крупная дрожь, когда она наконец захлопнула книгу и поставила её на место. Она сделала то, чего от неё хотели Зибенштерн, Федра и Ментана, но сделала это так, как сочла нужным, добровольно, исходя из причин, которые считала правильными.

Прежде чем покинуть библиотеку, Фурия вытащила с полки двадцать четвёртый том. С книгой в одной руке и с фонарём – в другой она заторопилась через лабиринт переходов к выходу, обратно к своей сердечной книге, наружу, в новый мир.

Глава семнадцатая

Однако мир, в который попала Фурия, ничуть не изменился.

Петушиная книга тряслась, как перепуганный заяц, когда девочка подняла её и запихнула обратно в карман. Пространство перед библиотекой по-прежнему лежало в руинах. Выбравшись из подвала, Фурия увидела в коридорах резиденции тех же экслибров, что и прежде. Девочка с облегчением перевела дух. В благодарность она была готова расцеловать каждого из них.

Еле дыша, Фурия устремилась в холл здания, по большой лестнице взлетела на второй этаж, поспешила по коридору, устланному винно-красным ковром, и постучала в дверь комнаты Кэт. Там никто не шелохнулся.

– Кэт, это я. Это важно.

Ни звука.

– Я вхожу.

Фурия надавила на ручку двери, с облегчением обнаружив, что она не заперта. Шторы на окне были задёрнуты, в комнате царил полумрак, однако света, проникавшего сквозь них, было достаточно для того, чтобы увидеть, что Кэт не спала. Она лежала на постели, уставившись в потолок и не подавая признаков жизни, словно уже лёжа в гробу. У Фурии помутилось в глазах от ужаса, и она вынуждена была вновь ухватиться за ручку двери, чтобы не упасть.

Кэт повернулась к ней:

– Я хочу побыть одна.

Фурия с облегчением выдохнула:

– Слава богу! Я уж думала… Ладно, не важно.

– Что? Что я перерезала себе вены, потому что Финниан мёртв? Что я хотела бы соединиться с ним, где бы он сейчас ни был?

Фурия ощущала каждое слово Кэт как удар ножа, хотя перед тем, как войти в комнату, она постаралась быть готовой ко всему, в том числе и к разочарованию. Её попытка не удалась. Ей придётся смириться с этим. Если как следует подумать, надежда что-то изменить была просто смехотворной: вычеркнуть пару слов в старой книге, вписать вместо них пару новых слов – и всё. Так никого невозможно спасти.

Кэт неправильно поняла выражение, появившееся на лице Фурии. Она медленно села на постели:

– Извини. Я не хотела на тебя наезжать. Это нечестно, ты же ни в чём не виновата. – У неё были заплаканные красные глаза, и вообще она выглядела так, как будто внезапно похудела на десять килограммов.

В любой другой день Фурия бы просто вошла в комнату. Сегодня она спросила:

– Можно мне войти?

– Да. Закрой за собой дверь.

Фурия так и сделала – закрыла дверь и подошла к кровати. Она хотела было присесть на край кровати, но Кэт отодвинулась к другому её краю и похлопала по одеялу рядом с собой:

– Залезай.

Фурия сбросила туфли, залезла на кровать и уселась рядом с Кэт, скрестив ноги по-турецки.

– Если я могу что-нибудь сделать, если ты хочешь поговорить о Финниане или ещё что-нибудь… я с тобой.

– Я знаю. – Кэт покачала головой. – Но я сейчас не хочу говорить о нём.

– Тогда я кое-что расскажу тебе. Его это тоже касается.

Кэт потёрла глаза, и Фурия про себя отметила, что держится она просто потрясающе. Кэт всегда была импульсивной и никогда не скрывала своих чувств – от любовных страданий до праведного гнева. Фурия наблюдала весь спектр эмоций, охватывавших подругу, и Кэт никогда не стеснялась выражать свои чувства по полной. Кэт, которую она знала прежде, в ярости и отчаянии разнесла бы в пыль всю резиденцию. Фурия не ожидала увидеть её лежащей на постели и смотрящей в потолок. Возможно, именно поэтому это так потрясло её.

– Знать, что он больше никогда не вернётся, это так… – Кэт прервалась и, помолчав, начала снова: – Худшее во всей этой истории то, что я оставила его лежать там. Мне нужно было взять его с собой. Как-нибудь.

– Тогда они и тебя бы застрелили.

– Но теперь он лежит там, и они его… Они его закопают, или сожгут, или… или… – Она снова расплакалась, но беззвучно, опустив глаза.

Фурия отложила в сторону двадцать четвёртую «Книгу творения», наклонилась и обняла Кэт. Девочка была готова сидеть с ней так часами, однако уже через минуту Кэт села и вытерла слёзы уголком простыни. Из-под подушки она вытащила скомканный бумажный носовой платок и высморкалась.

– Извини, – сказала она.

– Прекрати извиняться.

– У меня сейчас ощущение, что мне нужно просить прощения вообще за всё. Я его не спасла. Я осталась жива, а он нет. – Она сжала руку в кулак и шарахнула им по постели. – Мне ни в коем случае нельзя было оставлять его там!

– Может быть, твоя мать сможет что-то сделать?

– У неё полно других забот. Её будут допрашивать. А тут ещё и эта история с моим отцом… У неё уже есть кого оплакивать… и о ком заботиться. – Покачав головой, она некоторое время смотрела в окно, а затем порывисто обернулась: – Ты хотела мне что-то рассказать. Извини.

– Опять ты извиняешься.

– Давай рассказывай – это меня отвлечёт.

Фурии показалось, что, возможно, сейчас не лучшее время для того, чтобы затрагивать эту тему. Вероятно, Кэт решит, что она хочет посмеяться над смертью Финниана, притворяясь, что может повернуть события вспять. Фурия бы не рассердилась на неё за это.

– Расскажи ей! – потребовала петушиная книга, высовывая свою тощую шею из кармана девочки.

Фурия покачала головой:

– Сейчас не лучший момент.

– Мне стало бы легче, – сказала Кэт, – если бы я могла отвлечься на что-нибудь. Хотя бы на несколько минут.

Фурия сделала над собой усилие и рассказала обо всём. Когда она закончила, у неё возникло смутное ощущение, что ей нужно оправдаться.

– Честное слово, я знаю, что всё это было очень по-детски. Но я не могла сидеть сложа руки… Я чувствовала себя такой беспомощной… – Сейчас она снова чувствовала себя беспомощной. Нет, слово «беспомощность» было слабым отзвуком того, что она ощущала. – Ничего у меня не получается.

Кэт долго смотрела на неё, и Фурия понимала, что подруга практически не слушала её, потому что конечно же всё это было совершенно не к месту – жаловаться на какие-то мелочи вроде несработавшей библиомантики, в то время как Кэт недавно потеряла самого любимого человека на свете.

Однако затем Кэт посерьёзнела:

– Фурия, я никогда в жизни не слышала о месте под названием Уника. – Она сжала губы, прежде чем сделать над собой усилие и продолжать: – Финниана и меня отвезли в Рим, во дворец на пьяцца Минчио, там его и застрелили.

Добрых полминуты Фурия не могла выговорить ни слова. Потом медленно – страшно медленно, как будто слова, словно густое масло, скапливались на её губах, – она спросила:

– А про другие убежища ты знаешь? Про Либрополис? Про Флауэрболл и Панорамику? Про Лес мёртвых книг?

– А что с ними не так? – спросила Кэт. – Они все существуют где-то там, снаружи. Мы с тобой познакомились в Либрополисе, и с Финнианом мы познакомились там же.

Петушиная книга ткнула Фурию клювом:

– И что это, по-твоему, за Уника такая? Ты уверена, что не наглоталась книжной плесени там, в библиотеке? Я слышала, что грибы иногда могут оказывать такое действие, и они…

– Вы… вы что, серьёзно? Вы никогда не слышали об Унике? А ты, Кэт, ни разу не была там?

Кэт покачала головой.

– А где ты училась в интернате? Когда ты познакомилась с Рашель, в детстве.

– Что ты имеешь в виду? Ну да, мы вместе учились в интернате. В Риме, в такой старой развалине в квартале Коппеде. Это квартал возле…

– Возле пьяцца Минчио.

– Точно.

Мысли Фурии смешались, ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы привести их в относительный порядок. Больше всего её удивляло следующее: после того как она переписала прошлое, допустив, что библиомантами могли быть и экслибры, все, кого затрагивал этот факт, какое-то время помнили, что прежде всё было по-другому. Они рассказывали об этом друг другу, не желая допустить, чтобы их воспоминания стёрлись, и в результате старое сменялось новым постепенно, мало-помалу, но отзвуки былого всё же сохранялись в дальних уголках сознания. Вычёркивание Уники из второй «Книги творения», похоже, возымело значительно более сокрушительный эффект. Люди, знавшие Изиду, помнили о том, что когда-то она не была экслиброй; всякое же воспоминание об Унике, похоже, бесследно исчезло из сознания людей.

– Подожди, – дрожащим голосом сказала Фурия. – То есть агенты Академии отвезли вас в Рим? И твоя мать теперь вернулась туда же? В Рим, а не в Унику?

Рот Кэт сжался в тонкую черту, когда она молча кивнула. Она выглядела сбитой с толку.

Фурия перевела взгляд с Кэт на петушиную книгу:

– Вы что, думаете, что я сбрендила?

– А что, – ответила петушиная книга, – косвенные признаки уже давно налицо.

Кэт щёлкнула её по клюву:

– Прекрати! – Она снова взглянула на Фурию: – Нет, я не думаю, что ты сошла с ума.

– Зибенштерн утверждал, что я могу переписывать «Книги творения», потому что он вписал этот факт в двадцать четвёртый том. Изменять мир, сотворённый им, способны только он и я, потому что я… в смысле, потому что он…

– Потому что в юности он был в тебя влюблён, – подсказала Кэт. – И именно ты в своё время натолкнула его на идею о создании мира библиомантов.

– Хе-хе! – ухмыльнулась книга. – Ты – его муза!

– Заткнись! – хором воскликнули Фурия и Кэт.

Книга издала неприличный звук и надулась.

– Но, видимо, у переписывания действительности тоже есть предел, – продолжала Фурия, возвращаясь к своей первоначальной мысли. – Я не могу оживить мёртвых. Ни Финниана, ни кого-либо другого. Возможно, я могу переписать устройство мира, но не людей, живущих – или умирающих – в нём. Потому что они не создания Зибенштерна. Он создал библиомантику, её города и убежища, но не людей, которые их населяют. Чтобы создавать людей, его могущества недостаточно. И… ну, моего могущества тоже.

Кэт пыталась отгрызть заусеницу на большом пальце и задумчиво смотрела на подругу.

– Эюя знала об этом. – Обеими руками Фурия взяла двадцать четвёртый том. – Где-то здесь, внутри, должно стоять моё имя, а ещё должно быть перечислено, что я могу делать.

– Зибенштерн потерял свою силу уже давно, он больше не библиомант. Это означает, что ты последняя, кто вообще может переписывать эти книги, правильно?

Фурия резко выдохнула и распахнула книгу:

– Давай это выясним.

Поколебавшись, Кэт подвинулась вплотную к Фурии, чтобы ей тоже были видны страницы книги. Почти час они перелистывали страницу за страницей, разбирая рукописные строчки, составленные Северином, и искали упоминание о Фурии.

– Вот! – наконец воскликнула Кэт. – Вот здесь написано «Фурия», правда? – Старинный почерк она разбирала с трудом, но, приложив указательный палец к строчке, у неё отпали последние сомнения. Она нашла нужное место.

Фурия торопливо пробежала глазами страницу, на которой стояло её имя, с самого начала, потом перевернула, прочитала следующую, затем ещё одну. Каждый абзац камнем ложился на грудь, её подташнивало, сердце колотилось, ком подступал к горлу. В конце концов она захлопнула книгу, заложив палец между страницами.

– И что? – спросила Кэт. – Что там написано?

– Да говори уже! – потребовала петушиная книга.

Фурии захотелось немедленно к чему-нибудь прислониться. Она передвинулась к изголовью кровати и опёрлась на её деревянную спинку.

– Мне следовало знать… – прошептала она.

– О чём? – настойчиво спросила Кэт.

Голова Фурии шла кру́гом. Это было уже слишком! Смерть Финниана, бессмысленный конец Уники, а теперь ещё и это. Она размахнулась и со всей силы швырнула «Книгу творения» через всю комнату, к противоположной стене.

Петушиная книга отчётливо сглотнула, но промолчала. Кэт тоже молча глядела на Фурию.

– С влюблённостью всё это и рядом не лежало, – тихо сказала девочка. – А уж тем более с благодарностью.

Кэт взяла её за руку.

– Что стряслось? – осторожно спросила она, хотя, по логике, в утешении больше нуждалась она, а не Фурия.

– Это всё была ложь.

– Но там ведь стояло твоё имя!

– Ну да, правильно, он меня туда вписал. Он дал мне власть изменять мир библиомантов. Но всё это… Это была ловушка, Кэт! Северин расставил мне ловушку, он сделал это ещё тогда, когда писал эти книги. «За сто пятьдесят лет до моего рождения», – едва не добавила она, но сейчас и это уже было совершенно не важно.

– Какую ловушку?

– Там написано, что я могу изменять устройство вещей. Так, как мне заблагорассудится. В соответствии с моими собственными идеями.

Кэт непонимающе глядела на неё:

– Ну и что?

– Ты что, не понимаешь? Там написано: «в соответствии с её собственными идеями». – Фурия горько усмехнулась.

– Я не понимаю…

– Помнишь, мы решили, что Зибенштерн собирался запустить обеззначивание всех книг на свете, чтобы мир библиомантов прекратил своё существование? Что это был его план на крайний случай? По всей видимости, был подготовлен ещё и второй план, который должен был сработать, если что-то воспрепятствует осуществлению первого. Когда Зибенштерн в своё время заявил мне, что, возможно, однажды именно я напишу последнюю пустую книгу, он имел в виду то, что происходит сейчас! Я не написала пустую книгу, но результат мы имеем тот же. Он был уверен, что сможет заставить меня довести его план до конца и уничтожить мир библиомантики. «Или же заново создать его», – мысленно добавила она.

Кэт по-прежнему глядела на неё с недоумением, к которому, однако, постепенно добавлялась лёгкая паника.

– «В соответствии с её собственными идеями», – ещё раз процитировала Фурия и закрыла глаза. – Там же всё написано. Имеется в виду, что я заражу «Книги творения», если начну их переписывать. Именно об этом Эюя и пыталась меня предупредить. И я в результате сделала именно то, чего хотел от меня Северин. Он всё это спланировал заранее, вплоть до мелочей. Он рассчитывал на то, что когда-нибудь в мире библиомантики произойдёт что-то, что побудит меня изменить созданный им мир. И он определил, что произойдёт тогда. Мои идеи, словно вирусы, распространятся по «Книгам творения» и через них охватят весь мир библиомантов, все его эпохи, все времена. Именно этим объясняется тот факт, что распространение идей началось давно, ещё при моём деде или даже раньше. По этой же причине Уника не прекратила своё существование сегодня. После того как я вычеркнула её из «Книг творения», оказалось, что она вообще никогда не существовала. Я изменила не только настоящее, и но всё прошлое.

