Манап (Абдуманнаб) Эгамбердиевич Эгамбердиев

Тень Желтого дракона

Исторический роман

Рецензенты:

доктор исторических наук, профессор МЯСНИКОВ В. С.,

кандидат исторических наук СТЕПУГИНА Т. В.

Книга первая

ЧУДОВИЩЕ ОТТАЧИВАЕТ ЗУБЫ

Часть первая

ПЕРЕД ПРЫЖКОМ

Глава первая

ОКРОВАВЛЕННАЯ ДОРОГА

Скорблю, что народ так страдает,

Тяжко мне дышать, скрываю слезы.

Цюй Юань. Из «Поэмы скорби и гнева», IV–III вв. до н. э.

На влажно-мглистом небе взошедшая луна казалась багровой. Круглый лик ее был покрыт бурыми пятнами — будто запекшейся кровью. При тусклом свете хмурого ночного светила на склоне небольшой сопки промелькнула тень. Кто-то крадучись пробирался под покровом ночи, сразу не разберешь — зверь или человек. Он то нырял в мелкий кустарник, то карабкался меж больших каменных глыб, то замирал, чего-то выжидая или кого-то выслеживая.

Старик, бредущий по тропинке с вязанкой хвороста на спине, на всякий случай замедлил шаг. Тень выпрямилась, приобрела очертания человека. Кто этот человек, зачем он здесь, чего или кого опасается — для старика не имело значения: кому какое дело…

Ночному незнакомцу тоже не было нужды до старика. Проводив его взглядом и убедившись, что тот ушел, не обратив на него внимания, а может, и не заметив, незнакомец, как и прежде, крадучись, двинулся к следующей сопке через небольшую ложбину.

Небо постепенно прояснилось. Внимание незнакомца привлекли толпы людей: при свете луны они что-то делали внизу, возле извилистой темной реки. Время от времени оттуда доносились невнятная ругань и окрики.

«Наверное, строят дорогу, — подумал ночной путник. — Да-да, конечно дорогу!» Он вспомнил давний, кажется позапрошлогодний, разговор двух вельмож в гостиной своего хозяина. Они говорили, что Сын Неба надумал строить дорогу в сторону Наньюэ. Похоже, это и есть та самая дорога. А там внизу — это надзиратели погоняют и хлещут уставших людей, даже ночью заставляя их работать быстрее.

Страна Наньюэ расположена где-то далеко-далеко вниз по реке. Там люди ездят на слонах. Дорога строится для того, чтобы вновь присоединить эту страну к Поднебесной, как при Цинь Ши хуанди. Нынешний Сын Неба, по словам тех сведущих вельмож, хочет превзойти самого Цинь Ши хуанди! Тот не додумался проложить туда широкую дорогу.

Опасаясь наткнуться на надзирателей, человек решил обойти это место стороной. Он поднялся на самую высокую сопку и огляделся: вереницы работающих людей были бесконечны, обогнуть эту живую стену невозможно. Нужно было возвращаться назад, но сказалась усталость многих дней и бессонных ночей пути. Он опустился на землю, и веки сразу же непроизвольно сомкнулись, отключив все мысли и переживания обездоленного скитальца.

Луна поблекла. Небо посветлело. Неизвестный все еще беспробудно спал. Сквозь сон он вдруг почувствовал, что кто-то тычет ему в ноги чем-то острым, спросонья почудилось — пикой или мечом. Он онемел от ужаса. Значит, догнали, нашли? Теперь всему конец! Страх сковал его тело, казалось, он не сможет шевельнуть пальцем, чтобы защититься. Сил хватило лишь на то, чтобы разлепить отяжелевшие веки.

Над ним стоял сгорбленный старик в ветхой одежде. Его узкие глаза тускло светились на морщинистом лице. В руках бронзовый короткий серп со сверкающим лезвием и тонким, как клюв хищной птицы, концом. Но усмешка на устах старика не злая. Это ободрило беглеца. Он медленно поднялся и тоже попытался улыбнуться. Старик ощупал его глазами: уж не разбойник ли? Нет, всего лишь худенький юноша лет семнадцати-восемнадцати в изодранной сермяге, со ссадинами на лице и на руках.

— Давно не спал? — испытующе спросил старик.

Да. То есть нет: вчера тоже спал немного.

— Но не так крепко?

— Да, сегодня покрепче.

— Это ты здесь бродил ночью?

— Нет. Я сразу улегся.

— Врешь, сынок! — ласково возразил старик. — Ну, спи, спи. Да не попадись в руки здешним шэнбинам. Ты куда держишь путь?

— В ли[1], вон там, возле белой горы.

— В Байшань, что ль?

— Да, в Байшань.

— И к кому же?

— К дяде.

— Как кличут его? — Старик хитро прищурился.

— Тан Чэ.

— Опять врешь: нет такого в нашем селе!

— Значит, вы оттуда? Да, я подзабыл имя дяди. Мать мне так давно о нем говорила.

— Мать-то жива?

— Жива, но я много лет ее не видел.

— Ты от кого бежишь? — уже напрямую спросил старик.

— Ни от кого. Просто я заблудился.

— Ну, твое дело. Значит, тебе надо перейти на тот берег реки? И не попасться на глаза надзирателям? Так, что ли?

— Да, нужно бы перейти.

— Ладно, я тебе помогу. — Старик немного подумал: — Но сперва пойдем со мной, поможешь собрать хворост.

Юноша молча последовал за стариком. У него не было выбора. Идти вниз по течению реки бесполезно: теперь толпы строителей, должно быть, уже почти достигли земли Наньюэ. Значит, там пройти невозможно. Вверх по течению тоже не пройдешь: там крутые высокие горы. В одиночку взбираться туда опасно — живым не выберешься. Пути назад нет — это опять рабство… Лучше умереть, чем снова попасть в неволю! Счастливый случай избавиться от рабства выпадает раз в жизни, и то не каждому. А этот старик, что он за человек? Не предаст ли? Он, конечно, уже сообразил, с кем имеет дело, хоть и не докопался до сути. Так что остается одно — довериться старику. Только надо быть осторожным с ним.

— Как тебя зовут? — спросил старик, словно угадав ход размышлений юноши.

— Ань-ин, — ответил тот после краткой заминки.

— Вот тебе серп. Сожни эти высохшие стебли. А я соберу корневища.

Оба взялись за работу. Но как только Ань-ин связал первую охапку, старик вдруг остановился:

— Какой же я недогадливый! Ты ведь, сыпок, еще ничего сегодня не ел. Недаром говорят: сытый голодного не разумеет.

Они сели прямо на землю. Старик достал сделанный из рогожи мешочек, вынул из него горсть высохшего вареного риса:

— Бери, сынок. Ешь.

Только увидев еду, Ань-ин вспомнил, что уже второй день у него маковой росинки во рту не было. Судьба никогда не баловала его, и он притерпелся к голоду.

— Недалеко отсюда в трех землянках живут мои односельчане, — заговорил старик, когда Ань-ин начал есть. — Они работают с рассвета до глубокой ночи. Я им кипячу воду для питья. У кого есть сушеные фрукты, тот их заваривает. Иногда мы варим из овощей суп, но это редко, раз в два-три дня. Ты тоже будешь работать. Я скажу, что ты мой племянник, пришел меня навестить.

— Значит, там есть и такие, как я?

— А когда в Поднебесной не было бездомных бродяг? Их везде полно.

— И я буду работать с бродягами?

— Помни: беглецу легче укрыться среди большого скопища людей, чем в горах, в одиночку.

Ань-ин задумался. Старик продолжал:

— Работать будешь с ними, а ночевать — в нашей землянке. Как достроим дорогу, вернемся в Байшань. Ты поселишься со мной — у меня есть хибарка и клочок земли. Когда я умру, ты меня похоронишь: у меня ведь никого нет. Сын убит на войне с сюнну[2], старуха в прошлом году померла… Вот такие дела, сынок.

Старик всхлипнул и вытер глаза краем рваной, грязной рубахи. Ань-ин перестал колебаться и устыдился своей недоверчивости. Вот и выход: сейчас пойти со стариком, а потом и жить у него. Вскоре Ань-ин и старик скинули с плеч хворост возле землянки…

Еще до рассвета люди один за другим стали спускаться в долину на строительство дороги. Старик разбудил Ань-ина:

— Иди с ними. Когда будут раздавать еду, не зевай!

Ань-ину дали корзину. Он начал таскать землю и щебень. Когда солнце поднялось высоко, Ань-ин увидел, что рабочие вдруг побросали лопаты и носилки и, несмотря на крики надсмотрщиков, кинулись в одну сторону. Там показалась низкая повозка на двух колесах, ее волокли люди. Толпа вмиг окружила повозку, не дав докатить ее до места. Свирепый надзиратель, отталкивая и хлеща плеткой самых назойливых, заставил поставить повозку на подпорку, затем влез наверх и, раскорячив ноги, открыл крышку первого чана. Недружелюбно косясь и покрикивая на голодных людей, он принялся маленькой чашечкой отмеривать им сухой вареный рис.

Ань-ин не решался подойти ближе — ему казалось, что пробиться невозможно. Поднявшись чуть выше по склону, он, глотая слюну, издалека наблюдал за столпотворением. Кто был посильнее, те вновь и вновь вклинивались в наседающую толпу, протягивая либо обломок деревянной чашки, либо помятую бронзовую посудину. У кого ничего не было, те подставляли грязные пригоршни. Безуспешно пытаясь навести порядок, надзиратель время от времени наугад хлестал людей плетью. Чтобы выбраться из толпы, не рассыпав риса, некоторые прижимали его к груди, иные поднимали над головой. Но более ловкие руки выхватывали у них драгоценную добычу. Случалось, что рис просыпался на землю. Тогда неудачливые и слабые, ползая под ногами, подбирали его щепотками, а то и по одному зернышку, и тут же, не сдув пыли, торопливо совали в рот…

Ань-ин не верил своим глазам. У его хозяина тысяча рабов. Бывало, что все они работали одновременно в одном месте, им также раздавали рис или просо из одного чана. И там случались ссоры и драки из-за нехватки еды, но такой давки и толкотни он никогда не видел.

Наконец надсмотрщик перевернул оба чана, постучал по днищам, чтобы все видели, что рис кончился, и соскочил на землю. Повозку тут же уволокли. Оставшиеся без еды топтались на месте, облизывая пересохшие губы, и голодными глазами смотрели на счастливчиков, доедавших рис. К одному из сидящих подскочил низкорослый парень, выхватил у него чашку и кинулся наутек, на бегу запихивая еду в рот. Потерпевший бросился догонять обидчика, а догнав, сильно ударил кулаком в спину. Воришка упал невдалеке от Ань-ина, прижимая к груди добычу, а владелец чашки стал пинать его ногами, потом навалился всем телом, пытаясь отобрать рис. Но низкорослый, лежа на животе, извиваясь, как уж, чтобы увернуться от ударов, продолжал запихивать в рот последние зернышки. Лишь после этого он поднялся и, швырнув владельцу уже пустую чашку, даже не отряхнувшись, поплелся прочь…

Ань-ин удивился, что никто ни словом, ни взглядом не осудил поступок парня. Да никто, кроме Ань-ина, и не обратил на это внимания: все давно привыкли к подобным сценам, любой при первой возможности поступил бы так же.

Послышались свист плети и окрик надзирателя, призывающий к работе.

Ань-ин вернулся к своей корзине, все сильнее чувствуя голод. Он оглянулся вокруг, сам не зная, что ищет, с трудом сдвинул корзину и поволок ее вниз, чтобы высыпать землю. Там на корточках сидел старик. Он сочувственно спросил:

— Не досталось тебе?

— Нет.

— На, ешь. Только на ходу, чтобы никто не видел, а то отнимут. — Старик протянул Ань-ину кусок заплесневелой лепешки и поспешно удалился.

При вечерней раздаче еды Ань-ин все-таки добыл положенную пригоршню проса…

Ночью он спал в землянке, где жили односельчане старика. Байшаньцы, как и другие жители окружающих селений, приносили еду из дому, как и корзины, носилки, мешки, лопаты. Еда раздавалась только бродягам и рабам, которые работали отдельно от других. Ань-ин понял, почему старик велел ему работать вместе с бездомными, а спать с ним в землянке. Место для короткого ночлега, потеснившись, всегда можно дать. Но не мог же старик попросить односельчан, чтобы они еще и кормили его найденыша.

Шли дни. Ань-ин освоился. Наступило новолуние, и ночи стали кромешными. К тому же начались дожди. На некоторое время даже были прекращены ночные работы. В первую свободную ночь все спали как убитые. На следующий день поздно вечером старик воткнул лучину посредине землянки и ее обитатели собрались вокруг. Кто-то принес раскаленный уголек, сохранившийся в золе, другой достал из-под подкладки зернышко гашиша, третий вытер о рукав тонкую трубочку из тростника. Все стали по очереди тянуть приторный дымок. Людям хотелось хоть на время забыться, отогнать от себя заботу и печаль. Заговорили кто о чем: кто сильнее, лев или слон, может ли дракон проглотить сразу трех быков или двух яков… Но пустой разговор скоро надоел. Наступило гнетущее молчание. Его нарушил задумчивый голос:

— Мой мул так и подохнет на этой проклятой дороге. Когда его вернут, от него останутся кожа да кости… — Поделившись горем, пожилой человек протяжно выдохнул дым гашиша, передал трубочку соседу.

— Вчера жена приходила. Говорит, староста привел сборщиков налогов прямо к моей хижине. Срубили все кочаны в огороде и увезли. Эта дорога все отберет: и пищу, и одежду, и силу… — дрожащим голосом сказал сосед.

— Я уж и не знаю, соберу ли рис в этом году. Жена больна, дети маленькие. А меня ни на один день не отпускают домой, — тяжело вздохнул молодой байшанец.

— Знал бы Сын Неба, что творят все эти надзиратели, сборщики налогов, старосты, — шкуры бы с них содрал, — пробормотал кто-то в темном углу землянки.

К нему обернулись:

— Иди к Сыну Неба, пожалуйся, расскажи про них все.

В землянке возник негромкий и невеселый смех.

— Пошел бы, да ноги устали.

— Тогда сиди здесь. А еще лучше спи — завтра заставят наверстывать и ночную смену.

— И так вздохнуть не дают! Попробуй замешкаться. На плече синяки от плети еще не прошли. Все же мне кажется, что Сын Неба должен бы знать о нуждах обездоленных.

— Откуда ему знать про нас? Ведь он никогда не бывал в хижине простого нунфу[3].

— Так ведь Сын Неба сам родом из села! — вдруг вмешался в разговор Ань-ин, примостившийся у самого входа.

Все изумленно обернулись к нему. Откуда этот пришлый оборвыш знает, где родился и жил Сын Неба? Не только никто из присутствующих, но и деревенские старосты, и старшие надзиратели не видели даже издали хотя бы его спины.

Кто-то высказал свое удивление вслух:

— Э-э, парень, что ты можешь знать про Сына Неба? Ты в своем уме?

— Я читал свитки шелка, где написано об этом.

Вокруг опять засмеялись:

— Нашелся грамотей! Где это слыхано, чтобы бездомный бродяга умел читать?!

— Меня учили читать и писать с детства, — смущенно объяснил Ань-ин.

— И ты можешь показать, как пишут?

— Попался, хвастун? — усмехнулся крестьянин, тот, который горевал, что его мул подохнет. Видимо, гашиш немного взбодрил его.

— Могу, — ответил Ань-ин, но не очень уверенно. Как это сделать, он не представлял: здесь не было ни шелка, ни кисти, ни лака.

— Показывай сейчас! — потребовали обитатели землянки, кто всерьез, кто с насмешкой.

Ань-ин растерялся. Придвинулся к лучине, начал указательным пальцем чертить на ладони какие-то знаки. Никто ничего не понял. Ань-ин, вдруг что-то сообразив, вскочил и выбежал из землянки. Вдогонку ему поднялся галдеж и смех. Но он уже возвращался, неся в пригоршнях влажную глину. Положив ее на землю возле лучины, он аккуратно размазал и разгладил глину ладонью. Все примолкли, недоверчиво наблюдая за его действиями. На ровной поверхности Ань-ин пальцем начертил иероглиф, пояснил:

— Это жэнь — человек.

Он изобразил еще несколько знаков и тоже объяснил, что они означают, потом разровнял глину и вновь начертил те же и новые знаки. Неграмотные крестьяне, низко склонив головы и затаив дыхание, смотрели на это, как на чудо. Кто-то попросил повторить все сначала. За несколько минут щуплый смуглый паренек в глазах обитателей землянки превратился в загадочного и значительного человека.

— Расскажи, Ань-ин, что ты знаешь про Сына Неба, — от имени всех попросил старик. Остальные смущенно молчали, стыдясь своего прежнего недоверия и насмешек.

— Эти свитки мой хозяин доставал в Чанъани, — негромко начал Ань-ин. Он тоже чувствовал себя смущенным от внезапного внимания и почтения. — Там их пишет во дворце Сына Неба один молодой ученый, который всем сердцем почитает Кун-цзы[4], святого, чью могилу навещает даже Сын Неба. Сами эти свитки никому не дают читать, но там есть писцы, они переписывают свитки на полосах шелка. Именитым людям, которые привозят во дворец богатые дары — хуанцзинь[5], ну-бэй[6] — и припадают к ногам Сына Неба, иногда дают эти копии. И то не всем! Дочь моего хозяина говорила, что даже ее отец с большим трудом достал свитки. Хозяин часто вызывал меня во время еды, каждый раз осторожно, с почтением разворачивал свитки и, поцеловав их, передавал мне. Сам он начинал пить красное вино, а мне велел читать вслух. Я читал, а некоторые свитки по его требованию перечитывал много раз. После чтения иногда хозяин позволял мне поесть.

— Значит, ты ел вместе с хозяином?!

— Не вместе, конечно… но в той же комнате…

— Тогда почему ты здесь? — спросил с насмешкой молодой парень, разбуженный разговором.

— Ему хозяин давал еду, чтоб он не сглазил его пузо, — пошутил кто-то.

— Да, я был рабом. Теперь вольный… бродяга… — запнулся Ань-ин.

— Продолжай свой рассказ, сынок. Мы слушаем тебя, — выручил его старик.

— В тех свитках написано все про отца, деда и прадеда нынешнего Сына Неба. По рождению его имя, оказывается, Лю Чэ, но называть его по имени нельзя, это — грех. Я же произнес это имя потому, что оно написано в свитках. Имя пятого предка нынешнего Сына Неба — Лю Бан, после смерти его называли Гао-ди[7]. Он-то как раз и родился в село.

Обитатели землянки оживились:

— Слышали? Сын Неба родом из села!

— Значит, он может понять жизнь нунфу!

— Надо только рассказать Сыну Неба, как мы тут живем.

— Ну-ка, успокойтесь! — прикрикнул старик. — Сын Неба не может родиться от простого нунфу, хотя бы тот был самим старостой деревни. Значит, само Небо спустилось на землю в обличье человека и от него ведут свой род наши Сыны Неба. Вот так!

— Я… Я не осмелился сразу сказать вам, что в свитках написано и об этом, — робко ответил Ань-ин. — Мать Гао-ди однажды отдыхала на склоне у большого озера и увидела во сне, что повстречалась с духом. В это время загремел сильный гром, сверкнула ослепительная молния, и вдруг стало темно. Тай-гун[8] вышел взглянуть, где его жена, и увидел рядом с ней чешуйчатого дракона. С того дня она понесла, потом и родился Гао-ди.

— Вот, я же говорил! Давайте дослушаем Ань-ина! — Старик ликовал, гордясь, что именно он привел в землянку этого необыкновенного юношу, который так много знает про Сына Неба.

— Гао-ди, когда вырос, стал старостой деревни. Это был человек с лицом похожим на драконью морду, с большим носом, длинными усами и бородой. Его, — продолжал Ань-ин, — назначили старшим над нунфу, собранными от сяни[9] на строительство усыпальницы для Цинь Ши хуанди. По дороге большая часть людей разбежалась.

— Наверное, отправили и тех, которые не успели собрать r поле своей поспевший рис.

— Этого я не знаю, — признался Ань-ин. — Известно только то, что Лю Бан скрылся в ближайших горах со своими односельчанами. К ним присоединились другие такие же беглецы. Вскоре Лю Бан стал во главе восставших. Потом… Потом он сел на трон, и с него начался род Хань. Вот что я узнал из тех свитков. Много там написано еще, но я не все понял.

Люди взбудоражились. Каждый торопился высказаться:

— Когда приходилось туго, и раньше бежали от работы.

— Выходит, спасать свою жизнь, скрываться от властей — не грех, а веление Неба, если так делали даже полубоги.

— Значит, если надзиратель начнет бить одного, надо сообща за того заступиться!

— Надо всем вместе пойти к самому старшему надзирателю и потребовать, чтоб нас по очереди отпускали на три-четыре дня убирать урожай…

— Завтра же это сделаем.

— Не торопись! Надо договориться с людьми из других землянок, хотя бы соседних.

— Если мы будем защищать себя, Сын Неба не разгневается. А может, еще и накажет зловредных надзирателей.

Лучина, догорев, давно погасла. Но сладкие грезы долго никому не давали заснуть. В мечтах люди были далеко отсюда: одни убирали свой огород, другие гнали домой уведенных на строительство дороги мулов, третьи отнимали у сборщиков налогов свой скарб и одежду. Кто-то вслух грозился, что если надзиратель еще раз хлестнет его плеткой, то получит булыжником по голове…

Лишь постепенно обитатели землянки стали успокаиваться и засыпать, но тут послышался звон от ударов палки в било — надзиратели будили людей. Надо было спешить на работу. Сегодня байшаньцы взяли с собой и Ань-ина, он полюбился им, стал своим.

К полудню начала сказываться усталость. Кто-то чаще спотыкался, у кого-то закружилась голова. Как всегда, надзиратели дергали людей за одежду, понукали, хлестали плетками. Но никто из байшаньцев, даже те, кто храбрился ночью, не осмелился перечить им. Все шло, как прежде. Изнуренные люди, горбясь, так же покорно, как их мулы и волы, таскали землю. «Одно дело — болтать в землянке, — рассуждали про себя люди, — и совсем другое — стоять с надзирателем лицом к лицу. Судьба нунфу — корпеть над землей от колыбели до могилы».

Медленно текли дни. Но рассказы о том, что Сын Неба родом из села, что все жестокости исходят не от него, а от надзирателей, сборщиков налогов и деревенских старост и что Сын Неба накажет их, если узнает о притеснениях, передавались из уст в уста, из землянки в землянку, обрастая новыми вымыслами. Иные уже утверждали, что вот-вот приедет сам Сын Неба и прикажет повесить всех надзирателей прямо на глазах у обездоленных. Одни верили этим разговорам, другие не верили, но все ждали: что-то должно произойти.

* * *

— Молодость бесценна и, увы, неповторима, — сказал как-то старик Ань-ину. — И усталость в молодые годы проходит быстро, и на душе светлее, хотя ты голоден и бос.

Как ни безрадостны были юные годы Ань-ина, но и у него на душе сохранилось светлое чувство. Ему хотелось открыть кому-нибудь свое сердце. Но кому? Крестьяне, обитатели землянки, казалось, были совершенно безразличны ко всему, кроме своей нужды.

Но вот судьба свела Ань-ина с одним молодым байшаньцем. Ему уже исполнилось лет двадцать пять, но он тоже еще не был женат. Несколько ночей они спали рядом, у входа в землянку. Однажды в темноте, когда им не давал заснуть чей-то громкий храп, Ань-ин шепотом спросил своего приятеля:

— Когда ты собираешься жениться? У тебя же есть родители, вы имеете свою хижину…

— А на что свадьбу сыграть, как потом прокормить жену? — вздохнул молодой сосед.

Наступило молчание.

Любишь кого-нибудь? — Ань-ин старался вызвать встречный вопрос — ему не терпелось поделиться своей тайной. И приятель спросил:

— А ты?

— Да, люблю! Хочешь, расскажу?

— Говори.

— Я расскажу сначала все о себе. Иначе моя любовь будет тебе не понятна.

— Ну начинай!

— Я помню себя с того рокового события, которое произошло, когда мне исполнилось, наверное, года два. Это я потом подсчитал. Ночью я проснулся от страшного крика матери. Она обнимала меня и прижимала к себе. Целует, гладит, смотрит мне в лицо, снова обнимает, плачет, целует. Отец стоял рядом, молчал, а потом что-то резко сказал матери. Она притихла. Я опять уснул. Утром отец повел меня на базар. Прощаясь с нами, мать опять стала плакать и целовать меня, но уже не кричала, а только всхлипывала. На базаре отец исчез в толпе. Я долго ходил, искал его и плакал на весь базар. Наконец меня окружили люди, кто-то дал мне крошки от сладостей. А вечером какой-то человек увел меня к себе. Нас встретила стоявшая на пороге женщина. Она приветливо улыбалась. «На, привел тебе сынка!» — сказал мужчина. «Какой хорошенький мальчонка!» — воскликнула та и, подхватив меня на руки, принялась целовать.

Я стал жить у них. Только через несколько лет, став старше, я понял, что отец не потерял меня, а нарочно оставил на базаре, и вспомнил то, что он сказал в ту ночь матери: «Это лучше, чем убить». Значит, тогда речь шла обо мне. Недавно я узнал, что в те годы был издан указ взимать подушный налог начиная не с семи, а с трех лет. Мне тогда и шел третий год, и моему отцу, вероятно, нечем было платить налог — ведь я был в семье четвертым ребенком. Вот он и решил избавиться от меня таким образом.

— Но родившегося четвертым называют Ань-цзи, а ты почему Ань-ин? — удивился приятель.

— Разве ты не знаешь, что рабам часто меняют имена?.. Слушай, что со мной было дальше. Когда мне исполнилось четыре года, к моим новым родителям из соседних краев заявился их дальний родственник и на меня свалилась новая беда. Этот родственник потребовал, чтобы они вернули старый долг: когда-то, перед уходом на войну с сюнну, он, оказывается, оставил им своего вола. Он пригрозил: «Вот пойду скажу властям, что вы украли чужого ребенка. Всем известно, что вы бездетны». Пришлось мне расстаться с гостеприимным домом. Теперь-то я думаю, что этот случай был кстати и для моих новых родителей. Хотя им было жалко отдавать найденыша, но и они тогда тоже не могли больше платить за меня проклятый подушный налог. Новый хозяин тут же отдал меня ростовщику — уже за свои долги. На меня составили какой-то свиток, и с того времени я превратился в ну — стал рабом. Ростовщик продал меня на невольничьем базаре работорговцу, а тот увез меня очень далеко, сначала на мулах, потом на двуколках, и в конце концов продал богатому вельможе, живущему на берегах Хуанхай — Желтого моря. Оттуда я и убежал, скитался и скрывался три месяца, пока не набрел на вас.

— Какой длинный путь ты прошел! Наверное, видел всю Поднебесную?

— Не всю. Вся Поднебесная необозрима.

— А где же ты нашел свою любовь?

— Вот теперь расскажу и про любовь. Слушай! — Ань-ин вздохнул и зашептал быстрее: — Мне было уже лет пять, пожалуй, когда я попал в дом последнего хозяина. У него была дочка, чуть младше меня. Ее звали Ляо. Чтобы ей не было скучно, мне велели играть вместе с ней. Когда ее обучали грамоте, я тоже учился, мне это позволили. Мне удавалось разобраться в знаках лучше, чем Ляо. Постепенно мы научились писать. Ляо все больше привыкала ко мне, а я к ней. О моих успехах в грамоте стало известно хозяину. Он велел готовить меня к делопроизводству и счетному делу. Когда мне исполнилось четырнадцать, меня поселили в отгороженном углу между воротами дома и сараем, в котором жили многочисленные рабы. У меня теперь было что-то вроде своей каморки. Но Ляо я уже видел редко. Мне позволяли заходить во внутренний двор только тогда, когда хозяину необходимо было записать чьи-то долги или подсчитать количество готовых изделий, вьюков соли или других вещей, отправляемых на разные рынки. Кроме того, я читал хозяину свитки, где было написано о жизни предков Сына Неба, о деяниях разных ванов[10], о других народах, живущих далеко-далеко. Встречи с Ляо становились все реже и реже. Тогда я и почувствовал, насколько сильно привязался к ней. Думаю, что и Ляо испытывала ко мне такое же чувство. Она придумывала разные предлоги, чтобы выйти за ворота внутреннего двора и хоть на миг заглянуть в мой угол или что-нибудь шепнуть при встрече.

— Красива была твоя Ляо?

— Еще бы! Глаза узкие, сама хрупкая, нежная, пальцы тонкие-тонкие!

— Ну продолжай. Что же было потом?

— Потом служанки начали болтать, что Ляо просватана. Ее собирались выдать замуж куда-то далеко. Незадолго до свадьбы Ляо совсем перестали выпускать из дома. Хозяин был занят и ни разу не вызвал меня к себе. Накануне свадьбы, вечером, я обнаружил у своей постели небольшой сверток. В нем оказалось около двадцати цянь — мелких монет и два свитка. Сперва я развернул маленький свиток. Там рукой Ляо была написана всего одна строка: «Ночью беги. Будь осторожен. Прощай!» Торопясь, оглядываясь по сторонам, я развернул второй свиток и не поверил своим глазам! Это был даньшу[11] на меня! От радости я обмер. «Не может быть!» — беззвучно шептали мои губы. От волнения дрожали руки, и я никак не мог чиркнуть кремнем. Наконец огонь загорелся, и я поспешно сжег даньшу. «Ань-ин, ты свободен!» — кричало все во мне. Еле сдерживая кипевшую в груди радость, я осторожно вышел за ограду. Помогло то, что мне давно было разрешено свободно ходить вокруг. Как только остались позади пределы имения хозяина, я бросился бежать изо всех сил. Я шел куда глаза глядят, обычно по ночам, а днем скрывался. Помыкавшись около трех месяцев по неведомым тропинкам, по бездорожью, добрался вот до вашей землянки.

— Как красиво ты говоришь, Ань-ин!

— Я же слушал речи многих вельмож, читал искусно написанные свитки. Говорят: с кем поведешься, от того и наберешься… Ляо вернула мне свободу. Теперь я вольный цяньшоу[12], хоть и бездомный бродяга. Будет со временем и у меня свой дом. Но никогда в моем доме не будет Ляо! Я мечтаю когда-нибудь найти ее, увидеть хотя бы издали…

Ань-ин умолк. Молчал и его приятель. Только тут они заметили, что в густом мраке люди перестали храпеть. Землянка будто вымерла. Лишь через некоторое время кто-то повернулся на бок, кто-то глубоко вздохнул. Послышалось всхлипывание.

— Ой, какой я дурак! — ругал себя крестьянин, молчавший все последние дни. — Зачем бросил сына в реку? Ему тогда тоже было два года. Почему не додумался до такого простого выхода? У меня не голова, а тыква! Если бы я оставил его на базаре, как отец оставил Ань-ина, кто-нибудь взял бы его к себе. Сейчас он был бы уже взрослым. И когда-нибудь вернулся бы ко мне… Он стал бы таким же умным, как этот Ань-ин!

Сразу завздыхали еще несколько человек. Кто-то стал всхлипывать, кто-то рыдать, ругая себя за то, что своими руками загубил своих детей. Начали проклинать указы о подушных налогах. Но никто не посмел и заикнуться о Сыне Неба. Весь свой гнев люди обращали против сборщиков налогов и деревенских старост: они взимают налоги сверх меры, а большую часть присваивают. Значит, настоящие убийцы их детей — они, все эти сборщики и старосты!

В ту ночь байшаньцы были еще более возбуждены, чем при рассказе Ань-ина о родословной нынешнего Сына Неба. Но все равно утром обитатели землянки поднялись по звуку била и побрели к строящейся дороге. Они по-прежнему покорно гнули спины и стонали под плетьми жестоких надзирателей.

* * *

Прошли безлунные, темные ночи, и работа строителей дороги стала еще изнурительнее. В последние дни появилась сумасшедшая женщина — растрепанная, в изодранной одежде. Она бродила среди работающих. Надзиратели отгоняли ее, замахивались плетками, но ударить сумасшедшую считали ниже своего достоинства. Так она и ходила, ничего и никого не боясь. Говорили, что она пришла сюда из далекого селения, откуда-то с той стороны горы. У нее была семья: муж, двое детей. Первого в свое время отдали в рабство за долги. Появился второй ребенок. Чтобы не платить налога, отец решил избавиться от новорожденного. Ночью он отнес младенца в кустарник на склоне горы, надеясь, что его съедят волки. Утром мать обнаружила на соломе возле порога наполовину съеденного ребенка — узнала его по пеленке. Оказывается, их же собака, бродившая ночью по окрестностям, наткнулась на добычу и, съев половину, другую принесла домой. Женщина тут же сошла с ума. Муж в ярости убил собаку, поджег хижину и, бросив свой клочок земли, куда-то исчез.

С горечью наблюдал Ань-ин за несчастной женщиной. Она держала в руках продолговатый камень, прижимая его к себе, словно ребенка. Изредка подходила к мужчинам:

— Вот, малыш, твой отец! Он убьет собаку, и ты останешься жив. Не плачь!.. — И тут же разражалась безумным хохотом: — Ха-ха-ха… Да это же камень!.. Камень!.. — Рассудок ее словно прояснялся на минуту. Бросив камень, она обращалась ко всем: — Отгоните собаку! Бейте собаку! Она сожрет вас всех!

Люди опускали глаза, скрежетали зубами, но молчали.

* * *

К полудню на склоне сопки, там, где изгибалась река, а вместе с ней и строящаяся дорога, поднялся сизый дым, раздались крики. Работавшие вблизи люди побежали туда. Ни ругань, ни плети надзирателей не могли остановить толпу. Поспешили и байшаньцы, вместе с ними подошел и Ань-ин. Он увидел, как из догорающего костра крюками выволокли обгоревшие человеческие останки. В нос ударил горький чад. Смрад вызывал рвоту.

— А что еще ей оставалось делать?! — кричал кто-то в толпе.

— Что случилось? — спрашивали через головы друг друга люди.

Из коротких, скупых ответов стало известно, что муж сгоревшей женщины тоже работал на строительстве дороги. В его отсутствие в хижину зашли деревенский староста, сборщик налогов и два стражника. Кроме налога отобрали все, что было, и тут же устроили пьянку. Напившись, они изнасиловали несчастную. В суматохе возник пожар. Хижина сгорела дотла, а в ней и спящий ребенок. Женщина в отчаянии бросилась к мужу на строительство дороги, но уже не застала его в живых. Оказывается, в то же самое время, неся на спине мешок с землей, он оступился и, свалившись на камни, размозжил себе голову. Узнав об этом, жена взобралась на груду хвороста и подожгла себя.

Каждый из собравшихся думал о том, что такое может случиться и с его семьей, и с ним самим. Многим приходила в эти дни в голову мысль о самоубийстве, которое разом избавило бы от всех мук и терзаний. Люди были доведены до крайности страданиями, лишениями, оскорблениями.

— Что еще за налог взяли с нее?! — кричали в толпе.

— Со вчерашнего дня собирают новый налог! Налог для строительства дороги!

— Этой, что ли, дороги?

— Наверное, этой!

— Мы здесь работаем, а там отбирают все, что осталось! Насилуют наших жен!

Весть о новом налоге передавалась из уст в уста. Она прокатилась холодной волной по морю людского горя.

— Хватит терпеть! Хватит терпеть!

Лавиной двинулись люди. Двинулись туда, где столпились испуганные надзиратели: пешие, конные… В них полетели камни, палки, все, что попадало под руку… Разъяренные люди опрокинули, растоптали надзирателей, подожгли их деревянные домики.

— Хватит терпеть! — кричали восставшие.

Но они не знали, что делать дальше. Часть людей начала растекаться по землянкам, чтобы забрать пожитки и отправиться по домам. Другие все еще топтались в середине лощины, возбужденные и гневные. День стал клониться к вечеру. Надвигающиеся с востока тучи сгустились.

— Уже едут! — крикнул кто-то.

С верхнего течения реки по утоптанному грунту дороги мчались ряды всадников. Это были вооруженные стражники — шэнбины. Их мечи, копья и пики не щадили никого, кто попадался на пути. При виде шэнбинов люди бросились в разные стороны — кто вверх, к сопкам, кто в кустарники, кто к землянкам…

Ань-ина и старика шэнбины настигли на полпути. Молодой и наловчившийся прятаться за время побега Ань-ин нырнул в кусты. Беспомощному старику шэнбин вонзил пику в грудь.

Когда стражники поскакали дальше, Ань-ин вышел из кустов и наклонился к старику.

— Иди, сын мой, скажи Сыну Неба… чтоб он наказал их… этих негодяев шэнбинов!

Старик закрыл глаза. Он умирал, по-прежнему веря в справедливость, даже не подозревая, что несколько дней назад, выслушав донесение о признаках смуты на строительстве дороги, Сын Неба сам дал указание жестоко подавлять любое брожение среди строителей.

Спотыкаясь и оступаясь, люди бежали вниз по течению реки туда, где они работали. Шэнбины гнались за ними, настигали, секли мечами.

Загрохотал гром, еще больше устрашая разбегающихся людей. Хлынул ливень. Горячая кровь, холодный предсмертный пот, смешавшись с дождем, пропитывали дорогу, строящуюся для покорения южных племен и народностей[13].

Глава вторая

ДОЛГОЖДАННОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ

В то время когда посол Чжан Цянь после долгих странствий вернулся в Чанъань, Сына Неба не было в столице. На эти дни приходилось предпринятое У-ди[14] путешествие для обозрения своих владений в поморье, у Хуанхай. У-ди взял с собой послов соседних стран, чтобы поразить их воображение величием и могуществом Поднебесной.

Ожидая возвращения повелителя, Чжан Цянь снова и снова обдумывал все то, что он должен будет сказать Сыну Неба, устрашающему всех одним лишь взглядом. Боязнь попасть в немилость, вызвать недовольство грозного владыки и сгореть в огне его ярости вселяла в душу посла неуверенность и страх.

Тринадцать лет назад он был отправлен во главе посольства с богатыми дарами к правителю юечжи — кочевого народа, переселившегося к тому времени на запад от озера Балхаш. Путь лежал через окраинные земли хуннов, и посольство старалось ускользнуть от хуннских разъездов. Но это не удалось. Чжана и его людей окружил вооруженный отряд и повез прямо к предводителю хуннов — шаньюю.

«Юечжи от нас на севере, — сказал им шаньюй. — По какому праву Дом Хань отправляет туда посланника? Если бы я захотел отправить посланника в Наньюэ через Цинь, разве это понравилось бы Дому Хань?» Шаньюй задержал посольство. Но, поскольку хуннам не хотелось портить отношения с Домом Хань, посланников Сына Неба не убили и не заточили. Им дали возможность свободно передвигаться, однако глаз с них не спускали. Чжан Цяня женили на хуннуске. От нее родился сын. Через десять лет вольного плена Чжан Цянь с группой своих людей бежал от хуннов на запад. В течение долгих лет плена послу удалось сохранить знак Сына Неба. Это дало ему возможность побывать во многих странах Запада[15]. Возвращаясь в свою страну через Каменные ворота[16], Чжан Цянь свернул от Кашгара на Южную дорогу, чтобы опять не попасть в руки хуннов. По и на этот раз ему не повезло, хунны снова схватили его. Еще целый год Чжан Цянь провел у хуннов, увиделся с женой и подросшим сыном. Неизвестно, сколько бы еще продолжался плен, если бы старый шаньюй не умер. Между предводителями восточных и западных племен хуннов разгорелась борьба за престол. Чжан Цяню удалось воспользоваться возникшей распрей и бежать в Поднебесную.

В первый побег у Чжан Цяня не было и мысли брать с собой жену и сына. «Я еще не стар, — думал он. — Вернусь в Цинь — будут другие сыновья».

Но, когда Чжан Цянь во второй раз попал в руки хуннов, намерение его изменилось. «Мне уже пятьдесят. Успею ли я вырастить нового сына? Лучше заберу с собой этого. Ведь теперь я еду домой, если удастся! А первый раз я бежал в неведомые страны, где полно всяких неожиданностей», — оправдывался Чжан перед самим собой. И отношение к жене у него теперь изменилось. Коли брать сына, надо взять с собой и его мать. Ведь иногда и дорогое вино везут в старой посуде. Без матери увезти сына трудно, невозможно будет и удержать его там.

Чжан тщательно готовил побег, и ему удалось до последней минуты сохранить спои планы в тайне. Чтоб не вызвать подозрений у хуннов, он выехал на одном коне, посадив жену за седло, а сына поручил забрать своему неразлучному спутнику Таньи-фу. Но сын, как сообщил Таньи-фу, наотрез отказался ехать в Поднебесную. «Я не чинжин[17], — заявил он, — а вольный сын степей — хунн!»

Поступок сына, который Чжан Цянь расценивал как предательство, как черную неблагодарность, вызвал смятение в его душе. Но он никогда не выдавал своих переживаний, внешне держался невозмутимо. Твердый, непреклонный, он научился скрывать свои истинные чувства под пытливыми взглядами иностранных государей и их вельмож.

Готовясь к встрече с Сыном Неба, Чжан Цянь не раз ходил пешком в сопровождении лишь одного слуги к берегам Вэйхэ, притока великой Хуанхэ. Ведь раздолье полноводной реки разгоняет угнетающие душу человека думы.

Слегка прищурив и без того узкие глаза, смотрел он на север, где брал начало второй приток реки — Цзинхэ. Хотя, кроме синего неба, отсюда ничего не было видно, Чжан Цянь знал, что там расположены горы Люшань, за которыми простираются земли хуннов. Всего за год до возвращения Чжан Цяня из стран Запада шэнбины оттеснили хуннов еще дальше на север. Это радовало Чжан Цяня — осуществлялась заветная цель его жизни. Цель, ради которой он обошел чуть ли не полсвета.

Будучи в странах Запада, он убедился, что в мире кроме хуннов есть еще много племен и народов. Сколько их — не сосчитать. И над всеми ими должна установиться власть Поднебесной. Но как, каким путем покорить их? Что еще для этого нужно кроме войн? Он, Чжан Цянь, искал и нашел верное средство. Оно оказалось очень простым. Но путь к простому лежал, как всегда, через дебри трудностей.

Чжана женили на хуннуске, и она полностью покорилась его воле. Родился сын. Если бы не оплошность самого Чжана, сын был бы послушен ему. Но это поправимо. Это он обязательно поправит. Сейчас сын еще молод. Его поступок — следствие детского заблуждения, а возможно, и влияния деда-хунна. Когда подрастет — сам поймет, сколь велика честь быть ханьцем. Итак, развивал свою мысль Чжан, если хуннуска станет женой ханьца и покорится ему, то дети, рожденные от нее, будут ханьцами. Но если не один он, а десятки, сотни, тысячи, десятки тысяч ханьцев возьмут в жены хуннусок?! Или наоборот, хунны женятся на ханьках? Вот Таньи-фу. Он — хунн. Его полное имя Таньихуннугань-фу! Таньи-фу женат на ханьской женщине, дети его не знают языка хуннов. Их воспитывает мать, прививая им все ханьское. Дети эти — более ханьцы, чем его, Чжана, сын! Если таких вот покладистых, как Таньи-фу, женить на ханьских женщинах, а гордых и неотесанных перебить, то таким путем ханьцами может стать большая часть хуннов. Пройдет сотня, две, три сотни лет — и хунны будут поглощены ханьцами. Постепенно, по мере покорения, таким путем и все другие племена и народы Запада можно превратить в ханьцев! Каждый из них немногочислен по сравнению с ханьцами. Ведь большой поток Хуанхэ — Желтой реки — поглощает мелкие ручьи и речки, встречающиеся на его пути. Прозрачные, белые, синеватые воды их приобретают одну окраску — окраску Желтой реки!

Чжан обязательно скажет об этом повелителю! Возможно, Сын Неба уже давно обдумывает и этот путь покорения Вселенной! Вероятно, так оно и есть. Пример посла, женившегося на хуннуске, укрепит Сына Неба в его замыслах. А это честь, большая честь, не всегда выпадающая даже самым важным вельможам Поднебесной.

Эта мысль бодрила Чжан Цяня. С возвышенности, где он стоял, перед ним открывался вид на Чанъань. Огромный город, сердце Поднебесной, был окружен со всех сторон толстыми и высокими стенами, простирающимися на семнадцать ли[18] с востока на запад и на пятнадцать ли с юга на север. Через двенадцать ворот, на арках которых были изображены желтые драконы, в Чанъань стекались товары со всего света. В западной и восточной частях города целые кварталы занимали рынки, на которых торговали рабами. В рваных одеждах, в кандалах и железных ошейниках, они стояли, как скот, в огороженных деревянными решетками загонах. Рабов, предназначенных для домашних услуг и для развлечения, содержали отдельно, выставляли напоказ наряженными в одеяния из шелка.

До поездки с посольством Чжан Цянь часто приходил на рынки. Он любил смотреть на лу-ну, тун-ну, тун-бэй[19], привезенных из соседних стран, мечтал побывать в этих странах. Его мечта сбылась. Возвратившись в Чанъань, он в первый же день обошел расширившиеся и обогатившиеся за эти годы рынки невольников. Да, империя процветала! Стало больше рабов-хуннов. «Кстати, — заметил Чжан Цянь про себя, — часть непокорных иноземцев можно превратить в рабов. Это тоже пойдет на пользу Поднебесной!» Но он подумал об этом так, между прочим. Это не его открытие. Так делается давно.

Каждая улица, каждый дом этого большого города хорошо знакомы Чжан Цяню. Он знает прошлое Чанъани. После того как Гао-ди сел на трон, он повелел перенести столицу из Сяньяна в Чанъань. Сколько сил и средств было затрачено с того времени на строительство в этом городе великолепных дворцов для сменяющих друг друга императоров, для их приближенных, вельмож, фаворитов! Говоря словами поэта, глина кирпичей этих дворцов замешена на слезах сотен тысяч рабов и простых ханьцев, а пурпурные узоры на стенах и потолках разрисованы кровью укороченных жизней. Об этом Чжану хорошо известно; он и сам хлестал нагайкой по спинам рабов, заставляя их работать день и ночь. За особое усердие его взяли во дворец нынешнего Сына Неба. Перед тем как отправиться с посольством, он, силач Чжан, дослужился до чипа лан — начальника привратного караула.

Южнее города с востока на запад тянутся горы Циньлин. Они не пропускают к Чанъани низко ползущие дождевые тучи с южных морей. Эти горы служат водоразделом бассейнов великих рек — Янцзы и Хуанхэ. Западнее Чанъани возвышается величественная Тайбайшань — Белая гора, самый высокий пик Циньлин. Эта гора так же хорошо видна и из Сяньяна. Бывая там, Чжан Цянь не раз любовался ею. Но только сейчас это вызвало у него недоумение: если одна и та же гора видна из двух разных городов, значит, эти города расположены недалеко друг от друга. Чем же тогда объяснить, что столица была перенесена из Сяньяна в Чанъань? Ведь в Сяньяне, столице империи Цинь, просуществовавшей недолго[20], но потрясшей все вокруг от земли до небес, тоже было много прекрасных дворцов. Город располагался по обоим берегам реки Вэйхэ. Через реку был перекинут крытый мост — одно из чудес того времени. При строительстве и украшении не виданного доселе моста тысячи рабов срывались с головокружительной высоты в бурные воды Вэйхэ и разбивались о торчащие внизу камни. На левом берегу находилась жилая часть города с многочисленными улицами, обсаженными красивыми низкорослыми деревьями. Здесь были построены великолепные дворцы для императора Цинь Ши хуанди и высшей знати. На правом берегу раскинулся знаменитый сад, где отдыхали и азартно охотились сам повелитель и его приближенные. Дворец, воздвигнутый в этом саду, превосходил роскошью все другие. Один только срединный сводчатый зал вмещал десять тысяч человек.

При Цинь Ши хуанди по всей империи выстроили более семисот дворцов. Их обслуживали многочисленные слуги. Управители денно и нощно молились духам предков, чтоб их дворец хоть на миг своим всепроникающим взглядом или душерадующей улыбкой осчастливил сам избранник Неба. Но, увы, их молитвы не были услышаны. В немногих из великолепных дворцов грозный император побывал, в некоторые заглянул лишь проездом, мимоходом. Во многие строения не доходила его всеисцеляющая поступь. Цинь Ши хуанди не стало, а его наследник вскоре был свергнут с престола.

Основатель новой династии Хань перенес столицу из Сяньяна в Чанъань, по ту сторону огромного сада — заповедника Цинь Ши хуанди. Предлогом послужил пожар, возникший во время ограбления города шэнбинами Сян Юя — сподвижника Лю Бана. Великолепные дворцы империи Цинь по всей стране теперь пустовали и разрушались. Труд многих и многих людей пошел впустую. Сотни тысяч рабов были согнаны на строительство новых дворцов, превосходивших своим великолепием ципьские. «Дом Хань гнушается всеми темными делами Цинь Ши хуанди, даже его дворцами», — внушали народу. Но Чжан. Цянь знал, что это неправда.

— Почему… почему же тогда была перенесена столица? — проговорил Чжан вслух и оглянулся. Хорошо, что рядом никого нет. За такие слова можно сразу лишиться головы.

Чжан Цянь долго размышлял о правителях Дома Цинь и Дома Хань, завидуя им. Как они смогли достичь такого величия? Каким путем им удалось сесть на трон Поднебесной? Да, поистине избранники Неба родились под счастливой звездой!

«А как бы я поступил, если бы сел на трон? — задал сам себе дерзкий вопрос Чжан Цянь. — Став Сыном Неба, разве я остался бы жить во дворцах свергнутого Цинь Ши хуанди, разве носил бы его титул? Не стал бы я тогда посмешищем государей и вельмож соседних стран? Что ж! В любом случае стать Сыном Неба не так уж плохо! — Чжан мысленно представил себя в роли основателя новой династии. Воображение унесло его в заоблачные выси. — Прежде всего я придумал бы себе собственный титул. Так поступали все повелители Поднебесной. Покорил бы соседние народы, государства. А еще что сделал бы? Построил бы новые дворцы по своему вкусу, краше и дороже всех прежних. Тогда и грядущие поколения стали бы вспоминать Чжана на каждом шагу, везде и всюду. Он поражал бы их воображение своим величием!»

Чжан Цянь еле заметно улыбнулся: он наконец постиг истинную причину событий. Да, в основе всего — стремление обессмертить себя. И Чжан нашел, что он чувствует и мыслит одинаково с повелителями Поднебесной, смотрит на мир их глазами, слышит их ушами… А если так, то сведения, которые он добыл о странах Запада, понравятся Сыну Неба, устроят его. Владыка Поднебесной будет доволен им, своим послом Чжан Цянем. Значит, мытарства стольких долгих лет не напрасны!

Чжан Цянь почувствовал, что он внутренне готов предстать перед Сыном Неба.

* * *

— Начни с того, как ты отправился из столицы шаньюя, — повелел У-ди Чжан Цяню, склонившемуся перед ним в низком поклоне. Ведь Сын Неба не может сказать: «Начни с того, как ты убежал из неволи!» Это выражение оскорбительно для его слуха. Разве его посланник способен бежать? Он может только прибывать и отправляться!

Когда шаньюй заставил Чжан Цяня жениться, приближенные У-ди пустили слух: «Сын Неба сам разрешил посланнику жениться на сюннуске, дабы показать свою милость к сюнну». При любых обстоятельствах никто не должен обнаружить ни малейшего изъяна в делах повелителя Поднебесной! Авторитет Сына Неба непоколебим и непререкаем, и его посланники всегда держатся высокомерно перед правителями других стран.

— Был в Давани. Оттуда поехал в Канцзюй[21], потом в Большие Юечжи. Был в Дася[22]. Вернулся через Соленое озеро[23].

— Сначала говори о ближних соседях!

Чжан Цянь мысленно укорил себя за то, что с самого начала допустил оплошность, хотя долго готовился держать отчет. Сына Неба не интересует рассказ путешественника о том, как он ехал и что случилось в дороге. Повелителю важны сведения об этих странах для другой цели! Чжан Цяню это было хорошо известно. Он должен был начать с ближних соседей и постепенно перейти к дальним. Ведь шэнбины, когда Сын Неба пошлет их в поход, не будут перепрыгивать через целые страны…

— Земли, лежащие от Цзиньчэна[24] к западу и от Наньшаня[25] к северу, где раньше пасли свои стада юечжи, заняли сюнну[26].

У-ди отвел глаза в сторону. Сразу уловив, что ответ ему не понравился, чэнсян[27] императора Гун-сунь Хун заметил:

— Это известно! Что там, подальше?

Посланник опять попал в неловкое положение.

— Лоулань и Гуши, — осторожно начал Чжан Цяпь, — небольшие владения. Их города расположены у Соленого озера. Оно на расстоянии пяти тысяч ли от столицы. На юго-западе от Соленого озера находится земля Юйтянь, где добывают юйши — камень для украшения дворцов. Путь к этим странам нам преграждают сюнну на юге их владения простираются до земли цянов[28].

— А слушаются ли они сюнну? — спросил У-ди, направляя рассказ посла в нужное русло.

— В этих краях кроме Малых Юечжи около двадцати городов: Цюцы, Яньцы, Пулей, Вэньсу, Гумо, Сулэ[29]. Каждый имеет своего правителя. Все они слушаются сюнну, продают им зерно, одежду, разные изделия, а у них покупают скот, лошадей, кожу, шерсть. Все они родственны по языку и обычаям. Друг другу они не подчиняются, но боятся сюнну даже больше, чем нас.

У-ди сделал вид, будто не слышал последних слов Чжан Цяня. Такие слова ущемляли самолюбие Сына Неба. Но в то же время ему нужно было узнать правду. Возможно, на языке у него уже вертелись слова: «Время, когда они будут бояться только нас, недалеко!» Но он не вымолвил ни звука, сидел невозмутимо и величаво на троне из благоухающего дерева, украшенном драгоценными камнями. Создавалось впечатление, что этот человек никогда не торопится, ничему не удивляется.

— Имеются ли в их странах большие реки? — спросил У-ди.

Чжан Цянь сразу понял, что Сына Неба интересуют пути, по которым будут проходить шэнбины. Успокоившись, посол стал говорить о бродах на реках, об обходных путях в солончаках, о колодцах, о родниках в степях, о перевалах, о пастбищах, об ущельях, о лугах…

Рассказ ему удался. Еще бы! Посланник Сына Неба не зря прошел долгие мили по западным землям, видел все сам, расспрашивал местных жителей, купцов, погонщиков верблюдов…

Сын Неба слегка качнул головой. Худощавый шустрый чэнсян Гун-сунь Хун, умевший угадывать желания и настроение повелителя, произнес:

— Продолжим завтра!

Чжан Цянь, низко поклонившись, попятился к двери.

Глава третья

ДЕСЯТИЛЕТИЕ, ПОТРАЧЕННОЕ ВПУСТУЮ

Чжан Цяня устраивало, что Сын Неба повелел ему начать свой длинный отчет с ближайших соседей. Ибо, пока речь дойдет до основного, ради чего он был послан тринадцать лет назад на далекий и неизвестный Запад, Сын Неба поймет, как много его посланник сумел узнать и сделать, и будет более милостив. Но как все же изложить главное, не вызывая гнева и раздражения государя? Как скинуть с плеч эту тяжесть? Ведь завтра с утра опять идти к Сыну Неба!

Всю ночь Чжан Цянь не мог заснуть. Думы увели его в недавнее прошлое.

* * *

Два с половиной года назад Чжан Цянь с группой в полтора десятка людей, уцелевших во время бегства от хуннов, приближался к орде[30] хакана — правителя юечжи. Он прикидывал: минул месяц, как они выехали из Давани. Долго двигались по землям Кангха. Тудун, правитель Кангха, не захотел принять посланника. Чжану было сказано, что тудун уехал далеко в степь на охоту за сайгаками и вернется только к зиме. Молчаливый вельможа дал Чжан Цяню своих проводников, и они направились пустыней от берегов Яксарта[31] в сторону Аранхи[32]. Вокруг тянулись бескрайние пастбища. Часто встречались юрты кочевников, табуны лошадей, отары овец, одинокие верблюды, лениво жующие колючки. Ханьцы еле держались в седлах резвых даваньских скакунов.

Хакан юечжи Кудулу встретил послов, стоя посредине огромной шестнадцатистворчатой юрты-шатра. Немногословно справившись об их здоровье, хакан сел на золотой трон, поставленный на возвышении. Этот дорогой трон подарил ему тудун Кангха в знак родственной близости его племени с юечжи. Хакан провел левой рукой, которую украшали золотые перстни с темно-красными и зеленоватыми рубинами, по редкой седой бороде. Лет шестидесяти, рослый, чуть сутуловатый, Кудулу казался спокойным, уверенным в себе человеком. Величественным жестом он предложил своим приближенным и ханьцам сесть на красные ковры, застилавшие пол юрты.

Чжан Цянь обвел взглядом шатер. Изнутри он был покрыт ханьским шелком, красным, с желтыми и зелеными переливами. «Хакан юечжи падок на ханьские вещи!» — отметил про себя посол. Он встал и, трижды поклонившись хакану, протянул ему маленькую сверкающую вещь. Тот взял ее в руки и, чуть отдалив от себя, посмотрел. Взглянули и его советники. Это была отлитая из золота голова дракона с приоткрытой пастью. Всем стало ясно, что это знак повелителя ханьцев, а человек, подавший его, — посол.

Ханьский посол вез с собой еще и бунчук — короткое древко с прикрепленным к нему конским хвостом. Но бунчук отобрал шаньюй, а дракона Чжан Цянь сохранил, зашив в край одежды. Вот и выручает его теперь предусмотрительность.

Чжан Цянь извинился перед хаканом за то, что не смог сохранить и доставить дары Сына Неба.

— Мы довольны и тем, что Сын Неба не забыл нас! — произнес в ответ Кудулу.

— Сын Неба сожалеет, что дело зашло так далеко! Сюнну совсем обнаглели. Вытеснили вас с лучших земель — с земель, где лежат кости ваших предков! Сын Неба поможет вам вернуться, снова занять свои пастбища. Его шэнбины готовы. Они отомстят за вас!

— Отдохните день-другой. Поговорим потом, — почти оборвал его хакан. Кудулу решил не спешить и отложил разговор.

У юечжи испокон веков было заведено, чтобы вожди племен — ханы, «хранители родов» — беки, почтеннейшие, много повидавшие старики, уважаемые сородичами, три раза в году — ранней весной, в начале лета и осенью — собирались на курултай. Они определяли порядок пользования весенними и летними пастбищами, места зимовки скота, договаривались и о других делах, касающихся всех племен и родов, а когда умирал хакан, избирали на его место нового, чаще всего одного из его братьев или сыновей. На курултаях решались также вопросы мира и войны с соседями. В связи с приездом ханьского посла Кудулу решил созвать курултай почти на месяц раньше. Он послал гонцов во все концы своих владений, к границе с Аньси[33], где пасли свои стада наиболее отважные племена юечжи.

В орде хакана начали усиленно готовиться к курултаю. Строились и застилались коврами юрты для ханов. Из городов Семиркан, Бахар, Несеф, Кеш, подвластных юечжи, везли вино, дыни, арбузы, фрукты. Гуртоправы отбирали для праздника шестимесячных выхолощенных баранов. Старшим табунщикам было приказано, чтобы кумыс лился рекой.

Готовился к курултаю и сам Кудулу. Он обдумывал и взвешивал предложение ханьцев. Оно представлялось ему заманчивым. Возможно, второго такого случая отомстить хуннам у него не будет. Но стоят ли старые пастбища того, чтобы проливать за них кровь? Ошибаться здесь нельзя, недопустимо. А как посмотрят на это дело ханы и беки? Чтоб выяснить все это и сообща решить, пойти войной на хуннов или нет, — для того срочно и созывался курултай.

К орде хакана начали стекаться вершители судеб простых юечжи. Ханы и беки приезжали с пышными свитами в сопровождении молодых сородичей и слуг, акинов, сказителей былин, самых ловких наездников и борцов. Хакану, по обычаю, везли богатые дары. Как только явились люди ближайших племен, начались празднества. Играли карнаи — длинные медные трубы, слышался звук барабанов. Устраивались петушиные схватки, бои перепелок и рогатых баранов, конные состязания.

Курултай проходил под открытым небом. На траву постелили кошмы, а на них ковры. Там, где должны были сидеть ханы, расстелили еще и тигровые шкуры. Участники курултая разместились по группам племен — злам. Каждый из пяти элов Больших Юечжи — Гуйшуан, Сисе, Сюми, Шуанми, Думи — образовал свой круг во главе с ханом. За сидящими на коврах и тигровых шкурах знатными людьми стояли полукольцом главы семей, а еще дальше — простые юечжи — пастухи, воины, погонщики верблюдов. Они могли только слушать, что говорят беки и ханы, а вмешиваться в обсуждение им не разрешалось. В дальние ряды слова не долетали. Их содержание передавалось из уст в уста.

Медленно поднялся Кудулу со своего золотого трона, сделал два шага вперед и, чуть приподняв правую руку, начал говорить:

— Соплеменники мои, сородичи! Ханы, беки, знатные люди туячи[34]. Глава каждого эла, каждого огуша[35] со времен дедов и прадедов называется ханом. Воистину вы — ханы! Назвав меня ханом ханов — хаканом, вы возложили на меня бремя власти! Это было необходимо, чтобы сплотиться. Иначе нам нельзя! Но я без вашего совета ничего не предпринимаю! — Польстив ханам, Кудулу рассказал о цели приезда послов из Хань и закончил свою речь словами: — Каждый пусть скажет то, что думает!

— Пусть сначала говорят те, кто больше всех пострадал от хуннов, — громко произнес хан Сюми.

Слова хана Сюми Чжан Цянь воспринял как добрый знак. Он весь напрягся, ожидая дальнейшего развития событий.

— Наш эл, — начал престарелый хан Сисе, еле поднявшись при помощи двух молодых телохранителей, — в ту суровую зиму, когда выпало много снега, потерял почти половину скота. Весной начался джут[36]. В некоторых огушах не осталось ни одного барана. Мы собрали им скот из других племен. А в весеннюю распутицу напал Лаошан-шаньюй, перебил пятую часть наших чериков[37]. Поэтому мы ушли из Хангая и поселились здесь. Нам понравились здешние выпасы и воды. Здесь лето жарче, чем там, а зима умереннее хангайской. Есть теплые места, куда можно отогнать скот зимой. Пусть вернется на старые пастбища тот, кто хочет. А наш эл не собирается оставлять этот край.

Хан сел на свое место. Наступило молчание.

— Кто еще хочет говорить? — спросил Кудулу.

Никто не встал. Но поднялся галдеж.

Десять с лишним лет Чжан Цянь ждал этого дня. Вот сейчас, возможно, через несколько минут произойдет то, ради чего он так долго скитался, попадал в плен, бежал, унижался! Судьба замысла Сына Неба покорить хуннов во многом зависит от этих людей, сидящих, поджав под себя ноги, на коврах и шкурах. «Как бы то ни было, упустить этот случай нельзя», — решил про себя Чжан. Он медленно поднялся с места. Шум затих. Поклонившись сначала Кудулу, потом сидящим перед ним ханам и бекам, посол попросил разрешения высказать то, что повелел ему Сын Неба.

— Послушаем! Послушаем! — раздались голоса.

Кудулу кивнул в знак согласия. Чжан Цянь начал.

Каждую его фразу тут же переводил бойкий, быстрый Таньи-фу.

— Сын Неба, отправляя меня к вам, пообещал, что из черепа шаньюя сделает чашу для хакана Кудулу. Сюнну будут пасти ваш скот! Сюннуски станут домашними служанками — вашими рабынями.

Кто-то из беков воскликнул:

— Вернемся туда, отомстим!

Послышались одобрительные возгласы.

Лет восемьдесят назад хунны находились в зависимости от юечжи. Сыновья хуннских правителей — шаньюев жили в орде хакана в качестве заложников. Один из них, Модэ[38], при смене заложников вернулся к себе и, убив своего отца Туманя, сел на трон. Это случилось как раз в тот год, когда был свергнут с престола последний циньский хуанди и в Поднебесной воцарилась династия Хань. Модэ, став шаньюем, объединил все двадцать четыре аймака хуннов. На основе приобретенного у юечжи опыта он перестроил войско хуннов, представлявшее собой до этого неорганизованную толпу, по образцу юечжи: разделил его на десятки, сотни, тысячи и десятки тысяч — тумены. Десятки и сотни были скреплены родственными узами, а тысячи и тумены — племенными связями, что придавало им необыкновенную крепость. Всадники, как у юечжи, стали носить латы. Искусство конного боя все время совершенствовалось. Тяжеловооруженные всадники налетали со всех сторон, осыпали врага тучами стрел, а затем добивали его копьями и мечами.

Окрепнув, хунны ждали удобного случая, чтобы нанести удар по юечжи. Первое крупное поражение юечжи нанес сам Модэ[39]. Спустя два года его сын Лаошан, став после умершего отца шаньюем, взял в плен хакана юечжи — отца Кудулу и из его черепа сделал чашу для вина. После этого большая часть юечжи ушла на запад и достигла берегов Аранхи[40].

Посол Чжан Цянь, играя на чувствах юечжи и их хакана, старался добиться от курултая решения, выгодного для Дома Хань.

— Я, мы… все эти ханьцы, — указал Чжан на своих людей, — много раз видели облицованный изнутри золотом череп вашего хакана! Мы видели его своими глазами, вот этими самыми глазами, — он коснулся пальцами своих век, — глазами, которые смотрят сейчас на вас! Мы видели, как из этого черепа пьет вино самодовольный Лаошан-шаньюй, бахвалясь на пирах перед чужестранцами!

Среди участников курултая начало расти число сторонников войны с хуннами. Участились выкрики: «Вернемся, покажем им!»

Гневом блеснули глаза старого Кудулу. На миг почувствовал он себя не хаканом большого народа, всегда обязанным взвешивать и обдумывать свои действия, а задорным юношей, готовым немедленно ринуться в бой, чтобы отомстить за убитого отца.

«Опасность угрожает и моему сыну, — думал Кудулу. — Ведь он остался там, недалеко от хуннов, на земле, которую зовут сейчас Малыми Юечжи. Сможет ли он защитить себя со своим небольшим войском? Вдруг и из его черепа хунны сделают чашу? А я в это время буду сидеть здесь, на берегу Аранхи, спасая свою шкуру?!»

Кудулу вспомнил, что даже золотой троп, который он оставил сыну, может принести ему несчастье. Этот трон в свое время в знак покорности, как дань, привезли хунны. Возможно, на нем заклятие какого-то могучего шамана? Не оттого ли его отец, сидевший на этом троне, так бесславно закончил свою жизнь? Не постигнет ли такая же участь и сына Кудулу? Не в троне ли вся беда? Почему он не подумал об этом, когда оставлял этот проклятый трон сыну?!

Занятый своими мыслями, Кудулу не вникал в то, о чем спорили ханы и беки. Слегка кивая, он разрешал им говорить, но сам их не слышал. Еле пересилив себя, хакан повелел объявить полуденную трапезу.

Обед продолжался дольше обычного. Кудулу не зашел в свою юрту, а расположился с двумя древними стариками в небольшом шатре. Это были друзья его отца. Разговаривая с ними, хакан как бы советовался с отцом перед принятием важного решения.

После обеда и беседы со старцами Кудулу вернулся заметно успокоившимся. Курултай продолжался.

Медленно, опираясь на руки двух молодых телохранителей, не столько по необходимости, сколько для того, чтобы подчеркнуть свое величие и важность, поднялся с места начинающий стареть, но еще крепкий, плечистый и жилистый хан гуйшуанов. Все давно удивлялись, почему молчит гуйшуанский хан. Теперь стало ясно, что он, как в бою, ждал удобного момента, чтобы нанести решающий удар.

— Мы пришли сюда вовсе не потому, что побоялись хуннов, этих… этих детей оленя[41], — начал хан. — Мы вернулись на свои земли, на родину. Здесь когда-то жили наши предки!

— Верно! Так и есть! — послышались одобрительные возгласы.

— Мой отец, — продолжал хан гуйшуанов, подчеркнуто поворачиваясь спиной к хакану, — когда участились холодные зимы с обильными снегами, стал посылать сюда людей. Они шли вместе с караванами, чтоб узнать, сурова ли здешняя зима, жарко ли лето, сочны ли травы на выпасах. И отец Кудулу склонялся к тому, чтобы перебраться сюда! — Многие отметили про себя, что хан избегал называть отца Кудулу хаканом. — Хакан Чина вспомнил о дружбе с нами и хочет теперь помочь нам. Пусть посол передаст ему, своему хакану, по-ихнему Сыну Неба, наше мнение: мы сами могли бы уже через пять-шесть лет после того поражения, накопив силы, вновь покорить хуннов. Но что нам отвоевывать у них? Обильные снега, морозы, что ли? Там выпасы стали тесны и для них, и для нас. Женщины по ночам щекочут своих мужей, народы наши разрастаются. Почему мы должны бессмысленно проливать кровь? Тот, кто полагается только на меч, неразумен! Кок Тенгри[42]вложил в наши руки меч для дел нужных и важных! Чем поднимать его на соседей, лучше прибережем его для тех, кто захочет отнять у нас вот эти обильные, сочные пастбища!

Хан гуйшуанов замолчал. Другие ханы и знатные беки сдержанно ждали, что скажет хакан.

— Еще кто? У кого есть еще совет? — спросил Кудулу.

— Достаточно! Теперь послушаем хакана! — не подымаясь с места, произнес один из ханов.

— Мое мнение, — степенно начал Кудулу, — не возвращаться, не воевать с хуннами. Они паши братья, мы понимаем друг друга без толмача. Старые сечи были, да прошли. «Кровь кровью не смоешь» — так говорили наши предки.

Возгласы «Билка каан!», «Великий хакан!» громким эхом раскатились по сторонам. Послышались радостные крики стоящих вокруг простых юечжи.

— Я не могу простить, — продолжал Кудулу, — то, что череп моего отца, вашего мудрого хакана, стал чашей для вина! Но это сделали не хунны. Это… это сделал… один Лаошан! — Крепко сжимая кулаки, Кудулу еле выговорил ненавистное для него имя. — Я знаю, меч не игрушка, он предназначен для того, чтобы убивать. Но поступить так, как поступил Лаошан, — это неслыханно и отвратительно! Это оскорбление Кок Тенгри. Чего же другого ожидать от гнусного Лаошана, зачатого от отцеубийцы Модэ?! Кок Тенгри да сожжет его огнем молнии! Призрак отца самого Модэ и призрак моего отца — вместе — да высушат жилы детям Модэ и Лаошана! Да вымрет все их потомство!

Хотя последние слова Кудулу сильно подействовали на слушателей, в глазах многоопытных ханов и чутких беков Кудулу выглядел уже не как властный хакан, воин, с клинка которого вот-вот закапает горячая кровь, а как отчаявшийся старик, уповающий лишь на возмездие духов предков. Кудулу сам сознавал непрочность своей власти. В последнее время держать в повиновении хана гуйшуанов становилось все труднее и труднее. Он явно претендовал на трон юечжи и подчеркивал свое превосходство при каждом удобном случае. Почувствовалось оно и сегодня.

Как было заведено, после речи хакана все встали с мест и направились на заранее подготовленное поле. Из оживленных разговоров было ясно, что люди остались довольны словами хакана. Но в то же время раздавались и негромкие голоса: «Путь показал гуйшуанский хан, а Кудулу пришлось следовать за ним!»

Голосование прошло по издревле заведенному порядку. В землю вбили два кола и между ними натянули веревку, скрученную из грубой шерсти. Кто хотел пойти войной на хуннов, должен был встать по левую сторону от веревки, а кто не хотел — по правую. Хотя Чжан Цянь предвидел исход голосования, он вместе с Таньи-фу все же подошел поближе к веревке. На левую сторону перешли всего лишь десять — двенадцать беков и один хан.

Тут же взревели трубы — длинные медные карнаи, им вторили барабаны. Поскакали в разные стороны стоявшие наготове гонцы. Они везли радостную весть в элы, огуши, роды юечжи, разбросанные по Черным и Красным пескам, по предгорьям: «Юечжи не пойдут войной на хуннов. Хунны наши братья!»

Чжан Цянь был бледен и еле стоял на ногах. Его поддерживал Таньи-фу. Случайно глянув в лицо своего помощника, Чжан увидел на нем нескрываемую радость. Но сейчас послу Сына Неба было не до настроения какого-то хунна.

На следующий день рано утром в сопровождении проводников хакана посольство Чжан Цяня, ничего не добившись, переправилось на левый берег Аранхи и двинулось в древнюю Бактру, где пересекаются дороги с запада на восток и с севера на юг.

* * *

Теперь, вспоминая об этом, Чжан Цянь всю ночь проворочался с боку на бок и первый раз в жизни заметил, что в Чанъани так много петухов и они, начиная с полуночи, без конца кукарекают. Мысли его вновь и вновь возвращались к тому проклятому курултаю юечжи. Как противен этот самоуверенный хан гуйшуанов!

Последний раз прокричали петухи и замолкли. Чжан Цянь тяжело вздохнул. Пора вставать. Надо идти к Сыну Неба!

По пути во дворец Чанлэгун, где Сын Неба в эти дни принимал сановников, Чжан Цянь продолжал размышлять. Теперь он обдумывал, как построить рассказ, с чего начать. Выгоднее сначала говорить о том, чего достиг, что приобрел, что знаешь, и лишь потом перейти к тому, чего не смог, что упустил, чего не знаешь. Легко рассказывать о том, что удалось, но как убедить господина, поручившего тебе важное дело, в том, что исполнить его было действительно невозможно? Хорошо еще, что никто из юечжи не вспомнил о том, что в свое время дед нынешнего Сына Неба, Вэнь-ди, тоже пытался вызвать войну, только он натравливал сюнну на юечжи.

Но о чем говорить сначала, решать не Чжан Цяню, на то воля государя. Возможно, он скажет: «Доложи только результат!» Тогда разговор будет коротким — на Чжана может обрушиться вся ярость владыки.

Глава четвертая

СЛУШАНИЮ НЕТ КОНЦА

По знаку У-ди первый советник Гун-сунь Хун повелел Чжан Цяню подробно рассказать о военной силе западных государств. Невозмутимые и неторопливые слушатели интересовались высотой и толщиной городских стен, количеством и прочностью крепостных ворот, возрастом и умом правителей, искусством полководцев, качеством оружия, приемами пешего и конного боя.

Чтобы показать свою осведомленность, Чжан Цянь в конце аудиенции повел речь об истоках двух великих рек Поднебесной:

— Сюнну, юечжи, гаоцзюйцы[43] называют Хуанхэ Яшил Огозом, что означает зеленоводная. Там, в высоких горах, вода еще не желтая. Оказывается, Яшил Огоз берет начало из двух озер — Жариннур и Оруннур.

У-ди отвел взгляд чуть в сторону. Это значило, что слова Чжан Цяня императору не понравились. Гун-сунь Хун, привыкший понимать повелителя не только с полуслова, но и по еле заметному движению глаз или пальцев рук, с укором во взгляде и в голосе спросил:

— Как называются эти озера на нашем языке?

— Никак. Там ханьцы не живут.

— Кто же назовет их по-нашему, — резко укорил Чжан Цяня Гун-сунь Хун, — если не первый ханец, увидевший их?!

Чжан Цянь понял, что опять допустил оплошность, и проглотил уже вертевшиеся на кончике языка слова: «Верховье Янцзы гаоцзюйцы называют Улан-Мураном». Он был вынужден признать, что Сын Неба и чэнсян несравненно мудрее его. Как он не додумался назвать по-ханьски все эти озера, реки, горы, ущелья, речки?! Ведь в недалеком будущем они должны войти в Поднебесную! Шэнбинам некогда будет придумывать для них названия, у них найдутся другие, более неотложные дела — хватать непокорных и сбрасывать их со скал, не расходуя лишних стрел и не затупляя о вражеские кости своих мечей.

После полудня Чжан Цяня не вызвали к Сыну Неба. У-ди принимал другого посланника-лазутчика, только что вернувшегося из Чаосяни[44]. Придворные доверительно перешептывались о том, что скоро и Чаосянь станет ханьской.

Третья аудиенция во дворце Чанлэгун началась с разговора о Давани. Чжан Цянь рассказывал долго и подробно. Он особо остановился на том, что Давань желает установить торговые связи с Хань.

— Правитель Давани, — сообщил Чжан Цянь, — убежден, что никто не может вторгнуться с войском в его страну, потому что она окружена со всех сторон Небесными горами. Между Чжунго и Даванью нет дороги, по которой могли бы пройти войска.

— Надо укреплять эту уверенность! — заметил Гун-сунь Хун.

Лицо У-ди оставалось бесстрастным. Значит, на этот раз он доволен рассказом посла и согласен с замечанием чэнсяна.

— Так же, как у сюнну и у юечжи, — продолжал свою речь посол, — у даваньцев есть обычай возводить на престол после смерти правителя кого-нибудь из его сыновей или братьев. У властителя Давани есть единственный сын и также единственный младший брат. Правитель склонен сделать своим наследником брата, думая, что сын еще молод и успеет сесть на трон после брата. Сын этим втайне недоволен.

— Так! — еле заметно улыбнулся У-ди.

— Значит, надо поддерживать связь с обоими претендентами на трон, — сказал чэнсян, будто бы переводя многозначительное «так!» Сына Неба.

Переходя к Кангха, рассказав, что его правитель — тудун уклонился от встречи с послом, Чжан Цянь произнес:

— Канцзюй горд и дерзок!

У-ди снова отвел взгляд в сторону. Теперь и без помощи чэнсяна Чжан понял, что и эти слова не по душе Сыну Неба, и тут же прекратил разговор о Кангха. На мгновение он смешался, не смог сразу найти нужных слов. К горлу подступил комок. Ведь теперь ему нужно говорить об основном поручении — о переговорах с юечжи! Еле выдохнув воздух из сжимаемой спазмой груди, Чжан проговорил:

— Большие Юечжи… их хакан Кудулу…

У-ди отвернул лицо. Чжан замер. Чэнсян тихо сказал:

— Это все известно!

Чжан Цянь был весь в поту, однако вытереть лицо при Сыне Неба не осмеливался.

— Завтра! — сказал Гун-сунь Хун.

Еле волоча ноги, Чжан попятился к двери. Его провожали глаза повелителя, глаза, в которые никто в Поднебесной не может взглянуть прямо. Что выражал этот взгляд — удовлетворение ли тем, что послу удалось выведать столько тайн, или гнев из-за того, что он не мог добиться согласия юечжи на войну, — понять было невозможно. Не только сейчас, но и за все эти дни Чжан ни разу не осмелился взглянуть в глаза Сыну Неба. А если бы и взглянул, то все равно ничего бы не узнал: бесцветные округлившиеся глаза У-ди казались застывшими.

Выйдя за дверь, Чжан Цянь вздохнул как человек, чудом освободивший свое горло от удушающих рук палача. «Откуда получил этот человек магическую власть над людьми?» — подумал Чжан Цянь. Кто-кто, а он, Чжан, в глазах других выглядит солидным, значительным человеком. Но перед Сыном Неба он дрожит и запинается так, что удивительно и ему самому. Да, да, этот страх начался у него со дня курултая у юечжи! «Не только я, но и все вельможи трепещут перед Сыном Неба!» — оправдывался перед самим собой Чжан. Возможно, как говорят поэты, из всевидящих глаз Сына Неба и проливается живительный свет, но страх перед его взглядом не позволяет увидеть это лучезарное сияние. И все же самое страшное позади! Чжан Цянь, добравшись до отведенных ему покоев, рухнул на постель и заснул мертвым сном. В эту ночь он не слышал горластых петухов.

Утром чэнсян Гун-сунь Хун сказал Чжану:

— Сын Неба повелел вам изложить на отдельных свитках сведения о каждой стране и о каждом народе, с которым вы встречались.

Несколько дней при помощи двух писцов Чжан составлял донесения.

Когда свитки были готовы, их представили императору, У Сына Неба сидел вездесущий Гун-сунь Хун. Никто не знал, когда он ложится спать, когда встает: он всегда на ногах, всегда готов по первому зову предстать перед своим повелителем.

Легким кивком головы У-ди разрешил первому советнику огласить свитки.

— «Усунь[45] лежит почти в двух тысячах ли на северо-восток от Давани, — читал Гун-сунь Хун. — Это кочевое владение, жители которого переходят за стадами с места на место. В обычаях они сходствуют с сюнну. Усунь имеет несколько десятков тысяч воинов, отважных в сражениях. В прежние времена усуни были в зависимости от сюнну. Однако когда усилились, то завели собственных данников и отказались от поездок в орду сюнну…» Это неплохо, — от себя добавил Гун-супь Хун. — Значит, Усунь не в ладах с сюнну! — Он продолжал читать: — «Канцзюй лежит почти в двух тысячах ли на северо-запад от Давани. Это также кочевое владение; в обычаях оно совершенно сходствует с юечжи. Имеет до девяноста тысяч воинов. Канцзюй смежен с Даванью и по малосилию своему признает над собой на юге власть юечжи, а на востоке власть сюнну».

— Как это понять? — тихо произнес У-ди.

— Видимо, это ошибка лазутчика. Девяносто тысяч воинов — и малосилие! Этого не может быть! Скорее всего, они в союзе и с юечжи, и с сюнну. Это мы уточним. — Гун-сунь Хун впервые при У-ди назвал Чжан Цяня соответственно его истинной, тайной миссии — лазутчиком. Он никогда не посмел бы этого сделать, если бы перед тем повелитель не высказал сомнения в объективности посла и достоверности его сведений. Иначе его дерзость была бы жестоко наказана. — «В нескольких тысячах ли на запад от Больших Юечжи лежит Аньси, — читал Гун-сунь Хун второй свиток. — Жители этой страны ведут оседлую жизнь и занимаются земледелием; сеют рис и пшеницу, делают вино из винограда. В Аньси есть несколько сот больших и малых городов; они выглядят так же, как и в Давани. Страна занимает несколько тысяч ли пространства и считается величайшим государством… Записи чертят на пергамине[46] поперечными строчками…» Интересно. Оказывается, можно писать и поперек! — удивился чэнсян и раскрыл очередное донесение: — «Тяочжи[47] лежит в нескольких тысячах ли на запад от Аньси, близ Западного моря[48]. Климат жаркий, почва влажная; жители занимаются земледелием, сеют рис… В Тяочжи есть Мертвая вода[49]…» Когда шэнбины достигнут берега Западного моря, мертвая вода станет для нас живой. — Гунсунь Хун, довольный удачно придуманной фразой, разворачивал следующий свиток.