– Твои… – начала было Кэт, но не договорила. До неё наконец дошло, как объяснялось всё происходящее, и она выглядела так, как будто только что потеряла Финниана второй раз.

– Идеи, – с усилием сказала Фурия, – которые там, снаружи, поглощают всё подряд, освобождая место для чего-то нового, – это мои идеи.

Кэт не проронила ни слова. Даже у петушиной книги отнялся дар речи.

– Поэтому-то они меня и не уничтожили после сражения в Санктуарии, – продолжала Фурия. – И поэтому давным-давно они не тронули моего деда и «Бланш» вместе с ним. Находясь посреди океана идей, он слышал моё имя, и теперь я даже знаю почему: идеи распознали в нём мою кровь. Им было известно, что без него мне не удастся появиться на свет. Поэтому они его не поглотили. А позже не поглотили меня, потому что мне ещё предстояло переписать «Книги творения», чтобы создать идеи и выпустить их в мир. Задним числом, в прошлом, как это и задумал Зибенштерн.

– Всё это, – сказала наконец Кэт, – просто совершенное безумие.

– Ты мне не веришь?

– Нет, я верю каждому твоему слову. План, задуманный кем-то вроде Зибенштерна, и должен выглядеть подобным образом.

Лицо Фурии окаменело.

– Это я виновата во всём, что сейчас происходит между страницами мира! Все убежища, которые уже уничтожены, все эти несчастные люди… И скоро к ним прибавятся чернильные поганки в ночных убежищах, а когда-нибудь очередь дойдёт и до Либрополиса. А может быть, когда-нибудь идеи доберутся и до внешнего мира… Возможно, твой отец в итоге был прав, когда он… – Фурия прервалась, не договорив.

Кэт и так уже поняла, что хотела сказать её подруга.

– Нет, – возразила Кэт. – Мой отец был не прав. И ты ни в чём не виновата, ведь ты ничего об этом не знала. Ты ведь только хотела… хотела вернуть Финниана. Истинный виновник происходящего – Зибенштерн. Он использовал тебя.

– Мне нужно было послушаться совета Эюя. – Она пристыженно взглянула на петушиную книгу: – И твоего совета тоже.

Клюв на тонкой шее вытянулся вперёд, и книга ободряюще потёрлась о свою хозяйку:

– Ну, такого я тоже не предполагала.

– Всё это так чертовски несправедливо! – прошептала Фурия. И снова подумала: «Все эти люди, что с ними будет?»

Кэт обняла её за плечи. Спустя некоторое время она тихо сказала:

– Есть ещё кое-что. Я совсем забыла об этом и только что вспомнила.

Фурия была словно одурманена. Она больше ничего не хотела слышать. Никаких больше катастроф!

– Рашель, – сказала Кэт. – Она просила меня передать тебе послание.

Глава восемнадцатая

Возникнув после прыжка посреди библиотеки замка на Рейне, Фурия обнаружила, что с момента её последнего визита сюда в просторном зале не изменилось ничего. Здесь по-прежнему царил полный разгром, как и после её сражения с Файтом и Рашель Химмель. Высокие книжные полки были опрокинуты и поломаны, на полу громоздились кучи книг. Окна библиотеки выходили на долину Рейна. Были видны склоны с разбитыми на них виноградниками и отвесные скалы под серым дождливым небом.

У ног Фурии растворялся в воздухе второй экземпляр книги, которую девочка использовала для прыжка. Оказавшись в замке в первый раз, она перерыла здешнюю библиотеку в поисках книг, которые бы помогли ей вернуться в резиденцию. Теперь она проделала обратный путь – из резиденции в замок на Рейне.

– Эй!..

Фурия открыла петушиную книгу, вышла из библиотеки и направилась по коридору. Посреди прохода всё ещё валялась разбитая в щепки дверь, которой Изида запустила в Файта Химмеля во время сражения. Именно от этого удара Файт тогда и погиб.

– Эй! – снова позвала Фурия.

– Фурия Розенкрейц! – В её сознании зазвучал голос. – Ты вернулась. – Голос замка ощущался по-другому, чем помнилось Фурии с её прошлого визита в замок, – как-то неуверенно, казалось даже, что замок был слегка не в себе.

– Конечно. Ведь ты принадлежал моей семье.

– А ты – моя законная наследница. Моя владелица.

– Здесь побывала Рашель Химмель, да? – спросила девочка.

– Я не хотел её впускать, но она меня перехитрила. Мне удалось удерживать на расстоянии всех остальных библиомантов, копошившихся там, снаружи, но она смогла проникнуть внутрь.

– Её семья долго жила здесь. Наверное, Рашель появилась на свет в одной из твоих комнат. Разве это не даёт ей права также находиться здесь?

– Семейство Химмель притязало на меня, но никогда не владело мной. Это далеко не одно и то же.

– Она сейчас тоже находится здесь?

– Нет. Ты единственный человек, находящийся в моих стенах.

Петушиная книга напомнила о себе, кашлянув.

– Но ты не одна, – заметила она.

Фурия потрепала её гладкий, плавно закругляющийся клюв, а книга в ответ ласково и осторожно ухватила её за палец.

За этими разговорами Фурия добралась до вестибюля замка. Большая парадная дверь, ведущая сюда снаружи, была закрыта, а двустворчатая дверь на противоположной стороне, за которой находился «Алый зал», напротив, широко открыта. Янтарная люстра на потолке и бра на стенах горели, погружая зал в разнообразные оттенки кармина и золота. Остановившись на секунду, Фурия переступила порог зала.

– Скоро сюда прибудет Рашель, – произнесла она в пустоту. – Я прошу тебя не чинить ей препятствий. Мы договорились встретиться здесь.

– Если мне позволят ещё раз упомянуть об этом, – прошептала петушиная книга, – я считаю, что это полнейшее безрассудство. Всё это похоже на ловушку, шитую белыми нитками.

– Возможно. Но я почему-то не верю, что эта встреча окажется ловушкой. «И даже если окажется, что с того?» – мысленно добавила она.

– Я всё слышала, – заметила петушиная книга. – Будь любезна, приложи усилия к тому, чтобы не сдать все свои позиции сразу.

– После всего, что я натворила? Вероятно, так было бы лучше для всех.

– Глупости! Ты ещё не разобралась до конца с Зибенштерном. И из этих переговоров тебе надо выйти целой и невредимой, чтобы спасти хотя бы чернильных поганок. Ты же хотела это сделать, правда?

Да, конечно, собиралась. Возможно, она как раз совершала следующую ошибку, понапрасну тратя время. Но то, что Фурия собиралась выяснить у Рашель, следовало выяснить непременно.

Через Кэт Рашель передала Фурии, что просит её встретиться с ней в замке на Рейне – строго конфиденциально и в любое удобное для Фурии время. Рашель также передала через Кэт птичку-оригами, которую следовало отправить некоему посреднику в Либрополисе, открыв туда портал, когда Фурия соберётся отправиться в замок. Рашель собиралась появиться на Рейне, как только посредник сообщит ей, что получил бумажную птичку.

Приближаясь к круглому столу, Фурия заметила, что на противоположной стороне зала, между деревянных панелей, находилась ещё одна дверь, к которой вели ступеньки. Дверь была распахнута, за ней виднелась узкая ниша. Фурия с любопытством направилась к ней.

Пространство за дверью было не больше стенного шкафа – его нельзя было назвать даже каморкой. На задней стене висела тяжёлая золотая рама, из которой, словно острые зубы, скалились осколки зеркала. Большинство осколков просыпались на книгу, лежавшую под зеркальной рамой на красной подушке. Фурия потянула её к себе – осколки зазвенели, – и стала перелистывать прямо на полу, одной рукой управляясь с незнакомой книгой, а другой по-прежнему ухватившись за свою сердечную книгу.

Все страницы книги были девственно-чисты, и заглавия у неё тоже не было.

– Это обманка, – сказала Рашель за спиной Фурии. – Там никогда ничего не было написано.

Захлопнув бесполезную книгу, девочка обернулась – нарочито медленно, чтобы Рашель ни в коем случае не подумала, будто её появление могло испугать Фурию.

Новая глава Адамантовой Академии вошла в «Алый зал» беззвучно и остановилась по другую сторону круглого стола. На ней было чёрное кружевное платье чуть выше колен, тёмные колготки, приталенный жакет и сапоги на шнуровке.

– Я пришла одна, – сказала она. – Как и обещала.

– Чего ты хочешь?

Светлые волосы Рашель были чуть короче волос Фурии, а сама она была на полголовы выше девочки. Ей было девятнадцать лет – на три года старше наследницы Розенкрейцев, – и невооружённым глазом было видно, почему Джонатан Марш считал Рашель Химмель идеальной «вывеской» Академии: с детства она обещала стать первостатейной красавицей. Не так давно Рашель потеряла семью – частично внеся в эту потерю свой собственный вклад, заметим в скобках, – но и это обстоятельство не уменьшило её привлекательности. Что бы ни происходило в её голове, она несла её спокойно и с достоинством, разве что с оттенком заносчивости.

– Мы обе – последние отпрыски наших родов, – заметила Рашель. – В создавшихся обстоятельствах воевать друг с другом кажется мне бессмысленным.

Фурии не хотелось поправлять её и говорить о том, что у неё ещё есть младший брат, Пип, однако, едва подумав об этом, она немедленно поняла, что этого делать не следовало.

Рашель улыбнулась:

– Впрочем, возможно, я ошиблась и где-то остались ещё Розенкрейцы. У меня ведь тоже были брат и сестра.

Петушиная книга в руке Фурии распахнулась без посторонней помощи и сама расщепила страничное сердце. Вверх по руке девочки быстро распространилось тепло – невидимый заслон, который должен был защитить её от воздействия чужой библиомантики, пусть даже самого незаметного. Однако у Фурии не было ощущения, что Рашель читает её мысли. Вероятно, она просто сделала правильные выводы, наблюдая за выражением лица девочки. Нужно было быть осторожнее.

– Ты передала через Кэт, что хочешь поговорить со мной.

В янтарных подвесках люстры, висевшей над столом между ними обеими, отражалось великое множество маленьких Фурий. Восприятие Фурии обострилось до предела, все органы чувств были словно наэлектризованы.

– Поговорить о том, что война между Академией и братьями-бардами должна закончиться? Ты предлагаешь мне заключить мир или что-то вроде того?

Не ответив на вопрос Фурии, Рашель спросила:

– Ты знаешь, что сделала Кэт?

– Ты заставила её застрелить собственного отца.

– Окончательное решение она приняла сама. Я только предложила ей помочь скрыться. Ей и этому мальчику.

– Твои люди убили Финниана. – Фурии удалось произнести эти слова, оставив за скобками чувства, заключённые в них. Вероятно, это происходило потому, что девочка воспринимала окружающую действительность в мельчайших подробностях, как будто её способность сосредоточиваться вдруг многократно усилилась без её участия.

«Ты справляешься?» – мысленно спросила она петушиную книгу. «Делаю что могу», – услышала она мысленный же ответ.

– Мне жаль, что он погиб, – продолжала Рашель. – Предполагалось, что всё будет иначе. Незадолго до перестрелки я помогла ему бежать и спасла ему жизнь, но последний отрезок пути он должен был пройти сам. Он знал, что времени было мало. И он понимал, чем это ему грозило.

У Фурии было что на это возразить, но сейчас она не хотела обсуждать смерть Финниана. С неохотой она призналась себе, что ей плохо удавалось видеть в Рашель Химмель виновницу его смерти. В подобных ситуациях она отчаянно желала, чтобы мир был чёрно-белым, чтобы людей однозначно можно было поделить на плохих и хороших. Но даже после полугода дружбы с мятежниками ей не удавалось этого сделать. Да, Рашель одолжила врагу своё лицо в качестве вывески, но она имела такое же отношение к преступлениям Академии, какое Фурия имела к акциям группы братьев-бардов. Даже Кэт не обвиняла Рашель в смерти Финниана.

– Чего ты в результате хочешь? – спросила Фурия.

– Поговорить с тобой. Провести переговоры, если угодно.

– Я не возглавляю Сопротивление и не могу говорить от имени остальных. Кэт следовало объяснить тебе это.

– Она объяснила, да. Мне нужно кое-что другое. Я хочу прекратить вражду между нашими родами, вражду между Химмелями и Розенкрейцами. К Академии и Сопротивлению наш разговор имеет лишь косвенное отношение.

Она обогнула стол и медленно подошла к Фурии:

– У меня были веские причины для того, чтобы отделаться от Джонатана Марша. Моё происхождение интересовало его лишь в качестве символа, который можно было использовать в своих целях, а затем чтобы убедить других в благородстве его собственных. Но среди влиятельных особ в Риме таких, как он, единицы. Среди большинства правящей верхушки живо уважение к старинным родам и желание подчиняться им – собственно, именно эти черты все эти годы позволяли паре непрошибаемых глупцов, заседавших в Санктуарии, принимать решения, касавшиеся всего мира библиомантов. Мы с Файтом разработали план. Мы хотели добиться членства в Совете, привнести свежие веяния в Санктуарий, если угодно. Но теперь Совета больше нет. А вот авторитет Трёх родов остался. Мой авторитет.

Рашель остановилась в полутора шагах от Фурии. В руках она держала свою сердечную книгу, однако та оставалась закрытой.

– Я собираюсь многое изменить, Фурия. Я не допустила, чтобы планы Марша по закрытию порталов в убежища осуществились. Возможно, наши потери не ограничатся убежищами, которые уже поглотили идеи, но в конце концов нам, надеюсь, как-то удастся остановить их распространение. А если погибнет всё, что ж, значит, так тому и быть. Но я не собираюсь запираться на пьяцца Минчио и прятать голову в песок.

– Ты не сможешь их удержать, – сказала Фурия, подавляя мысль, неуклонно укреплявшуюся в ней с того момента, когда она узнала правду о сущности идей: «Только я могу это сделать».

– Посмотрим. Однако для начала я хотела бы, чтобы мы помирились. Ты и я, семейство Розенкрейц и семейство Химмель.

– Когда мы встречались в последний раз, ты поклялась отомстить мне и моим друзьям, – напомнила Фурия.

– Да, и я всё ещё скорблю о Файте. Он был моим братом, и я любила его. Но вместе с ним я бы никогда не достигла того, чего мне удалось достичь после его смерти. Он был умён, но вспыльчив. На посту главы Академии он бы продержался недолго, а при падении увлёк бы за собой и меня. Только без него я могу довести до конца то, что мы начали вместе. – Во взгляде Рашель сквозил такой холод, что Фурия поёжилась, но бесчувственности там не было – лишь беспощадная логика и трезвый расчёт. – Моё сердце жаждет, чтобы виновники смерти Файта понесли наказание. Но мой разум говорит, что я многим им обязана. Только сейчас я могу воплотить в жизнь то, о чём мечтали и он, и я.