— В другой раз! — сказал У-ди.

— Когда Чжан Цянь закончит эти свитки, в них будут сведения о тридцати шести странах, — доложил чэнсян.

Глава пятая

БЛИЗКОРАСПОЛОЖЕННЫЙ ДАЛЬНИЙ СОСЕД

Ань-ину и нескольким его товарищам-байшаньцам удалось скрыться от озверевших шэнбинов, учинивших расправу над восставшими строителями дороги. Они бежали в горы и там пристали к ватаге таких же обездоленных людей, бывших крестьян-нунфу, которых обстоятельства заставили стать разбойниками. Жестокость правителей рождала ответную жестокость. Разбойники грабили караваны, убивали купцов, наводили страх на окрестные селения. Ань-ину претили грабежи и убийства, и он был рад, что атаман не посылал его в набеги. Целые дни Ань-ин проводил в пещере, служившей атаману убежищем, читал захваченные свитки, готовил пищу.

Трудно предположить, как сложилась бы судьба впечатлительного юноши среди разбойной вольницы, если бы не случай, который перевернул его жизнь. Однажды утром у входа в пещеру остановилась группа всадников, весело переговаривающихся между собой.

— Привели «языка», Ань-ин! Тащи его к атаману! — произнес коренастый мужчина, сняв с седла связанного по рукам и ногам молодого пленника.

Распутав узел на тонкой шелковой веревке, когда-то связывавшей вьюки богатого купца, а теперь руки и ноги пойманных, разбойники втолкнули новую добычу в проход пещеры.

— Где вы его схватили? — раздался из глубины пещеры голос атамана.

— Отстал от каравана, зашел в кусты справить нужду, — со смехом ответил один из пришедших.

Атаман и два его подручных подошли ближе, с интересом посмотрели на пленника.

— Чей караван? — спросил атаман.

— Посланника Сына Неба.

— Куда идет?

— В Дянь-юэ[50].

— Куда, ты сказал?

— В страну дальше Куньмина[51].

Атаман, не слыхавший ни о Дянь-юэ, ни о Куньмине, перешел к более интересующему его вопросу:

— Велика ли охрана?

— Не менее сотни человек.

— Уведите его! — приказал атаман разбойникам.

Когда те вышли, атаман повернулся к одному из подручных:

— Нападать на них неразумно. Потом шэнбины обшарят все наши норы.

— И с ними слишком много охранников! — согласился подручный.

— Пленник умеет читать и писать, — вмешался в разговор Ань-ин.

— Ну и что? Чего ты хочешь?

— Если его помощником… ко мне?

— Что ж, — сказал атаман, зевая, — возьми. Но смотри, чтоб не убежал!

Ань-ин ринулся к выходу и крикнул:

— Не убивайте его! Атаман приказал!

Онемевшего от страха пленника Ань-ин увел в свой шатер, раскинутый у родника возле валуна, где он спал вместе с четырьмя разбойниками. В то утро здесь появился пятый обитатель.

К полудню разбойники разбрелись по ущелью. Только дальние и ближние караулы зорко следили за подходами к лагерю. Ань-ин и узник остались наедине.

— Значит, тебя посол взял писарем?

— Да, я давно мечтал побывать в чужих странах, ответил узник, на вид ровесник Ань-ина, и добавил: — Посланник — мой дальний родственник.

— Я слыхал о Куньмине. Но вчера впервые от тебя узнал о Дянь-юэ.

— И я недавно узнал. Года четыре тому назад вернулся из далеких стран на заходе солнца большой посол. Его зовут Чжан Цянь. От него в Чанъани стало известно, что на юго-западе от Чжунго, за горами Куньмин, есть большая страна. Название ее Шеньду[52]. Жители Шу, оказывается, знали, что в этой стране люди ездят на слонах. Теперь Чжан Цянь рассказал, что и воюют они, сидя на слонах. Он не был там, но слыхал об этом.

— Значит, Сын Неба направил к ним посланников?

— Да, мы ехали туда, в Дянь-юэ и Шеньду.

— Можно было бы тебе позавидовать, если бы ты не попал в наши руки.

— Хорошо, что ты оказался рядом. Не то душа моя уже была бы в подземном царстве желтых источников!

За неделю оба юноши стали хорошо понимать друг друга. В мечтах они часто путешествовали по далеким, неведомым странам.

Через несколько дней в стане разбойников поднялась тревога. Дальние караулы сообщили о каких-то подозрительных людях. Они осматривали подходы к ущелью, где скрывались разбойники, и тут же исчезали. Атаман опасался, что вскоре сюда пришлют отряды шэнбинов, чтобы обезопасить дорогу, по которой едут посольства на юго-запад. Разбойники решили сменить место укрытия. Ночью ватага в суматохе покинула лагерь. Тьма была кромешная, моросил дождь.

Ань-ин не торопил коня. За ним ехал его новый друг. На повороте, у ручейка, они отстали и двинулись другим путем. На рассвете друзья уже мчались галопом в направлении Куньмина по большой дороге, на строительстве которой еще не так давно работал Ань-ин. Через неделю они догнали посольство Сына Неба. Как заранее условились, родственник посла представил Ань-ина как сына старосты села Байшань, спасшего его от разбойников.

* * *

Получивший чип тайчжундафу[53] Чжан Цянь стал важным вельможей. Ему было поручено выработать на основе сведений, собранных им самим и другими послами, предложения, которые будут представлены самому Сыну Неба. Чжан почувствовал, что из лазутчика Сына Неба, его глаз и ушей он превращается в одну из длинных рук повелителя Поднебесной.

Гун-сунь Хун познакомил Чжан Цяня с придворным вельможей, который должен был оказывать ему помощь. Тот принадлежал к числу чиновников-богачей, ведавших поступлением в казну взносов от частных лиц. Сам он имел солеваренные промыслы и железоделательные мастерские. Звали его Дунго Сянь-ян.

— Мы готовим посольство на юг, — объяснил Чжан Цянь вельможе.

— В страну, где растет шерсть на дереве[54]?

— Да, в Шеньду! Сын Неба повелел проложить туда торговые пути.

— Слава Сыну Неба! — воскликнул Дунго. — Торговля укрепляет его могущество и богатство. Цзы, хоу, все чжу-хоу[55] только и делают, что слоняются по своим дворцам и спят до полудня. Хорошо, что Сын Неба поставил чжухоу на колени. Хватит им жить за счет заслуг своих давно сгнивших предков! Теперь в Поднебесной торгуй где хочешь. Но этого мало. Нам нужны рынки и в ближних, и в далеких странах.

— Откроем дорогу в Шеньду — будет рынок.

— Когда эта страна станет нашей, найдется много охотников отправлять туда караваны.

— Ваши пойдут прежде других!

— Мы благодарны Сыну Неба.

— Вам нужно подобрать людей для первого посольства! — завершил разговор Чжан. — Приведите их сюда, мы покажем их Сыну Неба.

Спустя некоторое время четыре посольства одно за другим в сопровождении отрядов шэнбинов отправились по дороге, проложенной в сторону Наньюэ.

Они должны были пройти через земли Шу и Цянь[56], преодолеть крутые, почти неприступные горы. Путь этот был трудным, мучительным, но зато самым коротким и казался им менее опасным. Если посольства отправить через земли цянов, то еще неизвестно, как к этому отнесутся их жители. Если же караваны пойдут севернее, то они могут быть перехвачены хуннами. Свой горький опыт Чжан не забыл! В горах Шу жителей мало, и их легче припугнуть. Не то что хуннов пли цянов!

Посольский караван, в который приняли Ань-ина, должен был проследовать через Куньмин. Но как только он вступил в пределы чужих владений, путь ему преградили всадники с луками.

— Хуанди?! Хуанди?! — закричали они еще издалека.

— Нет! Хуанди там! — ответили ханьцы, показывая на небо.

Предприимчивый посол тут же велел раздать всадникам лоскуты красного шелка. Они отъехали.

Но через день на сидящих за обедом спутников посла откуда-то посыпались стрелы. Трое были убиты. Шэнбины кинулись в разные стороны искать врагов, но посол остановил их, запретив погоню. Ночью на посольство опять напали, зарезали несколько человек. Никого из нападавших шэнбины не смогли схватить. В ту ночь был убит и новый друг Ань-ина. Ань-ину сказали:

— Теперь ты будешь писцом.

Путь посольства становился все труднее и труднее. Когда наконец ханьцы приблизились к Куньмину, их окружили со всех сторон всадники с перьями на головных уборах. Завязалась схватка. Ханьцы, прорвав окружение, отступили назад и прижались к скале. Нападавшие всадники остановились вдали и начали что-то выкрикивать. Посол велел троим своим приближенным выяснить, чего те хотят. Навстречу им выехал один из всадников, видимо вождь племени, и на ломаном языке ханьцев прокричал:

— Говорить будем! Пусть подойдет старший! Куда ты идешь? — спросил он подъехавшего посла.

— В Дянь-юэ!

— Нет!

— В Шеньду!

— В Иньду?

— Да!

— Нет! Нет, назад, хуанди!

— Дадим шелк! Менять будем!

— Нет! Назад!

— Даром отдадим шелк! Золото отдадим!

— Нет! Назад!

Посол понял, что через Куньмин действительно есть дорога в Шеньду. Но эти племена не хотят пропускать через свои земли послов Хань. Значит, эти варвары еще помнят вторжение шэнбинов Цинь Ши хуанди и не хотят признать Сына Неба своим владыкой!

— Ничего не поделаешь! — сказал посол своим спутникам.

Ханьцы вынуждены были пуститься в обратный путь. До земель Шу за ними неотступно следовали горцы.

Остальные посольства тоже были остановлены в пути местными племенами.

Жалкие остатки посольских караванов возвратились в Чанъань. Часть людей растеклась по дороге, потеряв надежду вернуться домой со славой.

Рухнула и надежда Ань-ина — и Шеньду не увидел, и богатым не стал. Теперь ему некуда податься! Где его родители? Он не знает даже названия деревни, где он родился, имен отца и матери. Да хоть бы и знал, какой от этого толк? Ведь родители сами отказались от него! Возможно, теперь они жалеют об этом? Теперь он повзрослел и может приносить пользу. А чем? Если бы у него были деньги, тогда дело другое. Чем он может помочь старикам? Если у них маленький клочок земли, помощь в обработке не нужна, отец и сам, наверное, справляется. И вообще, сохранилась ли эта земля до сих пор? Он будет для них только лишней обузой. Притом за него придется еще платить подушный налог. Откуда взять им деньги на это? Все может повториться: ему придется либо уйти от них, либо продать себя в рабство, чтоб им помочь. Коли родители предпочли спасти себя, избавившись от него, и он добровольно не станет рабом ради них. Кто-кто, а он, Ань-ин, хорошо знает, что такое рабство, страх быть проданным и перепроданным. А возможно, родителей давно уже нет в живых или они тоже попали в рабство из-за накопившихся за годы долгов. А что, если он разыщет Ляо и будет служить ей? Как посмотрит на это ее муж? Разве она сможет поселить Ань-ина у себя дома? Из ревности муж может выдать Ань-ина своему тестю, и тот сдерет с него три шкуры…

Ань-ин уже жалел, что убежал от разбойников, там ему было не так уж плохо. Но теперь нет пути назад, его тут же повесят на ближайшем дереве в назидание другим, замышляющим побег. Если бы Ань-ин точно знал, что его простят, то он, не колеблясь, вернулся бы к атаману. Теперь ему даже казалось, что он сможет жить, как они: убивать и грабить других ради того, чтобы существовать самому. Ведь разбойники делают это потому, что их положение безвыходно. И в Байшань Ань-ину путь закрыт. Старик, обещавший усыновить его, погиб во время восстания. Если он пойдет туда, его схватят — и опять рабство или смерть. А знакомые байшаньцы сами рыщут вместе с ватагой разбойников — не могут вернуться к себе домой.

Тяжелые думы одолевали Ань-ина. А между тем ноги вели его за идущим в Чанъань караваном. Конь его пал от оперенной стрелы горцев Куньмина. Что же делать? Вместе с этими людьми идти в Чанъань? Они возвращаются домой, а куда идет он, Ань-ин? Просить о чем-либо посла он не осмеливался. И тут ему вспомнились слова старика байшаньца: «Беглецу легче укрыться среди большого скопища людей, чем в горах, в одиночку». Надо идти в Чанъань — другого пути нет.

Перед тем как войти в город, посол сказал Ань-ину:

— Пойдешь со мной. Устрою тебя писцом у одного вельможи.

Ань-ин от радости даже прослезился.

Три дня он проспал в клети возле конюшни посла. На четвертый день утром посол забрал его с собой во дворец, где большие чиновники вершили дела Поднебесной. Оставив Ань-ина в прихожей, посол прошел в палату вельможи.

— Он пишет красиво, — отрекомендовал посол Ань-ина, — видимо, отец, деревенский староста, с самого детства нашел ему хорошего наставника. Пусть пока побудет у вас, а когда пошлете меня в другие страны, я заберу его.

— Откуда у деревенского старосты возможность хорошо обучить сына? — удивился вельможа. — Пусть войдет!

Слуга кивнул Ань-ину. Переступив порог, тот онемел от ужаса: в богато убранной шелками палате сидел Дунго Сянь-ян, отец Ляо, его бывший хозяин, от которого он убежал! Остервенев от злости, Дунго вскочил с места, замахнулся, чтобы ударить по лицу своего раба, но тут же опять сел. Сдерживая себя, он силился улыбнуться. Ведь он теперь не просто рабовладелец, который в ярости колотит своих рабов, а важный вельможа Поднебесной. Как и все чиновники, он старательно подражал У-ди. Вельможе полагается быть уравновешенным, он должен уметь скрыть вскипающий гнев и хладнокровно делать то, что надо.

Дунго кивнул слуге. Тот вышел и вернулся с двумя шэнбинами. Ань-ина увели. На следующий день вместе с драгоценностями, золотом и десятком рабов Дунго подарил Ань-ина казне — то было его приношение двору за этот год. Тут же всем несчастным татуировали иглами зеленые круги вокруг глаз. Так Ань-ин стал ту-ну[57].

* * *

Гун-сунь Хун, докладывая У-ди о возвращении посольств, тщательно подбирал слова, чтобы не задеть самолюбия Сына Неба.

— Жители владения Куньмин и другие горные племена не имеют своего государя и оттого склонны к грабежам и убийствам.

— Когда Наньюэ и Миньюэ окажутся в Поднебесной, эти горцы станут послушными! — тихо произнес У-ди. — Сейчас они хотя и близко, за горами, но дорога к ним дальняя.

— Близкорасположенный дальний сосед, — словно выражая думы Сына Неба, сказал Гун-сунь Хун.

— Пусть пока наши посольства доберутся до Шеньду через Дася.

Глава шестая

ДНЕВНОЙ ПУТЬ СОЛНЦА

Непрочна, изменчива судьба человека в Поднебесной. Даже самые знатные не чувствуют себя в безопасности от испепеляющего гнева повелителя. Трудное испытание выпало и на долю Чжан Цяня. Сын Неба назначил его на должность сяовэя[58] и послал под предводительством известного военачальника Вэй Цина против хуннов, на север. Чжан Цянь хорошо знал дороги с обильными травами и водой, что помогло войску успешно продвигаться в глубь хуннских земель. Одновременно на хуннов двинулось войско другого опытного полководца — Хо Цюй-бина. Хунны были вынуждены отступить далеко на север, оставив большую часть своих земель. За заслуги в этом походе Чжан Цянь был удостоен княжеского титула бованхоу.

В следующем году бованхоу Чжан Цянь вместе с предводителем войска Ли Гуан-ли из Юбэйпина[59] снова отправился в поход против хуннов. Ли Гуан-ли и Чжан Цянь должны были подойти с двух сторон и взять хуннов в тиски. На пути движения отряда Чжан Цяпь встретил лошадь со спутанными передними и задними ногами, увидел торчащие из земли головы волов и баранов. Он знал, что такими средствами хуннские шаманы навлекают несчастье на неприятельское войско. Чтобы не подвергать себя опасности и обернуть козни хуннов против них самих, Чжан Цянь свернул с дороги, пошел обходным путем и прибыл в назначенное место с опозданием. В результате у отрогов Хингана Ли Гуан-ли попал в окружение и был наголову разбит. Чжан Цянь еле спасся, потеряв большую часть своего войска.

Сын Неба был настолько разгневан, что решил сам — может быть, впервые за все время своего царствования — объявить кару преступнику. У-ди приказал привести к нему закованного в кандалы Чжан Цяня и, не спросив его ни о чем, произнес:

— Продавшемуся родичам своей жены отсечь голову и выбросить ее за пределы Поднебесной! Тело отдать собакам, как это делают, по его же рассказам, в Самоцзяне[60].

У-ди сказал это повелительно, но не повышая голоса. Он осудил Чжан Цяня на смерть так же хладнокровно, как до того награждал его чинами и званиями.

Новый чэнсян Бу Ши чуть приподнялся, чтобы дать знак вызвать палача.

— Палач подождет! — сказал Чжан Цянь спокойно. Чуть повернув голову, он впервые посмотрел прямо в глаза Сыну Неба.

Чэнсян встрепенулся, опасаясь, что обреченный на неминуемую смерть Чжан произнесет что-нибудь дерзкое, недозволенное. Раз Сын Неба сказал, Чжан Цянь должен умереть. Не было еще случая, чтобы Сын Неба отменил свой приговор!

— Только одно слово. Потом пусть…

— Говори!

— В двадцать первый раз я стою лицом к лицу со смертью. Я не боюсь смерти. Умереть по велению владыки Поднебесной — честь для меня. Хуже было бы истлеть в темнице у сюнну или быть сброшенным в пропасть в горах Усунь…

— Это известно!

— Умоляю выслушать мой рассказ о том, о чем я не успел сообщить ранее. Дальше Аньси, дальше Тяочжи лежит страна Лицзянь[61]. Об этом я слыхал от купцов в Дася. Сопоставив и проверив все то, что мне говорили, я пришел к выводу: Лицзянь — большое государство. По словам путешественников, Лицзянь уже завоевал все тамошние земли вплоть до Безбрежной воды[62], в которую заходит солнце. Ныне все Западное море, где суда от берега до берега плывут три месяца, Лицзянь превратил почти во внутреннее озеро. Восходная сторона Лицзяня вот-вот соприкоснется с закатными землями Аньси. Владыка Лицзяня может напасть и на земли Аньси. Люди Лицзяня похожи на нас, но они чуть выше ростом, поэтому Лицзянь можно назвать Дацинем[63]. Хань и Дацинь — две великие державы!

Чжан Цянь сглотнул слюну. Бу Ши в изумлении ждал, чем кончится разговор с проклятым послом. Но У-ди сидел неподвижно.

— Дацинь, — продолжал Чжан Цянь, — постепенно подчиняет себе все мелкие и большие племена и государства от заката солнца в сторону восхода!

— Мы на восходе солнца, а они на закате его! Значит, солнце проходит за день путь от Чжунго до Дациня! — вдруг проговорил У-ди.

Бу Ши еще более изумился. Еще не было случая, чтобы Сын Неба вступил в разговор с простым смертным. Любое сообщение он выслушивал спокойно и невозмутимо, ничему не удивляясь, и лишь спустя некоторое время, обдумав его, выносил решение. Обычно его речь сводилась к «да» или «нет», иногда это была краткая фраза из нескольких слов. Давая указания по незначительным или сомнительным вопросам, он ограничивался кивком головы или многозначительным взглядом…

Чжан Цянь следовал мудрому правилу: не выкладывать все сведения сразу, чтобы не превратиться в опорожненную посуду, которую не жалко выбросить. Самый главный вывод, самые важные слова он приберег на конец:

— Необходимо направить все наши усилия на Запад! Если мы будем медлить, Дацинь приберет к рукам и Аньси! Большая часть дневного пути солнца должна принадлежать нам. Длинный путь[64] должен быть нашим.

И вновь Чжан Цянь почувствовал, что он мыслит одинаково с самим Сыном Неба. А то, что один из них восседает на золотом троне и вершит судьбами людей, а второй стоит перед ним с закованными в кандалы руками, не имеет сейчас никакого значения, отступает на задний план перед теми великими делами, которые им предстоит свершить.

Новое сообщение Чжан Цяня смягчило У-ди. Разумеется, Чжан — виновник военного провала, но сейчас он вновь напомнил о себе как о ловком и умном лазутчике. Значит, назначение Чжан Цяня военачальником было ошибкой, его следовало использовать иначе. Безусловно, не может быть и речи о признании этой ошибки! Сын Неба не ошибается!..

У-ди встал и молча покинул зал. Чэнсян, замешкавшись, неуверенно произнес:

— Побудьте пока в помещении рядом с начальником караула. Пусть он снимет кандалы с ваших рук. Не выходите из дворца!

Бу Ши понял, что Сын Неба не отменит прямо своего приговора, но казнить Чжана он не намерен. А найти достойный выход из этого положения — это уж дело его, первого советника!

Минуло несколько месяцев. Началась небывало морозная зима первого и второго года эры юань-шоу[65]. С отобранных у хуннов северных земель беспрерывно поступали вести о том, что шэнбины не выносят морозов, из-за нехватки фуража усиливается падеж лошадей и другого скота. В одном из донесений какой-то наглый сяовэй жаловался: «Хорошо, что сюнну не нападают на нас, сейчас их небольшой отряд может рассеять нашу тысячу!» Даже У-ди не остался равнодушен к такой вести.

На один из последних дней зимы, когда сильные морозы кончились, был назначен редко проводимый имперский совет. Во дворце Вэйянгун собрались самые важные сановники: дахунлу — начальник посольского приказа, юйши да-фу — главный цензор, дасыма — главнокомандующий, начальник военного приказа, цзянвэй — военачальники, чжу-хоу — владетельные князья, а также чиновники с дощечками для записей за поясом. Цель совета подробно изложил чэнсян Бу Ши. Он долго говорил о суровой зиме в северных землях, о падеже скота и трудностях со снабжением войск, но не решился огласить донесение наглого сяовэя. Умолчал он и о главной причине, по которой было временно приостановлено дальнейшее продвижение шэнбинов на север. А истинной причиной оказалась нехватка быстрых коней, на которых можно было бы догнать хуннов в бескрайних северных степях. Это было известно лишь немногим участникам совета, в основном военачальникам. От всех остальных это тщательно скрывалось, чтобы слухи не дошли до длинных ушей хуннов.

— Север слишком суров. Нам нужен Запад с мягким климатом и обильными кормами, — заключил Бу Ши.

Высказались еще несколько человек. В конце совета У-ди произнес лишь две короткие фразы:

— Сюнну получают подмогу с Запада. Мы отсечем им правую руку! — В этих нескольких словах была определена суть политики ханьской империи на долгие годы вперед.

— Надо начать с покорения мелких владений сюнну, лежащих к западу от Лунси! — пояснил Бу Ши сокровенные мысли Сына Неба.

Чэнсян открыто говорил о походе в страны Запада, чтобы успокоить восточных хуннов, которые враждовали из-за престола со своими западными сородичами.

Спустя несколько дней копыта коней шэнбинов, двигавшихся на запад, уже топтали и смешивали с землей еще не растаявший местами снег. Войско Хо Цюй-бина на северо-западе Ордоса, в районе пограничной крепости Шофан, миновало Чанчэн[66] и внезапно напало на хуннов. Их западные аймаки начали откатываться вдоль Южных гор — Наньшаня. Хунны были отрезаны от своих южных союзников — цянов в Тибете.

Одновременно с продвижением войск тайные лазутчики ханьцев старались еще более разобщить племена западных и восточных хуннов и тем самым ослабить их сопротивление.

За три года хунны не только были вытеснены с большей части своих исконных земель, по и лишились торговых связей с южными оседлыми пародами, от которых они получали зерно и ремесленные изделия в обмен на скот.

Отобранные у хуннов земли, от Лунси до Соленого озера, были объявлены ханьским владением. Затем к империи присоединились области Цзюцюань, а вскоре, одна за другой, Увэй, Чжанье и Дуньхуан. Эти земли заселялись ханьцами, осужденными за преступления. Озеро Лобнор стали называть Пучанхай. Были построены крепости Юймэнгуань и Янгуань. Чтобы закрепиться на завоеванных землях и подготовить новые захватнические походы на запад, было продолжено строительство Чанчэн. Но это было только начало. Ведь пока лишь незначительная часть дневного пути солнца была присоединена к Поднебесной! Аппетит Желтого дракона разгорался!

Глава седьмая

ИСПОВЕДЬ У ДЛИННОЙ СТЕНЫ

— Уж третий или четвертый день еда не похожа на прежнюю, вроде повкуснее стала. Что случилось? Не объедки ли свои бросают в наш котел надзиратели? Или ты кладешь в варево кости сдохших сюннуских лошадей? — насмешливо говорил моложавый на вид человек повару, принесшему похлебку работающим на строительстве Длинной стены.

— Мы нашли дармовое мясо! По ту сторону дороги водятся черепахи, вот и бросаем в котел по три-четыре штуки. Ешьте на здоровье, ханьцы!

— Называй нас, Сяо Тан, как положено! Нечего величать ханьцами или циньцами, говори прямо: «негодяи»[67]! Мы и на мужчин сейчас не похожи, еле волочим ноги. Можешь, не боясь, приводить сюда жену.

— Вы делаете ей пакости, а она пошла ловить для вас черепах…

— Поберегись надзирателя! Твоя кобылица помахивает хвостом перед ним, а на нас брыкается обеими ногами.

— Постыдился бы говорить такие непристойности! Она гнушается и его!

Недавно прибывшие сюда люди с удивлением слушали этот странный разговор. Они не знали ни грубияна, ни повара. Откуда у него жена? Об этом неизвестно и многим старожилам. Им не до того.

Сяо Тан принялся молча собирать посуду. Засвистели плети надзирателей, возвратившихся после полуденной трапезы, возвещая начало работы.

Все в мире — и счастье, и горе — познается в сравнении. Осужденным ханьцам, страдающим от непосильного труда и оскорблений, их участь вовсе не казалась совершенно беспросветной. Ведь они могли быть казнены палачом за свои преступления, а вместо этого оставлены в живых и посланы сюда. Здесь они получили даже некоторую свободу: живут в землянках и передвигаются без конвоя, некоторые даже женились на рабынях и лепят хибарки из камыша и глины. Зато пленные хунны, цяны, юечжи, превращенные в государственных рабов, работают день и ночь под охраной шэнбинов. Им дают лишь наспех перекусить и чуточку вздремнуть — тут же, прямо под стенами, — и снова поднимают на работу, а в землянки пускают только зимой и в дождливые ночи.

Управители и надсмотрщики спокойны, их не волнует, что пленные или осужденные ханьцы могут сбежать. Пусть попробуют! Такие случаи были, но сбежавший либо погибал от голода, либо попадал в руки шэнбинов, растянувшихся вдоль всей дороги цепями, а то и просто вынужден был вернуться назад, и его тут же при всех живьем замуровывали в сооружаемой Длинной стене. Остается одно: работать и работать, а когда придет время — умереть. Могила всегда под рукой: Длинная стена строится так, что в середине оставляются проемы для заполнения щебнем, глиной — чем попало. Разумеется, и трупами погибших строителей.

В последние недели «привилегии», которыми пользовались ханьские строители, были сведены на нет. Им уже не позволяли отходить от стены, здесь же, на месте, выдавали просо и воду из-под сваренного риса. Строительство велось непрерывно, днем и ночью. Лето надо использовать сполна, это повеление самого Сына Неба.

Пока повар Сяо Тан собирал посуду, люди принялись за работу. Но один ханец, несмотря на брань надзирателей, не поднялся с места. Он не пошевелился, даже когда его начали пинать ногами.

— Сдох, наверное! — громко сообщил надсмотрщик старшему надзирателю, стоящему шагах в двадцати.

— Сбросьте его! Будет хорошим примером притворщикам, — спокойно приказал тот.

Один надзиратель взял беднягу за плечи, другой — за ноги…

— Пусть сами «негодяи» сделают это! — вновь раздался голос старшего.

Среди работающих началась перебранка:

— Идите кто помоложе.

— Ну, давайте, иначе и нам несдобровать…

— Может, он уже умер?

— Нет еще, у него такая болезнь.

— Какая там болезнь! Человек истощен. Он и до обеда не мог работать, прятался от надзирателей.

— Надо сбросить его. Все равно он уже не работник…

— Значит, будет только обузой…

— Да! Еду дают по числу работающих. Если мы оставим его, он будет есть нашу похлебку.

— Не будьте зверьми! Пусть это делают сами надзиратели.

— Небо накажет нас, если мы так поступим. Придет и наш черед.

Перебранка усилилась. Откуда-то появился шэньту — управляющий работами. По его указанию двое надзирателей втащили больного на стену и, раскачав, сбросили в яму. Послышался слабый вскрик. Спустя некоторое время яма заполнилась щебнем и глиной…

Когда управляющий удалился, надзиратели, скаля зубы, вновь заработали плетьми:

— Если бы не шэньту, закопали бы еще двоих-троих! Ям на всех вас хватит!

— Значит, здесь нужно еще много людей! Поэтому и не закопали! — тихо произнес один из строителей. И действительно, через несколько дней из внутренних областей Чжунго стали прибывать все новые и новые сотни осужденных. Из их рассказов узнавали, что почти все они за самые незначительные провинности были приговорены к смерти, но тут же помилованы и отправлены сюда. Для прибывающих начали рыть много новых землянок. По всему было видно, что в эту зиму строительство Длинной стены будет вестись, как и летом, днем и ночью.

Сяо Тану с женой приходилось теперь готовить пищи вдвое больше. Им дали в помощь одного старика, который уже не в силах был таскать землю на стройке. Старик поведал Сяо Тану свою грустную историю.

— Родом я из далекого Ляодуна[68]. Жена и дочь остались там, если еще живы. Я давно потерял надежду увидеть их. Вот уже десять лет как я ту-ну!

— Значит, у вас были и дом, и земля? — спросил Сяо Тан.

— Да, были. Год я пролежал больным. Землю засеяли соседи за издольщину. На нашу долю урожая мы, три человека, не могли прожить. Я попал в долги, старался на следующий год выплатить их, но они увеличились вдвое. Ростовщик отобрал у меня за долги половину земли. Через год он пришел ко мне и опять стал требовать те же деньги. Я не понял, о чем он. Он показал планку бамбука и говорит: «Вот здесь отпечатки твоих пальцев!» Я удивился: «Ты же отобрал за них половину моей земли!» Он ответил: «То были старые долги, а это — новые!» Я понял, что ростовщик тогда выбросил в огонь не мое долговое обязательство, а какой-то простой бамбук! Теперь он угрожал отобрать оставшуюся часть земли и хибарку. Правда, она была получше, чем у других: я же был самым умелым каменщиком в нашем селении. Что было делать? Если он отнимет наш дом и последний клочок земли, куда мы все пойдем, как будем жить? Я решил: пусть со мной случится что угодно, но жену и дочку спасу! Однажды ночью я прокрался в дом к ростовщику, чтобы украсть долговую планку. Меня схватили, превратили в ту-ну и отправили на Чанчэн. За десять лет, работая то там то здесь, я добрался до здешних мест. Кроме меня, никто из простых ханьцев, наверное, не видел Чанчэн от начала до конца!

— Какая Чанчэн длиннее, старая или новая?

— Конечно старая! — ответил старик, бросая хворост в огонь. — Длина старой Чанчэн — от Ляодуна, моей родины, до Цзиньчэна — около десяти тысяч ли. Новая Чанчэн — от Цзиньчэна до Дуньхуана — не более четырех тысяч ли.

— Наверное, Чанчэн строят со времен сотворения мира! Хорошо, что у меня нет детей, а то и они всю жизнь строили бы! Можно подумать, что все мы, ханьцы, созданы небом для строительства этой стены! — задумчиво произнес Сяо Тан.

— Если хочешь, я расскажу тебе то, что слышал о строительстве Длинной стены.

— Хорошо. Подождите только, пока я налью в котлы воду.

— Сразу после того, как Цинь Ши хуанди основал империю, — заговорил старик, — он начал соединять и удлинять крепостные стены, имевшиеся ранее[69] на северных границах царств Янь, Чжао и Цинь. Он направил туда триста тысяч шэнбинов и в шесть раз больше рабов. Никто не считал, сколько их погибло за десять лет, пока строилась стена. Трупы засыпали землей тут же, в стене, недаром говорят, что Длинная стена поднимается на костях тех, кто ее строил… Высота ее — в шесть человеческих ростов, а ширина такая, что по ней могут проехать рядом пять-шесть всадников. Через каждые сто — сто пятьдесят шагов устроены бойницы. Проходов в стене немного, и они тщательно охраняются. Через них шэнбины уходили на войну с сюнну и возвращались с добычей…

Сяо Тан слушал старика не перебивая и, когда тот умолк, спросил:

— Выходит, что и нынешний Сын Неба строит дорогу так же, как первый император?

— Да, нынешний владыка-государь учился, видимо, у Цинь Ши хуанди, — понизив голос и оглядываясь по сторонам, сказал старик. — Он так же закапывает людей в стену…

Беседа прервалась. Каждый, размышляя о своем, молча занимался делами. Старик, ворочая головни, исподлобья взглянул на Сяо Тана. Он затруднился бы определить возраст этого измученного, бледного человека. Глубокие морщины — неизгладимый след тяжелой жизни — не могли скрыть того, что Сяо Тан был когда-то красивым юношей.

— Ты ничего не рассказал о себе, — ласково упрекнул его старик.

— Расскажу… — ответил Сяо Тан. — Сейчас я вернусь.

Видимо, он что-то сказал жене, потому что та перестала подходить к котлам, возле которых уселись старик и ее муж.

— Когда мне исполнилось двенадцать лет, — начал Сяо Тан, — отец отдал меня ростовщику за долги.

— Ах эти проклятые долги! — так и затрясся старик. — Они всех ханьцев превратят в ту-ну!

— Когда ростовщик приехал за мной, — продолжал Сяо Тан, — отец куда-то исчез. Наверное, он побоялся не сдержать себя. Ведь я был единственным сыном и последним ребенком у родителей. Мать и сестры плакали, причитали. Всхлипывали и соседки. Весь наш двор наполнился криками женщин. Их рыдающие голоса до сих пор звенят в моих ушах. Как вспомню этот день — сердце замирает.

— Ты прости меня, сынок, что я заставил тебя вновь переживать это…

— Ничего… Мне и самому захотелось вам рассказать. Вы ведь тоже вспомнили свой черный день! Так вот: ростовщик продал меня на рынке. Новый хозяин увел меня к себе, в соседнюю область. У него было около двух десятков рабов. Мужчины работали в поле, а женщины ткали шелк. Может, потому, что я был маленьким, хилым и выглядел моложе своих лет, меня приставили к домашней работе: я таскал воду, колол дрова, поливал цветы, нянчился с малышами. Когда они бегали за своими матерями, крича: «Мама, мамочка!» — я тоже вспоминал мать. Но что было делать?

У хозяина было четыре невестки и три дочери, две из них еще не вышли замуж. Наверное, я понравился молодым хозяйкам, потому что каждая из них старалась, чтоб я обслуживал больше всего ее. Это заметили хозяин и его сыновья, и меня перевели из дома в сарай, где жили взрослые ну. Я начал работать вместе с ними на поле, полол капусту, морковь. Прошло немного времени — и меня привели к хозяину. Он заново, как при покупке, но еще внимательнее осмотрел меня, потом кивнул пожилому слуге. Тот меня умыл, хорошо накормил и провел в соседнее помещение. Он погладил рукой мои волосы и поцеловал в лоб. Я удивленно взглянул в его лицо и заметил, что на глазах у него выступили слезы. Мое удивление возросло. Он дал мне выпить глоток темно-желтой жидкости, и у меня закружилась голова. Что было потом, не помню. Придя в себя, я почувствовал сильную боль между ног и, открыв глаза, увидел, что лежу на подстилке. Возле меня, понурив голову, печально сидел старый слуга. Он сказал: «Только не шевелись, скоро все пройдет. Я тоже пережил это сорок лет тому назад». Я понял: меня выхолостили! Потому старик и пожалел меня перед тем, как лишить мужского достоинства. С тех пор я был обречен всю жизнь заниматься домашними работами, как женщина. Я рыдал несколько дней подряд, но сколько ни горевал, все еще, оказывается, не представлял себе полностью весь ужас того положения, в которое я попал.

Помню, что в последний год перед тем, как это со мной случилось, девушки и молодые женщины стали казаться мне какими-то таинственными, манящими. Позднее я понял, что во мне начал рано пробуждаться мужчина. Но теперь я стал каким-то окаменелым: когда касался тела женщины, не пробегала по мне, как прежде, дрожь. Оказалось, что невестки хозяина выбрали меня для выполнения домашних работ из-за того, что я был красивым и приятным подростком. Хозяин, исполняя их желание, отдал меня им, приняв необходимые меры предосторожности. Постепенно я так привык жить среди женщин, что порой забывал, что когда-то был мужчиной. Я стал послушным слугой. Голос, повадки, походка незаметно сделались у меня такими же, как у женщин, — они говорили об этом мне, подшучивая надо мной. Но невестки все равно иногда посматривали на меня как на мужчину, проходя, нарочно задевали меня то грудью, то задом. Эти шалости напоминали мне, что я не способен ни на какое действие, подобающее мужчине, и от обиды я всхлипывал ночами на своем ложе. Но и это, оказывается, было не самое страшное. Позже мне стало еще хуже.

Минуло четыре года. Мне исполнилось восемнадцать, когда в доме хозяина произошли два события, близко коснувшиеся меня. Пожилой слуга скончался. Я лишился единственного близкого мне человека и долго горевал. Все его обязанности перешли ко мне. Купать женщин тоже поручили мне. Снова, но уже больнее, чем прежде, я осознал свое положение и еле превозмогал горечь унижения.

А потом случилось вот что. Пятый сын хозяина — последыш, косой урод со смрадной язвой на шее — женился на шестнадцатилетней статной девушке. Глаза у нее были черные-черные, с поволокой. «Как она будет жить с этим выродком?» — жалели ее старшие невестки. А у меня вместе с жалостью пробудилась сильная зависть: неужели он будет прижиматься к ее серебристому телу, а я так и останусь корчиться в слезах на своей вонючей подстилке? Я успокаивался, лишь говоря себе: «Дурак, ведь ты все равно ничего не можешь сделать!»

Когда настал очередной день купания женщин, новая невестка, стесняясь, начала раздеваться. Я не верил своим глазам! Такой красивой женщины я никогда не видел! Талия тонкая-тонкая, бедра как литые, груди будто две спелые ароматные груши… Я с жадностью разглядывал ее тело, и она, смущаясь, отвела глаза в сторону. По моему телу вдруг пробежала приятная дрожь, сердце начало стучать чаще. Как счастливы мужчины, горящие буйной страстью к женщине! Увы, у меня это продолжалось только одно мгновение… Я взял черпак, стал лить воду на ее плечи, руки, ноги, бедра и осторожно тереть ее тело. При этом я заметил, что она тоже слегка вздрогнула, но ответная дрожь по моему телу больше не прошла.

После этого случая я стал нетерпеливо ждать дней купания. Каждый раз, искупав молодую женщину, я потом всю ночь горевал от обиды за свою судьбу. Другие женщины, конечно, заметили, что новую невестку я купаю дольше, чем их. Чтобы не слушать их колкостей, а главное — из-за боязни, что они донесут хозяину и тогда мне не избежать наказания, я всячески старался скрыть свое пристрастие. Все равно случилась беда. Новая невестка уже не стеснялась меня, была со мной ласкова, игрива. «Какое ей дело до меня? — думал я. — Ведь и она знает, что я скопец!» Потом я понял, что, хотя тело ее и принадлежит ненавистному мужу, все ее чувства и мысли со мной. Глаза выдавали ее. И однажды я не сумел сдержать себя: бросил черпак в воду, обнял женщину, прижал к своей груди. Она опустила голову на мое плечо. Не знаю, сколько времени мы так стояли… Вдруг дверь распахнулась — и на пороге появилась третья невестка хозяина. Наверное, она давно следила за нами. Хозяин немедленно узнал о случившемся. Били меня без пощады. Если бы так били слона — тот бы сдох! Через педелю, когда я едва пришел в себя, меня сдали в счет налога казне. Вот я и превратился в ту-ну, государственного раба…

— Твоя участь, оказывается, даже хуже моей, — посочувствовал старик.

— Это еще не все! — продолжал Сяо Тан. — Меня увели к одним из ворот старой Чанчэн по ту сторону Цзиньчэна. Вместе со мной пригнали около двадцати человек. Нам велели месить глину и лепить кирпичи. У этих ворот работали несколько сот рабов — мужчин и женщин. Часть работающих переводили в другие места, где тоже чинили Длинную стену, а на их место прибывали все новые и новые несчастные. Однажды, неся высушенные кирпичи, я столкнулся с женщиной, которая показалась мне знакомой. Она бросилась ко мне — и я еле узнал в ней молодую невестку хозяина, так сильно изменилась она всего лишь за год! «Юй, неужели это ты?» — прошептал я ей на ухо. «Да, это я, Тан!» — отвечала она, всхлипывая. Хорошо, что в это время поблизости не было надзирателя, а то не миновать бы нам плети! Мы начали работать вместе: я передавал кирпичи ей в руки, а она складывала их. При этом я незаметно рассматривал Юй. Лицо ее пожелтело и посерело, грудь запала, вся красота увяла, былой огонь в глазах погас. Вокруг глаз и у нее были наколоты проклятые зеленые линии!

— Но ведь Юй — это твоя жена. Неужто это она?

— Да, она, несчастная! Я не мог понять, почему Юй превратили в рабыню. Она ведь не была дочерью бедняка. Неужели ее так жестоко наказали только за то, что она обнялась с евнухом? После работы, ночью, Юй рассказала мне обо всем пережитом ею после пашей разлуки. Муж начал беспощадно избивать ее. Потом ее заточили в доме. Юй вытерпела и это. Но потом… потом с ней сделали то же, что когда-то со мной…

— Что ты говоришь? — возмутился старик.

— Да, это так. Я спросил ее почему. Она ответила, что муж стал неимоверно ревновать ее, говорить, что у нее ненасытное лоно. «Придется поубавить твой аппетит», — пригрозил этот негодяй. Она тогда не поняла, как можно «поубавить аппетит». После совершенной над ней гнусности Юй чуть не умерла, долго истекала кровью. Когда рана зажила, она прокралась в покои мужа, хотела убить его, но лишь легко ранила. За это ее и превратили в рабыню. Так оба мы стали несчастнейшими из людей. Единственным утешением для нас было то, что мы случайно нашли друг друга. Мы начали работать вместе и жить как супруги. Никого это не интересовало. От былой красоты Юй почти ничего не осталось, поэтому надзиратели не трогали ее. Там было достаточно других рабынь, привлекательнее, чем Юй.

Среди работающих были и свободные, но разорившиеся нунфу — крестьяне из соседней местности. Они лишились всего: дома, земли, скота и трудились только ради еды, которую давали всем работающим. Как-то прошел слух о готовящемся побеге к сюнну. Затеяли его свободные нунфу. Среди них оказались люди, хорошо знающие сюнну, воевавшие с ними и даже бывшие у них в плену. Эти нунфу говорили: ночью выйдем через ворота в Длинной стене. Охрану, десять — пятнадцать шэнбинов, задушим. Нас много. Под покровом тьмы ускользнем в степи сюнну и сдадимся в плен. Они не убьют нас и не превратят в рабов, рабы им не нужны. Вокруг стойбищ сюнну, возле речек, ручьев, родников имеются пригодные для пахоты земли. Так мы будем выращивать просо, морковь, репу; сюнну разрешат нам это, если получат долю урожая. В землях сюнну уже живут ханьцы, когда-то попавшие в плен. Мы присоединимся к ним — и от голода не умрем, и станем свободными.

По вечерам, не отрываясь от работы, страдальцы часто пели песню «Шан лю тянь»[70].

Зачем на свете люди не равны? Шан лю тянь!

Ест вдоволь рис и просо богатей. Шан лю тянь!

А бедный ест бурду из отрубей. Шан лю тянь!

Чем плох бедняк иль раб господ глупей? Шан лю тянь!

Судьба и счастье Небом нам даны. Шан лю тянь!

С кем, горемыка, завтра ждешь войны? Шан лю тянь!

— Эту песню кто только не пел в Поднебесной! — глубоко вздохнул старик.

— Стремление убежать к сюнну охватило всех, — продолжал Сяо Тан. — Мы с Юй тоже надеялись облегчить свою участь. Однажды ночью толпа людей рванулась к воротам. Юй забрала с собой маленький узелок с одеждой. Я взял в руки заостренный кол. Он напомнил мне, что я мужчина! Когда держишь в руках оружие, все остальное не имеет никакого значения. Во время стычки тебя никто ни о чем спрашивать не станет.

Но оказалось, что управители и надсмотрщики хорошо были осведомлены о наших намерениях. Как только толпа приблизилась к воротам, на нее накинулись конные шэнбины с мечами и палками в руках. Зарубили крайних, остальных нещадно били палками, хлестали плетьми. К счастью, мы с Юй оказались в середине. Нас чуть не задавили в толпе, но все же мы остались живы. Потом нас схватили, били и с кандалами на руках привели сюда. Вот уже год, как мы здесь работаем поварами.

Сяо Тан умолк.

— Куда ни взгляни — везде ту-ну, ту-бэй, лу-ну, обездоленные нунфу! — в который раз за время рассказа глубоко вздохнул старик.

— Сколько евнухов, насильственно лишенных радостей супружеской жизни! — добавил Сяо Тан.

— Да, так! Что поделаешь? Скажи, тебе лет, наверное…

— Мне двадцать два, а Юй — девятнадцать.

— Я думал, что тебе сорок, а ей не менее тридцати пяти.

— Видели бы вы Юй всего три года назад!

— Да! Так проходит наша жизнь… Единственная надежда: когда наши души уйдут в подземное царство желтых источников, будет им услада!

Наступило глубокое молчание. Двое обездоленных размышляли о судьбе рабов и бедняков, изнемогающих по всей необъятной Поднебесной от непосильного труда, голода и побоев.

Молчание нарушил старик:

— Многие пытаются вырваться за пределы Поднебесной. Думаю, Длинная стена нужна правителям прежде всего для того, чтобы удержать рабов в Чжунго.

— Выходит, Поднебесная вроде большой темницы?

— Об этом поразмысли сам… А кто тот грубиян, говоривший с тобой непристойно? — спросил старик. Он, видимо, почувствовал, что слишком далеко зашли они в своих рассуждениях, и пытался направить разговор в более безопасное русло.

— Вы это слышали?

— Да, я там был вместе с другими. Работал тогда мастером-каменщиком, хотя еле волочил ноги.

— Этот молодой нахал с двумя другими однажды ночью ворвался в нашу землянку. Я не стал препятствовать. Подумал, пусть Юй получит эту радость хотя бы с другим, коль от меня нет никакого толку. Но Юй потом сказала, что и ей это давно не доставляет удовольствия. Я не знал, что и с женщинами бывает так же. Оказывается, Юй только мучилась в ту ночь. Тот парень больше не заявлялся, по зато начал приходить надзиратель. Наберется морфия и терзает Юй всю ночь. В первое время я уходил из землянки. А потом Юй стала умолять, чтобы я не оставлял ее одну. Когда одуревший надзиратель измывался над Юй, я проводил рукой по ее челу, чтобы облегчить ее мучение. Этот надзиратель топтал последние остатки моего мужского самолюбия. Я помышлял убить мучителя его же мечом, а потом прикончить себя. Но Юй молила меня не делать этого и теперь удерживает. Если и я оставлю ее в этом темном мире, то что она будет делать одна, моя Юй? Ведь, кроме меня, у нее никого нет!

Последние слова Сяо Тан произнес еле слышно. Он встал и, вытирая слезы грязным рукавом, отошел от очага. До ушей старика долетели глухие рыдания.

Приход рабочего, которого надзиратель прислал помочь нести варево, означал, что Сяо Тана и старика ждут удары плети за задержку обеда.

Глава восьмая

ЧЖАН ЦЯНЬ ОПЯТЬ В ПУТИ

Новый чэнсян Бу Ши, якобы тайком от Сына Неба, начал постепенно привлекать опального Чжан Цяня к посольским делам. Он поручал ему обобщать сведения послов, возвращавшихся из стран Запада, и готовить предложения, которые он, первый советник, от своего имени представлял императору.

— Давань, Дася, Аньси, Шеньду — это большие оседлые государства, но войска у них слабые, — излагал Бу Ши при очередном докладе выводы Чжан Цяня. — В то же время у кочевых народов — усуней, кангюей, юечжи — сильные войска…

— Что же нового в этих сведениях? — неожиданно спросил У-ди.

— Мы знаем, что… что эти государства великие… большие… — начал отвечать Бу Ши, проведя пальцами по морщинистому лбу. — Но о том, что войска Давани, Дася, Аньси слабые… раньше не было известно… Значит… — Бу Ши запнулся и, выдохнув, остановился.

— Значит, надо превратить кочевые племена в наших подданных! — негромко произнес У-ди. Император любил ставить приближенных в неловкое положение, чтобы они всегда чувствовали превосходство его ума.

«Так вот в чем суть!» Побледневший Бу Ши постарался показать, что уловил сокровенные мысли властителя:

— И тогда войска подвластных Сыну Неба кочевников бросить вместе с шэнбинами на соседние государства.

Насладившись растерянностью своего первого советника, У-ди кивнул:

— Вызвать Чжана!

Чжан Цянь переступил порог и преклонил колени. В этом зале он был последний раз семь лет назад, в кандалах. Да, семь долгих лет потребовалось для того, чтобы смягчился гнев грозного императора.

— Кто может указать шэнбинам дорогу в земли кочевников? — повелительно спросил У-ди, обращаясь к Бу Ши.

Чжан Цянь понял, что, хотя вопрос задан чэпсяну, отвечать должен он, Чжан.

— Ваш недостойный слуга, — спокойно произнес он, уверенный, что доверие к нему полностью восстановлено.

— Что нам известно об Усунь?

— Когда я был у сюнну, — начал Чжан Цянь, — я слышал, что усуньский властитель титулуется хуньмо. Отец Лецзяоми, нынешнего хуньмо, Наньдоуми имел небольшое владение в западных сюннуских пределах. В одной стычке, случившейся из-за пастбищ, сюнну убили Наньдоуми, а только что родившегося Лецзяоми оставили в поле. Птицы склевывали насекомых с тела младенца, а волчица приходила кормить его своим молоком. Узнав об этом, шаньюй изумился, счел младенца духом и взял к себе на воспитание. Когда Лецзяоми подрос, он был сделан предводителем войска. Юноша несколько раз отличился в походах, и за это шаньюй возвратил ему владения отца. Лецзяоми приложил немало усилий, чтобы поправить положение своих подданных, и подчинил себе окрестные города. Он имел несколько десятков тысяч войска, опытного в сражениях. После смерти шаньюя Лецзяоми со своим пародом отделился от сюнну, объявил себя хуньмо и отказался от поездок в орду нового шаньюя. Отряд, посланный сюнну против него, не добился успеха.

— Какой вывод можно сделать из этой сказки? — спросил У-ди.

— Я, ваш недостойный слуга, разумею так, шаньюй через Лецзяоми держал усуней в покорности. Сейчас, когда усуни опять стали независимыми, для них нужна новая узда.

— Сюнну по-нашему, хунны по-ихнему. Хунны, хуньмо! Похожие слова! — пробормотал Бу Ши.

— Да, это так, — подтвердил Чжан. — Сюнну и усуни — родственные племена. Сказывали, что далекий предок убитого хуньмо происходил от ветви шаньюев.

У-ди отвел взгляд. Чжан умолк. Бу Ши понял, что своей неуместной репликой увел разговор в сторону, но не знал, как вернуть его в нужное русло.

— Нельзя допускать, чтобы усуни вновь сблизились с сюнну! — раздался тихий властный голос У-ди. — Усуни должны быть нашим мечом, разящим непокорные народы.

— Да, ближайшие к нам из кочевников — это усуни, — вмешался в разговор Бу Ши. — Мы должны направить их коней на Давань, Шеньду! Вслед… вместе с шэнбинами…

Бу Ши опять вынужден был повторить то, что уже было сказано. Ну что ж, такова участь чэнсяна. Все-таки небольшое уточнение он внес: ведь он сказал, что войска усуней должны поддерживать шэнбинов, когда они будут продвигаться на Давань, в Шеньду. В последнее время он стал чувствовать, что, говоря с ним о покорении стран Запада, Сын Неба, по существу, беседует с Чжан Цянем, а он, первый советник, оказывается лишь посредником. Это вызывало у него черную зависть к выскочке Чжану.

Восстановленный в княжеском достоинстве бованхоу Чжан Цянь отправился в Усунь. Его сопровождали триста ратников с двумя лошадьми при каждом. Посольство везло с собой для подарков множество дорогих вещей, за ним гнали до десяти тысяч быков и баранов. В подчинении Чжан Цяня находились помощники с бунчуками. Эти посланники должны были отправиться в разные страны, к народам и племенам Запада.

Итак, через одиннадцать лет после возвращения из стран Запада[71] Чжан Цянь вновь отправился в далекое путешествие и в том же году достиг берега Незамерзающего озера. Там располагалась ставка правителя усуней — город Чигу, что на языке этого народа означало Красный.

Престарелый хуньмо Лецзяоми встретил главного посла Чжан Цяня холодно. Но Чжан Цянь был закален в посольских делах и вел себя невозмутимо: он не удивлялся и не сердился. У него был трезвый расчет: задарить правителя, его жен, невесток и вельмож драгоценными вещами и одновременно своим поведением дать понять хуньмо, что Хань ужо приблизилась к границам его владений и в любой момент может переступить их…

Чжан Цянь вошел в юрту хуньмо и, поклонившись, сказал:

— Если вам не понравились дары Сына Неба, можете вернуть их.

Лецзяоми вместо ответа хитро улыбнулся. Выпив кумыс из золотой чаши, он принялся есть вареное мясо, беря его руками прямо с большого блюда, где дымилась целая, только что принесенная баранья туша. То ли по привычке, то ли нарочно отводя глаза от посла, дряхлый старик, чавкая, все время смотрел в верхнее отверстие — отдушину юрты, Чжан понял, что и ему надо есть мясо и пить кумыс. Хорошо усвоивший привычки и законы гостеприимства кочевых народов, посол последовал примеру хуньмо. Он кивнул своему толмачу, и тот вышел из юрты. Хуньмо и посол остались наедине. На усуньском языке Чжан сказал:

— Знаю ваши обычаи. Если гость не ест, не пьет, разговаривать с ним не будете.

— То-то! — опять усмехнулся хуньмо, облокотившись на кожаную подушку.

Когда Чжан выпил последний глоток кумыса, престарелый хуньмо, лежавший на тигровой шкуре, вытянул ноги и качал отрывисто храпеть. Вошли два молодых телохранителя хуньмо. Чжан Цянь удалился в отведенную для него юрту.

Лецзяоми и без напоминания Чжана хорошо знал, что ханьцы теперь почти их соседи. Родственные хунны оттеснены на север, а их западные племена переселились в другие места. Вернуть дары означало бы пойти на открытый разрыв с Хань. Усуням это невыгодно. Самое верное дело — не торопиться с ответом. «Не улучшать, по и не портить отношения с Хань!» — твердо заключил про себя хуньмо. Ловкости и опытности Чжан Цяня Лецзяоми собирался противопоставить те же качества, но прикрытые маской стариковского простодушия.

* * *

Посольство Чжан Цяня расположилось в Чигу удобно. Из донесений, получаемых от главного посла, У-ди узнавал об Усунь все больше и больше.

Посол писал:

«Чигу расположен севернее Аксу на расстоянии восьми тысяч девятисот ли от Чанъани; здесь ставка Большого хуньмо. Население Усунь состоит из ста двадцати тысяч кибиток — шестисот тридцати тысяч душ. Из них воинов более ста восьмидесяти тысяч человек. Страна слишком дождливая и холодная. В горах много хвойного леса. Усуни со скотом кочуют с места на место в поисках обильных пастбищ и воды. В обычаях сходствуют с сюнну. У них много лошадей, богачи содержат табуны от четырех до пяти тысяч голов. Усунь считается одним из сильнейших владений.

В древности усуни перебрались вместе с юечжи в местность, где мы теперь построили Дуньхуан, а позже они обосновались западнее, где живут и поныне. Среди усуней выделяется своими обычаями племя хирхизов. Часть их, как говорят, осталась на Востоке, среди сюнну.

Хуньмо Лецзяоми имеет более десяти сыновей. Старшего сына он объявил наследником престола, но тот умер. Перед смертью он умолил отца назначить наследником престола его сына Гюньсюйми. На это обиделся средний сын хуньмо Далу. Это сильный человек, достойный быть военачальником. Далу намеревается убить Гюньсюйми. Старый хуньмо разделил земли между ними, дал каждому по десять тысяч всадников. Итак, страна усуней на деле разделена на три части, хотя верховным владыкой по-прежнему считается старый хуньмо Лецзяоми…»

* * *

Обосновавшись в Чигу, главный посол начал отправлять подчиненных ему посланников с дарами в Дася, Аньси, Тяочжи, Кангха, Большие Юечжи, Лицзянь, Яньцай, Шеньду, Юйтянь, Давань и другие страны Запада. Задачи этих послов были определены самим Сыном Неба: они должны были не только собирать сведения о численности войск различных стран, их вооружении, боевых качествах, по и сеять семена раздора между соседними народами, ослаблять их внутренними распрями.

Послов сопровождали десятки, а то и сотни слуг и охранников. Ежегодно ханьцы отправляли по пять-шесть, а в отдельные годы более десяти таких посольств. Некоторые правители стали с опаской смотреть на наплыв чужеземцев. Посольства возвращались из дальних стран через семь-восемь лет, а из ближних — через три-четыре года. В их задачу вовсе не входило скорое возвращение. Некоторые ханьцы якобы самовольно покидали посольства и селились на новых землях. Это давало возможность послу задержаться там на лишний год, ожидая, когда «беглецы» одумаются и возвратятся. А на самом деле они плели в это время придворные интриги, подкупом и лестью создавали опору для Сына Неба в ближайшем окружении правителей — ханов, шахов, ихшидов, тархунов, тудунов, хаканов… Часто после отъезда послов начиналась борьба за престол, совершались дворцовые перевороты.

Сына Неба не беспокоило, что в западных странах стали плохо думать и говорить о его послах. Когда придут шэнбины, они исправят эти кривые толки своими прямыми мечами.

Глава девятая

МОЛОДЫЕ ЦАРЕВНЫ, ОТПРАВЛЕННЫЕ К СТАРОМУ ХУНЬМО

Вершины хребтов, окружающих огромное продолговатое Незамерзающее озеро, все еще покрыты снегом. Внизу, в долине, весна в разгаре. На покрытом бархатной травой бугре, откуда открывается вид на простирающуюся далеко синеву озера, раскинут красный шелковый шатер. Ветерок колышет наполовину приоткрытый полог входа. Внутри разостланы кошмы из белой верблюжьей шерсти. На кошмах узкие длинные стеганые одеяла из синеватого шелка, подушки, обтянутые шелковой тканью.

Облокотившись на набитые хлопковым пухом мягкие подушки, полулежали хуньмо Лецзяоми и главный посол Чжан Цянь. Вежливые, бесшумно скользящие ханьские слуги принесли в золотой посуде горячий напиток.

— После сытной еды очень полезен этот отвар из сушеных фруктов, — сказал Чжан, протягивая хуньмо чашу.

— Кумыс разве не полезен?

— Конечно полезен. Но и этот напиток хорош.

— Боюсь, обожгу рот.

Чжан сглотнул слюну, не найдя сразу ответа на двусмысленное замечание хуньмо. Верно, что усуни не привыкли пить после еды горячий напиток. Но только ли это имеет в виду старый волк? Или же хочет сказать, что иметь дело с ханьцами рискованно?

— Да, пожалуй, весной больше тянет к кумысу… и к женщине, — сказал наконец после долгого молчания Чжан Цянь.

— Видит око, да зуб неймет, — пробормотал престарелый хуньмо.

Опять загадка. Что он хочет этим сказать? Не разгадал ли замысла посла? Но Чжан Цянь гнул свое. Ведь ради этого он устроил сегодняшний прием и подарил хуньмо нарядный шатер красного цвета, который усуни любят больше, чем желтый.

— Женщина — наша услада. Она роднит людей. Если бы вы взяли в жены царевну из Дома Хань, два наших парода были бы связаны еще крепче — родственными узами!

— Если бы мне было хотя бы семьдесят…

— Вы еще крепки! Здесь, у вас, я понял, что кумыс и свежее мясо укрепляют тело.

— Все же я слишком стар для царевны. Наверное, она молода?

— Да, ей, кажется, семнадцать или еще меньше. — Раз уж хуньмо заинтересовался царевной, Чжан решил изложить все, что было задумано заранее. — Коль окажемся родственниками, нечего стесняться друг друга. Если вы займете земли западных сюнну, то станете еще ближе к Поднебесной, чем сейчас. Ведь там жили ваши предки!

Чжан долго обдумывал эту фразу, по Лецзяоми, видно, не оценил ее важности. С первых же слов посла он начал дремать и даже похрапывать. А это значит, что ответа от него не дождешься.

Оставив хуньмо в подаренном шелковом шатре, Чжан Цянь удалился к себе.

Хитро избавившись от посла, Лецзяоми стал обдумывать его предложение. Значит, чтобы взять в жены царевну Хань, ему надо перейти на восход солнца, на земли, где раньше жили аймаки Хуншабека! Зачем это нужно Дому Хань? Почему ханьцы решили уступить усуням часть захваченных у хуннов земель? В обмен на что? Нет, тут виден тонкий расчет! Если усуни займут земли, где раньше селились аймаки Хуншабека, то между ними и хуннами неизбежно возникнут распри. Это будет очень кстати для Хань: в распрях ослабнут как хунны, так и усуни! Покорить же ослабевшего особого труда не составит. В этом цель! Какое же решение должен принять старик Лецзяоми? В крайнем случае он может стать зятем У-ди, по ни в коем случае им не надо переходить на земли хуннов!

При всей своей проницательности опытный Лецзяоми сумел лишь частично разгадать замысел правителя ханьцев: не только против хуннов, но в первую очередь против западных и юго-западных народов хотел он использовать всадников-усуней.

Лецзяоми всячески оттягивал окончательный ответ послу. Он сказал, что должен посоветоваться насчет женитьбы со своим народом. Скоро наступит зима, и собрать людей на совет раньше лета будущего года невозможно.

Когда же через год собрались главы племен и родов, средний сын хуньмо — упрямый Далу не прибыл, а внук — Гюньсюйми, объявленный наследником престола и поэтому называемый Сэньцзу, воспротивился женитьбе деда на молодой царевне. На совете не было единодушия.

И в следующем году хуньмо не дал ответа на предложение Чжан Цяня о женитьбе. Он сослался на то, что многие из его вельмож тайно служат шаньюю, поэтому сначала он должен обезвредить их, а уж потом собрать совет.

— Я должен вернуться в Поднебесную. Так повелел Сын Неба, — с наигранным волнением в голосе известил главный посол хуньмо.

— Нельзя ли через год? Я соберу людей осенью.

— Я слуга владыки Поднебесной. Не в нашем обычае поступать против воли избранника Неба!

Лецзяоми задумался. Не переиграл ли он? Не обернется ли его хитрость злом для его народа?

Через три дня Лецзяоми послал гонцов вслед за отбывшим Чжан Цянем и попросил его задержаться в пути. Главный посол еле-еле дал себя «уговорить». Зато через неделю вместе с Чжан Цянем в Чанъань последовало и посольство хуньмо!

Но и это было тонко продуманным ходом старого Лецзяоми. До сих пор никто из усуней не бывал в Чжунго: представление о стране ханьцев составлялось по рассказам их же посланников. Теперь хуньмо решил разузнать о Хань через своих людей.

В Чанъани тоже стали серьезно беспокоиться: не приведут ли меры устрашения к нежелательным для Хань последствиям? Ведь охлаждение отношений с ханьцами может сблизить усуней с хуннами! Подготовка к вторжению в Давань почти завершена. Скоро шэнбины отправятся в поход. Усуни окажутся у них в тылу, и от того, как они себя поведут, будет зависеть успех предстоящих сражений. Усуни не должны препятствовать ханьцам в походе на Давань. Более того, надо заставить хуньмо направить против Давани хотя бы небольшое войско! Так он постепенно приучится поддерживать шэнбинов. Значит, выгодно как можно быстрее породниться с Лецзяоми! Откладывать дальше нельзя. Что думает этот бездельник Чжан? Поддержка усунями даваньского похода ныне важнее, чем переселение их на земли, где раньше жили западные хунны. Значит, надо предложить хуньмо породниться без этого условия. Окончательный разгром хуннов при помощи усуней можно осуществить и позже, после покорения Давани шэнбинами, посаженными на даваньских же аргамаков! Тогда усуням ничего не останется, кроме как пойти в поход вместе с ханьцами.

К такому же выводу давно пришел и Чжан Цянь. Но мог ли он сказать Сыну Неба, что надо отменить поставленное им условие о переселении усуней на восток!

У-ди повелел вызвать к себе Чжан Цяня и спросил дрожавшего от страха посла:

— Обязательно ли сейчас переселять усуней на восход солнца?

Чжан еще раз убедился, что мыслит одинаково с Сыном Неба. Воспрянув духом, он ответил:

— Можно это сделать и потом.

— Тогда действуй!

На рассвете в Чигу поскакал тайный гонец в сопровождении усиленной охраны.

Гонец показал Лецзяоми кинжал с изображением бегущего оленя на рукоятке из слоновой кости, который тот подарил Чжан Цяню и устно передал тайные «советы» своего хозяина. Чжан Цянь как бы от себя лично, а не от имени Сына Неба рекомендовал немедля направить в Чанъань послов и просить в жены ханьскую царевну. Так будет лучше для хуньмо и его народа! В свою очередь он, Чжан, постарается убедить Сына Неба не требовать от хуньмо переселения на восток. Это последняя возможность, больше Чжан Цяню не представится случая «помочь» Лецзяоми!

Хуньмо прекрасно понял, что «советы» его «личного друга» даны не без ведома Сына Неба. Но он считал своей победой отказ ханьцев от условия, требовавшего переселения усуней на земли западных хуннов: повода для ухудшения отношений с хуннами не будет. Что ж, теперь можно и жениться: ладить и с хуннами, и с Хань — это много значит.

В Чанъань прибыло посольство с просьбой отдать ханьскую царевну в жены хуньмо. Сын Неба для приличия поинтересовался мнением двора. Государственные мужи запросили большой калым: драгоценности и тысячи усуньских скакунов. По получении даров девятнадцатилетняя царевна Си-цзюнь, дочь вана Цяодуна, родственника У-ди, с подобающей торжественностью была отправлена в жены хуньмо усу ней Лецаяоми, находящемуся в возрасте под девяносто лет.

Си-цзюнь снабдили достойными такой высокопоставленной невесты одеяниями и украшениями. Ее посадили в позолоченную крытую колесницу с шелковыми занавесками на окошках. Царевну сопровождали несколько сот чиновников, евнухов и слуг. На верблюдах, лошаках и мулах везли вьюки с шелковыми тканями, одеждой, золотой, серебряной и медной посудой.

В Чигу сыграли пышную свадьбу. В седьмой, последний день торжества в шелковый шатер Си-цзюнь привели жениха. Перед хрупкой, изящной, благоухающей царевной стоял, опершись на посох, сутулый старик с редкой рыжей бородой и морщинистым лицом. Больные, покрасневшие глава Лецзяоми без конца слезились. Перед входом в шатер хуньмо вытер их шелковым платком, специально для этого случая прикрепленным к поясу, но тут, забыв о платке, он несколько раз по привычке провел по слезящимся глазам рукавом шубы. Невесте стало дурно, она пошатнулась, по ее поддержали стоящие рядом слуги. После брачной церемонии, когда все ушли и «молодые» остались одни, из шатра послышался храп жениха и всхлипывания невесты… Утром после обильного угощения жених ушел в свой шатер и вернулся к молодой жене лишь… через три месяца. Так и вошло в обычай этих супругов — видеться раз в три месяца.

Ханьские умельцы построили в Чигу для Си-цзюнь небольшой, но великолепно украшенный дворец из дерева. Каждый раз, когда являлся хуньмо со своими вельможами, Си-цзюнь принимала его с почестями, устраивала в его честь пир с богатым, изысканным угощением, с музыкой и песнями и так же с почестями провожала, раздавая дары мужу и его приближенным. Выйдя из дворца Си-цзюнь, хуньмо чувствовал себя как человек, вырвавшийся из узкого лабиринта на простор. В своей юрте из белого войлока он сразу же валился на ковер. Только здесь ему дышалось легко. Лецзяоми не знал языка ханьцев. Всего несколькими фразами обменялись супруги за весь период совместной жизни, длившийся немногим более года. Си-цзюнь, скучая и тоскуя, сочинила песню:

Выдали меня родственники

В дальнюю сторону;

Отдали в чужое царство

За усуньского царя.

Живет в круглой хижине,

Обтянутой войлоком;

Питается мясом,

Пьет молоко.

Как вспомню об отчизне  —

Сердце занывает.

Желала бы диким гусем быть.

Чтоб возвратиться на родину[72].

Слухи о тоске Си-цзюнь дошли до Сына Неба. Чтобы развлечь и успокоить царевну, он прислал из Чанъани изумительный шелковый шатер, разнообразные ткани, золотые ожерелья.

Поняв, что У-ди намерен во что бы то ни стало оставить Си-цзюнь в Усунь, престарелый хуньмо пришел в ее дворец вместе со своим внуком Гюньсюйми. На этот раз он пришел с необычной целью. По-стариковски поцеловав Си-цзюнь в лоб, хуньмо, покашливая, сказал:

— Царевна Си-цзюнь, с сегодняшнего дня ты будешь женой Сэньцзу! Теперь ты мне невестка!

— Но… наш обычай…

— Ведь тебе и мне известно, что Сэньцзу будет первым твоим мужем.

— Тогда я прошу обождать шесть месяцев…

— Пусть будет так! Сэньцзу не станет тосковать, он пока будет заходить к другим женам.

Си-цзюнь надеялась, что после смерти хуньмо, ждать которой оставалось недолго, она вернется домой. Все это время она мечтала о садах на берегу любимой Желтой реки, даже во сне летала гусем в Чанъань. А муж для нее там найдется из достойных! Она сама сможет выбрать его тайком из придворных сановников.

Си-цзюнь начертила на шелке иероглифы и отправила свиток Сыну Неба, своему родственнику: «Я ведь жена хуньмо, как я могу выйти замуж за его внука?!» Но У-ди был непреклонен.

Прошли выпрошенные у хуньмо шесть месяцев. После первой же ночи, которую молодой коренастый Сэньцзу провел на ее ложе, Си-цзюнь перестала тосковать и во сне уже не летала белым гусем в Чанъань.

А старый хуньмо, уладив дело о ханьской царевной, послал тайком от ханьцев посольство к хуннам с просьбой отдать ему в жены одну из дочерей шаньюя. Обеспокоенный сближением усуней с Хань, шаньюй в то время тайно готовился напасть на них. Но, выслушав посла хуньмо, он изменил свои намерения и охотно согласился отдать хуннскую царевну старому хитрецу. В Чигу прибыла хуннская красавица с румянцем во всю щеку, в конных состязаниях оставляющая позади даже лихих всадников.

Старец хуньмо тут же определил хуннскую царевну в жены своему среднему сыну — Далу. В конце погони за невестой, разыгранной по обычаю кочевников, Далу догнал мчащуюся верхом хуннскую царевну и снял ее с седла. Под одобрительные выкрики столпившегося народа он отнес ее на руках в убранную по-свадебному юрту и опустил на брачное ложе.

На большом совете, где собрались главы племен и родов усуней, хуньмо объявил хуннскую невестку старшей, а ханьскую — младшей царевной. Скрепив союз с родственным пародом — хуннами, усуни вроде бы поладили и с ханьцами. Надолго ли это — покажет будущее.

Глава десятая

КРОВЬ ЖЕЛТЫХ ТЕЛЯТ

На юго-востоке от Чанъани, за городской стеной, насыпан холм. На нем величаво возвышается жертвенник — храм с трехъярусной крышей, посвященный Тай-и — духу Великого Единого. Внизу кольцом расположились жертвенники, посвященные пяти легендарным императорам: на юго-востоке — Хуан-ди, Желтому императору; на востоке — Цин-ди, Синему императору; на западе — Бай-ди, Белому императору; на юге — Чи-ди, Красному императору; на севере — Хэй-ди, Черному императору.

Вокруг священного холма стоят ланчжуны — телохранители. Внутри храма заняли места по своим чинам и должностям высшие сановники. Они стоят со сложенными на груди руками. Каждый старается не делать лишних движений, не шевелиться вообще. Тайчжу — главный жрец Куань Шу, облаченный в темно-красное расшитое одеяние, управляет ритуалом жертвоприношения. Старческое, морщинистое лицо его сурово-величаво. У-ди в желтом одеянии сидит на низком мягком троне лицом к югу. Сановники стоят напротив императора, склонив головы, лицом к северу. Так принято в Поднебесной: государь сидит лицом к югу, а подданные стоят перед ним лицом к северу, подчеркивая этим свою покорность Сыну Неба.

Привели специально откормленного яка. Зазвучали двадцатипятиструнные и двадцатитрехструпные лютни — кун-хоу, названные так по имени изобретателя Хоу и места изобретения Кун. Под их тягучую мелодию кровь забитого быка медленно потекла в жертвенные чаши. Рядом с ними стояли сосуды со сладкими винами, блюда с финиками и сушеным мясом.

Смолкла музыка. Замерли люди. У-ди со сложенными на груди руками начал молитву:

— Вначале Небо пожаловало императору драгоценный треножник. Мы хорошо знаем, что этот треножник принадлежал великому Хуан-ди. Священный треножник означает единство Неба, Земли и Человека. Мы также знаем, что этот треножник появляется лишь тогда, когда Небо считает сидящего на троне императора справедливым. Я, владыка-император, благоговейно склоняюсь в почтительном поклоне перед Небом!

Дальше молитва произносилась шепотом. Сановники не слышали ее. И только в конце У-ди повысил голос:

— Умоляем Тай-и ниспослать нам удачу в расширении Чжунго до пределов Большой Поднебесной!

По знаку Куань Шу вновь заиграла музыка. Разноголосая молитва с просьбой ниспослать удачу Сыну Неба в его великих деяниях, сливаясь с мелодией, устремлялась вверх, к небу. По окончании жертвоприношения остатки жертвенного мяса сожгли.

В последующие дни, одеваясь в соответствии с цветом, присущим каждому из почитаемых императоров, совершили жертвоприношения на жертвенниках, построенных в их честь.

А в это время тысячи рабов в уезде Фэньинь и в соседних провинциях уже приступили к расчистке дорог, спешно приводили в надлежащий порядок дворцы и башни, а также жертвенники духам в горах. По всему было заметно, что Сын Неба вскоре прибудет сюда.

Начальник царского выезда лично осмотрел главные восточные ворота Чанъани, откуда должен будет выехать Сын Неба. Конные телохранители день и ночь объезжали прилегающие улочки и переулки, дабы не осмелились скрыться там разного рода злоумышленники. Чжундафулин — начальник дворцовой стражи и охраны вместе с ланчжунлином — начальником охраны внутренних дворцовых ворот не забывали проверять, как несут службу шэнбины и тайные стражники.

Через два десятка дней[73] после жертвоприношений по мощенной обожженными глиняными плитами улице, политой за ночь из тысяч деревянных ведер, рано утром в сторону главных восточных ворот проследовала в окружении конных телохранителей колесница с желтым пологом — хуанъуцзюй, обтянутая сверху желтой тканью. На левом дышле колесницы был укреплен бунчук из перьев и лошадиных хвостов — символ власти Сына Неба. Хуанъуцзюй — единственная во всей Поднебесной, никто, кроме императора, не может ездить в ней! При виде ее все склоняются до земли. Вряд ли найдется во всей обширной Поднебесной хоть один человек из простого народа, которому удалось толком разглядеть эту лучезарную колесницу.

Выехав за ворота, желтая колесница помчалась по дороге, извивающейся меж зеленых посевов. Впереди и по сторонам мелькали светло-бурые, выгоревшие за лето холмы. У-ди про себя заметил: белые зимой, сопки весной приобрели зеленый цвет, к лету пожелтели, а теперь стали светло-бурыми…

Смена окраски холмов в течение года напомнила ему о значении смены цветов в Поднебесной. Белый цвет ценился выше всех, когда в свою колесницу — вэньлянцзюй, — предназначенную для дальних поездок, Цинь Ши хуанди запрягал шестерку белых коней. Император скончался вдали от столицы, его тело привезли в этой колеснице. С того времени вэньлянцзюй стала использоваться только как погребальная колесница и белый цвет стал считаться траурным. «Правители Цинь, — размышлял У-ди, — вели свой род от Белого императора и приносили жертвы духу Бэйдоу — созвездия Северного ковша. Дух Бэйдоу владычествует над смертью. Превращение белого цвета в траурный было плохим предзнаменованием для Дома Цинь. Их владычество вскоре рухнуло.

Желтый цвет не случайно наиболее почитаем среди ханьцев. Воды реки, пересекающей Чжунго, размывают бурые лессовые почвы и становятся желтыми. Оттого-то наши предки и называли ее Желтой рекой, а море, в которое впадает эта река, — Желтым морем. Желтая река несет плодородный ил на поля, огороды, сады моих подданных. Без желтой животворной воды этой реки нет жизни в Чжунго. Поэтому желтый цвет стал олицетворять для наших предков плодородие, жизнь! Да, желтый ил — щедрость природы, богатый дар Неба! Светло-бурая, желтая земля кормит народ Чжунго! Оттого ханьцы и любят желтый цвет! Не потому ли основатель нашего рода именовался Желтым императором? — У-ди откинулся на мягком сиденье, мысли его вернулись к сегодняшним дням. — Я, Сын Неба, в моей желтой одежде буду вдвойне, втройне почитаем моими подданными! Знамя, на котором начертан взвивающийся вверх Желтый дракон, будет вдохновлять моих шэнбинов! Желтый цвет поможет мне подчинить другие народы, объединить всех варваров в единую Поднебесную! Все последующие властители Поднебесной будут подражать мне! Благодаря желтому цвету меня обожествят и обессмертят!»

У-ди давно старался постичь тайное значение желтого цвета. Об этом он думал давно, почти столько же лет, сколько сидел на троне Чжунго. Ведь шло уже тридцать пятое лето его правления! Он знал, что его великий прапрадед — Гао-ди, звавшийся тогда просто Лю Баном, приносил жертвы Чи-ди — Красному императору, создателю оружия и покровителю походов. Силой оружия Лю Бан добился ниспровержения Дома Цинь. Но уже в то время он начал совершать жертвоприношения и Желтому императору. У-ди был горд тем, что именно он завершил это начинание, как и все другие дела своих предков. По его повелению несколько лет назад в уезде Фэньинь на круглых холмах среди болот были построены пять жертвенников, посвященных владычице желтой земли Хоу-ту. Вереница колесниц во главе с его желтой колесницей и направлялась сейчас к этим жертвенникам.

Несмотря на начало осени, камышовые заросли болот встретили приехавших на поклонение душными испарениями. По деревянному настилу У-ди в окружении ближайших сановников прошел к первому холму. Плавный жрец Куань Шу с особым усердием, даже большим, чем в предместье Чанъани, начал руководить жертвоприношением Хоу-ту — владычице земли. Ведь эти жертвенники на болотах были построены по его предложению!

Все совершалось по заведенному ритуалу. Все участвующие в церемонии были одеты в желтое. Забивали только желтых телят и быков. И так повторялось в течение пяти дней.

Перед тем как отправиться в обратный путь, У-ди милостиво принял главного жреца Куань Шу и своего любимца Луань Да, высокого красивого мужчину, обладателя шести печатей на поясе, в том числе нефритовой печати со знаками тяньдаоцзянцзюнь (военачальник, указывающий путь небесным духам).

— Мой владыка-государь! — начал Луань Да после того, как У-ди знаком разрешил ему говорить. — Над местом жертвоприношения ночью зажегся дивный свет, на заре там же поднялся желтый туман. Туман этот устремился к небу!

У-ди, еле скрывая радость, посмотрел на Куань Шу. Тот пояснил:

— Прекрасные знаки! Они ниспосланы духами. Духи будут помогать вам в покорении Вселенной!

Возвратившись в столицу, Сын Неба повелел изменить календарь. Со дня зимнего солнцестояния, совпавшего с первым днем одиннадцатой луны[74], начался первый год новой эры правления У-ди, седьмой по счету, названной тай-чу (великое начало). У-ди вкладывал в это название большой смысл. Первый период его правления, длившийся тридцать пять лет и начавшийся с эры «начало созидания», завершился. Он создал, подготовил и испытал силу, способную расширить Поднебесную на далекий Запад. Теперь можно было приступать к осуществлению великих планов покорения Вселенной! Вот поэтому-то новую эру будут называть тай-чу — «великое начало»! Желтый цвет был объявлен официальным, государственным цветом империи. На знамени шэнбинов стал изображаться Желтый дракон. Было определено время похода на Давань. Разумеется, все мелкие владения, лежащие по пути на Давань, тоже будут покорены, хуннов вытеснят еще дальше на север. Покоренная Давань станет базой для дальнейших походов в страны дальнего Запада. Да, истинно великое начнется только теперь! Флаг Желтого дракона будет реять над всем миром!

Глава одиннадцатая

ИСТОРИК ВО ДВОРЦЕ ЦЯНЬМЭНЬ-ВАНЬХУГУН

У-ди решил провести неделю во дворце Цяньмэнь-ваньхугун, построенном в честь его побед над соседними пародами. В последние годы У-ди стал уединяться в этом великолепном просторном дворце для отдыха после очередного своего успеха. На этот раз император поселился здесь, уладив дела с усунями. Теперь он спокоен: когда в скором времени шэнбины двинутся на запад под реющими знаменами Желтого дракона, безопасность их тыла будет обеспечена.

У-ди отдыхал в саду, в открытой беседке-шипане, расположившись в мягком кресле, сделанном из благоухающего дерева и слоновой кости с выточенными узорами. Это кресло, похожее на трон, привезли из недавно покоренного Миньюэ. На У-ди сейчас не было того роскошного одеяния, которое он носил на людях, в котором сидел на троне, принимая цепеневших от страха вельмож и чужестранных послов, удивлявшихся великолепию и богатству дворца. Перед ним на столике, изготовленном из хотанского нефрита, лежали полураскрытые свитки с иероглифами. Слуги, не мигая, издали следили за каждым его движением в ожидании какого-либо повелительного знака. Трудно было понять, размышляет ли Сын Неба или просто любуется зрелищем, открывающимся перед ним.

По ту сторону сада, направо от беседки, лениво хлопая ушами, ощупывали друг друга хоботами два слона, выросшие в Наньюэ, присоединенном к Поднебесной вместо с Миньюэ. Неподалеку даваньский гнедой аргамак с белой отметиной на лбу пощипывал зеленую люцерну, семена которой были привезены с его далекой родины.

Слева, напротив слонов, в железной клетке, облизывая языком нос и губы, кружил тигр, привезенный из северных лесов покоренной Чаосяни, и жадно смотрел на рогатых оленей, еще недавно вольно скакавших в хуннских горах. Левее их были привязаны цепью к столбу две сторожевые собаки. По дорожкам меж цветников распускали веером свои хвосты павлины, доставленные из какого-то нового владения ханьцев. В саду росли невиданные, диковинные деревья и цветы со всех частей света. Вот как удлинились руки Сына Неба, приумножились богатства Дома Хань! Дворцы цариц и царевен наполнились драгоценным жемчугом, узорчатыми изделиями из рога носорога, перьями экзотических птиц из покоренных и зависимых от Чжунго стран. Все это великолепие настраивает воинственного императора на лирический лад. Здесь, во дворце Цяньмэнь-ванхугун, он даже иногда слагает стихи. Вот и сейчас У-ди перечитывает оду, сочиненную им совсем недавно. Его глаза остановились на строках, которые ему особенно нравятся:

Извиваясь, Желтый дракон,

Изворачиваясь, змеясь,

Знаменуя благо и мир,

Поднимается в вышину…

Всеми красками он горит…

В духе летописей говоря:

Это тот, на ком ездит сам

Исполнитель воли Небес…

Что угодно возвестить Небесам  —

Не всегда они вещают в словах[75].

Во дворце отдохновения никто не смеет беспокоить Сына Неба. Только самые близкие вельможи удостаиваются иногда чести предстать перед повелителем.

По знаку У-ди к беседке приблизился и склонился в поклоне молодой сановник Сыма Цянь, сын придворного астронома Сыма Таня. У-ди приблизил его за ум и обширные знания. Сыма Цянь много путешествовал по стране, посещал места исторических событий, записывал народные предания, изучал древние рукописи. Он побывал на родине Кун-цзы, осмотрел храм, построенный в его честь. Недавно Сын Неба назначил Сыма Цяня придворным историографом — тайшигуном. Завидна участь этого человека! Совсем еще молодой, а уже поставлен прославлять в веках великие деяния императоров.

— Как твоя книга? — спросил У-ди.

— Пишу. Изучаю свитки, которые собрал мой покойный отец, — скромно отозвался Сыма Цянь.

— Хорошо, что ты почитаешь своего отца!

— Так учил святой Кун-цзы: «Государь должен быть государем, подданный — подданным, отец — отцом, сын — сыном». Я следую его учению в своих исторических записках: славлю тех, кто был верен государю.

— Прочти! — У-ди указал на полуразвернутые свитки, лежащие на нефритовом столике.

— «В Древнем Чжунго, когда народ, недовольный Ливаном, поднял восстание…» — негромко начал Сыма Цянь.

— Пропусти это. Читай о том, как советник укрыл сына Ли-вана!

— «Сын Ли-вана Цзин, наследник престола, скрылся в доме советника отца, Шао Гуна. Восставшие потребовали от советника выдать Цзина. Шао Гун отдал толпе на растерзание своего сына, сказав: «Вот вам Цзин!» Так он спас от смерти наследника престола!»

— Достаточно! Этот случай — достойный пример!

У-ди погрузился в думы. Сыма Цянь не осмеливался нарушить молчание.

Мысли У-ди были обращены к учению Кун-цзы. «Государь должен быть государем… сын — сыном…»! Сыновний долг, сыновняя преданность государю! Как он, Кун-цзы, почти четыреста лет назад предельно точно угадал мысли шестого императора Хань? Провидец, святой человек!

У-ди посмотрел на Сыма Цяня. Тот понял, что Сын Неба разрешает ему продолжить разговор. Хотя все то, что он сегодня намеревался сказать, не могло не быть приятным Сыну Неба, историк все же не знал, с чего лучше начать. Он перебирал в уме свои записи.

— Некоторые думают, что Поднебесная — это только земли Чжунго, — робко начал Сыма Цянь. — Нет, Чжунго — лишь серединная часть Поднебесной. Поднебесная — это весь мир! Значит, ханьцам должен принадлежать весь мир, вся Поднебесная!

У-ди слушал молча, ничем не выдавая своих чувств, но по всему было видно, что он доволен. Придворный историограф продолжал смелее:

— Сын Неба, повелитель Чжунго, — пастырь всех народов, живущих в Большой Поднебесной! Народы несут ему дары…

— Их дары — это дань, а платящие дань — мои сыновья! — прервал его У-ди.

— Так и буду писать!

Эта мысль была новой для Сыма Цяня. Значит, дары Сына Неба правителям других стран надо расценивать как дары, их же дары Сыну Неба — как дань… Раньше в мелких государствах ваны (цари) называли сыновьями своих удельных князей, теперь же чужеземных правителей, приносящих дары, или дань, Сыну Неба, следует называть сыновьями, то есть удельными князьями, вассалами. Книга Сыма Цяня призвана внушить грядущим поколениям, что еще при жизни У-ди, шестого императора Хань, большая часть мира стала подвластна Сыну Неба!

Взволнованный этим открытием, Сыма Цянь с молчаливого согласия У-ди продолжал развивать высказанную им мысль:

— Недавно я еще раз прочел сочинение Цзя И «Го Цинь лунь»[76] и убедился, насколько глубокомысленны его слова: «Захватить — одно, а сохранить — другое!» Потомки Цинь Ши хуанди не смогли удержать захваченное. Наследники же великого Гао-ди, вашего прародителя, и прежде всего вы, мой повелитель, не только сохранили, но и значительно расширили приобретенные земли…

У-ди сидел неподвижно, даже не мигая. Историк, чуть отодвинув от себя скрученный по привычке во время разговора свиток, заключил:

— Все это предопределено тянь-туном!

Тянь-тун… Как много означает это священное слово — установленный Небом миропорядок! Жалкий историк, сидящий напротив императора, трепеща и смущаясь, весьма кстати напомнил ему о тянь-туне. Претворение в жизнь воли Неба — вот дело его, У-ди, и его великих предков! У-ди познает, постигает тянь-тун своим умом, а затем претворяет в жизнь предначертания Неба своими усилиями, своей непреклонной волей, неотступной борьбой, великими замыслами! Победа знамени Желтого дракона предопределена тянь-туном! Под сенью этого великого знамени объединятся все мелкие и средние народности и племена Запада, Юга, Востока и Севера! Они несхожи по языку и обычаям, но это не важно — в Поднебесной все они станут одинаковы, все будут наслаждаться общим спокойствием, работать и давать ратников для дальнейшего расширения владений хранителя небесного миропорядка, пастыря народов. У-ди знает, что этот миропорядок справедлив; установить и защищать его — самое истинное, самое славное дело, какое только возможно под сводами голубого неба!

Первый раз грозный император снизошел до того, что не скрыл своего восторга перед собеседником. Да, пусть в своих свитках он начертает то, что останется навечно! Успехи Дома Хань предопределены Небом. Он, У-ди, Сын Неба, выполняет волю своего истинного отца — Верховного владыки…

У-ди мысленно обратил взор к небу. Известно, что священное обиталище Верховного владыки — Цзы-гуна находится там, в сферах Полярной звезды. Рядом с ним, вблизи Бэйдоу — звезд Северного ковша, — живут Тай-и — дух Великого Единого и Тянь-и — дух Небесного Единого. В безбрежных воздушных просторах обитают также небожители. Иногда они спускаются на землю. Кому посчастливится встретить их и кого они удостоят своим вниманием, тот обретает бессмертие, сам становится небожителем. У-ди верил, что Хуан-ди не умер — он стал небожителем и вознесся на небо, а сановники похоронили лишь его одежду и головной убор, потому и осталась могила Хуан-ди!

У-ди неоднократно посылал жрецов и магов к южным морям на розыск священной горы Пэнлай, куда обычно спускаются небожители. В нетерпеливом ожидании желанной вести он и сам приехал однажды к морю. Служители духов сказали ему, что, хотя священная гора недалеко, увидеть ее нельзя, так как она всегда скрыта облаками. Но встретить небожителей можно и в других местах, если приносить им обильные жертвы. Тогда, как и Хуан-ди, он вознесется на небо и встретится с Верховным владыкой.

У-ди был уверен, что Верховный владыка останется доволен тем, как ревностно он осуществлял предначертания Неба, и наградит его, своего сына, бессмертием. Но он по спешил с вознесением…

— Скоро шэнбины отправятся в далекие страны Запада, — произнес У-ди, завершая беседу. — Их мечами мы выполним волю Неба. Так будет писаться история.

Сыма Цянь понял, чего требует от него повелитель…

Часть вторая

СТРЕЛА НАЦЕЛЕНА НА ДАВАНЬ

Глава первая

КОНИ, ДОСТОЙНЫЕ ОДЫ

На этих конях можно доскакать до страны бессмертия.

Из древнекитайской легенды

В то время когда в Чигу Чжан Цянь старался склонить престарелого хуньмо к дружбе и родству с Домом Хань, шэнбины одну за другой покорили Гуши, Лоулань и другие земли по реке Тарим[77]. Но дальнейшее продвижение шэнбинов на запад затруднялось из-за нехватки коней. Ссылаясь на это, отдельные военачальники осмеливались даже вслух предлагать временно приостановить походы, чтобы умножить число боевых коней, особенно таких, которые скачут быстрее хуннских. Многочисленные посольства с богатыми дарами отправлялись в Аньси, Яньцай и другие страны. В Давань уходило так много послов, что, по выражению историка, один не терял из виду спину другого. По всей Поднебесной при жертвоприношениях вместо живых жеребят стали сжигать деревянные фигуры коней. Доставке лошадей в Хань мешали летучие отряды хуннов, рыскавшие по пустынным степным просторам. Караваны ханьцев старались ускользнуть от хуннских разъездов, но это не всегда удавалось.

Пригнанных с таким трудом лошадей осматривал сам Сын Неба в присутствии всего двора. Если косяк был многочислен, осмотр производился на загородном конном поле.

Однажды на это поле с самого утра начали стекаться любители лошадей. В тот день предстояло смотреть самых знаменитых скакунов — небесных коней из Давани.

Из южных ворот Чанъани выехал У-ди, величаво восседая на парадной колеснице — фацзя, запряженной тридцатью шестью лошадьми. Помпезность выезда должна была внушить народу мысль о том, что в Поднебесной не может быть нехватки коней, речь идет лишь об умножении их числа. Впереди императорской колесницы ехали ланчжуны — телохранители, очищая дорогу от толпы бездельников и зевак. За Сыном Неба на почтительном расстоянии следовал в своей колеснице, тоже богатой, но не сравнимой по пышности с императорской, новый чэнсян Гун-сунь Хэ. За ним верхом ехали циланы — стражники с длинными пиками в руках, готовые вонзить железные острия в грудь любому, кто осмелится хотя бы искоса посмотреть на Сына Неба или на его чэнсяна. За стражниками более чем на сорока колесницах двигались сановники и вельможи.

Как только засверкала издали нарядная колесница императора, сяоминь — простые люди, собравшиеся на конном поле, опустились на колени и припали лбом к земле. У-ди, сойдя с колесницы при помощи слуг, подставивших ему под ноги легкую лестницу с деревянными ступенями, прошел мимо, не поворачивая головы, как будто это лежали камни, а не люди. «Встав на эти спины и уперев ноги в стремена небесных коней, можно завоевать весь Запад», — мелькнуло у него в голове; От самодовольства на губах императора появилась едва заметная улыбка, но эту редкую у него полуулыбку некому было видеть. И придворные, и телохранители избранника Неба смотрели вниз, на землю; даже слуги, заменявшие ему посох, видели только его ноги, руки, низ одежды. Поднять глаза выше его груди не осмеливался никто.

У-ди взошел по мраморным ступенькам на возвышение и опустился в кресло, защищенное от солнечных лучей желто-зеленым шелковым шатром. Гун-сунь Хэ и еще несколько важных сановников разместились полукругом сбоку от него, но не вровень, а ниже и чуть позади. Другие вельможи расположились на задних маленьких сиденьях, застеленных шелковыми тканями, в расцветке которых отсутствовал желто-зеленый цвет — символ императорской власти. Вдали, на другом конце поля, стояли или сидели прямо на земле сяоминь.

У-ди слегка кивнул следящему за каждым его движением чэнсяну.

— Начинайте! — Гун-сунь Хэ передал безмолвное повеление Сына Неба стоящему рядом наготове тайпу — главному конюшему.

Осмотр даваньских скакунов начался. Шэнбины вывели на поводу четырех вороных коней. Навострив уши, они пугливо фыркали — вероятно, впервые увидели такое большое и шумное скопище народа. Их показывали то спереди, то с боков, то сзади. Командовал шэнбинами сяовэй, считавшийся большим знатоком в конном деле. Осмотренных лошадей увели к тому краю поля, где находились простые ханьцы, чтобы показать и им. Затем привели приземистого рыжего хуннского коня и поставили поперек смотровой дорожки. Взоры всех устремились на всадника, мчавшегося на лихом даваньском скакуне. Аргамак устремился прямо к хуннскому коню и легко перепрыгнул через него. Среди вельмож поднялся гул восхищения, он эхом отозвался в толпе простых ханьцев, издали следящих за зрелищем. Тем временем всадник развернул аргамака и опять с ходу заставил его перепрыгнуть через новую лошадь — гривастого тяжеловоза. Похвалам не было конца.

Началась заключительная часть осмотра. Состязались в скачке разнопородные кони. Вдали поднялась пыль. Раньше других достигли черты четыре даваньских аргамака, а вслед за ними пришли аньсийские и яньцайские скакуны. Хуннские кони отстали от всех.

Тайпу подошел к чэнсяну:

— Там, внизу, странник, он называет себя поэтом из Лояна. Хочет прочитать оду в честь даваньских копей.

— Пусть прочтет! — ответил сам У-ди.

Привели рослого худощавого человека. Кланяясь почти на каждом шагу, он робко приблизился и по знаку чэнсяна начал нараспев читать свою оду. В ней говорилось о том, что в начале была сотворена Поднебесная. На ее трон взошли Сыны Неба. Поднебесная благоденствовала, все богатства мира стекались в нее, все чудеса были ей доступны — и лишь небесных коней не могли найти ханьцы. Наконец бесстрашный Чжан Цянь, посланник Сына Неба, дошел до Небесных гор[78]. Там, под самыми облаками, где чистый горный воздух, прозрачные воды и сочная трава му-су[79], резвились шаньма[80]! Назвать их горными мало: это поистине небесные кони! Наконец-то небесные кони нашли дорогу в Поднебесную!

У небесных коней даже пот необычный, красного цвета. Они легки и быстроноги, потому что у них есть невидимые крылья. На небесных аргамаках можно доскакать до страны бессмертия! На них догонишь любого врага и ускользнешь от преследования.

Недоумевают: почему такие удивительные животные водятся не в благословенной Поднебесной, а в дикой Давани? Но и в этом заключен глубокий смысл! Небо таким образом предопределило, чтобы Давань стала пастбищем Поднебесной, а ее жители табунщиками ханьцев.

Большинство небесных коней желтой масти. Шэнбины верхом на этих конях пронесут знамя Желтого дракона по всему миру.

У-ди слегка кивнул — ода была одобрена. Гун-сунь Хэ что-то сказал сидящему рядом тайчану — начальнику обрядового приказа. На поэта надели шелковый халат и объявили, что отныне он остается при дворе Сына Неба.

Сын Неба уехал в сопровождении чэнсяна и высших сановников. Однако многие вельможи почему-то остались на своих местах.

Перед толпой сяоминь еще до начала осмотра коней был водружен высокий деревянный помост. Как только закончился осмотр, на него поднялся глашатай. Он громко зачитал приговор важным преступникам. Другие глашатаи, стоящие на разном удалении от помоста среди толпы, крича во все горло, повторяли каждое слово, чтобы слышали все, кто присутствовал на поле. Главный глашатай выкрикивал, указывая на осужденных, которых гнали к помосту:

— Люди! Вот они, смутьяны! Несколько лет назад они подняли бунт на строительстве Южной дороги. Тогда им удалось убежать от шэнбинов, они скрывались, воровали, грабили! Сегодня их казнят здесь же, при вас! Пусть это будет уроком для других!

Глашатай умолк. Стражники, подхлестывая плетьми группу осужденных, остановили ее у помоста. С противоположных сторон подвели две двуколки, запряженные гривастыми хуннскими лошадьми.

Палачи прижали пожилого осужденного к земле и привязали одну его ногу к первой повозке, а другую — ко второй. Повозки стали медленно разъезжаться. Раздался стоп, потом крик, потекла на землю кровь. На миг лошади остановились, как бы не осилив тяжести, но тут же под ударами кнутов рванулись вперед — и тело несчастного разорвалось на две части… Другие два палача, стоящие наготове, подобрали окровавленные останки и кинули их на плетеные носилки. Из группы осужденных вывели другого, сильно истощенного человека. Ему завязали глаза, спутали накрепко веревкой ноги и руки и обнажили до пояса, сорвав с него и без того еле державшиеся лохмотья. Мускулистый палач, размахнувшись, вонзил ему в бок острый толстый нож и провел лезвием меж ребер. Обреченный пронзительно закричал, ему зажали руками рот, и он сопел, захлебываясь кровью. Палач, сунув руку в зияющую рану и отломав верхнюю часть ребра, вырвал из тела что-то красное… Струей била кровь. Умирающего бросили на носилки, на разорванное тело первого казненного, и понесли мимо людей. Стоящие в толпе поежились, но особенно не удивились. Чанъаньцы не в первый раз видели подобное зрелище!

Глашатая подозвали к вельможе, наблюдавшему за казнью. Вернувшись, он выкрикнул:

— Сын Неба дарует остальным жизнь!

Осужденных увели. Толпа начала растекаться.

Вельможа, спускаясь по ступенькам, сказал своему спутнику:

— Вы узнали вашего раба — Ань-ина?

— А как же? — ответил Дунго Сянь-ян. — Я же сам допытался, что Ань-ин до прихода к вам в посольство разбойничал.

— Значит, ему опять повезло?

— Ненадолго! Сын Неба оставил их в живых, чтобы послать на Давань вместе с шэнбинами.

— Тогда понятно, почему Сын Неба помиловал их.

— Совершенно верно. Все было предусмотрено: казнить двух непригодных для войны, а остальным даровать жизнь. Они тоже умрут, но не здесь, а там, в дальних странах.

Глава вторая

САД НА БЕРЕГУ ЖЕЛТОЙ РЕКИ

Сад был заложен так, как это делают в Давани. Старший садовник Сына Неба побывал вместе с посольством в этой стране и увидел своими глазами, как выращивают там не известные в Поднебесной фрукты, виноград, овощи. У-ди назначил на сегодня осмотр своего даваньского сада. Многочисленные садовники, слуги, рабы уже несколько дней усердно готовились к приезду императора.

У-ди в сопровождении свиты медленно шел по выложенной кирпичами дорожке, извивающейся между деревьями и кустами. Старший садовник рассказывал о каждом диковинном растении. Изумленные посетители пробовали инжир, гранаты, огурцы, любуясь зеленой люцерной, вспоминали недавний осмотр коней и рассуждали о качестве этого небесного корма — му-су. Знатоки из вельмож, понижая голос, чтоб не заслужить неодобрительного жеста Сына Неба, объясняли другим, несведущим, что тайна быстроходности даваньских коней именно в му-су. «Люцерна питательна, но лошади от нее не толстеют, — говорили они, — а зерно прибавляет им вес, поэтому хуннские лошади не так быстроходны, хотя и сильны!»

У-ди остановился у молодого миндального дерева.

— Миндаль очень питателен, — пояснил старший садовник.

У-ди многозначительно посмотрел на свиту.

— Из ствола этого дерева можно делать рукояти для мечей и кинжалов, — неожиданно произнес он.

«Откуда Сын Неба узнал об этом? — подумал Гун-сунь Хэ. — Значит, у него много ушей и глаз, про которые не знает даже чэнсян! Не зря он никогда не удивляется новостям. Это не только от его наследственной невозмутимости!»

Стараясь показать и свою осведомленность, Гун-сунь Хэ сказал:

— В Давани есть поговорка: «Убей врага его же мечом!»

— Меч будет нашим, а рукоять сделаем из их дерева! — многозначительно заключил У-ди.

Возле винограда со спелыми ягодами старший садовник пояснил:

— Эти лозы были вначале зелеными, потом стали светло-коричневыми и начали давать плоды.

— Чтоб плодоносить, даже виноградные лозы должны стать желтыми! — вставил Гун-сунь Хэ.

Другие вельможи тоже осмелились вступить в разговор:

— Значит, многое в Давани должно стать желтым!

— Не многое, а вся Данань!

Осмотр закончился. Все поднялись в беседку, застеленную красивыми, узорчатыми коврами. На серебряных блюдах лежали виноград, инжир, гранаты, огурцы, миндаль, а в золотых кувшинах было налито виноградное вино. Придворные уселись на разостланные поверх ковров шелковые стеганые одеяла. У-ди занял место на возвышении, образованном мягкими подушками.

Из беседки, стоящей на самом высоком месте, была видна Вэйхэ — крупный приток Желтой реки Хуанхэ.

— Этот сад словно приблизил Желтую реку к Давани! — сказал чэнсян, начав застольную беседу.

— А не Давань к Желтой реке? — старался показать свою смышленость присутствующий среди придворных Дунго Сянь-ян.

Чувствовалось, что вино уже подействовало на настроение вельмож.

— Лозы привезены оттуда, а почему вино получается не таким, как даваньское? — вдруг спросил У-ди.

Все поняли, что вопрос имел двойной смысл. Ведь не хотел же Сын Неба напомнить о том, что знают все: ханьцы еще не научились как следует делать вино из винограда.

Все молчали. Даже Гун-сунь Хэ не знал, что сказать.

— Тайна в воде! — ответил сам У-ди.

Ключ к мысли Сына Неба был дан. Чэнсян тут же развил ее:

— Невозможно привозить сюда воду из Давани. Единственный путь — прийти с войском в Давань и поселить ханьцев на ее реках и озерах.

— Тогда потечет в Поднебесную лучшее вино Давани! — сказал Дунго Сянь-ян.

Гун-сунь Хэ холодной усмешкой дал понять, что добавление Дунго Сянь-яна излишне.

— Во мне всегда говорит торговец, — оправдался тот.

— Это, впрочем, неплохо! — смягчил свою усмешку чэнсян. — Смотреть на присоединяемые страны глазами торговца не так уж…

В это время невдалеке послышались выкрики: «Держи его!», «Только живым!». Стоящие рядом ланчжуны бросились навстречу убегавшему человеку и, окружив со всех сторон, поймали его. Кто, какой посторонний мог оказаться сейчас здесь, в саду Сына Неба?! Как он проник сюда, обойдя столько ланчжунов, шэнбинов?!

По знаку У-ди задержанного, парня лет восемнадцати, подвели к беседке.

— Кто ты такой? — начал допрос Гун-сунь Хэ.

— Я вижу самого Сына Неба? — спросил вместо ответа парень.

— Да, ты зашел в сад Сына Неба!

Молодой ханец, рванувшись из рук двух сильных стражников, пытался пасть ниц перед владыкой Поднебесной. Те крепко удерживали его.

— Отпустите! — велел чэнсян.

Стражники дали возможность пленнику коснуться лбом земли. Встав на ноги, он без тени страха объяснил:

— Я хотел увидеть и попробовать даваньский виноград. Многие говорят об этом чуде.

— А как ты проник сюда?

— Через глиняную трубу под стеной. Сегодня там не было воды.

— Как тебя зовут и откуда ты?

— Жэн Чэ. Откуда родом — и сам не знаю. Живу где придется.

— Ты знал, что Сын Неба здесь?

— Нет, не знал. Я рад, что зашел сюда именно сегодня и увидел самого Сына Неба! Знаю, вы казните меня. Ну что ж, я не боюсь смерти.

Чэнсян вопросительно посмотрел на У-ди.

— Пусть попробует виноград и здесь, и в Давани, — тихо сказал У-ди к удивлению всех вельмож.

— Сын Неба дарует тебе жизнь! Будешь шэнбином! — громко сказал Гун-сунь Хэ. — Уведите его и освободите. Пусть попробует виноград! — приказал чэнсян стражникам.

Глава третья

НАСКАЛЬНЫЕ ИЗОБРАЖЕНИЯ САЙМАЛЫТАША

Громадное ореховое дерево на зеленом склоне хребта придавало особую прелесть только что наступившей звездной ночи. Недалеко от него на подстилке из верблюжьей шерсти вели неторопливую беседу трое мужчин — жители этих гор. Перед ними находились бурдюки с кумысом, опорожненные наполовину.

— Словом, пора женить внука, — завершил свой рассказ старик с лицом, изъеденным оспой. Он проезжий человек и, значит, желанный гость.

— Да, конечно! Вы, стало быть, заменяете внуку отца, — произнес другой старик — хозяин. — За доброе дело взялись!

Судя по серьезности беседы, кумыса выпили не больше положенного.

Старик хозяин каждый год, от весны до поздней осени, пас свои табуны на пастбищах вокруг перевала Кугарт[81]. У него было два сына и внуки. В одной из четырех юрт, раскинутых за ореховым деревом, жил он сам со старухой, в двух других — его сыновья с женами и детьми. Четвертая юрта была пуста, она предназначалась для гостей. В ней могли переночевать путники, не успевшие добраться до ближайших стойбищ. Бек депары[82] поощрил старика и не велел допускать на его пастбища другие табуны.

— Я слыхал, что в пограничном кенте[83] Ю лошадей обменивают теперь на большие тамги[84], — продолжал разговор гость.

— И мне рассказывали то же. Один купец как-то удивлялся, что нынче дают за одну лошадь столько, сколько раньше за две. Наверное, это правда. Говорят, что хан далекой страны на восходе солнца — как называли эту страну, Чин, что ли? — покупает много лошадей. Поэтому хунны и перестали пригонять лошадей на базар в Ю.

— Моих лошадей, выходит, можно подороже сбыть… Значит, купим для невесты внука побольше одежды и украшений! — радовался гость. — Я опасался, хватит ли четырех лошадей. Если подарков окажется мало, внуку станет стыдно перед сверстниками.

В это время издалека послышались глухие раскаты грома. Но звезды над собеседниками по-прежнему мерцали ярко. На небе не было ни одной тучки.

— Беги, сынок, загоняй лошадей. Позови брата! — велел хозяин своему старшему сыну Тулану, который молча слушал разговор стариков. — Судя по всему, будет сильный ливень.

К сыновьям хозяина, похожим, как близнецы, присоединился и внук гостя, Бургут. Он вместе с младшим сыном хозяина, Кушаком, с которым, видимо, быстро сдружился, чем-то был занят за юртами. На вид Бургут был совсем юношей — лет восемнадцати-девятнадцати, не больше, — но ростом он значительно превосходил сыновей хозяина. Втроем они быстро собрали лошадей в загон и здесь же, шутя, померились силой. Бургут разом схватил обоих братьев за пояса и оторвал от земли.

Когда молодые люди вернулись к юрте, дождь уже хлестал вовсю. Сыновья хозяина пошли помогать своим женам, созывавшим детей домой; Бургут же присоединился к старикам, которые уже сидели в юрте, скрестив ноги. Ослепительно яркая молния осветила все вокруг — от безмолвно возвышавшихся скал до бурлящей внизу от избытка воды горной речки, ворочавшей по своему каменному ложу огромные валуны. Оглушительный гром раздавался теперь прямо над юртами. Рывки усилившегося ветра, казалось, все больше и больше подхлестывали ливень. Стремительно стекавший со склонов поток воды понесся по обеим сторонам невысокого холмика, на котором были раскинуты юрты. Ливень перешел в град. Из-за полуоткрытого полога юрты прямо к ногам падали, подпрыгивая, льдинки величиной с косточку урюка. Большая ветвь орехового дерева, сломанная ветром, с треском рухнула на землю. Через некоторое время град кончился, но дождь пошел с новой силой. Страшный грохот воды слышался совсем рядом…

Внезапно раздался испуганный крик женщины. Бургут кинулся за дверь. Кушак и его жена с малолетними детьми на руках бежали к юрте старика. Их юрта исчезла, была унесена водой!

Ливень прекратился так же внезапно, как и начался. Теперь молнии сверкали над отдаленными скалами. Гул грома стал глуше. Собаки, прятавшиеся где-то во время дождя и града, вдруг злобно залаяли. Тревожно заржали кони. Все мужчины опять выбежали из юрт. Лошади испуганно метались в темноте из стороны в сторону. Овец не было видно, вероятно, они разбежались. Трудно было понять, что случилось. Кто-то крикнул: «Волки!» Из юрты вынесли лук, но ночь была настолько темной, что невозможно было определить, куда и в кого нацелить стрелу.

Бургут, взяв с собой Кушака, рванулся к оврагу: ему послышался хрип животного. Вдали блеснула молния, и при ее свете они увидели волка, тащившего на себе овцу. Волк трусил шагах в пятнадцати — двадцати впереди них. Воспользовавшись склоном местности, Бургут побежал вверх по склону холма наперерез зверю, а Кушак продолжал преследовать хищника. У Бургута в руках была бронзовая охотничья булава, которую он захватил, выбегая из юрты. При следующей вспышке молнии он резко ударил волка по голове булавой, и тот выпустил из пасти овцу. В темноте зверь получил еще три-четыре удара, но они пришлись по спине. Выпрямившись, волк приготовился броситься на Бургута, но, не успев, свалился от удара камнем, брошенным подбежавшим Кушаком. Вдвоем они добили хищника.

Небо начало проясняться. Неподалеку от загона нашли вторую растерзанную овцу. Волки задрали и одну из четырех лошадей старика гостя. Значит, лошадь бежала в гору, поэтому не смогла спастись от хищника. Кое-как собрали овец и лошадей в загон.

Условились, что старший сын хозяина Тулан останется за сторожа, и легли спать. Бургут тут же заснул, а дед его, расстроившись, долго ворочался с боку на бок.

Под утро возле крайней юрты вновь начали лаять собаки. Послышался голос Тулана: «Подъезжайте сюда!» — топот лошадей, невнятный говор людей. Дед встал и разбудил внука. Бургут, вскочив с постели, быстро вышел из юрты, даже не дослушав ответа на свой полусонный вопрос: «Что еще случилось?»

— Видимо, еще приехали гости, — сказал старик вслед внуку и тоже вышел наружу.

С незнакомыми людьми поздоровались, по обычаю, рукопожатием. Приехавших оказалось человек десять. Из короткого разговора, который вел только один из прибывших, видимо толмач, стало известно, что они ехали из кента Ю и, не добравшись до ближайшего постоялого двора, свернули к юртам старика.

Хозяин подал гостям горячее молоко:

— Оно вылечит любую простуду. Пейте! А то будете кашлять.

Те отказались и попросили кипятка.

— Значит, будете заваривать сушеные фрукты?

— Как вы угадали? — удивился толмач.

— Не первый раз останавливаются у меня ваши…

— Чинжины! Мы себя называем ханьцами. Вы нас — чинжинами…

Скоро уставшие ханьцы расположились на кошмах, закутавшись в тулупы, принесенные хозяевами. Они спали почти до полудня.

По обычаю даваньского гостеприимства путников угощали, не спрашивая, кто они, куда и зачем едут. Но гости не торопились уезжать и сами завели разговор.

— Мы отделились от своего посольства, — начал толмач. — Посол Сына Неба Яо Дин-хань ночью проехал в Эрши[85]. С ним много чинжинов. Мы рисовальщики. Рисуем на шелке разных животных. Хотим посмотреть ваши наскальные рисунки. Нам о них говорили…

— Да, это в урочище Саймалыташ. Сын мой, Кушак, рано утром уехал в те места. Мог бы вас захватить.

— Доберемся. Встретимся с ним там. Наши лошади устали. Не продадите ли нам коней?

Хозяин посмотрел на старика гостя. Тот одобрительно кивнул.

— Найдутся, — сказал хозяин.

Гость продал трех оставшихся лошадей, хозяин — двух своих. Полученное серебро хозяин отнес своей жене, а гость, завернув в тряпку, спрятал за тесемкой портов.

Ханьцы в сопровождении молодых табунщиков, подъехавших из окрестных юрт, отправились в путь.

Поскольку отпала надобность ехать на базар в далекий Ю, Бургут присоединился к ним, чтобы увидеть своими глазами эти знаменитые рисунки на камнях.

Миновав горный перевал, ханьцы остановились у слияния рек Кугарт и Овек. Старший спросил через толмача:

— Какие еще перевалы имеются в этих горах?

— Их несколько. Колдама, Урумбаш, Кизилсув.

— Проведите нас туда.

— Там нет рисунков. Мы хорошо знаем те места.

— А вдруг найдутся? У вас горы высокие, поднебесные, они полны разных чудес! — Глава ханьцев явно старался расположить к себе табунщиков.

Ханьцы побывали на каждом перевале. Они проехали верхом, прошли пешими через броды, спрашивали, в какое время года мелеют речки, в каких местах случаются обвалы и снежные лавины, оползни, где растут высокие деревья, пригодные для постройки мостов. Хотя табунщики ни в чем не подозревали этих вежливых и улыбчивых гостей, подаривших их женам и невесткам шелковые платочки, старший чинжин счел нужным объяснить свое любопытство: «Когда сюда прибудут караваны из нашей страны, они не должны застрять в горах или попасть под обвалы!» Наивные пастухи, разумеется, не догадывались, что не торговым караванам, а войскам шэнбинов готовили путь эти ханьцы, назвавшие себя рисовальщиками.

На третий день ханьцы и их проводники с трудом поднялись на самый высокий перевал, покрытый снегом.

— Это Кугарт, — пояснил словоохотливый табунщик. — Здесь проходят только пастухи. Торговому каравану не одолеть…

На самой вершине перевала, на стыке двух хребтов, образовалась своего рода чаша, окруженная с трех сторон невысокими пологими скалами. На дне этой огромной чаши лежали обломки темно-коричневой горной породы — след неведомой катастрофы.

— Кушак, мы приехали к тебе! — крикнул Бургут человеку, склонившемуся к одной из глыб. — Чинжины интересуются наскальными изображениями.

Кушак удивленно посмотрел на подъехавших всадников, обвел руками вокруг:

— Эта ложбина называется Саймалыташ…

Толмач объяснил ханьцам, что слово «саймалыташ» означает «точеный камень». По просьбе старшего ханьца Кушак взял в руки железный точечник, поставил острый конец на камень и, ударяя в тупой конец молотком, продолжил начатое до прихода гостей изображение архара. Выбитые на твердом камне точки, соединяясь, начали образовывать линии, а из сочетания линий возникали части тела животного…

— Не ожидал от этих табунщиков такого умения… Не хуже наших… — процедил старший ханец.

— Что говорит ваш главный? — спросил кто-то из даваньцев.

— Он думал, что рисунки сейчас не делают… что они остались от ваших предков… — пояснил толмач.

— Да, есть и старые. Никто не знает, когда их сделали. Наверное, очень-очень давно… Хотите — покажем?

— За тем мы и приехали! — последовал ответ.

Кушак долго водил ханьцев от одного рисунка к другому. В основном это были изображения животных, с которыми связана вся жизнь скотоводов-кочевников. На одном камне были выточены два архара в упряжке, на другом — животное с одним длинным рогом, похожее на яка, на третьем — собаки, пасущие оленей…

Кушак был польщен вниманием чужеземцев, но он заметил, что не все из них интересуются рисунками и не каждый знает толк в этих изображениях и особенно в точечном искусстве.

На стойбище вернулись, когда уже совсем стемнело. Утром старик гость, утирая слезы, сказал: «У меня пропали деньги!» Хозяин сначала удивился, а потом стал успокаивать его, говоря: «Не было случаев воровства в этих горах!»

Старший из ханьцев велел обыскать все узелки и мешки своих людей. Но ничего не нашли.

— Скажи правду, не ты ли это сделал, Жэн Чэ? — подозрительно спросил старший одного из ханьцев.

— Пусть еще раз осмотрят мои вещи! — спокойно ответил Жэн Чэ.

— Кому же, кроме тебя? Ведь ты вор! Забрался даже в сад Сына Неба! Зачем только мне тебя навязали?

— Этого я не знаю. Сам Сын Неба велел отправить меня в Давань!

Бургут метался из стороны в сторону, скрежеща зубами. Он не знал, что делать. Хозяин продал еще двух своих коней, а деньги отдал старику гостю.

— Все равно, — объяснил он, — как человек, ставший вам другом, я хотел сделать подарок к свадьбе вашего внука. Это же по нашему обычаю!

Следующую ночь старик и его внук провели уже в другой юрте, вместе с хозяином и его сыновьями. Ночью из юрты, где спали ханьцы, кто-то осторожно скользнул в сторону орехового дерева, озираясь и прислушиваясь, обшарил руками расщелину ствола. Затем человек осторожно вошел обратно в юрту, но нечаянно наступил на ногу спавшего соседа. Тот сонно спросил:

— Что ты бродишь, Жэн Чэ?

— Нельзя, что ли, выйти по нужде?

Утром гости снова стали расспрашивать о дорогах через горы.

— Есть ли путь по каньону реки Йенчу Огоз[86] в Хайлому[87]? — спросил старший ханец.

— Путь-то есть, — ответил Кушак, — но местами очень узкий. Конь еле пройдет. Вокруг — дремучий лес, дикие звери, злые духи. Один раз я там охотился и еле спасся от тигра. В урочище Тунгузтукай, через которое идет дорога, обитает ватага разбойников. Говорят, что атаман их силен и ловок, как тигр. Он стал разбойником после того, как поджег жилище богатого человека, отобравшего у него молодую, красивую невесту. Он охотится на людей ихшида[88], ненавидит всяких беков, чиновников и послов.

— Ездят ли нынче по этому пути? — спросил старший ханец.

— Лет пятнадцать назад ездили. И я ездил. А как появились разбойники, никто не осмеливается…

Немного подумав и посоветовавшись между собой о чем-то, ханьцы дружелюбно попрощались с хозяевами юрты и отправились в Эрши.

Хозяин, провожая гостей, про себя попросил прощения у Ахурамазды[89] за то, что сын его запугал ханьцев. У старика и его сына зародилось какое-то неопределенное подозрение. Зачем этим послам нужно знать о всех перевалах, дорогах?!

Глава четвертая

МЕСТЬ БУРГУТА

На обратном пути Бургут с дедом завернули на базар кента Шихит. Старик выторговал для свадьбы кое-какие вещи. Вернувшись в свое село, Бургут взял ониксовые бусы и направился к дому своей невесты. Да, Айтуккан, самая красивая девушка в селе, — теперь его невеста. Недавно его дед и несколько почтеннейших стариков ходили в дом Айтуккан и добились согласия ее родителей. Да и как они, ее родители, могли не согласиться? Бургут на празднике догнал в скачке девушку, забрал ее к себе на седло… Все село знало теперь, что красавица Айтуккан — нареченная лучшего наездника, Бургута!

Теперь они могли бы встречаться не так скрытно, как прежде, даже поблизости от села, но их прежнее, отдаленное и укромное место очень нравилось обоим. Влажный ветерок у водопада играл волосами Айтуккан. Она любила стоять возле выросшей у самого обрыва небольшой ели, будто спрашивая: «Кто статнее: я или эта ель?» Бургут при виде своей Айтуккан от любви почти терял дар речи. Выручал шум водопада: девушка не слышала бессвязных слов и только видела горящие, влюбленные глаза парня.

Полюбив Айтуккан, Бургут не узнавал себя. Он боялся притронуться к ней, ему и в голову не приходило подшутить над ней, как раньше над другими девушками. Подруги надивиться не могли тому, что их нежная Айтуккан смогла укротить буйного, неотесанного Бургута.

Бургут твердо решил: сегодня он наденет на шею Айтуккан эти красивые бусы, потом обнимет ее и смело поцелует! Но не обидится ли Айтуккан, как обижались раньше другие девушки?

Дорога тянулась вдоль шумного ручейка, а по сторонам, на склонах гор, ютились глинобитные домики, утопающие в садах и ореховых рощах. Айтуккан живет рядом с дорогой. Не было случая, чтоб она не услышала песню Бургута. Ведь только ради нее он научился петь, даже сам сочинил слова той единственной песни, которой каждый раз вызывал девушку на свидание.

Бургут долго ждал у водопада. Но Айтуккан все не было. Наверное, она стесняется теперь приходить. А может быть, встречаться после сватовства не положено? Бургут не догадался разузнать об этом у недавно женившихся сверстников. Да ведь у него и времени на это не было, после того долгожданного счастливого дня он сразу же поехал с дедом на базар, чтоб ускорить свадьбу. А что, если возлюбленная его заболела, простудилась? Тогда он тайком проберется к ней и вылечит! Теперь он знает, как лечить простуду. На Кугартском перевале старик, друг его деда, сказал, что от нее помогает горячее молоко. Зря отказались эти чинжины… Неужели Айтуккан действительно заболела? Тревога вкралась в его сердце. Бургут невольно посмотрел на петлявшую по склону тропинку. Только теперь он заметил, что уже стемнело. «Вон идет Айтуккан! — подумал он, разглядев что-то чернеющее на тропинке. — Нет, стоит на месте!»

Бургут быстро поднялся наверх и удивился тому, что сожженный молнией ствол одинокого дерева он принял за фигуру девушки. Неужели Бургут не помнит? Ведь он тысячу раз видел его на этом месте! Волнение Бургута усилилось. Что общего у скрючившегося в пламени, обугленного ствола со статной Айтуккан? Как могло ему почудиться такое? Это дурная примета! Сердце забилось учащенно, он как будто услышал его стук. Ноги сами повели его к селу. Страх, рожденный недобрым предчувствием, сменялся гневом: юноша перебирал в памяти людей, которые могли обидеть его Айтуккан.

У начала тропинки, ведущей к домику Айтуккан, Бургут остановился. Все-таки обычаи соблюдать надо. Ворваться прямо в дом невесты — неслыханная дерзость. Бургут попробовал вновь запеть, чтоб дать знать о себе. Возможно, в тот раз она просто не услышала его. Но песня не получилась — голос не слушался его, в горле пересохло. В темноте раздался чей-то заботливый голос:

— Бургут, это ты, сынок?

Оглянувшись, Бургут заметил сидящую у родника старуху.

— Да, я!

— Услышала вот твою песню и вышла, но ты уже прошел. Я ждала твоего возвращения.

Это была соседка Айтуккан, он ее знал. Но почему его ожидает она, а не сама Айтуккан?

— Если ты сможешь взять себя в руки, я тебе все расскажу… Айтуккан здесь больше нет. И родителей ее тоже.

— Где же она?

— Народ говорит по-разному. Кто-то умыкнул ее, вроде немолодой…

Старуха закашлялась. Бургут больше ни о чем не спрашивал. Он уставился в одну точку, но глаза его ничего не видели. Старуха продолжала:

— Ходят слухи, что отец отдал ее тайком в жены какому-то дальнему родственнику. Это случилось в ту страшную ночь.

— В какую?

— Однажды, когда тебя не было, ночью поднялась ужасная буря, ломались деревья. Гроза была такая, какой и старики не припомнят. В ту ночь Айтуккан исчезла. Утром ее отец плакал, рассказывая, что ночью ворвались неизвестные люди и насильно увели дочь. А на следующий день пропали и сами ее родители.

Бургут сорвался с места и побежал, не обращая внимания на оклики старухи. Она кричала вслед:

— Подожди, куда ты! Не горячись!

Взбежав в гору, Бургут немного поостыл. Неподалеку пасся его любимый пегий копь. Обвязав его шею поясным ремнем из сыромятной кожи, Бургут повел его домой. Зайдя во двор, окруженный плетеной изгородью, а местами просто стеной колючего кустарника, он увидел деда. Тот угрюмо сидел возле масляного светильника у входа в глинобитную хижину. Значит, деду уже все известно! Старик не поднял глаза на внука, — видимо, он не хотел показать Бургуту свои слезы, боялся, что не удержится от рыданий. Только сейчас Бургут понял, как стар его дед. Его нервы не напряглись от неожиданно нагрянувшей беды, как у внука, а расслабли, его горе выражалось в слезах и облегчалось ими, как это обычно бывает у женщин.

— Отец, — сказал Бургут старику, — вы побудьте дома, а я объеду соседние селения, разыщу ее.

— Только будь осторожен, сынок… ох! — послышался всхлип деда.

Бургут принялся седлать коня. Видимо, он слишком резко затянул подпругу, конь повернул голову, скосил на него глаза.

— Полагаюсь только на тебя, дружище! — потрепал Бургут по шее коня. Засунув кинжал в деревянные ножны, он прикрепил его к поясному ремню, перекинул через седло переметную суму с припасами, приторочил к луке седла кожаный колчан со стрелами, а лук надел на плечо. Пообещав деду быть осторожным и хладнокровным, Бургут выехал из села ночью, при свете только что взошедшей лупы.

Подъехав к месту слияния ручьев Кизилунгур и Караунгур, образующих речку Тентаксай, Бургут натянул поводья коня. Куда теперь ехать? Вниз по течению Тентаксай или же в верховья Караунгура? Куда могли увезти Айтуккан? Он вдруг вспомнил слова самой Айтуккан. Однажды у водопада она сказала, что какой-то дальний родственник отца хотел женить на ней своего сына. Да и старуха говорила, что отец Айтуккан тайком отдал ее в жены какому-то родственнику. Айтуккан тогда сказала, что их родственники живут в каком-то ауле на берегу речки Йенчу Огоз. Значит, надо ехать туда, в верховья Караунгура.

Подгоняя горячего, как он сам, коня, Бургут не переставал думать о своей Айтуккан. Она исчезла четыре дня тому назад. Уже несколько ночей она в руках похитителя, и вряд ли тот будет дожидаться, пока сыграют свадьбу по всем обычаям. Возможно, Айтуккан уже сделали женой другого человека! Как могла она стерпеть такое?! Ведь она говорила, обещала, клялась ни за что не принадлежать другому и потребовала клятву верности от Бургута. Наверное, она впилась зубами в руку негодяя, бросившегося на нее. Возможно, ее били… Или она, не найдя другого выхода, бросилась в реку со скалы и погибла…

На следующий день к заходу солнца Бургут разыскал родственника Айтуккан, но тот ничего не знал о случившемся. С двумя его сыновьями Бургут за несколько дней обшарил все вокруг: аулы, одинокие юрты скотоводов, табунщиков. Айтуккан нигде не было. Бургут был вынужден вернуться домой.

По селу ходили новые слухи — будто родители Айтуккан приезжали ночью, забрали скарб и скот. Они перебрались в одно из селений невдалеке от кента Селат, а дочь свою отдали замуж за деревенского старосту…

Едва дождавшись рассвета, Бургут поскакал в это село. Родители Айтуккан оказались там. Но они, плача, уверяли, что Айтуккан похитили неизвестные люди и они не знают, куда ее увели. Чтобы убедить Бургута, что слухи об их причастности к похищению вздорны, родители девушки повели его в дом старосты. Айтуккан не было и здесь.

Бургут с каждым часом мрачнел, темнел лицом. В его голове рождались самые жестокие думы. Он невольно вспомнил, что говорил Кушак, сын дедова друга, на Кугартском перевале о разбойниках в урочище Тунгузтукай. Как он сказал? Атаман их поджег дом негодяя, обманом отобравшего у него красавицу невесту! А теперь и у него, Бургута, отняли Айтуккан! Как отомстить негодяю, который похитил его возлюбленную? Нужно найти его, где бы он ни прятался!

Бургута начала терзать бессонница. К утру еле задремлет, проснется — и снова гнетущие мысли, сомнения. Как же это он, Бургут, ловкий богатырь, силач, превосходный наездник, меткий в стрельбе из лука, не смог уберечь свою любовь?!

Однажды в полусне он увидел Айтуккан. Они вместе плыли по большой реке. Вдруг в воде появилось черное чудовище, похожее и на рыбу, и на льва одновременно. На его спине сидел отец Айтуккан. Чудовище подплыло к ним и проглотило их обоих. От собственного крика Бургут проснулся, вскочил с постели. Что означает такое сновидение? При чем тут отец Айтуккан? Зачем в тот раз они так настаивали, чтобы он зашел в дом деревенского старосты? Ведь Бургут ничем не выразил недоверия к их словам. Ему даже в голову не приходило не верить родителям любимой девушки. Почему же они так поступили?

— Отец, я опять туда!.. — сказал Бургут.

— Чую, больше мы не увидимся. До твоего возвращения мне не дожить.

Бургут обнял старика. Тот всхлипнул:

— Сынок, успокойся! Не ходи туда, все равно ее не найдешь. Я все это знал еще на Кугарте по недобрым приметам. В ту страшную ночь волки растерзали коня, а этот конь еще в утробе кобылицы был предназначен для твоей свадьбы. Раз пролилась кровь этого коня, — значит, быть несчастью.

— Отец, я не могу сидеть дома, как курица на насесте! Пусть только попадется мне в руки этот негодяй — ему будет хуже, чем тому волку!

— Послушай, скажу тебе больше… В ту ночь украли деньги — это тоже плохая примета.

— Кто мог их украсть? Наверное, вы потеряли их?

— Бургут, тогда я побоялся сказать тебе правду. Я ведь знал, кто украл деньги.

— Не может быть! Кто?

— Один из этих чинжинов. Он ночью меня обшаривал. Но я подумал, что он спросонок. Может, потерял что?..

Ни Бургут, ни его дед, да и вообще никто из даваньцев не мог представить себе, чтобы кто-нибудь протянул руку к чужому добру…

— Почему же вы там не сказали мне об этом?!

— Потому и не сказал. Ты подрался бы с ними, а это было бы еще хуже.

— Ах эти воры, негодяи! А я еще водил их по ущельям и перевалам! Знал бы — горло бы перегрыз. Из-за них мы задержались, а в это время пропала Айтуккан. Где мне ее найти?..

На заре, несмотря на все мольбы деда, Бургут уже гнал коня по дороге к селу, где жили теперь родители Айтуккан. Дома их не было. Жители села с криками сбегались к речке. Бургут бросился за ними. На берегу, напротив дома деревенского старосты, толпился народ. У воды лежали женские плетеные башмаки на кожаной подошве и красный повойник. Бургут узнал: это же платок Айтуккан! Что случилось?! Мать Айтуккан причитала. Собравшиеся женщины плакали. Он понял: Айтуккан погибла, бросившись в реку!

Бургут, онемевший от горя, пошел вниз по течению Тентаксай, ведя за повод коня. В глубоких местах он входил в воду и обшаривал дно. Так он дошел до слияния Тентаксай с Карадарьей и убедился, что ему не суждено найти даже труп любимой. Бургут верил в сновидения. Да, возможно, Айтуккан уже проглотила рыба с огромной пастью, которую он видел во сне. Ему не хотелось больше жить.

Бургут подошел к самому обрыву, присел на корточки и погрузился в безнадежные думы… «Утопиться самому? Но как тогда жить престарелому деду? Видимо, ему тоже суждено теперь умереть!» — думал Бургут. Пегий конь стоял рядом, за спиной, отгоняя хвостом мух и мотая головой. Теплыми влажными губами он коснулся затылка хозяина. «Ах, дружище, ты здесь! — очнулся Бургут от тяжкого раздумья. — Нет, не отомстив за смерть Айтуккан, броситься в воду — это позор!»

Трусцой ехал Бургут обратно в село, туда, где остались башмаки и повойник Айтуккан. По дороге он вспомнил: ведь Айтуккан в этом селе не было! Откуда же она появилась? Неужели ее родители в самом деле солгали ему? Впервые в жизни Бургут усомнился в правдивости чьих-то слов. Но если его обманули, идти еще раз прямо к ним нельзя. Надо расспросить других людей.

Когда начало смеркаться, Бургут постучал в ворота крайнего двора. Закашляв, подошел старик и, еще не видя, кто там, за воротами, сказал:

— Заходи, сынок! Видно, ты прохожий. Все здешние люди входят не стуча.

Бургут привязал коня под навесом и вошел в дом. Старик жил с пятью маленькими внуками и внучками и невесткой — вдовой покойного сына.

— От чего он умер? — спросил Бургут старика, когда разговор зашел об этом.

— Эх, сынок! Лучше не напоминай! Его убили. Это сделал староста села, мерзавец. — Бургут слушал молча. — Ты, наверное, спросишь, за что его убили? — продолжал старик. — Мой сын был человеком гордым и острым на язык. Однажды он поссорился с младшим братом старосты и ударил его. После этого случая они его убили.

Старик притих, вытер рукавом глаза.

— Это было в прошлом году, — вмешалась в разговор вдова-невестка, меся тесто для лепешек. — Муж мой на высоком стогу укладывал снопы. Потом соседи увидели его лежащим на земле. Изо рта у него шла черная кровь. Его принесли домой, и ночью он скончался. Все догадались, что его скинули со стога и били по голове. Но староста пустил слух, будто мой муж сам упал головой вниз и расшибся. Что я буду делать с этими малышами? Кормить, одевать их надо!

Рассказывая о том, как убили мужа, вдова несколько раз внимательно посмотрела на гостя. Смущаясь, Бургут опустил глаза.

— А вас, братец, я, кажется, видела сегодня у речки. Вы не из родственников погибшей жены старосты?

— Как?! Когда Литуккан стала его женой? — Бургут вскочил с места, хватаясь за кинжал.

— Вас зовут Бургут?

— Да, я тот самый несчастный! Скажите, как это случилось?

— Успокойтесь, братец! Садитесь, расскажу.

Бургут, еле сдерживая закипающий гнев, снова сел. Вдова начала говорить не торопясь:

— Я там еще подумала, что вы ее жених, тот самый Бургут. Айтуккан мне о вас рассказывала. Я хотела остановить вас у речки, но побоялась старосты. Были там его шпионы. Хорошо, что вы вернулись. — И женщина рассказала несчастному, как все было.

С самого начала родители Айтуккан не хотели отдавать свою дочь за Бургута, считая, что хоть он богатырь и силач, красив и ловок, но все же сирота и бедняк. Айтуккан плакала и настаивала, и ей удалось вымолить у них согласие. Староста же, когда ездил в горы, останавливался у них по прежнему землячеству: родители Айтуккан жили прежде здесь, давно, еще до рождения дочери. Лихой староста приметил Айтуккан еще девочкой и давно зарился на ее редкую красоту! Услышав, что дочь его приятеля просватана, он понял, что медлить нельзя. Он пообещал отдать родителям Айтуккан виноградник, когда-то принадлежавший их предкам. Кости отцов и дедов родителей Айтуккан в свое время были захоронены там. Родители Айтуккан призадумались. Они вернут себе кости предков и в то же время избавят дочь от участи быть женой бедняка. А заодно она получат большой виноградник. В торговле с Цинь цена на виноградное вино начинает заметно повышаться. Можно будет быстро, за три-четыре года, разбогатеть. Взвесив все это, родители повезли Айтуккан к старосте села — как будто в гости к приятелю отца…

Когда рассказ вдовы дошел до этого места, Бургут, вздрогнув, подумал: «Что за страна эта Цинь? Всюду сеет беду!»

Дальше нужно было сломить сопротивление Айтуккан. Ее отправили в Эрши танцевать во дворце перед ханьскими послами. Когда она вернулась, ей сказали, что Бургут поклялся убить ее за такой поступок, и спрятали девушку на дальнем стойбище.

Бургута опять словно ударило: снова эти ханьцы! Что им нужно на нашей земле?

Мольбы, слезы, сопротивление Айтуккан не помогли. Ей сказали, что отдадут ее замуж за человека, который сможет защитить ее от Бургута, и насильно привели в дом старосты за день до случившегося.

Рассказывая все это, вдова постоянно оглядывалась на дверь.

— Если на то пошло, — добавил старин, — этот негодяй староста убил и свою прежнюю жену[90]. В то, что она будто бы упала с коня, верят только глупцы. Староста для таких вещей нашел где-то двух головорезов и все делает их руками.

— Погубил он и вашу Айтуккан: ножом ей угрожал.

— Хватит! — Бургут вскочил и ринулся за дверь.

— Стой! — послышался снаружи раздраженный голос.

— И сюда прислал своих головорезов! Откуда он узнал, что Бургут здесь? — прошептал старик, глядя через дверную щель. Он с трудом мог рассмотреть, как в темноте двое кидались на Бургута. Тот, размахивая кинжалом, защищался наугад, после яркого света ему трудно было видеть в темноте. Скоро один из напавших грузно осел, держась обеими руками за живот. Второй бросился наутек. Бургут одним прыжком догнал мерзавца и схватил его за шиворот, тот попытался взмахнуть кинжалом, но Бургут другой рукой крепко сжал его руку ниже локтя. От боли тот выронил свой кинжал. Страшный удар Бургута довершил дело.

Попросив старика держать коня наготове за воротами, Бургут пошел в глубь села. Через некоторое время дом старосты заполыхал. Бургут вернулся и, взяв с собой несколько лепешек, поскакал в ночные горы.

Когда горели дом, сарай, кладовые и конюшни старосты, соседи притворились спящими и не пришли ему на помощь. Иные отмахивались под предлогом, что от того, кто подвергся священному гневу огня, лучше держаться подальше. А когда подоспел старший брат старосты с двумя сыновьями, больше половины подворья уже выгорело, языки пламени подчищали все вокруг. На следующий день труп старосты нашли под обгорелыми балками. На теле убитого не обнаружили следов клинка. Видимо, он был задушен.

Глава пятая

ПОГОНЯ ЗА НЕВЕСТОЙ

Верстах в трех-четырех от внешних стен кента Эрши, у подножия сворачивающих на юг отрогов гор, на рассвете взревели карнаи — длинные медные трубы, им вторили сурнаи — короткие деревянные трубы, мерно застучали барабаны. На прытких скакунах, украшенных попонами с бахромой, заспешили туда парни, девушки и молодые невестки. Седлали своих коней и люди постарше. По всему было видно, что в сегодняшней погоне за невестой наездников будет много. Ведь свадьба предстоит необычная. Сам праворучный бек — главный визирь ихшида Модтай женит своего старшего сына, тридцатишестилетнего Чагрибека, готовящегося стать предводителем войска. Женит, по древнему обычаю, на младшей сестре его покойной жены. Отец невесты — один из самых богатых людей страны Давань, Гунанбек. Видимо, они не хотят ослабить узы родства. Говорят, что погоню за невестой будут смотреть и изображать на шелке иноземные рисовальщики. Они недавно прибыли из Цинь вместе с назойливыми послами, которых так много, что они перестали интересовать даже простонародье.

На возвышающуюся над местностью сопку поднялись знатные люди Эрши, а вместе с ними ханьцы. Ясаулы — воины внутренней охраны — увели их коней вниз. Зрители, на конях и пешие, заняли склоны пологих отрогов гор. На поле, где предстояли скачки, толпились молодые наездники и наездницы. Поодаль сидели на своих по-свадебному разукрашенных конях девушки, среди которых находилась невеста. Из-за гор радугой просачивались лучи еще невзошедшего летнего солнца. На миг умолкли карнаи, сурнаи и барабаны. Наездники приготовились к состязанию.

Снова резко протрубили сурнаи. Невеста с подругами пустились вскачь. Вслед взревели карнаи и загремели барабаны. Поскакал за невестой жених со своими младшими братьями и друзьями, а за ними вся молодежь. Погоня за невестой началась.

Невесте — звали ее Гулчечак — шел восемнадцатый год. Без особых уговоров согласилась она «бежать» от Чагрибека. Поговаривали, что Гулчечак дала согласие Чагрибеку задолго до сегодняшней погони. Он выглядел гораздо моложе своих лет, на вид ему можно было дать не более двадцати семи — двадцати восьми. Стройный, подтянутый, выше среднего роста, с большими глазами и короткими усиками, он нравился женщинам. И кроме всего, что ни говори, он сын праворучного бека, второго человека в Давани! Дочери многих беков и знатных людей Эрши были бы не прочь, чтобы он догнал их. Но почему-то Чагрибек выбрал для погони младшую сестру покойной жены! Сослался на то, что к детям своей старшей сестры Гулчечак будет относиться лучше, чем любая другая мачеха.

Неожиданно между Гулчечак и Чагрибеком оказался молодой всадник на гнедом коне с белыми отметинами на лбу и на ногах у колен. Ни братья, ни друзья жениха — никто не знал, кто он, откуда взялся, зачем погнался за невестой — всерьез или просто так. Гулчечак, обернувшись, тоже увидела незнакомца, который уже нагонял ее. Заметив большую рытвину, оказавшуюся на пути, девушка — отличная наездница — резко повернула коня вправо. Молодой всадник, не ожидавший этого, пронесся левее рытвины вперед, но все же успел на скаку коснуться правой рукой передней луки разукрашенного седла невесты. Это заметил и Чагрибек, который тоже почти догнал Гулчечак. Пока неизвестный поворачивал коня, Чагрибек поравнялся с невестой — и через мгновение она оказалась в его объятиях. Лошадь девушки, оставшаяся без наездницы, метнулась в сторону.

Подоспевшие братья и друзья Чагрибека с ходу накинулись на неизвестного всадника. Тот разом схватил двоих и, оторвав от седла, бросил их на землю. Тем временем Гулчечак снова посадили на ее копя, а Чагрибек подскакал к месту драки. Драчуны остановились.

— Из-за чего петушитесь? — властно спросил Чагрибек.

— Юношам захотелось поразмяться! — с иронией ответил неизвестный.

Чагрибек взглянул на него. Это был молодой богатырь лет двадцати пяти на рослом аргамаке.

— Да, ты догнал невесту чуть раньше меня, — стараясь скрыть досаду, сказал Чагрибек. — Но снял ее с седла я, а не ты!

— Бек! Я хотел лишь испытать свою клячу.

— Не обижай напрасно копя! Твой аргамак чистокровный! Гуляй на свадьбе!

— Спасибо. Так и сделаю.

Первое условие свадебного состязания хотя не бесспорно, но все же было выполнено Чагрибеком. Началось второе испытание. Невеста на скаку, чуть повернувшись назад, пустила стрелу из лука. Чагрибек на лету расщепил ее своей стрелой, соперников не было.

Победа в третьем состязании была особенно приятной. Жених и невеста в сопровождении любопытствующей толпы под галдеж девушек и парней зашли в землянку. Втиснулись туда и несколько ханьцев. Через отдушину снопом падали на землю лучи солнца. Жених, держа невесту за руки, начал перетягивать ее к себе, а та изо всех сил противилась этому. Так они, по обычаю, испытывали силу друг друга. «Невеста сильнее!» — насмешливо кричали девушки. Чагрибек, дав Гулчечак возможность немного посопротивляться, перетянул ее к себе и осторожно повалил на землю. Когда он поцеловал ее в щеку, молодежь с радостными возгласами начала выходить из землянки, наступая друг другу на пятки.

Около дворца на свободной от застройки земле под открытым небом началось ночное веселье. При свете круглых факелов, привязанных к верхним концам вкопанных в землю жердей, били в бубны, пели и танцевали. Гости расположились на больших тахтах с низкими решетчатыми ограждениями, к которым можно было прислониться спиной. Прямо на вертелах подносили жареную баранину. Виноградное вино подавали кому в золотых, кому в медных, а кому в глиняных, особого обжига, кувшинах.

Посол Яо Дин-хань сидел в кругу знатных беков Давани. Он хвалил то виноградное вино, то даваньских аргамаков, но его болтливость и щедро расточаемые приторные улыбки были лишь притворством. Узкие глаза посла цепко схватывали все происходящее на свадьбе. За послом не менее внимательно наблюдал ясаулбеги — начальник отряда ясаулов Кундузбек, высокий, худощавый, чуть прихрамывающий человек лет пятидесяти.

Общий интерес привлекла быстрая пляска двух молодых людей. Они под веселую музыку резко и ритмично взмахивали руками, продвигаясь по кругу мелкими шагами.

— Молодцы гости! — послышались выкрики из толпы.

— Из какого кента Давани эти танцоры? — учтиво спросил Яо Дин-хань сидящего рядом бека.

— Они из Хотана, — ответил Кундузбек, опередив бека.

— Из Юйтяни? Интересно… — пробормотал посол.

— Они бежали сюда в прошлом году, когда ваши шэнбины заняли Хотан, — глядя прямо в глаза Яо Дин-ханю, продолжал Кундузбек. — Вы хорошо знаете, что в Хотане живет родственный нам народ. Мы говорим на одном языке, у нас общие обычаи…

Зазвучавшая песня, сменившая пляску, позволила послу уклониться от ответа. Пользуясь случаем, он поднимал одну чашу вина за другой и, притворившись пьяным или в самом деле опьянев, больше ни о чем не расспрашивал.

На следующий день на том же поле, где проходила погоня за невестой, всадники состязались в схватке за теленка. Эта игра даваньцев и других соседних с ними народов, называемая улаком, живо интересовала ханьцев. Яо Дин-хань слышал о ней еще в Чжунго. Теперь он внимательно смотрел на то, как снаружи в общую давку старались втиснуться другие всадники. Когда одному из них удавалось с большим трудом выхватить из-под копыт лошадей теленка, тут же десятки других всадников пытались отобрать его. В этой толкотне наиболее ловкие всадники на сильных конях привозили теленка к пакке[91] и удостаивались похвалы собравшихся и награды.

Ханьцы смотрели главным образом на коней, оценивали быстроту их бега, силу и ловкость, с которыми они вырывались из толпы. Гнедой конь с белыми отметинами на лбу и чуть выше копыт чаще других привозил теленка к финишу.

Яо Дин-хань заинтересовался этим конем. Он, как и другие послы, приезжавшие прежде в Давань, имел поручение не упускать ни одного случая приобрести небесных коней. Ведь они должны дать потомство для конницы шэнбинов!

Один из сановников Эрши, пузатый, но подвижный Сиртланбек, велел привести к нему хозяина коня.

— Как тебя зовут? — спросил он всадника.

— Камчи.

— Откуда ты?

— С верховьев Тар, за Селатом.

— Продай коня. Мы подарим его послу Хань!

— Бек! Конь этот — мои крылья! Я приведу другого, такого же.

— Хочешь набить цену?

— Нет, бек.

— Все равно отберем! Зря торгуешься!

— Раз так, умру, но не отдам!

— И умрешь, и отдашь! Ступай!

Чтобы показать даваньским бекам, что ханьцы интересуются не только конями, Яо Дин-хань в конце состязания спросил:

— Почему за невестой скачут не все, а в улаке такая большая давка?

— Получше разъясни послу, — сказал Кундузбек толмачу, — в чем смысл наших обычаев. Погоня за невестой — состязание для женщин, чтобы и они хорошо ездили на конях и на скаку метко стреляли по врагу. А улак — это игра в бой. Ведь и в сече всегда толкотня, давка. Чтобы не разучиться биться с врагами, мы и состязаемся в улаке.

Хотя Яо Дин-хань постарался сделать вид, что он признателен за объяснение, лицо его омрачилось. «Улак — это игра в бой… чтобы не разучиться биться с врагами… чтобы и женщины на скаку метко стреляли по врагу…» — неотступно звучали в его ушах суровые слова Кундузбека.

Глава шестая

КАРАВАН МУЛОВ

Когда-то сползавший с хребта островерхий валун застыл на краю пропасти. Между ним и утесом образовался узкий проход. Там дорога делает крутой поворот. Всадник, проходя сквозь эти каменные ворота, не видит другого, едущего за ним.

В лунную ночь по этой дороге шел караван. Когда передние верблюды и мулы прошли через теснину, какой-то неизвестный бесшумно напал в густой тени скалы на охранника, ехавшего на муле в хвосте вереницы вьючных. Напавший швырнул доспехи караульщика в пропасть, а его самого, связав по рукам и ногам, оставил на обочине дороги, заткнув ему тряпкой рот.

Донесшийся сзади легкий шорох заставил насторожиться другого охранника, дремавшего в седле. Оглянувшись, он заметил, что его напарник отстал. Он уже собирался окликнуть своего товарища, но в этот миг ему в лицо полетела попона. Прежде чем он опомнился и, отбросив попону в сторону, потянулся за мечом, неизвестный свалил его с седла. Охранник попытался резким движением освободиться от нападающего, но, не рассчитав, рухнул вниз. Видимо, в момент смертельной схватки он забыл, что находится на краю бездонной пропасти. Его отрывистый крик, утонувший в звоне колокольчиков, услышали лишь рабы, посаженные по двое на верблюдов, лениво шагавших в конце длинной цепи каравана. Что ж, одним охранником стало меньше!

Неизвестный быстро догнал караван. Угрожая мечом, он знаками приказал рабам, сидевшим на последнем верблюде, слезть на землю. Как быть? Если не сойти с седла, этот разбойник убьет их обоих. Что он хочет сделать с ними? Наверное, продаст на другом рынке! Какая разница, где и кому быть проданным? Но все же рабы колебались. Разбойник угрожающе ткнул им в ребра длинной пикой. Одному из рабов показалось, что он где-то видел этого человека. Но где? Вспомнил — сегодня днем, на базаре кента Селат! Это тот рослый парень, который хотел их купить. Но денег у него не хватило даже на половину платы за одного раба. Работорговец, узнав, что у парня совсем мало денег, высмеял его. Теперь разбойник хочет украсть то, что не смог купить! Значит, он выведал, что караванбаши[92], поторговав сегодня в Селате, завтра утром хочет быть в Шихите, и, зная, что в эти дни луна всходит поздно вечером, понял, что караван отправится ночью по самой близкой дороге.

У рабов не было времени на раздумья.

— Слезем! — сказал один из них на непонятном для напавшего языке. — Если бы он хотел убить нас, то не стал бы медлить.

— А если он утонит нас в очень далекие страны?!

— Если он убьет нас сейчас, мы не вернемся домой никогда. Надежда на возвращение бывает только у живых.

— Ты умнее меня, Заал! Слезем.

Рабы жестами дали понять, что их ноги связаны одной цепью и они не могут слезть с верблюда на ходу. Разбойник подтянул их к себе, разом выхватил из седла и опустил на землю. Последний верблюд каравана, тот, с которого разбойник снял двух узников, прошел через теснину. Разбойник развязал ноги все еще лежавшему на обочине дороги охраннику и жестом велел ему следовать за караваном. Со связанными руками и тряпкой во рту тот, прихрамывая, поспешно удалился.

На двух мулах охранников разбойник и захваченные им рабы быстро поехали назад и у поворота дороги свернули на крутую узкую тропинку, ведущую в горы. Доехав до небольшой площадки, они увидели вороного коня, привязанного к одинокому дереву. Разбойник достал из переметной сумы напильник и быстро распилил цепь, соединявшую ноги рабов.

— Свобода! — с трудом выговорил он на языке парфян. Узники впервые услышали голос своего освободителя.

Неужели действительно этот разбойник — их освободитель?! Рабы сели на мулов. Все трое поспешно направились по горной тропинке вверх. Когда они зигзагами поднялись на большую высоту, то увидели внизу, у поворота дороги, откуда начиналась тропинка, столпившихся людей — десятка два конных и пеших. Это были купцы и охранники, следовавшие с караваном. Они о чем-то спорили и, видимо, но решались подняться наверх, боясь засады. Кто знает, возможно, разбойники хотят заманить торговцев в горы и захватить их в плен? Ведь выкуп за свободного, к тому же богатого человека в несколько раз больше стоимости обездоленного раба.

Покричав и поспорив, люди вернулись к каравану. Лица освобожденных рабов просветлели. Но их по-прежнему беспокоила неизвестность.

Караванбаши вез свои товары из Бактры. Он верил приметам. Раз уж по дороге в Шихит его постигла такая беда, то не будет выгоды и от торговли в этом городе. Он не разрешил даже открыть тюки. На следующий день, на рассвете, караван отправился в Эрши. Через горы торговцы предпочитали двигаться на мулах и лишь в Оше переложили часть своих товаров на верблюдов. Дальше, по пескам, ехали в основном на двугорбых великанах.

Остановившись в караван-сарае, расположенном возле аргуанских[93] ворот внешней стены Эрши, караванбаши готовился пойти в Арк — дворец ихшида, правителя Давани.

На следующий день караванбаши, надев длинный халат, узорчато обшитый золотыми нитями, с достоинством шагал к воротам внутренней стены. За ним шли слуги, неся на руках два ларца. Вели также раба, переодетого в новые одежды.

Ясаулы привели караванбаши к порогу огромного, круглого, как юрта, помещения. Войдя в двери с резными изображениями оленей, архаров и тонконогих скакунов, караванбаши опустился на колени перед сидящим на троне ихшидом. Опытному, видавшему на своем веку многое чужеземцу бросилось в глаза великолепие трона, сделанного из бадахшанского лазурита. По знаку вошедшего вместе с пим Кундузбека караванбаши встал и, не разгибая спины, подошел к ихшиду, провел руками по его коленям. Потом сел на ковер, поджав ноги, левее ихшида, напротив праворучного бека Модтая. Ясаулбеги Кундузбек расположился возле праворучного.

— Покровителю караванных путей кланяюсь дарами из Парфианы и Бактрианы! — сказал торговец, снова встав на колени.

По знаку ихшида Кундузбек трижды стукнул деревянным молотком по дощечке. Вошел охранник-ясаул.

— Пусть внесут дары!

Слуги принесли и поставили у ног ихшида два ларца. Из одного вынули ритон, купленный торговцем в Нисе[94]. Искусная рука мастера вырезала из слоновой кости рог, изобразив на остром конце бокала передние ноги и голову крылатого существа. Из другого ларца достали серебряные бактрийские фалары — круглые блюда с изображением в середине боевого слона с двумя воинами на нем.

Только Кундузбек, ценитель редкостной посуды, любовался дарами чужеземного торговца. Ихшид взглянул на них без особого любопытства. Праворучный бек Модтай для приличия взял в руки лишь одно серебряное блюдо и тут же положил его обратно в ларец.

Такое невнимание озадачило торговца. Его зоркий взгляд скользнул по лицам присутствующих. Ихшид Давани Мугува выглядел свежим и бодрым, несмотря на седину в бороде и волосах. Левой рукой он то и дело проводил по густой бороде. Видимо, это привычка. У него чуть запавшие карие глаза, взгляд уверенный. На голове — корона. Праворучный бек Модтай[95] — небольшого роста, цепкий, быстрый в движениях. Усатый, но без бороды. Нос с горбинкой, как клюв сокола.

— В Парфиане я купил раба по имени Оробаз. Он искусный мастер: обтачивает дерево, кует железо. Примите и его в дар, великий ихшид! — сказал торговец, встав с места и поклонившись в пояс.

— Расскажите о торговых путях к тем странам, где вы были, — сказал ихшид.

Теперь караванбаши понял, почему он так легко получил аудиенцию у повелителя Давани и почему ихшид не проявляет особого интереса к его дарам.

— Начать с тех, где я был раньше, или же…

— Дорога до Бактрианы и Парфианы нам хорошо известна. Расскажите о дальних землях.

— Я родом из Вабила. Через Сузы несколько раз проезжал в Тахтижамшид. Ездил и в другую сторону, в Экбатан, а оттуда — до Эфеса[96]. Дорога от Суз до Эфеса зовется царской дорогой. Когда распалось царство Искандара Двурогого[97], единый путь раздробился. Пошлины на товары увеличились. Я начал ездить по этим дорогам как раз в то неспокойное время. Несколько лет назад, когда царь Парфианы Фраат отобрал Бабил у юнанов[98], старая царская дорога вновь оживилась. В этот раз я приехал сюда через Гекатомпил, Нусай, Маргиану[99], Бактриану…

— Прошлогодний торговец из Нусая тоже говорил, что Парфиана дотянулась до земель Румо[100], — сказал Мугува, обращаясь к Модтаю.

— Да, это так, великий ихшид! От Парфианы караваны могут теперь проходить к землям Румо и следовать далеко, до захода солнца, — уточнил чужеземный торговец.

— Скоро Давань окажется на перекрестке Длинных караванных путей. Караваны будут проходить через наши кенты от Румо до Цинь, от Бабила до Хваразейма[101]! — вслух рассуждал Мугува.

Опершись на подлокотник трона, Мугува уставился в одну точку. Все почтительно ждали, чтобы он продолжил свою речь. Однако он глубоко погрузился в свои думы. Праворучный бек Модтай и ясаулбеги Кундузбек хорошо знали его заботы. В последние годы им всецело овладело желание добиться, чтобы главные торговые пути проходили через Давань — это должно было умножить богатство и величие страны, а значит, и самого ихшида. В эти минуты Мугува заново перебирал в уме все, что успел узнать о Длинном пути от проезжих торговцев, послов, путешественников, бродячих скитальцев. Судя по рассказам разноязычных людей, этот Великий караванный путь временами прерывался, но неизменно восстанавливался вновь. Это можно было заметить и по количеству караванов, приходящих в Эрши.

Ихшиду Давани было известно, что Румо и Парфиана стоят на пороге войны, но пока между ними идет торговля, иногда через третьи страны. Торговый путь удлинялся все дальше и дальше к заходу солнца. Мугува был рад, когда несколько лет назад прибыло посольство Чжан Цяня, первое посольство из далекой Цинь. После этого установилась торговля Давани с Цинь, называвшей себя теперь государством Хань. Через Давань, и только через Давань, караванная дорога Парфианы и Румо может теперь соединиться с торговым путем, налаживающимся между Даванью и Цинь! Итак, именно через города и села Давани будет проходить Великий караванный путь, протянувшийся от моря, где восходит солнце, до моря, где оно заходит. Вряд ли найдется на свете другая столь удачно расположенная и потому столь счастливая страна, как Давань, оказавшаяся на перекрестке двух Великих караванных путей — продольного между Румо и Цинь и поперечного между Хиндом и Хваразеймом. Давань выигрывает при сравнении с другими землями и потому, что со всех сторон ее окружают высокие, поднявшиеся до небес снежные горы. Недаром ханьцы назвали их Тянь-Шань — Небесными горами. Чтобы добраться до Давани по любой дороге, необходимо преодолеть несколько высоких обледенелых перевалов. Само название страны указывает на это[102]. Горы ее — неприступные каменные стены, воздвигнутые по воле самого Ахурамазды! Никто еще не осмеливался прийти в Давань с мечом! Ни Кир, ни Дарий, ни даже Двурогий Искандар не были здесь. Не могут добраться сюда ни Румо, ни Парфиана! Цинь удалена от Давани на расстояние, непреодолимое для войск. Даже посольства ханьцев, состоящие из нескольких десятков человек, часто погибают по дороге из-за нехватки припасов. Если Цинь попробует двинуть сюда войска, измученным шэнбинам преградят путь неприступные горы и перевалы. Завоевать Давань невозможно. Другие страны могут думать только о торговле с ней и через нее. Об этом твердят все послы ханьцев. Но ихшид Давани и без их слов уверен в этом.

Торговец нечаянно кашлянул. Взгляд ихшида пробежал по лицам сидящих напротив вельмож и гостя. «Да, пора отпустить чужестранца!» — решил Мугува.

— Что еще у вас?

— О, сущие пустяки.

Караванбаши много повидал на своем веку. Он преклонял колени перед многими шахами, ханами, ихшидами, целовал одежды разных повелителей, побывал даже в руках разбойников, был не раз ограблен… Он со свойственной ему ловкостью легко и без обиды рассказал о том, что случилось ночью на горной дороге между Селатом и Шихитом.

— Я уверен, — сказал он, заканчивая свою речь, — что это сделали какие-то голодные бездельники, по умолчать об этом не решился. Великий ихшид, как мне говорили, требует, чтобы ему докладывали обо всем.

Караванбаши, пятясь и кланяясь, вышел за дверь.

Лицо Мугувы помрачнело. Он угрюмо посмотрел на ясаулбеги:

— Чужеземные караваны не должны бояться приходить в Давань!

— Разыщем! Больше никто не осмелится разбойничать! — заверил повелителя ясаулбеги Кундузбек.

Глава седьмая

СТУК О НАКОВАЛЬНИ

— Дайте еще раз бросить ашички[103], — умолял проигравший под хохот азартных игроков.

— Нет, Джувдар, сначала рассчитайся за проигрыш, а уж потом можешь снова взять в руки ашички.

— У меня ведь ничего не осталось…

— Неправда! У тебя есть чем расплатиться!

— А что у меня есть, кроме горна да наковальни?

— У тебя жена красавица!

— Ну и что?!

— Приведешь ее сюда, а утром заберешь обратно. Считай, что мы с тобой расквитались…

— Вы не товарищи, а негодяи! Теперь-то я понял, с ком имею дело!

— Как знаешь… Приведи сюда жену, или же мы тебя привяжем к дереву и положим перед тобой люцерну, как скотине. Тебе хорошо известно, как поступают с игроком, если он отказывается платить!