Фурия внимательно наблюдала за Рашель, отмечая каждое, даже еле заметное, проявление чувств на её лице. Первым движением её было повернуться и уйти: вражда между их семьями была гораздо больше и древнее их обеих. Однако в одном Рашель была права: вероятно, именно им судьба давала возможность изменить этот мир. Рашель хотела сохранить за собой власть, чтобы влиять на действия Академии. А сама Фурия… Что ж, время покажет, на что в состоянии повлиять она. Не всё сразу. Однако нельзя было терять времени, и ради этого Фурия была готова принести гораздо большую жертву, чем соглашение с Рашель Химмель.

– Что произойдёт, если мы действительно решим прекратить распрю между нашими родами? – спросила она. – Что будет, если мы сбросим со счетов обиды, которые наносили друг другу наши предки? Если мы начнём с чистого листа? Ты предлагаешь мне отправиться с тобой в Рим?

– Ни в коем случае! – Рашель улыбнулась. – Я боролась за власть не для того, чтобы делить её с кем бы то ни было. Ты никогда не согласишься со всеми мерами, которые я буду вынуждена принять. Хотя, я полагаю, с некоторыми мерами – может быть. Это компромисс, и далеко не худший.

– Мне придётся публично объявить, что я последний отпрыск семейства Розенкрейц и что мы с тобой заключили мир?

– Было бы неплохо. Это бы упрочило моё положение.

– Это будет твоя первая политическая победа. Ты ведь к этому стремишься, да, Рашель?

– Я оценю это по заслугам. И я готова кое-что предложить тебе взамен. Я никогда не имела ничего против экслибров. Мальчик, который был чтецом моей бабушки у нас в доме, – он мне даже нравился. Он погиб вместе с ней в Санктуарии.

Фурия молча кивнула, на этот раз тщательно следя за тем, чтобы не выдать себя. Уловка сработала: Рашель не стала углубляться в эту тему.

– Я прикажу открыть гетто. Это потребует некоторых усилий, но я уверена, что мне удастся настоять на своём. В убежищах экслибры получат такие же права, как и библиоманты. Даю тебе слово.

– При условии, что убежища просуществуют ещё несколько недель? – уточнила Фурия.

– Я полагаю, что именно ты сможешь что-то предпринять, чтобы они не исчезли. – Рашель покосилась в сторону разбитого зеркала, хитро улыбнувшись. – Кое-кто посоветовал мне довериться тебе.

– Кто?

– Не имеет значения. Просто делай то, что собиралась. Если же тебе удастся выполнить задуманное и мы все при этом останемся живы, заключи со мной мирный договор между нашими семействами. Обещаю: тогда у Сопротивления не останется больше причин продолжать борьбу.

– Я хочу, чтобы люди, убившие Финниана, были наказаны, – попросила Фурия.

– Это были простые солдаты. Они выполняли приказы, отданные Маршем и его Комитетом.

– Тогда лиши Комитет власти!

– Именно об этом я постоянно и говорю! – усмехнулась Рашель.

– Вместо этого править нами будешь ты? Единоличная правительница? Королева?

Рашель пожала плечами:

– Мы решим, как это будет называться.

Фурия поняла. Да, это действительно был компромисс, причём, возможно, действительно не худший. Но, возможно, и не лучший. Время покажет, будет ли новое правительство мира библиомантов очередной вариацией старого или же окажется лучше прежнего.

Рашель протянула Фурии руку:

– Делай то, что собиралась. А потом приходи ко мне, и мы объявим всем о том, что старинная вражда наших родов прекращена.

– Только после того, как ты откроешь ворота гетто, – напомнила Фурия.

Рашель кивнула:

– Даю тебе слово.

– Ты понимаешь, что, возможно, я не доживу до конца того, что собираюсь исполнить?

– Я слышала об этом, – ответила та, и на губах её вновь заиграла улыбка, загадочная, как у сфинкса. – Но ни ты, ни я не имеем права позволить себе не воспользоваться возможностями, которые нам предоставляются, не правда ли? Будем хвататься за соломинку. Это лучше, чем ничего. – И протянула ей руку в знак примирения.

Фурия долго смотрела Рашель в глаза, потом тоже подала ей руку. У Рашель были длинные тонкие пальцы, не такие холодные, как её ум. Касаться её руки было приятно, и Фурия спросила себя: почему? Часть ли это обаяния, которым Рашель способна намеренно управлять, или простое человеческое тепло?

Рашель снова улыбнулась. Фурия не могла не восхищаться ею, хотя бы отчасти. Рашель не нравилась ей, но то, что Рашель пытась совершить, вызывало у Фурии уважение. Маршу и его Комитету и во сне не могли присниться высоты, на которые Рашель не боялась карабкаться.

– Мне пора, – сказала Рашель, достала из кармана жакета книгу для прыжка и отступила на шаг назад. – Но я надеюсь, что мы ещё увидимся, Фурия. Я желаю тебе удачи в деле, которое ты задумала.

Рашель исчезла, и Фурия осталась в одиночестве стоять возле стола в «Алом зале».

– Это было странно, – заметила петушиная книга.

Фурия рассеянно кивнула, повернулась и медленно поднялась по ступенькам в каморку с разбитым зеркалом. Она постучала по деревянной задней стенке каморки и спросила у замка:

– Это Рашель его разбила?

Ответ воспоследовал немедленно:

– Оно разбилось после того, как Рашель побывала здесь в последний раз. Перед этим она прошла сквозь него и появилась обратно через несколько минут. Прошла, как будто через дверь.

– Прошла сквозь зеркало? Так просто?

– Да. Но на моём веку случались вещи и гораздо более странные.

Фурия ещё раз приложила ладонь к деревянной стенке.

– Что находится за ней?

– Толстая кирпичная кладка, а дальше – кухня.

Фурия присела на корточки, подняла один из осколков зеркала побольше и заглянула в него. На мгновение ей показалось, что её отражение рассеивается на множество микроскопических точек; кажется, это были буквы, как это однажды уже произошло перед зеркалом в её комнате в резиденции. Однако в следующее мгновение черты её лица в зеркале снова выглядели как всегда.

Девочка отбросила осколок обратно к остальным. Он звонко разлетелся вдребезги.

– Пошли! – скомандовала Фурия петушиной книге. – Нам предстоит долгий путь.

Глава девятнадцатая

Небо над ночными убежищами светилось алым, словно лавовые потоки, кровеносными сосудами растекавшиеся по изрезанной трещинами земле. В дальних горах слышались громовые раскаты. Над горизонтом постоянно сверкали зарницы.

Долина, в которой находился лагерь чернильных поганок, была частью гигантского горного массива, оставшегося в стороне от наиболее жестоких разрушений Забытых земель. Именно поэтому Федра Геркулания в своё время выбрала её в качестве места поселения своих подопечных. Но даже она не могла предвидеть, что главная угроза их жизни будет исходить не от самих ночных убежищ и ненависть врагов также не будет её причиной.

Опаснейшая катастрофа, когда-либо посещавшая Забытые земли, надвигалась в облике чёрной гряды облаков: как будто ночь отправила на мир свои полки и приказала им стереть в порошок все признаки жизни. Кое-где грозовой фронт прореза́ли узкие разрывы, через которые был виден истинный облик бедствия, подступавшего ближе и ближе. По ту сторону иссиня-чёрной стены бушевал океан красок, от ярко-жёлтого до тёмно-красного, как будто кто-то начал было работу над масштабным пейзажем ночных убежищ, но на полпути разлил скипидар прямо поверх масляных красок.

Идеи показались на горизонте уже какое-то время назад, но истинный масштаб опасности тогда смогли распознать лишь Федра Геркулания и её доверенные лица. Чернильные поганки, ютившиеся в огромном лабиринте из сараев и брезентовых полотнищ, сначала видели в них лишь ещё одно мрачное явление природы, какие здесь наблюдались в изобилии. Поганки по-прежнему проводили свои причудливые ритуалы, просили духов ночных земель о снисхождении, приносили жертвы и рассказывали своим испуганным детям легенды о всемогущей власти их покровительницы.

Однако после того как в лагере внезапно появилась и вновь исчезла девочка-чужестранка, ситуация обострилась, причём буквально за несколько часов. Облачный фронт неотвратимо надвигался на лагерь, словно одна из случавшихся здесь жестоких наждачных бурь, срывавших мясо с костей у живых людей. Послышались крики о помощи: чернильные поганки жаждали мудрого совета праматери Федры, жаждали решения, что предпринять, и наконец эта нестерпимая жажда облеклась в единственно возможную форму – бегство. Страх превратился в панику, которая распространялась как пожар, как извержение магмы, под напором которой верхушки ближайшей горной гряды, бывало, разлетались в стороны.

Часть лагеря была разгромлена и опустела. Исход начался. Вереница чернильных поганок направлялась из лагерного лабиринта по горной гряде вверх, мимо входа в бункер Федры, всё выше и выше. Шествие змеилось по направлению к святыне за холмом, когда-то потерпевшей здесь крушение. Костры стражи, охранявшей корабль, были растоптаны. Беженцы пели хриплыми голосами, возглашали хвалы, сравнивая треснувший корпус корабля с телом ангела, и молили об избавлении. За их спинами клубились тёмные облака, из которых вырывались языки разноцветного хаоса. Скоро они должны были добраться до долины.

Всё больше чернильных поганок собиралось на холме, с которого был виден корабль, и в самой низине, где он лежал. Сначала несколько сотен, затем тысяча, затем ещё больше – их число росло с каждой минутой. Они кричали, молили, плясали в честь своих божков и Liber Incognitus. Когда же небо наконец вняло их мольбам и распахнулось над ними, в толпе воцарилось великое изумление и безграничное смятение.

Нечто более могущественное, чем все печати и запоры Адамантовой Академии, преодолело стену, воздвигнутую вокруг ночных убежищ, и спланировало со страниц мира в вечный мрак Забытых земель. Огромный плоский корпус, как две капли воды похожий на корпус разбитого корабля, плавно снижался, как будто его осторожно спускали с неба на канатах. Чернильные поганки, стоявшие под ним, бросились во все стороны, пропуская божественный предмет, который посылали им небеса. Песнопения не прекращались, а танцы, продолжавшиеся на вершине холма, перешли в неистовство и экстаз.

Сквозь толпу энергично проталкивалась Федра Геркулания. За ней следовал последний оставшийся приближённый царицы, чужестранец с посохом. Старик с трудом поспевал за Федрой по каменистой земле, и многие насмехались над ним в своей гордыне, ведь это они молили чёрное небо о помощи и вымолили её они сами, а вовсе не он и даже не Федра.

Теперь Федра и старик в шинели стояли на вершине холма, окружённые чернильными поганками, – кто-то плясал в экстазе, кто-то упал на колени, кто-то испуганно жался к земле. Чернильные поганки стояли и смотрели на громадное судно, парившее над скалами, медленно снижавшееся рядом со своим близнецом, беспомощно лежавшим на земле.

Вместе с кораблём на толпу жителей ночных убежищ снизошла тишина: песнопения замолкали, пляски утихали. Только раскаты грома на горизонте громыхали по-прежнему да по ту сторону холма, в конце долины, трещали сломанные сараи, поглощаемые идеями.

Глава двадцатая

Сидя в капитанском кресле в рубке «Бланш де Казалис», Фурия наблюдала за хаосом, творившимся внизу, в ночных убежищах, через разбитое лобовое стекло. С её места была видна лишь часть верхушки холма, за которой расстилался лагерь чернильных поганок. Однако этого было достаточно, для того чтобы получить представление о том, сколько их понабежало, – больше, чем она ожидала, и гораздо больше, чем могла вместить «Бланш». То, что видела девочка, наглядно подтверждало её худшие опасения: им ни за что не удастся спасти всех.

Изида осталась в резиденции: она отсыпалась, и на борту корабля-портала Фурию сопровождал только Дункан. Джим и Кэт тоже хотели поехать с ней, однако девочке пришлось объяснить им, что ей потребуется каждый свободный клочок палубы для того, чтобы взять на борт как можно больше пассажиров, и каждый лишний килограмм груза затруднит эту задачу. На прощание Джим обнял её. В этот раз он даже не пытался удержать её в резиденции. Мальчик уже достаточно успел её изучить и понимал, что никакие аргументы не в состоянии убедить Фурию не возвращаться в ночные убежища.

– Внизу достаточно ровное место, для того чтобы спуститься на землю? – спросила Фурия из капитанского кресла.

– В этом нет необходимости, – ответил корабль. – Я останусь парить в десятке метров от земли. Чернильные поганки смогут по очереди забираться на борт по трапам.

В голосе «Бланш» слышалась неуверенность, как будто она не была до конца убеждена в том, что этот план увенчается успехом. Фурия могла понять корабль: собственных сомнений у неё тоже хватало, и она подавляла их как могла.

– Ладно. – Она вскочила с места, чтобы выйти на главную палубу.

– Подожди! – Дункан удержал её у двери. Нельзя было не заметить, что спасение Изиды подорвало его силы. Его длинные тёмные волосы были в ещё большем беспорядке, чем обычно, глаза запали. – Не ходи на палубу одна: это может плохо кончиться.

– Один из нас должен остаться здесь. Ты сумеешь управлять кораблём, если это вдруг потребуется.

– В прошлый раз, когда я управлял им, мы чуть не врезались в Портобелло, – напомнил Дункан.

Фурия улыбнулась ему:

– Тогда постарайся в этот раз справиться лучше. Сосредоточься на цели, куда вы должны отправиться, а «Бланш» позаботится обо всём остальном. Только дождись, чтобы корабль взял на борт всех, кого сможет.

– А если я нечаянно подумаю о чём-нибудь другом? Вдруг мне вспомнится мой любимый паб в Панорамике?

– Тогда в твой любимый паб внезапно нагрянет куча народа.

Ухмылка Дункана приобрела оттенок растерянности. Казалось, он хотел ещё что-то возразить, но потом махнул рукой и кивком пожелал ей удачи.

– Мы спустились практически до высоты, достаточной, чтобы спустить трапы, – сообщила «Бланш».

– Подожди, не спускай, пока я не дошла до палубы.

Фурия решила воспользоваться наружными лестницами. Когда она выбежала на палубу и бросила взгляд поверх поручней, то внутренне содрогнулась. Чернильные поганки обступили «Бланш», образовав широкий полукруг. Толпа хранила почтительное молчание, нарушаемое лишь дальними раскатами зарниц и резкими порывами ветра, проносившимися по палубам. Идеи, клубившиеся на горизонте чёрной массой с разноцветными всполохами, передвигались беззвучно, что делало их приближение ещё более зловещим.

Корабль опустился ещё ниже, когда Фурия сделала над собой усилие и спустилась по лестнице на следующую палубу. В отличие от обычного колёсного парохода, у корабля-портала не было киля: снизу его дно было плоским, как подошва. Большие колёса по правому и левому борту тоже доходили только до дна. Их хрупкие бумажные лопасти не оставляли сомнений в том, что функция этих конструкций была чисто декоративной. «Бланш» создавалась не для плавания по воде, а для полётов между страницами мира.

Если спустить трапы, чернильные поганки хлынут на борт со всех сторон. Фурия прекрасно понимала, что в этом случае ей уже не удастся обратиться ко всем сразу. Это следовало сделать сейчас, прежде чем первый пассажир ступит на борт корабля, пока поганки всё ещё были охвачены религиозным трепетом после внезапного появления «Бланш».