— Известно…

— Ну и веди тогда жену!

Джувдар стремглав выскочил из полуразрушенной хибарки.

— Нас четверо, а он один! — потешались игроки. — Каждый раз сообща будем обыгрывать его, и он привыкнет расплачиваться с нами своей женой. Так и ему будет легче, и нам не в тягость.

— И жена его не будет возражать, чтобы каждый раз проигрывал муж.

Снова поднялся хохот.

— Для начала зайдем по одному.

— Сначала я, а потом ты.

— Никому — ни первым, ни последним — не видать моей жены! — раздался раздраженный голос вернувшегося Джувдара. — Возьмите! Они стоят вдвое больше моего долга! — Джувдар бросил одному из игроков лазуритовые бусы и, круто повернувшись, ушел.

Утром кузнец Джувдар стоял у наковальни хмурый, неразговорчивый. Мастера из соседних лавок удивлялись: что с ним случилось? Обычно он так и сыпал шутками. Джувдар не обратил внимания даже на ханьских послов, приближающихся к его лавке. Он приказывал своему ученику подставлять под кувалду то одну, то другую поковку.

Ханьцы шли не торопясь. Они останавливались то у одного, то у другого мастера, рассматривали молот, горн, клещи, рассказывали, какие кузнечные инструменты есть в их стране. Добрались и до лавки Джувдара. Поздоровавшись, гости принялись смотреть выкованные удила, пряжки для подпруги, шпоры, бронзовые и железные наконечники для пик.

— Удила придумали хунну, — сказал один из них, стараясь произносить это слово по-даваньски. — Наверное, вы переняли это у них?

— Не знаю! Я научился это делать у отца, а он — у деда, — коротко и сухо ответил Джувдар.

Не обращая внимания на его тон, ханец продолжал расспрашивать:

— Бронзовых наконечников, наверное, делаете больше, чем железных?

— Это знает наш уста калон[104] Туранбалга[105]!

— Какие наконечники прочнее: из даваньского железа или из привезенного?

— Я не спрашиваю, откуда железо. Принесут — я кую. Платят мне серебром, я собираю его на черный день. Вот и все! — резко ответил Джувдар. Он хотел еще что-то сказать, но сдержался.

Эти ханьцы не только надоели ему своими назойливыми расспросами, но и задели больное место. Ведь ночью он проиграл все, что собирал целый год! Мало того, чуть не случилось худшее, оскорбительное. Тогда, ночью, он пришел к жене и откровенно все рассказал. Жена плакала, бранилась: «Я ни за что не пойду на такое унижение! Иди сам, срамись на весь кент! Пусть тебя привяжут к дереву на глазах у людей, как скотину!» Кузнец упал к ногам жены и поклялся больше никогда не брать в руки ашички. После этого она вынесла из дому давно спрятанные от мужа лазуритовые бусы, единственную уцелевшую свою драгоценность — подарок родителей. Вопросы послов заставили Джувдара снова вспомнить ночной кошмар.

Ханьцы двинулись дальше, интересуясь в других мастерских, как изготавливают мечи и кинжалы из бронзы и из железа, где и из какого дерева делают рукоятки для них.

Все сердило Джувдара в тот день, даже то, что молот стоит не там, где надо. Не поднимая головы, кузнец вновь принялся за работу. Его ученик, четырнадцатилетний Рахшанак, заглядевшись на низкорослых узкоглазых ханьцев, споткнулся о бадью и выплеснул воду прямо на ноги Джувдару.

— Вот еще олух! — ругнулся тот. — Не спи на работе!

Рахшанак растерялся. Джувдар, держа в одной руке клещи с раскаленным докрасна железом, велел ему подать большой молот, а Рахшанак подал средний. Вспылив, кузнец отвесил ученику сильную оплеуху, а тот, пытаясь уклониться от нее, ударился левой щекой о раскаленное железо и, потеряв сознание, упал навзничь. Собрались соседние мастера. Подошел Туранбалга. Он с таким презрением посмотрел на Джувдара, что тот, не выдержав его взгляда, виновато опустил глаза. Рахшанака еле привели в чувство.

— Эй, Тохтар, поди сюда! — властно подозвал Туранбалга проходящего мимо молодого усатого ясаула, соседского сына. — Ты идешь к себе домой? Берись за носилки. Отнесем парня ко мне.

Джувдар нашел Рахшанака в позапрошлом году возле караван-сарая, у аргуанских ворот. Мальчик рассказал, что отец его умер давно от чумы, а мать скончалась года два назад. Круглый сирота, Рахшанак жил впроголодь то у дальней родственницы, то у соседей. А когда ему исполнилось двенадцать, он пристал к каравану, проходившему через Гесай[106], добрался с ним до Эрши и здесь бродяжничал.

В доме Туранбалги Рахшапак прожил недели две. Почувствовав себя выздоровевшим, он пришел к мастерской Джувдара, но Туранбалга, увидев его, отправил его назад, сказав: «Пока совсем не заживет лицо, не работай!»

Однажды ночью Рахшанак случайно услышал тихий разговор.

— Хватит держать дома этого мальчишку! — говорила жена Туранбалги. — У нас самих едоков немало.

— Подожди еще недельку. Потом пристрою его к кому-нибудь из ковачей, — уговаривал Туранбалга жену.

Рано утром Рахшанак куда-то исчез. Туранбалга послал по кенту нескольких ребят-учеников, велев разыскать его. Но мальчика не нашли. Все решили, что он с каким-нибудь караваном вернулся обратно в Гесай.

Глава восьмая

КАМЕННЫЙ ВЕРБЛЮД С ИЗУМРУДНЫМИ ГЛАЗАМИ

В подземном лабиринте стены сложены из серебряных кирпичей. Там лежит верблюд с глазами из драгоценных камней.

Из легенды о Кан-и Гуте

Палящее летнее солнце в зените. По пыльной дороге, разбитой колесами и копытами коней, медленно бредут босые люди в рваной одежде. Шагах в пятнадцати — двадцати позади них вышагивают два молодых ясаула, а третий, пожилой, следует за ними верхом на коне. Это ведут узников. Они связаны по четверо цепями. Рядом со взрослыми идет подросток. Он то бегом догоняет колонну, чтобы передать приказания ясаулов, то приносит узникам воду, черпая ее своей рваной грязной тюбетейкой из встретившихся арыков. Пока он донесет воду, остается лишь два-три глотка. Измученные жаждой колодники берут мокрую тюбетейку и проводят ею по лицу, шее, чтобы стало хоть немного прохладнее.

Третий день они идут из Эрши в сторону захода солнца. Все изнемогают от усталости. Только двое кажутся бодрыми, менее изнуренными. Оба они в первой четверке. Старший ясаул, опытный в таких делах, велел именно здесь поставить их, чтобы легче было подтягивать идущих позади. Эти двое были заточены в темницу Эрши всего за день до отправки конвоя.

Путь пролегал по каменистой равнине. В одном месте дорогу пересекал маленький журчащий арык с прозрачной горной водой. Обессиленные невольники попадали у арыка и жадно припали потрескавшимися губами к воде.

— Эй вы, почему без спроса?! — закричал сердитый ясаул из пеших. — Вот вам за это! — Он начал хлестать несчастных.

Рослый невольник, один из тех двоих, кто еще сохранил силу, вырвал у него из рук кнут и отбросил в сторону. Обозленный такой дерзостью, ясаул вынул из пожен меч, но подоспевший старший охранник остановил его и отвел в сторону:

— Этот высокий — разбойник. Поосторожнее с ним. Велено доставить его живым.

«Ах вон как!» — удивился находившийся рядом подросток, услышав эти слова.

Добравшись до ивы, шатром раскинувшей свою огромную крону, старший ясаул велел остановиться.

Среди даваньцев бытует поверье: если голодные смотрят, как ты ешь, у тебя заболит живот. Видимо, поэтому ясаулы сели отдельно, чуть в стороне, и, повернувшись спиной к узникам, принялись за еду. Невольники вынули из своих грязных узелков и маленьких мешочков черствые куски лепешек, растолченную вареную пшеницу, кукурузу и тоже начали жевать. Лишь высокий смельчак сидел без еды. Один день в темнице и два дня в пути узники делились с ним своими скудными припасами. Но сегодня с утра он ничего еще не ел. К нему подошел подросток и вынул из-за пазухи две ячменные лепешки. Одну из них он разломил на две части, а другую спрятал под полой своей короткой рубахи.

— Берите, братец, — сказал он невольнику.

— Хорошо, давай поедим твою лепешку, — ласково отозвался тот. — Как тебя зовут? И куда ты идешь?

— Рахшанаком зовут. Я люблю странствовать — вот и упросил соседа, Тохтара, взять меня с собой, сказал, что буду помогать в пути.

— Кто он, твой Тохтар?

— Тот, что верхом едет за нами. Он ясаул. Не думайте, что он злой!.. Он нес меня на носилках, когда я упал в обморок.

— Похоже, что домой нам больше не вернуться… — вмешался в их разговор другой узник.

— Бегите, я помогу. Потом будем вместе разбойничать.

Пожилые, ослабевшие колодники через силу улыбнулись. Видимо, они вспомнили собственную молодость.

— Как вас зовут, братец? — спросил Рахшанак смельчака.

— Камчи.

— Камчи?! Это вы… тот, что в день свадьбы сына праворучного бека…

— Да, тот самый.

— Я вас видел там, издали. Про вас говорили, что вы первый наездник Давани! Как хорошо, что вы еще и разбойник!

— Потом я все тебе объясню. Ты еще ничего не знаешь.

— Я буду с вами, братец Камчи!

Весь остаток дня узники шли лицом к солнцу. Раскаленный огненный шар извергал на землю жар — словно фыркал пламенем в лица обессиленных невольников. Пожилой человек, который с утра то и дело просил у Рахшанака воды, к вечеру совсем ослабел. Ни ругань, ни угрозы не могли заставить его подняться с земли. Старший ясаул решил заночевать у родников под густыми карагачами.

Ночью больной скончался. Как поступить с трупом? Зороастрийцы не могли просто закопать мертвое тело — это осквернило бы священную землю. Найдется ли поблизости дахьма, где можно было бы отделить кости от тела? Выручил опыт старшего ясаула. Он знал, что впереди на каменной сопке есть дахьма и рядом астадан — костохранилище. Там имеются и могильщики. Но как дотащить до этого места смердящий труп в такую жару? Кто из узников сможет полдня нести на себе этот груз? Труп привязали к спине шедшего рядом с Камчи молодого невольника. Бедняга умолял избавить его от этого, но под плетью ему пришлось тащить на себе мертвого старика. Когда дошли до сопки, сердитый ясаул погнал его вверх по тропинке. Остальные невольники остались под присмотром двух ясаулов внизу на дороге. С большим трудом поднявшись на вершину сопки, молодой невольник снял с себя труп и положил его на ровную плиту с каменной оградой — в дахьму. Теперь им надо было уйти, чтоб прилетели большие птицы и очистили кости от мяса и сухожилий. Но невольник не отходил от края крутого обрыва.

— Ступай вниз! — закричал ясаул.

Тот по-прежнему стоял неподвижно у дахьмы. Ясаул подошел к нему и ударил рукояткой кнута по голове. Молодой невольник, как волк, кинулся на ясаула и вцепился ему в горло. Завязалась борьба. Ясаул выхватил из ножен кинжал и всадил его в бок невольнику. Но было поздно. В тот же миг оба скатились с обрыва в скалистую пропасть. Налетевшие хищные птицы ринулись вниз, к свежим трупам…

Случившееся на сопке видели и невольники, и ясаулы.

— Вот храбрец! — произнес кто-то из узников.

— У него, видимо, не было ни детей, ни жены, — тихо сказал другой.

— Лучше такой конец, чем неволя! — воскликнул третий.

Ясаулы сделали вид, что ничего не слышали, однако насторожились, присмирели и гораздо меньше орудовали кнутами. К вечеру конвой достиг неприступных стен Канда — кента на крутом берегу реки. Утром к группе из Эрши присоединили еще около десятка невольников и всех погнали по дороге в сторону гор. Узнав о том, что случилось накануне, бек Канда увеличил число ясаулов. Перед заходом солнца, когда вокруг еще было светло, невольники оказались в одном из небольших ущелий между отрогов южных гор Давани, названных Джаманчулом. На склоне горы виднелись землянки, крытые хворостом и щебнем.

Надзиратели пересчитали приведенных и сняли с них цепи. Прибывших распределили по землянкам — по двое-трое в каждой. К тому времени солнце уже скрылось. Стемнело.

Рахшанак остался вместе с Камчи. Когда они вдвоем вошли в указанную надзирателем землянку, в темноте раздался хриплый голос:

— Новенькие пришли? Лезьте туда, на камышовый настил. Там сверху положена солома.

Спустя некоторое время в землянку вошли еще несколько человек и тоже повалились на солому.

— Раздают еду! — послышалось снаружи.

Люди, еле волоча ноги, потянулись из землянки.

— Идите и вы, а мне принесет сосед. Он вот здесь, рядом со мной, спит, — сказал больной новичкам.

Им дали по чашке похлебки и по черствой лепешке. Это было даже сверх их ожидания. Они давно не ели горячего и даже не мечтали, что так скоро посчастливится поесть.

Старые обитатели землянки погрузились в мертвый сон. Несмотря на сильную усталость, Камчи и Рахшанак не могли заснуть, оттого что на них, как на свежую добычу, набросились вши и клещи.

— Поскорее убежим отсюда, братец Камчи! Надзирателей здесь не так уж много. И кандалы с вас сняли! — шептал Рахшанак.

— Подожди. День-другой побудем, разузнаем дорогу, А потом обязательно убежим!

— Поскорее бы!

— Потерпи! Возьму тебя в братишки.

— Вижу, вам не спится? — заговорил больной. — Постепенно привыкнете. Мы тоже первые ночи не могли заснуть. Только не вздумайте отсюда бежать, послушайтесь моего совета. Потом поймете почему.

— Почему же? — не унимался Рахшанак.

— Мы же шутим. Просто болтаем, — сказал Камчи и ущипнул Рахшанака.

На рассвете надсмотрщики разбудили всех узников. После утренней еды их ряды потянулись в глубь ущелья, туда, где горы соединялись, образуя крутую теснину. Значит, с той стороны из ущелья нет выхода. Пройдя немного, Камчи и Рахшанак увидели на крутом склоне горы большую дыру. Люди поднимались туда и исчезали в ней. Это был вход в пещеру. Камчи с Рахшанаком последовали за узником, который должен был дать им работу. Он был, по-видимому, старшим в землянке. Сделав несколько шагов в глубь пещеры, они спустились по деревянной висячей лестнице на глубину в три-четыре человеческих роста, потом опять пошли вниз по наклонному проходу, такому низкому, что приходилось пригибать голову. Неожиданно им открылась огромная сводчатая зала. По четырем сторонам ее горели масляные факелы.

— Вон там лежит верблюд. Полюбуйся, сынок! — сказал старший узник Рахшанаку.

В самом деле, в середине залы лежал, согнув колени, каменный верблюд. Глаза его блестели. Рахшанак подошел и провел рукой по его голове. Глаза вдруг погасли. Стало ясно, что они сделаны не из изумруда, а из простого камня, отшлифованного твердым железом. Рахшанак отошел в сторону и еще раз посмотрел на верблюда: глаза его снова блеснули, отразив свет факела.

Должно быть, глаза верблюда шлифовало не одно поколение узников, обреченных на медленную смерть. Удивительно, что люди не теряли интереса, вкуса к жизни, тянулись к прекрасному даже здесь, в вечном мраке пещеры, где не было и проблеска надежды на освобождение! Своему творению — каменному верблюду — они передали зрение слепнувших в темноте глаз, живую душу угасающих жизней. Каменный верблюд представлялся им легендарным существом, делающим людям добро. В этом беспощадном и бессердечном мире обездоленные лелеяли надежду, верили в победу добра над злом. Видимо, на этой вере и зиждется всепобеждающая воля человека!

За сводчатой залой, где лежал каменный верблюд, пещера разветвлялась на несколько проходов. Узники рассеялись по ним. Камчи и Рахшанак следовали за старшим. Остановившись, тот достал из ниши в стене три зубила и три молотка, подал их новичкам и предупредил:

— После работы эти вещи надо оставлять здесь! Если вынесете наружу, вам придется плохо!

Пройдя еще немного, старший узник сказал Рахшанаку:

— Ты, парень, через несколько шагов упрешься в стену. Там кончается проход. Будешь долбить ее зубилом. Так и добывают железо. К вечеру руду унесут. Все эти проходы продолблены зубилами. С незапамятных времен прокладывали их люди.

— Такие же, как мы? — удивленно спросил Камчи.

— Наверное, тоже осужденные, а раньше, возможно, простые работники. Откуда нам знать? Теперь нам с тобой, — обратился он к Камчи, — нужно спуститься вниз.

Старший узник исчез в узкой дыре, находившейся шагах в трех-четырех от поворота, где стоял Камчи. При слабом свете факела дыра показалась Камчи огромным черным пятном.

— Осторожно! Здесь лестницы! Высота их — шесть-семь человеческих ростов. Кто упадет, тот уже не встанет! — послышался, словно с того света, остерегающий голос старшего.

Спустившись вниз, они шли медленно, согнувшись в три погибели. Скоро проход разделился на два.

— Вот и пришли. Ты будешь в том, а я в этом…

— Почему железо добывают по таким узким проходам?

— Сам Ахурамазда так расположил руду! Поэтому так и добывают.

— А ниже нас тоже есть железо?

— Возможно. На той стороне, говорят, есть нижние проходы. Туда посылают тех, кто осужден на пожизненное заточение. Даже самые сильные люди, такие, как ты, не выдержат там и двух лет[107].

— Кого же осуждают на такую участь?

— Убийц и разбойников.

По телу Камчи пробежала дрожь. Ведь и его схватили как разбойника! А почему же тогда его не послали вниз? Видимо, сами знают, что Камчи не разбойник. За что же тогда его заточили? Да за то, что он не отдал своего аргамака циньскому послу, ослушался бека. Отомстили ему, возможно, и за то, что он свалил с седла двух бекских сопляков. Неужели и этот жених — как звали его, Чагрибек, что ли, — заимел на него зуб? Ведь Камчи ничего дурного не сделал! Правда, он почти догнал чужую невесту, по потом все-таки уступил первенство. На что ему балованная дочь бека? В те дни Камчи еще не был женат. А теперь дома осталась жена, наверное, плачет день и ночь…

Табунщик Камчи не знал, что его схватили и выдали за разбойника, напавшего на чужеземных торговцев, по приказу ясаулбеги Кундузбека, который спасал себя от гнева ихшида.

— Вы давно здесь? — спросил старого узника Камчи, словно очнувшись от сна.

— Скоро будет год. Братья мои скоро докажут, что я осужден неправильно. Эта надежда прибавляет мне сил. Иногда берет сомнение: а что, если они перестанут хлопотать, думая, что я уже погиб здесь?

Прошло больше недели. Камчи и Рахшанак старались тайком разведать местность. Рахшанак не был невольником, поэтому он дня через два перестал работать в подземелье и устроился помощником истопника у котла. Так велел ему Камчи.

Как-то в полночь узники проснулись от криков, ругани людей и рычания разъяренных псов. Надзиратели врывались в землянки, грубо поднимали и пересчитывали узников. Потом все успокоилось. «Кто-то убежал», — подумал Камчи.

Утром перед началом работы всех заключенных привели на небольшую площадку среди кустарника, которая служила при руднике дахьмой. Два надзирателя вынесли на плетеных носилках искусанного псами, еле дышащего ночного беглеца. Спустили с цепи собак, они кинулись на несчастного и, грызя друг друга, растерзали его.

— Отправляйтесь работать! — крикнул один из надзирателей.

Узники молча двинулись к пещере. Камчи и Рахшанак вспомнили предупреждение больного в землянке: «Не вздумайте отсюда бежать… Потом поймете почему!»

Глава девятая

ЗАПОЗДАЛЫЙ ПОДВИГ

Спрашивая и переспрашивая путь у встречных табунщиков, Рахшанак наконец добрался до юрты, где жила родня Камчи. На поляне у подножия высокой горы со снежными вершинами стояли три убогие юрты. На оклик Рахшанака из юрты вышла статная молодая женщина, позвякивая мелкими колокольчиками, подвешенными к многочисленным тонким косичкам. Судя по одежде, это невестка. Раз так, она и есть Ботакуз, жена Камчи!

— Сестра-невестушка! Я от братца Камчи. Он прислал меня.

— Он жив?!

— Жив. Он передал вам привет!

Ботакуз кинулась к Рахшанаку, обняла его, плача от радости:

— Что ты говоришь? Слава создателю Ахурамазде!

Ботакуз привела Рахшанака в свою юрту. Угощая его вареным мясом, она без конца расспрашивала о муже: не мучают ли его, как они добрались до места, далеко ли отсюда этот рудник?

— В соседней юрте живет его отец, мой свекор, — сказала Ботакуз, — но он неделю назад уехал, чтоб отыскать сына.

— Как он найдет Камчи? Там поблизости нет селений, даже юрт, — серьезно рассуждал Рахшанак.

— Нам надо успеть уйти, пока не вернулись с пастбища старший брат Камчи с женой. Они не отпустят меня!

— Что вы, сестра Ботакуз! Неужто вы хотите идти туда? Там вши, клещи! Десять — двенадцать мужчин живут в одной тесной сырой землянке!

— Ничего! Я буду вам варить пищу, чинить одежду.

Рахшанак понял, что спорить бесполезно. Он вдруг почувствовал себя повзрослевшим, способным оценить силу супружеской привязанности. Рахшанак помог Ботакуз быстро уложить в переметную суму кое-что из одежды и еды. За короткое время он стал для Ботакуз родным человеком.

— Рахшанак, теперь ты мне как брат!

— Братец Камчи тоже так говорил.

Сказав малолетним племянникам, играющим за юртами, что она поехала к дяде Камчи и чтобы ее не искали, одетая по-мужски Ботакуз села на коня. Рахшанак пристроился за задней лукой седла.

Перед заходом солнца они доскакали до гор и направили коня по горной тропинке вниз по течению реки Тар. Когда переходили брод, уже совсем стемнело. Оказавшись на правом берегу, они поднялись вверх по узкой, извилистой и то и дело разветвлявшейся тропинке. Она вела то вниз, то вверх, а потом совсем пропала, пришлось продираться наугад сквозь колючий кустарник. В полночь взошла луна, и тогда путники поняли, что заблудились. Остановили коня. На обгорелом стволе дерева, видимо сожженного молнией, уныло стонала сова. Издали послышался вой шакалов. Стоять было еще страшнее, чем двигаться, и они медленно поехали дальше по густой роще, пригибаясь к седлу, чтобы не задевать головой низко свисающие ветви. Просачивающийся сквозь деревья свет луны заблестел длинной полоской под копытами коня.

— Ручеек! — сказала Ботакуз, стараясь скрыть свой страх.

Выйдя на поляну, конь фыркнул.

— Там юрты! — радостно произнес Рахшанак.

— Стоять на месте! — раздался мужской голос из тени деревьев, растущих на краю поляны.

Ботакуз натянула поводья. Человек медленно, видимо, с опаской приближался к ним.

— Мы заблудились, — сказал Рахшанак, силясь говорись голосом взрослого мужчины.

— Кто в седле?

— Моя сестра! — ответил Рахшанак.

— Есть ли тут женщины? Нам бы переночевать, — произнесла Ботакуз слегка дрожащим голосом.

— В самом деле баба! Сама приехала! Слезайте, а не то пущу стрелу!

— Слезем. Но сначала уберите лук, — попросила Ботакуз с наигранным смирением.

— Ладно, красавица, хоть я и не вижу, хороша ли ты. — Человек отвел лук в сторону.

Тем временем по знаку Ботакуз Рахшанак успел передать ей в руки лук со стрелой, притороченный к седлу» Она метко пустила стрелу прямо в руку мужчины, и тот, ахнув, выронил свой лук. Воспользовавшись этим, ночные путники бросились было назад, но тут же со всех сторон появились люди. Беглецов стащили с седла и привели в юрту. Там горела промасленная лучинка на подставке. Два человека при их появлении встали с места, и Ботакуз от удивления ахнула. Ей показалось, что напротив нее стоит ее муж Камчи.

— Не бойся, сестра! — сказал высокий молодой мужчина, повернувшись лицом к пленникам. Тут Ботакуз увидела, что это не ее муж, а другой человек, по очень похожий на Камчи. — Что вам нужно здесь, ночью? Откуда идете и куда направляетесь? Если вы просто заблудились, отпустим.

Ботакуз только теперь вспомнила, что среди табунщиков ходили слухи, будто в этих краях появились разбойники. Значит, они ночью забрели в урочище Тунгузтукай, куда люди боятся заезжать даже днем!

— Я еду к… мужу… — сказала Ботакуз, смущаясь. Заметив, что она запнулась, произнося это слово, наверное еще непривычное для нее, и подумав, что она лжет, разбойники захохотали.

Молодой высокий мужчина так посмотрел на товарищей, что смех застыл на их устах. Значит, он атаман. Ботакуз и Рахшанак своими ногами пришли в логово разбойников, У Ботакуз не осталось в этом никакого сомнения.

— Где же твой муж? — спросил атаман спокойно.

— В темнице, в руднике Канда, — ответил вместо Ботакуз Рахшанак. — Добывает железо в подземелье. Там есть каменный верблюд с изумрудными глазами. Я садился на него!

— Какое преступление совершил твой муж?

— Он тоже был разбойником! — с восхищением сказал Рахшанак. — Он один ограбил целый караван! Кто-то запомнил его лицо, и его схватили. Он хочет убежать. Мы тоже будем разбойничать.

— Это ложь, Рахшанак! Ты повторяешь то, что слышал от других людей, — возмутилась Ботакуз.

— Нет, не ложь! Об этом говорил старший ясаул! А братец Камчи, когда я спрашивал, только посмеивался.

— Он не был разбойником! — выкрикнула Ботакуз.

— Развяжите им руки! — велел атаман. — Напал на караван я. Меня зовут Бургут. Вот эти двое из того каравана. Теперь нас много!

— Муж мой еще до свадьбы опасался за себя. Он в Эрши отказался отдать своего аргамака послам какой-то страны…

— Цинь, наверное? — насторожился Бургут.

— Кажется, он говорил так… Да, Цинь. Какой-то бок грозил ему: «И коня отдашь, и умрешь!» Вот и случилась беда!

— Братца Камчи, — скороговоркой добавил Рахшанак, — схватили в ночь свадьбы, как только привели его в юрту невесты. И… и… — Рахшанак стеснялся сказать, что Камчи даже не успел ее поцеловать.

Ботакуз, смутившись, опустила голову. «Опять эти чинжины, — с гневом подумал Бургут. — Что им надо в Давани?» Справившись с собой, он решительно произнес:

— Сейчас же едем! Мы освободим твоего мужа! Умру, но сделаю это! Он пострадал из-за меня!

Оставив ночных путников одних, хозяева покинули юрту. Из их торопливого разговора можно было понять, что они спешат до рассвета покинуть свое убежище. А дальше, на многолюдных дорогах, едва ли кто-нибудь догадается, что это разбойники.

— Братец Камчи зря посмеивался надо мной, когда я говорил, что тоже буду разбойником. Видите, какие они добрые люди!

— Не все хорошие. Это атаман их добрый.

Молодой парень внес в юрту вареное мясо в медной чаше и кумач — испеченный в золе хлеб, поставил и молча вышел. Вернулся атаман. Ботакуз и Рахшанак то ли от испуга, то ли из уважения к нему невольно поднялись с места.

— Сядьте! Перед дорогой надо поесть. Паренек, ты проголодался, наверное? — ласково спросил Бургут и сел возле Рахшанака. — Ты хочешь быть разбойником?

— Еще бы!

— Не так просто стать разбойником. Меня тоже разлучили с невестой. Ее ввали Литуккан. Она была очень похожа на твою сестру.

— И вы очень похожи на братца Камчи!

— Ее убили. Заставили убить себя. И вот тогда я стал разбойником.

Люди Бургута сообщили, что все готово. Ватага тронулась в путь, когда еще не погасло на небе созвездие Семи Разбойников[108].

Теперь, на рассвете, когда вместе с разбойниками они добрались до брода, Ботакуз и Рахшанак убедились в том, что ночью они действительно заблудились и, направившись в противоположную сторону, попали в урочище Тунгузтукай.

На четвертый день пути разбойники достигли отрогов гор, где находился рудник. Под видом чабанов они подъехали к ущелью Тангибаши. Рахшанак объяснил, где расположены землянки заключенных и посты охраны. Сам он смело пошел к руднику, как будто снова хотел вернуться к своим обязанностям помощника истопника. Ему было велено передать узникам, чтобы те, когда разбойники нападут на ясаулов, вскочили на их коней и стремглав скакали прочь, пока не подоспела подмога из Канда.

В полночь разбойники пробрались к землянкам. Но ни ясаулов, ни собак — никого не было. Бургут вынужден был осторожно окликнуть:

— Камчи, Рахшанак, где вы?!

Из дыры, служащей входом в землянку, опираясь на палку, высунулся человек.

— Вы за теми?

— Где Камчи, Рахшанак?

— Камчи вчера уехал. Рахшанака убили. Не задерживайтесь, уходите побыстрее. Вот-вот подъедут ясаулы из Канда. Туда послан гонец.

— Правду говоришь? — угрожающе спросил Бургут.

— Правду. Камчи увел его отец. Рахшанак, не выдержав пытки, сказал о вашем приезде…

— Где остальные узники?

— Их не вывели на ночь из подземелья, вход усиленно охраняется. Идти туда бесполезно. Все равно никого не спасете.

— Кто еще в землянках?

— Кое-где один-два больных, поднять их невозможно, да и незачем. Вот я еле хожу.

— Где вход в ущелье?

— Там, наверху.

Разбойники кинулись туда. В них полетели стрелы. Один из нападающих был ранен. Двоих ясаулов, охранявших подступы к входу в ущелье, разбойники убили. Убедились, что больной старик говорил правду. Посадив его на коня, разбойники рысью умчались в горы.

На следующий день старик, спасенный разбойниками, рассказал, что случилось на руднике. Отец Камчи добрался до Эрши и узнал, куда отправлен его сын. В Канде он сумел договориться со старшим ясаулом рудника, отдал ему серебро и своего аргамака, и старший ясаул тайком отпустил Камчи домой. Тот надеялся застать Рахшанака там, у своих юрт.

— Камчи обещал зайти и ко мне домой, чтоб и мои родные спасли меня, — сказал в конце старик. — Я был старшим в землянке, и Камчи знал, что я осужден без вины.

Старый узник сказал не всю правду. Рахшанака после пыток и избиений отправили в третий, самый глубокий проход подземелья. Оттуда еще никто не выходил живым. Хотя Рахшанак пока еще жив, но он обречен и спасти его невозможно. Потому старик и сказал коротко: «Рахшанак убит!»

Ботакуз без конца оплакивала Рахшанака.

— Сестричка! Перестань! Твой плач разрывает мне сердце! — умоляющим голосом попросил ее Бургут.

«Удивительно, как он стал разбойником с такой чувствительной душой», — подумала Ботакуз, вытирая слезы.

Доехав до брода, откуда надо было сворачивать в урочище Тунгузтукай, Бургут велел одному из разбойников:

— Отвези сестричку к ее юрте. Пусть с тобой поедет и этот узник. Если мужа сестрички там нет, приведешь старика обратно. Он дорого заплатит за свою ложь!

* * *

Ясаулбеги Кундузбек докладывал ихшиду о нападении на рудник:

— Несколько разбойников, которых мы еще не успели поймать, попытались спасти своих друзей из подземелья. Ясаулы прогнали их. Лишь одного больного узника им удалось увезти с собой. Как только тот добрался к себе домой и обнял своих щенят, его изловили, как скорпиона, вернули на рудник и заточили в нижний ярус подземелья. У всех выходов поставили дополнительную охрану.

— Случись такое до отъезда ханьских послов, они усомнились бы в безопасности торговли с нами из-за разбоя на дорогах, — мрачно заметил ихшид.

Глава десятая

ПОСОЛ, ОБРЕЧЕННЫЙ НА СМЕРТЬ

Слишком много воздавать власти — то же, что служить демонам и богам.

Чжэн Сюань, китайский мыслитель, II в.

Сын Неба с большими почестями принял доселе никому не известного Чэ Лина, назначенного послом в Давань. Вельможи, затаив обиду, удивлялись, почему безродному выскочке уделяется такое внимание. За столом императора Чэ Лин сидел рядом с Чжан Цянем и свободно разговаривал с чэнсяном Гун-сунь Хэ. У-ди, казалось, не замечал его развязности. «Если бы кто-то другой позволил себе такое, — думали вельможи, — его голова тут же слетела бы с плеч».

После угощения Сын Неба снизошел до того, что сам обратился к Чэ Липу.

— Сможешь ли ты испытать, смел или труслив правитель Давани? — спросил он.

— Для меня это не составит труда! — ответил Чэ Лип, уже всерьез считавший себя одним из приближенных императора.

У-ди многозначительно посмотрел на Чжан Цяня, а тот еле заметно улыбнулся. Чжан увел Чэ Лина к себе и принялся втолковывать ему, как вести себя в Давани.

По прибытии в Эрши посол Чэ Лип стал торопить даваньских беков, требуя немедленной встречи с ихшидом. Мугува находился в эти дни в горах. Он любил пить свежий кумыс на высокогорных пастбищах и устраивать состязания: кто может больше выпить кумысу и съесть целого барашка за один присест. Как правило, победителем выходил сам Мугува. Любил он также объезжать диких жеребцов, несмотря на возраст, легко вскакивал на неоседланного коня и мощной рукой укрощал его. А потом от души смеялся над теми беками из своей свиты, которые один за другим сваливались с делающих резкие скачки, встающих на дыбы аргамаков.

Гонец из Эрши сообщил ему, что из Хань прибыл нетерпеливый посол и настаивает на немедленной встрече с ним. После отъезда Яо Дин-ханя вот уже второй год из Хань не было ни караванов, ни посольств. Поэтому Мугува обрадовался новому послу. «По-видимому, — рассуждал он, — Яо Дин-хань выполнил обещание и доложил своему повелителю о том, что торговля с Даванью выгодна. Возможно, новое посольство приехало договориться о создании постоянного караванного пути».

В сводчатой, как юрта, зале дворца собрались самые важные сановники ихшида. Влево от Мугувы, недалеко от трона, сидел его младший брат, наследник престола Нишан[109]. Он заметно походил на своего брата: такой же ширококостый, плотный, но чуть ниже ростом, и глаза у него не карие, как у Мугувы, а синеватые.

Праворучный бек Модтай, проведя рукой по закрученным черным усам, доложил:

— Послы привезли с собою золотого коня и несколько мешков серебра. Их правитель знает, что мы поклоняемся Митре[110].

— Что желают послы купить у нас за серебро? — спросил Мугува.

— Только небесных коней! Не возьмем ни одного обычного скакуна! — резко сказал Чэ Лин.

Всех удивил тон, каким были произнесены эти слова. Никто из прежних послов Хань не вел себя так. Они обычно улыбались даже тогда, когда необходимости в этом не было.

— Продолжим разговор завтра, — сказал Мугува, вставая.

Вечером ихшид совещался с приближенными.

— Они привезли деньги на сто аргамаков, не меньше, хотя мы и говорили Яо Дин-ханю, что не продаем небесных коней. Должны ли мы отказаться от своих прежних слов? — Ихшид хотел узнать, что думают беки.

— Продать сотню аргамаков можно. Но ведь этим они не насытятся! — покачал головой праворучный бек Модтай.

На следующий день Мугува сказал послу:

— Дары Сына Неба принимаем. Мы дарим ему два десятка небесных коней. Но продавать аргамаков не станем!

Чэ Лин, выслушав толмача, резко встал с места и толкнул золотого коня. Тот опрокинулся. Бросив несколько обрывистых слов, Чэ Лин горделиво удалился.

— Что он сказал? — спросил Модтай толмача.

Тот замялся:

— Бранился…

«Из-за такого поведения посла даваньский правитель может истребить все посольство», — испуганно подумал толмач и добавил:

— Чэ Лии прежде был старшим надзирателем…

Даваньские беки были возмущены грубостью посла. «Немедля отрубить ему голову!» — горячились одни. Другие предлагали заточить невежу-посла в темницу и держать там до тех пор, пока сам повелитель Хань не попросит извинения. Мугува кипел от негодования. Праворучный бек Модтай едва добился согласия отложить решение до завтра. Утром заметно остывший ихшид наедине совещался с Модтаем:

— Кто знает, возможно, сам повелитель Хань поручил послу затеять ссору, чтобы найти повод для нападения на Давань? Лучше отпустим его. Есть же правило: послов не убивают. Это всем известно, и нам не поставят в упрек нашу осторожность.

Мугува надеялся, что правитель Хань пришлет другого посла с извинением и торговые связи двух стран не прервутся.

Ханьцы пустились в обратный путь, почему-то не захватив с собой даже мешки с серебром. Двое из посольства сбежали, заявив, что они возмущены грубостью посла Чэ Лина и намерены остаться в Давани. Одного из них, искусного резчика по дереву, взял на службу Нишан, другого, опытного садовника, принял к себе бек кента Эрши Сиртланбек.

Через несколько дней до Эрши дошел слух, что ханьских послов возле пограничного кента Ю убили какие-то разбойники. Был убит и сам посол Чэ Лин. Лишь троим удалось спастись и бежать на родину. Многие были довольны случившимся, однако праворучный бек Модтай, ясаулбеги Кундузбек и еще несколько беков встревожились неожиданным поворотом событий.

Из Эрши в кент Ю послали сотню чакиров[111]. Не найдя там даже следов разбойников, чакиры на обратном пути проникли в Тунгузтукай. Уцелел и вернулся лишь один из отряда — повар чакиров, остальные были убиты стрелами из засады. Разгневанный ихшид приказал бросить против разбойников пять сотен чакиров. Тремя разными дорогами они проникли в самые темные дебри, обшарили каждую расщелину. И опять никого не нашли. Шла молва, что разбойники покинули Тунгузтукай и через Алайскую долину спустились к нижнему течению Сурхаба, в горную страну Рашт.

По совету нраворучного бека Модтая ихшид Давани через ханьского наместника в Дуньхуане выразил императору У-ди свое сожаление по поводу случившегося и известил его о том, что разбойники, напавшие на посольство Чэ Лина, полностью истреблены. Пути для торговых караванов безопасны.

Падал первый снег на перевалы даваньских гор. «Теперь ханьских послов можно ждать не раньше лета будущего года. За зиму гнев У-ди успеет охладиться», — размышлял Мугува. Он еще не терял надежды.

Глава одиннадцатая

НАСЛЕДНИК ПРЕСТОЛА

Ранней весной Мугува вторично направил послание императору У-ди. Он соглашался заплатить за кровь посла Чэ Лина сотнями аргамаков, тысячами других скакунов, виноградным вином. Одновременно ихшид предлагал возвратить оставленное посольством серебро.

«Неужели У-ди не примет извинения? — думал Мутува. — Ведь не в первый раз случается подобное на дорогах между Хань и Даванью. Иногда из-за нехватки припасов люди из ханьских посольств сами грабили малолюдные поселения. В таких случаях обычно выражается недовольство, но если обе стороны стремятся наладить отношения, то повелители всегда могут как-то договориться! Эту простую истину не может не знать У-ди. Значит, летом, а самое позднее к осени, наверняка прибудет в Давань посольство из Чанъани. Опять, как и прежде, а возможно, еще чаще, будет слышен звон колокольчиков на шеях навьюченных верблюдов. Длинную дорогу, начинающую соединять Румо с Хань через Давань, ничто и никто не сможет прервать или повернуть в сторону от страны перевалов и аргамаков!»

Праворучный бек Модтай и ясаулбеги Кундузбек, выяснив обстоятельства убийства посла Чэ Лина и его людей, убедились, что это было сделано не разбойниками. Более того, кое-какие нити тянулись до самого дворца в Эрши. Но прямых улик не было, попытка раскрыть тайну убийства представлялась рискованной, и они были вынуждены прекратить розыск.

Брат ихшида и наследник его престола Нишан при каждом удобном случае яростно ругал беков Шихита и Селата, на землях которых скрывались разбойники, и бека депары Ю, где произошло нападение на послов. Нишан сдержанно журил и Кундузбека, подчеркивая, впрочем, что ясаулбеги не так уж и виноват в случившемся. Он стал особенно учтиво обращаться с ясаулбеги: видимо, хотел держать его под своим влиянием и сделать одним из своих приближенных. «Быть в милости у наследника престола — высокая честь для Кундузбека», — думал Нишан. В своих тайных, далеко идущих замыслах он отводил Кундузбеку важную роль. Когда подойдет время, ясаулбеги узнает, для чего он нужен. Пока же достаточно того, что Кундузбек смиренно служит, не задевая людей Нишана. И сбежавшего от посла ханьца Нишан принял к себе не без умысла: хотел внушить всем, что он уверен в скором прибытии нового посольства из Хань и улучшении отношений с нею. Мастер построил для наследника престола узорчатую беседку — шипан — по ханьскому образцу, открытую со всех сторон. На каждом из четырех столбов шипана ханьский умелец вырезал по дракону. На первом столбе Желтый дракон догонял, на втором — настигал, на третьем — хватал и на четвертом — уволакивал голубого аргамака. Тайный смысл изображений был понятен лишь самому мастеру. Этот ханец очень любил бывать в караван-сарае и прислушиваться к разговорам торговцев из разных стран. Однажды он пропадал там особенно долго. Вернулся поздней ночью и сразу же разбудил своего хозяина Нишана.

— Я получил от отца свиток с письмом, — сообщил он на ломаном языке гаогюйцев.

— Через кого прислали? — насторожился Нишан.

— Передал погонщик верблюдов, надежный сюнну… хунн!

— Что же начертано на свитке?

— Человек без головы.

— Что это означает?

— Это значит, что они не прощают убийства Чэ Лина. Далее сообщается о том, что год ожидается для капусты неурожайным, и еще о рождении в одном из городов Поднебесной близнецов, сросшихся спинами.

— Что можно узнать из этих сообщений?

— Это пустые вести. Они нужны для прикрытия. Если свиток попадет в чужие руки, пусть думают, что писцы зря тратят шелк на такую ерунду.

Ханец нарочно медлил говорить о самом важном. Он хотел испытать, сколь велик интерес Нишана ко всему, что связано с замыслом Сына Неба.

— Еще что сообщается в свитке? — нетерпеливо спросил Нишан.

— Отец мой пишет, что он желает мне всяческих удач. Он заклинает желтые тучи, чтоб они долетели сюда и пролились дождем над моей головой.

— Что это значит? Не значит ли, что…

— Да!.. Ранней весной сюда двинутся шэнбины и к лету доберутся до Эрши!

— Тогда получается, что ваши чакиры, или шэнбины, как вы называете их, уже в пути?

— Да, они скоро прибудут!

Нишан вернулся в опочивальню и погрузился в тяжелые думы. То, что он обдумывал неоднократно, тщательно взвешивая все «за» и «против», теперь требовало немедленного решения. Хотя Нишан знал, что вихрь событий не зависит от его воли, он все же хотел еще раз заново обдумать все сначала, хотя бы для того, чтобы найти какое-то новое оправдание своим замыслам и поступкам. Вот скоро ему, Нишану, перевалит за шестьдесят. Около сорока лет все называют его наследником престола. А когда достанется ему это наследство?! По всему видно, что старший брат Мугува в ближайшие десять — пятнадцать лет не собирается освобождать трон! Нишан моложе брата всего на пять лет. Выходит, он займет трон, когда ему будет семьдесят или семьдесят пять? Возможно, это и совсем ему не удастся, если беки племен, родов и кентов пожелают избрать ихшидом не старика Нишана, а молодого сына Мугувы — Мугуглана. Как быть тогда? Разве Нишан виноват, что родился позже Мугувы? Неужели, происходя от царей Давани, он, Нишан, младший сын, будет всю жизнь обречен пребывать у ног своего старшего брата, а потом его сына?! Кто придумал обычай возводить на трон старшего сына ихшидов? Почему не сделали так, чтобы через столько-то лет младший брат сменял на троне старшего? Видимо, и тогда, когда придумывали эти правила, младших братьев не подпускали близко к совету! Неужели старший брат будет всю жизнь сидеть на троне, а младший постареет, зачахнет в пустом ожидании? А возможно, он, Нишан, умрет раньше Мугувы. Таких случаев немало!

После того как стали чаще приезжать послы из Хань, особенно в последние пять-шесть лет, зыбкие надежды Нишана получили неожиданную поддержку. Послы словно заглянули в душу Нишана и угадали его помыслы. Ханьцы начали с похвалы Нишану. А кому же не приятна похвала? Постепенно они стали внушать ему, что Мугува обманывает его и хочет возвести на трон своего сына Мугуглана и что Сын Неба больше уважает Нишана, чем его старшего брата, хотя тот и сидит на троне. Приехавший в позапрошлом году посол Яо Дин-хань пошел дальше всех — открыто предложил Нишану отравить старшего брата. «Трон ваш, мы за вас!» — сказал он. Нишан тогда вздрогнул, услышав это. Ему захотелось пойти к Мугуве, рассказать обо всем и раскаяться в своем предательстве. Ведь если он убьет своего кровного брата, разве не пошлют молнии на голову Нишана духи деда, прадеда, всех великих его предков, царей Давани?! Неужели он, Нишан, поднимет руку на любящего старшего брата?! Но не лицемерна ли эта любовь? Не правы ли ханьцы, уверяющие в этом Нишана?!

Несколько дней Нишан боролся с собой. Раскрыться перед братом или нет? Если он все расскажет, правильно ли поймет его Мугува? Не скажет ли: «Ты зашел слишком далеко, брат мой!» Что будет с ним тогда? Может случиться, что Мугува, потеряв доверие к нему, окончательно раздумает передавать ему трон и тогда признание Нишана послужит поводом для того, чтобы наследником был сделан Мугуглан. В те дни мучительных раздумий откуда-то появился богатый купец, неплохо говорящий по-гаогюйски. Преподнося в дар Нишану ханьские шелковые ткани, золотые ожерелья для его жены и дочерей, он доверительно сообщил, что сын Мугувы тайно просил парфянского царя оказать ему поддержку в борьбе за престол после смерти отца. «Да, — думал Нишан, — этот Мугуглан считает себя более достойным унаследовать трон. При каждом удобном случае он старается показать себя более способным и умным, чем его дядя Нишан. Раз он тайно заручился помощью царя Парфианы, то борьба за престол неминуема, она обязательно начнется. Надо заранее готовиться к ней, предусмотреть все!» Нишан поборол свои сомнения и твердо решил силой добиваться трона. В этом его должен был поддержать могущественный Сын Неба!

Что сделает Нишан, когда сядет на трон? Прежде всего увеличит торговлю с Хань, укрепит длинный торговый путь через Давань. Мугува своими руками ставит преграду на пути осуществления своей заветной мечты — отказывается продавать ханьцам аргамаков. Нишан сразу уберет это препятствие. Он женится на царевне из Дома Хань! Тогда можно будет разговаривать на равных и с царем Парфианы!

Ближайшими советчиками Нишана стали два ханьца, сбежавшие из посольства Чэ Лина. Возможно, они и не сбежали, как утверждают, а специально оставлены здесь… А что, если бы Нишан передумал? Тогда трупы этих двух ханьцев давно съели бы птицы или собаки дахьмы. Но Нишан не знал, что и это было предусмотрено теми, кто подослал их к нему. Мог ли он вообразить, что его «верный слуга» держал при себе наготове в тыквянке ядовитую змею, мог с большого расстояния броском вонзить в его грудь кинжал или мгновенно удушить шелковым шнурком?

Тогда, после отбытия посольства из Эрши, «беглецы» намекнули Нишану, что Чэ Лина за его грубость должен убить сам ихшид или тот, кто собирается сесть на трон. Из этого намека Нишан понял: Сын Неба заинтересован в том, чтобы его посла убили в Давани, и сделать это должен он, Нишан.

Теперь все уже позади. Никто и не подозревает, что Чэ Лина убили тайно посланные Нишаном чакиры. Следы заметены. Шэнбины уже двигаются на Давань! Пора думать о делах, которые ему вскоре придется решать как новому ихшиду. Как поступить с братом Мугувой? Послать его в какой-нибудь кент беком! Тогда духи предков будут довольны Нишаном. Кого назначить своим праворучным беком? Разумеется, Сиртланбека! Кундузбек, если будет вести себя покорно, останется ясаулбеги. Об остальных он подумает потом.

В свою тайну Нишан посвятил лишь одного Сиртланбека. Тот с опаской посмотрел в глаза Нишану и загадочно улыбнулся.

Глава двенадцатая

«ДОМ ОГНЯ МИЛОСЕРДЕН…»

Палящий огненный диск облизывал длинными языками белого пламени стены хибарок, переспелое поле пшеницы, согнувшиеся фигурки жнецов. Неподалеку группа мужчин — человек сорок — перегораживала небольшую речушку плотиной. Видно, что они не местные, держатся обособленно и, кажется, управляются чьей-то твердой рукой.

Бек депары решил оросить пустовавшие земли и поселить там людей. Он принимал на работу и пришлых, не спрашивая, кто они и откуда. Так он и нанял этих издольщиков, которые роют новый арык. Когда вода в речке поднимется, она потечет по этому арыку. Тем, кто будет хорошо работать, бек обещал дать землю по берегам арыка, где расположится новое поселение.

Вечером рабочие, трудившиеся на плотине, собрались под тополями, где бил родник и где они вот уже несколько дней шили прямо под открытым небом.

— Как там, удлиняется ли арык? — спросил рослый мужчина своих товарищей. Видимо, он был главным.

— Еще как! — ответили ему. — Сегодня приезжал сам бек депары. Похвалил нас за хорошую работу, сказал: «Дадим вам землю. Построите себе дома, женитесь!»

— Все это только слова… — с тоской вздохнул пожилой человек. — Когда по арыку потечет вода, они забудут про нас.

— Ну что ж! Тогда мы зарежем бека там, где он дал обещание, и закопаем его кости там, где его нарушит, — вмешался в разговор молодой весельчак.

— Замолчите! — сердито нахмурился старший. — Вы как дети! Раз решили бросить прежнее, подождем возвращения Заала. Если он принесет хорошие вести, то и землю дадут, и каждый из нас дом себе построит, заведет жену, а там и детей!

— О всемогущий Ахурамазда! Помоги нам смыть свои грехи! — взмолился пожилой человек.

— Я приметил в этом селении молодую вдовушку! — облизнулся весельчак.

— Ты уже сговорился с ней? — в тон ему пошутил другой.

— Что ты! Разве я нарушу приказ атамана?! Ни за что!

* * *

Жители Эрши торопились в Аташкаду — Дом Огня, всегда открытый для поклоняющихся Атар-хурре, священному огню, зажженному впервые Заратуштрой[112] на земле древнего Хваразейма. По стенам огромной сводчатой залы с отдушиной в самом верху были развешаны золотые четырехугольные пластинки с выдержками из священной книги зороастрийцев «Авесты». Посреди залы ни днем ни ночью не угасал огонь, перенесенный сюда, как утверждали, в глубокой древности из Хваразейма. Вокруг очага, обнесенного каменными плитами, — проход, а за ним — круговой кирпичный помост. Верующие битком набились на помост, а те, кому не хватило места, разместились в проходе. Как только открылась небольшая боковая дверь и показались посох и край коричневой одежды входящего человека, все встали и, скрестив руки ниже пояса, склонились до земли. Заутар — верховный жрец страны Давань, не торопясь, мерными шагами прошествовал к нише с приподнятым сиденьем. Высокий рост, белая густая борода, зеленоватый островерхий головной убор и широкое, длинное одеяние придавали ему внушительный вид. Заутар осторожно, при помощи двух молодых помощников опустился на жесткую деревянную скамью. По его знаку сели и люди — прямо на пол, застланный половиками из грубой шерсти. Между рядами сидящих растянули длинные скатерти из серой ткани. Молодые люди внесли в залу угощение — лепешки, фрукты, горячий суп в глиняных чашах; сидящие начали передавать его из рук в руки. Во время трапезы заутар несколько раз восславлял Ахурамазду, Заратуштру и священный огонь, на котором готовилась пища. Сидящие повторяли слова заутара.

Трапеза подошла к концу. Молодые огнепоклонники быстро убрали объедки, чаши и свернутые множеством рук скатерти. Люди притихли. Все ждали проповеди заутара.

— Великий Заратуштра, — начал заутар тихим голосом, — получив благословение у самого владыки неба и земли Ахурамазды, повел людей по пути истинной веры. До этого у каждого племени были свои идолы, почитаемые за богов. Дивы, ложно объявившие себя богами племен, натравливали одни племена на другие и проливали кровь людей. Великий Заратуштра проклял их всех, раскрыл обман. Они вовсе не были богами, а всего лишь злыми духами!

— Истинный создатель неба и земли — Ахурамазда, а Заратуштра — наш единственный пророк! — хором кричали огнепоклонники.

— Заратуштра, — продолжал заутар, — завещал нам покоряться единой власти! Наш великий ихшид по воле самого Ахурамазды управляет нами, дает нам пастбища для скота, повелевает рыть арыки, защищает земли Давани от вторжения нечистых сил!

— Пусть бережет Ахурамазда нашего великого ихшида! — отозвались верующие на слова заутара.

— Дивы низвержены, но они продолжают вредить людям. Извечно идет борьба между Добром и Злом, между Правдой и Ложью. Во главе сил Добра и Правды стоит Ахурамазда, а Злу и Лжи покровительствует Ахраманью. Великий Заратуштра говорит, что в конечном счете победит Ахурамазда, поборник Добра и Правды! — Заутар умолк, огнепоклонники ликовали.

— Заутар, ты учитель наш! — раздался спокойный голос среди верующих. — Дом Огня не место наказания, а место раскаяния и очищения от грехов. Верно ли я рассуждаю или нет?

— Верно, — последовал ответ заутара.

— Позволь тогда спросить…

— Говори.

— Борются ли Добро и Зло в одном и том же человеке, в его помыслах, деяниях?

— Да, разумеется. Но что ты хочешь этим сказать, сын мой?

— Меня зовут Заал. Я бывший раб, родом из Бактрианы. Я попал в Давань по воле Зла и Лжи. Сейчас живу среди разбойников, скрываюсь вместе с ними в горах.

Все удивленно смотрели на него. Поднялся галдеж. Заутар чуть вздернул подбородок. Люди притихли.

— Разбойники раскаиваются, — продолжал Заал. — Они давно раскаялись и уже начали жить честным трудом. Мы просим тебя, милостивый отец, чтобы ты сам простил нашу вину и спас нас от наказания ихшида. Мы хотим вернуться на истинный путь веры, указанный Заратуштрой! Мы верим и надеемся, что Дом Огня милосерден! Добро, живущее в нас, в наших душах, в наших помыслах, давно победило Зло! Ты, правоверный, прими наше раскаяние!

Наступила глубокая тишина. Время от времени слышался лишь треск горящих дров в священном огне, призванном закалять веру огнепоклонников.

— Позволь еще несколько слов, — продолжил Заал, глядя прямо в лицо заутару. — Никто из нас не стал разбойником по собственной воле. Все мы — жертвы Зла, Лжи, Обмана, Несправедливости!

— Ты обвиняешь людей с добрым именем, чтобы обелить своих разбойников! Раб, убежавший от своего хозяина, крестьянин, убивший старосту деревни, разбойники, перерезавшие послов дружественного нам повелителя, не могут быть прощены! Единственное, что мы можем сделать, — это отпустить тебя. Казнить — не дело Дома Огня!

Заал растерялся, умолк. Опомнившись, он, пятясь, вышел из сводчатой залы.

Заутар степенно поднялся с места.

— Чтоб достичь Добра, надо поклоняться Огню! — сказал он, чуть повысив голос, и направился к очагу. Верующие пропустили его вперед, к самому огню. Он поклонился. За ним склонились до земли и другие.

В Доме Огня еще долго продолжался обряд огнепоклонения во имя торжества Добра, Правды, Справедливости.

* * *

День спустя, ночью, там, где обычно спали издольщики, царило веселье. К тополям были привязаны вороные скакуны, а у родника на кошмах сидели нарядно одетые люди. Неподалеку в котлах варились бараньи туши, на вертелах, наспех изготовленных из свежих сучьев ивы, жарились шашлыки. Из глиняных кувшинов наливали виноградное вино.

— О великий Ахурамазда! Только одному тебе известны наши помыслы! Мы хотели вернуться на путь Добра! Ты сам не пожелал этого! — Молодой атаман Бургут впервые произносил такую длинную речь.

Разбойники пировали всю ночь. Шум и гам далеко разносились по округе.

— Кто сказал, что разбойничать плохо. Разбойник — самый счастливый человек. Богатство, роскошь, вино, хорошая еда, женщины — все для него! — Опьяневший атаман воодушевлял свою ватагу.

Под утро Бургут встал. Все тут же поднялись на ноги.

— Приведите коня!

Заал кивнул молодому разбойнику, и тот принес в деревянном ведре холодную воду из родника. Атаман нагнулся, снял шлем и подставил голову под ледяную струю. Хмель спал. Бургут ловко вскочил в седло и с ходу пустил коня вскачь. Ватага последовала за ним.

Разбойники ворвались в дома двух богачей и старосты селения, забрали имущество, сожгли постройки, изнасиловали их жен. Бургуту привели молодую невестку деревенского старосты…

Утром Бургут проснулся в удручающем настроении. Он никогда не позволял себе насилия, воздерживался от соблазна. Ведь именно за подобное он когда-то задушил деревенского старосту, поджег его дом и ушел в горы. Его любовь к Айтуккан, его верность ее памяти осквернены, разбиты. Он признался самому себе, что теперь стал настоящим разбойником.

Глава тринадцатая

ХАНЬСКОЕ ВОЙСКО НА ГРАНИЦЕ

Если страна плохо вооружена, враг будет всегда стоять у ворот.

Древнешумерское изречение

— Кровь посла Хань стоит дорого! Это надо втолковать ихшиду Давани!

Что означают эти слова Сына Неба, объяснил присутствующим на совете вельможам чэнсян Гун-сунь Хэ, подвижный, но рыхлый, как сам У-ди, человек.

Трудно выдержать бремя забот чэнсяна Поднебесной. Первый советник не должен терять самообладания ни при каких обстоятельствах! В своих мыслях и речах он всегда должен быть выше других сановников двора. У-ди не потерпит, чтобы его первый советник уронил свой авторитет перед вельможами. Ибо Сын Неба не может назначить на этот высокий пост недостойного человека. Словом, чэнсян, неся на своих плечах огромную тяжесть правления делами великой страны, постоянно должен балансировать, как на топком канате. Такое ни один человек не может выдержать долго. Сын Неба знает и это лучше других! Поэтому, пока полностью не износился, как подкова между копытом и камнями, старый чэнсян, он уже готовит нового. Сын Неба все делает руками чэнсянов. Поэтому-то У-ди, царствуя много лет[113], всегда выглядит свежим, бодрым, отдохнувшим. Избранник Неба бережет себя, свое здоровье, удлиняет свою жизнь для процветания и расширения Поднебесной! Его мысли простираются выше и дальше обыденных, повседневных дел. Он думает о том, куда направить шэнбинов, несущих в руках реющие флаги с изображением Желтого дракона, на завоевание каких еще не покоренных стран!

Чэнсян Гун-сунь Хэ говорил с наигранной горячностью:

— За кровь посла Шэ Хэ чаосяньский владетель Юкюй поплатился жизнью[114]. Об этом не могли не знать в странах Запада. Посол Чэ Лин и его люди убиты возле пограничного города Давани — Ю! Видимо, ихшид уверен, что шэнбины не смогут добраться до Давани! Иначе он не осмелился бы убить нашего посла!

— Многие даваньские беки думают так, — подтвердил Чжан Цянь, сидящий рядом с чэнсяном. Он присутствовал на совете, несмотря на свою болезнь.

— Давань не на краю света. Она посередине караванного пути, доходящего до Дацинь, до вод, куда заходит солнце. Этот путь проходит через Давань и пересекается там дорогой, идущей с севера на юг. Такой узел нельзя оставлять в руках враждебного нам владетеля! Шэнбины покорят Давань и двинутся дальше на даваньских аргамаках! — подытожил мысли Сына Неба чэнсян Гун-сунь Хэ.

У-ди, слегка кивнув, дал знать, что совет окончен.

На следующий день Сыну Неба осторожно сообщили о том, что главный советник по даваньским делам Чжан Цянь совсем слег. Он потерял речь, впал в беспамятство, и даже самые знаменитые лекари-иглоколы дворца не могли привести его в чувство. Некоторые считали, что тяжкая болезнь Чжана — недобрая примета перед походом на страну, которую он открыл. У-ди сохранил невозмутимость. Своим спокойствием он внушал всем, что осуществлению его намерений ничто и никто не может помешать.

Вместо Чжан Цяня советником по Давани стал посол Яо Дин-хань. Он считал, что в Давань достаточно послать три тысячи шэнбинов, вооруженных самострелами и камнеметами. Пока даваньцы соберут по кентам и депарам своих чакиров, Эрши окажется в руках шэнбинов! Гун-сунь Хэ поддержал это мнение. Ведь совсем недавно владения Лоулани были покорены всего-навсего семьюстами шэнбинами, посаженными на быстрых коней. И все же У-ди повелел в несколько раз увеличить численность войска, отправляемого в Давань.

Цзянцзюнем, командующим войском, был назначен Ли Гуан-ли. Только не искушенные в придворных делах люди могли думать, что Сын Неба сделал это по просьбе своей наперсницы, очаровательной Ли Ши, племянницы Ли Гуан-ли. На самом деле выбор пал на Ли Гуан-ли потому, что он был одним из трех наиболее опытных полководцев. Хотя он восемь лет назад из-за медлительности Чжан Цяня и попал в окружение хуннов в отрогах Хингана, в последующие годы Ли Гуан-ли изгнал тех же хуннов из их земель. Проницательные царедворцы воздали должное Сыну Неба. И в этом он поступил очень тонко: назначил Ли Гуан-ли цзянцзюнем по достоинству, а своей наперснице показал, будто сделал это по ее просьбе. Поистине великие везде и всюду удивляют своей мудростью!

Усердный Чжао Ши-чэн был назначен управителем войском, а Ли Чи и покоритель Лоулани и Гуши Ван Кой — предводителями войска. Ранней весной первого года эры тай-чу — года коровы[115] — шеститысячная конница, набранная в зависимых владениях, и несколько десятков тысяч молодых шэнбинов были направлены в Давань.

В том, что Давань будет покорена, никто из приближенных не сомневался. Ведь Сын Неба заранее предрешил исход похода, дав Ли Гуан-ли особый титул Эрши цзянцзюня — покорителя Эрши. Сын Неба и здесь поступил мудро: Ли Гуан-ли не может теперь возвратиться в Поднебесную, не взяв Эрши!

В самом начале похода в Гуаньдуне[116] появилась саранча. Короткими перелетами она двигалась на запад, затмевая солнце и съедая все на своем пути. На огромном пространстве не оставалось ни посевов, ни трав. Были съедены не только листья, но и кора деревьев. Кругом простиралась лишь голая, высохшая, пыльная земля. До самого Дуньхуана войско цзянцзюня вынуждено было идти по этой вымершей земле. В первые дни предсказатели судеб толковали нашествие саранчи как хорошее предзнаменование: войско Хань так же опустошит землю Давани. Но вскоре все сошлись на том, что это плохая примета. Были принесены жертвы, дабы предотвратить несчастье.

За рекой Яньшуй (Черчен), которую перешло войско, жители мелких владений, растянувшихся вдоль длинной дороги, запирались в своих городах и отказывались доставлять продовольствие непрошеным гостям. Города брались приступом, жители истреблялись. Но и ханьцы несли большие потери. Вести о жестокости шэнбинов с быстротой степных сайгаков летели впереди их войска. Жители уходили в горы, забирая с собой зерно, утоняя скот.

Поредевшее за лето войско Эрши цзянцзюня только к осени добралось до высоких стен крепости пограничного кента Ю. Город был расположен на крутых берегах рек Аксай и Кокшаал, там, где они сливаются. У Ли Гуан-ли не было сил для длительной осады крепости, Он решил взять город приступом.

* * *

Как только Камчи со своей женой Ботакуз въехали в крепость Ю, ворота поспешно закрылись. Чакиры торопливо поднимались на стены, в башни и к бойницам. Вечерело. Старики и дети укрылись в кибитках. Глашатаи призывали всех мужчин и женщин выносить из домов луки, мечи и пики.

— Поднимайтесь к бойницам! Двигайтесь к воротам! — кричали они.

Камчи оставил своих лошадей на знакомом постоялом дворе.

— Если останемся в живых, найдем их потом. Тогда и продадим, — сказал он жене.

— Хоть и дешевле, но надо было продать их в Селате. Понадеялись на барыш, оставили дома детей! Что с ними будет без нас? — отчитывала мужа Ботакуз.

— Не бойся! Если даже сорок лет день и ночь будет резня, умрет лишь тот, кому суждено Ахурамаздой.

— Чует мое сердце беду. Ночью я видела плохие сны.

— Сейчас не до твоих сновидений. Видишь, женщины идут к тем воротам, откуда мы вошли. Ступай с ними, а я поднимусь на стену. Встретимся возле наших коней.

Камчи исчез в толпе людей, разбегающихся в разные стороны по узким улочкам. Ботакуз неуверенно зашагала к воротам, держа в руках свой лук. В темноте вдруг послышался грохот, потом крики. Несколько человек упали замертво.

— Через стены бросают камни! — крикнул кто-то.

— Кто хорошо видит в темноте, поднимайтесь к бойницам! — раздался голос из башни над воротами.

Ботакуз поднялась по лестнице. За ней последовали еще несколько человек. Она увидела карабкающихся по стене, словно муравьи, вражеских солдат. Враг пробился и к воротам. Стрелы даваньцев сразили десятки шэнбинов, но они нисколько не ослабили натиск. Скоро у Ботакуз кончились стрелы. Она оглянулась по сторонам. У бойницы все, кроме нее, были убиты. Шэнбины уже взобрались на стену. Снизу слышались удары тяжелого бревна по воротам, треск ломающихся досок, крики людей. «Враг ворвался!» — поняла Ботакуз. Она кинулась к лестнице и начала поспешно спускаться вниз. Не успела коснуться ногой земли, как сверху опрокинули лестницу. Ботакуз сорвалась, полетела вниз, по у самой земли кто-то грубо схватил ее и прижал к себе. В грудь уперлось что-то твердое, видимо, рукоятка меча.

Ботакуз извивалась и отбивалась, пытаясь вырваться, но безуспешно. Двое ханьцев связали веревкой ее руки и ноги и потащили в сторону от разгорающегося в нескольких шагах боя.

Ночью шэнбины, идя по трупам своих товарищей, заняли несколько улиц, но сопротивление горожан еще не было сломлено. На рассвете сеча разгорелась с новой силой. Ли Гуан-ли со своей свитой наблюдал за резней с крепостной башни, возвышающейся над городом. Под самой башней, где они стояли, завязался рукопашный бой. Рослый, коренастый даванец в латах и шлеме, держа в левой руке щит и защищаясь им от ударов шэнбинов, длинным копьем, зажатым в правой руке, гонял их из стороны в сторону, как пастух овец. На глазах ханьских предводителей он проткнул копьем нескольких солдат, когда же оно сломалось, даванец вытащил из ножен меч. Шэнбины кинулись на него и окружили со всех сторон. Щит стал бесполезным. Даванец с силой бросил его в нападавших и опрокинул одного из них. Взявшись обеими руками за рукоятку меча, смельчак в резком броске свалил еще троих шэнбинов. Он упал лишь тогда, когда его грудь пронзила стрела из дальнобойного самострела.

К полудню сеча окончилась. Небольшой пограничный кент Ю был захвачен. Почти всех его жителей перерезали. Улицы, дворы, арыки были завалены трупами даваньцев и убитых в схватке шэнбинов. Обходя город в сопровождении свиты и большой охраны, цзянцзюнь Ли Гуан-ли невольно остановился у одного дома. Возле двери лежал разрубленный мечом мальчик лет пяти, а рядом застыли трупы двух шэнбинов и женщины, видимо, хозяйки дома и матери ребенка. Руки женщины сомкнулись на горле шэнбина. Даже смерть не смогла их расцепить. Из груди другого шэнбина торчала рукоятка даваньского кинжала. «Они зарубили мальчишку, а мать убила шэнбинов и сама погибла! — подумал цзянцзюнь. — Как она, женщина, могла справиться с двумя мужчинами?»

Ночью Ли Гуан-ли долго не мог заснуть от тревожных дум. Можно ли покорить страну, где один сражается против десяти, где даже женщины убивают шэнбинов? Дошли только до пограничного города, а уже не осталось и половины войска! Что же делать?

* * *

Бывший вор Жэн Чэ командовал в схватке десятью шэнбинами, такими же, как и он, помилованными преступниками. Это он захватил Ботакуз, но через минуту был ранен в живот, и ему стало не до красивой пленницы. Он приказал своим шэнбинам запереть Ботакуз в темной, внутренней комнате, чтобы никто из посторонних не заметил ее, и хорошо кормить, дабы женщина оставалась такой же красавицей.

Дворик, отведенный для десятка Жэн Чэ (у него осталось всего шесть человек), находился по соседству с домом, где расположились толмачи. Среди них были гаогюйцы, хунны и несколько грамотных ханьцев, изучающих языки гаогюйцев и даваньцев. Главный толмач гаогюец Юлбарсбилка, высокий, стройный мужчина лет тридцати пяти — тридцати шести, узнав о пленнице, решил посоветоваться с ханьцем Ань-ином:

— Мои люди заметили спрятанную даваньскую красавицу…

— Где?

— В том дворе.

— Что ж, ты давно мечтаешь найти себе жену из своих…

— В том-то и дело. Если попытаться упросить цзянцзюня…

— И я пойду помогу тебе!

Среди личной стражи цзянцзюня был знакомый буцуй — охранник, но и он не сразу пропустил толмачей к Ли Гуан-ли. Скрывшись за дверью, он долго упрашивал там кого-то, наверное начальника охраны, и, вернувшись, сказал:

— Пройдите!

Входя в резные двери дворца бывшего кентского бека, они подивились красочным изображениям коней, оленей и архаров. Цзянцзюнь сидел в большой комнате, где раньше бек принимал жителей кента. Обычно сосредоточенный, уравновешенный, Ли Гуан-ли выглядел в тот день рассеянным, уставшим, словно страдающим от бессонницы. Не нем был надет переливающийся желто-зеленоватыми оттенками стеганый шелковый халат, перехваченный в талии богатым поясом. Вошедшим показалось, что цзянцзюнь дрожит от озноба.

Юлбарсбилка и Ань-ин поклонились цзянцзюню.

— По какому делу?

— У десятника даваньская полонянка. Хочу на ней жениться. Если прикажете ему…

— Отобрать хочешь?

— Дам сбереженное золото…

— Она из местных. У нее можно лучше научиться языку даваньцев, — вклинился в разговор Ань-ин.

— Значит, одному из вас она будет женой, другому — учительницей! Так, что ли?

— Да, так! — ответил Ань-ин.

— Десятник из осужденных или конник?

— Из осужденных! — ответил Ань-ин и осекся. Ведь он и сам такой же…

— Хорошо, забирайте ее.

Оба толмача поняли, что им повезло: если бы пленница была в руках конника, цзянцзюнь не разрешил бы ее отобрать, чтобы не обидеть шэнбинов, набранных из зависимых владений. Какая удача, что она в руках ханьца-преступника!

Сяовэй, следящий за исполнением указаний цзянцзюня, вместе с толмачами и двумя шэнбинами направился во дворик, где была спрятана женщина. Они поспели вовремя. Жэн Чэ с еще двумя шэнбинами тащили куда-то пленницу. Она отчаянно отбивалась. Платье на ней было изорвано, и сквозь прорехи виднелось белое тело. Увидев людей из охраны цзянцзюня, шэнбины в нерешительности остановились. Ботакуз посмотрела на вошедших испуганными, ничего не понимающими глазами.

— Сестра, мы тебя спасем! — торопливо сказал Юлбарсбилка по-даваньски.

Ботакуз не сразу поняла смысл его слов, но сам звук родного языка приободрил ее, она словно очнулась от кошмарного сна и заплакала.

— Полонянка будет у толмачей, она нужна им. Это приказ цзянцзюня! — сказал сяовэй.

— Не отдам! Я сам пойду к цзянцзюню! Это моя добыча! — сжал кулаки Жэн Чэ.

— Иди, если не боишься потерять голову. За ослушание лишаю тебя звания десятника! — Сяовэй тут же назначил на место Жэн Чэ другого.

— Забирайте ее! — сказал новый десятник, поворачиваясь к толмачам.

— Пойдем с нами, сестра, — позвал Юлбарсбилка и слегка подтолкнул Ботакуз, кивая на дверь.

Юлбарсбилка и Ань-ин привели Ботакуз к себе, в небольшую комнату. Ботакуз ждала, когда ей скажут, что теперь она может идти домой. Ей дали умыться, принесли новую одежду из ханьского шелка. Она отказалась надеть ее. Юлбарсбилка с трудом подыскал поношенное даваньское платье из буза — грубого, похожего на рогожу материала.

— Когда вы отпустите меня? — в упор спросила Ботакуз своего спасителя.

— Не торопись. Все равно на дороге тебя задержат такие же негодяи, как те. Я сам отвезу тебя домой, когда мы поедем в Эрши.

— Отпустите меня в город. Я должна найти мужа.

— Это невозможно! Не осталось в живых ни одного вашего мужчины.

— Все равно. Я поищу хоть его труп, — плача просила Ботакуз.

— Все мертвые брошены в Кокшаал!

— Негодяи! Ахурамазда накажет вас за это! Пусть гнев его падет на ваши головы!

— Ты думаешь, что Ахурамазда имеет власть над чинжинами?

— А кто ваш бог?

— Кок Тенгри.

— Это и наш бог!

— Потому я и спас тебя, что мы свои!

— Почему тогда вы с ними?

— Потом поймешь. Я уйгур. Чинжины называют нас гаогюйцами. Там, где я родился, живут и чинжины. Я знаю их язык с детства. Поэтому они взяли меня толмачом.

— Где ваша жена и дети?

— У меня их нет. Я никогда не был женат. Всю жизнь мечтал жениться на женщине из своих. Вот и нашел тебя!

— Так вот, оказывается, почему вы вырвали меня из рук тех негодяев, а теперь не отпускаете домой! Нет, никогда этого не будет! Ох, дети мои! Наверное, плачете, ждете меня! А я здесь… Но скоро я вырвусь из этой клетки и буду возле вас! Ахурамазда, помоги мне, спаси, дай силу вырваться отсюда!

— Успокойся. Без моей помощи тебе отсюда не вырваться, — стараясь произносить слова точнее, сказал Юлбарсбилка. — Если хочешь увидеть своих детей, то слушайся меня. Я желаю тебе добра.

— Я не буду ни вашей, ни чьей бы то ни было женой!

— Ты молодая. Муж убит. За кого-то ведь выйти надо…

— Умру, но не будет этого!

— Хорошо, я подожду. Ты успокойся и подумай. Но не смей выходить со двора. Схватят тебя и растерзают, как кролика. Пока мы будем спать с тобой под одной крышей, как будто на одном ложе, чтобы чинжины считали тебя моей женой. А то… Видишь, сколько тут охотников до красивых женщин…

Ботакуз умолкла. Юлбарсбилка бросил на войлок стеганое одеяло и, закутавшись в халат, лег. Ей он оставил шелковое одеяло. Лучина, догорев, погасла. Ботакуз с опаской поднялась на ноги и на цыпочках подошла к боковому лазу в верхней части глинобитной стены. В холодной ночи одиноко светилась безучастная к судьбе людей луна. Никогда еще она на казалась Ботакуз такой бледной, хмурой. Женщина с тоской подумала, что дети ее, и дочь, и сын, в далеком горном ауле тоже, наверное, смотрят на эту луну и плачут. А может, старик свекор уже уложил детей спать, накинул на них свой обтрепанный тулуп… Где сейчас Камчи, где безмерно любящий ее муж? Неужели он действительно погиб и тело его унесла холодная река далеко-далеко? Неужели никогда больше не увидит она его? И станет женой этого невозмутимого уйгура? Оказывается, он спас ее не из жалости, а для себя! Так бы и убила его и пешком пошла домой, к своим малюткам, но… но этот противный уйгур прав. Ей не выйти отсюда. Хорошо, что у него рыбья кровь и он оставил ее в покое. А то она убила бы его… Ну а что было бы потом? Она никогда не увидела бы ни детей своих, ни мужа, если он жив, ни своего аула!

Луна скрылась из виду, и в комнате стало еще темнее. Ботакуз почувствовала, что ее знобит. Кент Ю высоко в горах, здесь осень наступает раньше. Ботакуз присела в противоположном от лаза углу. Бесконечные волнения, пережитые ею в эти дни, страх, что ее обесчестят взявшие ее в плен ханьцы, не давали ей спать все последние ночи. Только днем она решалась чуточку подремать, а по ночам сидела, не сомкнув глаз. Усталость начинала сказываться. Хотя и нельзя было верить этому гаогюйцу, все же здесь, при пом, ее страх ослаб. Незаметно Ботакуз заснула, сидя в углу. Проснувшись утром, она обнаружила, что заботливо укрыта шелковым одеялом. Гаогюец смотрел на нее ласковыми главами, но ей он был противен.

Глава четырнадцатая

ВОЙНА НАЧАЛАСЬ БЕЗ СРАЖЕНИЯ

В эти дни ихшид Давани собирался посетить плотину, распределяющую воду горной речки Сох. Там, рядом с плотиной, названной в его честь Мугкурганом, построен большой курган с высокими насыпными стенами. У плотины дежурят ясаулы, чтобы наводить порядок при распределении воды между двумя депарами. Раньше часто возникали ссоры, случались драки, даже убийства из-за воды. После того как были построены плотина и курган, распри вроде бы прекратились. Мугува считал это своей заслугой.

Оставив в Эрши наследника престола, своего младшего брата Нишана, Мугува в сопровождении свиты из знатных беков отправился через кент Мугуглан в депары, расположенные в западной части Давани. Он собирался осмотреть строящиеся арыки и дамбы. Одновременно это посещение должно было показать близость ихшида к народу. Ведь любой повелитель старается изображать себя отцом для своих подданных. Даже жестокости и вопиющие несправедливости обычно преподносятся как необходимые меры, принятые в интересах большинства людей, во имя их благополучия и спокойствия.

В отсутствие ихшида наследник Нишан почти все время проводил во дворце Арк наедине с беком Эрши Сиртланбеком. Они подолгу о чем-то совещались, никуда не выходя и никого не впуская. Однажды их тайную беседу прервал ворвавшийся без позволения придворный.

— Гонец! Их два… Из Ю… Там чинжины! — еле вымолвил он, задыхаясь от волнения.

Нишан вздрогнул, но тут же справился с собой.

— Где гонцы? — спокойно спросил он.

— Здесь, за дверью.

— Пусть войдут.

Переступив порог, оба гонца поклонились и опустились на колени. От долгого пути без сна и отдыха глаза их покраснели, сузились, а лица осунулись и потемнели.

— Говорите! — важно произнес Нишан.

— Великий ихшид! Нас послал десятник. Велел сказать: Ю окружили чинжины!

— Вы сами видели чинжинов?

— Нет, не видели. Мы находились в половине дня пути до кента Ю. К нам прискакал раненый гонец из кента.

— Может, это опять разбойники?

— Не знаем.

Нишан перевел взгляд на Сиртланбека и увидел на его лице удовлетворенную улыбку. Наследник нахмурился. Неужели Сиртланбек не умеет даже хорошенько притвориться? Ведь могут заметить… Видно, недаром люди прозвали его клячей…

Опомнившись, Сиртланбек поспешил согнать с лица неуместную улыбку, и оно стало таким же озабоченным, как и у наследника.

— Пока не уточним все это, не выходите из Арка! — распорядился Нишан.

Придворный направился к двери, кивнув гонцам. Те последовали за ним.

Оставшись наедине с Сиртланбеком, Нишан выпрямился, опираясь на подлокотники золотого трона, и принял величественную позу.

— Гонец подумал, что вы ихшид! Это хорошая примета. Скоро она сбудется! — польстил ему Сиртланбек.

— Тише! Успеешь нарадоваться! Нам надо подумать о дальнейших шагах. Оступиться нельзя! — задумчиво, но повелительно произнес Нишан.

Посоветовавшись с Сиртланбеком, Нишан решил утром послать гонцов в кент Ю, чтоб проверить сообщение десятника. Посылаемые Нишаном гонцы должны были все увидеть своими глазами, а не возвращаться с полпути, нахватавшись слухов. Вернутся они оттуда не раньше чем через пять-шесть дней. Только после этого, располагая точными сведениями, Нишан пошлет гонца к брату. Мугува не успеет вернуться, как Нишан уже будет сидеть на троне!

Несмотря на все меры предосторожности, принятые Нишаном, весть о захвате шэнбинами кента Ю разнеслась по всей Давани с быстротой пущенной стрелы.

Дошла эта весть и до жителей селения Вадил, где три дня назад останавливался сам ихшид. Он отдыхал под сенью огромной чинары, любовался быстрыми струями бурной горной речки, протекавшей посередине этого большого древнего села. Все было тихо, спокойно, и вдруг такое неожиданное и тревожное сообщение…

До этого никто из жителей Вадила ни разу не видел ни одного ханьца. До них, как и до обитателей других селений, доходили о ханьцах разные, самые причудливые слухи: они низкорослые, все время улыбаются, едят лягушек и змей; у них не два глаза, а один большой — во лбу… И вдруг этот никому не известный загадочный народ, не имевший к даваньцам никакого отношения, идет на них войной!

Встревоженные вадилцы собрались под чинарой, где обычно решались все важные дела.

На камышовых настилах расселись, скрестив ноги, старики и пожилые люди. Каждый начал рассказывать, что слыхал и что знает о ханьцах.