Тем временем девочка добралась до нижней палубы и поспешила вдоль правого борта к центру. Там она остановилась у поручней, открыла петушиную книгу и скомандовала:

– Нам необходимо какое-нибудь эффектное огненное зрелище. Что-нибудь, что позволит привлечь ко мне их внимание.

– Давай я, – раздался слева от Фурии потрескивающий голос.

Форнакс, Александрийское пламя, медленно подплывал к ней по прогулочной палубе, приняв облик горящего тощего человеческого силуэта. Он сдержал слово и охранял корабль в отсутствие Фурии, сидя на трубе «Бланш», словно пламя огромной свечи, и ожидая её возвращения.

Петушиная книга проворчала, что ей не требуется ничья помощь и уж точно не помощь создания, запятнавшего себя сожжением книг. Она сама вполне в состоянии создать правдоподобную иллюзию фейерверка.

Однако Фурия ободряюще кивнула Форнаксу, который перескочил через поручень на скалы, где немедленно раздулся до значительных размеров.

– Раздуваться-то он умеет, да-а! – негодующе заметила петушиная книга.

Тем временем Форнакс превратился в столб пламени выше корабля, не испуская при этом жара – лишь приятное тепло. Низина, в центре которой покоился корпус «Флёр» и парила «Бланш», осветилась неверным светом, после чего пламя вновь уменьшилось, перепрыгнуло обратно на борт корабля и огненной стеной растянулось позади Фурии, привлекая к ней всеобщее внимание.

– Я бы тоже так смогла! – пробурчала петушиная книга, нервно вывернув гибкую шею. Она побаивалась Форнакса, даже зная о том, что языки его пламени больше не могли причинить вреда ни одной книге на свете.

– Ну конечно, – согласилась Фурия, высматривая в толпе Федру и Зибенштерна.

Они тоже должны были быть где-то там, внизу, и она задавалась вопросом: что они скажут по поводу её эффектного появления?

Потребовалось некоторое время, чтобы после яркого пламени Форнакса глаза Фурии снова смогли различать предметы во тьме, царившей в Забытых землях. Море бесчисленных чернильных поганок, толпившихся на холме, вновь потрясло её. Она могла оценить их количество лишь примерно, однако предполагала, что их здесь было не менее нескольких тысяч. Вероятно, лагерь уже полностью опустел и все двинулись сюда. Толпа чернильных поганок казалась невнятной массой, колыхавшейся в темноте, и только периодические зарницы выхватывали из мрака отдельные фигуры. Фурию больше не пугало их уродство, но она с трепетом смотрела на живое море внизу.

Девочку охватила паника. Многие чернильные поганки не понимали её языка. Как донести до них то, что требовалось? Собравшись с духом, она набрала в грудь воздуху и выкрикнула:

– Этот корабль явился, чтобы переправить вас в безопасное место!

Ветер подхватил её слова и понёс их по склону. По толпам чернильных поганок, от центра до отдельных группок с края, пробежал гул. У Фурии создалось впечатление, что хотя бы некоторые из них поняли, о чём идёт речь, и теперь переводили её слова остальным. Где-то там, в темноте, несомненно, стояли Восьмой сын и его братья и сёстры; хорошо бы, если они находились достаточно близко, чтобы успеть подняться на борт, прежде чем корабль переполнится.

– Мы не враги вам. Мы переправим вас в безопасное место по ту сторону ночи. Там есть свет, тепло и пища, которой хватит на всех. Там вам не придётся больше страшиться бурь и гроз и туда не доберётся сила, разрушающая сейчас ваши жилища!

«Пока не доберётся», – мысленно поправилась она, осознавая, что не имеет понятия, сколько продлится это «пока».

Словно желая подкрепить терзавшие её сомнения, корабль шепнул:

– Их слишком много. Я не смогу вместить всех.

– Я знаю, – прошептала она в ответ.

На фоне окружающих природных катаклизмов и целого моря чернильных поганок, собравшихся внизу, голос Фурии казался тоненьким и слабым. Тем не менее она как раз собиралась продолжать, когда снизу послышался крик:

– Фу-урия!

Девочка перегнулась через поручни. На холодных и мокрых камнях в долине возвышалась одинокая фигура. До сих пор Фурия не замечала Федру, хотя, по логике, должна была видеть её, когда та пересекала свободное пространство между толпой и кораблём. Возможно, Федру сейчас было сложно разглядеть оттого, что та выглядела такой же серой, как и окружавшая её каменная пустыня Забытых земель.

– Они знают, что им делать! – выкрикнула Федра, устремив лицо вверх, к Фурии. – Ты всё ещё их недооцениваешь. Опусти трапы, и они взойдут на борт.

– Где Зибенштерн?

Женщина, когда-то изгнавшая полки Адамантовой Академии из ночных убежищ, с высоты палубы казалась маленькой и неприглядной. Она стояла примерно десятью метрами ниже Фурии, на каменистой почве. Казалось, что на неё обрушилось тяжёлое бремя, пригнувшее её к земле. Она коротко глянула на Фурию, потом повернулась и простёрла руку к холму, где в одиночестве, опираясь на свой посох, в развевающемся плаще и с седыми волосами, которые трепал ветер, стоял Зибенштерн. На таком расстоянии Фурия различила его в отблесках зарниц только потому, что чернильные поганки держались от него в отдалении. Даже среди изгоев Северин Розенкрейц оставался изгоем, и его изгнание, возможно, никогда не ранило его так, как сейчас.

– Старик всё рассказал мне, – продолжала Федра. – Теперь я знаю, что он натворил.

«А он с самого начала знал, что должна была натворить я! – с негодованием подумала Фурия. – И тем не менее ты сохранила ему жизнь!»

Ответ Федры потонул в многоголосом ропоте, поднявшемся в толпе чернильных поганок, когда «Бланш» опустила на землю трапы. За спиной Фурии Форнакс сжался в узкое пламя и, словно огонёк святого Эльма[13], скользнул по распоркам палубы наверх. Вскоре он совсем скрылся из виду, и Фурия предположила, что он вернулся на насиженное местечко на трубе.

– Бе-бе-бе! Трус несчастный! – высказалась петушиная книга.

Но Фурия не успела возразить ей: её вниманием снова безраздельно завладела толпа. Там, внизу, происходило нечто удивительное.

Вместо того чтобы в панике штурмовать корабельные трапы со всех сторон одновременно, как этого ожидала Фурия, передние ряды чернильных поганок зашевелились, расступаясь, образуя проходы – узкие и пошире. Из толпы выступили дети, молчаливые и напуганные, но проникнутые гордой решимостью своего дикого народа, и длинными колоннами направились к трапам. На ходу многие оглядывались на тех, кто оставался в Забытых землях ради спасения их жизней, однако медлили и приостанавливались лишь единицы.

Спустя несколько минут первая группа детей добралась до трапов. Ребята по очереди забрались на «Бланш» и рассредоточились по нижней палубе, вот они уже добрались до верхних этажей. Некоторые направлялись к Фурии, однако останавливались в нескольких шагах от девочки.

Многие подростки несли на руках малышей, которых им передали родители, но практически никто из них не плакал, и только несколько детей постарше шептали что-то утешительное своим младшим братьям и сёстрам. Большинство хранило молчание, глядя на холм, откуда они пришли. Только единожды возникла суматоха: через толпу протолкался мальчик и, единственный из всех, встал рядом с Фурией возле поручней. Фурия даже не удивилась, как Восьмой сын сумел найти её посреди всего этого светопреставления. Позади него стояла Вторая дочь. Девочка улыбнулась Фурии, одновременно печально и с облегчением.

– Ты вернулась! – произнёс Восьмой сын, повернувшись к Фурии. – Мы знали, что ты придёшь.

«В таком случае вы знали больше меня», – подумала Фурия, но только улыбнулась ему в ответ и снова перевела взгляд на ряды чернильных поганок, копошившихся на холме. В чёрной гряде облаков появился широкий разрыв: красочный океан идей, бушевавший по ту сторону холма, теперь был виден во всей красе.

– Сначала младшие, – сказал Восьмой сын. – Потом старшие, если ещё будет место.

Федра всё ещё стояла у борта «Бланш», неотрывно глядя на Фурию – так, как будто теперь видела в ней не девочку с петушиной книгой, а нечто большее.

Следующую группу, теперь приближавшуюся к кораблю, составляли молодые взрослые; вероятно, некоторые из них были родителями детей, ждавших их на борту.

– Становится тесновато. – В голове Фурии вновь раздался голос «Бланш».

– Я знаю, – подавленно прошептала она.

Восьмой сын бросил взгляд на её лицо. Казалось, его не удивляет, что она слышит голоса, недоступные ему.

Полукруг вокруг Фурии постепенно сжимался, по мере того как новые и новые чернильные поганки поднимались на борт. Вероятно, они уже заполнили все помещения, находившиеся внутри корабля-портала. Дети, сидевшие на лестницах снаружи, сдвигались теснее, чтобы дать место взрослым. На лицах многих из них были написаны горе и испуг, некоторые малыши всё-таки не выдержали и тихонько заплакали, однако всё, что происходило, как по волшебству происходило без суматохи и ссор.

– Их слишком много, – снова подала голос «Бланш».

– Но ведь места ещё хватает! – возразила Фурия.

– Мы не сможем подняться.

– Сколько ещё могут взойти на борт?

– Дюжины две, самое большее – три.

Насколько Фурия могла различить, сейчас на корабль заходили люди среднего возраста – их искажённые черты лица не позволяли определить это точнее с такого расстояния. А на холмах вокруг долины по-прежнему толпились сотни чернильных поганок, – возможно, даже больше, – два поколения жителей Забытых земель, добровольно уступившие своим потомкам шанс на спасение.

– Стоп! – произнёс корабль.

Фурия сняла руку с поручня и бессильно уронила её.

– Я не могу. Не могу отправить их обратно.

Клюв петушиной книги понимающе потёрся о пальцы девочки. Раздался треск, и опущенные трапы корабля начали подниматься – медленно, но неотвратимо. Большинство тех, кто находился на них, успели забраться на борт, однако некоторым пришлось отпрянуть, а несколько человек упали обратно на землю.

– Прости, – сказала «Бланш».

Федра исчезла, и только спустя некоторое время Фурия разглядела её в отдалении, на холме, среди чернильных поганок. По каменистой почве она медленно брела навстречу оставшимся.

Место на холме, где стоял Зибенштерн, опустело. За горной грядой полыхали краски. Бесформенные идеи Фурии поглотили долину.

– Мне нужно это сделать, – прошептала она навстречу ветру. – Я надеюсь, что Дункан поймёт это.

Она увидела, как клюв ободряюще кивнул ей, на мгновение коснулась руки Восьмого сына и перемахнула через поручни.

– Дункану это не понравится, – успела она услышать ответ корабля, после чего его голос, звучавший в её сознании, замолк.

Она не спланировала на землю, а чуть не упала с высоты. Только в последний момент девочке удалось замедлить падение, и она плавно опустилась на скалу. Из щели, раскрытой в петушиной книге, наружу упал свет страничного сердца.

Фурия бросилась прочь от «Бланш», которая за её спиной продолжала медленно подниматься. Каменные обломки, в изобилии рассыпанные по земле, сильно затрудняли передвижение, поэтому через несколько шагов Фурия расщепила страничное сердце, собрала остатки сил и воспарила над землёй. Она была истощена, силы её были на исходе, однако ей удавалось оставаться в воздухе не касаясь каменистой почвы. Чернильные поганки, карабкавшиеся по склону холма, заметили её, что-то крикнули ей на своём грубом языке и расступились, образовав широкий проход. Скользя между рядами жителей Забытых земель, бледная как мел, Фурия ощущала себя привидением.

Федра тем временем добралась до вершины холма. Старик Зибенштерн уже исчез за возвышением, там, где чёрные облака расступались быстрее всего, открывая взору всё более пёстрые переливы цветов, всполохи во всё небо и клубящийся океан красок, как если бы их смешали и вскипятили в большом котле.

– Фе-едра!

Их разделяло ещё метров пятьдесят. Вероятно, Федра слышала её, но продолжала идти дальше не оборачиваясь и вскоре исчезла по другую сторону холма.

Сотни чернильных поганок, которые не поместились на борт «Бланш», стояли на склоне, сбившись в группки, и смотрели на улетающий корабль-портал, который растворялся в воздухе. Замерцали искры, корабль исчез. Снова стали видны дальние горы и разветвлённые зарницы, сверкавшие над ним.

Когда Фурия добралась до вершины холма, последние силы покинули её. Она опустилась на землю, споткнувшись, покачнулась, сохраняя равновесие, и заковыляла дальше. Последние чернильные поганки остались за её спиной, перед ней открылся склон, за которым лежала долина. Идеи, проникнувшие сюда, уже успели поглотить две трети лагеря и наступали широкой полосой от одной горной гряды, окаймлявшей долину, до другой. Через несколько минут они поглотят всё.

Федры нигде не было видно, зато Зибенштерна нельзя было не заметить. Он целеустремлённо шагал в самый центр красочного хаоса, опираясь на свой посох и закутавшись в шинель, когда-то привезённую отцом Фурии с войны.

– Севери-ин! – крикнула девочка, соскальзывая вниз.

Он не обернулся к ней.

Она добралась до узкой площадки, через которую можно было войти в бункер Федры, перебралась через стену, с которой она несколько дней назад впервые бросила взгляд на лагерь чернильных поганок, и поспешила вниз, в долину.

– Северин!

Она всегда называла его так, даже после того, как они вновь встретились на вилле Анжелосанто. Зибенштерном он становился для неё только в случае, если она размышляла о нём, – Зибенштерном-писателем, которому мир библиомантики был обязан всем – и существованием, и неизбежно приближавшимся крахом. Фурия по-прежнему не понимала его замысел до конца, хотя он по мере сил постарался донести до неё причины, движущие им. В какой-то момент в его мыслях всегда обнаруживалась потайная дверца, дополнительная тайна, непредусмотренный обман. В дни, когда их разделяла пропасть длиной в два столетия, они были ближе, чем сейчас.

И всё же она бежала за ним дальше и дальше, прямо навстречу идеям, которые давно уже заслонили собой горизонт, бросая разноцветные всполохи на скалы. Казалось, с каждым своим шагом Зибенштерн тоже переливался другим цветом, постепенно сливаясь с идеями. От первых туманных потоков идей его теперь отделяли едва ли двадцать шагов.

– Северин! – в последний раз крикнула Фурия.

Он остановился, но обернулся лишь после короткого раздумья. Фурия также остановилась. Их разделяло меньше десяти шагов. Не подходя ближе, они смотрели друг другу в глаза, в то время как разноцветные щупальца подбирались к Зибенштерну, а пространство за ним на глазах сливалось в фантасмагорию. Думал ли он, что выиграл? Что разрушительные идеи могут стать первым шагом к сотворению нового мира и шаг этот теперь был неотвратим?

– Это к лучшему, – сказал старик.

Глядя на него, Фурия не могла решить, следует ли ей его ненавидеть, или же в ней по-прежнему теплилась последняя искра симпатии, воспоминание о мальчике, который ей когда-то так нравился. Мысли её смешались, словно цвета в океане идей.

– Думаю, я смогу их остановить, – сказала она. – Не здесь и не сейчас. Но я попытаюсь.

Зибенштерн выпустил из рук посох. Теперь он снова твёрдо стоял на ногах, прямее и твёрже, чем раньше.

– Я сделал то, что нужно было сделать, – ответил он. – Всё, что было в моих силах.

– Ты никогда не говорил мне всей правды.

– У меня не было выбора. Всё это должно закончиться, чтобы начаться заново. – Он медленно раскинул руки в стороны. – Я здесь больше не нужен. Наконец-то я могу спокойно уйти.

– Северин, нет! Не делай этого!

– Мои собственные идеи знакомы мне слишком хорошо. Я буду рад познакомиться с твоими.

Его улыбка не погасла даже тогда, когда красочный вихрь охватил его со всех сторон. На глазах у Фурии он растворился в пространстве, распался на горсть разноцветных частиц, которая влилась в бурный поток идей. Она задержалась ещё на мгновение, потом обернулась и побрела назад, вверх по каменистому откосу, к ровной площадке, опережая вихрь красок, катившийся следом.

У дверей бункера стояла Федра Геркулания.

– Пойдём со мной! – сказала ей Фурия.

Праматерь библиомантики – или одна из её инкарнаций – покачала головой.

– Я здесь на своём месте.

– Разве те, кто толпится там, за холмом, не твой народ?

– Теперь ты за них в ответе, – возразила Федра.

– Я не хотела этого.

– А думаешь, я хотела?

Через плечо Фурии Федра глянула вниз, в долину. На её резко очерченном лице дрожали разноцветные блики, и если на нём и можно было прочитать какие-нибудь проявления чувств, они потонули в вихре пёстрых огней, бушевавшем внизу.

– Ты готова сдаться просто так? – спросила Федра.

– Если ты позаботишься об их безопасности, моя война будет окончена. Ваша война закончилась ещё сорок лет назад, а моя наконец-то закончится сейчас.

Фурия оглянулась через плечо. Долины больше не существовало, первые «языки» идей уже слизнули с лица земли склон. В голове Фурии промелькнула мысль о том, чтобы воздействовать на сознание Федры с помощью библиомантики или хотя бы попытаться сделать это.

Федра направилась к своему убежищу, но на пороге ещё раз обернулась:

– Ни о ком на свете не было написано столько книг, сколько обо мне. Ты действительно полагаешь, что я – единственная Федра, когда-либо выпавшая из них? Я не обладаю способностями к библиомантике, но именно поэтому я знаю, кто я. Я не настоящая Федра, а лишь одна из многочисленных её трактовок. Но что произойдёт, если однажды ты встретишь другую Федру – Федру, обладающую властью, которой не была наделена я?

Не произнеся больше ни слова, она покинула Фурию – нырнула в бункер и закрыла за собой дверь.

Фурия молча глядела на стальную поверхность двери. Время уходило. С тяжёлым сердцем она возобновила свой путь наверх и, вскарабкавшись на холм, обнаружила, что оставшиеся чернильные поганки сходились к беспомощно лежавшей на земле «Флёр де Мари». Они почтительно приближались к ней, их передовые отряды уже добрались до корпуса корабля.

– Нам нужно торопиться! – воскликнула петушиная книга.

Фурия раскрыла её, и, собрав остатки сил и напрягшись до предела, они вместе расщепили страничное сердце. Фурию окутал свет, петушиная книга тихо вздохнула. Подошвы девочки вновь оторвались от земли, и она заскользила по воздуху к кораблю – так быстро, как будто её несли на своих плечах ветра ночных убежищ, полные вулканического пепла.

Воспарив над головами чернильных поганок, она из последних сил перебралась через поручни, чтобы без сил упасть на палубу. Уцепившись за покорёженные перила, она подтянулась повыше и крикнула:

– Поднимайтесь на борт! Все поднимайтесь! Слыши-те? Немедленно!

Не дожидаясь, пока поганки послушаются её, Фурия оттолкнулась от поручней и, шатаясь, направилась к двери внутрь корабля. Петушиная книга слабо подсвечивала ей путь, пока девочка шла наверх по лестницам и коридорам, мимо полок с размокшими книгами, по полусгнившим ступенькам и заплесневелым проходам, пока не дошла до капитанского мостика.

Выглянув в разбитое окно, она испугалась: идеи успели преодолеть половину расстояния между холмом и беспомощно лежащим на земле кораблём. Там, где недавно горели костры стражи, теперь колыхалась и подрагивала стена, переливавшаяся всеми цветами радуги и пронизанная пульсирующими прожилками цвета индиго.

– Им приходится забираться на корабль по верёвочной лестнице, – заметила петушиная книга. – За то время, что у нас осталось, все нипочём не залезут.

Фурия вскарабкалась на покорёженное капитанское кресло.

– «Флёр»! – позвала она, устремив взгляд перед собой.

Правую половину пейзажа, видневшегося из панорамного окна, уже захватили идеи, в левой по-прежнему царила непроглядная ночь Забытых земель. Граница между ними проходила строго вертикально, словно разворот раскрытой книги.

– «Флёр», ты слышишь меня?

Снаружи, с нижней палубы, донеслось шарканье многочисленных ног: первые чернильные поганки были уже на борту.

– «Флёр»! Меня зовут Фурия Саламандра Ферфакс. Мы уже говорили с тобой однажды, когда я разбудила тебя.

– Я узнаю тебя, – раздался наконец в её голове слабый голос. Он звучал хрипло, слова было трудно разобрать.

Фурию бросило в пот. Её руки и ноги полыхали, как будто всасывая в себя высокую температуру из внутренностей корабля.

– Ты можешь опустить на землю трапы?

– Трапы… – В голове девочки словно прозвучало далёкое эхо.

Кусок ночного неба в окне постепенно уменьшался в размерах, буйство красок распространялось всё дальше. Должно быть, идеи уже подобрались вплотную к кораблю, но, чтобы посмотреть, куда они добрались, Фурии пришлось бы покинуть капитанское кресло.

– Я из рода Ферфаксов, как и твой строитель. «Флёр», ты должна меня слушаться!

– Трапы… – повторил корабль. – Некоторые из них совершенно прогнили.

– Опусти все, которые можно использовать!

Из корпуса корабля раздался громкий треск, затем послышались крики чернильных поганок и топот многочисленных ног по деревянным сходням.

– Когда все окажутся на борту, мы покинем это место.

– Покинем… ночные убежища?

– Нужно торопиться. Нужно действовать быстрее, чем когда-либо.

– Я ослабела. И я до смерти устала.

– Я тоже. Но ведь «Бланш» успела улизнуть отсюда!

Последовало молчание.

– «Бланш»? Она была здесь? Возле меня, в темноте?

– Да. А теперь она находится там, где мы сможем увидеться с ней, если ты побыстрее унесёшь нас отсюда!

Снова воцарилась тишина, затем в глубине корабля словно бы заработали гигантские кузнечные мехи. Пульсация, которую Фурия ощутила, побывав здесь впервые, усилилась и стала ритмичнее.

Идеи поглотили уже три четверти неба. Снаружи бушевал океан красок и оттенков. Языки, окрашенные во все цвета радуги, казалось, облизывали снаружи иллюминаторы «Флёр».

Все свои помыслы Фурия сосредоточила на месте, куда должен был отправиться корабль; перед её внутренним взором возник океан из верхушек деревьев, колыхавшихся на ветру. «Бланш» была уже там, и девочка представила себе, как корабль парит высоко над Лесом мёртвых книг, в бесконечно далёком небе, как на палубах толпятся чернильные поганки, как они смотрят на чужой зелёный край далеко внизу расширенными от удивления глазами.

– «Флёр», – прошептала она, – время пришло.

Корабль задержал дыхание – или это была она сама?..

Лес перед внутренним взором девочки стремительно надвигался на неё, словно кто-то раскатывал его перед ней, как свёрнутый ковёр. Силуэты деревьев стали чётче, казалось, их можно было потрогать.

– Дава-ай! – завопила Фурия.

– Время пришло, – повторил корабль.

Или он произнёс «прошло»?..

– Мы не выберемся, – заявила петушиная книга.

В лицо Фурии ударил слепящий свет. Ночь сменилась днём так внезапно, что у девочки заслезились глаза. Она почувствовала, что происходит, прежде, чем её глаза снова обрели способность видеть.

«Флёр» падала.

Глава двадцать первая

Петушиная книга вопила что есть мочи, её тонкая шея трепетала, как бумажная гирлянда на ветру. Со всех сторон слышался пронзительный визг – это кричала «Флёр». Мысль о том, что чернильные поганки угодили из огня да в полымя, пронзила Фурию, словно спица.

– «Флёр»!

– Мы вынырнули слишком высоко. Я не могу управлять полётом.

– Мы разобьёмся о землю!

– Я не могу…

Внезапно в сознании Фурии воцарилась тишина.

– «Флёр»?

Снова поднялся сумасшедший визг, и Фурия изо всех сил вцепилась в подлокотники капитанского кресла. Ускорение от падения грозило вытолкнуть её из кресла и размазать по потолку. Девочка не могла не думать о чернильных поганках – как они там? – и отчаянно надеялась, что они успели за что-нибудь уцепиться и никто не оказался за бортом.

Связь, возникшая между девочкой и кораблём, была крепче, чем думала Фурия. Титанические усилия, которые прилагал корабль, она ощущала как свои собственные, как будто она сама пыталась в последнюю секунду предотвратить падение. Ей казалось, что её руки и ноги выскакивают из суставов. Все мышцы болели, даже зубы ломило.

Мощный рывок сотряс «Флёр» до основания – мощный до такой степени, что Фурия на секунду решила, что они ударились о землю. За окном виднелось теперь не только серое вечернее небо, но и массивные кроны деревьев в клубах тумана. Пейзаж неуклонно приближался, корабль покачивался, но пока сохранял равновесие, опускаясь всё ниже, но уже медленнее. Послышался треск веток, когда корпус корабля весом в несколько сотен тонн рухнул в чащу, сотрясся и, покосившись, застрял поверх сломанных стволов и веток.

При ударе Фурия вылетела из капитанского кресла, на четвереньках приземлившись между креслом и окном. Снаружи послышались странно приглушённые крики: она слышала их как будто из-под подушки. Затуманенное сознание Фурии по-прежнему доносило до неё то, что чувствовала в эти минуты «Флёр», – в её теле словно бы ворочалась, разветвляясь, раскалённая проволока.

Несмотря на все перипетии, корабль не разбился. И если он благополучно не разбился при падении, то можно было надеяться, что и чернильные поганки остались живы.

– У тебя получилось, – с трудом выдавила Фурия.

Корабль не ответил. В следующий момент боль, терзавшая девочку, отпустила её настолько резко, что шок от этого был чуть ли не сильнее, чем когда Фурия впервые почувствовала её.

– «Флёр»! – Она села прямо, всё ещё оглушённая эхом чужих ощущений. – Ты слышишь меня?

Пульсация в глубинах корпуса корабля, чувство присутствия другого живого существа – всего этого больше не было.

– Она больше не сможет ответить, – вполголоса заметила петушиная книга. – Это было последнее путешествие «Флёр де Мари».

Испуганные вопли снаружи, на палубах, мало-помалу затихли. По доскам зашаркали шаги, послышались возгласы облегчения. Кто-то в голос заплакал.

Фурия провела рукой по доскам корабельной палубы – скупой жест прощания и благодарности. Нельзя было позволить печали взять над собой верх: миссия Фурии была ещё не окончена, чтобы завершить её, девочке нужно было собрать все оставшиеся силы.

Она снова выпрямилась во весь рост – колени дрожали, – обеими руками опёрлась на оконную раму и выглянула наружу. В раме ещё торчали осколки стекла, однако за долгие годы, прошедшие с момента крушения, ветра и бури Забытых земель сточили и отшлифовали их до гладкости стеклянных шариков.

Из окна были видны лишь нос корабля и часть открытой боковой палубы. Ошарашенные чернильные поганки сидели прямо на досках, держась друг за друга. Похоже, им здорово досталось во время путешествия, но Фурия не заметила ни одного тяжелораненого. Она также не могла оценить, все ли уцелели или кто-то пропал в пути.

Кому-то придётся позаботиться о них, объяснить, что они выбрались из Забытых земель. Чернильные поганки умели лазить – Фурия наблюдала, как они ловко передвигались по золотым сетям между страницами мира, скользя по ним, как обезьяны. Они были опытными охотниками и привыкли жить под открытым небом. В Лесу мёртвых книг они найдут всё, что требуется, чтобы освоиться и начать жизнь заново.

Фурия всё ещё, задумавшись о судьбах этого народца, пялилась на огромное дерево, росшее рядом с кораблём, когда «Флёр» накрыла гигантская тень. Что-то большое и тёмное появилось в небе и заслонило дневной свет – это была «Бланш де Казалис».

Дункан смог довести корабль до места назначения. Где-то там, в вышине, находились Восьмой сын, его братья и сёстры, а вместе с ними – целое поколение чернильных поганок, которые не помнили войны и которым Лес мёртвых книг покажется земным раем.

Единственная опасность, ещё угрожавшая им, исходила от самой Фурии и от того, что она собиралась сделать. Она искренне надеялась, что её затея не повредит лесу и его новым обитателям. Риск был велик, но думать об этом сейчас было нельзя. Если бы она сейчас снова взялась перебирать все возможные решения, это заронило бы в ней ещё больше сомнений, а их у девочки и без того имелось достаточно. Чтобы раз и навсегда остановить распространение идей, у неё оставался один-единственный шанс.

Увидев в небе над собой «Бланш», чернильные поганки на палубе снова затянули свои религиозные песнопения. Скользнув над верхушками деревьев на краю пролома, образовавшегося в месте падения «Флёр», «Бланш» снизилась в некотором отдалении, – вероятно, корабль обнаружил просеку, посреди которой можно было приземлиться без помех.

Снаружи, на лестнице, ведущей на капитанский мостик, послышались шаги: сюда спешили чернильные поганки. На негнущихся ногах Фурия отошла от окна и обеими руками взялась за петушиную книгу.

– У нас ведь получится? – спросила она таким измученным голосом, что сама испугалась.

Гибкая петушиная шея вытянулась из обложки:

– Отговорить я тебя в любом случае не смогу, ведь так?

Фурия устало качнула головой, и петушиная книга покорно вздохнула.

Когда первые чернильные поганки добрались до капитанского мостика, Фурия открыла портал и исчезла в вихре фиолетовых искр.

Глава двадцать вторая

Она пришла в себя в темноте, не будучи уверена, потеряла ли она сознание ещё при перемещении или, оказавшись на месте, немедленно заснула от усталости. Хотя в итоге это не играло роли, она бы предпочла второй вариант: потерять сознание – это было что-то из третьесортных приключенческих романов.

– Стоит ли удивляться, что в такой момент тебя заботят подобные мелочи? – спросила петушиная книга, лежавшая возле виска девочки, и, не получив ответа, больно клюнула её в мочку уха.

Фурия мгновенно вскочила:

– Свет!

Зашелестев страницами, книга распахнулась, в темноте засветилось страничное сердце. От него отделился крошечный сияющий шарик, освещавший неверным светом расстояние едва ли на два шага вокруг себя.

– Что, ярче не выходит? – спросила Фурия.