— Говорят, что на нас идут яджужи-маджужи[117], — начал усатый мужчина лет сорока.

— Нет, Джура, это не так, — возразил другой. — Яджужи-маджужи — это не люди. Они что-то вроде саранчи, А чинжины, как говорят, все же люди!

— Яджужи-маджужи могут ходить, как люди, и могут летать, как саранча, — сказал сидящий в середине помоста старик. — Они истребляют на своем пути все, что им попадается. Там, где они прошли, не остается ничего. Они съедают даже кости. Те из них, которые оказываются позади своей толпы, облизывают камни…

— Вот эти чинжины и есть яджужи-маджужи! — не уступал Джура.

— Тогда ты, Джура, ступай к ним, а мы посмотрим, съедят они твои кости или нет. Потом скажем тебе, кто они! — пошутил кто-то в толпе. Послышался невеселый смех.

— Сейчас не до шуток, — подал голос другой старик. — Вот скоро, наверное, ихшид проедет назад в Эрши. Раз чинжины взяли Ю, — значит, будет война! Побыстрее надо убрать пшеницу, а не то…

Каждый из жителей Вадила прикидывал, сколько дней потребуется, чтобы убрать урожай, запастись на зиму хотя бы самым необходимым, починить крышу, чтобы поздней осенью и ранней весной не текло с потолка. А может, скоро призовут их взять в руки меч и лук…

— Чинжины дальше Ю не пойдут. Ведь подходили близко к Давани и шахи персов, и Двурогий Искандар, а потом вернулись назад. Не осмелились углубиться в долину, — сказал пожилой человек, сидевший с самого начала разговора молча.

— Чинжинов очень много, их больше, чем персов, и больше, чем народа Двурогого, — возразил ему старик, напоминавший своим односельчанам об уборке урожая. — Я недавно был в Мугуглане и разговаривал С одним купцом, побывавшим везде, даже в Кашгаре. Он говорит, их настолько много, что, если каждый бросит по одной иголке, колодец наполнится!

Дальше разговор пошел о несметности ханьцев.

— Я слыхал, что из их главного кента по утрам вытекает река, такая же, как наша, а к полудню она высыхает. Эта река из их утренней мочи.

— Говорят, они очень упрямы. В сече идут прямо, никуда не сворачивают, наполняют своими трупами и арыки, и речки, и овраги и проходят по ним.

— Что же, у нас много оврагов, рек…

— Я же сказал, что они хуже яджужей-маджужей, — настаивал на своем Джура.

— Ты раньше говорил, что идут не люди, а яджужи-маджужи! По упрямству ты хуже чинжина, Джура!

Опять раздался негромкий смех. Но вдруг все смолкли. По дороге пронеслась свита ихшида. Беки следовали за Мугувой, скакавшим на своем рыжем аргамаке с большой белой отметиной на лбу. Жители Вадила поклонились ихшиду, но тот и не заметил их, глубоко погрузившись в свои думы.

* * *

Мугува, сидевший в седле так же уверенно и прочно, как и на троне, перебирал в уме события, связанные с Хань. В памяти у него еще сохранилось воспоминание о появлении первого человека из Хань — посла Чжан Цяня. Он попал, по его словам, в Давань, ища юечжи, и отсюда отправился в орду хакана. Чжан Цянь утверждал, что Хань хочет только торговать с Даванью. Послы, которые приезжали после него, тоже все время твердили об этом. И верно, мало-помалу начала налаживаться торговля с Хань. За эти годы Мугува многое сделал, чтоб караванный путь в Хань стал удобным: строил на каждом переходе охраняемые постоялые дворы для ночевок, прокладывал мосты через многочисленные горные речки и ручейки, наладил между кентами, прилегающими к дороге, постоянную связь через гонцов. За все эти дела послы Хань превозносили его до небес. Они уверяли, что то же делает и будет делать их повелитель, что он уговаривает владетелей других мелких стран поступать так же. Но прошлогодний случай с грубым послом все испортил, омрачил ясное небо над караванной дорогой в Хань! Неужели невозможно предотвратить нелепое кровопролитие? А если все это неправда? Возможно, на кент Ю напала просто ватага разбойников? Мугува все еще сомневался в том, что Хань могла напасть на Давань, вернее, он не желал верить этому. Уверенность в том, что Давань недосягаема и неприступна, прочно укоренилась в его сознании. Именно из-за этой уверенности он не догадался вовремя отправить своих послов в Хань, чтобы получить собственное, непредвзятое представление об этой стране, о ее войске. Мугува, как и многие другие владетели западных земель, знал о Хань только то, что рассказывали сами послы этой страны. Только сейчас он спохватился, что понятия не имеет, как вооружены ее воины, как они привыкли сражаться. Единственное, что ему известно, — это то, что они плохо сидят на копе, а многие даже не умеют управлять лошадью в бою; их хуннские кони в беге отстают от даваньских аргамаков. Вот и все, что он знает о войске уже напавшего врага! Да, ихшиду оставалось только мечтать, чтобы весть о нападении шэнбинов оказалась ложной.

Он все более углублялся в свои невеселые думы. Почему брат Нишан не прислал к нему гонца? Может, он уже выяснил, что никаких шэнбинов не было? Разумеется, на кент Ю напали свои же разбойники, переодетые в одежды убитых ими ханьцев из посольства Чэ Лина. А растерявшийся бек кента Ю принял их за войско Хань! Вместо того чтобы разогнать их, как крыс, бек закрылся в кенте и прислал гонца. Трусу и кошка кажется тигром…

Мугува приехал в Эрши, в свой дворец Арк, без предупреждения, не выслав вперед гонца. Нишан увидел и встретил его лишь перед входом в сводчатую залу.

— Правда это? — даже не поздоровавшись, спросил ихшид.

— Кажется, да…

— Почему же ты не прислал гонца?

— Я знаю обо всем лишь понаслышке, — потупившись, ответил Нишан. — Мои гонцы еще не вернулись оттуда.

Как раз в это время прискакали гонцы и, соскочив с коней, подтвердили:

— Ю в руках ханьцев!

Ни Мугува, ни Нишан больше ничего не спросили у гонцов. Все было и без того ясно. Мугува несколько раз провел рукой по лицу и бороде. Им овладела слабость, неуверенность в себе. Входя в залу, он пошатнулся и ухватился за створку двери.

Праворучный бек Модтай, приехавший вместе с ихшидом, отстав от него, спросил гонцов:

— Еще что знаете?

— Их всадники рыщут в окрестностях города. Беглецы оттуда говорят, что шэнбины хватают всех встречных даваньцев, допрашивают, пытаются узнать, где можно найти зерно и сено для лошадей. Отбирают теплую одежду и другие вещи.

С этими вестями Модтай зашел к ихшиду.

— Я тоже думал, — говорил в этот момент Мугува, обращаясь к брату, — что это всего лишь нападение каких-то разбойников… — Он в упор посмотрел на Модтая. — Что предлагает праворучный бек?

— Надо немедленно направить во все кенты и депары гонцов — пусть беки шлют сюда чакиров, ясаулов. А сами завтра приезжают на кенгаш[118].

— Нишан ждал возвращения своих гонцов, потому он и не созвал кенгаш, — еще раз оправдал Мугува поведение брата.

На следующий день собрались беки всех кентов и денар. Кенгаш продолжался недолго. С каждого очага, дым которого уходит в небо Давани, решили послать по одному чакиру. Каждый третий из них выступит немедленно и через три дня прибудет к перевалу Кугарт, куда уже накануне, сразу по возвращении ихшида, был отправлен передовой отряд — илгар, чтобы задержать противника у перевала. Отправляемые чакиры должны иметь на каждые десять человек одну юрту и месячный запас пищи. Бек Селата пошлет свою тысячу на три перехода от своего кента по кашгарской дороге. Десятников и сотников поставят сами беки денар и кентов. Тысячников назовет предводитель войска из числа беков депар, их сыновей и братьев. А туменаг[119] предстояло назначить прямо на кенгаше. Но сначала надо было избрать предводителя войска.

Обычно во время войны предводителем становился сам ихшид либо один из его сыновей или братьев. Если среди ближайших родственников ихшида не находилось подходящего человека, тогда избирали предводителем кого-нибудь из беков другого рода этого же племени и только в крайних случаях — из другого племени, ибо предводитель из другого племени стремился обычно занять и трон. А допустить это никак нельзя! Это не менее важное дело, чем дать отпор стучащему в ворота врагу. Но нынешнему ихшиду нечего опасаться. И сам Мугува может стать предводителем, и брат его Нишан, и сын Мугуглан. Род Мугув никому не уступит трона.

По всему было видно, что Мугува не хотел брать на себя бремя предводителя войска. Видимо, он хотел переложить эту ответственность на брата либо на сына. А на кого именно? Беки не могли заранее проникнуть в его помыслы. Мугува, как всегда, рассуждал по-своему. Когда все складывалось удачно, беки превозносили его до небес. Удастся ли ему и на этот раз принять правильное решение? Помыслы и устремления всех троих — теперешнего и двух будущих обладателей трона — Мугува хотел объединить и направить к одной цели. Поэтому лучше, пожалуй, будет, если предводителем станет Нишан. Он наследник престола и займет после брата трон, следовательно, он будет изо всех сил стараться уничтожать врага! Мугуглан и без того, как сын ихшида и как следующий после Нишана наследник, будет храбро биться за спасение трона — заветного наследия их предков. А он сам, Мутува, всю силу власти направит на подготовку войска. Ему надо также зорко следить за каждым беком, особенно за беками западных кентов, чтобы они не посягнули на трон или не сделали попытку отделиться и образовать самостоятельное владение. Ведь Давань совсем недавно стала единой страной — при его деде, главе огуша аристаев, благодаря его мудрости… Кто знает, не помышляет ли сейчас глава огуша аргу Модтай стать ихшидом? А согдаки[120]? Они все время норовят отделиться, избрать своего ихшида и сделать главным кентом западной Давани Канд или Гесай. Юечжи, всего полсотни лет назад поселившиеся в Давани, гаогюйцы, прибывшие совсем недавно, и другие племена могут поддержать и аристаев, и аргу. Для них оба этих огуша одинаково близки. Да, если бы не распри из-за трона, аристаи и аргу могли бы жить как один народ. И согдаки тоже наши братья, они давно смешались с нами. Поэтому главная задача ихшида — сильной рукой держать в узде подвластных ему беков. Тогда, и только тогда, можно будет и изгнать врага, и не потерять трон, и сохранить страну целой, не давая беспокойным бекам искромсать ее в клочки! Мугуве нужно позаботиться и о том, чтобы его род, его дети и внуки как можно дольше сидели на троне Давани!

Мутува, ограниченный в своем мышлении племенными традициями, и не предполагал, что брат может пойти против брата. Он не представлял всего коварства врага, умеющего вбить клин не только между беками разных племен, по и между кровными братьями, между отцом и сыном. Разве мог он подумать, что Нишан, которого он так любил и сделал наследником престола, изменил ему, не устрашившись даже неминуемой кары от духов предков.

Кенгаш без особых словопрений избрал наследника престола Нишана предводителем войска на период войны. Его заместителем при всеобщем одобрении был назначен Чагрибек, старший сын Модтая, праворучного бека, главы племени аргу. Люди этого племени были отличными воинами. В этом они превосходили других даваньцев. Модтай сам усердно обучал сыновей ведению боя, и Чагрибек хорошо знал правила и приемы сечи. Самые быстрые даваньские скакуны также водились у них, на их землях. В древности люди племени аргу впервые случили своих кобылиц с дикими горными лошадьми и получили породу небесных коней — быстрых тонконогих скакунов. Оттого эти кони и называются аргамаки — лошади аргу.

Кенгаш согласился назначить Кундузбека, Сиртланбека, второго сына Модтая Карчигайбека и четырех беков денар туменагами еще не собранного войска. Его предводитель Нишан, а также Чагрибек, Кундузбек и Карчигайбек сразу же после кенгаша отправились во главе собранных за день немногочисленных чакиров к перевалу Кугарт и на селатскую дорогу. Остальные туменаги должны были прибыть туда, собрав хоть по две тысячи чакиров. Вся Давань лихорадочно готовилась остановить шэнбинов в кенте Ю либо за перевалом Кугарт, на реке Йенчу Огоз, сделать все, чтобы не допустить врага к Эрши.

* * *

Предводитель войска Нишан двинулся по главной кугартской дороге, откуда могли прибыть ханьцы, захватившие кент Ю. Вместе с ним ехал Кундузбек. Чагрибек со своим братом Карчигайбеком во главе двух тысяч чакиров направились через Селат в сторону Айтал-Алайкуля. К ним присоединилась тысяча чакиров бека Селата. Чагрибек должен был добраться до самого Алайкуля, что на границе владения Кашгар. Однако он считал, что враг пойдет только по кугартской дороге, наиболее близкой и удобной. Поэтому он на всякий случай послал одну тысячу на границу, а сам с двумя тысячами чакиров остановился около Селата. Это позволяло в случае необходимости быстро перейти по горным тропам на кугартскую дорогу выше кента Шихит и вступить в бой с врагом. Получая указания от Питана, Чагрибек не возражал, считая, что тот просто не знает тонкостей военного дела. А с предводителем войска препираться не положено. Чагрибеку и в голову не приходила мысль о том, что Нишан сознательно отсылает его подальше от себя, чтобы обречь чакиров его отряда на бездействие.

Нишану не нужен был перевес в войске над ханьцами. Если чакиры разгонят шэнбинов, думал он, то все даваньцы будут прославлять его имя, но судьба его от этого не изменится: Мугува по-прежнему будет сидеть на троне, гордясь своим младшим братом, а Нишану останется только ждать смерти ихшида… Но нельзя допустить и полной победы шэнбинов над войском Нишана. Тогда они вообще не станут считаться с ним, возведут на трон кого-нибудь из беков. Значит, надо вести бой так, чтобы шэнбины с трудом одержали верх и сами пожелали заключить мир. Только тогда он сможет сесть на трон! После этого он отдаст им сколько угодно аргамаков и все, чего они захотят. Он признает верховную власть Сына Неба и по-хорошему распрощается с шэнбинами! Пусть ханьский повелитель считает его своим сыном, что в этом плохого? Но почему от ханьских доброжелателей нет ни какой тайной вести для него? И этот чинжин-перебежчик, которого он взял к себе в услужение, молчит. А ведь Нишан давно знает, что он связной и тайный лазутчик чинжинов. Надо действовать самому, разузнать их намерения…

Нишан вызвал своего «верного слугу» и повелительным тоном произнес:

— Пойдешь к своим и узнаешь обо всем!

Ночью ханец в сопровождении двух доверенных чакиров тайком направился в сторону кента Ю. Через неделю он один, уже без чакиров, так же тайно вернулся в юрту Нишана.

— Говори! — нетерпеливо потребовал Нишан.

— Шэнбины будут зимовать там. Сюда они прибудут весной. Во главе войска стоит цзянцзюнь Ли Гуан-ли.

— Еще что?

— Шэнбинам не хватает пищи. — Хитрый ханец решил, что можно не скрывать правды. Все равно об этом и без него скоро все узнают. А Нишан может потерять доверие к его словам.

— Много ли шэнбинов?

— Очень много. Оттого и недостает продовольствия. — Лазутчик не стал говорить, что после сечи уцелела лишь половина шэнбинов.

Такая весть устраивала Нишана. Шэнбинов много, но им не хватает пищи! Значит, с ними можно договориться…

— Где те чакиры, что шли с тобой?

— Они отравились. Съели что-то…

— Ты поступил умно. Иди отдохни.

— Это еще не все.

— Что еще?

— Вот, это вам!

Лазутчик держал в руке маленький свиток. Развернув лоскут шелка с иероглифами, он передал его Нишану.

— Что это?

— Это ярлык. Трон Давани передается вам. Ярлык начертан Цзянцзюнем Ли Гуан-ли от имени Сына Неба!

Нишан жадно посмотрел на иероглифы, еще и еще раз пробежал главами по кривым, причудливым знакам и поспешно, как будто опасаясь кого-то, спрятал ярлык за пазуху. Предводитель войска не сознавал, что в этот миг он окончательно стал предателем, заклятым врагом своего народа. Свой гнусный поступок он оценивал как ловкий шаг, благодаря которому он, будущий законный ихшид, заручился расположением самого Сына Неба.

Если бы во главе войска Давани стоял не продажный изменник, Нишан, а честный, преданный родине человек, он мог бы выведать у лазутчика, в каком состоянии находилось вражеское войско. Со свежими, хорошо вооруженными чакирами не так уж трудно было бы разгромить поредевшее войско усталых, полуголодных, мерзнущих шэнбинов и поумерить аппетит Сына Неба на чужие земли…

Через посланного в Эрши гонца Нишан убеждал Мугуву в том, что именно присутствие его войска вынуждает шэнбинов зимовать в Ю. Немедленное сражение невыгодно даваньцам. К чему лишние жертвы? Ранней весной изголодавшихся за зиму шэнбинов можно будет встретить на берегах реки Йенчу Огоз и потопить в ней.

Глава пятнадцатая

И СМЕХ — ПРИЗНАК ГНЕВА

Проходили дни. Юлбарсбилка просил, умолял Ботакуз стать его женой, убеждал, что другого выхода у нее нет, настаивал, чтобы она дала согласие, но не пытался применить силу. Даже не прикоснулся к ней! Ботакуз была довольна, что этот гаогюец оказался, в общем-то, хорошим человеком, по в то же время она удивлялась его нерешительности. Почему он до сих пор не овладел ею силой? А может, он неполноценный мужчина и хочет лишь показать другим, что живет с женщиной? Этой неожиданной догадке Ботакуз так обрадовалась, что даже улыбнулась, и вдруг поняла, что улыбается впервые за все эти долгие, как вечность, дни, с тех пор как въехала в ворота кента Ю месяц тому назад. Ботакуз вспомнила, что тогда дорогой она много смеялась. Муж Камчи развлекал ее разными шутками. Долгий смех ничего хорошего не сулит — не случайно в народе бытует такое поверье! Где он теперь, Камчи? Неужели погиб?

Она сохранит ему верность. Этот гаогюец по воле Ахурамазды оказался ни на что не годный… Ботакуз надо радоваться такому «супружеству». Что было бы с ней, если бы не заступничество Юлбарсбилки!

Ботакуз не раз слышала по ночам плач и мольбы женщин, над которыми измывались шэнбины. Да, Юлбарсбилка говорил ей правду! Без него она давно была бы осквернена и убита и никогда больше не увидела бы ни своих детей, ни родного аула, ни родственников! «А если он все же не такой?» — промелькнуло в голове теперь почему-то совсем не испугавшее ее сомнение.

Начались зимние холода. Отдушина над очагом быстро высасывала все тепло, как только котел снимали с топки. Просидеть ночь напролет в углу или пролежать на краю кошмы стало трудно. В комнате было всего два стеганых одеяла да верхняя одежда — чапан толмача. Кошма уже затвердела, стала холодной.

Однажды вечером завыла сильная вьюга. Порывистый ветер, прорвавшись в хижину через боковой лаз, погасил догоравшую лучинку. В темноте Юлбарсбилка молча протянул руки к плечам Ботакуз, и она не отпрянула от него… С тех пор долгие зимние ночи Ботакуз укорачивала, слушая Юлбарсбилку. Уйгур оказался отличным рассказчиком и много видавшим и знающим человеком. Из его рассказов Ботакуз впервые узнала о ханьцах, хуннах, кянах, народах других земель на восходе солнца, об их обычаях и нравах — о том, например, что ханьцы не пьют молока, у кянов женщины имеют нескольких мужей, а за горой Каракурум живет народ, где царствуют только женщины. От него ей стало известно, что хунны раньше жили на землях, где ныне расселились ханьцы, и многое, многое другое. «Да, недаром дали этому человеку прозвище «билка», — думала Ботакуз.

Толмач же стал считать себя достойным этого прозвища и по другой причине. Ведь он, не торопясь, действуя мудро и осторожно, все же покорил сердце этой своенравной, прыткой, как необъезженный аргамак, даваньской женщины. Молодой, статной, с глазами, как у верблюжонка… Ничего, что она вдова. После войны он заберет к себе ее детей, и от него самого у нее тоже родятся дети. Все уладится, как будто ничего и не было. Ботакуз будет вспоминать о своей жизни с погибшим мужем, как о далеком сне. Со временем его образ потускнеет. А Юлбарсбилка не будет больше одиноким в этом многолюдном, но бессердечном, жестоком мире!

При первых признаках весны, поздно наступающей в горах, шэнбины начали готовиться к походу. Лицо Ботакуз просветлело от мысли, что скоро она сможет увидеть своих детей. И вдруг, вспомнив, что шэнбины пойдут войной на ее родную землю, на ее аул, на родных, она снова помрачнела. Тревога за детей болью отозвалась в сердце.

Юлбарсбилка обычно пропадал целыми днями и, вернувшись к вечеру, говорил: «Кругом все обшарили — не нашли ни зерна, ни лошадей!»

Но однажды он пришел в полдень и радостно выложил:

— Шэнбины возвращаются назад, в Хань! Так решил большой совет у цзянцзюня.

— А я? — вырвалось у Ботакуз.

— Куда муж — туда и жена, — самоуверенно ответил главный толмач.

— Нет, нет, я умру, но не пойду! — Губы и руки у Ботакуз дрожали.

— Успокойся. Это же хорошо, что шэнбины уйдут. В Давани будет спокойно, дети твои останутся живы. И ты народишь еще новых детей!

— Ты обманул меня!

— Чтоб обманом взять тебя в жены, я привел целое войско из Хань, так, что ли?! У шэнбинов иссякли силы, они не могут двигаться вперед. Пойдет ли войско в Эрши или вернется назад, осенью не знал даже сам цзянцзюнь! Ты разве хочешь, чтобы шэнбины вошли в Эрши?

— Нет, ничего я не хочу! Я вернусь домой! — Ботакуз, зарыдав, закрыла лицо ладонями.

— Сейчас это невозможно. Тебя не отпустят. Побоятся, что жена главного толмача может выдать их тайны…

Юлбарсбилка ушел по делам в соседний дом, а когда вернулся, дверь была закрыта изнутри.

— Открой! Почему заперлась?

Ответа не последовало. Юлбарсбилка подошел к боковому лазу и, поднявшись на носках, заглянул в полутемную комнату. Ботакуз взбиралась по лесенке на стену. «Что она хочет сделать? Почему не отвечает?» Он вернулся к двери, отступил назад, разбежался и сильным ударом ноги вышиб дверь. Отшвырнув в сторону обломки досок, Юлбарсбилка бросился к Ботакуз. Она уже успела накинуть на шею петлю аркана, перекинутого через балку. Быстро подхватив женщину, Юлбарсбилка освободил ее от петли и осторожно отнес на кошму.

— Зачем ты спас меня?! Не хочу оставаться пленницей!

— Это счастье, что я вовремя подошел! Посидел бы там еще чуточку — потерял бы тебя навсегда! И тут же, на том же аркане, повесился бы!

Юлбарсбилка жадно целовал ее лицо, шею, губы. Ботакуз почувствовала капавшие ей на лицо теплые слезы. То ли оттого, что Ботакуз впервые видела плачущего из-за нее мужчину, то ли от тайной благодарности, в которой она не призналась бы и самой себе, — благодарности за еще раз спасенную жизнь, она тоже заплакала и обняла Юлбарсбилку.

— Не делай больше так! — убеждал ее Юлбарсбилка. — Пока неспокойно на дорогах, пока не ходят караваны, поедем с чинжинами назад. Клянусь, я не обману тебя! Я найду выход, мы с тобой обязательно вернемся в Давань! Посмотри на меня ласково, Ботакуз моя! А глаза твои в самом деле похожи на глаза верблюжонка[121].

Остатки войска шэнбинов медленно возвращались в Чжунго. Посаженная на еле перебирающего копытами старого осла, Ботакуз, жена главного толмача, следовала за навьюченным на таких же ослов скарбом толмачей. Она теперь во всем полагалась на Юлбарсбилку и беспрекословно подчинялась его воле. Ум ее подсказывал, что надо поступать так, как говорит этот всезнающий, верный, любящий ее, возможно, не меньше, чем Камчи, человек. Но с Камчи она была вольной, гордой, своенравной, как большинство даваньских женщин. А здесь она не узнавала себя. Подавленная, беспомощная, понурая, в постоянном страхе, она заметно увяла и стала казаться старше своих лет.

Из каждых десяти шэнбинов, отправленных в Давань весной прошлого года под реющим флагом Желтого дракона, вернулись обратно только двое. Сильно поредевшее, оборванное воинство остановилось в пограничном городе Дуньхуане. Двигаться дальше, в глубь Чжунго, Ли Гуан-ли, не оправдавший своего титула Эрши цзянцзюня, не осмелился. Отсюда он направил в Чанъань пространное донесение. По всему было видно, что остановка затянется.

Вскоре прошел слух, что цзянцзюнь просит Сына Неба отправить новое войско в Давань. Почти потухший в сердце Ботакуз огонек надежды на возвращение вспыхнул с новой силой. В эти дни она была всецело поглощена думами о себе, о своих детях. Новый поход ханьского войска на Давань означал для нее лишь возможность встретиться со своими детьми. О том, что несет это нашествие ее народу, она вначале как-то не думала. Ботакуз снова начала следить за собой: как и прежде, заплетала мелкими косичками свои черные волосы; лицо посыпала серебряной пудрой — киршаном, который где-то достал проворный Юлбарсбилка. Да, Юлбарсбилка опять оказался прав, он и в самом деле умный человек! Незаметно для себя Ботакуз так привыкла к нему, что начинала тосковать, если он долго не возвращался домой. Любовь ее к Камчи стала тускнеть, образ его стирался в памяти. Но никогда ни на мгновение не ослабевала ее горячая любовь к детям — четырехлетней дочке и трехлетнему сыну!

Однажды Юлбарсбилка повел Ботакуз в гости к своему старому знакомому — кяну. Тот тоже служил у ханьцев толмачом и жил со своими соотечественниками в Дуньхуане. Ботакуз своими глазами увидела женщину, такую же молодую, как она, имеющую трех мужей. С этого вечера Ботакуз считала, что она не такая уж грешница, даже если Камчи жив. Обычай кянов, вначале показавшийся ей отвратительным, заинтересовал Ботакуз. Когда она услышала о нем впервые из уст Юлбарсбилки еще в кенте Ю, то пропустила это мимо ушей, как обычную сказку. Но оказывается, он и тут говорил ей правду! Ботакуз начала искать в нем черты сходства с Камчи; ей казалось, что он так же строен, так же силен, как Камчи… Она вспомнила, как поразило ее сходство мужа с Бургутом, они были как близнецы. Юлбарсбилка говорит все время правду, никогда не обманывает — и в этом он похож на Камчи! А Бургут разве говорил неправду? Юлбарсбилка постарше, но зато знает он куда больше, чем Камчи, возможно, и больше Бургута! Если был бы жив Камчи и у них тоже был бы такой обычай, она жила бы и с Камчи, и с Юлбарсбилкой, и с Бургутом! Ой! О чем она думает? До чего она дошла? Видимо, мужчины правы, когда говорят, что неверность у женщины в крови. Она просто бесстыжая! Если бы Камчи был жив, она вернулась бы к нему! А Юлбарсбилка? Куда денется тогда этот одинокий, уже ставший ей близким человек? Ведь у него, кроме нее, нет никого на свете! Мысли Ботакуз запутались, затуманились. Бросившись на кошму, она зарыдала.

* * *

«Значит, — негромко читал чэнсян Гун-сунь Хэ последние слова послания Ли Гуан-ли, — шэнбииы больше гибнут от голода, чем в бою. Немногочисленное войско не может покорить Давань!»

У-ди, сидевший до сих пор неподвижно, даже не мигая, вдруг издал не то хрип, не то стон. Удивленный Гун-сунь Хэ лишь на миг взглянул на него и тут же снова опустил глаза. У-ди приподнимал подбородок, силясь подавить ком, подступающий к горлу, и стараясь сохранить на лице улыбку. Он хотел, чтобы его чэнсян Гун-сунь Хэ подумал, что Сын Неба смеется над незадачливостью Ли Гуан-ли. Но У-ди не удалось скрыть от зорких глаз и проницательного ума Гун-сунь Хэ свое душевное состояние. Чэнсян впервые видел Сына Неба в таком смятении. Куда девалась покоряющая всех невозмутимость… Гун-сунь Хэ не знал, что это уже третий приступ нервного потрясения у повелителя. Первый раз нечто подобное произошло, когда тот же неудачник Ли Гуан-ли попал в окружение в отрогах Хингана и был наголову разбит хуннами. Второй раз такое случилось летом этого года при известии о пленении двадцатитысячной конницы под предводительством Чжао По-ну. Этот легкомысленный полководец, не разведав сил противника, слишком далеко углубился в земли хуннов и тоже попал в окружение. Из его войска не вернулся ни один человек. Вот к чему привела излишняя самоуверенность! Стоило похвалить Чжао По-ну, происвоить ему звание сюньцзянцзюня за покорение Лоулани и Гуши, как он сразу же потерял голову. А теперь этот шалопай Ли Гуан-ли, вместо того чтобы пригнать из покоренной Давани косяки аргамаков, шлет из Дуньхуана длинные послания…

— Послать гонца к наместнику Сиюй[122]! Отрубить голову каждому трусу, который посмеет приблизиться к Юймыню! — произнес У-ди, несколько придя в себя, но все еще хриплым голосом.

В Чанъани начали распространяться слухи о подробностях неудачного даваньского похода. Говорили, что пожар, уничтоживший башню Болян, и нашествие саранчи были плохими предзнаменованиями. Война началась в год коровы и вскоре после смерти Чжан Цяня — тоже недобрая примета. Из похода вернулась только пятая часть шэнбинов, большинство погибло от голода, много шэнбинов пало в бою. За все это Ли Гуан-ли будет повешен… Подобные разговоры велись по всей Поднебесной. Вездесущие шпионы Сына Неба не могли поймать с поличным ни одного распространителя слухов. Но многие заподозренные все же распрощались со своей головой.

Утолив свою ярость, У-ди держался с прежней невозмутимостью, как будто до его ушей не доходили слухи, заставлявшие в ярости метаться чэнсяна и высокопоставленных вельмож. О таких мелочах должны заботиться сановники. Сын Неба в эти дни мало кого допускал к себе. Никто не мог предположить, каким будет его следующий шаг. Двор, вся Чанъань, вся обширная Поднебесная ждали его слова. Что он скажет? Нетерпеливее всех ждал Ли Гуан-ли, ибо он хорошо понимал, что его дальнейшая судьба зависит от этого слова. Даже Ли Ши, его прелестная племянница, наперсница, У-ди, ныне вряд ли сможет что-нибудь сделать. Ли Гуан-ли не надеялся на ее помощь. Спасти его может только одно: Сын Неба осознает причину случившегося, поймет, что Давань не такая беззащитная страна, какой изображали ее безответственные болтуны-послы.

Неожиданно у Сына Неба был созван совет. На нем присутствовали все высокопоставленные сановники и военачальники, не было лишь Ли Гуан-ли. Чэнсян Гун-сунь Хэ по знаку У-ди открыл совет.

— Сын Неба желает знать, что думают вельможи. Посылать ли повое войско в Давань или нет? — произнес он.

Все молчали. Чэнсян взглянул на Дунго Сянь-яна. Богач, успевший приобрести немалый опыт в дворцовых делах, не торопясь, встал, отступил на два шага назад, поклонился У-ди:

— Для процветания Поднебесной необходима торговля. Но какая может быть торговля без спокойствия на караванных дорогах? Только шэнбины способны сделать дороги спокойными!

Многие не поняли, что же он предлагает: пойти войной на Давань или нет?

С места встал худощавый, подвижный Дэн Гуан. Пятидесятилетний вельможа Дэн Гуан был решительным человеком. Он рассуждал так: если бы Сын Неба хотел продолжать даваньскую войну, он не стал бы созывать совет. У-ди нужно заручиться поддержкой вельмож, чтобы отложить поход на Давань.

Обрадовавшись возможности поразить всех своей проницательностью и еще выше подняться в глазах императора, Дэн Гуан выступил со свойственной ему смелостью:

— Большое войско дойдет до Давани лишь за год! Уставшие шэнбины вынуждены будут биться со свежими силами врага. Хорошо, если война кончится летом. А если она затянется до зимы, что тогда? Покорение Давани можно пока отложить! Все силы надо бросить против сюнну. Они опять поднимают голову. Нельзя забывать о гибели войска Чжао По-ну.

Как это Дэн Гуан не побоялся произнести такие слова? Ведь никто при Сыне Неба не смел даже заикнуться о гибели войска Чжао По-ну.

Почувствовав недоумение продолжавших хранить глухое молчание вельмож, Дэн Гуан вдруг сбился и побледнел. Он обвел взглядом сидящих — ни один из них не посмотрел ему прямо в глаза. Но У-ди был невозмутим и неподвижен, как статуя. Приняв это за добрый признак, Дэн Гуан воспрянул духом и продолжал:

— Со странами Запада и с Даванью мы выгодно торгуем вот уже более двух десятков лет. Торговлю на Длинном пути можно продолжать, не покоряя Давани. Достаточно увеличить число охранников для караванов!

Кое-кто из присутствующих на совете начал думать: «Раз Дэн Гуан так смело предлагает отложить даваньскую войну, значит, он что-то знает… Возможно, чэнсян потихонечку намекнул ему…»

— Небесные кони обходятся нам слишком дорого! — сказал вельможа, взявший слово после Дэн Гуана. — Чтобы добыть даваньских аргамаков, мы теряем в несколько раз больше сюннуских лошадей!

Охотников выступить на совете больше не нашлось. Опытные сановники не верили, что Сын Неба откажется от давно задуманной и долго готовившейся войны с Даванью. Дороги, проходящие через эту страну, нужны ханьцам не только для торговли. По ним пойдут шэнбины покорять земли западного мира. А это заветная мечта Сына Неба. Завоевав Запад, ханьцы приобретут многочисленных рабов, золото и различные товары, диковинные вещи, драгоценности, быстрых скакунов, барыши от торговли шелком и железом и распространят власть Хань на весь мир! Везде и всюду на дверях храмов и дворцов подчиненных правителей будут вырезаны изображения Желтого дракона — символа ханьского могущества! Отказаться от этого нельзя.

Чэнсян Гун-сунь Хэ не стал подытоживать мнения говоривших. Значит, на этот раз несколько слов скажет сам Сын Неба.

— Если мы не сможем покорить небольшое владение Давань, — начал У-ди, чеканя каждое слово, — что подумают правители стран Запада?! Дася, Аньси и другие государства перестанут уважать нас! Усунь и Луньту[123] с пренебрежением будут встречать наших посланников. Мы сделаемся посмешищем в глазах чужеземных владык! Длинный путь окажется в чужих руках! Мы потеряем все выгоды, которые сулит покорение Давани, и у нас никогда не будет даваньских аргамаков. Не посадив шэнбинов на небесных коней Давани, невозможно полностью покорить сюнну и подчинить Запад… — У-ди остановился. Сановники замерли, ожидая, скажет ли еще что-нибудь Сын Неба или на этом закончит. У-ди продолжил: — Людей, готовых променять славу Поднебесной на несколько тысяч сюннуских кляч, предать суду!

Тут же Дэн Гуана и поддержавшего его вельможу увели ланчжуны. Удивительно! Почему Сын Неба сам не определил наказания этим государственным чинам, а предал их суду? Смышленые вельможи уже догадались, что Сын Неба хотел таким образом положить конец зловредным слухам о даваньской войне, свалив их на противников ее продолжения. Это очень разумно! Люди будут думать, что эти слухи лживы, сочинены противниками даваньской войны, получившими теперь по заслугам! И на этот раз Сын Неба поступил так, как подобает великому правителю. Да, никто ни в чем не может сравниться с императором, ведь недаром он избранник самого Неба!

— Кого пошлем в Давань цзянцзюнем? — неожиданно спросил У-ди.

Вельможи опустили глаза и затаили дыхание. После случившегося с Дэн Гуаном никто не решался и слова промолвить. Более того, кое-кому из вельмож стало казаться, что он сидит не так, как полагается. Они боялись даже шевельнуться, с трудом удерживали дрожь. Молчание затягивалось.

— Победа подготавливает поражение, — изрек наконец У-ди, — а поражение — победу! Если мы назначим цзянцзюнем нового человека, ему придется долго изучать дорогу и вооружение чакиров Давани. Ли уже был там, знает врага и проглотил горькую пилюлю. Поражение его в прошлый раз будет матерью победы в новом походе!

И это решение У-ди было неожиданным для присутствующих на совете. Они были уверены в том, что если Ли Гуан-ли даже не был приглашен на совет, то уж, конечно, цзянцзюнем в Давань поедет другой человек. После слов Сына Неба все вдруг поняли, что он нашел единственно правильное решение. Впрочем, если бы Сын Неба сказал: «Ли один раз уж посрамил и себя и нас. Человек, однажды проигравший дело, не способен найти в себе отвагу», тогда это было бы самым мудрым и поэтому единственно правильным мнением! По всей широкой Поднебесной всегда и при любых обстоятельствах правильно мыслит лишь один человек — Сын Неба! Мудрость других в том, чтобы учтиво молчать.

На следующий день в Чанъани по повелению Сына Неба началось семидневное жертвоприношение духу Великого Единого — Тай-и. Каждый день закалывали жертвенных животных — быков, баранов, свиней. Их кровью окрашивали фэнь-гу — военные барабаны. Под дробь этих барабанов шэнбины будут проливать кровь врага. Последний день жертвоприношения был самым торжественным. Перед жертвенником встали Сын Неба и главный жрец Куань Шу. На почтительном расстоянии от них выстроились самые именитые сановники — все в желтых одеяниях. Играла музыка. Маленький, сутулый Куань Шу воинственно поднял «творящее чудо» знамя Поднебесной и, осторожно проведя дряхлой рукой по древку с колючими шипами, наклонил его вперед. На шелковом полотнище по бокам были изображены солнце и луна, а в середине — звезды Северного ковша Бэйдоу и устремившийся вверх Желтый дракон. Три крайние звезды рукоятки ковша, названные Тянь-и, составляли как бы острие копья Тай-и — духа Великого Единого.

Куань Шу указывал знаменем в сторону запада. Стоящие разразились криком:

— На Давань! На Давань! На Давань!

Через несколько дней многотысячное войско конных и пеших шэнбинов тронулось на запад. Это был лишь передовой отряд, хотя по численности он не уступал всей армии Эрши цзянцзюня, отправленной в позапрошлом году по той же дороге. Он должен был прокладывать дорогу главным силам.

Ранней весной третьего года эры тай-чу, года зайца[124], шестидесятитысячное войско ханьцев выступило из Дуньхуана во второй поход на далекую, спрятавшуюся за Небесными горами, загадочную страну Давань. В названное число не входили гуртовщики овец и коз, крупного рогатого скота, конюхи, повара, торговцы, погонщики караванных верблюдов, мулов, ослов, лекари, знахари и многие другие обслуживающие войско люди. Для обеспечения шэнбинов всем необходимым было выделено более ста тысяч быков и волов, до тридцати тысяч лошадей и десятки тысяч ослов, лошаков и верблюдов. За шэнбинами следовали караваны, навьюченные съестными припасами, запасным оружием и самострелами. Специально выделенные люди разваривали, сушили и раздавали воинам рис, просо и другие съестные припасы. По словам ханьского историка, седьмая часть Чжунго следовала за войском! Общее число двигавшихся на Давань ханьцев составляло около ста тысяч человек. Отряды шэнбинов возглавляли более пятидесяти средних военачальников в чине сяовэя. Чжао Ши-чэн оставался управителем дел, а хаохоу Ли Чи и хаохоу Ван Кой — предводителями неизмеримо увеличившегося войска.

После того как войско перешло реку Яньшуй, тучи, пригнанные ветром с востока, покрыли все небо. Буря поднимала в небо удушающую пыль, в которую превращались под копытами иссохшая и потрескавшаяся бурая почва и желтоватые пески. Небо покрылось густой желтой мглой, почти не пропускавшей лучей солнца, изредка пробивавшегося из-за стремительно летящих туч. Воющая желтая буря миновала горы Кокшаал и понеслась в сторону Давани. А за ней под флагами Желтого дракона двинулись шэнбины в своих светло-бурых одеждах.

В Чанъани опасались, что хунны могут поддержать даваньцев — родственный им народ — и напасть на северную границу Поднебесной от Цзиньчэна до Баркуля. Для охраны этой части границы ханьцы выставили стовосьмидесятитысячное войско. Нельзя было полностью верить и зятю Сына Неба — хуньмо. Ведь и усупи состоят в родстве с даваньцами! Хунны могли также пройти через пески Гоби и алашаньские степи и, преодолев здесь Длинную стену, соединиться со своими давнишними союзниками на юге — цянами. Тогда они отрезали бы шэнбинам дорогу на запад, и даваньская война могла снова окончиться неудачей. Сын Неба так опасался за судьбу похода, что весь двор в эти дни не знал покоя. На севере, за Длинной стеной, на землях, недавно отвоеванных у хуннов, юечжи и других племен, были спешно образованы новые уезды Цзюйянь и Сючжуй. Из внутренних районов страны сюда переселили байсинов. Жителей новых поселений вооружили.

Так ханьцы присоединяли к себе ближайшие чужие владения под предлогом обеспечения безопасности своего войска, отправленного для завоевания других, более далеких новых земель.

Второй поход на Давань привел в движение всю империю.

Книга вторая

ВТОРЖЕНИЕ И ИЗГНАНИЕ

Часть первая

ОСАЖДЕННЫЙ ЭРШИ

Глава первая

НАКАЗАННАЯ БЕСПЕЧНОСТЬ

Уход ханьского войска из кента Ю Нишан не замедлил изобразить как победу, достигнутую в результате принятых им мер.

А поздней осенью на имя праворучного бека Модтая пришло письмо от чэнсяна Гун-сунь Хэ. Первый советник императора писал, что шэнбины были посланы лишь для того, чтобы отомстить жителям кента Ю за истребление посольства Чэ Лина. «Верный слуга» Нишана растолковал ему, что письмо написано для того, чтобы усыпить бдительность даваньских правителей. Значит, шэнбины придут вновь! К Нишану вернулась рухнувшая было надежда вскоре сесть на трон.

Ихшид Мугува понял письмо по-своему: правитель Хань, видимо, убедился, что Давань неприступна, и поспешил восстановить нарушенное добрососедство. События, казалось, подтверждали то, во что так хотелось верить ихшиду. Никакой враг не страшен Давани. Ее отделяют от Хань высокие горы с труднодоступными снежными перевалами, безводные пустыни, кочевые племена, неожиданно нападающие и ускользающие при приближении вражеского войска. Если бы даже шэнбины Ли Гуан-ли двинулись дальше в глубь Давани, они потонули бы в глубоководной горной реке Йенчу Огоз или погибли бы под горными обвалами на подступах к перевалу Кугарт… К счастью для себя, Ли Гуан-ли уже там, в кенте Ю, успел убедиться в этом и вернулся назад. Видимо, он человек смышленый.

Чакиры, собранные из кентов и депар Давани, к концу лета, еще до получения письма от Гун-сунь Хэ, были распущены по домам. Беки Давани считали, что поздней осенью, а тем более зимой дороги на Давань для вражеского войска недоступны. Письмо Гун-сунь Хэ окончательно успокоило Мугуву, и он даже весной не стал собирать чакиров.

Беспечность ихшида передавалась всем жителям Давани. Ведь принимать необходимые меры против опасности вторжения, подготавливать войско и население к отпору врагу во все времена — дело правителей. Простые люди заняты трудом, повседневными заботами о семье, о своих детях. Если сам ихшид отпустил чакиров на зиму домой и не созывал их весной, значит, им не о чем беспокоиться. Обернув тряпками острые наконечники пик и лезвия мечей, чакиры прятали их высоко под крышей, подальше от детей, а сами уходили со стадами на высокогорные пастбища или принимались возделывать свои участки.

Началась летняя жара. Полевые и садовые работы были в полном разгаре: земледельцы поливали растения и деревья, обрабатывали и окучивали их, чтоб получить урожай получше. Как обычно в эту пору, состоятельные люди, беки перебирались в горные местечки, где приятно дует легкий ветерок, принося с высоких хребтов и снежных вершин желанную прохладу.

Мугува тоже собирался выехать из Эрши в горы. Он ждал только приезда бека Таркана[125] Бурибека, своего родственника, который хотя и подчинялся тудуну Кангха, но неизменно поддерживал дружеские отношения с Даванью. Они решили вместе провести жаркие летние дни в красивом горном селении.

Мугува удивился, когда неожиданно увидел у сводчатых ворот дворца Арк гнедого скакуна с подвязанным хвостом, покрытого пеной. Слова же гонца, соскочившего с седла и устремившегося к воротам, привели его в полную растерянность:

— Пропустите быстрее! Война!

Когда гонца привели к ихшиду, он смог добавить лишь несколько слов:

— Чинжины… Они обошли Селат. Идут сюда!

— Нишан! — сам не зная почему, произнес Мугува имя своего брата, вошедшего вслед за гонцом.

Нишан старался выглядеть озабоченным. Это было нетрудно, потому что в действительности его мучила тревога. Ведь это последняя возможность захватить трон, и он не должен упустить ее! Как будут дальше развиваться события и что должен делать он, Нишан, чтобы добиться своего?..

К ихшиду были срочно созваны праворучный бек Модтай, ясаулбеги Кундузбек и другие придворные. Ждали заутара. Наконец и он появился, тяжело опираясь на посох. Все встали с мест. Заутар сел возле ихшида. Мугува начал понемногу приходить в себя. Он было заговорил, но вошел начальник охраны:

— Прискакал еще гонец — от бека Дальварзина[126]!

Ихшид кивнул, разрешая гонцу войти. Поклонившись, тот сообщил:

— Чинжины идут! Они несметны! Говорят, что Селат окружен. Когда я выехал, вокруг Дальварзина тоже начало смыкаться кольцо. Но главные их силы идут прямо сюда.

Гонец вышел. Беки ждали, что предпримет ихшид. Но в голове Мугувы опять все спуталось. Он не знал, что сказать, с чего начать. Праворучный бек посмотрел на заутара. Тот слегка приподнял подбородок, качнув длинной белой бородой. Значит, старец одобряет намерение Модтая взять слово. Ведь в подобных случаях праворучный должен выручать повелителя, на то он и первый бек, главный человек в государстве после ихшида.

— Созывать кенгаш не будем. Все равно не успеть, — сказал Модтай. — Прошлогоднее решение кенгаша остается в силе. Никто его не отменял! Нишан — предводитель войска, Чагрибек — замещающий! Послать гонцов во все кенты и депары! Пусть шлют чавушей[127] и чакиров в Эрши! — Голос Модтая креп. — Послать в горы за беками, чтобы немедленно возвращались и собирали воинов. Из туменаг здесь присутствуют Кундузбек, Сиртланбек; Карчигайбек тоже в Эрши. Остальные вскоре подъедут.

Мугува, кивая, безмолвно соглашался с Модгаем. Только теперь он счел необходимым вставить слово:

— Гонцов немедленно!

Кундузбек тут же поднялся и вышел, чтобы дать указание об отправке гонцов.

* * *

Посланные друг за другом три даваньских разъезда, по сотне чакиров каждый, сошлись на берегу быстрой реки Акбуры, в полпути от захваченного ханьцами кента Дальварзин. И сразу же они столкнулись с многочисленным отрядом шэнбинов, искавших брод. Проводник ханьцев, видимо, ошибся, и шэнбины начали переправу на сравнительно глубоком месте реки. Воспользовавшись этим, чакиры вступили в бой. Их стрелы метко разили барахтавшихся в воде ханьцев. Тех, кто пытался выбраться на левый берег, встречали мечами и пиками. Даваньцам помогло и то, что шэнбины шли напролом, не разбирая пути. Они были твердо уверены: жалкие три сотни даваньцев не могут преградить путь тысяче! В разгар боя, когда река едва успевала уносить трупы, с верхнего ее течения, неистово крича, налетели неизвестные всадники. Шэнбины, опасаясь окружения, бросились назад. Разъездные сотни чакиров, быстро переправившись через реку, стали преследовать беспорядочно разбегающихся ханьцев. Всадники, напавшие с верхнего течения реки, обогнав шэнбинов, перерезали им путь. Спасаясь, те повернули влево, в густые заросли камыша. Извивающаяся тропинка заманивала их все дальше и дальше, в глубь зарослей. Вдруг с обеих сторон камышового урочища — тугая — поднялся дым. Шэнбины поняли, что это западня: даваньцы загнали их в болото и подожгли камыш. Путь назад был отрезан. Те, кому удавалось выбраться из огненного кольца, падали под мечами чакиров, занявших выходы из тугая. Большинство же шэнбинов передовой тысячи сгорели либо задохнулись в дыму горящего камыша. Вернулись к своим всего несколько десятков шэнбинов, бросившиеся наутек еще до того, как был подожжен камыш.

Даваньцы одержали победу над ханьской передовой тысячей, но и у них из разъездных сотен осталось менее половины чакиров. Они поспешно вернулись в Эрши, чтобы доложить об исходе сечи ихшиду. Вызывало недоумение то, что неизвестные всадники, внезапно напавшие на шэнбинов с тылу и тем оказавшие помощь чакирам, не дожидаясь исхода боя, куда-то скрылись. Кое-кто из чакиров полагал, что это были разбойники. Об этом говорила не только их одежда, явно захваченная у богачей и чужеземных торговцев, но и их повадки: они действовали смело, быстро и находчиво. Да и камыши подожгли они. А это разбойничий прием.

— Наверное, разбойники хотели ограбить разъезд чинжинов, но, увидев нас, удрали! — рассудил сотник чакиров и решил приписать успех боя себе одному.

* * *

Все чавуши, находившиеся в Эрши, были посланы в сторону кеита Аргуан. Они расположились у отрогов небольшой горы Чилустун перед быстротечной и полноводной рекой Аргуансай. К вечеру к пим должны были присоединиться чакиры из соседних с Эрши кентов — Ассаки, Кувы, Неката. Здесь предполагалось сосредоточить тумен — десять тысяч воинов, но к назначенному сроку успели собраться лишь четыре тысячи. Этой части войска, туменагой которой был назначен бек Эрши Сиртланбек, предстояло преградить шэнбинам путь в Эрши в том случае, если бы ханьцам удалось оттеснить тумены Кундузбека и Карчигайбека в бою по ту сторону горы Чилустун, на равнине, где был простор для движения конницы.

Такой план расположения туменов для первой встречи с вторгшимся ханьским войском предложил замещающий предводителя войска молодой Чагрибек. Его отец, праворучный бек Модтай, и сам ихшид Мугува согласились с ним. У них просто не оставалось времени, чтобы предложить что-либо другое. Надо было действовать, любым способом задержать врага хотя бы на два-три дня. За это время подоспеет много чакиров из отдаленных, особенно из заходных, кентов. Тогда Давань сможет постоять за себя.

После полудня ихшид Мугува в сопровождении праворучного бека Модтая и ясаулов-телохранителей выехал на место предполагаемой сечи. Обычно самоуверенный, Мугува походил сейчас на больного, потерявшего волю человека: все решения принимал Модтай, а ихшид только подтверждал его распоряжения, полностью полагаясь на своего праворучного. Предводитель войска Нишан, Чагрибек и все туменаги, оказавшиеся в Эрши, уже давно отправились на северо-восточные склоны Чилустуна. Они спешно готовились задержать врага за кентом Аргуан, за Чилустуном. Гонцы от посланных вперед разъездов в один голос сообщали о продвижении несметного ханьского войска, которое к вечеру могло достичь кента Аргуан. Потому ихшид с праворучным беком и поспешили туда, предоставив заботу об усилении обороны Эрши престарелому заутару.

Но вражеские воины не показывались. «Значит, что-то случилось с врагом. Сам Ахурамазда заботится о нас!» — решили правители Давани. Они не знали, что после неудачи, постигшей передовую тысячу шэнбинов в болотистом тугае, намерения вражеского предводителя изменились. Он решил ударить по Эрши сосредоточенными силами и поэтому остановил продвижение шэнбинов до тех пор, пока не будут взяты Селат и Дальварзин.

Панически тревожный для Давани, особенно для ее ихшида Мугувы, день прошел. Враг так и не появился на подступах к горе Чилустун. Зато всю ночь сюда прибывали чакиры и чавуши из Эрши, Неката, Ассаки, Кувы и других близлежащих кентов и депар. Гонцы сообщили, что врага не видно и на берегах Акбуры, следующей за Аргуансай реки. «Хвала Ахурамазде, что он задерживает чинжинов, а нам дает время подготовиться к сече!» — мысленно повторял ихшид.

В напряженном ожидании прошел и весь следующий день. Войско готовилось к битве. Были внесены изменения в боевые порядки чакиров. У лучников забрали копья и мечи, а взамен дали дополнительные колчаны, туго набитые стрелами. Чакиров с длинными пиками и вооруженных только мечами выделили, как и лучников, в отдельные ясаки. Теперь каждый ясак должен был сражаться одним оружием. Когда лучники, осыпав врага стрелами, будут возвращаться, на врага нападут чакиры с длинными пиками, которые продвинутся вперед под прикрытием лучников. Затем в сечу вступят чакиры с мечами, прикрываясь щитами. На крайний случай всем оставили кинжалы и большие ножи. Между ясаками наметили сравнительно большие промежутки для свободного разворота. Такое построение увеличит в глазах врага численность чакиров.

Приняли и другие меры. На склоне горы Чилустун выставили зорких наблюдателей. За большими валунами и в зарослях разместили засады лучников. Позади чакиров поставили стариков, пожилых женщин и подростков. В толпе этих безоружных людей расположили карнаи, сурнаи и барабаны. Издали ханьцам должно было показаться, что войско Давани тоже несметно. Теперь более уверенно можно было ждать неприятеля. На склоне горы Чилустун устроили укрытие для ихшида и праворучного бека. Оттуда было хорошо видно место предполагаемой сечи.

Ихшид Мугува воспрянул духом. Он вновь почувствовал себя повелителем, держащим бразды правления в своих руках и имеющим боеспособное войско.

Ночью к шатру ихшида прискакал гонец. Он сообщил, что чинжины подошли к правому берегу Акбуры и располагаются там на ночлег. Значит, завтра утром враг будет здесь!

Мугува снова погрузился в тяжелые думы. Да, он оказался не прав! Надежда на то, что ему удастся мирным путем устранить недоразумение, вызванное убийством грубого ханьского посла Чэ Лина, не оправдалась! Его беспечная уверенность в том, что вражеское войско не сможет достичь Давани, оборачивалась тяжелым испытанием для его народа.

Глава вторая

СЕЧА У ПОДНОЖИЯ ГОР

Пронзительный рев карнаев, с которого обычно начинались все многолюдные торжества в Давани, сегодня на рассвете не веселил даваньцев, а возбуждал в них гнев. Почему какой-то неведомый народ, называемый то чинжинами, то ханьцами, пришел к ним с войной? Что им надо в этих горах и долинах?

Как только издали, со стороны реки Акбуры, показались ряды движущегося ханьского войска, карнаи взревели вновь. Им вторили барабаны, рассчитано ускоряя ритм, чтобы кони пошли резвее. В реве труб слышались протяжные стоны, плач матерей и жен по погибшим, хотя оружие еще не было пущено в ход, а только взято на изготовку…

Нетерпеливые аргамаки, привыкшие пускаться вскачь при первом же звуке карнаев, то резвились, передвигаясь из стороны в сторону, то вставали на дыбы. Трудно было удержать их на месте. Новый короткий призыв карнаев, сурнаев и барабанов привел в движение все войско даваньцев. В лучах восходящего солнца заблестели золотые шлемы, латы, налокотники, узорчатые пластинки, прикрепленные к ножнам мечей ихшида Мугувы, праворучного бека Модтая, предводителя войска Нишана, его заместителя Чагрибека и других беков, медные стремена и пряжки уздечек на конях простых чакиров. «Вся Давань выступает против врага!» — горделиво подумал в эту минуту ихшид Мугува.

Предводитель войска Нишан, самодовольно кивнув Мугуве, пришпорил коня и поднял в воздух плеть. Золото рукоятки сверкнуло на солнце. Лучники, стоявшие впереди других чакиров, поскакали в сторону врага. Тут же туменага Кундузбек подъехал к вооруженным пиками чакирам и начал им что-то показывать, размахивая пикой то в одну, то в другую сторону, будто вонзая ее в грудь, в бок, в затылок врага, в ребра вражеского коня.

Мчащиеся на быстрых конях лучники приблизились к неприятелю и на скаку пустили стрелы. Полетели стрелы и в ответ. С обеих сторон упали несколько десятков воинов. Лошади, оставшиеся без всадников, беспорядочно разбегались. По знаку сотника даваньцы повернули коней назад. Шэнбины погнались за чакирами. Те, прикрываясь щитами, оборачивались и на ходу метко пускали стрелы из луков. Шэнбины, несмотря на потери, продолжали преследование, уже предвкушая победу. Увлеченные погоней, они не сразу заметили, что по обе стороны отступающих, но уже встречным потоком, стремительно мчатся новые конники-чакиры. Часть шэнбинов в испуге натянула поводья; остальные продолжали движение, но и они вскоре поняли уловку даваньцев. Повернуть коней они не успели: в их толпу вклинились чакиры с пиками. Пока шэнбины спешивались, перекидывая луки за спины и хватаясь за мечи, многих из них пронзили пики даваньцев. Не выдержав натиска, ханьцы пустились наутек. Это как раз и нужно было даваньцам! Преследуя шэнбинов на быстрых аргамаках, они кололи их в спины, валили наземь их коней. Вскоре бой с передовыми отрядами шэнбинов закончился.

В этот день сечи больше не было. Передовые отряды шэнбинов, перейдя реку Акбуру, лишь приблизились к горе Чилустун. Даже острые глаза даваньских наблюдателей не могли увидеть хвост надвигающегося вражеского войска. В этом убедились и правители Давани, поднявшись на Чилустун. По сведениям гонцов, присылаемых беками приграничных депар, по донесениям разъездных отрядов, наблюдателей и по тому, что могли увидеть сами, они определили, что численность вражеского войска составляет не менее двадцати пяти — тридцати тысяч. Но они все еще не разгадали замысла Ли Гуан-ли. Цзянцзюнь уже в Дуньхуане разделил войско на две части по тридцать тысяч шэнбинов и отправил их разными дорогами. Это облегчило добывание по пути съестных припасов и фуража. Сам Ли Гуан-ли в сопровождении верных буцюев — личных охранников — следовал за отрядами Ван Коя, движущимися по алайкуль-селатской дороге. Вторая часть войска под предводительством Ли Чи после взятия кента Ю должна была наступать на Эрши через Кугартский перевал. Но Ли Чи почему-то задержался в кенте Ю дольше, чем намечалось. Тогда цзянцзюнь решил «переломать ребра» эршийцам до прихода Ли Чи. Поэтому шэнбины Ван Коя и вступили в бой с даваньцами у подножия горы Чилустун. В этом бою и до него — при взятии кентов Селат и Дальварзин и при встречах с разъездами даваньцев — ханьцы потеряли около трех тысяч шэнбинов. Таким образом, Эрши угрожало двадцатисемитысячное войско Ван Коя, возглавляемое самим цзянцзюнем. Подсчет даваньских правителей был близок к действительности. Они только не знали, что еще столько же шэнбинов следует сюда по другой дороге!

В звездную ночь под открытым небом на окраине кента Аргуан состоялся военный совет предводителей даваньского войска. Туменаги и тысячники расположились у родника, вытекающего из-под скалы Айирмачташ, на которой древний художник изобразил аргамаков. Он выдолбил на камне дикого горного жеребца, запрыгивающего на прирученную кобылицу. Рисунок отражал бытующее у даваньцев поверье о происхождении аргамаков. Лошади, ведущие свой род от диких горных коней, — непревзойденные скакуны. За ними и пришли сюда полчища ханьцев. «Нет, аргамаки останутся нашими, на них мы выгоним врагов из страны!» — думал Мугува, усаживаясь на плоский камень, застланный стеганым одеялом.

Звездная ночь, прохладный чистый горный воздух, журчание стремительной воды Аргуансай, бьющейся о каменистые берега, не вязались с суровостью происходящих событий. В этом живописном месте уже сложили свои головы сотни чакиров и многим предстояло еще испить смертную чашу.

Собравшиеся на совет беки решили, что в открытом поле биться с чинжинами невыгодно — там трудно остановить в несколько раз превосходящие силы противника. Надо задержать врага именно здесь, в лощине между сопками, на подступах к кенту Аргуан. Лучники, надежно защищенные большими камнями, смогут лучше целиться в неприятеля. Враг пойдет по этой дороге, через кент Аргуан; просто обойти его, оставить у себя за спиной незахваченным, ханьцы не решатся. Они не станут прорываться к Эрши по тропе, пролегающей вдоль болота и камышовых зарослей по нижнему течению Акбуры и Аргуансай, — дорога эта узкая и опасная. Значит, надо сосредоточить все силы на подступах к кенту Аргуан. К такому выводу пришли правители Давани, выслушав мнение каждого участника кенгаша. По обычаю предков, во время обсуждения военных вопросов беки высказывались при ихшиде более свободно. Но его брат, Нишан, несмотря на то, что он был избран предводителем войска, почему-то молчал. Недоумевающие беки решили, что у него еще не сложилось окончательного мнения и поэтому он пока выслушивает других. На самом же деле Нишан хранил молчание по другой причине. Он еще не смог установить связь с предводителем войска Хань и не знал, что ему предпринять.

Ночью даваньцы оставили северо-восточные склоны горы Чилустун и обосновались на южном ее склоне вдоль левого берега реки Аргуансай.

Наблюдатели ханьского войска на рассвете обнаружили, что справа и слева от них, вдали и вблизи, в теснинах и на равнинах — везде и всюду видны чакиры даваньцев и отовсюду гудят длинные медные трубы… Наблюдатели сообщили цзянцзюню, что войско даваньцев не так мало, как представлялось вначале. Их не менее двадцати пяти — двадцати шести тысяч, и расположены они очень удачно! Так оценили силы и позицию даваньцев и сяовэи передовых тысяч. «Значит, — рассуждал цзянцзюнь, — дорог каждый день. Надо побыстрее выбить их отсюда и рассеять, не давая возможности привести новых чакиров из других кентов! Когда же они успели собрать такое войско? Теперь некогда ждать, пока подойдет Ли Чи, надо начинать решительную сечу!»

— Начать! Но не увлекаться погоней за даваньскими лучниками! Они только делают вид, что убегают! Целиться прежде всего в чакиров, вооруженных пиками! — приказал цзянцзюнь Ли Гуан-ли хаохоу Ван Кою.

Предводители ханьцев решили двинуть часть войска по узкой топкой дороге в долине, оставленной ночью даваньцами почти без защиты.

На открытом поле, между горой Чилустун и рекой Аргуансай, встретились тяжеловооруженные конники ханьцев и даваньские лучники. Как и накануне, даваньцы, метко обстреляв шэнбинов из луков, пустились бежать, чтобы заманить врага под удар своих конных чакиров, вооруженных пиками. Но сегодня шэнбины не устремились очертя голову в погоню за лучниками, а пустили коней трусцой, лишь делая вид, что преследуют. Даваньцы придержали скакунов и свернули в сторону гор. Шэнбины, по-прежнему не спеша, пуская на ходу стрелы, последовали за ними. Внезапно даваньцы круто развернули копей и лихо помчались на шэнбинов, осыпая их стрелами. Тучи стрел посыпались на шэнбинов и со склона горы. Не устояв, ханьцы бросились назад, оставив на поле много убитых. И на этот раз в первом же столкновении даваньцы взяли верх над захватчиками!

На некоторое время сеча затихла. Основные силы даваньских и ханьских войск все еще разделяла гора Чилустун. Даваньцы ждали наступления врага, а предводители шэнбинов обдумывали, где усилить натиск: со стороны ли теснины, по ошской дороге, или по равнине между горой и рекой?

Лишь после обеда ханьцы вновь начали наступление со стороны Аргуансай, но на этот раз они проходили поодаль от склона горы, посредине поля и вдоль реки. Летящие с противоположного берега стрелы даваньцев не могли рассеять движущихся шэнбинов. Наблюдатели даваньцев сообщили, что толпа чинжинов очень плотная и многочисленная. Чакиры встретили их среди равнины и, как и прежде осыпав стрелами, пустились в бегство. Но эту хитрость даваньских лучников шэнбины уже настолько усвоили, что даже не ускорили движения, а ограничились лишь несколькими ответными стрелами. Против шэнбинов были брошены верховые чакиры в латах и шлемах, вооруженные длинными пиками, мечами и кинжалами. Ханьцы и тут не смутились. Когда расстояние между войсками сократилось, шэнбины неожиданно пустили в ход самострелы. Стрелы начали пробивать щиты и латы чакиров. Их ряды стали быстро редеть. Даваньцы были вынуждены отступить. Быстрые кони унесли их на безопасное расстояние. А ханьцы приближались трусцой и по равнине, и вдоль Аргуансай. Что же делать? Туменага Кундузбек с одобрения замещающего предводителя войска Чагрибека быстро принял меры. В пяти местах он собрал по четыре карная и посадил карнайщиков на коней. Окруженные чакирами, они помчались навстречу врагу. На ходу страшным воем заревели карнаи. Не привыкшие к таким звукам кони шэнбинов шарахнулись в разные стороны, сбрасывая ханьцев, и без того плохо сидевших в седлах. Воспользовавшись суматохой, чакиры вклинились в ряды врага. Началась беспощадная сеча: звон оружия, разноязычные выкрики смешивались с предсмертным ржанием коней. Уцелевшие копи уносили с поля боя зацепившихся за стремена израненных и мертвых всадников. Сравнительно малочисленные чакиры, отменные наездники, дрались с бесчисленными шэнбинами, плохо владевшими своими конями. Пролитая на взрыхленную копытами землю кровь превратила ее в вязкую темно-коричневую грязь… На берегу Аргуаисай, где земля была тверже и лежали большие плоские камни, кровь струями стекала прямо в реку. Журчащая, быстрая вода стала багровой. Удивительно! Только что эта кровь бушевала в живых телах и заставляла людей убивать друг друга, а теперь никто не различит, какая часть этой крови принадлежала ханьцам, а какая — даваньцам.

Ломались пики, мечи, у воинов оставались лишь ножи. Сеча превратилась в резню, и так продолжалось дотемна. Послышался звук цзиньнао — гонгов ханьцев, призывавших к отступлению. Спустя некоторое время до ушей долетел и протяжный рев карнаев. Оставив на поле боя груды беспорядочно лежащих трупов, потянулись к своим станам небольшие группы шэнбинов и чакиров. Одни несли изодранное знамя с изображением Желтого дракона, а другие — конский хвост, прикрепленный к острию древка. Сечу эту никто не выиграл, обе стороны потеряли по нескольку тысяч воинов.

Ночью в обоих станах состоялись советы предводителей войск.

— Завтра основной удар чинжинов надо ожидать со стороны теснины ошской дороги. Одновременно они попробуют перейти Аргуаисай! — пытался угадать намерения врага замещающий предводителя Чагрибек. По мере того как война разгоралась, еще неопытный и не имеющий всей полноты власти в войске молодой Чагрибек все чаще рвался помериться силами в области полководческой мысли с искусным, зрелым и единовластным военачальником цзянцзюнем Ли Гуан-ли. Но решение на совете принималось всеми участниками с одобрения ихшида, и голос Чагрибека затерялся в разноголосье до предела возбужденных предводителей. Трудно было ожидать, что в такую минуту они смогут прислушаться к словам молодого Чагрибека и по достоинству оценить его сообразительность.

На совете в стане врага обстановка была иной.

— Даваньцев не так много! Нас ввели в заблуждение наши же наблюдатели, — подытожил совет многоопытный цзянцзюнь Ли Гуан-ли, раскусивший уловку даваньцев. — Этих тыквоголовых послать в сечу впереди всех, чтобы они хорошенько научились считать стрелы противника!

Обнаружив малочисленность даваньского войска, преграждавшего ему путь, Ли Гуан-ли, сильно обеспокоился. Что подумает о нем Ли Чи, когда подоспеет сюда из кента Ю с другой половиной войска? «Неужели сам цзянцзюнь без меня не смог разогнать горсточку даваньских чакиров?»

Управителя войском Чжао Ши-чэна цзянцзюнь послал к тем тысячам, которым сегодня предстояло опрокинуть заслон даваньцев в теснине ошской дороги и войти в кент Аргуан. Ван Кою же он поручил продвинуться во главе шэнбинов вдоль Аргуансай и к вечеру захватить деревянный мост у самого кента.

С утра третьего дня битвы трупный запах, вызывающий тошноту, начал обильно распространяться по обе стороны поля брани — и в сторону шэнбинов, и в сторону чакиров. Наблюдая начало битвы с вершины Айирмачташ, даваньские предводители убедились, что предположения самого молодого среди них, Чагрибека, были правильны. В самом деле, шэнбины, как саранча, заполнили теснину по ошской дороге и, прикрывшись щитами и латами, шли со стороны нижнего течения Аргуансай.

— Нам вчетвером здесь делать нечего. Чагрибека пошлем в теснину на помощь брату Карчигайбеку, — сказал Модтай. Праворучный бек не посмел сказать, что к месту схватки следовало бы отправить и предводителя Нишана. Но ихшид понял мысль Модтая и властно договорил:

— А Нишан отправится к Сиртланбеку!

На вершине остались теперь только двое — ихшид и его праворучный бек. Они должны были следить за ходом сечи и держать связь через гонцов со всеми тремя частями войска.

Сражение развивалось в основном так, как предугадал молодой Чагрибек. Часть шэнбинов устремилась к кенту Аргуан по берегу реки. Меткие стрелы чакиров из тумена Сиртланбека заставили этот отряд отказаться от намерения перейти Аргуансай; он направился в сторону Эрши, предоставив взятие Аргуана шэнбинам, нападавшим со стороны ошской дороги.

Тумен Карчигайбека хотя и с большим трудом, но до полудня удерживал теснину по ошской дороге. Шэнбины, подгоняемые плетками десятников и сотников, несмотря на большие потери, сумели потеснить чакиров. Тумен Карчигайбека вынужден был оставить первую теснину и закрепиться в другой, где соединяются Чилустун и Айирмачташ. Здесь они создали второй, более крепкий и мощный заслон. В это же время и чакиры Кундузбека, отойдя назад, заняли пространство между Айирмачташ и Аргуансай. Оба крыла шэнбинов продвинулись вперед. Но не успели они порадоваться отступлению даваньцев, как убедились, что оказались в ловушке; со склонов гор на них вновь посыпались стрелы чакиров.

В лощине закипела жаркая битва. Время от времени ревели карнаи, и лучники, затаившись за камнями, прекращали стрельбу; в это время вступали в бой всадники-чакиры. Вновь трубили эти длинные медные дышла — и даваньцы на быстрых конях скакали в сторону своего стана, а на шэнбинов с обоих склонов гор снова летели тучи стрел, пущенных меткими лучниками. В этой узкой лощине между горой Чилустун и Айирмачташ, по форме похожей на большую долину, в которой лежит вся Давань, чакиры чувствовали себя хозяевами. Они вынудили ханьцев драться в западне. Даже немногочисленное войско даваньцев смогло задержать здесь врага.

Ночью в даваньском стане вновь собрались предводители. Все беки сошлись на том, что надо продолжать сечу на этом месте, здесь остановить врага. Скоро прибудут чакиры из дальних кентов. Измотав противника, можно будет со свежими силами начать изгнание ханьских войск из Давани. Возражал лишь Нишан. Для него победа над ханьцами означала крах его честолюбивых замыслов. Поэтому он предлагал отступить.

— Вода в Аргуансай начала спадать! — обосновывал Нишан свое предложение. — Не надо забывать, что этот год будет засушливым. Так предсказывают паши почтеннейшие старики. Примерно через неделю вода в реке спадет настолько, что чинжины смогут перейти ее в любом месте и направятся прямо в Эрши!

— Пока обмелеет Аргуансай, успеют подъехать чакиры из Кувы, Мугуглана, Канда, Гесая, Чуста… — резко оборвал Нишана Мутува.

Наступило тяжелое молчание. Его нарушил прискакавший гонец. Упал в ноги:

— Великий ихшид! Подошло еще одно войско чинжинов! Они перешли Кугарт и сейчас уже на берегу Карадарьи… На рассвете будут здесь!

У всех, кроме Нишана, опустились руки, посерели лица… При общем горестном молчании праворучный бек Модтай грустно взглянул на ихшида и, поняв, что может говорить от его имени, негромко произнес:

— Ночью без шума укроемся за стенами Эрши.

Глава третья

ЗВЕЗДЫ ЛЕТЯТ СО СТЕН

Когда солнце поднялось над Чилустуном на высоту в три пики, предводители ханьского войска, успевшего окружить внешнюю стену кента, взобрались на сопку, находившуюся в цепи отрогов Малого Алая (даваньцы называли ее Жингиртепой). Отсюда был виден как на ладони весь Эрши, его внешняя и внутренняя стены, бойницы, дворец Арк, возвышающийся над остальными строениями, крыши домов, дворики, пруды, стога сена, лошади, люди, мечущиеся из стороны в сторону. Без труда можно было определить сильные и слабые стороны обороны осажденного города. Странно, почему это обстоятельство не учли предки даваньцев, основавшие Эрши?! Возможно, они, как и Мугува, не допускали мысли, что враг сможет прийти сюда. Для мелких стычек, время от времени происходивших между огушами до объединения Давани в единое государство, то обстоятельство, что Эрши расположен прямо у подножия гор, не имело большого значения. Люди разных огушей и без того как свои пять пальцев знали каждую улицу, каждый перекресток этого зеленого города, огибаемого с двух сторон быстрым течением Аргуансай. Случалось, что соседи подходили вплотную к стенам Эрши, чтобы помериться силами с людьми огуша аристаев из-за какой-нибудь обиды или недоразумения, и через два-три дня возвращались с миром. Пыль вражды между родственными огушами оседала сравнительно быстро, и Эрши, как и другие кенты Давани, никогда не бывал осажден плотно, всерьез и надолго. Да и об этих стычках даваньцы знали лишь по рассказам стариков, помнящих все чуть ли не со времен сотворения мира.

Древние жители огуша аристаев, заложившие первые камни Эрши, видимо, решили построить его на зеленом склоне у подножия горы, чтобы любоваться видом города, утопающего среди фруктовых деревьев и окруженного виноградными полями. Они воздвигли вокруг него двойную стену — внешнюю и внутреннюю, но из-за неудачного расположения крепости лишились возможности скрыть тайны своей обороны от хищных глаз опытного врага!

Ли Гуан-ли впервые увидел город, за который еще три года назад ему был присвоен завидный титул Эрши цзянцзюня. Да, по воле Сына Неба он давно был объявлен покорителем еще непокоренного города. Теперь Ли Гуан-ли оправдает доверие владыки-императора! Шэнбины уже берут в тиски этот город, находящийся в шести месяцах пути от Чанъани! Теперь-то Ли станет истинным Эрши цзянцзюнем! Он смоет пятно, легшее на его доброе имя после неудачного похода в Давань в позапрошлом году — году коровы, и заткнет рот злопыхателям и завистникам в Чанъани. Его имя будет на устах у всей Поднебесной! Для этого надо всего лишь ворваться в город, разрушить его стены, сровнять с землей дворцы, поджечь дома, уничтожить жителей — сделать так, чтобы в лужах крови плавали трупы, а оставшиеся в живых ползали на четвереньках у ног шэнбинов и целовали полы их одежды.

Хорошо знающему искусство войны цзянцзюню Ли Гуан-ли было известно, что покорить главный город Давани не так легко, как кажется некоторым из его приближенных. Ведь он встречался с даваньцами в кенте Ю, в Селате, Дальварзине и возле Аргуана! По приблизительным подсчетам, на каждых двух сраженных даваньцев приходилось три шэнбина, души которых уже переселились в подземное царство желтых источников.

— Ду, или, как они называют, кент, надо сначала как следует разведать и только после этого брать приступом! — сказал Ли Гуан-ли, завершив осмотр Эрши.

Вместе с предводителями войска он объехал вокруг всего осажденного города, обследовал его внешнюю оборонительную стену. Поднявшись на возвышенность, расположенную напротив главных ворот кента, цзянцзюнь приказал главному буцюю:

— Раскинуть мой шатер здесь! — Отойдя немного в сторону, он подозвал стоявшего поодаль сяовэя: — Какова длина вайчэна[128]?

— Три тысячи двести обхватов! — ответил сяовэй, которому было поручено измерение.

— Послы, побывавшие здесь, доносили примерно то же. По вернее всех его измерил бованхоу[129]. По его данным, длина вайчэна Эрши — восемь ли, — уточнил управитель войском, коренастый, небольшого роста, облысевший Чжао Ши-чэн.

— На каждый обхват по три, значит, в один круг девять с половиной — десять тысяч шэнбинов! На пять кругов — пятьдесят тысяч! — вслух подсчитал цзянцзюнь и кивнул сяовэю:

— Продолжай!

— Вайчэн сделан из глины и камня в семь толстых слоев. Через каждые сто обхватов бойница, всего их тридцать две. Угловые башни в два раза выше стены. Меткие лучники даваньцев уже взобрались туда.

В соответствии с установленным порядком сяовэй подробно перечислял все, вплоть до мелочей, хотя военачальники во время объезда стены многое видели сами:

— По обеим сторонам вайчэна глубокий ров. Он до половины заполнен водой. Глубина рва от воды до основания стены — три роста человека.

— Как мерили? — оборвал сяовэя цзянцзюнь и испытующе взглянул на него.

— По росту ханьцев, разумеется! — ответил тот, не растерявшись.

— Ты действовал разумно. Продолжай!

— Со стороны реки до самой стены — густые заросли камыша, там топко.

— Твои сведения будут учтены, — заключил разговор цзянцзюнь.

Тем временем на возвышенном месте, которое указал Ли Гуан-ли, ловкие буцюи поставили шестнадцатистворчатый шелковый шатер, сделанный по образцу хуннских юрт. Над сводом шатра уже колыхалось на длинном древке большое шелковое знамя с изображением Желтого дракона, раскрытая пасть которого была обращена к осажденному кенту. По бокам расположились шатры управителя войском Чжао Ши-чэна и обоих предводителей — Ван Коя и Ли Чи. К шатрам военачальников уже потянулись от войск, окруживших Эрши, конные и пешие гонцы, тысячники и сотники, буцюи и простые шэнбины. Ли Гуан-ли, наблюдавшему сверху за их передвижениями, этот людской поток напомнил огромного дракона, начинающего петлями охватывать и душить свою добычу. «Скоро Желтый дракон проглотит Эрши, — радовался в душе Ли Гуан-ли. — Перед таким множеством шэнбинов не устоит никто».

— У меня двадцать пять тысяч, а вместе с оставленными для осады кента Ю — двадцать девять тысяч шэнбинов! — словно разгадав его мысли, доложил Ли Чи. Он только что привел свое войско от осажденного кента Ю. Внешностью и походкой Ли Чи был похож на Ли Гуан-ли. Многие думали, уж не родственники ли они.

— У нас осталось двадцать две тысячи… — присоединился к разговору Ван Кой. Жилистый верзила, обычно резкий и шумный, он произнес эти слова негромко, будто смутившись.

— Значит, всего сорок семь тысяч, вместе с буцюями сорок восемь — сорок девять. Приступ надо вести с умом! Незачем заполнять рвы трупами и идти напролом, как того хотели бы даваньцы! — резко сказал Ли Гуан-ли.

* * *

Враг, осадивший Эрши, не спешил переходить к решительному штурму. Пока он без конца сыпал из камнеметов на город острогранные камни и булыжники.

— Чего ждут чинжины? — недоумевали даваньцы. — Неспроста они ведут себя так!

С крыши дворца Арк, самой высокой точки во внутреннем кенте, ихшид Мугува вместе с праворучным беком Модтаем следил за обороной осажденного города. Воспользовавшись нерешительностью врага, он вызвал к себе Нишана, Чагрибека, туменаг и нескольких беков.

Возле Мугувы находился его сын Мугуглан, как две капли воды походивший на отца, только более рослый и плотный. Получив известие о нашествии ханьцев, он тут же приступил к сбору чакиров в кенте Мугуглан, названном его именем, и прошлой ночью с тремя тысячами воинов отправился в Эрши. На рассвете он натолкнулся на шэнбинов Ли Чи, шедших к Эрши с противоположной стороны. Сообразительный Мугуглан быстро расставил чакиров по обоим склонам теснины в Ассакипском адыре — цепи земляных холмов — и преградил путь шэнбинам. Ему удалось задержать огромное войско Ли Чи до восхода солнца. Потеряв пятьсот человек, Мугуглан успел вовремя добраться до Эрши. Если бы не Мугуглан, случилась бы непоправимая беда: еще до возвращения из Аргуана даваньских отрядов шэнбины Ли Чи заняли бы подступы к Эрши, и чакиры оказались бы меж двух ханьских войск в открытом поле, неудобном для сечи… Еще малочисленное, не успевшее собраться войско даваньцев, теснимое со стороны восхода солнца шэнбинами Ван Коя, а со стороны захода — свежими силами Ли Чи, было бы разбито наголову. Видимо, эту западню придумал Ли Гуан-ли. Случайная встреча Мугуглана с войсками Ли Чи в Ассакинском адыре расстроила его коварные планы. «Сколь большое значение имеет случайность в судьбе не только одного человека, но и целого народа! — рассуждал про себя ихшид. — Хорошо, что на этот раз случайность послужила справедливому делу. Иначе могло произойти самое страшное: в тяжелом ярме рабства оказалось бы не одно поколение свободолюбивых, гордых даваньцев! Пока даваньцы вырвались бы на свободу, много раз зеленые растения гор и долин Давани сменили бы свой покров, много слез народных соединилось бы с прозрачными водами журчащих саев…»

Кроме ихшида, все собравшиеся стояли. Было не до удобств. То и дело пролетали над головами шальные стрелы врага. Два десятка чакиров по краям крыши Арка отражали их щитами. Мугува задумался, не отводя глаз от главных ворот внешней стены. Он, видимо, принимал какое-то важное решение.