– Когда твои глаза привыкнут к свету, сделаем поярче.

– У тебя же вообще нет глаз! – ехидно напомнила девочка книге.

– А тебе они, по-хорошему, сейчас и не нужны, раз ты вся из себя такая сверхчувствительная.

Фурия взяла одной рукой раскрытую петушиную книгу и, поднимаясь на ноги, вынуждена была опереться другой рукой на соседнюю книжную полку. Узкий коридор, в котором девочка пришла в себя, казалось, весь состоял из книжных корешков, – только над головой Фурии нависал грубо обтёсанный каменный потолок. Сверху на чёрном проводе свисала пыльная лампочка. Главный коридор библиотеки. Её библиотеки. Этот книжный аромат Фурия узнала бы из тысячи.

Перед тем как отправиться на встречу с Рашель, она вернула двадцать четвёртую «Книгу творения» к остальным, в потайное место в боковом проходе. Пошатываясь, она прошла по коридору чуть дальше, до следующего перекрёстка. Вообще-то портал должен был перенести её прямо к «Книгам творения», но, учитывая состояние Фурии, вероятно, нужно было радоваться тому, что ей вообще удалось вернуться в библиотеку. Рассеянность в неподходящий момент могла забросить её в Либрополис или вообще бог знает куда, и большой вопрос: хватило бы у неё энергии для того, чтобы открыть ещё один портал?

Из-под ног Фурии выскочила живая фигурка-оригами и ускакала в темноту. Это была не птичка, а белый кролик. В любой другой момент этот случай вызвал бы у девочки улыбку, однако сейчас единственным, что радовало её, был тот факт, что идти осталось недолго. Организм Фурии всё больше отказывался подчиняться ей: ноги были как ватные, колени тряслись.

Добравшись до места, где должны были стоять книги, Фурия тихо воскликнула:

– Так нечестно!

Петушиная книга вывернула шею из-под раскрытой обложки.

– Нет, чёрт побери! – Фурия саданула кулаком по полке. – Это просто нечестно!

Полка была пуста. Там, где раньше стояли «Книги творения», зияла пустота. Все двадцать четыре тома бесследно исчезли.

«Федра! – в ужасе подумала Фурия. – А может быть, и Зибенштерн. Или Ментана, который был ещё жив, когда я оставила его лежать перед входом в библиотеку».

Но нет. Ментана погиб от выстрела в голову. Зибенштерн на её глазах шагнул навстречу идеям и рассыпался на горсточку элементов. А Федра в одиночестве вернулась в свой бункер, который чуть позже был поглощён идеями вместе с холмом, в котором он находился.

Фурия раздосадованно оглянулась, неуверенно прошла по коридору до тупика, потом вернулась на прежнее место.

– Нет, нет, нет!

Несомненно, именно здесь они и стояли, все двадцать четыре. Теперь не осталось ни единого тома.

Петушиная книга бормотала ей что-то успокоительное, но Фурия слушала её лишь краем уха. Вместо этого она – откуда только силы взялись! – бросилась обратно к главному коридору и, освещённая колеблющимся светом лампочек на потолке, ринулась к выходу из библиотеки.

Железная дверь была приоткрыта: после своего последнего визита в библиотеку Фурия не смогла закрыть её, так как снаружи царил разгром, в щель между дверью и полом забились камешки, и дверь заклинило. В то время она сочла, что это не важно. Нашествие оригами и даже нападение плесневиков казались смехотворными по сравнению с угрозой, исходившей от идей.

Опустившись на четвереньки, Фурия преодолела завал перед входом, оставшийся после сражения с Ментаной. Хрипло дыша, она добралась до двери на первом этаже и огляделась, не видно ли кого в коридоре. Её встретили лишь тёмные панели и потрескавшиеся картины. Нигде никого.

Фурия свернула вправо. Портреты, оправленные в золотые рамы, казалось, сочувственно наблюдали за тем, как она продвигается вперёд по проходу – медленно, прилагая видимые усилия, словно бредя по колено в густом сиропе. Ноги девочки подкашивались снова и снова. Петушиная книга предупреждала её, что долго она так не протянет, хотя в этом она ошибалась. Уровень адреналина в крови Фурии подскочил, и именно это помогало ей удерживаться на ногах; но если бы этого не произошло, она поползла бы вперёд на пузе, как солдат, по-пластунски, только чтобы узнать, что же здесь случилось.

«Пип!» – кричала она про себя, но не могла заставить себя произнести имя брата вслух. Возможно, это было последнее проявление инстинкта выживания – не выдать себя. Вдруг поблизости притаились враги? Враги, укравшие «Книги творения». Враги, виноватые в том, что в резиденции не осталось ни души.

– Фурия? – послышался возглас. – О господи, Фурия!

Коридор закончился, перед ней открылся просторный холл резиденции. Фурия чуть не грохнулась на пол от неожиданности. Как будто из воздуха, которым она дышала, сначала без предупреждения убрали кислород, а потом нараспашку открыли окна и она смогла снова вдохнуть полной грудью. Она покачнулась, но удержалась на ногах.

Они все были здесь.

Кэт и Джим. Пасьянс и пугливая Нассандра. Убийственно серьёзный Кирисс и фавн Кассиопеус, опиравшийся на костыли. Не хватало только Изиды – должно быть, она всё ещё спала у себя наверху. Зато из Лондона приехал её отец Целестин, напяливший одну из своих идиотских цветастых гавайских рубашек.

И в самом центре – Пип, который немедленно бросился к ней, сгрёб в охапку. В тщедушном теле мальчика таилась сила взрослого человека. Джим хотел было тоже подскочить к ним, но Пип покачал головой и крепко обнимал Фурию, отмахнувшись и от Пасьянса.

Все собрались за большим дубовым столом в центре вестибюля. Сюда пришли и экслибры. Мужчины и женщины толпились у подножия главной лестницы, на самой лестнице и на балюстраде первого этажа. Некоторые стояли у входа, несколько человек сидели за столом рядом с Кэт. Когда они расступились, Фурия увидела, что на столе лежат «Книги творения» – четыре стопки с неприглядными коричневыми обложками.

В большом открытом камине на противоположной стороне зала развели огонь. Языки пламени трепетали, взвиваясь в сторону дымохода.

– Вы… вы не сожгли ни одной, ведь правда? – Голос Фурии звучал глухо и надтреснуто.

Пип покачал головой:

– Ещё нет. Эюя показала нам, где они стояли. Мы все вместе ходили вниз: Кэт, Джим, Пасьянс и я. Каждый принёс по стопке.

Кэт наконец не выдержала: выдернув Фурию из рук Пипа, она довела её до стола. Тут к ней присоединился Джим, и все втроём они усадили девочку на один из пустовавших стульев. Все остальные стояли, усиливая впечатление какого-то неизвестного ритуала, прерванного прибытием Фурии.

– Либрополис в опасности, – сказала Кэт. – Целестин привёз новости. Идеи появились на окраинах города и быстро распространяются. Нам необходимо что-то предпринять, и побыстрее, чёрт побери!

– Дела плохи, – подтвердил Целестин.

– Мы совещались о том, что нам делать, – дополнил Кирисс, по лицу которого было видно, как тяжело он воспринял весть о грядущей гибели своего города.

Только теперь Фурия осознала, что в зале царила не тишина, а ровный гул: все тихо переговаривались между собой, и возбуждение, вызванное её возвращением, было на самом деле гораздо больше, чем ей казалось до сих пор. Она всё ещё ощущала себя так, будто находится в другом мире, в вакууме внутри самой себя, передвигаясь по нему медленно и плавно, словно в невесомости, как космонавты в старых фильмах. Всё же, что происходило вокруг неё, происходило словно бы за стеклом и не имело к ней непосредственного отношения.

Кэт заключила её в объятия, потом её обнял Джим. Вероятно, Пасьянс тоже собирался прижать её к своей широкой конфедератской груди, если бы Кирисс не вмешался и не воскликнул:

– Тихо, пожалуйста, тихо!

– Дайте мне двадцать четвёртый том, – прошептала Фурия, чувствуя, что го́лоса её хватит ещё лишь на несколько слов. – И… и ручку.

Никто не двинулся с места, поэтому она сама придвинула к себе правую стопку и взяла с неё верхнюю книгу. Это и был двадцать четвёртый том. Книги лежали на столе в таком же порядке, в каком они стояли на полке.

Фурия указала на золотую перьевую ручку, торчавшую из нагрудного кармана дорогого фрака Кирисса.

– Пожалуйста! – попросила она.

Вероятно, Кэт успела рассказать, что источником идей была Фурия. Со всех сторон послышались уговоры и увещевания. Один Кирисс молча вытащил из кармана ручку: он лучше всех понимал, как тяжко давит на человека бремя ответственности. Долгие месяцы он провёл в застенках Монте-Кристо, не выдав участников Сопротивления. Он знал, как это сложно – когда на одной чаше весов судьба одного, а на другой – судьба многих.

Пип стоял очень прямо, не проронив ни слова. Фурия не могла пересилить себя и посмотреть ему в глаза, зная: то, что она сейчас должна была сделать, возможно, станет причиной ещё одной потери в его жизни. Если он вообще сохранит воспоминания о ней после этого. Если же нет, тем лучше. Она виновато улыбнулась ему. Ей показалось, что он выглядел гораздо храбрее, чем она сама.

Перьевая ручка покатилась к ней через стол. Кэт хотела перехватить её, но Фурия схватила её первой и сняла с пера колпачок.

Она кивнула подруге, рассерженной, разгневанной Кэт, а потом Джиму, которого она знала лучше, чем кто-либо другой из присутствующих, хотя они провели вместе совсем немного времени. Она влюбилась в него в детстве, когда читала «Остров Сокровищ», влюбилась в книжного персонажа. Теперь, когда перед ней стоял Джим из плоти и крови, она не могла разобраться в своих чувствах. Она хотела бы познакомиться с ним ещё раз – так сказать, с чистого листа. Тогда она могла бы впервые услышать из его уст повесть о его приключениях на шхуне «Испаньола», а он – историю о её путешествии по убежищам. Как бы она этого хотела!..

Фурия открыла книгу в том месте, на котором – что было для неё совершенно нехарактерно – она загнула уголок страницы. Посреди короткого абзаца стояло её имя и была пара предложений, наделявших её величайшей властью, какую только можно себе представить, и требовавших от неё сейчас поистине нечеловеческих усилий.

– Я только… только попробую, – сказала Фурия. Её пальцы дрожали, когда она занесла кончик пера над первым словом.

– Ты понятия не имеешь, что произойдёт, – еле слышно произнесла Кэт. – Может быть, исчезнут идеи, может быть, ты сама, а может быть… Ты ведь не знаешь, что будет.

– Если я вычеркну себя из книги, возможно, идеи тоже исчезнут. Как исчезла Уника. – Фурия понятия не имела, как ей удалось выдавить из себя осмысленную фразу. Её рука тряслась, и она испугалась, что у неё не хватит сил довершить начатое. – Тогда это уже будут не мои идеи. И если вместо моего имени будет стоять пробел, на их место не придут другие идеи. Они просто перестанут существовать. Я надеюсь.

– А что будет с тобой? – выкрикнула Кэт ей в лицо. – Что, чёрт побери, будет с тобой? Ты тоже перестанешь существовать?

Фурия хотела улыбнуться, но губы не слушались.

– Вот и посмотрим, что будет. Может быть, не произойдёт ничего. Или ничего, связанного с библиомантикой. А вдруг все кошки станут розовыми и вы будете считать, что это в порядке вещей? – Перед её глазами колыхалась пелена, нужно было действовать немедленно или оставить эту затею вовсе. – Будет видно, что произойдёт.

Металлическое перо съехало в сторону, когда она вдруг не смогла удержать в пальцах ручку. Она снова ухватила её, занесла над бумагой, но теперь не могла разглядеть строчку, которую собиралась вычеркнуть.

– Что-то наверняка изменится, – шепнула она, когда перо вновь перекосилось. – Может быть, многое, а может быть, лишь мелочи. Что-то вы заметите лишь годы спустя – или не заметите никогда. – Она была абсолютно не в состоянии рассчитать последствия своих действий, но этот путь был единственным. – Простите меня. Я не могу воскрешать мёртвых. Но в моих силах не допустить, чтобы умер кто-то ещё.

Чья-то маленькая рука обхватила её руку. Скосив глаза, Фурия увидела, что это был Пип, улыбавшийся ей, хотя по его щекам катились слёзы. Он опустил её руку с ручкой на бумагу и помог провести горизонтальную черту.

Храбрости и присутствия духа у Пипа хватило на двоих, и они вместе вычеркнули имя Фурии из «Книги творения».

Эпилог

Глава двадцать третья

Уже седьмую ночь подряд Нассандра в своей древесной ипостаси оберегала могилу Финниана.

Днём, в обличье девушки, она тоже часто сидела на маленьком кладбище резиденции, наблюдая за тем, как дождевые капли расплываются на её молочной коже, испещрённой буквенными разводами. О чём она при этом думала, не знал даже Пасьянс, но Нассандра была счастлива и спокойна только под открытым небом – от погоды это не зависело. Осенними ночами, когда людям, покоившимся под поросшими мхом могильными плитами, бывало особенно одиноко, она пускала корни между могилами, превращалась в стройное деревце с берёзовой корой и простирала над камнями свои ветви в жесте защиты и покровительства.

Кэт тоже часто приходила сюда, как при свете дня, так и вечерами, но она очень старалась не превратиться в одну из тех, кто живёт лишь ради собственной скорби. Она честно пыталась проводить время в обществе других жителей резиденции и не быть для других обузой. Однажды она вместе с Целестином наведалась на один день в Лондон, однако сразу же заскучала по могиле Финниана и поняла, что, прежде чем она снова сможет отправиться в дальние поездки, должно пройти время.

Дожди, лившие всё чаще, не беспокоили Кэт. Она предпочитала приходить к Финниану вечером или ночью, поэтому всё равно не видела дождь, а только чувствовала его капли на лице и одежде. От дождя ей становилось легче: он помогал ей вспомнить о том, что на свете существуют и другие чувства помимо чувства утраты и ярости. Присутствие Нассандры ничуть не мешало ей: стройное деревце слушало её рассказы о Финниане, об их первых встречах в Либрополисе, о ссорах и шутках, о часах, проведённых вместе на крышах, о долгих разговорах и чудесном чувстве, когда можно молчать вдвоём, глядя на город, вниз, на переулки гетто, и вперёд, на замок Хэй и теплицу на холме.

Могила Финниана находилась недалеко от старой часовни в парке. От его надгробного камня была видна дальняя сторона резиденции, освещённые окна, за которыми устраивали свою новую жизнь оставшиеся здесь экслибры. Уже неделю никто не покидал поместье, и было похоже на то, что шестьдесят человек, населявшие его, останутся здесь надолго. Четверо экслибров, ушедшие два месяца назад, недавно вернулись присмиревшие. Несколько человек нанялись на полевые работы на ферму Чедвика и по вечерам возвращались домой до смерти уставшие, но довольные. Пока они работали на совесть, старый Чедвик не задавал вопросов. Правда, тот факт, что особенности внешности новых работников – волосы, росшие не там, где положено, глаза странного цвета или заострённые уши – ускользали от его внимания, был связан со слабым зрением хозяина, а не с его открытостью и стремлением идти в ногу со временем.