— Я сам буду предводителем войска! — заговорил наконец ихшид. — Нишан, мой брат и наследник престола, станет моим замещающим, Чагрибек тоже.

Никто из беков не проронил ни слова, но по их глазам было видно, что они одобряли решение ихшида. Крайне опасное положение было лишь поводом для смещения Нишана; истинной же причиной этого явились неразумные действия предводителя. Все беки прекрасно это понимали. Бессмысленное упрямство Нишана на последнем совете у Айирмачташ Мугува простил. Он учел, что явно нелепое предложение брата об отводе войск с удобного для боя места под защиту стен Эрши пришлось все-таки осуществить после того, как было обнаружено приближение другого большого ханьского войска. Но сегодня Нишан самовольно, не спросив разрешения находившегося здесь же ихшида, спешно вызвал в Эрши всех беков депар и кентов. Те вошли в Эрши без войска, лишь с чавушами, которые находились у них под рукой. Неужели Нишан, предводитель войска, не знал, что в мирное время при беках депар и кентов остается совсем немного чавушей и усилить оборону Эрши они не смогут? Неужели не задумался он над тем, кто же будет собирать чакиров по селам и пастбищам, чтобы послать их на помощь осажденному Эрши, если все беки окажутся, как теперь и случилось, запертыми здесь?! Тому, кто не держал бразды правления в мирное время, оказывается, нельзя доверять судьбу страны во время войны! Каждая ошибка неопытного престолонаследника дорого обходится Давани.

— Сколько у нас чакиров? — нарушил молчание сам Мугува.

Нишан, растерявшийся от неожиданного удара, даже не слышал вопроса ихшида. «Конец всему! Я опять вынужден ползать у ног сидящего на троне!» Нишан не хотел верить своим ушам. Может быть, он ослышался? Мугува резко повторил вопрос. «Да, это правда!» — понял Нишан, и дрожь прошла по всему его телу. Он невольно взглянул на свой шестой, лишний палец, как делал всегда, когда чувствовал себя обиженным судьбой. Да, в проклятом лишнем пальце он видел причину всех своих несчастий.

Чагрибек молчал, не зная, следует ли ему ответить вместо Нишана. Он вопросительно посмотрел на отца, по Модтай взглядом велел сыну подождать и начал сам:

— В кенте около шестнадцати тысяч. Двенадцать с половиной вошли с нами, а две с половиной тысячи — это «тигры» Мугуглана! — Праворучный так высоко отозвался о чакирах сына ихшида не из лести, а из искренней благодарности и восхищения. Слова Модтая несколько подбодрили ихшида. Праворучный добавил: — Одна тысяча была оставлена в кенте.

Он ни словом не обмолвился о двух тысячах чавушей, пришедших вместе с беками денар ночью. После смещения Нишана всякое напоминание о них было неуместным. Притом о численности их и без того все знали.

— Сколько потеряно за эти дни?

На этот вопрос Модтай не мог точно ответить и кивнул сыну. Чагрибек начал говорить, не торопясь:

— За три дня тумены Кундузбека и Карчигайбека потеряли три тысячи, в тумене Сиртланбека полегло пятьсот чакиров, столько же — у Мугуглана. Общие потери составляют четыре тысячи.

— Сколько чакиров у врага… вместе с вновь прибывшими?

— Вокруг стены около пятидесяти тысяч.

— Откуда это известно?

— Подсчитали стоящих меж двух бойниц. В каждом ряду по триста — триста двадцать, в пяти рядах — около тысячи шестисот. Бойниц во внешней степе тридцать две, — значит, Эрши окружают около пятидесяти тысяч ханьских чакиров, или, как они говорят, шэнбинов.

Чагрибек остановился. Беки смотрели на него с уважением, удивляясь его рассудительности. Модтай еле заметно кивнул сыну в знак одобрения. Тот продолжал:

— Считали и по-другому. У Чилустуна было двадцать пять — двадцать семь тысяч чинжинов. Примерно столько же подошло и по кугартской дороге.

— Что еще ты знаешь о них?

— На берегах Акбуры и на склонах Чилустуна пасется скот чинжинов. Видимо, там же они держат и запасное оружие. Наверное, у них есть и караваны со съестными припасами.

Подсчеты и предположения Чагрибека были очень убедительны. «Ничего не скажешь, смекалист, хотя и молод! — подумал Мугува. — Брату Нишану далеко до него… Зато Мутуглан — молодец! Жаль, что не его очередь занять престол». Мугуве и в голову не приходило нарушить заведенный предками порядок наследования трона.

До самого вечера ханьцы не начинали энергичных действий против осажденного кента; они лишь обстреливали бойницы, отвечая даваньским лучникам. С заходом солнца перестрелка прекратилась, и вскоре уставшие воины по обе стороны внешней стены погрузились в глубокий сон. Бодрствовали только караулы.

Среди ночи жителей Эрши разбудили крики чакиров и звон оружия. Воспользовавшись кромешной тьмой, враг неожиданно пошел на приступ. Острые камни, большие булыжники падали на головы людей, на крыши домов, под ноги чакирам… В нескольких местах шэнбинам удалось взобраться на стену, но они тут же были сброшены. Постепенно натиск ослаб. Враг не предпринимал новых попыток. Его коварная вылазка стала уроком для даваньцев. Прежде им и слышать не доводилось о ночных сечах.

Началось второе утро осады Эрши. По всему было видно, что днем шэнбины не пойдут на приступ. Значит, надо ждать ночной вылазки.

— Неужели это у них в обычае — отдыхать днем, а нападать ночью? — спросил ихшид беков, собранных на совет.

Беки молчали. Никто из них не знал военных обычаев ханьцев.

— Во рту у убитых чинжинов обнаружены кляпы, — прервал тягостное молчание Кундузбек, сильно осунувшийся за эти тревожные дни.

— Это для того, чтобы ночью бесшумно подойти к степе, — перебил Кундузбека кто-то из беков.

— Нет, они так делают и днем, во время решительного натиска, — возразил Чагрибек.

— Откуда известно это? — спросил Сиртланбек.

— Я интересовался их искусством сечи и раньше, расспрашивал послов и путешественников, — последовал ответ.

Снова наступило молчание.

— Говорите же! — раздраженно произнес ихшид.

— Думаю, они будут нападать по ночам, — сказал праворучный бек Модтай. — Чинжины заметили, что ночное нападение вызывает у нас страх и смятение.

— Ночью они могут ворваться в кент с меньшими потерями, — добавил Кундузбек.

— Неужели вы допускаете, что шэнбины могут ворваться в кент? — с наигранным негодованием спросил Сиртланбек.

— Не забывайте, что это война! Мы не допускали и мысли, что ваши чинжины могут прийти в Давань, но вот теперь они здесь, под стеной! — язвительно вырвалось у Кундузбека.

— Почему это они мои?! — зло, но с еле скрываемой тревогой бросил Сиртланбек.

— Вы до сих пор держите чинжина у себя в доме! — последовал резкий ответ.

Нишан угрюмо молчал. С самого начала стычки между Кундузбеком и Сиртланбеком он опустил глаза и не поднимал взгляда от кончика сапога. Нишан хотел показать, что ему стыдно за перебранку беков; на самом же деле он прятал глаза, чтобы не выдать собственного замешательства. Не намекает ли и на него Кундузбек, не смея прямо обвинить наследника престола?

— Говорите о деле! — властно произнес ихшид.

— Враг попробует опять напасть ночью, это несомненно, — начал Чагрибек. — Но будут ли такие попытки и в дальнейшем — это зависит от нас самих.

Все удивленно посмотрели на него.

— Как так?! — пробормотал кто-то из беков.

Надо отучить шэнбинов соваться сюда ночью!

— Как отучить? Денно и нощно думаем об этом! За тем и собрались… — Престарелый бек Неката Эльбек не успел договорить, его нетерпеливо прервал ихшид:

— Говори, Чагрибек!

— Враг пойдет на приступ со стороны главных ворот: там нет ни рва, ни болота. Преодолеть ров, до половины наполненный водой, пройти по топкому месту через камыши, а потом взобраться на стену под стрелами и под ударами мечей и копий невозможно. Шэнбины это прекрасно знают. Чтобы держать нас в страхе, они будут кидаться со всех сторон, поднимая при этом как можно больше шума. Основные же силы направятся к главным воротам и постараются перебраться здесь через стену и открыть ворота изнутри.

— Откуда все это тебе, такому молодому, известно? — не вытерпев, спросил Эльбек. На этот раз ихшид не прервал его. Он и сам хотел задать такой вопрос Чагрибеку.

— Просто на месте предводителя шэнбинов я поступил бы именно так.

Беки согласились с мнением Чагрибека и решили усилить оборону главных ворот.

Едва начало смеркаться, Чагрибеку, находившемуся на высокой башне, сообщили, что внизу его ждет заутар. Чагрибек поспешно спустился и, почтительно поклонившись, недоуменно посмотрел на белобородого старца. «Что нужно святому здесь в эту пору? Ведь вот-вот начнется атака шэнбинов!» — подумал Чагрибек.

— Ты знаешь уста[130] Турана? — Заутар кивнул на стоящего справа от него человека.

— Я слышал о нем. Это он?

— Да, я кузнец Туран, мое прозвище «балга».

— А это, — заутар повернул подбородок влево, — Оробаз.

— Знаю, тоже мастер, из Вабила.

— Да, меня подарил ихшиду купец из Вабила в тот год, когда Чжан Цянь прибыл сюда. Я раб ихшида.

— А это уста Джувдар, тоже хороший кузнец, — по-прежнему не торопясь, представил заутар стоявшего за спиной Туранбалги мастера.

Чагрибек с трудом сдерживал нетерпение: «Зачем, о небо, они мне сейчас?» Словно прочитав мысли Чагрибека, заутар объяснил:

— Эти люди, исполняя волю Ахурамазды, смастерили сотни факелов, чтобы ты мог сбрасывать их на голову врага! Я ухожу. Буду молиться за избавление от проклятых чинжинов.

Заутар, опираясь на длинный посох, в сопровождении двух престарелых служителей, удалился. Чагрибек взял в руки один факел и осмотрел его.

— Чем пропитали паклю?

— Окунули в прозрачное масло[131], — ответил Туранбалга.

— Где взяли столько прозрачного масла?

— В мастерской ихшида.

— Мы попробовали там один факел. Загорается сразу! — произнес мастер-раб Оробаз.

Сотники и десятники раздали факелы чакирам в бойницах. По указанию Чагрибека два десятка факелов оставили внизу.

В полночь шэнбины вновь зашевелились и начали осыпать осажденный город камнями и стрелами. Когда нападающие, как саранча, кинулись на стены со всех сторон, чакиры сбросили первые горящие факелы и при их свете осыпали ханьцев тучей метких стрел. Чагрибек оказался прав: со стороны главных ворот шэнбины начали приставлять к степе лестницы, забрасывали на выступы стен арканы.

— Не бросайте зря факелы, прикрепляйте их прямо к стене! — крикнул кто-то из чакиров. Тут же десятки факелов, воткнутых в щели и висящих на выступах, осветили все вокруг. Стало видно, откуда идут шэнбины, куда направлен основной натиск. Теперь лишь изредка факелы бросали вниз, в гущу врага, чтобы лучше рассмотреть, что там происходит. При свете чакиры пиками, стрелами пронзали бегущих к стене, карабкающихся на нее чинжинов. Все новые и новые сотни шэнбинов бросались на приступ. Между главными воротами и левой боковой бойницей нескольким десяткам шэнбинов все же удалось подняться на степу и сбить с нее даваньцев. Чинжины тут же ринулись в кент, и внизу разгорелась ожесточенная сеча. Бросая под ноги врагам факелы, даваньцы истребляли всех спускающихся со стены. Одновременно была усилена стрельба из боковых отверстий главных ворот и левой угловой бойницы. К рассвету неприятель прекратил приступ.

— Это все их проклятые звезды, слетевшие со стен! Ночь превратили в день! — оправдывал свою неудачу управитель войском Чжао Ши-чэн перед цзянцзюнем Ли Гуан-ли.

Глава четвертая

ПОСЛЕДСТВИЯ НАДМЕННОСТИ

От власти больше страданий, чем наслаждений.

Из высказываний мудрецов

Третья и четвертая ночи осады прошли спокойно. Только днем кент обстреливался из камнеметов и луков. Почему шэнбины больше не нападают ночью? Не убедились ли они, что ворваться в кент под покровом тьмы, воспользовавшись смятением среди даваньцев, невозможно? А может, они как раз готовятся к решительному ночному приступу? Намерения врага оставались загадкой. И всякая связь с внешним миром была прервана. Подземный ход, беспрерывно копаемый день и ночь, был далек от завершения. Неизвестность мучила всех. Будут ли ханьцы штурмовать город или думают взять измором? К чему надо готовиться?

Как только над осажденным Эрши сгустилась чернота пятой ночи, ханьцы с новой силой начали осыпать внешний кент камнями и стрелами. Однако на этот раз они не пытались лезть на стену. При свете факелов, брошенных за стену, даваньцы увидели, что шэнбины катят ко рву толстые бревна, тащат охапки соломы и хвороста и сваливают их в ров, стараясь заполнить его. Удалось рассмотреть и несколько таранов, поставленных на катки. Значит, последние три дня захватчики готовились разрушить внешнюю степу кента!

На рассвете шэнбины, громко выкрикивая непонятные для даваньцев слова, начали приступ. Преодолев в нескольких местах ров, кое-как заваленный хворостом и соломой, они под прикрытием своих лучников, осыпавших бойницы стрелами, вплотную приблизились к стенам и подтащили к ним тараны. На этот раз чинжины, как муравьи, полезли на стены сразу со всех сторон. Они явно старались вынудить даваньцев рассеять свои сравнительно немногочисленные силы по всей окружности внешней стены. Ихшид Мугува клюнул на эту удочку, невольно содействуя замыслу неприятеля. Он приказал чакиров, ранее сосредоточенных в наиболее слабых местах, расставить по всей стене. Беки сочли, что шэнбинов, напиравших со стороны болотистых камышей, легко удержат и одни лучники, скрытые у бойниц, но согласились с решением ихшида. Враг быстро и умело воспользовался промахом Мугувы. Почти одновременно в двух местах, как раз напротив наведенных через рвы мостиков, шэнбинам удалось пробить в стене бреши высотой выше роста человека, и нападающие хлынули через них. Пока даваньцы перебрасывали сюда чакиров, враг успел полностью разрушить стену на участках в три-четыре обхвата. У брешей завязался отчаянный бой. До полудня чакиры трижды вытесняли шэнбинов, отбрасывая их за рвы, но те вновь и вновь врывались в глубь кента шагов на двадцать — тридцать. За время сечи переходы через рвы стали шире: к бревнам, хворосту и соломе добавились сотни трупов чинжинов и даваньцев. Когда даваньцы в четвертый раз вытесняли чинжинов через правую брешь, разнеслась весть, что двое из четырех ворот внутреннего кента уже закрыты… Шэнбины снова продвинулись вперед. Сеча стала распространяться на улочки внешнего кента. Чакиры постепенно сосредоточивались в той части города, где еще были открыты ворота внутреннего кента — Арка, опасаясь, что, если и их закроют, путь назад будет отрезан. Уже мало кто верил в благополучный исход сечи. Не воодушевил даваньцев и успех нескольких сот чакиров, которых собрал Кундузбек и послал к левой бреши: они вытеснили оттуда шэнбинов и разожгли там огромный костер, преградивший путь врагам. Задолго до захода солнца закрылись последние двое ворот внутреннего кента, и это привело к смятению среди чакиров, еще способных биться. Распространился слух, что туменага Сиртланбек со своими беками-тысячниками взят в плен; многие беки денар и кентов также попали в руки врага, а несколько тысячников и сотников предпочли вонзить в свои сердца кинжалы… Но по приказу ихшида большинство беков со своими чакирами успели скрыться за толстыми и высокими стенами внутреннего кента.

По мере того как солнце опускалось за горный хребет, языки поднимавшегося пламени все ярче освещали высокие стены, башни и бойницы внутреннего кента. Растерянность и смятение, охватившие оставшихся за стеной даваньцев после закрытия ворот внутреннего кента, уступили место яростному и самозабвенному стремлению к мести. У тех, кто оказался отрезанным от кента, оставался один выход — славно умереть, сражаясь с врагом до последней капли крови. Жители Эрши, младенцев которых шэнбины бросали в огонь, поднимали на остриях пик, чакиры, брошенные ихшидом на произвол врага, дрались так, что шэнбины стали избегать сечи с ними, предпочитая расстреливать их из луков на расстоянии. Даваньцы не слушали гортанных выкриков вражеских толмачей, призывавших сдаваться в плен и обещавших жизнь. Обреченные на смерть, чакиры кидались на шэнбинов с обломками пик и мечей, вонзали в их сердца ножи и кинжалы, хватали голыми руками за горло и сами погибали под вражескими ударами.

К рассвету среди золы и дымящихся развалин внутренний кент с возвышающимися строениями Арка показался чинжинам неприступным и загадочным; его стены словно стали длиннее и выше. Смрадный запах многих сотен обгорелых трупов вызывал тошноту.

* * *

С утра в обоих войсках начали подсчитывать потери. Управитель ханьским войском Чжао Ши-чэн доложил цзянцзюню, что за один вчерашний бой погибло около пяти тысяч шэнбинов. Это равнялось численности убитых ханьцев в трехдневной сече у Чилустуна и Аргуана! У даваньцев потери составили около трех тысяч чакиров. Но в это число не входили дети, женщины, старики и больные, оставленные во внешнем кенте на произвол судьбы после того, как были закрыты ворота внутреннего кента. Негодованию эршийцев не было предела: кто приказал так поспешно закрыть ворота?! Ведь чакиры могли еще некоторое время удерживать врага, чтобы дать жителям внешнего кента укрыться во внутреннем! И каким образом столько беков попало в плен? Если и дальше будут отдаваться такие неосмотрительные приказы, чем все это кончится? Глухое недовольство нарастало среди людей, загнанных врагом во внутренний кент. Все были разгневаны и удручены позорным исходом сечи. Во всем винили ихшида.

К полудню из уст в уста стали передавать слухи, что и ханьского посла, который привез из Цинь золотого коня, убили по тайному приказу самого ихшида. Значит, и в том, что чинжины пошли на Давань войной, виноват ихшид! К вечеру слухи разрослись. Люди шептали, что и Нишан, кровный брат ихшида Мугувы, им недоволен!

* * *

Ночью в Дом Огня, к заутару, тайком стали стекаться уцелевшие беки депар, кентов и туменаги. Отсвет пламени освещал лица сидящих возле заутара Нишана, Модтая и Кундузбека. Наследник престола Нишан едва скрывал свою радость. Ему явно везло. Ведь в эти роковые дни предводителем войска был сам ихшид, и отстраненный Нишан не может нести ответственность за неудачу. Радовало его и то, что его племянник Мугуглан, сын ихшида, лежал раненый и не мог помешать ему. Окончательно успокаивало Нишана отсутствие на тайном совете Чагрибека, занятого неотложными делами по обороне кента. А чтобы отвлечь на это время ихшида Мугуву, к нему послали двух беков с планами по установлению связи с другими кентами. Да, на этот раз никто не помешает Нишану осуществить свой давний замысел.

Когда все приглашенные собрались, заутар медленно начал говорить:

— Давань оказалась на краю гибели. Спасение ее в ваших руках! Мутува потерял доверие племен и родов. Нам нужен другой ихшид… Мы уже в тисках! Иначе погибнем!

Заутар остановился. Беки одобрительно загудели. Неожиданно для них, поднявшись, заговорил Нишан:

— Во всем виновата надменность брага. Он стал упрямым! Если бы он посоветовался со мной, ханьский посол Чэ Лин не был бы убит, хотя он и заслуживал смерти за свою грубость. А ведь именно это убийство навлекло беду на нашу голову. Брат велел закрыть ворота внутреннего кента, тоже ни с кем не посоветовавшись.

— В том, что поспешили закрыть ворота, действительно виноват ихшид. Но кто убил ханьского посла — это надо еще разузнать! — прервал Нишана Кундузбек. Беки опять зашумели.

— Ихшид сам велел убить посла! — хрипло ответил Нишан.

— Кто велел, тому и отвечать, — негромко, но твердо произнес заутар. — Это он дал повод к войне.

— Именно так! — закричали беки.

— Трон сделал Мугуву слишком надменным! — продолжал заутар. — Его глаза стали слепыми, уши глухими, а ум неясным. Тысячу раз читал он вырезанное на троне изречение: «Трон испытывает человека», но это не спасло его! Он открывал все паши тайны послам ханьцев. Он упорствовал в своей беспечности, считая, что никто не сможет прийти в нашу страну с войском. Он не прислушивался ни к чьим советам. По его неосмотрительности чакиры были распущены по домам и не собраны весной. Он не послал войска на выручку кенту Ю!

Из-за преклонного возраста заутар не мог говорить долго. Передышкой воспользовался Нишан. Он постарался переложить всю вину на брата Мугуву, а себя обелить, всячески наталкивая собравшихся на мысль передать трон ему. Нишан и посоветовал заутару созвать тайный совет. Нишан был уверен, что святой на его стороне и, поддерживаемый авторитетом Дома Огня, он сегодня сядет на трон! Все дальнейшие шаги были продуманы до мелочей: как окончить войну, как стать зятем Сына Неба… Оттого и ликовал он внутренне в начале совета, оттого испугался, когда Кундузбек намекнул на его причастность к убийству посла, и удивился, когда заутар вроде бы поддержал Кундузбека. Но Нишан не знал, что на самом деле этот совет был созван втайне и от него! Просто, когда Нишан обратился со своим предложением к заутару, хитрый старик сделал вид, будто он лишь соглашается на это из уважения к брату ихшида, престолонаследнику. «Пожалуй, это наиболее безопасный путь, — подумал тогда заутар. — Пусть и Нишан будет на совете, пусть до поры до времени тешит себя надеждой, что его вот-вот возведут на трои!»

— Вызвать беков депар и кентов в Эрши перед осадой — это то же, что связать им руки перед сечей! За это надо наказать виновника! — неожиданно и резко оборвал Нишана праворучный бек Модтай.

— Это заговор! — сдавленным голосом проговорил Нишан, догадываясь наконец, что совет был созван отнюдь не в его пользу. Он попытался встать, рука его легла на кинжал, но другие сильные руки сдавили плечи наследника престола. Оглянувшись, Нишан увидел за своей спиной двух спокойных усатых чакиров… Он оттолкнул одного из них, и тот, споткнувшись об ноги сидящих беков, упал. Беки вскочили. Началась толкотня, шум, засверкали было кинжалы, но подоспевшие чакиры быстро увели яростно сопротивлявшегося наследника престола.

Когда суматоха утихла и беки вернулись на свои места, заутар негромко обратился к присутствующим:

— Кого посадим на трон?

— Модтая! Праворучного! — единодушно решили беки.

Так произошла смена власти. По знаку заутара Модтай встал с места и сухо сказал, что принимает титул ихшида. Все понимали, что в этой обстановке не было ни времени, ни необходимости соблюдать все ритуалы. Беки так же единодушно избрали предводителем войска Чагрибека.

Весть о том, что Мугува свергнут с престола, со скоростью горного воющего ветра облетела все переулки, глинобитные хижины и бойницы осажденного внутреннего кента. Народ судачил о провинностях старого ихшида Му-гувы, прибавляя даже такое, о чем не было и речи на тайном совете:

— Ихшид не разрешил продавать аргамаков чинжинам, поэтому они пошли на нас войной!

— Он не давал прозрачного масла для изготовления факелов!

— Поспешил укрыть своих коней в Арке, а людей оставил на погибель!

Те, кто присутствовал на тайном совете, опровергали такие обвинения. Но в одном сходились все — и знатные беки, и простые даваньцы, которым преступления ихшида были известны только понаслышке: Мугува был свергнут с престола за свою самоуверенность и надменность.

Глава пятая

ПОРУЧЕНИЕ БЕКУ КАНДА

На рассвете, когда начался восьмой день осады Эрши, Модтай впервые неуверенно сел на трон, сделанный из бадахшанской яшмы. Несколько беков, собранных по неотложным делам, пожелали новому ихшиду удачи. Отпустив их с поручениями, Модтай встал, поспешно отошел от трона и издали, повернувшись, посмотрел на него. Исполнилась мечта всей жизни праворучного! Неужели это не сон?! И почему тогда Модтаю не хочется сидеть на этом троне? Ему все кажется, что на нем лежит какое-то проклятие. Прежний хозяин трона кончил плохо. А с новым что будет? Можно ли предсказать его судьбу? До сих пор Модтаю было не на что жаловаться. Он родился в доме бека. Будучи главой огуша аргу, он стал праворучным, а теперь наконец и ихшидом Давани! Да, но, может быть, именно в этом его беда? В какое время и при каких обстоятельствах он сел на трон? Ведь не было бы здесь ханьцев — и Мугува продолжал бы спокойно сидеть на нем. Значит, не надо пугаться трона, нет на нем никакого проклятия. Беда пришла извне, она там, за стеной. Надо прогнать захватчиков, очистить от них Давань! Вот тогда и трон не принесет ему несчастья! А если неудача? Тогда весь его род будет опозорен навеки…

Модтай даже потряс головой. Обо всем этом нужно было подумать вчера, прежде чем принять титул ихшида. Он и вчера колебался, но заутар, Кундузбек и некоторые из влиятельных беков депар и кентов убеждали его, что это крайне необходимо. Заутар сказал, что в Эрши нынче, кроме Модтая, нет другого человека, способного выдержать груз свалившихся на Давань несчастий. Да и сам Модтай прекрасно знал это. Поэтому он и принял трон. К чему же теперь сомнения? Модтай силился отогнать их от себя, по они наваливались вновь и вновь. Ведь он находится в осажденном, зажатом в тиски кенте, когда часть страны растоптана, а другая отрезана от Эрши! Что же делать? Выйти и сдаться врагу? Унижаясь, просить милости Сына Неба? «Нет, нет, никогда!» — Модтай устыдился этой мысли. Будучи праворучным, он всегда чувствовал себя уверенно. Почему же теперь такая нерешительность? Не потому ли, что вся ответственность лежит сейчас на его плечах? Неужели ему предназначено Ахурамаздой быть только праворучным, вторым человеком в стране? Нет, он создан, чтоб стать ихшидом! Ахурамазда дал ему смелых сыновей, чтобы род его предводительствовал чакирами, защищал страну от врагов и чтобы его дети и внуки сидели на тропе! Ведь трус, как бы он ни был умен, не достоин властвовать Даванью. А Модтай не трус, он готов жизнь свою отдать за Давань. Он умеет биться с врагами и сделает все возможное, даже невозможное для их изгнания… Модтай решительно шагнул к тропу и решительно опустился на него.

Опершись на правый подлокотник, Модтай продолжал думать. Теперь его занимали причины неудачи старого ихшида. Ночью на совете говорилось лишь об ошибках Мугувы, но никто не пытался понять, чем они были вызваны. Когда враг у ворот, некогда разбираться в причинах. Да и мало кто подозревает о них. Ведь и сам он не смел обмолвиться о них даже с заутаром. А ведь Модтай давно заметил что-то неладное в рассуждениях Мугувы, особенно с позапрошлого года, когда ханьское войско напало на пограничный кент Ю. Модтай не раз убеждался, что его покойный дед был прав, когда твердил, что силу коня не узнаешь на гладкой дороге. От себя же он добавлял, что лошади одной упряжки могут узнать силу друг друга на любой дороге, доже без рытвин. Модтай почти тридцать лет тянул груз правления страной в одной упряжке с Мугувой! Кому же еще знать силу и слабость ихшида?

В первые годы он считал Мугуву мудрым правителем и глубоко уважал, даже любил его. Но постепенно стал обнаруживать ошибки в рассуждениях ихшида, а потом убедился, что мыслит властелин страны узковато.

Когда после появления первого посла, Чжан Цяня, в Давань зачастили и другие ханьские послы то с делом, то с пустяками, Модтай осторожно советовал ихшиду не во всем доверяться им, принимать послов, но заодно укреплять дружбу с соседями. Но Мугува, увлеченный заботами по установлению Длинного торгового пути, не обращал внимания на его слова. Он остерегался каких-либо обязательств перед соседями: «Их страны не окружают высокие снежные горы, как нашу, и поэтому они больше нуждаются в нашей помощи. Зачем нам брать на себя их заботы?» Мугува не придавал значения отношениям с родственными племенами кангхов, усуней, согдаков, юечжи, аланов — снежные горы с вечными ледниками не только отделяли Давань от непосредственных соседей, по и ограничивали кругозор ее повелителя. Он редко размышлял над историей своей страны и не умел выявлять невидимые нити событий: он был уверен, что Давань своими силами защитила себя и от перса Кира, и от Искандара Двурогого. Чрезмерное самомнение, надменность и беспечность не давали Мугуве предвидеть опасность и вовремя находить правильный выход. При малейшей же неудаче самоуверенность ихшида сменялась полным безволием. В конечном счете все это и стоило Мугуве трона.

Модтай переменил позу. Мысли его вернулись к настоящему, к неотложным делам. Впервые ему предстояло не давать советы другому, а действовать самому! По ведь если бы Модтай не сел на трон, он все равно не находился бы в стороне от управления страной, как это и было до сих пор. Так уж лучше нести такую ответственность, действительно обладая всей полнотой власти.

Новый ихшид Давани Модтай справился с одолевавшими его сомнениями и обрел уверенность в себе — неоценимое качество, необходимое для успешного исхода любого дела, за которое берется человек!

Модтай дважды стукнул деревянным молотком о дощечку возле трона. Вошел придворный, молодой бек.

— Где Марданбек?

— Он здесь.

— Пусть войдет!

Беку Канда Марданбеку, оказавшемуся в осажденном Эрши по вызову Нишана, было около пятидесяти, но он был ловок и подтянут, как лихой наездник; усы и горбинка на носу делали его внешне похожим на самого Модтая. Не дав Марданбеку склониться до земли, Модтай сказал:

— Ночью выберетесь из Эрши. Что делать дальше, вам известно. Самое позднее через неделю надо начать нападения на шэнбинов извне!

…Той же ночью, когда произошла смела власти, копающие подземный ход — лахм — вывели его наружу в дальних камышовых зарослях по ту сторону Аргуансай. Между рекой и городом лежало непроходимое болото, а дальше, за рекой, до следующих камышей — ровное поле, и чинжины не поставили там караула.

Около десятка чакиров во главе с кандским беком выбрались через лахм в камышовые заросли. Они продолжали двигаться ползком и на четвереньках, стараясь не произвести ни малейшего шороха. Марданбек полз в середине десятка. Двигались так, как обычно двигалось большое войско даваньцев: главную группу охраняли караульные чакиры справа и слева, сзади и спереди. Да, Марданбеку нужно было во что бы то ни стало добраться целым и невредимым до заходных кентов и депар Давани! От этого теперь зависела судьба не только осажденного Эрши, по и всей страны!

По тропинке, извивавшейся меж земляных холмов, ночные удальцы к рассвету добрались до одиноких дворов, покинутых хозяевами с приходом шэнбинов. К вечеру среди зарослей на берегу Карадарьи отыскали наконец обитаемый двор. Марданбек с двумя ловкими чакирами сели на коней, которых им дали хозяева, и поскакали в ту сторону, где уже опускалось за горизонт солнце. Остальные чакиры с наступлением ночи, по-прежнему соблюдая осторожность, возвратились в Эрши. Модтай ощутил огромное облегчение, когда уверился, что наконец-то, на девятый день осады, удалось установить связь с заходными кентами.

Марданбек проехал Куву и Мугуглан. Добравшись до Канда, он немедленно разослал гонцов в остальные квиты и депары заходной Давани и от имени нового ихшида созвал кенгаш в кенте Канд. Пока собирались аксакалы и беки из числа тех, кто не оказался по нелепому распоряжению Нишана в осажденном Эрши, Марданбек распорядился ускорить подвоз железа и свинца из подземного рудника и начать ковать оружие. Его делали по ночам, при свете лучин и масляных фитилей. Мастерские Канда ожили, там закипела работа…

К Марданбеку отовсюду стекались люди, по нескольку раз побывавшие на землях соседних народов, хорошо знающие дороги, перевалы, ущелья и степные пути, не однажды с караванами пересекавшие барханы. Немало отыскалось смельчаков. Все они тоже были посланы в кенты, депары, аулы, села, на степные пастбища кангхов, усуней, согдаков, раштцев, к юечжи, аланам. Гонцы от имени ихшида Давани поскакали и к повелителям этих народов.

Простой люд — чабаны, земледельцы, ремесленники впервые узнали о ханьцах, об империи Хань! Выговорить название этой страны и ее народа им было нелегко: Цинь или Чин, циньжэнь или чинжин, Хань, ханьцы… Никогда о них раньше не слыхали, а теперь, говорят, их несметное войско напало на соседнюю, родственную Давань! Что им там нужно? Зачем они прошли такой долгий, шестимесячный путь? Простые люди просто и рассудили: «Раз Эрши осажден, значит, скоро паши беки и ханы и нас призовут на помощь!» Потому многие, не ожидая указаний, сами стали готовиться: чистить давно заржавевшие мечи, чинить потрескавшиеся латы, отыскивать подпруги покрепче…

Однако на кенгаш, созванный в кенте Канд, явились представители далеко не из всех кентов заходной Давани. Веки и аксакалы Сигяна, Гесая, Чуста и некоторых других кентов заявили гонцам, что они знать не знают никакого нового ихшида. Марданбек досадовал, не понимая, как можно вести себя таким образом в эти тяжелые дни. Поспешно завершив малолюдный кенгаш, он с несколькими аксакалами сам поехал по депарам и кентам заходной Давани. Там он всеми средствами старался уломать заносчивых беков, упрямых аксакалов и других влиятельных людей. Где беков не было, Марданбек провел быстрые их выборы, даже избрал новых беков вместо тех, которые находились в осажденном Эрши. На это у него не было разрешения ихшида. Но Модтаю и в голову не приходило, что придется принимать такие меры. Марданбек действовал на свой страх и риск, решив, что не имеет значения, кто будет беком: лишь бы он смог быстро послать подмогу в Эрши!

Через несколько дней после того, как Марданбек по тайному ходу выбрался из осажденного кента, шэнбины начали замечать за деревьями в горных ложбинах, среди камышей в пойме реки десятки крадущихся всадников-даваньцев. Иногда далеко за рекой, у подножия холмов, до сотни всадников появлялись открыто. Случалось, что на рассвете всадники подъезжали совсем близко к кольцу шэнбинов, окружавших Эрши, и как будто осматривали ханьский стан. Но эти таинственные всадники, не вступая в схватку, тут же исчезали на своих быстрых конях.

Постепенно растерянность и смятение, охватившие даваньцев после падения кентов Шихит, Селат, Дальварзин и осады Эрши, после разрушения внешней стены, сменились новым чувством — чувством ответственности за свою страну, страстным желанием изгнать врага с родной земли. Давяньцы наконец обрели уверенность в себе. Они поняли, что все решения нового ихшида разумны, и вера в него все более укреплялась, а с ней росла и вера в победу над наглым и кровожадным врагом, посягнувшим на мирную Давань. Так подтверждалась историческая истина, что всякая новая власть признается по мере того, как она на практике проявляет свое умение возглавить общее дело.

Глава шестая

«ОБОЙДЕМСЯ БЕЗ РАЗБОЙНИКОВ!»

Ночью трое неизвестных даваньцев подкрались к входу в лахм и сказали охранявшим его чакирам, что у них есть важное дело к самому ихшиду. Что за люди, откуда они, каким образом узнали, что имеется подземное сообщение с осажденным кентом и что вход в него находится именно здесь, почему им нужен сам ихшид, а не кто-нибудь из беков? На все эти вопросы неизвестные отвечать отказались. Они настаивали, чтобы их впустили в кент.

Отрезанный от страны, вынужденный ценить любой, хоть и очень слабый свет, просачивающийся через узкий сырой проход лахма, и к тому же ожидающий вестей от Марданбека, ихшид Модтай, когда ему сообщили о неизвестных, разрешил пропустить их в кент. Их провели прямо к ихшиду, и один из этих ночных смельчаков заговорил:

— Мы укрываемся в горах Селата и Шихита. Нас осталось нынче не более сорока. Пусть нам дадут в каком-нибудь кенте доспехи и коней — и мы соберем до тысячи джигитов. Если чакиры заходных кентов поддержат нас, мы пойдем впереди, прорвем кольцо шэнбинов — и вы сможете выйти из осады. А потом в горах и в густых камышах можно будет раздробить и рассеять этих чинжинов, как стаю кур, разбежавшихся от лисы при ночной охоте. Нас послал атаман, чтобы сказать вам это…

— Выходит, вы разбойники? — спросил Модтай.

— Мы стали разбойниками против своей воли и хотим теперь искупить свою вину.

— Как это — против своей воли?

— Нас вынудили к этому несправедливость и оскорбления.

— Какая несправедливость? Разве грабили вас, а не вы?

— Это слишком долгий разговор…

— Да, сейчас не до этого, — невольно согласился ихшид.

Когда Модтай разрешил пропустить к нему неизвестных, он не предполагал, что они могут оказаться разбойниками. Он думал, что это люди бека какого-нибудь кента, посланные к нему с важной и тайной вестью. А теперь ихшид Давани вынужден был вступить в разговор с разбойниками! Ну и наглецы! Их посланник разговаривает с ихшидом, как с равным!

Наступило напряженное молчание. Разбойники ждали ответа. Беки подозрительно разглядывали их. Почуяв опасность, разбойники невольно положили руки на ножны кинжалов и мечей.

— Не бойтесь, посланники неприкосновенны! — внушающим доверие голосом ответил Модтай. — Мы сами разрешили вам войти сюда!

— Мы бы не пришли, если бы были трусами! Но перерезать себя, как овец, не дадим! Давно просим мы у Ахурамазды смерти льва, — смело ответил разбойник, видимо старший среди них.

Модтай сделал знак придворному, тот увел разбойников в соседнюю комнату и велел там ожидать ответа. У ихшида остались одни беки. Модтай сказал:

— Эти разбойники — закаленные воины, каждый из них в бою стоит десятка обычных чакиров! Но что скажут люди? Захотят ли идти на смерть в одних рядах с разбойниками? И беки заходных депар, узнав об этом, могут отвернуться от нас. Хотя ныне нам не следует отказываться от любой помощи, но надо все хорошенько взвесить, чтобы не повредить делу. Мы не должны ошибиться! Как думают беки?

— Вы же знаете, кто они такие, эти разбойники. Они воруют и грабят, поджигают дома, насилуют женщин! Это преступники, убийцы, двуногие звери! — возмущенно заговорил Кундузбек, всю жизнь, будучи ясаулбеги, боровшийся с разбойниками. — С начала воины с чинжинами день и ночь я думаю о том, как победить врага, и обязан заботиться об умножении чакиров. Но… Если эти люди окажутся среди чакиров, то испортят и их. Плохой пример заразителен! Если среди фруктов окажется несколько гнилых плодов, то и остальные быстро начинают портиться. Думаю, что та небольшая польза, какую мы получим от разбойников сегодня, может завтра для нас обернуться большим злом.

— Года три назад разбойники посылали своего человека в Аташкаду, к заутару. В тот день я находился там, исповедовался, — сказал престарелый бек Неката. — Устами своего посланца разбойники умоляли простить их. Но заутар отверг их раскаяние. Потом заутар объяснил, что носитель Зла Ахраманью, лютый враг Ахурамазды, заколдовал души разбойников. Зло проникло в их плоть и кровь. Даже после смерти их кости надо класть в каменные костехранилища и закрывать в отдельном астадане, поодаль от других. Если хоть щепоть гнили от костей разбойников попадет в почву, осквернится все вокруг на расстоянии дневного пути.

Посовещавшись, правители Давани решили, что число чакиров и без того изо дня в день растет, пополняется подъезжающими из заходных кентов и депар, так что нет надобности принимать помощь разбойников. Не следует бросать тень на честь трона!

Придворный снова привел разбойников к ихшиду.

Модтай сказал:

— Нам не нужна ваша помощь. Обойдемся без разбойников!

Широкоплечий разбойник, разговаривавший с ихшидом, снял с себя доспехи — меч и кинжал в ножнах, положил их на ковер поодаль от себя и сказал хрипло, еле сдерживаясь:

— Я и есть атаман разбойников, мое имя Бургут. Свяжите мои руки, убейте меня, я не в силах так мучиться! Все отвергают наше раскаяние, все брезгуют нами! Мы ведь просим только дать нам умереть вместе с чакирами в сече. Мы докажем, что любим свою страну не меньше, чем другие даваньцы!

Ихшид и беки молчали. Бургут продолжал изливать все, что накопилось в душе, не заботясь, интересует ли это присутствующих:

— Я стал разбойником, чтобы отомстить старосте деревни, когда у меня отняли мою любимую Айтуккан! Если бы не чинжины, я успел бы вовремя вернуться домой и спасти ее. Чинжины украли наши деньги, приготовленные для свадьбы! Если бы не они… Я за все им отомщу!.. — Бургуту хотелось еще что-то сказать, но ярость сдавила ему горло.

По знаку Кундузбека несколько чакиров незаметно приближались сзади, чтобы броситься на разбойников. Но Модтай, заметив это, резким жестом вернул их назад.

Бургуту вдруг стало безразлично, что с ним случится сейчас или позже. Он почти перестал понимать, где он и перед кем стоит. Рухнула его последняя надежда вернуться к людям. Не все ли равно, сколько продолжится эта жизнь, потерявшая для него ценность? Неужели борьба Добра и Зла в его душе кончится победой Зла?! Но ведь ученый Заал убеждал его, что нельзя терять надежду: великий Заратуштра учит, что Добро обязательно победит Зло. А в душе Бургута Добро укоренилось глубоко, а наружный налет Зла легко можно счистить…

— Посланник неприкосновенен! — раздался властный голос ихшида. — Атаман разбойников, ты пришел сюда как посланник и уйдешь с миром.

Значит, ихшид отпускает! Двое других разбойников подняли с ковра доспехи своего атамана и, охраняя Бургута спереди и сзади, направились к выходу.

По пути Бургут вновь (в который раз за последние дни!) перебирал в уме все свои поступки — и хорошие, и плохие. Да, он задушил деревенского старосту, укравшего у него Айтуккан, и поджег его дом. Он грабил богатые караваны на дорогах, уводил рабов и отпускал их на волю, даже напал на тюрьму, чтобы освободить ни в чем не повинных узников. Бургут раздавал беднякам часть награбленных вещей, иногда тайком оставлял в нищих хижинах бесприданниц украшения и одеяния, отобранные у бессовестных богачей. Поначалу он старался сдерживать своих товарищей — разбойников: наказал нескольких из них, изнасиловавших случайно встреченных женщин, вернул отобранный у них скарб. Впоследствии же он и сам начал насиловать, но лишь жен и невесток плохих людей! Чтобы искупить свою вину, иногда помогал одиноким старикам, старухам, вдовам убрать урожай, восстановить забор, починить крышу дома… Но… Ах эти люди! Когда скончался его старый дед, односельчане даже не отнесли кости покойного в астадан! Через неделю Бургут пришел домой и сам похоронил деда. Соседи, оправдываясь, говорили, что не знали о кончине одинокого старика, и Бургут сделал вид, что поверил им. Да, у каждого свои заботы. Возможно, соседи в самом деле ничего не знали, но скорее всего они побоялись ясаулов, время от времени посылаемых в село, чтобы обшарить его в поисках разбойников. Но и это еще не все! Бургут хорошо знал, что многие брезговали помощью разбойников. Некоторые из бедняков отказывались от нее или после ухода разбойников полученные от них вещи выбрасывали. Эта брезгливость простых людей, таких же, как он сам, крестьян, чабанов, джигитов, и заставила Бургута еще три года назад послать Заала в Аташкаду, к заутару. Но, увы, их раскаяние было отвергнуто!

Вторжение шэнбинов Бургут воспринял двояко. Прежде всего он пришел в ярость. Появление ханьцев на земле Давани всякий раз приносило беду Бургуту. Когда погибло посольство во главе с каким-то грубым послом, несколько сот чакиров долго преследовали ватагу Бургута, подозревая ее в убийстве ханьцев. Разбойникам удалось спастись, лишь скрывшись в горах соседнего Рашта. Только весной этого года вернулись они в Давань. А ведь и разбойники любят свою родину. Бургут жить не мог без родных гор, ущелий, рощ, рек, водопадов… Каждый уголок, каждое дерево напоминали ему здесь беззаботные детские годы и нежную Айтуккан. А теперь хищные чинжины хотят отобрать у даваньцев эти горы, пастбища и аргамаков на них. Если это нм удастся, они никогда не забудут слухов о том, что их посольство перебили разбойники Бургута. Значит, Бургут со своими невольными товарищами до последнего вздоха вынужден будет оставаться разбойником, преступником! Нет, все же легче найти общий язык со своими! Но как найти?!

Вот тут-то Бургута осенило, что он должен радоваться вторжению шэнбинов! Ведь теперь он может бороться с ними, не щадя себя, и так загладить свое прошлое.

Мудрый Заал советовал Бургуту: «Пойди сам прямо к ихшиду, он сейчас в трудном положении. Предложи вместе с чакирами прорвать кольцо осады. Затем мы поможем выгнать шэнбинов из Давани. Тем, кто останется в живых, простят вину, а души тех, кто сложит голову в бою с чинжинами, взлетят на небо праведными и безгрешными и не будут отвергнуты Ахурамаздой. Не посылай никого другого, — убеждал Заал Бургута, — иди сам и говори только с самим ихшидом».

И вот он потерпел неудачу. Неужели всю жизнь люди будут сторониться его, как прокаженного?.. Неужели великий Ахурамазда поставил на его душу клеймо отверженного?

Отпустив разбойников, беки принялись за неотложные дела по обороне осажденного кента. Однако недавняя сцена не выходила у них из головы.

Смелость атамана разбойников удивила Чагрибека. Как он отважился явиться прямо в Арк и откровенно признаться, кто он? Да и то, что он предложил, не каждому придет на ум. Если бы удалось прорвать кольцо врага и выйти из осажденного города, то можно было бы измотать шэнбинов. Почему раньше об этом не думали? Зачем нужно было укрываться за стенами кента? Не лучше ли заманить врага в глубь токаев — камышовых болот, в узкие ущелья, без-донные пропасти. Конечно, прежний ихшид Мугува и бездарный предводитель ни за что не пошли бы на это… Но ведь не додумался до этого и он, Чагрибек! Впервые услышал он о таком способе ведения войны из уст атамана разбойников! Да кому же и знать все уловки, как не им! Тан или иначе, их атаман рассуждает правильно. Видно, он человек смышленый и дельный! С удовольствием взял бы его к себе в помощники. Какая жалость, что он преступник… Но к чему эти бесполезные рассуждения? Ведь все беки отвергли помощь разбойников. С этим согласился и он сам, Чагрибек: раз этот человек разбойник, о нем даже думать грешно. Вот и теперь эти мысли отвлекают его от важных дел. Чагрибек не может ронять свое достоинство, он теперь не только бек, но и предводитель войска Давани, сын ихшида! У них с Бургутом разные пути. Так предопределено судьбой!

Престарелый бек Неката лег спать, но заснуть не мог. Как только веки его смыкались, перед ним снова возникали эти три разбойника — и атаман говорил: «Бек, вы же умный человек! Почему вы так нелепо поступили? Пусть туша осла не съедобна, но ведь можно использовать его силу! Добрый меч одинаково страшен для врага и в руке чакира, и в руке разбойника!» В полудремоте бек Неката сокрушенно бормотал: «Ох эти заблудшие смельчаки! Что ж я могу сделать? Ведь я должен беречь свою честь!»

Кундузбек нашел самое простое оправдание для своего отказа: «Что подумали бы ихшид и беки, если бы именно я одобрил союз с разбойниками? Кое-кто непременно начал бы подозревать, что я давно с ними заодно. Зачем давать пищу для слухов? Мои враги скажут: «Вот почему разбойников в свое время не могли поймать!»

Модтай, оставшись один, думал о неожиданной и необычной беседе с атаманом. Так легко было бы схватить его и убить, если бы не слово ихшида! «Да и жалко убивать такого человека!» — вдруг подумал он. Почему же тогда он отверг его предложение? Не потому ли, что он считается с мнением Кундузбека и не желает обижать престарелого бека Неката, действовать вопреки советам заутара? Нет, не потому! Модтай, как опытный государственный муж, хорошо знал, что в возражениях Кундузбека имеется зерно истины: среди чакиров могло начаться разложение! Но, наверное, нашлись бы среди разбойников и такие, которых можно исправить, сделать людьми… «Почему же все-таки, — допытывался Модтай сам у себя, — он отверг их предложение? Ведь в эти дни для осажденного Эрши даже сотая доля того, что хотели сделать эти люди, могла бы иметь значение! Да… по что скажут народ, беки?!»

Во все эпохи в мире существуют общепринятые для каждого времени моральные догмы, нарушать которые боятся даже великие мира сего, и эти догмы накладывают отпечаток не только на жизнь отдельных людей, но и на судьбы государств и обществ!

Глава седьмая

«ЯЗЫК» ПРИШЕЛ САМ

О свержении Мугувы с престола ханьцы узнали неделю спустя. Эту весть они услышали из уст раненого чакира, попавшего в руки шэнбинов, когда они устроили ловушку всадникам, подъезжавшим из заходных кентов Давани.

— Значит, даваньцы считают, что именно их правитель навлек на них гнев Сына Неба! — вслух рассуждал Ли Гуан-ли, по-своему истолковывая событие, происшедшее в осажденном кенте. — Что собирается делать новый ихшид? Попытается показать, что даваньцы еще не совсем сломлены?.. Надо точно узнать, в самом ли деле эти их вылазки начало решительного сопротивления или же они только делают вид, что сильны? Будут ли они до конца оборонять город или согласятся признать нашу власть, если мы предложим им выход, не особенно ранящий их самолюбие?

— Где Нишан, обещавший так много? Почему он до сих пор молчит?! — спросил управитель войском Чжао Ши-чэн.

— Если свергнут его брат, наверняка и он повешен! — вмешался в разговор хаохоу Ван Кой.

— Не важно, где сейчас Нишан! Если он убит, то вот в соседнем шатре сидит Сиртланбек, облизываясь как охотничья собака! Об этом потом. Сейчас нам нужно заняться тем, кто сидит у них на троне, — Ли Гуан-ли вернул разговор предводителей в нужное русло. — Отправим к ним посланца. Когда мы поймем, что намерен делать новый ихшид, станет ясно, что следует предпринять нам самим.

Чакиры, наблюдавшие из бойниц за врагом, увидели, что со стороны главных ворот к ним приближаются четыре ханьца. Защищая грудь и голову щитом, они несут накрест привязанный к поднятому шесту меч и что-то выкрикивают.

— Стойте на месте! — крикнул им один из чакиров. Те остановились.

— Они знают наш язык! — сказал чакир своим товарищам.

— Посланцы к ихшиду! — еле донеслось до ушей чакиров.

С разрешения ихшида ворота кента приоткрылись, и посланцы ханьцев вошли.

— Я уйгур, по-ихнему гаогюец, — начал толмач. — Верьте мне, я хочу вам помочь. Я пришел, чтобы остаться у вас. А они не послы, они лазутчики. Вот этот, — толмач показал левой рукой на ханьца, — сяовэй, по-вашему тысячник, а те двое — буцюи, по-вашему ясаулы-охранники.

— Посланец — это гость! — прервал толмача Модтай. — А гостей в Давани сначала угощают. Мы поговорим позже.

Царедворец отвел ханьцев и толмача в помещение рядом с тронной залой. Модтай хотел показать лазутчикам, что осажденный город не испытывает нехватки продовольствия. Кроме того, отсрочка давала возможность посоветоваться. Даваньцы решили, что у толмача, неожиданно предложившего им свои услуги, свои счеты с ханьцами и ему можно поверить, но глаз с него лучше не спускать. Если он окажется истинным другом, то сможет оказать хорошую помощь. А чтобы подосланные лазутчики ничего не выведали, с ними не следует вообще вступать в разговор, надо отправить их обратно ни с чем. Кундузбек объявил ханьцам, что ихшиду не о чем разговаривать с посланниками вероломного врага, и чакиры тотчас же увели их к главным воротам, чтобы выпустить из города. Перебежчик же был вызван к ихшиду.

Переступя порог сводчатой тронной залы, толмач поклонился до земли. Около трона сидели несколько беков.

— Что вас вынудило перейти к нам? — спросил Кундузбек.

Толмач ждал такого вопроса, но все же смутился.

— Я родился на берегах реки Урхун, — заговорил он, не зная с чего начать. — Молодость моя прошла у отрогов Хангайских гор. Там жило много чинжинов, попавших в плен, когда шэнбины нападали на хуннов. Они сеяли просо, репу, морковь. С детства я играл с их сыновьями и выучил их язык. Лет семнадцать назад ханьцы вновь пошли войной на хуннов и окружили орду шаньюя. Я тоже бился с ними. Но шаньюй был побежден, чинжины взяли нас в плен и погнали строить Чанчэн — Длинную стену. Потом нескольких молодых парней, знавших язык чинжинов, отправили в Чанъань.

— Ближе к делу! — остановил его Кундузбек, прочтя во взгляде Модтая нетерпение. — Кому сейчас нужны такие подробности!

— Я уже подхожу к самой сути, — заторопился толмач. — Нас обучили читать и писать по-циньски. О странах захода нам рассказывал человек по имени Таньи-фу.

— Тот самый Таньи-фу…

— Да, тот самый Таньихуннугань-фу, что был у вас вместе с послом Чжан Цянем, — подхватил толмач. — Из нас готовили толмачей для войска. Я чем-то понравился Таньи-фу, он часто приглашал меня к себе домой. Когда мы сблизились, Таньи-фу однажды раскрыл мне свое сердце. Он сожалел, что вынужден служить Сыну Неба. Оказывается, ему было сказано, что он поедет толмачом и помощником Чжан Цяня в страны захода, чтобы открыть туда Длинную караванную дорогу. Однако потом он убедился, что посольство Чжан Цяня имело иные цели. Оно должно было разведать пути к дальним странам, которые император хотел присоединить к Поднебесной. Послам Сына Неба поручено было также чинить раздоры между правителями этих стран. Таньи-фу говорил мне, что его глаза открылись слишком поздно! Он был очень одинок… Когда в комнату входила его жена — чинжинка, он тут же менял разговор и начинал превозносить Сына Неба за его отеческое попечение о варварских племенах и народах. Но как только она удалялась, Таньи-фу возвращался к прежней теме. Он горячо убеждал меня, что хунны, уйгуры, юечжи, усуни, даваньцы, кангюи, аланы — все это родственные народы, они понимают друг друга без толмача, потому что говорят лишь на различных говорах одного большого общего языка. Все эти народы происходят от единого корня, и всякая война между ними — братоубийство. Кок Тенгри не простит такого греха! Оттого Таньи-фу и сожалел, что служил Сыну Неба. Он говорил, что сам погряз в грехах, вся его жизнь прошла в заблуждении, но что он стар и уже ничего не может исправить. Потому-то он часто повторял мне: «Мои ошибки должен исправить ты!»

— Таньи-фу жив? — спросил сам ихшид, с интересом слушавший рассказ толмача.

— Нет, умер… Его убили…

— Дело известное! — понимающе кивнул Кундузбек.

— Позднее я узнал, что Таньи-фу вел такие же разговоры и с другими своими учениками. Один из них выдал его. Каким-то образом Таньи-фу заблаговременно узнал об этом. Он позвал меня и сказал: «Иди и тоже донеси на меня!» Я с негодованием отказался. Он настаивал: «Все равно на днях меня убьют, а ты должен остаться в живых!» Я сказал, что скорее умру, чем предам учителя. Таньи-фу рассердился: «Ты, оказывается, глупец! Можно ли швыряться жизнью зря? Скоро тебе представится возможность умереть с пользой для людей!» Тогда я согласился…

Толмач умолк. В его глазах стояли слезы.

— Выходит, Таньи-фу был уверен, что вас обязательно пошлют сюда, в Давань? — полюбопытствовал Кундузбек.

— Он все время говорил, что шэнбины пойдут в страны захода и им не обойтись без толмачей. Он это хорошо знал! Но он не говорил мне, что я обязательно попаду в Давань. Привела меня к вам судьба, веление Кок Тенгри! Я и сам убедился, что все мы — хунны, уйгуры, даваньцы — один большой народ, только принадлежим к разным аймакам и огушам.

— Да, вы перешли к своим, если это…

— Если это не ловушка? — договорил за Кундузбска толмач. — Вы правы, ханьцы способны на такую хитрость.

Прямота и откровенность толмача действовали подкупающе, но не могли окончательно рассеять сомнения правителей Давани.

— А как прикончили Таньи-фу? — Кундузбека, бывшего ясаулбеги, интересовали конкретные обстоятельства убийства.

— На рассвете его обнаружили повешенным у него во дворике на даваньской орешине. Пустили молву, что это хуннские лазутчики отомстили Таньи-фу за измену своему народу. Даже добыли где-то двух хуннов и публично казнили якобы за убийство верного слуги Сына Неба. Таньи-фу похоронили с почестями. Он сам не раз рассказывал мне о подобных проделках, обычных в Первом дворце Поднебесной, и я не удивился притворным слезам ханьских вельмож, оплакивавших смерть Таньи-фу, дорогого мне человека…

— А как вы спаслись? Действительно донесли на него? — спросил Кундузбек, все еще проверяя, не собьется ли толмач в рассказе.

— Нет, этого обещания я бы не смог выполнить, — признался тот. — Просто меня почему-то никто не расспрашивал про мои отношения и разговоры с Таньи-фу. Но в начале похода меня подвергли испытанию. Когда мы добрались до Хангайских гор, где прошли мои детские годы и молодость, мне подстроили случай убежать. Я же догадался, что это проверка, и не дал ни малейшего повода сомневаться в себе. Потому-то до сегодняшнего дня я и считался у них верным и преданным слугой.

— Что сделали чинжины с нашими беками, попавшими в их руки? — спросил Модтай.

— Почти всех перебили… Кому вырывали ребра, кому раздробили коленные чашечки… Это их обычай. Так казнят. Но Сиртланбек жив. Ему и еще двум бекам каких-то ваших кентов даже поставили отдельный желтый шатер и выделили буцюев, по-вашему охранников. Меня не было при их допросе — переводил сяовэй, немного знающий язык хуннов. Потом цзянцзюнь сам разговаривал с Сиртланбеком…

— Кое-что проясняется! Вот негодяй! — процедил Кундузбек.

— Сколько осталось шэнбинов? — впервые подал голос Чагрибек.

— Не менее сорока пяти тысяч.

— Думаю, что меньше! Не более тридцати восьми — сорока тысяч! — возразил предводитель.

— Возможно, и так. От нас это скрывают. Они опасаются, что любой из нас легко может превратиться в «языка». И они правы: вот я сижу перед вами и рассказываю обо всем, что знаю.

Ихшид посмотрел на царедворца. Тот кивнул толмачу, и оба они, пятясь, вышли из тронной залы.

Глава восьмая

«ВО СНЕ ИЛИ НАЯВУ?!»

Еще в первый день осады ханьцы отвели в сторону воду арыка, проложенного по горному склону и питающего Эрши через уложенные под землей глиняные трубы. Эта мера была предусмотрена еще в Чанъани, и потому при войске имелись люди, знающие дело водоснабжения.

Вот уже две недели, как осажденный кент оставался без воды. Осаждающие знали, что во внутреннем кенте всего два пруда и воды в них хватит укрывшимся за стеной людям и их скоту самое большее на четыре-пять дней. Никто не в силах долго терпеть муки жажды, да еще в такую жару. Оттого цзянцзюнь и не бросал шэнбинов на приступ: к чему лишние жертвы? Город скоро сдастся и так.

К концу второй недели осады в душу Ли Гуан-ли закрались сомнения в правильности его решения. Он тщательно скрывал их от предводителей: ведь он сам отверг предложение Чжао Ши-чэна и Ли Чи, не теряя времени, штурмовать город. «Нет у меня ни одного лишнего шэнбина, даже «негодяя»!» — сказал он им. Те, кто побывал в кенте вместе с толмачом-перебежчиком, не смогли выведать, кончилась ли вода в прудах: чакиры вели лазутчиков по городу с завязанными глазами. Неужели даваньцы нашли выход из явно безнадежного положения? Это надо во что бы то ни стало узнать! Но даже с самой высокой сопки невозможно увидеть пруды, а с этой стороны даваньцы заслонили их стогами люцерны.

Ли Гуан-ли велел за кольцом шэнбинов соорудить вышку из длинных брусьев и шестов, чтобы, взобравшись на нее, осмотреть пруды через боковую стену кента.

Пристально наблюдавшие за действиями чинжинов даваньцы поняли, что с вышки можно будет не только видеть пруды, но и вообще не упускать из виду осажденных: с сопок был хорошо виден только внешний кент, а многое в глубине внутреннего заслонялось строениями. Пруды можно бы прикрыть чем-нибудь и с этой стороны, но ведь не окутаешь чадрой весь осажденный внутренний кент! По расчетам даваньцев, сооружение вышки закончится к полуночи. Значит, уже утром враг увидит город как на ладони. Что же делать?

Выход нашел толмач. Предложенный им план был крайне опасен, но при удачном осуществлении позволял сорвать замысел ханьцев.

Собиралась гроза. Ночью около двух десятков даваньцев, выбравшись через лахм, поползли к вышке. Чтобы не выдать себя лязгом оружия, они, кроме кинжалов и ножей, ничего не взяли. Пробираясь через спящий стан врага, они бесшумно прикончили нескольких охранников. В этой короткой схватке два даваньца погибли, не испустив ни звука. Находящаяся в тылу вышка никем не охранялась: чинжины не допускали и мысли, что ночью здесь могут появиться даваньцы.

Взобравшись на вышку, даваньцы облили ее брусья прозрачным маслом, принесенным в медных кувшинах. Двое, прикрывшись одеждой от ветра, кремнем высекли огонь. По огромной вышке мгновенно пробежало пламя, расползаясь снизу вверх по перекладинам.

В густой мгле пасмурной ночи пламя, внезапно поднявшееся на высоту самого высокого дерева, испугало шэнбинов, разбуженных криками сотников и десятников. Их тревожные оклики затерялись в первых устрашающих раскатах грома. Молния то и дело сверкала в горах и над долиной. Казалось, что вся Давань восстала против шэнбинов и брала теперь их в огненное кольцо от земли до небес. Начавшийся дождь не мог справиться с пламенем горящей вышки.

Подбежавшие к ней ханьцы никого вокруг не застали и ничего не могли поделать с огнем, освещавшим все вокруг. Шэнбины боялись выходить за пределы освещенного круга. Неизвестно, что ожидает их в темноте! В огромном стане рождались панические причудливые слухи: «Войско, собранное с неосажденных городов, идет сюда», «Мы сами научили даваньцев нападать ночью!», «Несколько тысяч их уже вступили в бой вокруг горящей вышки!».

Босой, с непокрытой головой выбежал из своего шатра цзянцзюнь Ли Гуан-ли. Выслушав первое донесение, он велел немедленно оцепить местность вокруг вышки:

— Те, кто поджег, немногочисленны! Окружайте их!

Опытный воин, Ли Гуан-ли прекрасно понимал, что большая группа даваньцев не смогла бы так бесшумно и незаметно подобраться к вышке. Пока он одевался, ему донесли, что среди даваньцев кто-то говорил по-ханьски. Они обманули охранников, выдав себя за своих, потому и проскользнули. Ли Гуан-ли не сомневался, что это дело рук бывшего толмача. Но как они смогли выбраться из осажденного кента и оказаться за плотным кольцом шэнбинов? Ведь полоса окружения очень широка, а за ней со стороны реки лежит болото… Предводители ханьцев не допускали и мысли, что даваньцы могут выкопать такой длинный подземный ход. Шэнбины многократно обшаривали окрестности и были уверены, что никакого скрытого хода нет.

— Смотрите, чтобы кольцо вокруг стен не распадалось! — сказал Ли Гуан-ли стоящим наготове Ли Чи и Ван Кою.

Те в сопровождении своих буцюев нырнули в темноту. В суматохе, под проливным дождем нелегко было успокоить взбудораженных, поддавшихся панике шэнбинов.

Поодаль от догорающей вышки шэнбины, преследующие отважных даваньцев, начали смыкать вокруг них кольцо. Чинжины за эти дни успели хорошо изучить местность и уверенно двигались даже в темноте. Но вдруг послышались стоны и ругань, кто-то, ахнув, упал, раздались крики, зовущие на помощь. Сверкнула молния, и шэнбины обнаружили, что окружение прорвано и даваньцы, отбиваясь от преследователей, уходят в сторону гор.

— В обход! Преградить им путь! Взять живыми! — раздался голос сяовэя, возглавляющего шэнбинов.

При следующей вспышке молнии даваньцы убедились, что вновь находятся внутри плотного кольца шэнбинов. Только двое из них успели ускользнуть и, видимо, уже скрылись в ущелье. Из осторожности чинжины не торопились сжимать кольцо.

— Рассчитаться по порядку! Сколько нас осталось? — шепотом спросил десятник даваньцев.

Последней была названа цифра двенадцать.

— Достаточно, чтобы прорваться! Бить всем в одно место! — все так же шепотом произнес десятник. — У всех ли есть мечи и копья?

— Запаслись у шэнбинов.

— Бить будем их же мечами!

Даваньцы, пригибаясь, двинулись вниз по пологому склону. При повой вспышке молнии они прижались к земле, и шэнбины удивились, не обнаружив их в сжимающемся кольце. Но даваньцы не рассчитали: когда шэнбины подошли, они не успели вовремя вскочить, чтобы броситься на врага. Завязалась сеча. Смельчаки отчаянно отбивались, но все же пятерых из них, раненых и обессилевших, чинжины схватили живыми.

На рассвете, когда стан ханьцев успокоился, пленных привели на допрос. Возле большого шелкового шатра под открытым небом расположились несколько человек. Поблизости сидел и какой-то даванец. Пленные не поверили своим глазам.

— Это же Сиртланбек! Наш туменага, бек Эрши! — негромко воскликнул один из пленных.

— Что он делает здесь? Я его никогда не видел. Ведь я не бывал в Эрши, — удивился другой пленный. Перед его глазами возникли родное село Вадил, расположенное на берегах быстрой, полноводной реки, и чинара, под сенью которой он со своими односельчанами прохлаждался в жаркие дни, проводил в беседах вечера. Вспомнилось и позапрошлогоднее собрание жителей Вадила под чинарой, когда до их ушей впервые долетела весть о чинжинах. Односельчане высмеяли его, когда он предположил, что напавшие на кент Ю чинжины и есть яджужи-маджужи. А вот теперь он, усатый, чудаковатый, коренастый Джура, житель предгорного захолустного селения, вместе с четырьмя другими даваньцами со связанными руками стоит перед предводителями чинжинов, о которых лишь год назад имел смутное представление. «Почему я вдруг вспомнил мое селение, его людей? Увижусь ли с ними?!» — подумал Джура.

Чжао Ши-чэн посмотрел на Сиртланбека, Тот, кашлянув, начал:

— Гм… Да! Вот как бывает, соплеменники! И я не думал, что окажусь здесь. Раньше я полагал, что чинжины — народ плохой, но и они, оказывается, люди. Я думаю, и вы найдете с ними общий язык. Ведь и вас ждут дети, жены! Договорились?

— Не поняли вас, бек!

— Расскажите обо всем, что сейчас происходит в кенте, — и останетесь в живых. Глупо умирать зря!

— О чем рассказать?

— Спросят сейчас, вот и отвечайте правду на все вопросы.

— Как вышли из чжунчэна… внутреннего кента? — толмач с трудом перевел вопрос Ли Гуан-ли.

Пленные молчали.

— Говорите, иначе вам отрежут языки! — сказал Сиртланбек.

— А как вам удалось сохранить ваш язык, бек?! — зло отозвался пленный.

— Отвечайте! Как вышли из внутреннего кента? — повысил голос толмач.

— Спустились со стены.

— Это ложь! Вы будете казнены! — сказал Чжао Ши-чэн.

— Знаем.

— Но не знаете, как умрете! Где предатель-толмач?

— Не знаем. Наверное, убит.

— И это ложь! Еде подземный ход? Скажете — получите серебро, золото. Отпустим домой. Последний раз спрашиваю! — остервенело закричал Чжао Ши-чэн.

Даваньцы молчали. Чжао Ши-чэн кивнул сяовэю.

— По одному! — сказал сяовэй, возглавляющий буцюев. — Сначала этого, самого упрямого!

Четверо шэнбинов свалили даваньца, отвечавшего ханьскому предводителю. Ему связали арканом ноги, туже затянули веревки на руках и повалили на два связанных бревна. Двое шэнбинов уселись на его грудь и живот, а еще двое с пилой подошли к ногам. Теплая кровь даваньца брызнула струей и залила лица и одежду шэнбинов. Даванец, стиснув зубы, тяжело застонал, но не запросил пощады, а когда захрустели кости, потерял сознание.

Труп унесли в сторону. Остальные пленные стояли, глядя в землю.

— Теперь будете говорить?

Пленные по-прежнему угрюмо молчали.

— Возьмите следующего! — велел сяовэй.

Шэнбины начали было приближаться, но одни из пленных вдруг прыгнул, как барс, и обеими ногами ударил в грудь шэнбина с пилой, тот упал, опрокинув идущего за ним. Зубья выскользнувшей пилы прошлись по лицу и рукам палача, тот закричал. Буцюй с обнаженным мечом бросился вперед и отсек голову смелому даваньцу, тем самым невольно облегчив его участь. Возможно, пленный на это и рассчитывал: лучше умереть сразу, чем после зверских мучений.

Теперь остальным даваньцам связали еще и ноги. Палачи подошли к третьему пленнику:

— Скажешь?

— Нет!

Его оттащили в сторону еще живым. Из ног хлестала кровь, пленный стонал и корчился от боли. «Через несколько мгновений я умру, — думал он, слабея от боли. — Кому останется любимая жена? Что будет с малолетним сыном? Как тяжко покидать их!» Вдруг ему вспомнились слова мудрого старца, как-то говорившего, что, умирая, надо вспоминать о плохих поступках близких людей: так легче расстаться с жизнью! Он лихорадочно принялся перебирать в памяти день за днем. «В тот раз она, видимо, все же изменила мне, но я ей поверил… Да, точно, я оставляю неверную жену и избавляюсь от мук ревности! А сын? Что плохого он сделал? Ведь он не успел еще вообще ничего сделать! Ему всего три года… А, вот! Из него выйдет плохой человек, такой же, как сын соседа, азартный игрок в кости! Тот проиграл даже отцовский дом, теперь вся родня осталась на улице. Мой сын тоже будет таким! Я не увижу этого, не опозорюсь перед людьми из-за него! Да, мне лучше умереть. Душа моя будет чиста и успокоится возле душ предков. Да, прав тот старец, кажется, теперь мне легче. Ну что ж! Смерти ведь никто не избежит!»

Когда был истерзан четвертый пленный, наступил черед усатого Джуры.

— А ты? Тоже будешь молчать?

— Сначала развяжите меня! Потом поговорим.

Толмач перевел слова Джуры. Предводителям шэнбинов нужно было во что бы то ни стало выяснить, как осажденный город сообщается с внешним миром. Ли Гуан-ли дал знак. С Джуры сняли веревки, по шэнбины плотно окружили рослого даваньца.

— Говори! — сказал сяовэй.

— Мы с той стороны, — Джура указал левой рукой в сторону главных ворот, — вышли через… — Правой рукой он внезапно вырвал меч у стоявшего рядом шэнбина, одновременно ударив его ногой.

Джура размахивал мечом с такой быстротой, что шэнбины разбежались в стороны. Пробившись к лежавшим товарищам, он вонзил меч в сердце одному из них.

— И меня, побыстрее! — умолял другой пленный. Джура избавил от мучений и его. Теперь он, спокойный за них, кидался только на шэнбинов. Те были уверены, что одинокий смельчак все равно никуда не уйдет, и поэтому никому не хотелось рисковать жизнью, схватившись с ним в упор. Вокруг огромного шатра Ли Гуан-ли, куда предводители скрылись сразу, как только началась суматоха, бегали чинжины, увертываясь от меча могучего даваньца. Пустить стрелу из лука никто не осмеливался, опасаясь попасть в шатер цзянцзюня. Тем временем Джура прикончил четырех шэнбинов. Наконец стрела, пущенная изнутри шатра, глубоко вонзилась ему в грудь. Он упал. Палачи быстро подтащили полумертвого врага к бревнам и взялись за пилу: цзянцзюнь приказал убивать пленных только так. Придя в себя от невыносимой боли, Джура еле слышно произнес:

— Давань! Прощай!..

Ночной поджог смотровой вышки, невиданная стойкость и ловкость пленных даваньцев так поразили воображение чинжинов, что они с трудом верили в случившееся. Управитель войском Чжао Ши-чэн, почесывая голову, время от времени подавленно бормотал: «Все это случилось во сне или наяву?!»

* * *

Двое чакиров, ускользнувших от преследования шэнбинов, к рассвету, промокнув до нитки, добрались до углубления под отвесной скалой.

— Даже целая сотня шэнбинов не отважится прийти сюда, — сказал широкоплечий чакир своему рослому, стройному товарищу, выжимая свою одежду. — Мы перевалили хребет. Вот Улугтаг. — Чакир указал на остроконечную высокую гору. — По ту сторону ее — Эрши!

— Значит, мы ушли в противоположную сторону от входа в лахм?

— Да, придется обойти Ассаку через Палванташ. Сначала пойдем вниз по этой узкой долине, потом будет перевал, и мы выйдем на прямую дорогу.

— За сутки доберемся?

— Нет. Завтра днем придется скрываться. А в следующую полночь придем к лахму.

Отдохнув под утесом и поев горной малины, чакиры снова пустились в путь.

— Знаешь, почему друзья прикрывали наш отход? — спросил широкоплечий чакир, идущий впереди. — Ты нужный нам человек. Среди нас только ты знаешь язык чинжинов.

— Да. Еще потому, что я перешел к вам от них и кое-что знаю про врага.

— Верно, толмач. Из-за тебя я оставил своих друзей в окружении чинжинов.

— Тебе было поручено проверить, не заманиваю ли я вас в ловушку?

— Ты угадал. Но не обижайся, так нужно было.

— Я понимаю.

— Наверное, их уж нет в живых… — вздохнул даванец.

— А возможно, их до сих пор мучают. Чинжины мастера пытать.

— Думаешь, что кого-то из них схватили живым?

— Чинжины всегда стремятся к этому. Мертвый бесполезен, от него ничего не узнаешь.

— Наши и под пыткой не скажут.

Толмач и даванец долго шли молча. Каждый из них переживал про себя мучения чакиров, оказавшихся в руках шэнбинов.

— Да, так им, видно, было суждено. Что поделаешь… — снова тяжело вздохнул даванец.

— От судьбы никуда не уйдешь, — сказал толмач. — А меня судьба накрепко связала с даваньцами. В позапрошлом году, когда чинжины овладели кентом Ю, взял я в жены одну пленницу. Муж ее был убит в той сече. Она родом из этих краев. А теперь, когда мы снова пришли в Давань, по пути в Эрши, едва переправились через реку Йенчу Огоз, я тайком отпустил ее домой. Там у нее остались дочка да сын. Моя жена ехала за обозом вместе с женами пастухов. За войском следуют большие стада скота. Ночью она должна была укрыться в кустах, так мы с ней условились, а когда войско удалится — пробраться в свое село. Она знает здесь каждую тропинку. А я обещал ей при первом же удобном случае перейти на сторону даваньцев. Потом-то мы найдем друг друга. Я примерно знаю, где ее юрта.

— Ты сказал, муж ее был там убит? — дрогнувшим голосом спросил даванец.

— Да, был убит.

— В то время и я был там.

— Как? За стеной, что ли?

— Нет, в кенте. Нас осадили. Мы сражались. А ночью я с несколькими смелыми джигитами спустился со стены на веревках. Мы бросились в воду и поплыли вниз по течению. Только двоим из нас удалось живыми выйти на берег, остальные захлебнулись. Через горы мы пробрались домой.

— Наверное, дети и жена прыгали от радости, когда ты вернулся?

— Да, дети радовались, по и плакали.

— Почему?

— Мать их, моя жена, пропала там же, в кенте К). Искать ее было негде. Наверняка, она убита. Баба была бойхая. Она, должно быть, взобралась на стену и там билась. Кены наши неплохо стреляют.

Толмач промолчал. Он был занят своими думами. И чакир больше ничего не сказал. Шли молча. Пастушья тропинка петляла по крутому склону.

— Как зовут ту вдовушку? — спросил даванец.

— Ботакуз.

— А ее погибшего мужа?

— Камчи.

— Ах ты собака! — Камчи неожиданно бросился на толмача Юлбарсбилку.

Увертываясь от его удара, Юлбарсбилка попятился. Камчи выхватил из ножен кинжал и, ругаясь, кинулся на толмача. Ошеломленный Юлбарсбилка понял наконец, что этот даванец и есть муж Ботакуз! Камчи может убить его. Что ж делать? Этот широкоплечий даванец запросто его одолеет… Но ведь Юлбарсбилку специально обучали таким приемам борьбы, чтобы он сумел свалить любого сильного варвара, как говорили ханьцы. Одним из этих приемов и воспользовался толмач. Пинком в локоть он выбил кинжал из рук Камчи и в тот же миг, бросившись ему под ноги, опрокинул его назад. Камчи упал и кувырком покатился по крутому склону, ударяясь о камни…

Когда Камчи очнулся, ему показалось, что его везут на верблюде в кажаве — плетеной корзине над седлом. В горле пересохло.

— Воды! Воды! — прошептал он и опять потерял сознание.

Вновь придя в себя, он почувствовал, что кто-то брызгает ему в лицо водой. Открыв глаза, Камчи увидел, что лежит на траве под сенью одинокой горной яблони возле журчащего ручейка. Вечерело. Значит, прошло полдня. Когда он кинулся на толмача, солнце находилось в зените. Кто же перенес его сюда? Камчи хотел встать, но почувствовал себя совсем обессиленным. С трудом он сел и осмотрелся вокруг. Никого не было.

— Эй, Камчи! Собираю тебе малину! — послышался знакомый голос. Камчи посмотрел вверх. Со склона ему махал рукой толмач. «Почему он не убил меня? Я ведь пытался убить его! Неужели это он притащил меня сюда?!» — мелькнуло в голове Камчи. Он силился встать, но левая нога не слушалась. «Вывихнул, что ли?» На голове и на теле были небольшие раны и ссадины, кое-где засохшая кровь. «Значит, я потерял сознание. Какой же я воин, да еще силач и наездник? Стыдно! Лучше бы он убил меня. Никто не видел бы, и все бы думали, что я с честью погиб от меча шэнбина. Теперь никудышного Камчи будет тащить на плечах этот жалкий толмач!»

— На, ешь, поправишься быстрее! — Юлбарсбилка протянул Камчи пригоршню промытой в ручье малины.

— Ешь сам! Почему ты не убил меня?

— Виноват не ты, и не я, и не она… — Юлбарсбилка не решался произнести имя Ботакуз.

— Ненавижу тебя! Ты осквернил ее!

— Погоди, я расскажу тебе все, и ты поймешь, как это случилось.

— Не хочу понимать! Знать ничего не хочу! Почему ты не убил меня, я спрашиваю? Я же кинулся на тебя с кинжалом, ты сбил меня с ног. Зачем ты тащил меня на себе?

— Если ты даже этого не понимаешь, как тебе понять, в каком положении была и как страдала Ботакуз!

— Оставь ее, не смей называть ее имени! Говори, почему ты не убил меня?

— Это трудно объяснить. Ты ведь никогда не жил на чужбине, не терпел годами оскорблений. Ханьцы паши общие враги, они хотят уничтожить всех нас, так чтобы никаких следов не осталось от нас на белом свете. Мы должны держаться вместе! Ты понял меня?

Юлбарсбилка умолк. Он смотрел куда-то вдаль, уставившись в одну точку.

Камчи заметил пастушью палку, лежавшую в траве, и ползком добрался до нее. Опершись на палку, он встал и, хромая, побрел прочь. Юлбарсбилка последовал за ним.

— Обопрись на мое плечо, я помогу! — сказал толмач, догнав его.

Камчи оттолкнул его руку.

— На, возьми тогда свой кинжал. Убей меня! Теперь я не буду защищаться. — Юлбарсбилка протянул ему кинжал.

Камчи отшвырнул его в сторону.

Они шли вниз по течению ручья. Камчи очень хотелось, чтобы все это оказалось сном.

Глава девятая

ХИТРЫЕ КРОТЫ

Всю ночь Ли Гуан-ли не мог уснуть. Не оставалось никакого сомнения, что даваньцы, поджегшие прошлой ночью вышку, пришли из осажденного кента. Но как они миновали кольцо окружения? Где их подземный ход? Отряд во главе с опытным сяовэем по прозвищу Ищейка обрыскал овраги, обшарил заросли камыша и нигде не обнаружил потайного хода! Возможно, они пробрались по высохшему руслу, через глиняные трубы, по которым прежде, до прихода шэнбинов, текла вода в кент?

— Узнайте, может ли человек пролезть через эти трубы! — повелел Ли Гуан-ли Чжао Ши-чэну.

Чжао Ши-чэн, побывав там, где трубы выходили на поверхность, сообщил:

— Человек хилого сложения может заползти в них.

— Значит, даваньцы вышли оттуда и прошли мимо спящих шэнбинов, — вступил в разговор хаохоу Ли Чи. Он преднамеренно бросал камни в огород Ван Коя, чьи шэнбины дежурили возле труб. Ли Чи хотелось свалить на Ван Коя часть ответственности за происшедшее — ведь это его шэнбины прозевали даваньцев, спаливших смотровую вышку.

— Но если проползти несколько шагов, — продолжал Чжао Ши-чэн, — трубы круто идут вниз. Подняться оттуда немыслимо!

— Уму непостижимо, как могли даваньцы пробраться через те трубы! Скорее всего, они прошли мимо крепко спавших шэнбинов напротив самой вышки, — сказал Ван Кой.

— После взятия Эрши будет время вдоволь напререкаться! — оборвал предводителей Ли Гуан-ли.

Те умолкли. Чжао Ши-чэн хотел сказать, что убитый последним усатый даванец во всяком случае не пролез бы через эти трубы, но после сердитых слов цзянцзюня прикусил язык.

— Подберите трех-четырех худощавых людей!

Предводители, привыкшие к коротким, отрывистым приказам цзянцзюня, поняли, что он задумал. Затея с вышкой не удалась, но зато можно попробовать проникнуть в осажденный кент через подземные трубы, чтобы точно узнать, есть ли еще там вода и на сколько дней ее хватит. Ведь трубы выходят на поверхность у самого пруда.

— У меня есть один такой, — сказал Ван Кой. — Его зовут Жэн Чэ. Он через такую же трубу под стеной проник когда-то в сад самого Сына Неба!

— Там он попался. Здесь пусть будет осторожнее!

Ван Кой удивился, что цзянцзюнь знает даже об этом.

— Отправляйте людей! — сухо сказал Ли Гуан-ли. Он был доволен, что выход нашел он сам, а не препирающиеся по пустякам предводители.

Чакиры, наблюдавшие за врагом из бойниц, заметили, что шэнбины раскинули шатер внутри кольца. Что они собираются делать? Не будут же они спать под самой стеной осажденного кента.

Поднявшись к бойницам, даваньские военачальники старались угадать намерения врага. Высказывались различные суждения.

— Они полезут в трубы! — первым догадался сообразительный Чагрибек. — После того, как мы сожгли их вышку, пруды загородили стогами сена, им остается только такой выход. Трубы проходят как раз там!

Даваньские предводители, спустившись со стены, направились к пруду, на дне которого осталась лишь вязкая грязь.

— Легче всего надежно закрыть выход из труб. Мы можем просто убить их или даже схватить, устроив им ловушку. Но нельзя ли извлечь пользу из их вылазки? — рассуждал вслух ихшид.

— Это было бы неплохо! — сказал Кундузбек. — Но как? Надо подумать!

— Если лазутчики доложат им, что у нас вода на исходе, что они тогда предпримут? Будут ли ждать, пока мы запросим пощады? Или же они поступят иначе? — Модтай вопросительно посмотрел на беков. Ему хотелось узнать, что об этом думают его приближенные.

Мнения беков разошлись.

— Откуда нам знать, как поступят чинжины, если узнают, что у нас нет воды? — угрюмо сказал престарелый бек Неката. — Сколько голов, столько умов. Надо не гадать, а накрепко закрыть трубы возле стены. Нечего им показывать пруды! Мы правильно поступили в тот раз, когда отказались разговаривать с их посланником.

— А что скажет Чагрибек? Ведь это он угадал намерения чинжинов! — сказал Кундузбек.

Чагрибек, хотя и находился возле ихшида, был занят своими думами и слушал слова беков лишь краем уха. Он сказал:

— Если враг узнает, что у нас вода иссякла, он решит, что пора брать кент приступом. Надо убедить чинжинов, что воды в кенте еще достаточно. Тогда они будут ждать, пока мы обессилеем от жажды. А нам выгодно, чтобы враг еще выжидал.

— Но мы же в самом деле не выдержим без воды! — сказал один из депаринских беков.

— Нам нужно выиграть время. Изо дня в день умножается число чакиров, прибывающих из заходных кентов, — ответил ему Чагрибек. — Воюющие стороны всегда ждут, пока ослабеет противник. На сильного врага бросается лишь нерасчетливый! — Беки внимательно слушали Чагрибека. Он убеждал: — Нам выгодно сейчас свою слабость представить как силу. Когда нужно, и свою силу надо уметь показать как слабость. Так воевали наши предки.

Чагрибек говорил так веско и уверенно, что показался вдруг бекам Давани и даже своему отцу, ихшиду Модтаю, повзрослевшим, умудренным годами. Да, Чагрибек за эти дни в самом деле сильно изменился. Он думал и днем и ночью, и за едой, и даже, казалось, во время краткого сна. Каждый свой шаг как предводителя войска он оценивал и со своей позиции, и с точки зрения противника. Иногда он мысленно ставил себя во главе шэнбинов и обдумывал нападение на кент, затем, вернувшись к своей собственной роли, сбрасывал шэнбинов со стен кента и делал выводы из разыгранной в воображении сечи, находил допущенные ошибки. Такие упражнения заметно развивали его ум.

Хотя всем было известно, что Чагрибек с раннего детства играл в сечу, а потом серьезно учился искусству конного и пешего боя, беки Давани не знали, чего он достиг в своем усердии. Мало кто заметил, что, жадно слушая рассказы бывалых даваньцев, чужестранных караванбаши, торговцев и послов о войнах царей фарсов, об Искандаре Двурогом и о борьбе против него согдийца Спантомано, о воинском искусстве вождей степных родственных племен, он не только удовлетворял свое любопытство, но и приобретал ценные знания. Такие рассказы позволили ему перенять кое-что даже из опыта полководцев далекого Юнана[132]. У людей юечжи узнал он о приемах боя, близких к тем, которыми пользовались сами даваньцы. Кроме того, они могли немало порассказать и о шэнбинах — многие из юечжи сражались против них вместе с хуннами. Уйгуры, бежавшие от чинжинов в Давань всего лишь лет шесть тому назад, также дали Чагрибеку много ценных сведений о шэнбинах. Им пришлось самим воевать с чинжинами, когда те вторглись и захватили их родные земли. Из самых причудливых и маловероятных рассказов очевидцев, порою не разбиравшихся в сути происходившего, Чагрибек постепенно, по мере накопления знаний, научился извлекать все действительно ценное, отбрасывая ненужное, созданное воображением рассказчика. Беки вынуждены были признать, что самый молодой среди них, Чагрибек, оказывается, умен и сообразителен и избрал предводителем войска вовсе не случайно.

Именитые беки согласились с предложением Чагрибека показать врагу, что в осажденном кенте воды еще достаточно.

— Но как это сделать? — недоумевали они.

— Половину воды, находящейся в сосудах, выльем обратно в пруд! — сказал Чагрибек.

— Все равно пруд не наполнится! — возразил бек Неката.

— Забросаем его до половины камнями, — спокойно ответил Чагрибек.

— Но кто отдаст половину запаса воды, когда ее и без того не хватает? Это та же смерть, не от рук врага, так от жажды, — упорствовал бек Неката.

— Одного-двух повесим — остальные отдадут! — отрезал Кундузбек, рассердившись на бека Неката. — Не впитается полностью в землю вся вылитая вода. На дне пруда еще вязко. Покажем воду чинжинам и вновь раздадим ее людям. Оповестить население, но шуму не поднимать.

— За ночь надо наполнить пруд. К утру чинжины успеют прокрасться сюда, — предупредил Чагрибек.

Ихшид направился в Арк. Беки последовали за ним.

В предрассветной мгле Кундузбск озабоченно известил Чагрибека, что, несмотря на угрозы и принуждение, воды в пруду не выше щиколотки.

— Неужели даваньцы перестали различать, где их польза и где вред? — сокрушался Кундузбек.

Чагрибек молча зашагал в сторону пруда. Кундузбек шел рядом. Телохранители неотступно следовали за ними. Еще издали им в глаза бросилась вереница людей. Чакир, идущий со стороны пруда, остановился, увидев беков в украшенных золотом доспехах.

— Что там? — спросил Кундузбек.

— Сам заутар… с водой! Двое на носилках несут хум[133]из Аташкады… там вода… — ответил чакир, растерявшийся при виде беков.

Один из телохранителей, успевший разузнать, что это за шествие, доложил:

— Люди несут кто кувшин, кто ведро. Их становится все больше!

Когда беки подошли, заутар стоял у края почти наполненного пруда. Даваньцы выливали в пруд последние глотки воды из своих запасов и молча расходились. Уже светало. Поклонившись, беки поздоровались с заутаром.

— Больше не надо! — сказал Чагрибек. Люди, только что подошедшие к пруду, с радостью повернули обратно, бережно держа кувшины с драгоценной водой.

Чагрибек и Кундузбек, оставив для тайного наблюдения за прудом нескольких чакиров, решили подняться на стену.

Чинжины, как и предполагал Чагрибек, поздно вечером раскопали трубы под шатром. Они прикинули, что расстояние отсюда до ближайшего пруда осажденного кента не более шестисот шагов. В предрассветной мгле, как раз в то время, когда даваньцы начали наполнять пруд водой, три невысоких худощавых шэнбина залезли в глиняные трубы. Держа связь между собой тонкой шелковой веревочкой, чтобы не выдать себя голосом, они поползли вперед.

Когда Чагрибек и Кундузбек поднялись к бойнице шэнбины осыпали кент со стороны главных ворот камнями и стрелами.

— Хотят отвлечь нас, — сказал Чагрибек Кундузбеку.

— Они думают, что мы глупцы.

— Нет, больше уже так не думают. Но отвлекать противника, чтобы прикрыть своих, необходимо.

— Кундузбек! — сказал Чагрибек спустя некоторое время. — Осторожно подойдите к пруду и пустите туда купаться трех-четырех мальчишек.

— Умно! — сказал Кундузбек и тут же спустился со стены.

Соскучившиеся по купанию беззаботные мальчишки утками ныряли в воде. Увидев, как в трубе мелькнуло что-то, похожее на голову огромной хищной крысы, они с визгом выскочили из пруда и, перебивая друг друга, начали рассказывать об этом чакиру. Тот, убедившись, что ханьские лазутчики видели заполненный водой пруд, улыбнулся и успокоил детей:

— Это, наверное, большие кроты. Они очень хитры. Увидели вас и удрали назад под землю.

Чакиру вспомнились такие же мальчишки, его сыновья, оставшиеся в далеком ауле с престарелым дедом и больной матерью.

Глава десятая

ТОРГОВЕЦ КУРЕВОМ

Рано утром сотня шэнбинов вышла из расположенного недалеко от Эрши лагеря и двинулась по извилистой дороге вниз по течению Аргуансай. Справа внизу, в пойме реки, тянулись заросли камыша. Отряд был послан, чтобы найти в каком-нибудь заброшенном селе хоть два-три хума виноградного вина для предводителей. Когда шэнбины вступили на даваньскую землю, они лили захваченное вино, как воду, били хумы, уничтожали все, что попадало им в руки. Теперь же запасы, что они прихватили по пути в Эрши из кентов и депар, кончились. Кто мог знать, что всего лишь через две недели после вступления в эту страну станет так трудно доставать вкусное даваньское вино? Ли Гуан-ли еще в Чанъани пристрастился к нему. Свита цзянцзюня тоже стала предпочитать виноградное вино циньским напиткам.

Шэнбины ехали с опаской: в любую минуту могли появиться летучие отряды даваньцев, время от времени совершавшие набеги то из-за камышей, то со стороны гор. Впереди, в глубине камышовых зарослей, показался сизый дымок, тонким извивом поднимавшийся в небо.

— Дым от небольшого костра… дрова сухие… — щегольнул своей опытностью сотник. — Кто отважится в одиночку отправиться в камыши и узнать, что там?

Шэнбины молчали.

— Боитесь? Думаете, что даваньцы устроили там засаду?

— Я поеду! — сказал шэнбин со шрамами на лице и шее.

— Хотя ты и «негодяй», Жэн Чэ, но посмелее тех, у кого нет зеленой черты вокруг глаз! — одобрительно напутствовал его сотник. — Ступай. Будем ждать тебя на дороге, напротив того места, где поднимается дым.

Жэн Чэ двинулся вперед по дороге, а потом свернул направо. Спустя некоторое время он привел дряхлого босого старика даваньца.

— Это он разжег костер! Угостил меня гашишем, — сказал возбужденный от курения и собственного удальства Жэн Чэ.

— Что он там делал?

— Варил себе что-то вроде ухи и курил гашиш. Там у него шалаш из камышей и клочок очищенной от зарослей земли, где что-то посажено. Вокруг никого и ничего нет. Не было у него и оружия. Нищий дурак! Ему и в голову не пришло удрать. Я хотел там же убить его, но раздумал и привел, чтобы показать этим трусам, — Жэн Чэ указал рукой на шэнбинов, — что в самом деле был там.

— Спроси, есть ли у него еще гашиш, — сказал сотник толмачу, приданному ему на время прочесывания местности. Уйгур перевел слова сотника.

— Все, что было, забрал ваш чакир.

— Больше не найдешь?

— Здесь нет.

— А где есть?

— К утру привезу.

— Откуда?

— Из дальнего села, где живут мои родичи.

— Где твое село?

— Возле кента Кува.

— На чем привезешь?

— У меня в зарослях ослица.

— Ступай. Завтра к утру я пришлю шэнбина.

— Даром дам немного. Остальное за шелк или серебро, — спокойно сказал старик.

— Ты хочешь торговать?

— Кто у нас в Давани не торгует?

— Ступайте покормите лошадей, — приказал сотник шэнбинам.

Те отъехали подальше и занялись кто чем.

— Эй, Жэн Чэ, дай-ка сюда курево!

Жэн Чэ нехотя протянул сотнику кусок гашиша, отломанный ногтями.

— Это все, что ты отобрал у него?

— Да, все. Этот дурак лжет. Мы с ним выкурили все, что у него было. Только вот этот кусок я приберег на вечер.

Старик, догадываясь о чем идет речь, улыбнулся. Сотник подозвал десятника и приказал:

— Ну-ка, обыщите Жэн Чэ!

Четверо шэнбинов с охотой взялись за дело и нашли спрятанный в одежде кусок гашиша величиной с куриное яйцо. Сотник отобрал его и велел десятнику:

— Лгуну десять плетей! И то даю четверть положенного. Остальное прощаю ему за храбрость.

Отхлестанный Жэн Чэ, скрипнув зубами, пошел прочь. Сотник и толмач, разлегшись на заросшей травой обочине дороги, потягивали дымок гашиша. Напротив них сидел, поджав ноги, старик даванец.

— Твои родичи сеют мак?

— Сеют.

— Значит, можешь достать и опий?

— Могу.

Сотник и толмач договорились со стариком о том, сколько золота или шелка будет стоить пайса[134] гашиша и опиума. Старик, к удивлению покупателей, отдавал свой товар за самую низкую цену. «Не хитрит ли даванец, чтобы спасти свою шкуру?» — подумал сотник. Условились завтра утром встретиться возле шалаша. Отпуская старика, сотник и толмач прикидывали в уме, сколько будут зарабатывать каждый раз от этой выгодной торговли и с каким толстым кошельком вернутся в Поднебесную. Ведь нехватка курева в войске ныне стала так ощущаться, что за одну затяжку шэнбины готовы отдать все, что у них есть.

На следующий день утром сотник с толмачом подъехали к шалашу. Старик ждал их.

— Мои родичи очень боятся, — сказал старик, отдавая сотнику завернутое в грязный лоскут рогожи курево. — Если беки узнают о нашей сделке, нам придется плохо.

— Скоро не будет ни твоих беков, ни ихшида!

— Нет, они засели там крепко, говорят в нашем селе. Им удалось привезти и переправить туда из Румо людей, умеющих копать колодцы!

Толмач перевел слова старика, заменив «Румо» на «Дацинь», как называли Римскую империю ханьцы. Сотник не придал особого значения словам старика. Он был поглощен мыслями о будущих прибылях.

— Не ты один торгуешь с нами. Какой-то важный бек тоже нам помогает. Он укрывается где-то в верховьях этой вашей речки. Продает зерно, масло, шерсть.

— Попадет кто-нибудь из ваших в камышах в руки чакирам и расскажет… Плохо будет тогда мне, не оставят в живых ни меня, ни моих родичей.

— Больше никто не попадется. Наши теперь будут выезжать на прочесывания двумя-тремя сотнями. Мне так сказал вчера наш сяовэй, а он важная персона, может входить в шатер самого цзянцзюня.

Старик вроде бы не обращал внимания на слова сотника. Он с интересом рассматривал несколько полученных медных монет.

— Приноси побольше. Некогда нам возиться с тобой, — сказал сотник.

Переведя эти слова сотника, толмач добавил от себя:

— Про нашу сделку никто не будет знать!

— Да сохранит нас великий Ахурамазда, а вас — ваш бог!

Сотник и толмач, то и дело оглядываясь, скрылись в зарослях.

* * *

Когда стемнело, старик пустился в путь по извивающейся тропинке. На полпути несколько неизвестных окружили его ослицу.

— Куда едешь?

— К себе в село.

— Откуда?

— Из своего шалаша.

— Который под тополем, что ли?

— Да.

— Это не твой шалаш. Мы поставили его там! Как он стал твоим?

— Верно! Вы лучше меня знаете эти места!

— Говори, что ты делал там?

— Рыбачил!

— И все?

— Все.

— Врешь! В тех местах рыскают чинжины! Почему они по тронули тебя?

— Значит, мне повезло.

— Тащи его к атаману. Выходит, птичка важная!

Разбойники приволокли старика к маленькому камышовому, точно такому же, как первый, шалашу. Там горела лучина, и трое уже осматривали вещи старика, доставленные сюда сразу после того, как его остановили. «Да, истинно разбойники, — подумал старик, — я даже не заметил, как они вынули из моего переметного мешка вещи!»

— Это деньги чинжинов! — раздался звучный голос сидящего тут же широкоплечего разбойника.

«Они знают даже их деньги! — мелькнуло в голове старика. — Что же делать? Сказать им, чем я занимаюсь?»

— Твое имя Бургут, сынок?

— Да, отец! Вы даже ночью безошибочно узнали меня.

— Видно по всему, что ты их атаман. Что тебе нужно от меня? Можешь взять все эти вещи и их деньги.

— Нет, отец! Оставьте их у себя. Мы никогда не охотились только за вещами, хотя брали и их. Вы расскажете нам, но скрывая ничего, что вы делаете в этом тугае. Не прикидывайтесь, что не понимаете. Там никто не рыбачит!

— Что вы сами делаете здесь?

— Мы тоже не рыбачим.

— Хорошо, я скажу вам кое-что.

— Почему только кое-что?

— Все, что вам нужно знать, я скажу.

— И так понятно. Ты лазутчик ихшида или ясаулбеги, — сказал Заал, почти ровесник старика. — Под видом торговца ты выведываешь намерения чинжинов.

— Вы проницательны не меньше, чем я!

— Отныне ты будешь заглядывать и в наш шалаш! — повелительно сказал Заал. Дальнейший разговор вел он.

— Значит, это правда, что и вы хотите бить чинжинов? — спросил старик.

— Ты тоже брезгуешь нами?

— Нет! Если бы я был ихшидом, в тот раз не отказал бы вам.

— А не боишься греха? Ведь заутар отверг наше раскаяние!

— Наверное, в душе и заутар сожалеет об этом. Но он не может при всех раскрыть вам свои объятия.

— А ты?

— О моих делах никто ничего не знает.

— Понятно! На месте ихшида или заутара и ты призадумался бы. Но ты все делаешь под покровом ночи, поэтому и не боишься связываться с нами. Ну что ж! Нас устраивает и это.

Старик рассказал разбойникам, что он уже наладил торг с чинжинами, и обещал каждый раз сообщать о появлении в окрестностях вражеского отряда.

— Учтите, — предупредил он под конец, — теперь они будут выезжать двумя-тремя сотнями.

Разбойники показали старику самую короткую тропинку, по которой тот мог до предпоследнего крика петухов добраться в нужное ему место — к выходу из лахма. Там его должен был ждать человек от Кундузбека.

Часть вторая

ТИСКИ ПЕРЕВЕРНУТЫ

Глава первая

ПОЛЗУЧИЙ ДЕРЕВЯННЫЙ ДОМ

Шли люди… Шли они длинной цепочкой в Аташкаду — Дом Огня помолиться великому Ахурамазде и богу огня и войны Митре, чтоб они даровали гибнущей Давани спасение… В эти тяжелые дни важнее всего было поднять дух защитников осажденного города, и люди жадно ловили слова ободрения и надежды.

— Великий Ахурамазда создал небо и землю, воду и огонь, — начал заутар, сидя на кирпичном помосте, заметно охрипшим за последние дни от бесконечного повторения проповеди голосом. — Он подарил нам благодатную страну Давань. Он дал нам плоть нашу, силу и ум! В нашей воле использовать их для охраны земли, где мы живем. Извечная борьба между Добром и Злом разгоралась в эти дни яростнее обычного! Зло вон там, — показал заутар правой рукой, — за стеной! А Добро в наших душах! — Сделав паузу, он обвел глазами сидящих огнепоклонников, на миг останавливая свой взгляд на каждом лице. — Предки каждого из вас, — продолжал заутар, — похоронены здесь, в Давани. Если мы… если вы отдадите врагу, этим нечистым чинжинам, священную землю, где предки ваши жили и благословляли великого Ахурамазду, чтили священный огонь, зажженный Заратуштрой, отдадите землю-кормилицу вашего рода, землю, которая хранит кости ваших усопших родичей, то их духи будут возмущены вами! Вымрет род ваш, дети ваши! Не будет у них внуков, правнуков! Некому будет вспоминать ни вас, ни ваших предков! А души ваши на небе духи предков прогонят прочь от себя! Единственным обиталищем для ваших душ будет ад, либо они будут без конца метаться в страшной муке между отвергающим их небом и оскверненной врагом землей!

Заутар распрямил свои сутулые плечи, стараясь придать величие старческому телу. Он силился не только словами, но и всем своим видом подбодрить теснившихся вокруг неугасимого огня чакиров, стариков и женщин. За эти несколько черных для даваньцев дней, когда жадно тянуло к ним когти желтое Зло, заутар заметно изменил свою проповедь. Теперь заключительные ее слова были обращены словно к каждому из слушателей в отдельности:

— Люди, творения великого Ахурамазды, последователи Заратуштры, правоверные даваньцы! Настало время доказать, что мы по праву зовемся людьми. Сеча покажет, кто из нас достойный сын своего отца, муж своей жены и защитник собственных детей, а кто — жалкая тварь, уступающая свою нору более сильному зверю, трусливая мышь, оставляющая своих детишек в зубах голодной кошки.

Вновь и вновь рассказывая о борьбе Добра и Зла, заутар внушал своим слушателям уверенность в том, что в конечном счете обязательно победит Добро. Ободренные люди поклонились горящему огню и запели песнь из «Авесты». Когда богослужение закончилось, они, пятясь, вышли из Дома Огня, а места их заняли другие поджидавшие за дверью даваньцы…

* * *

В конюшне, слева от входа, за деревянной перегородкой, возле очага, где спали и ели в мирные дни конюхи Арка, приютилась семья ясаула Тохтара — жена с двумя малолетними детьми и престарелая мать. Отец его, живший сорок с лишним лет в соседстве с Туранбалгой, скончался еще в прошлом году. За верную службу ихшиду кости старого ясаула было разрешено поместить в астадан во внутреннем кенте, возле его предков. Семье молодого потомственного ясаула, ныне чакира, Тохтара повезло. Никто из них не остался за стеной внутреннего кента, и устроились они совсем неплохо по сравнению с другими, оказавшимися под открытым небом, без всякой защиты от камней и стрел врага.

Все эти дни Тохтар сражался, не щадя себя. Он был в первых рядах за Чилустуном, у Айирмачташ. Ему доверили бросать со стен на врага факелы, он дрался с чинжинами, поднявшимися на стену, и не одного сразил. В схватке он упал со стены, но уже через день вновь встал на ноги. День и ночь сражался он на самой высокой башне внутренней стены, слева от главных ворот. Ведь он считался хорошим мергеном — стрелком, с самого детства он не выпускал из рук лука.

А накануне к вечеру сам тысячник поднялся на башню и сказал Тохтару: «Дадим тебе отдых на один день. Ступай домой. Потом скажем, что делать». Тохтар пришел туда, где приютилась его семья. Приласкал своих детей, обнял мать, а когда она вышла, крепко-крепко целовал жену…

Когда стемнело, в углу конюшни засветилась лучинка. Люди — ютящиеся здесь старики, раненые, больные, дети и женщины с грудными младенцами — жались к огню и негромко разговаривали: кто вспоминал своего погибшего ребенка, кто зарубленную больную мать, кто без вести пропавшего близкого… То и дело слышались тяжелые вздохи, рыдания…

— Лучше послушаем нашего акина[135]. Где он? — предложил кто-то.

— Он здесь!

— Сюда его, поближе!

— Голос звучит и в темноте, а для ваших глаз хватит лучинки, — попытался пошутить акин. — Я спою вам песню о степном джигите, нашем Шираке, который спас народ от царя персов. Помните, он отрезал себе нос и уши, представился перебежчиком и заманил войско персов в безводную пустыню.

Акин взял в руки домру и начал играть.

— Как вам удалось сохранить домру? — перебив музыку, спросил кто-то.

— Ведь чакир не потеряет свой меч! — последовал ответ. — Я бью врага этим. Домра — мой меч, моя стрела, мой кинжал!

— Не перебивайте его! Пусть споет! — требовали голоса.

Акин начал:

О Ширак, Ширак! Славный малый!

Кто знал, что ты такой храбрец?

Все думали: ты чабан простой,

Чудаковатый человек.

Отрезав себе нос и уши,

Представился обиженным перебежчиком.

Ловко обманул хитрого врага.

Остался навеки героем!

Тохтар сидел на соломенной подстилке, держа на коленях своих детей, и слушал акина. Жена хотела что-то сказать ему, но он знаком попросил ее подождать. Песня рассказывала о беспримерном подвиге простого чабана Ширака. В конце акин повторил припев:

Ты в безводную пустыню

Увел царя персов и его войско!

Заманил их в западню,

Принял смерть свою стойко!

Певец закончил. Люди словно забыли о своем горе. Не было больше слышно ни вздохов, ни рыданий…

— Ах эти проклятые ноги! Люди, сделайте мне какой-нибудь костыль! Я тоже хочу сражаться, ведь я мерген! — с огорчением сказал старик, сидящий поодаль от лучины.

— Все равно Шираком вам не стать! — насмешливо заметил раненый чакир.

— Ты прав. Сделать столько, сколько Ширак, наверное, не смогу. Но умереть смогу не хуже его! — возразил старик.

— Если попадете в руки врага, запоете по-другому! — откровенно насмехался над стариком раненый чакир.

— Ты, чакир, наверное, получил удар не в грудь, а в зад! — сказал кто-то из темноты.

Раздался невеселый смех.

— Угадали! Его поцарапали в спину! — поддержал другой.

— Оставьте его! Найдутся и у нас Шираки! Ведь сеча только начинается! — снова раздался уверенный голос мужчины, первым одернувшего насмешника.

Несмотря на крайнюю усталость, Тохтар долго не мог заснуть. В ушах его звенели слова: «Найдутся и у нас Шираки! Ведь сеча только начинается». Эти слова — думы всех даваньцев.

На следующий день около двух десятков отменных чакиров, в том числе и Тохтара, вызвали к самому ихшиду. Там находились несколько именитых беков. Ихшид сказал:

— Пора показать чинжинам, что мы не собираемся сдаваться. Враг понимает только язык меча! Вы выйдете за стены и докажете, что даваньцы способны биться, как тигры! Поджог их вышки — не последний подвиг даваньцев!

Чакиры знали, что никто из храбрецов, поджигавших вражескую вышку, не вернулся. И их участь будет такой же! «Они погибли за народ, как Ширак! — подумал Тохтар. — Но в народе ничего не знают об их судьбе, поэтому о них пока не слагают песни. Возможно, именно я спасу своей жизнью Давань? Тогда и обо мне будут петь! Такая смерть достойна человека. Ведь и заутар в Аташкаде говорил, что, борясь против Зла, спасаешь свою душу и радуешь духов предков… Да, наверное, и Ширака вызвали старшие и сказали, что надо делать! Придумывают такие дела сообща мудрые, а совершают их храбрые!»

С такими думами Тохтар вернулся к своему семейному очагу. Старуха мать дремала, прислонившись головой к стене. Жена готовила похлебку в бронзовом котле с обломанными краями. Отблеск слабого пламени отражался на лицах сидящих на соломе детей — трехлетней дочки и годовалого сына. Тохтар приласкал их и осторожно сказал матери и жене о том, что завтра с утра ему предстоит выйти за стену и вступить в неравный бой с чинжинами на открытом поле.

— Почему ты? — Спросила мать, забыв обо всем.

— Как почему? Я мерген!

— Разве нет других мергенов? — спрашивала она, уже плача и не отдавая себе отчета в своих словах.

— Есть… И они пойдут со мной!

— И я хочу умереть с вами! — заплакала жена.

— Нет, ни в коем случае! — резко воскликнул Тохтар. — Я же иду сражаться… погибну… чтобы род мой, мои дети были живы… чтобы ты вырастила их!

— На кого ты бросаешь старую мать?

— Я должен биться, чтобы ваши кости, мама, не остались под копытами коней шэнбинов… чтобы их мечи не срезали косы Чолпаной…

— Без тебя мне все равно не жить, сынок!

— А ты, Чолпаной, молода и красива! Ты должна жить! Ты должна жить ради детей, чтоб не иссяк мой род! Но… я это знаю… тебе потом… нужно выйти… замуж… — Тохтар не смог сдержаться — голос его задрожал, на глазах показались слезы. — Но чтобы дети мои не остались за порогом… твоего нового… Что я говорю?! Я верю в твою любовь к нашим детям!

— Другому достанется только мой труп. — Чолпаной, всхлипывавшая до сих пор, разрыдалась, проклиная чинжинов…

На рассвете Тохтар пошел на кладбище. Там он встретил многих из чакиров, побывавших вчера вместе с ним в Арке, у ихшида. Значит, и они пришли проститься с прахом отцов и дедов. Каждый из них спустился в свой семейный астадан. Тохтар подошел к крайней нише.

— Отец мой! — начал он охрипшим голосом. — Ты слышишь меня? Душа моя скоро будет возле твоей души! По кости мои не лягут возле твоих костей! Их растопчут, смешают со священной землей эти нечистые чинжины. Но зато я поломаю хребет десяткам, сотням чинжинов! Я клянусь сделать это!

Тохтар чувствовал себя постаревшим на десять лет. Глаза его стали сухими, сердце словно окаменело. Он выполз на четвереньках из узкого прохода астадана и направился к семье. По пути ему в голову пришла Новая мысль: пожертвовав собой в ожесточенной схватке, он не только спасет свой род, но и приготовит место на небе для матери, жены и детей, когда души их расстанутся с телом. Да, судьба возложила на него тяжкое бремя…

Чолпаной, проливая слезы, приготовила утреннюю скудную трапезу. Дети уже проснулись и жевали черствые ломти лепешки. Тохтар сел между матерью и женой, а детей взял на колени.

— Ешь получше, сынок, тебе нужна будет сила! — сказала мать, сумевшая к утру взять себя в руки. Тохтар изо всех сил старался есть. Дети просили еще, и Тохтар отломил им по куску от своей лепешки. Наступило страшное молчание. Все трое взрослых думали о том, что это последний их завтрак вместе и больше никогда этого не будет, никогда! Никто из них не решался проронить хоть слово, чтобы не вызвать взрыва рыданий.

— Папочка! Ты вечером принесешь мне красные яблочки? — шепелявя, спросила девочка. Чолпаной, обняв мужа за шею, горько зарыдала. Всхлипнула и мать, вконец обессилевшая от слез и бессонницы. Заплакали испуганные дети, и Тохтар, на миг забыв обо всем том, что его одухотворяло и придавало ему смелость, тоже заплакал беззвучным мужским плачем. Пора было идти. По обычаю даваньцев, Тохтар влил свою слюну в рот сына, чтобы тот не скучал по нему. Чолпаной рухнула в ноги мужу и обхватила их руками; девочка бросилась к Чолпаной. Тохтар растерялся, не зная, что делать. Наконец он поднял жену, взяв на руки детей, насильно втолкнул их в ее объятия и поспешно пошел к двери.

— А со мной? — услышал он голос матери. Тохтар остановился, но не решался повернуться: боялся, что не устоит на ногах, упадет. Мать сама подошла, обняла и поцеловала его. Чолпаной сидела на земле, крепко прижимая к сердцу сына, очень похожего на отца, живую частицу мужа…

Тохтар шел в сторону боковых ворот, откуда должен был выйти отряд. Теперь, когда прощание с семьей было позади, в душе его с каждым новым шагом росли гнев и ненависть. Что нужно от нас этим проклятым чинжинам? Что им не хватало у себя дома? Жаль, но другого выхода нет! Если его смерть неминуема, то она будет стоить врагу десятков, сотен жизней!

* * *

Когда солнце наполовину показалось из-за горы, на крыше Арка взревели карнаи. Тут же распахнулись главные ворота внутреннего кента и оттуда выползли два бревенчатых сооружения, похожих на домики. Они двинулись в сторону кольца шэнбинов по улочкам и площадям, очищенным самими чинжинами от завалов кирпичей и обгорелых бревен, чтобы было удобнее приблизиться к осажденному внутреннему кенту. Меткие стрелы даваньцев вылетали из щелей между бревнами и валили шэнбинов, приближавшихся к ползущим домикам.

Далеко за окружением шэнбинов, на крутой террасе горы Улугтаг, раздались ответные звуки карнаев. Это откликались отряды, подъехавшие на подмогу осажденному Эрши из заходных кентов и депар — Кувы, Мугуглана, Канда, Гесая… Со стороны гор в нескольких местах поднялись облака густой пыли. Это, стреляя на скаку из луков, мчались чакиры.

Привычные для даваньцев звуки карнаев никогда, возможно, со времени их изобретения, не вызывали у них такой радости, как сегодня, не поднимали так их дух! Звуки эти словно вырывались из глубины сердец даваньцев и возмещались эхом со стороны исполинских горных вершин. Рев этот пробудил и поднял на ноги всех в осажденном кенте. Не только бойцы-чакиры, но и старики и старухи, даже больные — все почувствовали себя сильнее, бодрее, увереннее. Те же стены и башни сейчас показались людям прочнее, чем вчера и чем когда бы то ни было!

Ползучие деревянные домики то отходили назад под натиском шэнбинов, то вновь приближались к их кольцу, сея ужас и смерть. Стрелы обычных луков и самострелов не могли пробить толстые нетесаные бревна. Кое-кому из шэнбинов удалось подобраться совсем близко к домикам, но что толку? Ни меч, ни кинжал, ни топор не брали их. Чинжины поняли, что, двигаясь то вперед, то назад, эти домики хотят заманить их поближе, но избегают плотного окружения. Почему они боятся близко подходить к кольцу? Пристально наблюдал за поведением этих необычных ползучих сооружений, чинжины обнаружили, что крыш у них, оказывается, нет. Плотные толпы шэнбинов, защищаясь щитами и латами, не обращая внимания на потери, окружили оба домика, стараясь взобраться наверх.

— Тохтар! Бросьте теперь луки! Бейте копьями! — послышался голос десятника среди иноязычных криков.

— Они уже лезут под арбу! — крикнул кто-то из даваньцев.

— Пусть лезут! Бейте их! — охрипшим голосом приказал десятник.

Чинжины кричали все громче и громче. Тохтар распорол живот чинжину, бросившемуся на него через край бревенчатой обшивки, но тут же сам получил удар в грудь. Несколько шэнбинов пиками выломали первое бревно…

— Великий Ахурамазда! Сохрани детей моих, род мой!.. — угасал голос Тохтара.

Когда шэнбины полностью распороли обшивку домиков, в каждом из них лежали трупы десяти даваньцев. «Неужели всего лишь два десятка даваньцев уничтожили две с лишним сотни ханьцев?» — изумленно разводили руками ханьские предводители.

Чакиры, нападавшие с внешней стороны кольца шэнбинов, ограничились летучими боями. На быстрых аргамаках они мчались рассыпной толпой на шэнбинов и, выстрелив из луков, тут же возвращались, а гнавшихся за ними скашивали меткими стрелами, обернувшись назад. Пока вели бой ползучие деревянные домики, отряды всадников дважды повторили нападение. Шэнбины, помня недавний горький опыт, не осмеливались долго преследовать их. Хотя сегодняшняя сеча не могла сильно потревожить врага, но она показала ханьским военачальникам, что даваньцы не считают свое положение безнадежным, более того, они намерены взять шэнбинов в тиски, зажав изнутри и извне! Впервые с начала осады сеча была начата даваньцами, а ведь, по мнению знатоков военного искусства, инициатива в бою — залог победы!

После боя цзянцзюнь Ли Гуан-ли вместе с Чжао Ши-чэном, Ван Коем, Ли Чи и сяовэями осмотрел обломки ползучих домиков. Оказалось, что это обычная даваньская арба на двух больших колесах, обшитая толстыми бревнами. Арба стала настолько тяжелой, что даже конь, ловко запряженный внутри, еле-еле ее тянул, оттого она и двигалась так медленно. Местами были сделаны прорези, которыми, как и образовавшимися при обшивке щелями, пользовались для обозрения и стрельбы из лука. Ханьских предводителей поразило другое — то, что совсем нехитрое приспособление даваньцы использовали очень умело и при его помощи уничтожили более двухсот шэнбинов!

— Вещь простая, но над ней пришлось поломать голову! — выразил общее удивление Чжао Ши-чэн.

— Ни сюнну, ни юечжи, ни усуни не знали о таких передвижных домиках! — сказал Ван Кой.

— И никто другой! — добавил Ли Чи.

Только Ли Гуан-ли молчал. Его мысль намного опережала соображения растерявшихся предводителей. Известно, что у других народов подобные приспособления не встречались. Но почему другие не додумались до такой простой, по дельной вещи? «У кочевников, — рассуждал цзянцзюнь, — эти повозки не могли бы передвигаться быстро, на них невозможно гнаться за конным врагом или ускользнуть от него!»

— Эти обшитые арбы годятся только для тех, кто оказался в осаде, — с еле заметной досадой в голосе сказал Ли Гуан-ли, вернувшись в свой шестнадцатистворчатый высокий шатер, сшитый из желтого с синим отливом шелка.

Отпустив предводителей, цзянцзюнь продолжал размышлять о ползучих домиках даваньцев. Ведь не только кочевники, но и ханьцы не изобрели такого приспособления! Кто-кто, а Ли Гуан-ли хорошо знал историю войн в Поднебесной. Мало, что ли, было осад городов в самом Чжунго? И во времена Чжаньго — воюющих царств — даже сильнейшим из них не удалось додуматься до этого! Значит, даваньцы превосходят ханьцев не только в искусстве конного боя, но отчасти и в изобретательности… Цзянцзюнь начал понимать, что он имеет дело с врагом не столь уж наивным, как ему казалось раньше.

Мысли Ли Гуан-ли обратились к боевым колесницам, когда-то бывшим на вооружении у ханьцев. В уме он перебирал подробности военной реформы, проведенной Шан Яном еще в период царства, а не империи Цинь, когда на троне сидел ван Сяо Гун[136]. Тогда циньское войско было перевооружено и реорганизовано. В его состав были включены конные шэнбины. Бронзовое оружие постепенно стало заменяться железным. Вместо прежних длинных одеяний шэнбины стали носить короткие, как у кочевников, удобные для боя куртки. Войско было разделено по образцу тех же кочевников на пятерки и десятки. Шэнбины, струсившие в бою, стали наказываться. После этой реформы войско циньского царства стало сильнее войск остальных ванов. Вот эта-то военная сила и превратила Цинь из царства в империю. Но все ли в реформе Шан Яна было правильно? Почему Шан Ян исключил из войска боевые колесницы, составлявшие костяк военной силы наследственной аристократии? Да, это была ошибка Шан Яна, недостаток его реформы!.. Но к чему сейчас эти отвлеченные рассуждения? Что надо делать, когда снова выйдут из города эти проклятые ползучие арбы, закрытые толстыми бревнами? Ни железные мечи, изготовленные самыми именитыми оружейниками Чанъани, ни копья не одолевают их! Даже стрела самострела, гроза любых доспехов, не может пробить бревна. Неужели всякий раз за каждого убитого даваньца платить десятью, двадцатью шэнбинами?! И нет другого выхода? Знаток военного искусства, опытный полководец Ли Гуан-ли ломал голову, мучился, не находя действенной меры против простого, но удивительно боеспособного изобретения даваньцев.

В то самое время, когда предводители ханьского войска осматривали обломки ползучих домиков, их видел наблюдавший за боем со стены ихшид Давани Модтай со своей свитой.

— Да, они явно поражены, — сказал Модтай.

— Еще бы! Такое видят впервые, — заметил Чагрибек.

— Позвать в Арк этих кузнецов! — распорядился Модтай и принялся спускаться со стены. Свита последовала за ним.

— Где ты научился мастерить такие арбы? — спросил Модтай вошедшего кузнеца Оробаза.

— Точно таких я не видел нигде, — отвечал Оробаз, поклонившись до земли и снова выпрямившись. — Зато я много раз рассматривал боевые колесницы персидских царей у себя на родине, в Парфиане. Мы с отцом прикрепляли к ним длинные клинки. Но те были двуколки, совершенно открытые.

— Фарсы[137] много раз пускали эти колесницы против юнан, — заметил предводитель Чагрибек.

— Такие колесницы первыми изобрели наши бактрийцы. Они пустили их в бой против фарсов, а те переняли их, — сказал заутар.

Беки удивленно посмотрели на него: святой славился как знаток истории, но никто не предполагал, что он так хорошо разбирается в вооружении разных народов.

— Когда фарсы осаждали города, — продолжал Оробаз, — они строили высокие башни из бревен и камыша. Поставив на колеса, их близко подвозили к стенам и оттуда осыпали стрелами защитников города. Все это я слыхал от бывалых людей.

— Совершенно верно! — одобрил заутар слова раба-кузнеца.

— Почему не обшить бревнами ваши высокие двухколесные арбы, подумал я, — заключил Оробаз. — Туранбалга поддержал меня. Вот мы вместе с уста Джувдаром и сделали те две арбы.

— Нет ничего совершенно нового под солнцем! — с внутренним удовлетворением произнес заутар. — Но из двух имеющихся сотворить третье дано не каждому!

Глава вторая

ЗАБРОШЕННОЕ СЕЛО

— Не надо забывать: три раза в день требуют пищи и все дармоеды, волочащиеся в обозе! Завтра же отослать половину из них домой! Нам нужно избавиться от лишних ртов! По окрестным селам надо посылать людей без завтрака: натощак они будут лучше вынюхивать зарытое зерно! Пусть каждый добывает пропитание себе сам. В Давани арыки полны лягушек и змей! В зарослях гниют дикие фрукты!

Предводителям, сидящим на совете у Ли Гуан-ли, стало ясно, что цзянцзюнь решил продолжать осаду Эрши.

— Наверное, будем зимовать в Давани! — шепнул сяовэй идущему рядом с ним другому сяовэю, удаляясь от узорчатого огромного шатра цзянцзюня.

— Да, он же не может возвратиться в Поднебесную, не взяв Эрши, — сказал тот. — Приходится оправдывать титул Эрши цзянцзюня!

— Ты прав. Сын Неба еле простил неудачу прошлого похода. А если и на этот раз вернемся с позором? Да он повесит всех нас поголовно!

— Ни за что не простит! Тогда нас было всего шесть тысяч, а теперь выехало из Дуньхуана шестьдесят тысяч одних шэнбинов! С обозом около ста тысяч…

— Да, выехало… А сколько осталось? Говорят, не более сорока тысяч! И то считая тех, кто осаждает сейчас проклятый кент Ю. Неужели мы потеряли двадцать тысяч человек?! А что приобрели? Эрши по-прежнему не взят. С заходных кентов подходят все новые и новые сотни, а возможно, и тысячи чакиров! Кто знает, сколько их? Они скрываются в камышах и горных ущельях.

— В том-то и дело. Цзянцзюнь, видимо, решил взять эршийцев измором. А для покорения их заходных кентов тоже нужны шэнбины!

— Когда Чжао Ши-чэн сказал, что надо снимать одежду со всех убитых — и с шэнбинов, и с чакиров, у меня сомнений не осталось: будем зимовать в Давани!

— Верно, дело клонится к этому.

Подойдя к кольцу окружения, каждый из собеседников свернул к своей тысяче. Им нужно было выделить по сотне шэнбинов, чтобы завтра отправить на обыск окрестных сел.

* * *

К полудню отряд шэнбинов вошел в заброшенное село. По всему было видно, что сюда еще не ступала нога ханьца. Селение это стояло островком в камышовых зарослях на берегу Карадарьи.

— Ань-ин, Ань-ши, Жэн Чэ! Давайте зайдем в этот двор, — охрипшим голосом позвал десятник своих.

Шестеро из семи шэнбинов, оставшихся у десятника, держа коней за поводья, прошли через низкие ворота, прикрепленные к дувалу — глинобитному забору. Проходя через них, Жэн Чэ хлестнул своего коня плетью. Рванувшись, конь задел верхнюю перекладину ворот и сбросил ее. Во дворе росло несколько фруктовых деревьев и виноград. Привязав коней к деревьям, шэнбины принялись обыскивать глинобитные домишки, сарай и конюшню. Возле маленького арыка, протекавшего через двор, под сенью громадного карагача, находилась большая супа — земляной помост. Потеряв в конце концов всякую надежду найти зерно, чинжины собрались у супы. Десятник разлегся на ней.

— Не далеко ли забрались мы в камыши? — сказал Аньши Ань-ину.

— Трус ты! — упрекнул его десятник. — Отряды всадников налетают со стороны Кувы. Мы же находимся к восходу от Эрши, с противоположной стороны.

Ань-ши умолк. Жэн Чэ начал ругаться:

— Зачем эти деревья посадили, когда они не дают плодов? Какой горький виноград!

— Это ранние яблони. Плоды их давно созрели. Виноград же еще не поспел, — сказал Ань-ши.

Со злости Жэн Чэ начал бить палкой по зеленым гроздьям. Неспелый виноград рассыпался по земле.

— Ослепнешь, Жэн Чэ! — вырвалось у Ань-ши.

— Не боюсь! Займись своим делом, «негодяй»!

— «Негодяй» ты, а я нунфу!

— Перестаньте, а не то спущу шкуру с вас обоих! — прикрикнул десятник. — А ты, Жэн Чэ, помни, что тебе достанется больше!

— Знаю! Ношу проклятую красную одежду, а у Ань-ши бурая. У меня вокруг глаз зеленая черта, я ту-ну, а он свободный шэнбин. Нас, ту-ну, в твоем десятке трое, и все мы понимаем свое положение!

— Когда мне дали вас, то сказали, что бывшие бродяги — хорошие ищейки. А вы ничего не можете найти!

— У десятников нюх тоже неплохой!

— Отрежут тебе когда-нибудь язык, Жэн Чэ!

— …И бросят собакам на моих же глазах… Хорошо, что это не во власти десятников!

— Лень мне подниматься, а то…

— Десятник у нас добрый, понимает шутки. Вот и забавляю его.

Пререкания между десятником и Жэн Чэ оборвались, и Ань-ши облегченно вздохнул.

— Ты не обижайся, Жэн Чэ, — начал он. — Когда ты безобразничал… извини, когда ты стал сбивать еще зеленый виноград, я не выдержал. Я же тебе говорю: я нунфу. Всю жизнь я выращивал фрукты, сеял рис, пшеницу, сажал капусту. Меня знают в нашем селе как неплохого садовода. Рядом с хижиной есть немного земли. Жена осталась там с тремя детьми. Ох, как я соскучился! Не случилось ли чего-нибудь с ними?!

Ань-ши стал рассказывать о своих детях, об односельчанах, стараясь не упускать ничего, даже скучных, никому не нужных, но дорогих ему мелочей. Он несколько раз повторил, что ему идет двадцать восьмой год, лет восемь назад он впервые был взят в войско и нес службу два года на границе с хуннами, а на этот раз его, как опытного шэнбина, послали сюда, в Давань. Когда он заговорил о своем небольшом хозяйстве, его стали слушать внимательнее. Он утверждал, что налоги уплачивать нунфу выгоднее частью урожая, а не деньгами: «Деньги вещь скользкая. Удержать их трудно. Когда придет сборщик налогов, их у тебя не будет. Получишь по спине несколько плетей, и ноги сами поведут тебя к ростовщику. А хвост у долга растет быстро».

— Точно! — кивнул ему другой свободный шэнбин. — Чтобы ростовщик дал тебе отсрочку, будешь работать на него, а на свой огород не останется времени. Потом кого-нибудь из детей отдашь за разросшиеся долги или сам пойдешь в рабство! Младший мой брат нынче на кого-то гнет спину, если он жив еще.

— Мои дела, оказывается, лучше ваших! — вмешался в разговор Шэн Чэ. — Я давно избавлен от подобных никчемных забот! Дед моего отца еще при Цинь Ши хуанди был осужден. Он, оказывается, когда надоело платить, прикончил заимодавца. Его кости лежат где-то под Чанчэном. За это преступление три поколения его потомков были обращены в рабов. Меня этот приговор уже не коснулся. Но что толку? У меня не было ни земли, ни дома, ни денег! Бродил всюду, клянчил, нищенствовал, воровал… Однажды, очень голодный, отправился на промысел. Если бы ничего не удалось найти, убил бы самого себя, так поклялся. Но все вышло удачно. Под вечер по дороге шла девчонка. У нее в руках был небольшой сверток. Я пустился ей вслед. В ближайшем же кустарнике я быстренько заткнул ей рот и отволок вниз, в овраг. Там я съел сушеный рис, который был в свертке, и изнасиловал ее. В это время по дороге над оврагом проходили люди. Чтобы они не заметили нас, я крепко зажал ей рот, а другой рукой вцепился в горло. Когда люди прошли, я отпустил ее. Но девчонка уже не дышала.

— Ты, оказывается, и в самом деле негодяй! — гневно произнес Ань-ши.

— Сам же признается, что он потомственный преступник, — сказал Ань-ин.

— А ты сам, Ань-ин, тоже в красном отрепье, и вокруг твоих глаз такая же зеленая черта!

— Верно. Но с таким, как ты, и на небо не пойду, даже если там будут рисовые рощи и винные пруды!

— Кто тебе сказал, что рабов туда примут?! Лучше послушай, что было дальше. Я удрал в другие края. Хорошо, что так велика Поднебесная! Но плохо то, что как раз в это время Сын Неба издал закон превращать в ту-ну бездомных бродяг. Труд ту-ну был для меня невыносим, ведь я никогда раньте не работал. Много раз я бежал от надзирателей, где только не был! Даже проник в сад самого Сына Неба!..

— Все знают об этом. Не хвастайся! — прикрикнул десятник.

— Знаю, это тебе не по нраву. Но Сын Неба сам велел послать меня сюда. Я был в Давани и раньше, поэтому я хорошо знаю их дороги и меня часто берут проводником.

— Вот неисправимый хвастун!

— Почему же не похвастаться, если я нашел путь спасения от рабства? Молодых и сильных ту-ну подбирали, чтобы послать в страны захода, и сказали: если будете хорошо воевать, по возвращении получите… свободу… Да я и без этого обещания с удовольствием приехал бы сюда. Это лучше, чем трудиться под плетью надзирателей. А грабить и убивать мне не в новость!

— Ты, Жэн Чэ, говоришь правду, — задумчиво сказал Ань-ин. — У тебя нет другого ремесла. Но удивительно другое: там за грабеж, насилие, убийство превращают в ту-ну, а здесь за эти же «заслуги» освобождают…

— Ты, Ань-ин, вечно говоришь что-то заумное! Незачем думать! Делай, что велят — и все!

— Как это незачем думать? — вдруг вскипел десятник.

Он так возмутился, что поднялся с супы, на которой лежал, и сел, поджав ноги.

— День и ночь не могу отогнать гнетущие мысли, — пожаловался десятник.

— У кого их нет?.. — сочувственно кивнул Ань-ин.

— Таких, как у меня, ни у кого из вас нет!

— А что такое? — спросил Ань-ши.

— После того как начали собирать подушный налог не до пятидесяти шести лет, как прежде, а до восьмидесяти, — с каким-то болезненным облегчением заговорил десятник, — в нашем селе несколько человек тайком убили своих престарелых родителей. Сосед мой средь бела дня прикончил своего семидесятилетнего отца, ударив его сзади булыжником по голове. Я зашел к нему за серпом и нечаянно застал это… Он даже не догадался закрыть дверь… Изо рта и носа старика текла черная кровь. По моему телу пробежали мурашки. В предсмертных судорогах старик, видимо не понимая, что случилось, звал на помощь сына. Мой сосед онемел. Старик наконец затих, и сын сел возле него, заплакал. Когда мы оба были детьми, его отец, тогда еще молодой, ласкал и меня вместе с ним. Мы не могли достать с дерева яблоко, и он сажал нас по очереди себе на плечи. Вспомнив это, я тоже заплакал. Я поклялся никогда не совершать подобного греха. Прошел год. Этот проклятый подушный налог увеличился еще в полтора раза, и меня начало томить смутное желание: скончался бы отец поскорее! Но отец, несмотря на преклонный возраст, копался в огороде, делал мелкую домашнюю работу и не собирался облегчить мне уплату налога. Однажды я прикинул, что, если отец проживет еще года два, мне придется стать рабом за долги. Что тогда будет с двумя моими малолетними детьми, женой, да и с самим отцом? «Не один я поступаю так!» — подумал я после того, как сборщики налогов пригрозили, что отберут хижину или землю — кормилицу всех нас. Все же я не решался ударить отца по голове. Ночью, когда он спал, мы с женой вывели детей во дворик. Я потихонечку связал отцу арканом руки и ноги, принес в хижину мокрую солому и поджег ее. Дым наполнил домик, я закрыл лаз и накрепко запер дверь. Когда на рассвете я зашел в хижину, отец уже не дышал. Лежал он как спящий. «Хорошо, что я не пролил его кровь», — шепотом сказал я жене. «Ну а это? Разве это не одно и то же? Ты — отцеубийца!» — говорил мне внутренний голос. Я вдруг закричал, бросился к трупу отца, рыдал… Никто не спросил меня, отчего он умер. А теперь каждую ночь я вижу его во сне. Он уводит меня с собой куда-то, и иногда я проваливаюсь в бездонную черную пропасть… Толкователи сновидений говорят, что скоро и моя душа должна попасть в подземное царство желтых источников, где обитает душа отца. Жаль, что тело мое будет лежать в чужой земле, а возможно, его съедят собаки даваньцев. Ах, если бы меня похоронили возле отца… Но отцеубийце разве суждено быть удостоенным такой чести?

Десятник еле выговорил последние слова. Из его глаз неудержимо текли слезы. И свободные шэнбины, и воины-рабы в красных выцветших кафтанах, прозванные «негодяями», сидели задумчиво, угрюмо. Даже Жэн Чэ, считавший, что незачем думать, сосредоточенно уставился в землю. Каждый перебирал в памяти подобные же случаи…

— Говорят, Сын Неба приказал увеличить налоги, чтобы шэнбинов стало побольше? Правда ли это? — спросил молчавший до этого свободный шэнбин.

Никто не ответил ему.

Молчал и Ань-ин. Ведь он сам — жертва этого проклятого налога. После того как отправленное в Шеньду посольство, к которому он принадлежал, было вынуждено вернуться из Куньмина, он, уже как ту-ну, был вновь послан туда же. Однако на этот раз Сын Неба решил снарядить не посольство, а войско из нескольких десятков тысяч шэнбинов во главе с полководцами Го Чаном и Вэй Гуаном. Войско должно было покорить племена страны Куньмин, открыть путь в Шеньду и двигаться дальше, присоединить к Поднебесной племена и народы, живущие в дебрях южных лесов[138]. Тогда и те страны, к берегам которых иногда подплывали ханьские торговцы из Фаньюя[139], тоже стали бы данниками Хань. Но исполнению замыслов Сына Неба воспрепятствовали все те же варвары!

Ань-ин прошагал этот путь от начала до конца и воочию увидел, как племена и народы отчаянно отстаивали свою свободу и в конце концов остановили искусное ханьское войско! За это время он понемногу научился обдумывать увиденное и услышанное. Многие свободные шэнбины и преступники, «негодяи», не хотели умирать на чужих землях. Их гнали в бой насильно, иногда под плетью. Как и ожидалось, объявили, что Сын Неба откладывает покорение этих стран на будущее! Здесь, в Давани, шэнбины вроде тоже начали вести себя подобным образом. Не таким ли будет конец и этого похода? Но об этом ни слова никому! За одно такое слово могут отрезать язык, вырвать ребро, живьем закопать в землю…

Ругань, топот коней шэнбинов, проезжавших по дороге за забором, напомнили тем, кто изливал свою душу под старым карагачом, что пора и им сесть на коней и присоединиться к своей сотне. Шэнбины направились дальше, в глубь камышей, где должны были быть такие же брошенные села. Здесь добыча была невелика — лишь два-три мешка зерна, в спешке оставленных хозяевами.

Под вечер, когда они возвращались в лагерь, на них неожиданно напали даваньские всадники. Натиск был так силен, что шэнбины врассыпную пустились бежать в сторону Эрши.

На следующий день возле шатра войскового лекаря в ожидании своей очереди собралось около полусотни раненых шэнбинов. Двое из них, видимо приятели, стояли в стороне от других и разговаривали:

— Вчера, оказывается, кроме нас выехали в разные стороны еще две спаренные сотни. Говорят, из шестисот шэнбинов вернулось не более двухсот пятидесяти. И это вместе с ранеными!

— Хуже всего пришлось нам! На обратном пути, как только выехали из последнего села, на нас напали даваньцы на быстрых небесных конях. После небольшой стычки они отступили. Мы начали их преследовать, и вдруг со всех сторон поднялись пламя и дым. Вокруг было топко. Я понял, что мы попали в ловушку. Видимо, и зерно в селах они оставили как приманку. Второй раз я попадаю здесь в такую ловушку. А впервые — еще когда мы шли в Эрши. Я тогда был в передовой тысяче. Возле той речки… как они называют ее?..

— Акбура, кажется.

— Да, возле Акбуры… Там они загнали нас в болото и подожгли камыши. Оба раза мне лишь чудом удалось спастись.

— Те, кто поумнее, не лезут на рожон, а спасают свою жизнь!

— Потише! Нас могут услышать!

— Нынче все так говорят.

— И все же…

— А что было дальше?

— Вчера?

— Да, расскажи о вчерашнем!

— Я быстро слез с коня и кошкой нырнул в камыши. То на карачках, то ползком пробирался обратно. Хорошо, что так сделал. А то бы меня или изжарили, или изрубили. Даваньцев было немного, около сорока, но я еле ускользнул от них. У дороги пасся конь без всадника. Я вскочил на него и пустился вскачь.

— Сорок человек рассеяли наши две сотни!

— Наверное, спаслось из нас не более тридцати — сорока человек. Вот что еще удивительно: эти всадники не воины, а даваньские «негодяи»! Как же они сами называют их?.. «Преграждающие дороги», кажется…

— Разбойниками, что ли?

— Да, примерно так.

— А как ты узнал, что это разбойники?

— По правде говоря, я узнал атамана. В тот раз возле Акбуры я его видел вблизи. Тогда наш толмач был рядом со мной, мы вместе спасались. Он сказал, что сами даваньцы называли его атаманом. И теперь он проехал в камышах мимо меня, совсем рядом. А я от ужаса онемел. Но он смотрел в сторону, туда, где пылали огни.

— Да, нынче герой тот, кто спасет свою жизнь!..

Глава третья

ЛИ ГУАН-ЛИ ЗАДУМЫВАЕТСЯ

День клонился к вечеру. Угрюмые тучи покрывали небо. Становилось душно. У подножия покатого холма, на бугре, невдалеке от своего шатра, сидел на расстеленном коврике Ли Гуан-ли. Возле него никого не было. Поодаль зевали от скуки буцюи. Полководец смотрел на стены осажденного Эрши, на цепи окружающих его шэнбинов и размышлял о том, чем может кончиться война с Даванью. Вот скоро месяц, как шэнбины вступили на эту землю. Но война началась еще в позапрошлом году. За это время Ли Гуан-ли неоднократно сталкивался с даваньцами, мерился с ними силой и успел узнать их.

В прошлый раз кент Ю был взят приступом. Это спасло шэнбинов от голодной смерти. Но даваньцы и тогда показали безмерную храбрость — каждый сваливал четверых-пятерых шэнбинов. К счастью для шэнбинов, защитники этого пограничного кента, затерявшегося среди гор, оказались немногочисленны. Половина шэнбинов, добравшихся до его степ, вошла в него, но была вынуждена, перезимовав, вернуться в Дуньхуан. На этот раз, учитывая уроки прошлого похода, войско лучше снабжено съестными припасами. Если удастся пресечь расточительные траты, против чего он уже начал принимать жесткие меры, то по крайней мере зерна-то им хватит. На этот счет можно быть спокойным. Но не обманчиво ли это спокойствие? Не превратило ли оно предводителей и его самого в тяжелодумов, теряющих ценное время на осаду? Вот до сих пор нет вестей из кента Ю! Видимо, он еще не взят, иначе оттуда немедленно прислали бы гонцов. Эта крохотная крепость связала руки четырем тысячам отменных шэнбинов! А раз так, что удивительного, если около сорока тысяч шэнбинов заняты осадой главного города Давани?! Вначале удалось взять приступом после недолгой осады кенты Селат, Шихит, Дальварзин, Ассака… Даваньцев застали врасплох, и они вначале растерялись. Но очень скоро собрали войско и теперь ожесточенно сопротивляются, укрывшись за высокой стеной своего кента. А ведь у них еще около шестидесяти средних и малых городишек, куда пока не дошли копыта приземистых коней шэнбинов!

Послы, побывавшие здесь, в Давани, уверяли, что, как только Эрши будет осажден, заходные кенты начнут отделяться и каждый из беков депар станет спасаться поодиночке. Когда же Эрши будет взят, они сами придут к ханьцам и запросят пощады. А что происходит на деле? Эти кенты начинают присылать осажденному Эрши подмогу, к счастью пока небольшую. Лазутчики не учли, что угроза покорения объединит родственные племена и народы и они забудут мелкие раздоры! Да, ханьским посланцам в свое время удалось вбить клин между восходными и заходными хуннами, кочевавшими в бескрайних просторах степей. Но здесь, в Давани, где население оседлое и множество кентов расположено в долине, окруженной высокими горами, этого не случилось! Вот и полагайся на кичливых послов, разбрасывающих дары направо и налево, но ничего не понимающих в делах войны! Почему же он, Ли Гуан-ли, опытный цзянцзюнь, поверил их словам? Но разве кто-нибудь спрашивал его мнение? Исход дела был предрешен без него в Первом дворце Поднебесной. Теперь уже поздно искать виноватых! Он — Эрши цзянцзюнь, и спросят за все с него, и только с него! Ну а если все же взять Эрши приступом? Тогда у него наверняка останется половина, а то и меньше половины шэнбинов! Если при взятии каждого последующего кента терять по половине шэнбинов, то после еще трех таких побед от войска останется полководец — один Ли Гуан-ли! Но и долгая осада Эрши имела бы смысл только в том случае, если одновременно взять в тиски и все остальные шестьдесят кентов-крепостей. Для осады их всех понадобилось бы еще двести — триста тысяч шэнбинов. Откуда их взять? Ведь только для того чтобы прикрыть даваньский поход со стороны хуннов, вдоль границы по недавно отобранным у них землям пришлось расположить стовосьмидесятитысячное войско. Каждый день надо ожидать измены от усуней и считающихся добрыми соседями цянов. И уйгуры всегда склонны к смуте. А сколько враждебных ханьцам племен и народностей на юге, на востоке, вдоль всего шестимесячного пути до Давани! Чтобы их все время держать в страхе, требуется и там большое войско. Нет, одновременно осаждать все кенты Давани немыслимо!

Ли Гуан-ли все еще тешил себя в глубине души надеждой, что вдруг откроются ворота осажденного Эрши и даваньцы, выйдя оттуда, припадут к его ногам. Можно ли ожидать этого? Чтобы найти правильный ответ на этот вопрос, Ли Гуан-ли старался справедливо оценить поведение даваньцев в трудных для них ситуациях. «Мы, — думал он, — неожиданно вторглись в их земли. Они растерялись, но все же у горы Чилустун дрались отчаянно! Если бы Ли Чи не подоспел вовремя по другой дороге, они задержали бы нас там еще дней на пять-шесть, если не больше! Да, после первого удара они упали лишь на одно колено и тут же вновь встали на ноги! Загнав их в вайчэн, мы думали, что уж теперь-то они в западне. Но они изобрели эти падающие звезды и опять выстояли! Мы разрушили вайчэн, и теперь они заточены в чжунчэн[140]! Несмотря на это, они пытаются кое-что предпринять! «Но сильны ли они в самом деле или только стараются убедить нас в этом?»

Ли Гуан-ли мысленно представил себе штурм Эрши: вот шэнбины кидаются вперед, карабкаются на стены, бьются… Но вдруг перед его глазами возникли ползучие домики даваньцев!

«Да, эти проклятые арбы с деревянной обшивкой, — думал он, — вымотают нас. Глазам своим не веришь: неужели по десять даваньцев в каждой, не моргнув, идут на верную смерть?! Ведь известно, что бойца удерживает в сече надежда избежать смерти. А эти даваньцы не могут не знать, что ни один из них не вернется! За это время из ворот осажденного кента вышло уже около десятка ползучих домиков! Никто из находившихся в них не спасся, все перебиты! И все же они идут. Что это за люди?! О, если бы так сражались шэнбины! Но этим мерзавцам нет дела до великих замыслов Сына Неба. Им безразлично, овладеем ли мы Длинной дорогой, соединяющей Хань с Дацинь, им не нужны даже небесные кони! Где им понять, что без небесных коней нельзя покорить страны далекого захода солнца! Чтобы «негодяи» лучше дрались, их смешали с шэнбинами из нунфу, и все равно все они по-прежнему идут в сечу лишь под плетьми сотников и десятников! Можно ли сделать их столь же самоотверженными, как даваньцы? Выходит, для этого мало одного преклонения перед Сыном Неба? Да и чего в них больше: преклонения или страха? Ведь почти никто из шэнбинов не видел Сына Неба, но все трепещут перед ним. А даваньцы? Их Ахурамазда, которого и вовсе никто никогда не видел, никого не наказывает, никому не вырывает ребер, никого заживо не закапывает, как это делают у нас по велению Сына Неба. Не оттого ли даваньцы так самозабвенно почитают своего бога, что не знают его? Недаром говорят, черта изобразить легче, чем козла. Черта никто никогда не видел, каким его изображают, таким он и кажется. А козла каждый день видят. Попробуй намалевать рога не там, где нужно!»

Разумеется, Ли Гуан-ли был далек от верного понимания причин самоотверженности даваньцев. Хотя сами они и думали, что идут на верную смерть, чтобы спасти свои души и защитить могилы предков, как предписал им Ахурамазда, как проповедовал Заратуштра, на самом деле воины жертвовали жизнью ради того, чтобы спасти свою семью, народ, родную землю — все то, чем они обладали и дорожили. Ли Гуан-ли не мог понять их побуждений, потому что сам он всегда воевал только на чужих землях, возглавляя людей, к тому же в большинстве своем подневольных, которым было непонятно, зачем они убивают других и за что должны умирать сами…

Старший буцюй подошел и почтительно встал напротив Ли Гуан-ли.

— Что там?

— Цзюньчжэн идет прямо сюда. Я остановил его, сказал, что цзянцзюнь приказал никого не пускать. Он говорит, это его не касается. Сердится на меня. Что делать?

— Да, его не надо было останавливать!

Старший буцюй попятился. Косясь на него, тут же подошел, словно подкатился, низенький толстяк Чжао Ши-чэн.

— Чего ты слушался этого пса! — лукаво улыбнулся Ли.

— Я давно говорил, что он чурбан!

— Что у тебя?

— Донос «негодяя» Жэн Чэ подтвердился. Сюда живым доставили торговца куревом. У сотника и толмача нашли спрятанное золото.

— Лазутчик что-нибудь говорит?

— Нет! Хоть отрежь ему язык!

— Отвести всех троих в тот шалаш и сжечь заживо! Пусть побольше людей, сотников, десятников полюбуются зрелищем. Это будет поучительно.

Чжао Ши-чэн направился к своему шатру. Там ждал его сяовэй, прозванный Ищейкой.

«Да! Их предводитель не простак! — продолжал рассуждать Ли Гуан-ли. — Он очень неплохо управлял сечей у Чилустуна. Поймать на удочку нашего сотника и толмача и получать от них сведения, поджечь ночью смотровую вышку… А нарочито громкий стук молотов о наковальни, раздающийся из осажденного кента? И нападения летучих отрядов чакиров, подходящих извне как раз в то время, когда из ворот кента выползают проклятые ползучие домики… Все это дело рук их смышленого предводителя!

Но кто же из предводителей Давани так умело действует против нас? Неужели этот Чагрибек, который, говорят, еще очень молод, сын бунтаря, захватившего троп, способен так мудро управлять их войском и всеми делами? Хотя он и считается их цзянцзюнем, разве на самом деле он не пешка в руках своего отца? Не ошибался ли я, считая его всего лишь неплохим рубакой? Да нет, не может быть. Кто же тогда? Модтай? Что он понимает в делах войны? Если бы он мог управлять войском, его с самого начала назначили бы предводителем. А Кундузбек? Вряд ли. Он лучше разбирается в дворцовых интригах, чем в тонкостях сечи. Он всю жизнь был беком сыщиков. Кто еще есть у них? Все остальные мелкие людишки! Многие из депаринских беков попали в наши руки, и тела их теперь гниют… Кто еще там из их знати? Да, жрец! Как он у них называется… Зау… заутар, что ли? Не может быть, чтоб дряхлый старец, с трудом передвигающий ноги, руководил войной!

Даваньцы давно не воевали, и у них не должно быть опытного предводителя. Так говорили наши послы, и уж в этом-то ошибиться не могли. Неужели несколько человек сообща могут так хорошо управлять сечей? Нет, на войне это невозможно. Советоваться необходимо — я и сам пользуюсь советами… Но принимать решение должен кто-то одни — иначе пришлось бы совещаться беспрерывно. Нет, кто-то один из них истинный цзянцзюнь! Но кто именно?»

Ли Гуан-ли вновь и вновь перебирал в уме даваньскую знать и пришел к выводу, что все же только Чагрибек может быть предводителем войска. Чтобы убедиться в правильности своего мнения, он велел позвать Сиртланбека. Спросил:

— Что за человек ваш Чагрибек?

— Кичливый всезнайка!

— Приходилось ли ему действовать по собственной воле?

— Да, у Чилустуна и Айирмачташа.

— Слушается отца?

— Да, слушается. Но в военных делах Модтай предпочитает прислушиваться к словам сына.

— Его возраст?

— Сорок лет.

Ли Гуан-ли больше ничего не спрашивал. Сиртланбек, скрестив руки на животе, сидел, недоуменно глядя на своего нового хозяина. Он думал, что надо еще что-нибудь добавить о Чагрибеке. Но что именно? Не забыть бы и себя.

— Если бы я был на его месте, ночью открыл бы вам ворота!

— Если бы ты был их цзянцзюнем, шэнбины давно разрушили бы эти стены!

Сиртланбек, почувствовав в тоне Ли Гуан-ли насмешку, нерешительно улыбнулся. Толмач хотел было перевести слова цзянцзюня, но тот дал ему знак молчать.

Ли Гуан-ли знал, что Сиртланбек не только продажный изменник, но и неимоверный трус. Ведь Сиртланбека нашли… под трупами! Он почти зарылся в их груду — так страус ныряет головой в песок. Проходившие мимо шэнбины обратили внимание на полы дорогой одежды и вытянули за ноги важного воина живым и невредимым. На допросе выяснилось, что это Сиртланбек — «свой человек». Сам он объяснял свой позорный поступок хитростью: якобы он таким образом хотел перейти на сторону ханьцев. Хотя его словам не поверили, Ли Гуан-ли решил держать его при себе. После взятия Эрши он мог пригодиться в качестве подставного лица.

Отпустив Сиртланбека с толмачом, Ли Гуан-ли продолжал думать о Чагрибеке.

Да, видимо, в самом деле Чагрибек их цзянцзюнь. Не так уж он и молод. Ведь и сам Гуан-ли в таком возрасте уже был именитым предводителем, а вот теперь, когда ему уже под шестьдесят, он начинает спотыкаться! Да, плохо, что вражьему цзянцзюню сорок лет. Оттого и соображает он быстро! Но хорошо хоть то, что он не совсем самостоятелен — каждый свой значительный шаг делает с одобрения отца, а иногда и престарелого заутара. Раз так, то на каком-нибудь важном повороте событий он не успеет быстро принять ответные меры.

Довольный этим выводом, Ли Гуан-ли облокотился на подушку и глотнул даваньского вина, только что поданного бесшумно подошедшим слугой. «Хорошо, очень хорошо, что он не совсем самостоятелен…» — твердил про себя Ли Гуан-ли и вдруг осекся. Так ли это? Не принимает ли он желаемое за действительность, не обманывает ли себя, стремясь рассеять раздражение и тревогу, вызванные все новыми и новыми свидетельствами незаурядной находчивости предводителя даваньцев? Ведь пока Ли Гуан-ли распутывает подброшенный врагом узелок, тот подготавливает новый. Опытный Ли Гуан-ли еле успевает следить за изобретательностью Чагрибека! Нет, заблуждаться на этот счет опасно. Не так просто будет иметь дело с этим человеком.

«Шэнбинов по-прежнему в два раза больше, чем чакиров. — Стиснув зубы, Ли Гуан-ли старался рассуждать беспристрастно. — Но умение и чутье их цзянцзюня не в два раза меньше моих! Я жил на свете в полтора раза дольше и видел несравненно больше него. Я много раз воевал, побеждал и бывал побежден. Да, я опытнее его во много раз! Но ведь не только долголетним опытом определяется искусство военачальника. Находчивостью и изобретательностью Чагрибек нисколько не уступает мне, именитому цзянцзюню, а возможно, и превосходит меня. Увы, это горькая правда… Мне потребуется крайнее напряжение ума и воли. Иначе не победить! Не может же Эрши цзянцзюнь вернуться в Поднебесную, не покорив Эрши! Сын Неба предусмотрел все. Но что же все-таки делать? И посоветоваться не с кем…»

Ли Гуан-ли считал, что он может сравниться по уму лишь с некоторыми именитыми да цзянцзюнями — большими предводителями. Таких в Поднебесной всего два-три. Но их здесь нет. Остается только еще раз обратиться к да цзянцзюню Сунь-цзы, жившему четыреста лет назад и оставившему свои мысли в свитках шелка[141]. Ли Гуан-ли подозвал старшего буцюя:

— Пришли чтеца!

Пока цзянцзюнь допивал очередную чашу вина, подошел чтец в сопровождении шэнбина, несшего ларец с изображением готового к прыжку Желтого дракона. Шэнбин поставил ларец на ковер и, пятясь, удалился.

— Открой! — повелел цзянцзюнь.

Чтец вынул из ларца шелковые свитки, обернутые в искусно выделанную кожу.

— Читай!

— «Лучшее из лучшего — покорить вражеские войска, не сражаясь. Поэтому лучший способ воевать — разбить замыслы противника; на следующем месте — разбить его союзы; на следующем — разбить его войска. И худшее из всего — осаждать крепости!..»

— Остановись! Слишком торопишься!

Ли Гуан-ли словно ударили по голове остроконечным булыжником — по телу его прошла дрожь, руки затряслись.

— Читай другой свиток!

— «Где нужно хладнокровие, а где предпочтительнее быстрые меры…»

— Так оно и должно быть. Достаточно!

Ли Гуан-ли представлялось, что он слышит эти слова из уст самого Сунь-цзы. Поэтому он и не стал сам читать свитки, а вызвал чтеца. В эти тяжелые для себя дни Ли Гуан-ли хотел посоветоваться с Сунь-цзы. Но и тот не сказал ничего определенного. А тут еще чтец скороговоркой прочел и те слова Сунь-цзы, о которых Ли Гуан-ли предпочел бы сейчас не вспоминать: «И худшее из всего — осаждать крепости!»

Но теперь он был рад, что все же услышал эти правдивые слова. Ведь для этого он и обратился к покойному да цзянцзюню. Да, осада крепости — самое худшее, в этом тысячу раз прав Сунь-цзы! Но теперь, когда истекает уже четвертая неделя осады Эрши, нужны ли по-прежнему хладнокровие и медлительность или же предпочтительнее быстрые действия?

— Если выгодно зимовать здесь, необходимо хладнокровие, а если не выгодно — то быстрые меры! — вслух рассуждал Ли Гуан-ли.

Чтец, поняв, что больше он не нужен, незаметно удалился.

«Что важнее — сохранить войско или взять этот город? — спрашивал сам себя Ли Гуан-ли, поставив на крышку ларца сжатый кулак. — Если вынуждены будем зимовать, надо сохранить войско, а если нет — немедленно брать Эрши приступом!»

Ли Гуан-ли так и не нашел решения.

* * *

Наступили сумерки. Ли Гуан-ли по-прежнему сидел, не шевелясь. Никто из охраны и прислуги не осмеливался подойти к нему. Наконец пришедший по какому-то неотложному делу управитель войском Чжао Ши-чэн прервал тягостное раздумье цзянцзюня.

— В эти дни я много думаю о том, что делать дальше. Но толком ничего не нахожу, — сказал Чжао. — «Что ты скажешь, если я приведу гадальщика?

— Приведи!

Когда совсем стемнело, при свете масляных фитилей в громадном шатре цзянцзюня предводители ханьского войска с напряженным вниманием слушали невнятные слова старика — гадальщика по черепахе.

Глава четвертая

КТО ЭТИ ВСАДНИКИ?

Военный совет, проведенный Ли Гуан-ли, решил приступом взять осажденный кент, пусть при этом даже погибнет половина шэнбинов. Зимовать под стенами Эрши — гибель для всего войска и позор для ханьцев! — так рассудили хаохоу и сяовэи, согласившись с мнением цзянцзюня.

На следующий день, когда пошла пятая неделя осады, рано утром шэнбины с криками и воем двинулись к кенту. Им было приказано забраться на стены, проделать в них бреши, а потом разрушать все вокруг, ломать ворота и, беспощадно уничтожая всех, кто попадется на глаза, овладеть внутренним кентом и дворцом Арк. Начав наступление сразу со всех сторон, взобраться на стены следовало только в заранее определенных местах. Если первый натиск будет отбит, он должен быть повторен снова — и так до окончательного овладения городом! Были определены и промежутки между башнями, куда должны направляться отвлекающие врага сотни и тысячи.

Возвышающиеся среди развалин и золы разрушенного внешнего кента стены казались еще неприступнее, чем прежде. Курган Арка, как называли внутренний кент даваньцы (хотя дворец Арк имел свое особое ограждение и попасть туда можно было лишь через прочные ворота), был и в самом деле несравнимо надежнее, чем стены уже разрушенного шэнбинами внешнего кента. Четырехугольная стена внутреннего кента высотою в рост восьми даваньцев или же десяти чинжинов была сложена из крупного сырого кирпича. Внутри кирпичной кладки находилась плотно утрамбованная земля. Толщина стены равнялась шести шагам, наверху с внешней стороны имелись зубчатые выступы. Через каждые тридцать шагов были сделаны бойницы. Их было по двадцать на боковых стенах, а на головной и задней — по двенадцать — всего шестьдесят четыре. Длинные стороны стены равнялись семистам шестидесяти, а короткие — пятистам двадцати шагам. Наглухо были закрыты и укреплены все четверо ворот.

С крыши самого высокого дома в Арке раздался предупреждающий рев карнаев. Но даваньцы не стреляли в шэнбинов, пока те шли. Лишь после того, как они начали взбираться на стены, их стали поражать меткими стрелами, пользуясь тем, что теперь они не могли прикрываться щитами. Тех, кому удавалось уцепиться за край стены, даваньцы рубили мечами, топорами, били копьями в лицо и грудь. Они уже изучили повадки шэнбинов: когда те подходили близко к стене и начинали взбираться на нее, прекращался град камней и стрел, осыпавший извне бойницы и зубчатые ограждения. Вот тогда-то даваньцы и поднимались наверх, приставляя к стене легкие переносные лестницы, и те из шэнбинов, кого миновали стрелы лучников, укрывшихся в бойницах и сваливавших врага почти без промаха, попадали под сокрушительные удары копий и мечей чакиров. Мало кому из шэнбинов удавалось спуститься внутрь крепости, а те, кто спустился, тут же были изрублены или пронзены стрелами. Поверхность стены стала скользкой от крови.

Ханьские предводители наблюдали за ходом сечи с земляной насыпи, высотою в три человеческих роста. Ее по указанию цзянцзюня сделали на том месте, где прежде находилась сожженная даваньцами смотровая вышка.

— Даваньцы берегут стрелы! Они стреляют только по тем, кто лезет на стену, — сказал управитель войском Чжао Ши-чэн.

— Они оказались умнее, чем ты думал, — ехидно заметил Ли Гуан-ли. — Пошли двух буцюев к Ли Чи и Ван Кою, пусть начнут бить по стенам таранами. Не забудь сказать: с железными наконечниками — только по воротам!

Но не успел Чжао Ши-чэн отдать распоряжение буцюям, как поднялась пыль со стороны гор. Взоры ханьских предводителей с тревогой обратились туда. Мчались всадники. Они стремительно напали с трех сторон на шэнбинов, устремившихся к стене осажденного кента. Начался переполох, приступ сразу ослаб.

— Разъездные сотни даваньцев! Они подоспели по реву карнаев!

— Уже не сотни, а тысячи! — с огорчением поправил Ли Гуан-ли управителя войском.

— В этот раз они бьются в упор.

— Хоть это ты заметил…

Сеча продолжалась до вечера. Ничего из намеченного ханьскими предводителями достигнуто не было. Шэнбины не смогли даже ударить тараном по стенам и воротам. Нападение связало им руки.

— Приступ начали мы. Но даваньцы повернули все по-своему!

Ли Гуан-ли хотел сказать Чжао Ши-чэну что-то резкое, но смолчал.