Через несколько месяцев в резиденции должны были родиться первые дети; пока же этого не произошло, всеобщей любимицей оставалась маленькая Лиэтт. Её приёмная мать следила за тем, чтобы многочисленные желающие не тискали малышку с утра до ночи, и вздыхала о том, что, похоже, вся эта катавасия прекратится только с появлением других младенцев, «дай-то Бог, чтоб поскорее!».

Похоже, посильный вклад в это дело вносил и фавн Кассиопеус. В своих ухаживаниях за симпатичной экслиброй, вместе с которой они красили фасад резиденции, он продвинулся далеко. Успеху не мешали даже костыли. Кэт часто встречала их вдвоём, и, хотя вид влюблённой парочки причинял ей душевную боль, она радовалась за фавна и его новую подружку. Сама она, проведя несколько часов в обществе других, снова и снова искала уединения у могилы Финниана.

После захода солнца здесь обычно никого не бывало, поэтому, заслышав шаги в мокрой траве, она удивлённо подняла глаза.

– Можно? – спросила Изида, вся в чёрном, нагибаясь, чтобы пролезть под ветви Нассандры.

Кэт на секунду показалось, что её лицо парит в пустоте. Она кивнула. Девушка сидела согнув колени на каменной скамье, которую Пасьянс приволок сюда с другого конца кладбища. Иногда он сам посиживал на ней днём вместе с Нассандрой, однако по вечерам скамейка была в полном распоряжении Кэт. Она спустила ноги и указала на место рядом с собой.

– Только тут мокро, – добавила она.

Пожав плечами, Изида присела рядом с девушкой, глядя на могилу. Это она с помощью библиомантики стёрла с могильного камня старинную надпись, нанесённую, вероятно, несколько столетий назад. Вместо неё на камне теперь было выбито имя Финниана, дата его рождения и дата смерти, просто и без завитушек – Финниан был бы рад этому. Под датами была выбита мысль, которой Финниан однажды поделился с Кэт: «Жизнь должна иметь вкус победы».

Несколько ночей назад в резиденцию позвонили. Звонок был из Оксфорда, из телефонной будки возле Сент-Жиля. Звонила мать Кэт. По её словам, перед будкой стоит машина, а в её багажнике – ящик, в котором находится урна с прахом Финниана. Кэт с друзьями помчались в Оксфорд, но, когда они туда добрались, её матери там уже не было. В указанном месте перед будкой стояла машина, и ящик с урной был на месте. Кто-то – не Кэт – заглянул в урну и проверил, нет ли там маячка. На обратном пути девушка держала урну у себя на коленях и весь следующий день не расставалась с ней. Только потом, смирившись, она была готова похоронить Финниана.

Теперь, некоторое время спустя, Кэт искоса наблюдала за Изидой. Даже в неверном свете окон резиденции было заметно, что черты экслибры чуть разгладились и поздоровели. Зависимость от Абсолона высосала из неё немало сил и, вероятно, стоила ей нескольких лет жизни, но экслибра постепенно выздоравливала. Помог целебный сон, а также, не в последнюю очередь, задача, которую Изида и Дункан поставили сами себе.

– Пип вчера сказал, что ты снова была у чернильных поганок.

Изида кивнула, слабо улыбнувшись.

– У меня ощущение, что на самом деле мы нужны им гораздо меньше, чем мы думаем. Работы по устройству лагеря продвигаются быстро. Они используют куски корпуса «Флёр» и всё, что попадётся под руку, и у них неплохо получается. Дункан и я раздумываем, не отвести ли их к старому лагерю братьев-бардов в корнях секвойи, – хотя лично я считаю, что это не лучшая идея. Это далеко, идти нужно будет через лес. Без «Бланш» такой поход займёт не меньше недели. Кроме того, о местонахождении лагеря известно Академии. Возможно, он её больше не заботит, но лучше не искушать судьбу. – Взгляд Изиды скользнул на могилу Финниана.

– Идея поселить чернильных поганок в Лесу мёртвых книг ему бы понравилась, – сказала Кэт. – Он любил там бывать.

Ей вспомнилась ночь, когда он впервые взял туда с собой её, – задолго до того, как они объяснились. Тогда-то она и поняла, что влюблена в него, но не могла признаться ему в этом. Они потратили кучу времени, ходя друг вокруг друга ещё целый год, но не решаясь поговорить начистоту. Удивительно, что в конце концов им всё же удалось это сделать. Впрочем, возможно, это было неизбежно. Кэт не верила в судьбу и предопределение, в сфере отношений – так уж точно на все сто, но после той ночи в Лесу мёртвых книг, когда Финниан впервые показал ей каллист, ни на кого другого она и смотреть не могла.

Дождь тихо шелестел по листьям Нассандры, ветви её покачивались, как будто она могла читать мысли, медленно тёкшие в голове Кэт.

– Я хотела кое о чём тебя попросить, – сказала Изида.

– Я не убегу.

– Это касается Пипа. Он ещё никогда не был в Либрополисе и хочет поехать туда. Пасьянс будет сопровождать его, но я не уверена, что этого будет достаточно, чтобы…

– Не нарваться на неприятности?

– Именно. Конфедерат, мягко говоря, не специалист в этом вопросе. Особенно в толпе народа.

Кэт не могла не улыбнуться:

– Ты имеешь в виду Оксфорд?

– Я имею в виду любую ситуацию, в которой он поигрывает револьверами, как будто он всё ещё остаётся где-то на Миссисипи и должен защищать свою Молли. – Изида коротко глянула вверх, на Нассандру, и пожала плечами: – Извини, конечно, но что есть, то есть.

– Ты хочешь, чтобы я отправилась с ними?

– Мало кто знает Либрополис так, как ты, – вдоль и поперёк. Кроме того, если меня увидят там вместе с ними, это будет неразумно.

Подумав, Кэт согласно кивнула.

– Зачем он туда вообще собирается?

– Странно, правда? Я сказала ему, что он ещё слишком мал, но он упёрся – и ни в какую.

– Слишком мал для Либрополиса? – удивилась Кэт. – Мне едва исполнилось тринадцать, когда я попала туда. И я была одна.

– Я не это имею в виду. – Изида откинула назад волосы, намокшие под дождём. – Он говорит, что ему кажется, что время пришло. Он утверждает, что в Либрополисе его ждёт его сердечная книга.

Глава двадцать четвёртая

Старый Римский мост вонял гарью, когда Пасьянс, Пип и Кэт шагали через него. Каменные перила местами почернели, большинство газовых фонарей вышло из строя, и кое-где рабочие возились, подновляя каменную кладку. Несмотря на эти многочисленные следы пожара, с трудом можно было поверить, что здесь неделю назад бушевало пламя.

Надвратную башню со стороны Лондона охраняли гвардейцы, но входные закладки, предъявленные тремя посетителями, они удостоили лишь беглого взгляда. В немногих витринах, расположенных на мосту и переживших бегство и преследование Ментаны, висели объявления, триумфально возвещавшие окончание полуторавековой распри между семействами Химмелей и Розенкрейцев. Никто из прохожих не останавливался, чтобы прочесть то, что было написано под заголовком мелкими буквами.

Оказавшись в Либрополисе, трое гостей нос к носу столкнулись с демонстрантами – библиомантами и экслибрами, с транспарантами в руках протестовавшими против вмешательства Академии в дела города. Двое полицейских наблюдали за ними, однако не вмешивались в происходящее.

Попав наконец в лабиринт улочек Либрополиса, Кэт и Пасьянс предоставили Пипу самому выбирать дорогу. В фахверковых[14] домиках, верхние этажи которых нависали над нижними, царила оживлённая суматоха: в каждом находилась либо книжная лавка, либо антикварный магазин. Из открытых дверей и окон сочился книжный аромат. Мальчик приходил всё в большее возбуждение и ускорял шаги, словно охотничья собака, взявшая след. Пасьянс пробормотал что-то похожее на «самое время отведать пирожков… или, на худой конец, печенья».

На глаза друзьям часто попадались плакаты с красовавшимися на них требованиями увеличить участие жителей в делах управления. На некоторых застеклённых стендах висели статьи, критиковавшие решения муниципалитета Либрополиса, а в какой-то момент их остановил кентавр, раздававший листовки под присмотром трёх полицейских. Кэт взяла одну. На ней красовалась карикатура на Рашель Химмель – глава Академии, наморщив лоб и вооружившись словарём, продирается через толстый роман, который едва удерживают её тоненькие ручки. Краем глаза Кэт заметила, что стражи порядка, надзиравшие за кентавром, тоже заглядывают в листовку и ухмыляются. Тот, что помоложе, сложил бумажку и засунул в карман своей чёрной форменной шинели, прежде чем отправиться дальше.

– Объявлений «Разыскиваются» уже больше нигде не видно, – заметил Пасьянс. – Ни единого.

Слова Пасьянса окончательно подтвердили то, что бросилось в глаза Кэт, ещё когда они пересекали мост. Объявления о розыске братьев-бардов исчезли, только кое-где от них остались клочки бумаги с обрывками слов.

Рашель, которая, судя по её выступлениям, чувствовала себя в должности представителя Академии как рыба в воде, обещала перемены – и перемены были налицо, во всяком случае сейчас. Поговаривали о том, что в рядах чиновников старой закалки назревало недовольство, однако никто из них не осмеливался открыто выступить против новой правительницы, пользовавшейся всеобщей популярностью. Даже протесты на улицах города выглядели как-то несерьёзно. Несомненно, потребуется время, прежде чем все слои общества осознают последствия упразднения гетто и уравнения прав экслибров и людей и смирятся с ними. Однако до тех пор позиции Рашель в убежищах окончательно упрочатся.

Вся эта политика нисколько не заботила Пипа. Он был в восторге от возможности бродить по переулкам, восхищённо пялиться на полки магазинов, ломившиеся от книг, и затаив дыхание рыться в старинных приключенческих романах. Пасьянс в это время топтался у дверей и мечтал о пирожках, а Кэт нервно вышагивала перед магазином взад и вперёд, обшаривая взглядом окрестности. К её собственному удивлению, до сих пор она не обнаружила ничего вызывающего недоверие.

Если Рашель сдержит своё слово и дальше и не будет преследовать оппозицию и протестующих, в Либрополисе – и не только здесь – многое должно будет измениться. Вести, поступавшие из других убежищ, тоже говорили о том, что свободы, нежданно-негаданно свалившиеся людям на головы, уже приносили первые плоды. Не все доверяли новым порядкам, однако некоторые уже с радостью пользовались ими. Многие желали возвращения Корнелиуса Кирисса на пост бургомистра Либрополиса. Кэт предполагала, что рано или поздно он вернётся из ссылки, если ему официально предложат снова занять свою должность. Рашель не пожалеет средств для того, чтобы укрепить имидж новой, лучшей Академии с ней самой во главе. Прекраснодушие – это, конечно, хорошо, однако своё истинное лицо правительство покажет лишь спустя несколько месяцев, а возможно, и лет.

Как бы то ни было, жители резиденции большинством голосов решили пока сложить оружие. Не склонная доверять кому-либо в принципе, Кэт проголосовала против, но подчинилась решению большинства и была готова пересмотреть свою точку зрения. Она спрашивала себя: как бы проголосовал Финниан? Прежде он бы не сложил оружия, пока последний гвардеец не будет разоружён, а дворец правительства захвачен, однако в последние месяцы даже он сомневался в целесообразности жёстких методов Сопротивления.

Пип бесцельно блуждал по улицам, постепенно доводя Пасьянса до белого каления. Периодически в голове Кэт всплывали воспоминания о Пипе, не наделённом талантом библиоманта, – расплывчатые картины, дежавю, которое Кэт не в состоянии была надолго удержать в памяти.

Иногда она спрашивала себя, не были ли перемены, свидетелями которых они стали, более глубокими, чем им казалось. Однако в следующую минуту она снова отвлеклась на Пипа и радовалась, что он нашёл что-то, забавлявшее его. Она была готова скорее собственноручно напечь гору пирожков для Пасьянса, чем лишить мальчика повода быть счастливым.

В тот день они не побывали в гетто, но прошли мимо одного из прежних входов в него. Охрана была снята, колючая проволока исчезла, ограду постепенно разбирали. Кое-где уже ничто больше не напоминало о том, что ещё недавно здесь проходила граница, разделявшая город.

На стене одного из домов висело сразу несколько объявлений о розыске. Однако на них были изображены уже не Ариэль и Пак и, слава богу, не Финниан. Со стены смотрел молодой красавец с длинными светлыми волосами. В обоих ушах его виднелись многочисленные серёжки.

– Кто это? – на ходу спросил Пип.

– Мардук, – ответила Кэт.

– Тот, у которого вы хотели украсть карту, на которой было обозначено местонахождение Санктуария?

– Да, он.

Она заметила, как чуть подальше двое мужчин сдирали со стен объявления одно за другим. Полицейскому, пытавшемуся их остановить, они сунули несколько купюр, после чего он больше не чинил им препятствий.

– Есть вещи, которые не изменятся никогда, – пробормотала Кэт.

– Уж точно не за неделю, – добавил Пасьянс. – Одной недели чертовски недостаточно для того, чтобы что-то изменить.

Кэт опасалась, что влияние, которым Мардук обладал в преступном мире Либрополиса, после реформ Рашель не уменьшится, а, наоборот, вырастет. Решётка, отделявшая гетто от остального мира, ограничивала не только свободу экслибров, но и сферу влияния преступных авторитетов. Теперь же Либрополис радушно распахнул перед ними свои двери.

– Это проблема Рашель, – сказала Кэт и ускорила шаг.

Пип взглянул на Пасьянса:

– На самом деле она бы с удовольствием перерезала глотку этому Мардуку.

Конфедерат ухмыльнулся:

– Я не знаю другого такого человека, у которого все его мысли были бы написаны на лице большими буквами!

Кэт как раз отпустила замечание о людях, у которых мысли отсутствуют в принципе, когда Пип внезапно свернул в переулок, уводивший их прочь от границ гетто.

– Пип! – Кэт нагнала его, Пасьянс тоже ускорил шаг и присоединился к ним. – Что случилось?

– Это вон там, – ответил мальчик и, пройдя ещё несколько шагов, остановился. – Вон тот магазин впереди.

Узкие фахверковые домишки, казалось, в этом месте нависали над улицей больше, чем где-либо в Либрополисе. Друг к другу лепились крошечные лавчонки, владельцы которых, стоя снаружи, переговаривались в ожидании посетителей. Несколько человек прохаживались мимо лотков с книгами.

Пип ткнул пальцем в неприметный антикварный магазин. Книги с побуревшими ломкими страницами соседствовали в его витрине с более новыми изданиями в покоробившихся фотосуперобложках; на некоторых красовались наклейки, которые явно уже невозможно было отклеить. В центре витрины размещалась табличка, на которой большими буквами было написано: «Каждая книга, купленная в этом магазине, пахнет лучшим трубочным табаком. Если Вам это не по нраву, никто Вас здесь не держит».

Они вошли в лавку – прозвенел дверной колокольчик. Лавка была двухэтажная, до верхних полок можно было добраться только с помощью стремянки. На одной из них стояла седая женщина в пёстрой блузке и серой юбке. Кэт подумала, что она наверняка тоже библиомантка. На кончике её носа красовались круглые очки, а сама она была погружена в книгу в светло-коричневом переплёте, взятую с одной из верхних полок. Во рту у неё дымилась трубка, изогнутая так, что походила на латинскую букву S, хвост которой был зажат в зубах.

Пип остановился у двери и, вытянув руку, указал на книгу в руках владелицы лавки. Он хотел что-то сказать, но тут женщина вынула трубку изо рта и, приветливо улыбнувшись, опередила его:

– Вот и ты! Она уже ждёт тебя.

Кэт и Пасьянс переглянулись.

Женщина медленно спустилась по ступенькам, окружённая облаком ароматного пряного дыма.

– Ох ты, боже мой, – продолжала она, – бедные мои колени и спина! Человек не может быть слишком стар для книг, а вот для того, чтобы карабкаться по стремянкам, очень даже может. До чего дожила! Взять книгу с полки сложнее, чем забраться на Олимп!

Пип переступил ногами, но собрал остатки вежливости и не бросился ей навстречу.

– Здрасте, – сказала Кэт.

Пасьянс поднял два пальца, прикасаясь к полям воображаемой шляпы.

– Ого! – воскликнула женщина с обезоруживающей улыбкой. – Да вы просто красавчик! – Она сунула в рот трубку и глубоко затянулась.

– Ему это все говорят, – улыбнувшись сказал Пип, не отрывая взгляда от книги в её руке.

Кэт могла поклясться, что, хотя книга была закрыта, страницы её зашелестели.

– Это всё неправда, – ответил Пасьянс, краснея как рак.

– Вот, пожалуйста, – сказала владелица лавки и протянула книгу Пипу. – Она так мечтала о тебе!

– А я – о ней.

Кэт только однажды видела, как сердечная книга находит своего библиоманта. И она не была уверена в том, считается ли тот случай, потому что петушиная книга Фурии была невоспитанным и крайне развязным существом. То ли дело почтенное пожелтевшее издание – такое, как это!

– Можно мне открыть её? – спросил Пип.

Женщина с усмешкой постучала трубкой по переплёту:

– Разумеется!

Пип прочёл название на форзаце, потом первые несколько фраз. Прошла минута, когда он снова поднял глаза.

– Да, – сказал он, – это моя сердечная книга!

– Конечно, это она и есть, – ответила женщина.

Пасьянс начал рыться в карманах своей форменной куртки в поисках денег.

– Не нужно, – остановила его владелица лавки. – Сердечная книга не продаётся. Возможность видеть, как она нашла своего библиоманта, – достаточная награда.

Конфедерат кивнул.

– Ты очень юн для того, чтобы быть найденным своей сердечной книгой, – сказала женщина с трубкой. – Сколько тебе лет, мой мальчик?

– Одиннадцать.

Пасьянс рассмеялся:

– Просто лилипут для своего возраста, верно?

– Ну что вы такое говорите! – возразила женщина и выпустила из трубки кольцо дыма. – Зато вы настоящий великан.

– Истинная правда, мэм.

Пип положил раскрытую книгу на одну из стопок, покрывавших почти весь прилавок, – среди книг видна была одна лишь коллекция экзотических трубок, размещённая под стеклом, – перелистнул страницу, вертикально поставил ладони слева и справа от неё, на мгновение закрыл глаза и выпустил. Она осталась в вертикальном положении, затем расщепилась на два слоя, между которыми засияло страничное сердце.

Пип улыбнулся шире. Кэт ещё никогда не видела его таким счастливым.

В сиянии, разлившемся над книгой, возникло что-то призрачное – продолговатый предмет с трубой посредине и двумя лопастными колёсами по бокам, которые неспешно вертелись.

Пасьянс изумился:

– Вон что ты умеешь!

Пип гордо кивнул.

По палубе парящего в воздухе колёсного парохода двигались две фигурки ростом не выше строчных букв в раскрытой сердечной книге.

– Это Фурия, – сказал Пип, – и Джим. – Кэт не могла не улыбнуться в ответ на его ослепительную улыбку. – Где-то там, между страницами мира.

Глава двадцать пятая

Расплавленное золото, неизменно колыхавшееся за бортом корабля, казалось сокровищем, пламенеющей огненной драгоценностью, видеть которую могли лишь посвящённые. Спрятанное за завесой тайн и загадок, это золото было небом и землёй одновременно, светилось, словно янтарь под утренним солнцем, излучая тепло, которое Фурия скорее видела, чем ощущала.

В золотом сиянии между страницами мира она сталкивалась с добром и злом, испытывала радость и печаль, однако никогда ещё она не чувствовала себя так вольготно, как в те дни на борту «Бланш де Казалис», наедине с Джимом Хокинсом и петушиной книгой, которая, заразившись ощущением счастья и спокойствия, царивших в душе у девочки, даже не ревновала её к Джиму.

Золотой свет между страницами мира никогда не гас, здесь не наступала ночь, поэтому они спали только тогда, когда чувствовали усталость, остальное время прогуливаясь по палубам корабля-портала, отдыхая в старых скрипучих шезлонгах, – и говорили, говорили без конца. Они отправились в это путешествие, чтобы познакомиться друг с другом, отправились только вдвоём. Возможно, за время их отсутствия в резиденции пройдут дни или даже недели.

Джим рассказывал Фурии о шхуне «Испаньола» и её экипаже, наполовину состоявшем из головорезов, а наполовину – из порядочных людей, но чаще он говорил о вещах, незнакомых девочке. О своём детстве в трактире «Адмирал Бенбоу» на английском побережье, обо всех старых морских волках и стреляных воробьях, которые заглядывали туда на кружку пива, зачастую оплачивая её не деньгами, а увлекательными рассказами о собственных странствиях по дальним морям и океанам. Джим хранил в памяти десятки подобных историй – пёстрое собрание матросских проделок и приключений в южных морях и на островах Карибского моря.

Фурия любила слушать его. Джим был прирождённым рассказчиком: таким его создал Роберт Льюис Стивенсон. И хотя её Джим выпал из книжки, будучи мальчиком, Фурию не удивляло, что он рассказывает свои истории с позиции старика, который в преклонном возрасте взялся за перо и решил описать свои приключения.

Джим признался Фурии, что по ночам ему слышатся шаги одноногого пирата и стук его костыля по доскам палубы. Иногда он спал так тревожно, что ей приходилось будить его от кошмаров. В первый момент в его глазах всплывали старые страхи – всплывали прежде, чем он окончательно просыпался и понимал, где находится и кто лежит рядом с ним.

Однажды, когда Джим спал, Фурия и петушиная книга попробовали создать защитное заклятие и наложить его на мальчика, словно тёплое одеяло. Тогда ему приснилось, что шаги старого пирата отдаляются и затихают, он заснул спокойно и спал до тех пор, пока петушиная книга не раскаркалась от скуки и не потребовала новых историй.

Позже тем же бесконечным золотым днём между страницами мира Фурия и Джим сидели на носу «Бланш» и рассматривали гигантские сети, колыхавшиеся вдалеке, их фантастические очертания и складки, их сетчатые узоры. Однажды они уже видели племя диких чернильных поганок, копошившихся в сетях, и теперь снова обнаружили перед собой примерно три десятка фигурок с иссиня-чёрной кожей и варварскими украшениями, внушающими ужас.

– Им было бы лучше вместе с другими там, в лесу, – сказал Джим.

– Мы не сможем отвезти их туда, – возразила Фурия, покачав головой. – Поганки никогда не взойдут на борт по доброй воле.

Они наблюдали за чернильными поганками, пока те не исчезли в путанице сетей в поисках добычи или по дороге домой, в лагерь. Фурии и Джиму удалось увидеть один такой лагерь издалека: постройка из разного хлама и обломков досок, напоминавшая кокон, располагалась в глубокой складке сетей недалеко от одного из глубинных убежищ, счастливо избежавших нашествия идей.

Джим не помнил, что на свете когда-то были идеи. Не помнили этого и другие обитатели резиденции. Фурия была единственным человеком, знавшим, почему целые убежища были стёрты с лица земли человеком, способным объяснить загадочные разрушения в окрестностях Либрополиса, – точно так же, как только она, и никто другой, сохранила воспоминания об Унике. Она пыталась рассказывать о них Джиму, Кэт, Пипу и Кириссу, но по их лицам было видно, как сложно им было верить её увлекательным рассказам.

Они забыли не всё: они помнили Зибенштерна, Федру и многое другое, однако, как только заходила речь о причинах последних событий, их глаза словно застилала пелена. Чернильных поганок удалось перевезти в Лес мёртвых книг, потому что ночным убежищам грозила гибель, но, кроме Фурии, никто не помнил подробностей той катастрофы. Некоторые убежища исчезли, но почему – осталось невыясненным. А Санктуарий пал жертвой интриг баронессы Химмель в ходе неудачной попытки переворота, предпринятой старухой.

Исправление, внесённое в последнюю «Книгу творения», снова сделало Фурию обычной библиоманткой. Она больше не могла изменять законы, написанные Зибенштерном. Но она и не исчезла. Вычеркнув своё имя из книги, она спасла убежища и их обитателей, хотя в вестибюле резиденции никто не почувствовал, что в мире что-то произошло. Позже она обнаружила, что у Пипа появилась аура библиоманта – первое и, вероятнее всего, не последнее изменение этого мира.

Несомненно, им предстояло обнаружить и многочисленные другие последствия того, что совершила Фурия, маленькие и более значительные различия по сравнению с прошлым миром. Со временем они непременно станут заметны. Спасая Изиду, Фурия, сама того не желая, сделала библиомантами многие сотни экслибров. Какая лавина пришла в движение в этот раз? Что произошло там, за кулисами, по ту сторону золотых сетей, между строк Liber Incognitus? Фурия опасалась, что на карте мира библиомантов появились новые белые пятна и кому-то рано или поздно придётся исследовать их, желает он того или нет. Возможно, она сама займётся этим, когда они с Джимом вернутся в резиденцию. Не завтра, не послезавтра, но когда-нибудь она соскучится по Пипу, Кэт и остальным и тогда поймёт, что пришло время возвращаться домой.

Салоны «Бланш» ломились от книг, и Фурия неторопливо исследовала их, заглядывая в самые дальние уголки корабля. Она брала с полок те или иные издания, читала страницу из одной книги, главу – из другой, мысленно складывая Вавилонскую башню из всех тех романов, которые она хотела бы прочесть когда-нибудь в будущем.

В отличие от библиотеки несчастной «Флёр» книжное собрание на борту «Бланш» совершенно не пострадало, и книжный аромат наполнял отделанные деревом салоны и сумеречные коридоры. Представление о том, что Фурия и Джим находились внутри огромной книги, здесь больше не казалось сумасбродным. Когда Фурия оглядывалась назад, у девочки возникало ощущение, что после всех своих приключений она добралась до последней главы своей истории, однако сердце подсказывало ей, что история её только начинается. Ей было шестнадцать лет, она была влюблена, и все страницы мира лежали перед ней, готовые раскрыться.

В один прекрасный день в одном из дальних салонов в глубине корабля, недалеко от аварийных порталов, Фурия сделала удивительное открытие. Она немедленно побежала за Джимом, который в это время готовил на камбузе обед из запасов, взятых с собой из резиденции. Сын трактирщицы из «Адмирала Бенбоу» был неплохим поваром.

Фурия возбуждённо сунула ему под нос одну книгу, потом вторую, потом целую стопку. На обложках книг красовалось одно и то же название на разных языках: «Остров Сокровищ», или Treasure Island, или L’île au trésor, а на полке лежали другие издания того же романа со всех уголков земного шара, какие-то – в суперобложках, какие-то – нет. В большинстве книг было множество иллюстраций – разноцветных или с рисунками пером, – и Джим заворожённо рассматривал картинки, изображавшие его самого и других персонажей романа.

– Очень странно видеть самого себя на картинке, – заметил он.

Вместе с Фурией они провели несколько часов, листая издания на разных языках и сравнивая их оформление, иллюстрации и запах.

Фурия уже почти забыла, каким она представляла себе Джима, снова и снова перечитывая «Остров Сокровищ» в отрочестве. Место персонажа, мелькавшего на библиомантических обоях, сейчас прочно занял человек из плоти и крови. Теперь она воспринимала живого Джима совсем по-другому, и он, несомненно, нравился ей больше, чем книжный Джим.

В конце концов они взяли с собой стопку изданий, понравившихся им больше всего, на верхнюю палубу, облокотились на поручни, Джим открыл книгу на первой странице и начал читать вслух:

– «Сквайр Трелони, доктор Ливси и другие джентльмены попросили меня написать всё, что я знаю об Острове Сокровищ. Им хочется, чтобы я рассказал всю историю, с самого начала до конца, не скрывая никаких подробностей, кроме географического положения острова. Указывать, где лежит этот остров, в настоящее время ещё невозможно, так как и теперь там хранятся сокровища, которых мы не вывезли».

Так началась эта история, в то время как другая история подошла к концу.

«Бланш» легко скользила по воздушным потокам в пустоте. Фурия поглядела на Джима. Она была убеждена: если в любом конце заключено новое начало, то нет на свете начала, которое было бы ей желаннее этого.

Примечания

1

Эстелла Хэвишем – персонаж романа Ч. Диккенса «Большие надежды».

2

Гонория Барбери – персонаж романа Ч. Диккенса «Холодный дом».

3

Крошка Доррит – имеется в виду персонаж одноимённого романа Ч. Диккенса.

4

Пип – главный герой романа Ч. Диккенса «Большие надежды».

5

Герцог Мента́на – капитан корабля «Фантастико Фантастичелли», герой романа Зибенштерна «Фантастико Фантастичелли, повелитель осеннего тусклого света».

6

Асгард – небесный город, обитель богов-асов в скандинавской мифологии.

7

Пасьянс (от англ. patience – «терпение») – этот персонаж появляется во второй книге К. Майера «Противостояние».

8

Джейн Остин – английская писательница (1775–1817), перу которой принадлежат романы нравов («Гордость и предубеждение», «Чувство и чувствительность» и др.).

9

Фавн – козлоподобный лесной полубог, покровитель пастухов и земледельцев (рим.), соответствующий Пану (гр.).

10

Априо́ри (лат. a priori – букв.: «от предшествующего») – утверждение, не требующее доказательств, что-то очевидное).

11

Иерихо́нская труба – фразеологизм. Имеется в виду невыносимо громкий звук, голос (библ.).

12

Хор Валга́ллы – имеется в виду хор пилигримов из оперы Р. Вагнера «Тангейзер».

13

Огни святого Эльма – электрическое свечение на высоких зданиях, мачтах кораблей во время грозы. Святой Эльм – покровитель моряков.

14

Фахверковые деревянные дома построены простым и экономичным способом. Такие домишки похожи на пряничные домики в сказках.

Content

Кай Майер
Время библиомантов
Книга крови

От переводчика

Часть первая Корабли-порталы

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Часть вторая Смерть создателя

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Часть третья Идеи

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Эпилог

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвёртая

Глава двадцать пятая

Примечания