На рассвете следующего дня чакиры, вновь прискакавшие со стороны гор, напали на полусонных шэнбинов. Когда среди них поднялась суматоха, открылись все четверо ворот осажденного кента и из каждых показалось по две арбы с высокими колесами, обшитые со всех сторон бревнами. Вслед за ними выехали по нескольку сот всадников — чакиров, которые тут же поскакали в сторону кольца шэнбинов. Подлетев поближе, они натянули тетивы и, пустив стрелы в шэнбинов, не успевших подготовиться к сече, тут же повернули назад, сделав на скаку еще по нескольку метких выстрелов. Погнавшихся за ними шэнбинов встретили стрелами из неторопливо двигавшихся домиков. Застигнутые врасплох шэнбины были вынуждены принять навязанный им бой. В суматохе им не удавалось ни отогнать чакиров, прискакавших извне, ни прижать к стене тех, которые выехали из ворот осажденного кента. Под прикрытием лучников из ползучих домиков чакиры из кента несколько раз повторяли свои стремительные наскоки. Сегодня внешние и внутренние чакиры не спешили соединиться. Напротив, они нападали то разрозненно, то ножницами.

— Они придумали новую хитрость! Хотят вынудить нас не ослаблять ни одного обхвата кольца! Умно! Это чтобы мы не могли обойти их и преградить им путь назад!

Ли Гуан-ли, прикусив губу, задумался. Поднял голову и властно распорядился:

— Окружить вышедших из города, пусть даже образуются щели в кольце! Дайте прорваться через них тем, которые прискакали с гор!

Стоящие наготове внизу, подле земляной насыпи, конные буцюи тут же поскакали передать распоряжение хао хоу Ван Кою и Ли Чи.

Расстояние между стеной кента и кольцом шэнбинов стало сокращаться. Внутренние чакиры уже не могли свободно скакать вперед и назад, с боков их начали теснить шэнбииы. Раздался рев карнаев. Открылись ворота, и чакиры не спеша начали возвращаться в кент. Шзнбины сжимали круг. Ползучие домики преграждали им путь. Вокруг них образовалась давка, кровь лилась ручьями. Стрелы, летящие со стены и из бойниц, ослабили натиск шэнбинов. Ворота закрылись. Снаружи остались только ползучие домики и несколько десятков чакиров, бьющихся вокруг них с чинжинами. Вскоре на месте сечи остались лишь груды трупов и деревянные обломки. Как всегда, находившиеся в домиках даваньцы уничтожили шэнбинов в десять — двадцать раз больше, чем было их самих, но на этот раз им помогали чакиры на конях, прикрывавшие отход своих товарищей к воротам. Когда ворота закрылись, опять загудели карнаи. Чакиры, прискакавшие с гор, тут же помчались назад, пуская стрелы в гнавшихся за ними шэнбинов.

Сеча окончилась задолго до полудня. Даваньцы больше не выходили из кента, не возвращались и внешние чакиры. Тем не менее всем было ясно, что намеченный на этот день приступ сорван. Ханьские предводители вернулись в шатер цзянцзюня и за полуденной трапезой обсудили прошедший бой.

— Они сегодня начали без рева карнаев. Хотели застать нас врасплох. Это им удалось! — Как всегда, Чжао Ши-чэн спешил выложить раньше других все, что Думал.

— Хоть мы и разгадали их замысел, им удалось связать нам руки. Лишь малая часть шэнбинов вступила в сечу, а остальные бездействовали, опасаясь ослабить кольцо, — сказал Ли Чи.

Ли Гуан-ли думал, едва прислушиваясь к словам остальных предводителей. Давно известно, что искусный полководец, используя особенности местности — болото, мост на реке или горную теснину, — может обречь часть вражеского войска на бездействие. Но цзянцзюнь не только впервые видел, но даже никогда и не слышал, чтобы кто-либо достиг этой цели, находясь в осаде! В глубине души Ли Гуан-ли крепло уважение к вражескому предводителю.

— Неужели так и будут водить нас за пос эти варвары! — огорчался Чжао Ши-чэн.

— О, ты еще далеко ее все знаешь! — заметил Ли Гуан-ли.

— Что еще?

— Приведите пленников!

Буцюи привели Сиртланбека и еще двух живших с ним беков мелких кентов.

— Расскажите цзянцзюню, кто эти наездники!

— Женщины! Наши… даваньские… — дрожащим голосом сказал Сиртланбек.

Ли Гуан-ли встал и направился к двери. Остальные последовали за ним. Возле шатра два шэнбина держали за поводья невысокого буланого жеребца с навостренными ушами и вздрагивающей холкой. Шоры наполовину прикрывали его глаза. Стремена висели чуть выше обычного. Вокруг седла была пришита красивая голубая бахрома. Поводья потоньше, чем обычно, но, видимо, крепкие. Грива жеребца заплетена в косички, хвост перевязан красным лоскутом. На передней луке седла подвешен небольшой и, видимо, легкий щит с прикрепленными к нему красивыми бронзовыми латами.

— Да, нет никакого сомнения, этот копь принадлежал женщине! — нарушил общее молчание Чжао Ши-чэн.

Предводители обратили внимание на запекшуюся на седле и левом боку лошади кровь.

— Посмотрите, — сказал Ли Чи, подойдя близко, — кровь не бурая, а красная. Это кровь очень молодой женщины.

В это время позади раздались хрип и ругань. Все повернулись туда. Старший буцюй, обеими руками держась за левый бок, согнулся и опустился на колено. Одного из пленных беков крепко держали два охранника; третий с трудом отнял у него кинжал, который бек, изловчившись, выхватил из ножен старшего буцюя.

— Какая неблагодарность! Не надо было никого из них оставлять в живых! — ругался Чжао Ши-чэн.

— Это конь моей дочери! — хриплым, полным гнева голосом говорил пленный бек. — Всего два месяца назад я отдал ее замуж в Эрши. Жеребца подарил ей я сам. На нем дочь скакала, когда мы устраивали погоню за невестой. А теперь… теперь кровь ее засохла на этом седле!

— Что будешь делать, если еще раз даруем тебе жизнь? — невозмутимо, но испытующе спросил Ли Гуан-ли.

— Пролью и твою кровь! Жаль, не успел дотянуться до тебя!

Толмач замялся, не осмеливаясь передать дерзкие слова, но Ли Гуан-ли велел перевести точно. Услышав, что сказал бек, он ошеломленно застыл на месте. Впервые в жизни человек, смотрящий ему в глаза и находящийся полностью в его власти, осмеливался угрожать ему! Были случаи, когда на него кидались в бою. Но еще никто не говорил ему в лицо такое!

— Здесь же зарубить его! Второго тоже! — дрогнувшим голосом приказал Ли Гуан-ли. Он хотел бы почувствовать гнев, но находил в себе одну подавленность. «Разве нам покорить этих даваньцев?» — мелькнуло у него в голове. Буцюи тут же зарубили мечами обоих пленных беков. Предводители вернулись в шатер.

— Жеребец бродил среди трупов, но наездницы не было среди убитых. Куда она могла деться? — спросил Ли Гуан-ли Сиртланбека, стучавшего зубами от страха.

Сиртланбек настолько перетрусил, что даже не понял вопроса, хотя толмач дважды повторил его. Это немного подняло дух Ли Гуан-ли. Перед пим дрожал даванец, причем именитый бек! «Если бы все даваньцы были такими, как он», — подумал цзянцзюнь.

— Дать ему крепкого даваньского вина!

Слуга растерянно посмотрел на Ли Гуан-ли, и тот догадался, что даваньское вино кончилось.

— Тогда неси ханьское!

Когда Сиртланбеку подали рисового вина, он пришел в себя. «Если дают вино, значит, смерть обошла стороной», — дошло до его сознания. На вновь повторенный вопрос он ответил:

— Женских трупов не оставляют на поле боя.

— Много ли женщин в городе? — поинтересовался Чжао Ши-чэн.

— Женщин-то много, но таких, наверное, тысячи три-четыре. В Давани сражаются девушки и женщины до тридцати лет. Только те, у кого грудной ребенок, остаются дома. А наиболее отчаянные до сорока лет воюют.

— Переодетые женщины были и в сражении у Чилустуна? — спросил цзянцзюнь.

— Да, были и у Айирмачташа.

— Как они сражаются? Говори!

— Женщин мы не пускаем… не пускают в самую гущу, где бьются мечами и никами. Для такой сечи у них не хватает сил. Но они стреляют из луков на скаку не хуже мужчин. Многие даваньские лучники — женщины.

— Чем они вооружены кроме луков?

— У них кинжалы, длинные кривые ножи — акинаки.

— Это на случай, если они попадут в окружение?

— Нет, того не допустят, чтоб они попали в окружение! Отряд женщин с трех сторон охраняют самые ловкие молодые чакиры.

— Да, послы были правы. Погоня за невестой не такая уж безобидная игра! — сказал Чжао Ши-чэн. — В свитках послов я читал: даже женщины, только что ставшие матерями, туго перетянувшись, садятся на коней. А наши шэнбины до сих пор еле держатся в седле. Что толку от таких всадников? Их лучше гонять в сечу пешком!

— В Поднебесной много женщин, и с каждым годом они будут рожать все больше сыновей. Наши шэнбины и верхом, и пешком пройдут и завоюют весь мир! — поспешил оборвать неприятный разговор Ли Гуан-ли.

Глава пятая

ЯРЛЫК СВОБОДЫ

Любой ценой, если даже кольцо вокруг кента рассыплется, непременно окружать чакиров — и выходящих из ворот, и приходящих извне! Таков был категорический приказ цзянцзюня.

Но почему-то сегодня даваньцы молчат: не появляются из-за стен и не поднимают пыли вдали. Неужели они умеют читать на расстоянии мысли своего противника?!

— Они прекрасно знают, что вчерашняя хитрость сегодня уже не годится, — заключил Ли Гуан-ли.

— Хотел бы я знать, что они приготовили на сегодня… — опасливо пробормотал Чжао Ши-чэн.

— Гадать не будем. У нас больше нет времени топтаться под этими стенами! — резко сказал цзянцзюнь.

С еще большими, чем в первый день приступа, воем и криками шэнбины кинулись к степе кента. Пока они шли, ханьские камнеметы, самострелы и луки осыпали бойницы, зубчатые выступы стен, улицы, площади и расположенные близко к степе крыши домов камнями и стрелами.

Шэнбины подошли к стене вплотную, и каменный град прекратился. Только лучники ханьцев еще осыпали бойницы стрелами. К стене уже приставили деревянные переносные лестницы, и плети десятников засвистели над головами шэнбинов в красных одеяниях. Те нехотя начали подниматься по лестницам. Вслед за ними карабкались свободные шэнбины. Места падавших от стрел занимали все новые и новые шэнбины. Тех, кто достигал края стены, даваньцы встречали мечами, пиками, топорами, но все же кое-где шэнбины начали появляться и на стене. Воодушевленные этим, ханьцы с неистовыми криками хлынули на приступ. К тому времени они уже успели пустить в ход тараны и выбивали кирпичи и целые глыбы из стены. Ряды даваньцев чуть дрогнули.

Ихшид и его приближенные наблюдали за сечей с самой высокой бойницы справа от главных ворот.

— Начнем? — спросил Чагрибек отца. Модтай кивнул. Тут же по внутренней лестнице сбежал вниз один из телохранителей предводителя. Спустя некоторое время затрубили карнаи. Из бойниц в сторону ханьцев полетели мелкие медные монеты. Иногда среди них попадались и кусочки золота. Шэнбины не сразу сообразили, в чем дело. Но очень скоро повсюду начали раздаваться крики:

— Цянь!

— Чянь!

— Хуанцзинь!

Шэнбины, отталкивая друг друга, принялись искать среди высохшей травы медные и золотые монеты, просеивать сквозь пальцы золу и песок… Даваньцы не стреляли по ним, а обрушивали всю силу удара на карабкавшихся вверх. Неистовый натиск врага иссяк. Десятники поначалу пытались разогнать копошившихся под стеной, но вскоре сами присоединились к ним. Шэнбины словно забыли об атаке. Свистящие плети сотников и сяовэев оказались бессильными.

Ли Гуан-ли велел бить в гонги — цзиньнао, предназначенные для подачи сигнала к отступлению. Под предлогом полуденной трапезы шэнбинов вернули назад. Тем, кто первыми бросились искать монеты, всыпали по двадцать ударов плетью и отняли у них всю добычу.

Даваньские предводители, довольные, что их хитрость, предложенная толмачом Юлбарсбилкой, удалась не спускаясь с высокой бойницы, обдумывали свои дальнейшие шаги.

— Где бы еще достать золота?

— Если бы его хватило еще дня на два!

— А где золотой конь?

— Тот, которого привез в подарок грубый ханьский посол? Наверное, в казне.

— Отдать его кузнецам, чтобы размельчили! — велел Модтай. — Из-за этого поганого золотого коня и началась резня. Пусть теперь нам помогает.

«Ободренные» плетьми и угрозами, шэнбины снопа нахлынули. Вой и крики их были неистовы. Опять, как и утром, они пытались взобраться на стену. Даваньцы осыпали взбирающихся по лестнице шэнбинов стрелами из боковых отверстий бойниц. К удивлению шэнбинов, центральные отверстия были плотно закрыты толстыми чурбанами, которых стрелы не пробивали. Когда первое нападение шэнбинов было отбито, даваньцы снова разбросали медные монеты и маленькие кусочки золота. Послышалась ругань сотников и сяовэев, удары плетей. Шэнбины колебались: броситься искать золото или кинуться вперед, на стену? Вниз опять полетели монеты. На этот раз на солнце заблестело побольше ярких звездочек. Шэнбины не устояли перед соблазном. Целыми толпами ринулись они на поиски золота. Началась толкотня, давка; то там, то здесь возникали драки.

Лучник — отменный стрелок через отверстие в башне прицелился в шэнбина в красной одежде, стоявшего поодаль от грызущейся толпы. Юлбарсбилка подтолкнул его под локоть, и стрела пролетела над головой шэнбина.

— Тот шэнбин мой друг! — улыбаясь, сказал толмач. — Его зовут Ань-ином. Хотя он из осужденных, но видишь, стоит в стороне? Он не падок на золото.

На подозрительный поступок Юлбарсбилки обратили внимание все, кто стоял в башне. Ихшид посмотрел на Кундузбека. Тот возмущенно сказал:

— Какое нам дело до того, хороший это человек или нет?! Лишь бы чинжинов стало меньше, хотя бы на одного.

— On еще принесет вам пользу! — смело ответил Юлбарсбилка.

— Посмотрим. Считай, что этот долг за тобой!

До самого вечера, даже после того, как ударили в било, шэнбины копошились там, где еще было можно найти хоть крошку золота. Вернулись в кольцо, лишь когда стемнело.

Цзянцзюнь Ли Гуан-ли пришел в ярость, видя, что шэнбины вышли из повиновения.

* * *

В предрассветной мгле к только что проснувшемуся Чагрибеку подошли трое.

— Я спешу в башню! Кто они? — спросил Чагрибек телохранителя.

— Туранбалга с двумя мастерами. Говорят, дело неотложное.

— Пусть подождут. Сейчас выйду.

Поздоровавшись со знакомыми кузнецами, Чагрибек, увлекая их за собой в сторону высокой башни, спросил:

— Что скажете, уста?

Мастера поняли, что предводитель будет разговаривать с ними на ходу. Туранбалга пошел справа, на шаг позади Чагрибека, а остальные двое следовали за ним.

— Джувдар ночью выиграл в кости много золотых вещей. Мы размельчили их — вот, возьмите!

Чагрибек посмотрел на переметную суму, перекинутую через плечо кузнеца Джувдара.

— Неужели и в эти дни играют в кости?

— Вчерашнюю игру затеял сам Джувдар. Слишком долго рассказывать, зачем это ему понадобилось.

— Одним словом, — не вытерпел кузнец, — я отомстил им за их подлость. Они когда-то обыграли меня и потребовали, чтобы я расплатился, уступив им на ночь свою жену!

— Что ж, эта месть пришлась очень кстати для нас!

— У кузнеца Оробаза другое…

Туранбалга закашлялся и замедлил шаг. Чагрибек остановился. Не перебивая, выслушал он Оробаза. Одобрив то, что тот предложил, Чагрибек пошел к башне. Отдав переметную суму телохранителям, кузнецы спешно вернулись в мастерские.

Утром, до начала приступа, на глазах у всех отрубили топором руки нескольким шэнбинам в красных и бурых одеждах. На этот раз, готовясь к приступу, свободных шэн-бинов пустили вперед. Сотникам было приказано тут же отсечь голову любому, кто коснется рукой земли. Шэнбины двинулись к стене. Когда они уже взбирались по лестницам, над стеной показались совки, и шэнбины, отчаянно вопя, посыпались вниз. Выяснилось, что даваньцы разбрасывали мелкие раскаленные кусочки меди, золота, железа… Даваньцы, как и прежде, не стреляли по толпящимся под стеной шэнбинам, целясь только в лезущих наверх и бьющих по стене тараном. Стрелы шэнбинов, стоявших в кольце окружения, были пущены впустую: даваньцы не высовывались из-за стен. Кое-кто из самих сотников и десятников пробовал, не остыли ли драгоценные «подарки» даваньцев. Им охотно помогали простые шэнбины, передавая в их руки остывшие кусочки золота. При этом наиболее ловкие успевали прикарманивать часть находок.

Раздались звуки карнаев на крыше Арка. Шэнбины насторожились. Поднялась пыль вдали, со стороны гор и захода солнца. Несколько тысяч шэнбинов на конях поспешно выехали навстречу чакирам, нападавшим извне, чтобы дать им бой подальше от кольца окружения. Отогнав немногочисленных смельчаков, конные шэнбины вернулись назад. Начался новый приступ. И опять показались совки, и шэнбины, карабкающиеся по лестницам вверх, обжигаясь, падали на землю. Вновь поднялась вдали пыль. На этот раз лишь около тысячи конных шэнбинов поскакали туда, чтобы рассеять даваньцев, но, натолкнувшись на гораздо больший отряд, разбежались сами. Обратно вернулось меньше половины. Даваньцы же, так и не напав на кольцо шэнбинов, ускакали прочь.

— Они только играют в сечу! Хотят отвлечь нас от приступа! — поспешил высказаться Чжао Ши-чэн.

— Верно! — кивнул цзянцзюнь. — Вот и отправляйся ближе к сяовэям! Вели рубить головы сотникам, проглатывающим золотые крючки даваньцев!

В сопровождении своих буцюев Чжао Ши-чэн отправился к Ли Чи и Ван Кою. На возвышении остался лишь Ли Гуан-ли.

Во время затишья после третьего приступа шэнбинов Оробаз вместе с Туранбалгой наблюдал через щель между бревнами за врагами, готовившимися к очередной атаке. Туранбалга ждал прихода ясаула от ихшида. Ясаул должен был принести неожиданную для Оробаза весть, которой Туранбалга хотел обрадовать своего друга и подопечного. А Оробаз, ничего по зная о хлопотах Туранбалги, думал о другом: как поудачнее высыпать на голову шэнбинам, карабкающимся на степу, раскаленные обломки металла. Внизу, в укрытиях, его ждут чакиры. С сегодняшнего дня Оробаз уже десятник. Он возглавляет это дело, задуманное им самим. Да, предводитель Чагрибек сразу оценил его замысел. Вот-вот шэнбины опять кинутся на стену с криками и воем, и тогда нельзя будет медлить. Остальных чакиров с совками возглавляют Джувдар и другие кузнецы — друзья Оробаза. Хотя Оробаз и раб, но он крепко породнился с людьми Давани. Его женили на рабыне, сыграли скромную свадьбу по-даваньски в доме Туранбалги. Родились двое детей — сын и дочка. Мастера, с которыми он вместе мирно трудился, уважают его. А теперь к нему стали прислушиваться и правители. Он рад, что в эти тяжелые дни стал нужным человеком для даваньцев. Нигде его так не ценили, как здесь! Существует ли для раба на свете большая радость, чем эта?!

— Кто здесь кузнец Оробаз? — громко спросил ясаул, поднявшись по внутренним кирпичным ступенькам.

— Вот он! Отдай мне, я передам ему сам, своей рукой! — властно сказал Туранбалга и почти вырвал свиток из рук ясаула.

— Вот тебе ярлык свободы! Ты больше не раб!

Какая-то неведомая сила подняла Оробаза с места. Он обнял Туранбалгу и стал его целовать. Но вдруг объятия Оробаза ослабли, подогнулись колени…

— Эх, проклятая!.. — сказал стоявший рядом с ним чакир.

Из спины Оробаза торчала стрела самострела.

— Как она прошла через щель? Нашла его как раз в такое время! — воскликнул Камчи, назначенный после возвращения в кент десятником мергенов.

— Спустим его вниз! — сказал Туранбалга.

Подоспевший по зову чактров лекарь осторожно вытащил глубоко вонзившуюся стрелу. Оробаза бережно уложили на камышовый настил под стеной.

— Воды! — прошептал Оробаз пересохшими губами.

— Пошли чакира в Арк! Пусть скажет: для кузнеца Оробаза в последний раз нужно два глотка воды, — шепотом сказал Туранбалга, отозвав Камчи в сторону.

Только теперь они заметили, что зажатый в правой руке Оробаза свиток был испачкан в крови. Когда Туранбалга дотронулся до свитка, чтоб вынуть его из руки Оробаза, тот приоткрыл глаза и еле слышно произнес:

— Во…ды!..

Камчи нетерпеливо смотрел в сторону Арка, ожидая посланного за водой чакира. Но его не было видно.

— Идет! — крикнул кто-то из башни.

Носик медного кувшина поднесли ко рту Оробаза. Отпив три-четыре глотка, он рукой отвел кувшин в сторону. Немного воды пролилось на его рыжую бороду. Оробаз уставил синие глаза в голубое небо. Протянув руку, сказал:

— Ярлык!

Туранбалга, развернув свиток, отдал его в дрожащие руки Оробаза. Тот поднес ярлык к глазам и долго всматривался в него, потом прижал к высохшим губам и, по-даваньскому обычаю, к глазам. Он попытался встать. Туранбалга и Камчи, подставив свои плечи, подняли его. Рослый Оробаз выпрямился; когда он поднял голову, чуть вздернутый кончик носа придал ему гордый, непокорный вид. Он смотрел через стены осажденного кента куда-то в дальние дали. Чувствовалось, что он еле превозмогает страшную боль. Через миг он застонал, и его осторожно уложили на уже приготовленный войлок. Оробаз стал бредить, несколько раз повторил непонятные даваньцам слова.

— Что говорит Оробаз? — спросил Камчи Туранбалгу.

— Он называет какие-то имена, вспоминает о не ведомой нам стране…

— Но ведь люди говорили, что он из Парфианы?

— И это верно! Но родился он не там. За Парфианой есть много стран. Одна из них лежит у самого моря. Ее называют Понтом… Работорговцы Понта еще в детстве продали Оробаза парфианам. Бездетный кузнец из Нусая купил его и, освободив от рабства, усыновил. Имя Оробаз тоже дал ему тот кузнец. Он обучал его кузнечному и столярному ремеслу. Когда Оробаз подрос, его женили. Там осталась его жена с двумя детьми — тоже, как и здесь, сыном и дочерью. Во время войны между парфианами и юнанами, обосновавшимися в Бабиле, Оробаз попал в плен и опять стал рабом. Караванбаши из Бабила подарил его нашему ихшиду… Дальше вы знаете.

— Значит, он с самого края света!

— Да, можно так сказать.

Раненый кузнец-чужестранец то терял сознание, то снова приходил в себя. Перед его глазами предстал длиннобородый широкоплечий отец. Он вспомнил тот роковой день: отец с четырехлетним Оробазом плыли вниз по течению реки до того места, где она вливала свои воды в большую реку. Он не помнит уже название тех рек. В лодке у них были деревянные сосуды. Отец ушел в лес, чтобы собрать мед в дуплах деревьев. Оробаз, сидя в убогой лодочке, разинув рот, смотрел на проплывавшее мимо него по реке причудливое судно. Он помнит, что от судна отделилась небольшая лодка и поплыла к нему. В лодке сидели три человека. Когда они приблизились, один из них протянул Оробазу флейту, а другой встал, широко расставив ноги. Как только Оробаз потянулся к флейте, стоявший человек схватил его и тут же заткнул рот какой-то душистой тряпкой. Ему завивали глаза. Он тогда вспомнил страшный рассказ своей бабушки о речных пиратах-чужеземцах. До сих пор в его ушах слышится всплеск воды над веслом отплывающей от берега лодки…

Года через два-три после того, как он оказался в Эрши, Оробаз почему-то начал верить, что вновь получит свободу. Но он не знал, что долгожданная свобода придет к нему вместе с последним вздохом. Он силился сейчас понять эту игру судьбы, но старался напрасно. Ему казалось, что он летит в небо вверх ногами…

— Во…ды!..

Но он уже не смог проглотить воду, влитую ему в рот из кувшина. Увидел себя стоящим на стене кента. По ту сторону ползали какие-то чудовища. То первая, то вторая жена и дети тянули его за полы одежды в кент, а чудовища — к себе. Наконец он сорвался в пасть одного из этих чудовищ…

Кузнец-чужестранец лежал тихо, без дыхания, обеими руками прижав к груди ярлык свободы…

Глава шестая

ДЫМ НА ГОРЕ УЛУГТАГ

— Несметны только песчинки, а не золото. Два дня они осыпали нас им. Должно же оно у них когда-нибудь кончиться!

Ли Гуан-ли оказался прав. Шэнбины, с нетерпением ожидавшие «золотых стрел» даваньцев, убедились, что сегодня не придется заработать даже на пару затяжек курева. «Все равно смерть, — думали шэнбины. — Не все ли равно, от чего умереть — от стрелы даваньца или от меча своего же сотника?» Чинжины кинулись на приступ.

Даваньцы, как и в прошлые дни, сражались лишь с теми шэнбинами, которые достигали верха стены. Когда же под стеной столпилось особенно много шэнбинов, на них стали сбрасывать тяжелые бревна. Устоять против стрел, защищаясь щитами, шэнбины еще кое-как могли, но бревна, падая с большой высоты, сбивали с ног и давили всех, кто оказывался на их пути. Сяовэи и сотники, стараясь держаться позади штурмующих стены шэнбинов, размахивали плетьми и, ругаясь, угрожали смертью всем нерешительным.

— Неужели и на пятый день приступа мы не сможем взять город?! — возмутился Чжао Ши-чэн.

Ли Гуан-ли угрюмо молчал.

— Дым! Вон на той высокой горе! — с тревогой в голосе сообщил буцюй, стоявший немного ниже на той же земляной насыпи.

Ли Гуан-ли, чуть повернувшись в сторону горы Улугтаг, лишь краем глаза посмотрел на дым, как будто давно ожидал его. В это время взревели карнаи на крыше Арка в осажденном кенте. Чжао Ши-чэн ругался сквозь зубы, посматривая то на стены кента, то на дым на склоне горы. Ли Гуан-ли со скрытым презрением глядел на управителя войском.

— Там еще и пыль! Наверное, опять едут. Послать буцюя к Ли Чи?

— Он еще не ослеп! — спокойно, но подавленным голосом ответил Ли Гуан-ли.

Спустя немного времени присланный от Ли Чи буцюй сообщил:

— Их около сотни! Но толмачи говорят, что это не даваньцы. Они иначе одеты: их платье из теплой шерсти.

— Пусть схватят хоть одного из них живым! — сказал Ли Гуан-ли.

— Один упал с коня. Остальные ускакали. Его допрашивает сам хаохоу.

— Пусть приведут сюда!

Буцюй поскакал обратно и вернулся с двумя пешими шэнбинами, ведущими схваченного пленного.

— Откуда ты? — спросил сам Ли Гуан-ли. Толмач поревел его слова.

— Из Рашта.

— Где это?

— Далеко, за теми горами… — Пленный указал рукой в сторону Улугтага.

— Кто вас прислал?

— Наш бек.

— Ты совсем молод. Разве ты воин? Почему тебя послали с ними? — Ли Гуан-ли хотел добиться расположения юноши, чтобы получить от него нужные сведения.

— Я присоединился к ним по пути. Я неплохой джигит. Они согласились взять меня с собой.

— Вас очень мало. Как бы вы прорвались через наших?

— Мы зажгли огонь. Эршийцы узнали, что мы уже здесь.

— Еще едут ваши?

— Едут. Очень много. Они приедут через Ош. А мы прямо через перевал.

Толмач сказал, что пленник говорит на каком-то из говоров языка согдийцев. Юноша не обманывает, он горец.

Ли Гуан-ли дал знак увести пленного. Настроение его было окончательно испорчено. Теперь начнут стекаться отовсюду соседи даваньцев. Вот плоды затяжной осады! «Худшее из всего — осаждать крепости!» Только за прошедшие четыре дня войско Хань потеряло около шести тысяч! Осталось не более тридцати тысяч воинов… Прошел всего месяц с лишним с тех пор, как шэнбины вступили на землю Давани, и половина войска, переданного Сыном Неба под предводительство Ли Гуан-ли, уже потеряна. А Эрши не покорен, и число даваньцев, нападающих извне, хотя медленно, по все же увеличивается! Не обязательно добиваться сдачи Эрши. Можно просто сровнять его с землей! Пусть Ли Гуан-ли назовут не покорителем, а испепелителем Эрши!..

Пленного юношу увели подальше от цзянцзюня. Вновь назначенный вместо убитого даваньским пленным беком старший буцюй велел двум шэнбинам принести соломорезку.

— Зачем она понадобилась? — спросил один шэнбин другого.

— Не знаю. Наверное, будем резать му-су для коня цзянцзюня.

— Ты в самом деле безголовый! Ничего не соображаешь. Будем резать того лу-ну!

— Он так молод! Может, кого-нибудь другого?

— А кого другого? Если другого, то только тебя, Ань-ши!

— Не шути, Жэн Чэ!

Связанного по рукам и ногам пленника буцюи приволокли к соломорезке.

— Завязать ему глаза? — спросил буцюй своего старшего.

— Не мудри! Делай то, что тебе велено.

Буцюи подложили юношу под лезвие соломорезки.

— Шэнбин! — велел старший буцюй Ань-ши. — Ты нес соломорезку. Ты же и отрежь ему ноги! Пусть завидуют тебе другие шэнбины.

Ань-ши опустил лезвие соломорезки на ноги пленника. Брызнула кровь. Вдруг Ань-ши, отпустив рукоятку, отошел в сторону, бормоча:

— Я не могу этого сделать! В бою, не моргнув, отрубил бы ему голову. Но он же связан по рукам и ногам! Пусть это сделает кто-нибудь другой…

Разозлившийся старший буцюй, хлестнув Ань-ши плотью, заорал:

— Кто беспощадно вырвет душу врага Сына Неба?

— Я!

— Как тебя зовут?

— Жэн Чэ.

— Вижу, ты из рабов! Но Сын Неба даст тебе свободу, а таких, как этот трус, обратит в ту-ну!

Во время этой сцены пленный юноша опомнился: да, он знал, что обречен, но он не предполагал, что его будут мучить так жестоко. О таком он не подумал, когда соглашался притвориться упавшим с коня и лгать врагам, говоря, что он из Рашта и скоро оттуда придет многочисленная подмога эршийцам. «Рахшанак, тебя и в самом деле могут принять за человека из Рашта. Твой говор, голубые глаза, твоя светлая кожа — все, как у горцев», — сказал Марданбек, посылая его вместе с несколькими десятками отобранных чакиров. Перед выездом переодетые по-раштски чакиры пели песню о Шираке, так быстро распространившуюся среди даваньцев за последние дни:

О Ширак, Ширак! Славный малый!

Ты принял смерть свою стойко!

Рахшанак старался петь громче других. Он гордился тем, что сделает не менее важное дело, чем Ширак. Но ведь Ширака не мучили так, как его, Рахшанака. Растерявшиеся, остервеневшие персы просто не додумались до этого, они разом прикончили Ширака. Рахшанак вдруг почувствовал себя беспомощным мальчуганом. Ему захотелось укрыться в объятиях Ботакуз, когда-то согревшей его сестринской лаской. Перед глазами Рахшанака возникло заботливое лицо Туранбалги, приютившего и вылечившего обожженного сироту, ученика вспыльчивого кузнеца. Рахшанаку захотелось сесть на коня за спиной ясаула Тохтара, крепко обняв его за пояс, чтобы он, как в детстве, увез его далеко-далеко. Рахшанак невольно взглянул вокруг, словно ища широкоплечих смельчаков Камчи и Бургута, которые вырвали бы его из рук этих двуногих зверей. Чудом спасшийся от гибели в подземелье Кан-и Гута, Рахшанак надеялся, что судьба улыбнется ему еще раз.

Жэн Чэ с силой опустил лезвие соломорезки на ноги юноши. Пленный глухо застонал, потом стиснул зубы, и на правой щеке его явственно проступил шрам от давнего ожога. Затупившееся бронзовое лезвие застряло в твердых костях голени, и Рахшанак потерял сознание. Когда Жэн Чэ, весь в поту, с трудом отрезал ему ноги, юноша уже ничего не чувствовал…

* * *

— Нам так и не удалось взять эту проклятую стену! — сказал Ли Гуан-ли предводителям, собравшимся вечером в его шатре. — Надо что-то придумать, чтобы самое позднее через неделю Эрши был в наших руках… или хотя бы его развалины… Теперь мы не можем жертвовать людьми так легко! Запрещаю убивать своих, даже если они совершают преступления. Придется ограничиваться плетьми.

Ханьские предводители до глубокой ночи обдумывали разные способы побыстрее взять Эрши. Но ни одно предложение не удовлетворило цзянцзюня.

— Где наши мастера водного дела? — спросил он Чжао Ши-чэна.

— Которые отвели воду?

— Да, те. Привести их ко мне.

Предводители поняли, что цзянцзюнь уже нашел выход, но хотел проверить, не предложит ли кто более действенной меры. Однако что это за выход, они догадаться не могли. И при чем тут вода? Неужели цзянцзюнь забыл, что эршийцы больше не испытывают жажды, они или действительно выкопали колодец или подземным ходом вышли к речке.

На рассвете цзянцзюнь вновь собрал предводителей и объявил им уже обстоятельно взвешенное решение:

— Проложим до стены насыпь высотою в два человеческих роста и по ней пустим на город стремительную воду арыка!

Военачальники восторженно приняли план своего цзянцзюня. Шэнбины, как муравьи, начали таскать отовсюду глину. На глазах даваньцев, наблюдавших за действиями противника, начала вырастать насыпь от склонов сопок к стене осажденного кента. К полудню эршийцы догадались, что собираются делать шэнбины.

Ханьцы продолжали строить насыпной арык я ночью, при лунном свете. На следующий день среди эршийцев почувствовался упадок духа. Склонные к панике стали роптать:

— Стена кента рухнет за полдня!

— Тут-то и начнется настоящая сеча.

— Столько держались, но теперь…

— Говорят, что мы за пять дней приступа потеряли более двух тысяч человек.

— Осталось не более девяти тысяч чакиров.

— Кундузбек ходит по стене, не укрываясь. Как это понять?

— Наверное, хочет умереть сейчас, чтобы не запятнать свое имя потом.

Кое-кто из беков открыто винили в случившемся Чагрибека. Придут ли на помощь раштцы или нет, пока неизвестно! Чагрибек хотел припугнуть чинжинов. Но его затея оказалась палкой о двух концах. Отчаявшись, враг решился на последнее средство. Беки не видели никакой возможности противостоять ему.

Вечером беки собрались у ихшида. Поникнув головами, они сидели напротив трона.

— Сто чакиров, павшие духом, не могут сравниться с десятью, уверенными в себе! — начал Модтай. — Смерть прежде всего хватает за воротник труса. Ахурамаэда посылает удачу только смелым и отважным! — Беки угрюмо молчали. Модтай продолжал: — Ваше молчание понятно мне. Вы хотите сказать, что человек, пустивший дым на Улугтаге, должен был предвидеть, куда ветер направит его! Пустил дым Чагрибек, мой сын, ваш предводитель. Я одобрил эту меру.

Модтай умолк.

— Кто вам сказал, что враг — беспомощный олух? — горячо начал Чагрибек, обращаясь к бекам. — Кто вам сказал, что изобретательны только даваньцы, а враг будет лишь сидеть и смотреть на нас, разинув рот? Неужели мы ничего не сможем придумать?! Разве так оскудели наши умы? Или мозги наши заржавели?

Возбужденные резкими словами предводителя, беки подняли головы, распрямили плечи.

— Пусть чинжины даже размоют стену! — продолжал Чагрибек. — Мы выйдем из кента под прикрытием внешних чакиров. Ночью Марданбек послал к нам человека. У него уже пять тысяч всадников. Когда выйдем из кента, нас станет больше. Давань может посадить на коней шестьдесят тысяч, а вместе с молодыми женщинами — семьдесят тысяч чакиров! До сих пор вступили в сечу не более двадцати тысяч. Мы можем собрать еще сорок тысяч, и тогда у нас будет пятьдесят пять — шестьдесят тысяч! А чинжинов осталось не более двадцати восьми тысяч.

— Где эти сорок тысяч даваньцев? Враг не будет ждать, пока мы соберем их по одному по депарам и кентам! — перебил Чагрибека престарелый некатский бек.

— Да, но и мы не будем ждать! Нас начнут преследовать, а мы будем выматывать шэнбинов по ущельям, пропастям, перевалам. Будем заманивать их в глубь тугаев и там бить. И в открытом поле, и в горах каждый чакир будет стоить нескольких шэнбинов, не знающих местности и еле сидящих в седле! До следующего лета к ним не успеет прийти подмога. А мы до весны покончим со всеми врагами. Но это дальние планы. Есть и ближайшие. Дней пять, не менее, потребуется врагу, чтоб дотянуть насыпь до стены, даже если мы ничего не будем предпринимать против этого. Но мы сделаем так, что они не доведут арык до стены и за десять дней!

— А к этому времени подоспеет помощь от соседей. Не может быть, чтобы они сидели сложа руки. Ведь враг у нас общий, — сказал Модтай.

Беки разошлись, вновь поверив в победу, хотя и не могли четко представить себе, как можно, даже сдав Эрши, все же уничтожить врага.

Глава седьмая

ПОДВИГ ЗЕБО

С рассвета осажденный кент стал напоминать муравейник. Люди бегали из стороны в сторону. Более громкий, чем обычно, стук доносился из кузниц, где ковали и оттачивали оружие. Ловкие чакиры со снопами стрел поднимались на башни и скидывали оттуда всякий накопившийся за эти дни хлам, поломанные луки и стрелы. Обычно такие приготовления к сече делались под покровом тьмы. Но почему-то сегодня это происходит словно напоказ врагу. С небольшой площади у входа в Арк слышатся женские голоса. Девушки и молодые женщины поют ими же сочиненную за время осады песню о том, как царица саков Томарис отомстила царю фарсов Курушу[142].

Пела и Чолпаной, пела и плакала. Перед ее глазами все еще стоял прощающийся с матерью Тохтар, так и не осмелившийся после этого снова повернуться к жене. Чолпаной знает: мужа ее больше нет, его тело растерзано за стеной, совсем недалеко отсюда, где лежат обломки обшитой бревнами арбы. А душа его высоко-высоко, в синем небе, и оттуда смотрит на Чолпаной. Но какой толк от этого? Ведь душа нема, незрима и неосязаема. «Наверное, и царица Томарис, — думала Чолпаной, — плакала, как я, когда царь фарсов Куруш убил ее сына. Царица Томарис ткнула голову Куруша в бурдюк, наполненный кровью, говоря: «На, пей, ведь ты при жизни не насытился кровью!» И я тоже отомщу чинжинам за своего мужа!»

Пение женщин затихло. Каждая думала о своем — кто о погибшем муже, кто о женихе, находившемся среди нападавших извне чакиров, а кто и о потерянных в суматохе ожерельях. Гулчечак, жена Чагрибека, ставшая предводительницей женщин, с упреком говорила о жене младшего брата мужа, Шункарбека:

— Зебо умеет только хорошо петь, а на коне сидит, как эти поганые чинжины, ухватившись обеими руками за луку седла.

— Не удивляйся, Гулчечак, женщины из дома согдаков умеют только хорошо стелить постели, — поддержал Гулчечак кто-то из толпы.

Послышались ехидные смешки. Зебо, редкая красавица, вся залившись краской, опустила свои огромные глаза. На ее тонкие белые руки упало несколько слезинок. Она хотела как-то ответить, но, не найдясь, отошла в сторону.

— Потуже затягивайте, женщины, подпруги своих коней! После полудня мы выйдем за ворота, — властно сказала Гулчечак и в сопровождении невесток знатных беков величаво удалилась в Арк. Остальные разошлись по кенту.

* * *

Чинжины, строившие насыпной арык, вынуждены были с тревогой посматривать в сторону восхода солнца, где находились их отары и караваны с припасами. Там в нескольких местах поднимался густой черный дым. Не успели послать гонцов, чтобы узнать, в чем дело, как оттуда прискакали шэнбины и сообщили, что на них напало множество даваньцев. Они поджигают сено, рассыпают верно, убивают и угоняют скот, забирают оружие, стрелы, истребляют охранные сотни шэнбинов.

Ли Гуан-ли велел снять один ряд шэнбинов из окружения кента и послать туда, чтобы отогнать даваньцев.

— Ведь мы сняли два ряда на строительство арыка, а теперь… как же быть с осадой? — нерешительно спросил Чжао Ши-чэн. Вместо ответа цзянцзюнь лишь выразительно посмотрел на управляющего войском. В это время прискакали новые гонцы.

— Что еще случилось? — нетерпеливо спросил Чжао Ши-чэн, не дав гонцу даже спешиться.

— Там суматоха! Все смешалось! Свои же «негодяи» обшаривают вьюки! Никто всерьез не бьется с даваньцами!

— Отрубить головы всем своим ворам! — забыв о собственном приказе, гневно сказал Ли Гуан-ли.

Посланные к обозам шэнбины уже не застали там даваньцев. Но повсюду были видны следы лихого нападения. По приказу цзянцзюня шэнбины начали обыскивать окрестные лощины и овраги.

Неожиданно, без сигнала карнаев, несколько тысяч чакиров налетели со стороны гор на строящих насыпной арык шэнбинов. Тут же открылись ворота кента и выехало несколько тысяч всадников. Ханьские предводители поняли замысел даваньцев: отвлечь часть шэнбинов на защиту обозов, а тем временем незаметно приблизиться к кенту и вместе с вышедшим оттуда отрядом взять в тиски работающих ханьцев.

Ли Гуан-ли послал гонцов, чтобы немедленно вернуть шэнбинов от обозов.

Даваньцы напали так продуманно, что шэнбинам пришлось вести сечу сразу в семи местах: в трех — против напавших извне и в четырех — против вышедших из ворот. Окружить какую-нибудь из этих групп раздробленными силами было очень трудно. Занятые на строительстве насыпного арыка шэнбины, вооруженные лишь мечами и пиками, едва могли обороняться.

Появившиеся из главных ворот чакиры, видимо, зная, что у работавших не было луков, подъехали так близко, что чинжины без труда могли различить среди них женщин, которые на скаку стреляли из луков.

Подоспевшие конные шэнбины зажали отряд даваньцев с трех сторон. Завязалась рукопашная. Женщины под прикрытием мужчин-чакиров начали отходить к воротам.

— Почему не отходишь, Чолпаной? — крикнул десятник чакиров Камчи. — Погибнешь!

— Не бойтесь! — ответила она, пытаясь смешаться с толпой мужчин. — Тут под копытами коней лежат кости моего Тохтара! Я должна свалить здесь еще не одного чинжина!

Камчи подхлестнул своего коня и ускакал вперед. А Чолпаной, пустив стрелу, уже нацеливала другую. Она видела, что одна из женщин упала с коня. Вокруг нее завязалась схватка. Видимо, шэнбины хотели взять женщину в плен, но в это время подоспели чакиры десятника Камчи, подняли раненую на седло и унесли к воротам. Когда ворота закрылись, около десятка мужчин, оставшись снаружи, отчаянно отбивали натиск шэнбинов и, убив многих из них, пали сами.

Упавшей с коня женщиной была Зебо. Родившись в Эрши, в семье согдака, она с самого детства вела домашние дела и была непривычна к верховой езде. Оттого перед свадьбой Шункарбек запросто догнал ее и взял к себе на седло. С тех пор, вот уже пять лет, она ни разу не садилась на коня. Но сегодня утром язвительные насмешки Гулчечак и другой невестки из огуша аристаев, признанных наездниц, заставили ее сесть на аргамака. Вот она и упала. Когда она лежала на земле, наконечник пики шэнбина вонзился ей в бедро, а разгоряченные в сече кони размозжили тело несчастной. Зебо стонала. Еле придя в себя, она попросила привести к ней двух ее малышей. Когда вошли черноглазые мальчонки, она, сдерживаясь изо всех сил, прижала их к груди и поцеловала. Так она попрощалась с детьми. А ее мужа, Шункарбека, в это время не было в кенте. Он возглавлял чакиров, бившихся напротив других ворот, и не знал, что его жена, не умеющая сидеть на коне и так и не научившаяся стрелять из лука, присоединилась к женщинам, сражавшимся за стеной кента.

Когда Шункарбек вошел в кент, Зебо уже не дышала. Вокруг ее тела собрались родственницы, подруги-невестки и девушки, они причитали, рыдали, несмотря на то что Заратуштра, великий пророк, запретил плакать над умершими. Гулчечак и невестка, упрекнувшая Зебо утром, корили себя за бессердечность. Гулчечак оправдывалась только тем, что ее язвительные слова были сказаны для того, чтобы поднять на сечу всех других женщин Давани. И теперь над телом погибшей все собравшиеся поклялись отомстить чинжинам за ее смерть.

О смерти Зебо, невестки ихшида Модтая, быстро узнал весь кент. Болью отозвалась в сердцах людей гибель беззащитной, даже не умеющей ездить верхом и стрелять кроткой женщины, матери двух детей. Ярость эршийцев умножилась.

Заутор, прочитав молитву над трупом Зебо, сказал:

— Зебо и мертвая продолжает сражаться с врагом.

Глава восьмая

НЕОЖИДАННАЯ САМООТВЕРЖЕННОСТЬ

Было полнолуние, и Ли Гуан-ли велел продолжать работы на насыпном арыке по ночам. «Каждый день дорог. Цзянцзюнь даваньцев оказался чертовски ловким, он не даст нам ускорить строительство арыка днем. Пока он не придумал чего-нибудь похуже, надо дотянуть насыпь до стены кента», — рассуждал про себя глава ханьского войска.

Шэнбины, работая днем и ночью, при лунном свете, быстро наращивали насыпь. Даваньцы молчали. «Они растерялись, так и не справившись с нами!» — радовались ханьские военачальники.

С того времени, как был отведен в сторону арык, текущий по склонам сопок в город, мимо лагеря чинжинов, беспрерывно журча, стремительно неслась прозрачная вода. По ночам это журчание достигало ушей измученных жаждой эршийцев. Но в полночь вода вдруг перестала течь…

— Чакиры Марданбека сделали свое дело, — сказал Чагрибек собравшимся под стеной внутри кента сотникам. — Теперь наша очередь…

Сотни чакиров спустились по арканам со стен, подняли неимоверный переполох в стане чинжинов. Спавшие шэнбины не сразу поняли, в чем дело. Работавшие, бросая носилки и медные чаны, в которых таскали глину и щебень, кинулись за мечами и пиками. Там, где лежало их оружие, началась давка. Те, кто уже взял оружие в руки, не могли вырваться из толпы, а другие не могли дотянуться до него. То там, то здесь завязывались драки. И долго после того, как чакиры, еще затемно, поднялись по арканам на стены и вернулись в кент, шэнбины метались из стороны в сторону, впустую пуская стрелы и ругаясь. Суматоха продолжалась до самого рассвета.

Так и не заснувшему Ли Гуан-ли рано утром доложили:

— Наверху в пяти местах они сровняли арык с землей. Берега арыка разрушены там, где он проходит над оврагами и крутыми склонами. На месте водозабора все опоры вырублены. Вода не течет по арыку.

— Сколько дней нужно, чтоб восстановить разрушения? — спросил цзянцзюнь знатоков водного дела.

— Не меньше недели! Потребуется тысяч шесть шэнбинов.

Еле подавив разбушевавшуюся ярость, Ли Гуан-ли попытался хладнокровно оценить обстановку. Тысячи четыре шэнбинов охраняют обозы, снять их нельзя. Тысяч пять будут строить насыпь, чтобы дотянуть арык до стены кента. Им хватит работы надолго. Значит, лишь десять тысяч будут окружать кент. Если чакиры ударят одновременно изнутри и снаружи, осада может быть прорвана. Так оно и будет, это очевидно…

Третий раз в жизни Ли Гуан-ли впадал в такое отчаяние. Впервые это произошло, когда его войско было окружено и разгромлено хуннами в отрогах Хингана. Второй раз — в позапрошлом году, когда он вынужден был с позором вернуться из приграничного кента Ю в Поднебесную. И вот теперь, под стенами далекого от Чанъани Эрши, он снова чует неминуемое поражение… Чтобы успокоиться, он припомнил мудрое изречение: «Каждому воину предназначена одна стрела!»

За последние дни в обычай шэнбинов вошло не начинать сечу самим, а ждать, пока ее начнут чакиры. Даваньцы не показывались до полудня. Предводители ханьцев догадывались, что чакиры отдыхают после ночных вылазок.

Карнаи заревели во второй половине дня. С криками и воем прискакали чакиры извне, открылись ворота кента, и оттуда появились ползучие домики, а за ними толпы всадников… Завязалась длительная, но не упорная сеча.

— Какой толк от того, что знаешь, как все случится! — огорчился управитель войском Чжао Ши-чэн, наблюдая за ходом боя с насыпного помоста.

— Рано, рано впадать в уныние, цзюньчжэн!.. — процедил сквозь зубы Ли Гуан-ли.

— Их цзянцзюнь очень предприимчив, но чувствуется его неопытность. Эти сечи уже излишни. Мы и так вынуждены будем снять осаду! — не слушая Ли Гуан-ли, пробормотал несдержанный Чжао Ши-чэн.

Ли Гуан-ли уже приоткрыл рот, чтобы сделать выговор своему первому помощнику, но вдруг отказался от этого намерения. «Счастье, что и остальные это понимают», — молниеносно промелькнуло в его голове.

— Воин должен биться до конца, преждевременно выходит из игры лишь безвольный трус, — машинально произнес Ли Гуан-ли.

Оставалось недолго до заката. Солнце побагровело гуще обычного, словно было залито кровью. Бой приближался к концу. Приоткрылись ворота кента. Чакиры, наступавшие извне, усилили натиск. Пользуясь этим, эршийцы начали без давки входить в ворота, открытые уже настежь. Из бойниц даваньцы осыпали стрелами преследующих отряд шэибинов. Через главные ворота проезжали, пуская стрелы назад, последние даваньцы. Чакиры, уже закрывавшие ворота, от удивления подались назад: перед ними стоял коренастый человек с гордой осанкой, без головного убора я доспехов, но с обнаженным мечом в руке.

— Откройте, дети мои! — сказал тот повелительно. — Разве вы не узнаете своего ихшида?!

— Откройте! — сказали одновременно два молодых чакира с пиками в руках, сопровождавшие низвергнутого с престола Мугуву. Чакиры, охранявшие ворота, приоткрыли одну створку, и Мугува быстрым шагом вышел из кента. За ним последовали два чакира. Ворота поспешно закрыли.

— Значит, ихшид упросил этих ясаулов? — сказал охранник-чакир другому.

— Не упросил, а убедил! Видишь, как он идет — пеший, без доспехов. Один в сечу! А те, вместо того чтобы стеречь его в темнице, пошли с ним на верную смерть! Вот это джигиты! — восхищался другой чакир.

Слух об удивительном побеге Мугувы из заточения и его неожиданной самоотверженности молниеносно облетел весь кент. Пока охранники у ворот судачили о случившемся, сюда уже подоспело около сотни даваньцев на конях. Не спрашивая охранников, они сами открыли ворота и поскакали к середине поля, где в уже наступающих сумерках трое отважных вкруговую бились с несколькими шэнбинами. Ханьцы вначале не обратили внимания на приближавшихся пеших людей, принимая их за своих. Но когда те свалили двух встречных шэнбинов, стало ясно, что это враги.

К тому времени, когда сотня даваньцев подскакала к месту, где сражался Мугува, туда уже приближались и несколько сот конных и пеших шэнбинов. Даваньцы и ханьцы с ходу бросились друг на друга. Увертываясь от кидавшихся на него шэнбинов, пользуясь заслоном с тыла, в середине схватки бился Мугува. Узнав по крикам чакиров, что вышедший из кента пеший — бывший ихшид Давани, сотник велел шэнбинам взять его живым. Только поэтому Мугува еще не был убит и продолжал сваливать шэнбинов. Чакиры отвлеклись, отражая конный натиск, и в промежуток между Мугувой и чакирами вклинились пешие шэнбины. Двое из них сзади схватили Мугуву за левую руку и за пояс. Мугува споткнулся и упал на одно колено. От удара пикой в спину шэнбин, держащий за пояс падающего Мугуву, испустил дух. Сеча передвинулась в сторону. В сумерках показалось, что кто-то змеей ползет к месту, где лежал Мугува. Спустя некоторое время сеча вновь разгорелась на прежнем месте.

— Камчи! Ихшид тут! — закричал чакир.

— Прикройте меня! — велел десятник.

Вложив окровавленный меч в ножны, Камчи нагнулся к земле. Сноровка отличного всадника не подвела его. Схватив Мугуву за полы одежды, он поднял его с земли. Тут же подхватили его и другие чакиры. Унося с места сечи бесчувственное тело старого ихшида, чакиры поскакали к воротам. Отбиваясь в сгустившейся темноте, за ними отступили уцелевшие даваньцы.

В кенте, как только взяли Мугуву из рук конных чакиров, увидели, что те принесли обезглавленный труп. По разрезу на шее было видно, что голова бывшего ихшида Давани была отрезана рукой умелого палача. Никто из собравшихся вокруг тела не сомневался, что ханьские предводители уже рассматривают голову Мугувы.

Луна с бурыми пятнами неторопливо поднялась над сопками и бледно освещала осажденный кент. Жители Эрши прощались с телом старого ихшида. На рассвете его очищенные кости поместили в астадан рядом с Домом Огня. Несмотря на осадное положение, Мугуву похоронили со всеми возможными почестями. После молитвы заутар сказал собравшимся в Аташкаде бекам:

— За один вечер простой люд стер из своей памяти все грехи Мугувы. В глазах даваньцев он вновь превратился в первого чакира, искусного бойца, самоотверженного защитника Давани, патриота, умеющего забывать обиды, в гордого ихшида! Но вы, беки, не имеете права забывать ни о чем! Для ихшида ноле подвига находится не за стеной кента, а в зале совета! Он должен был поступать обдуманно, советуясь с вами. Тогда мы достойно встретили бы врага не здесь, а где-то далеко, на крутом перевале или на берегу Йенчу Огоз. У ихшида ум должен соответствовать мужеству. Если у него ум окажется сильнее мужества, то он может правильно наметить меры, но не добьется осуществления их. Если же его мужество велико, а ум скуден, то такой ихшид не сможет своевременно заметить надвигающуюся опасность. Его мужество не найдет применения и превратится в надменность! Мугува не смог связать воедино нити разрозненных событий и сделать правильные выводы. Он был надменен, таким и ушел.

Кое-кого из беков удивили слова заутара. На похоронах по принято так говорить об усопшем. Но они не поняли, что заутар обращался прежде всего к новому ихшиду, желая предостеречь его от возможных ошибок.

После того как заутар умолк, престарелый бек Неката сказал:

— Тигренок не рождается в год зайца. Мугува был бесстрашен, но умом не блистал. Так, видимо, было угодно великому Ахурамазде.

Глава девятая

КТО СРЫВАЕТ ФЛАГИ?

Реют на ветерке флаги с изображением Желтого дракона. Более месяца они колышутся на длинных древках вокруг Эрши по кольцу окружения и поодаль. Открытые пасти чудовищ обращены в сторону кента; они словно ползут, извиваясь всем телом. Но даваньцы не подпускают их к своей столице.

В темноте облачной ночи то смутно высовывались, то вновь исчезали силуэты людей, осторожными шагами пробиравшихся между спящими шэнбинами…

Утром цзянцзюню Ли Гуан-ли сообщили, что ночью в пяти местах флаги были сняты, разорваны и растоптаны.

— Опять лихой десяток даваньцев проник в наш стан! — сказал сяовэй, доложивший о случившемся.

— Пока не уберем толмача-перебежчика, он будет досаждать нам! — рассуждал Чжао Ши-чэн.

— Толмач хорошо знает, что шэнбины Ли Чи спят крепко, ведь он служил у него! — поспешил Ван Кой свести давние счеты.

Ли Чи молчал. Оправдаться было нечем. Да, сняты и растоптаны флаги его тысяч. Этот шакал Ван Кой не забыл обиды, причиненной ему, когда лихие даваньцы во главе с продажным толмачом подожгли едва законченную наблюдательную вышку. Тогда Ли Чи постарался свалить ответственность на Ван Коя, сказав, что даваньцев пропустили его шэнбины. Теперь деваться некуда, вся вина лежала на нем самом.

Ли Гуан-ли, не обратив внимания на ставшие привычными препирательства хаохоу, хладнокровно сказал:

— Поставить под каждым флагом охранников!

На следующее утро цзянцзюню опять доложили:

— Сорваны за ночь десять флагов на участках обоих хаохоу. Древки перепилены.

— Где же были охранники? — опередив цзянцзюня, спросил Чжао Ши-чэн у доложившего сяовэя.

— Их по рукам и ногам связали. Завязали им глаза и заткнули рты. Один даже задохся.

Ли Гуан-ли невозмутимо молчал. Он будто ничего не слышал. Хаохоу Ли Чи и Ван Кой нашли случай куда более серьезным, чем их взаимные счеты, и не стали упрекать друг друга. Да ведь флаги сорваны у обоих предводителей…

— Вместо сорванных флагов поднять новые! Найдите умеющих рисовать Желтого дракона! Поставьте под каждым флагом по десять — двенадцать охранников! Пусть схватят этих проклятых даваньцев, а не то будут казнены! — задыхаясь от ярости, приказал Чжао Ши-чэн.

На третье утро Ли Гуан-ли не принял сяовэя, пришедшего доложить ему о ночных происшествиях. Он и без того знал все, что тот скажет: случилось то же, что и в две предшествующие ночи!

Управитель войском Чжао Ши-чэн, слушая сяовэя, обрушил весь свой гнев на него:

— Охранники твои сами лезут под этих лихих даваньцев, как вдова под насильника!

Зайдя в шатер цзянцзюня, Чжао Ши-чэн сказал:

— Никого из них не могли задержать охранники. Наверное, опять заснули, когда те подкрались.

— Ши-чэн, я тебе завидую! Почему я не родился таким простаком, как ты? Не даваньцы срывают флаги, а свои же мерзавцы! Это скрытый бунт! Делают это, возможно, немногие, по остальные закрывают глаза. Шэнбины по желают больше осаждать этот проклятый кент. Они хотят домой!

— Неужели?! — От удивления Чжао Ши-чэн прислонился к стойке шатра. — Ах, так вот почему невозможно было никого задержать! Какой же я остолоп!

* * *

Шэнбины, подгоняемые плетьми, старались поскорее дотянуть насыпной арык до стены кента. Возможно, и сегодня даваньцы начнут сечу после полудня.

Таща на плече чан с глиной, молодой шэнбин сказал идущему рядом:

— Ань-ши! Сегодня ночью нас постараются схватить.

— Что тогда? Ань-ин, лучше прекратим это дело!

— Сегодня не тронем ни одного флага в кольце. Все будут ждать нас здесь. А мы сорвем дракона над шатром одного из хаохоу или самого цзянцзюня!

— Но ведь там буцюи!

— Буцюи тоже курят гашиш! Мы будем потягивать с ними дымок, а наши сделают нужное дело.

— Ты, Ань-ин, и вправду умен! Но, боюсь, слетят твоя умная голова с плеч…

— От судьбы не уйдешь. Но пока моя голова на месте.

— Учти, Ань-ин, ты давно попал под подозрение. Ведь тебя перестали использовать как толмача.

* * *

Вечером, при свете хмурой луны, шэнбины, таща на плечах землю для насыпи, вполголоса тянули песню воинов времен Гао-ди:

Горы Ушань высоки, так высоки и огромны,

Воды Хуай глубоки, трудно их нам перейти.

Как бы желали к себе на Восток мы вернуться,

Но сломан наш мост, и не чинят его.

То, что собрали мы, высоты не составит,

А перейти через воды, какой нужен мост?

А воды бурлят и кружат перед нами,

С берега смотрим упорно в заветную даль.

Слезы бегут, увлажняя нашу одежду,

Люди ж, пришедшие из дальнего далека,

Только мечтают вернуться к себе обратно,

Что же им можно сейчас сказать?[143]

Сяовэи, издали следившие за работой шэнбинов, делали вид, что не слышат этой песни. Видимо, она и им пришлась по душе.

Глава десятая

ДРУЗЬЯ ПОЗНАЮТСЯ В БЕДЕ

Во все стороны до самого горизонта распростерлась бескрайняя степь. Шестеро всадников горячат коней. Далеко позади остался многолюдный Семиркан с оживленными базарами. На рассвете выехали они из Несефа, последней крепости Согдианы.

— Куда подевались эти туячи? Недалеко отсюда должна находиться орда их хакана! Почему никого из них не видать? Где пасут они свои несметные отары и стада двугорбых верблюдов?

Не обращая внимания на ворчание старшего проводника-семирканца, важно едет посланник Марданбека, ставшего главой заходных кентов Давани. Марданбек перед отправлением сказал ему, что он посланник нового ихшида Модтая и должен вести себя везде и всюду достойно, не вступать по пути в споры и ссоры с разными людишками. Он должен был поговорить с тархуном Согдианы и с хаканом Больших Туячей и убедить их в том, что необходимо оказать быструю помощь осажденному Эрши. Тархун обещал послать подмогу и тут же при нем велел собирать воинов для отправки в Давань. Теперь посланник должен при помощи проводника-тархуна разыскать орду хакана. Основная надежда на него. У него каждый мужчина — всадник и воин.

Посланник ихшида Давани — молодой бек Канда в сопровождении двух воинов-чавушей следовал по тому же самому пути, по которому ровно двадцать пять лет назад проехал первый ханьский посол Чжан Цянь, в те самые Большие Туячи, к их хакану. Посланник коротал путь разными думами: «Говорят, что хакан больших туячей очень неразговорчив. Он отказался тогда воевать с хуннами. Ни с чем вернулся домой даже такой хитрый и коварный посол, как Чжан Цянь. Не скажет ли хакан и теперь: «Мы пасем свой скот в большой пустыне по обоим берегам Аранхи, далеко от вас! Давань отделена от нас высокими неприступными горами. Не за что нам воевать с чинжинами!» Не придется ли и ему вернуться ни с чем? Сколько уж раз он спрашивал проводника-семирканца, нет ли другой дороги, кроме этой? А тот все одно твердит: кратчайший путь к орде хакана — этот! Проводник не понимает его опасений! Не верят, что ли, семирканцы в вещие приметы? Ведь не к добру ехать по тому же пути, что и посол-неудачник.

К вечеру всадники достигли места, где среди травы виднелись груды старой золы, конского навоза и множество вытоптанных кругов.

— Я вел вас правильно! Вот здесь были раскинуты юрты. Здесь прошлым летом была орда хакана, — уверял даваньцев проводник.

— В какие места могли они перекочевать? — озабоченно спросил посланник Давани.

— Нам нужно переехать Аранху, там встретим их отары. Вот и узнаем, где находится нынче орда хакана.

— Далеко ли отсюда до Аранхи?

— Полдня пути.

— Ну что ж! Не будем терять время!

К вечеру всадники добрались до берега реки. Копыта коней увязали в сыпучих песках. По совету проводника, всадники отыскали возвышенность и, поднявшись на нее, увидели мелькающие вдали огни.

— Там пасутся отары туячей! — сказал проводник. — На рассвете найдем плот или лодку, и вы переберетесь на тот берег. Разыщите орду хакана.

На рассвете, посадив даваньцев на плот, проводник тархуна попрощался с ними и вернулся назад, чтобы до темноты добраться до Несефа. Паромщик оказался очень разговорчивым. Он рассказал даваньцам о том, что весной этого года на курултае в Больших Туячах разгорелась серьезная ссора между ханами элов, состоявших каждый из нескольких племен. Ночью хакан, севший в свое время на трон после престарелого Кудулу, был таинственным образом убит в своем шатре. Ханы и беки разошлись по своим элам и племенам, так и не избрав нового хакана.

— С кем нам теперь говорить? — с огорчением пробормотал посланник.

— Обратитесь к аксакалам какого-нибудь их рода. Они лучше знают, кто из ханов имеет наибольшую власть. К нему и поедете, — дал совет бывалый плотовод.

Даваньцы побывали в гостях не в одной юрте простых туячей. В конце концов решили, что им следует поехать вверх по течению Аранхи к орде хана кушанов, в Бактру. Пустились в путь.

Через неделю после перехода Аранхи даваньцы добрались до места, где стояло множество юрт. В обвешанной и устланной дорогими коврами огромной юрте посланника ихшида принял молодой, лет тридцати двух, хан кушанов. Слуги и вельможи трепетали перед ним. Он внушал почтение и страх окружающим своим невозмутимым видом и испытующим взглядом.

Молодой хан выразил сочувствие даваньцам, называл их родственниками и обещал послать воинов. Он велел важному беку проводить гостей в отдельную юрту и досыта угостить бараниной и кумысом. А сам немедленно принялся за дело. Молодой хан кушанов, одного из пяти элов, всего год назад пришедший к власти вместо отца, рвался к тропу. Он и был зачинщиком ссоры на весеннем курултае. А ныне искал повода созвать новый курултай с тем, чтобы еще раз попытаться сесть на трон до наступления зимы. Приезд посланника ихшида Давани с просьбой оказать помощь осажденному Эрши был очень кстати. Молодой хан кушанов послал гонцов во все элы, огуши, роды.

Но на созванный им курултай явились лишь хан одного эла со своими беками и по нескольку беков из других элов. Недавний скандал был слишком свеж в памяти ханов и беков. Судьба еще не поставила их перед лицом какого-либо важного события, заставившего бы их вновь объединиться под властью одного из сильных ханов. Словом, молодой хан кушанов поторопился.

Курултай не состоялся. Вместо него был собран кенгаш беков кушанов. Они решили направить своего посланника в сопровождении тысячи воинов к предводителю чинжинов и предупредить, что если он не снимет осаду, то на помощь Эрши подъедет многотысячное войско. Посланник должен был передать это самому ханьскому предводителю.

Тысяча кушанов вместе с даваньцами отправились через горы в Давань. Они добрались до Эрши как раз в тот момент, когда чакиры уносили обезглавленное тело бывшего ихшида Мугувы в ворота осажденного кента.

— Прибыло посольство какого-то надменного племени, — сообщил старший буцюй усталому Ли Гуан-ли.

— Какого племени?

— Говорят, каких-то Больших Юечжи.

— Привести!

Старший буцюй растворился в сгущавшейся темноте. Ли Гуан-ли погрузился в думы. «Да откуда этому молодому шэнбину знать историю наших переговоров с Большими Юечжи? Сын Неба хотел склонить этот многочисленный народ на нашу сторону в войне против хуннов. Но ничего не получилось. А теперь они направили ко мне посланника. Тогда они отказались из-за того, что они народ, родственный хуннам. Но они родственны и даваньцам. Значит, приехали, чтобы встать на сторону даваньцев!»

В шатре цзянцвюня каждый из ханьских предводителей занял свое место. Привели посланника кушанов. Вошел, здороваясь на ломаном ханьском языке, человек лет шестидесяти пяти. Отсвет свечи, прикрепленной к остову шатра, блеснул на лысой, гладкой голове. При нем не было охранников. Значит, он уверен в силе своего племени.

— Хакан, — начал он, явно рассчитывая обойтись без толмача, — меня к тебе. От Эрши вы — в Цинь. Понял? Скажешь нет, скоро тумены, много туменов сюда! Понял? — Посланник кушанов, как ему было приказано молодым ханом, говорил от имени хакана.

— Мы подумаем и ответим, — сказал Ли Гуан-ли.

— Один день, два дня? — Посланник показал на пальцах.

— Пять шесть. — Ли Гуан-ли тоже выставил пальцы.

— Нет, три!

Ли Гуан-ли не ответил. Посланник понял это как знак согласия.

— Ихшид нужен!

— Туда нет пути!

— Дай путь!

— Нет!

Ли Гуан-ли поспешил восстановить равновесие сторон в переговорах: вначале он уступил, согласившись обдумать ответ на требование посланника, теперь же отверг требование пропустить его через кольцо окружения в кент.

Посланник, улыбаясь на ханьский манер, встал и направился к двери.

* * *

На пологом берегу полноводной реки, протекающей от ледниковых гор Пскем и Чаткал, прозрачной до самого устья, где она сливается с Яксартом, возвышаются неприступные крепостные стены кента, называемого иноземцами Чачем, а местным населением — Тарканом[144].

Все ворота кента (их было трое, со стороны реки стена была глухая) уже третий день открыты настежь. Из соседних мелких кентов и ближайших пастбищ стекаются сюда чавуши — воины в островерхих войлочных шапках. В кенте стало тесно от людей и резвых степных коней, никогда не видавших таких узких, кривых улочек с частыми поворотами. За стенами кента раскинуты многочисленные юрты для собирающихся чавушей. Но там останавливались лишь бывалые люди. Молодежь из любопытства теснилась внутри кента.

Именитый бек Таркана усатый Бурибек важно сидел на покрытом войлоком помосте в огромной юрте, раскинутой на небольшой площадке перед двухэтажным деревянным домом, принимая старшин родов и сотников, приезжавших во главе чавушей. День и ночь для них готовилось угощение. Гости ели вареную баранину и хлебали навар, пили кумыс и виноградное вино. Опустевшие деревянные и глиняные кувшины, на ручках которых были вырезаны пли слеплены головы баранов, немедленно заменялись полными. По убеждению кангхов, божество Фары, один из сподвижников великого Ахурамазды, появляющийся в обличье барана, наряду с Кок Тенгри придавал силу и отвагу тем, кто почитал его, кто пил кумыс и вино из сосудов с его изображением. Поэтому, перед тем как отправиться помочь своим соседям — даваньцам, надо было всячески почтить Фарна, хранителя и покровителя тех, кто стоит во главе родов и племен, а также отдельных семей и домов! Фарн придаст силу и удачу туменбаши[145], сотникам и десятникам, и они во главе чавушей выгонят чинжинов из-под стен Эрши, главного кента Давани!

Три тысячи чавушей, разбитые на тридцать сотен и объединенные в шесть полутысяч под тугом[146] бека Таркана, пустились в путь через горы, отделяющие Давань от земель Кангха. Бурибек ехал во главе отменных чавушей и недоумевал по поводу загадочного приказа повелителя. Тудун Кангха, предпочитавший раздолье степных пастбищ высоким стенам укрепленных кентов, прислал недавно из далекого кочевья гонца и велел Бурибеку собрать чавушей. Тудун хорошо знал, что тарканцы особенно близки даваньцам. Но через несколько дней от него прискакали еще гонцы и передали Бурибеку новый приказ: «Пуститься в путь, приблизиться к Эрши, но в сечу не вступать!» «Странно, — думал Бурибек, сидя в седле, то почесывая начисто выбритую голову, то проводя рукой по усам, — приблизиться и не биться! Как же это?! Если нападут на нас чинжины, пуститься в бегство, что ли? Как понять безбородого, хитрого, как степной волк, повелителя?!»

Но Бурибек не знал того, что было известно тудуну: вдоль земель хуннов растянуто стовосьмидесятитысячное войско Хань, а среди сыновей и внуков хуньмо нет единства. Один из них женат на ханьской царевне. Усуни лавируют между хуннами и ханьцами. Большие Юечжи хоть и не стали воевать против хуннов, по лед между ними еще не растаял. Тудун считал, что в этой обстановке не следует затевать большую войну с Хань. Но отогнать уставших шэнбинов от Эрши необходимо. Это не трудно: Ли Гуан-ли должен прекрасно знать, что тудун может собрать до девяносто тысяч чавушей. На долгом пути в Хань остатки войска Ли Гуан-ли доклюют горные орлы!

Когда Ли Гуан-ли сообщили о приближении конных воинов в островерхих войлочных шапках, у него не осталось сомнения, что они из Кангха. Он сразу вспомнил письменное донесение посла, где говорилось: «Канцзюй горд, дерзок и никак не соглашается поклониться посольству Сына Неба».

— Много ли их? — спросил Ли Гуан-ли, с трудом переведя дыхание.

— Три-четыре тысячи!

— Значит, это передовые тысячи! — проговорился цзянцзюнь, забыв про сяовэя, сообщившего о приближающихся воинах. — Это Канцзюй!

К вечеру стало известно, что посланник кушанов со своей тысячен встретил вновь прибывших за Ассакой. Там был устроен пир.

— Через день мы должны ответить послу Больших Юечжи, снимем ли мы осаду. — Ли Гуан-ли по привычке разговаривал сам с собой. — Что будет, если мы скажем нет?..

Им овладели тяжелые, угнетающие думы. «Вся беда в том, что Эрши не был взят с ходу, приступом. Прав, тысячу раз прав великий Сунь-цзы: худшее из всего — осаждать крепости!.. Добавим: долго осаждать! Люди из Канцзюй, эти варвары, никогда не читали и не могли читать Сунь-цзы, по они не хуже ханьцев разбираются в делах войны. Они хотят напугать нас, хотят, не сражаясь, выгнать наше войско из Давани! А если не испугаемся?

Неужели Канцзюй… как там называют его правителя?.. Да, тудун… всерьез будет воевать с ханьцами? Не может же ом не знать, что на границе с сюнну растянуты сто восемьдесят тысяч шэнбинов, а Усунь состоит в родственной связи с Домом Хань! Нет, Канцзюй не захочет войны с ханьцами! Как тогда понять этот их жест? Наверное, бек Таркана своевольно собрал эти три-четыре тысячи воинов и пришел на помощь своим соседям. Ведь наши послы говорили, что оседлые кенты не всегда слушаются кочевого правителя! Если бы точно знать, что тарканцы приехали своевольно, можно было бы их отогнать. Тогда и даваньцы пали бы духом».

Ли Гуан-ли представил себе столкновение с чавушами Кангха. Чтобы сразить одного воина, сидящего на высоком, длинноногом коне, придется пожертвовать тремя-четырьмя шэнбинами. Допустим, удастся отогнать половину из них. Тогда они поедут прямо в соседние кенты Кангха, в Семиркан, Бахор, и попросят помощи. Если там до сих пор колеблются, помогать ли Давани, то уж после такого непременно помогут!

— Войско мое будет зажато и разбито! — вслух рассуждал Ли Гуан-ли. — Надо снять осаду Эрши! Но как сделать, чтобы это не унизило нас и не обошлось им слишком дешево?!

Глава одиннадцатая

МОДТАЙ ДУМАЕТ, ПЛАЧА

В кромешной тьме десяток даваньцев, осторожно приближавшийся к осажденному кенту, случайно наткнулся на скрытый в камышах караул шэнбинов.

— Ни звука! — приказал кто-то из даваньцев, видимо, старший.

В темноте только так можно было одолеть караул шэнбинов, в несколько раз превосходящий по численности. Завязалась кинжальная рукопашная. Мечи и луки были бесполезны в густых камышах. Шэнбины приметили, откуда раздался голос, и полагали, что старший из даваньцев там. Несколько солдат устремились туда. Кто-то из них вскрикнул, кто-то застонал…

— Их много. Отходите назад! — крикнул десятник шэнбинов.

Чинжины, которых было в два раза больше, чем даваньцев, отступили. Даваньцы не гнались за ними. Оставив в камышах двоих убитых и по очереди неся на спинах тяжело раненного старшего, они устремились к входу в лахм.

В узком подземном проходе чакирам пришлось тащить раненого за полы одежды. Перед выходом из лахма в кент он проговорил:

— Камчи! Скажи отцу, все… все обговорено!..

Камчи при помощи двоих чакиров осторожно вытащил раненого туменагу Карчигайбека, второго сына Модтая, из лахма. Когда его на плетеных носилках принесли к ихшиду, Карчигайбек уже не дышал…

У айвана — открытой веранды перед Арком сразу собралось много народа. Люди расступились, дав пройти заутару и его свите, и низко поклонились им вслед. При свете лучин над телом погибшего встала беловолосая старуха — мать Карчигайбека. Все замерли, ожидая, что она сейчас бросится к трупу сына и начнет причитания. Но она постояла немного, как окаменелая, потом наклонилась над головой сына, провела ладонью по его лбу и затем поцеловала ее.

— Люди! — выпрямившись, сказала она дрожащим голосом. — И я люблю сыновей своих безмерно. Но запомните: матери Давани рожают сыновей, чтобы они охраняли нашу землю от врагов. Мои сыновья уничтожили сотни чинжинов. Враги убили моего Карчигайбека! За его кровь и кровь моей невестки Зебо отомстят остальные сыновья и невестки мои, муж мой! Душа Карчигайбека… — Она остановилась. Голос ее сорвался. Еле сдержав подступившие рыдания, она закончила: — Только тогда душа его успокоится!

Мать принялась шепотом читать какой-то отрывок из яштов[147], славя великого Ахурамазду, прося его принять душу Карчигайбека на небо, поближе к себе.

— О славные матери Давани! — сказал заутар, не поднимаясь со своего места. — Великий Ахурамазда передает нам, даваньцам, смелость и отвагу через ваше молоко и кровь. Пока на священной земле Давани остается хоть одно дитя, вскормленное вами, эта земля не будет принадлежать никому, кроме даваньцев!

Люди передавали из уст в уста слова матери Карчигайбека и заутара. Модтай, стараясь скрыть свое горе, величаво подошел к жене и, обращаясь к ней и к заутару, сказал:

— Кости Карчигайбека перенесем в астадан дня через два. Пусть их очистят орлы!

Чтобы люди не увидели слез на его глазах, он отвернулся к стене. Слова ихшида были поняты по-разному. Одни думали, что Модтай не хочет отдавать тело сына пресытившимся собакам здешней дахьмы. Другие решили, что раз ихшид говорит об орлах загородной дахьмы, значит, он надеется, что через два-три дня осада будет снята! Люди, пришедшие на прощание с телом Карчигайбека грустными, разошлись в приподнятом настроении.

Тело Карчигайбека отнесли в самую глубокую и прохладную пустую землянку. Найти ее не составило труда: в последние дни почти отпала необходимость старикам, детям и матерям укрываться в многочисленных, вырытых за время осады землянках. Теперь не чинжины нападают на Кент, а даваньцы тревожат их, отвлекают и берут в тиски.

Модтай со слезами на глазах удалился в сводчатую залу, где стоял трон. Дело, о котором говорил Карчигайбек, было неотложным. На рассвете придется собрать совет. Но перед тем надо самому хорошенько обдумать все от начала до конца. Смерть сына спутала все. Карчигайбек не успел передать отцу, чем кончился разговор с послом кушанов и Бурибеком. Он смог только сказать: «Все обговорено!» Но что именно они сказали? Сколько дней они дадут чинжинам, чтобы снять осаду? Если Ли Гуан-ли не согласится на их условия, то как тогда связаться с послом кушанов или Бурибеком? Ясно только одно: друзья согласились предъявить от себя жесткие требования ханьскому предводителю.

«О беспощадная смерть! — сетовал в душе Модтай. — Ты вырвала из моих рук сына моего, посла моего, помощника моего!.. Говорят, Сын Неба жаждет бессмертия! Чтобы доскакать до страны бессмертия на наших небесных конях, он и послал сюда войско. Неужели их правитель так наивен? Нет, это выдумка для простаков, чтобы послать их на нас войной и отобрать у нас небесных коней! А на наших аргамаках можно добраться до многих стран и покорить их. Вот для чего нужны им наши длинноногие кони! Но не менее быстрые кони имеются и у других, в Кангха, Бактре, Парфиане… Почему же чинжины пришли войной именно к нам? Потому, что мы оседлый народ. Если они нападут на кангхов, те перекочуют дальше на север или на запад, а в их оседлых кентах быстрых коней не разводят. К тому же Давань расположена на перекрестке Длинной караванной дороги. Овладев нашей землей, они могли бы господствовать на этом караванном пути. А заполучив наших аргамаков, они смогут легко прибрать к рукам и Бактру, и Парфиану, и многие другие страны далекого захода. Вот почему они пришли в Давань!»

Мугува не смог разгадать их цель. Да и он, Модтай, раньше не знал о ней. Он лишь сомневался в искренности ханьских послов, их улыбок и обещаний, потому и призывал Мугуву быть бдительным, не слишком полагаться на них.

Оглядевшись, Модтай заметил сидевшего поодаль старшего сына, Чагрибека. Погрузившись в думы, он даже не заметил, как тот бесшумно вошел.

— Мы не должны поддаваться горю. Придется забыть, что я отец, а ты брат Карчигайбека, и вести себя как ихшид и предводитель войска Давани!

— Да, мать показала нам пример, отец! Я думал до сих пор, что люблю свою мать беспредельно. А за этот вечер моя любовь к ней удвоилась! Я счастлив, что рожден такой женщиной! Она вселила мужество во всех матерей Давани.

— И я не знал, что она способна на такое.

— Она достойна быть матерью всех сыновей, защищающих родную землю!

— Да, сын мой. Слов нет, она достойна этого!.. Как ты намерен добиться скорейшего снятия осады?

— Отец, теперь быстрота не обязательна. Они будут вынуждены снять осаду. Чем позже они это сделают, тем лучше для нас: зима застанет их на обратном пути в Хань. Надо навсегда отбить у них охоту ходить войной на Давань. Теперь нужно подумать о том, чтобы осада была снята на наиболее выгодных для нас условиях.

— Ты что-нибудь придумал?

— Нет. Прежде выслушаем их условия!

— Я согласен с тобой, сын мой.

Глава двенадцатая

ПОЛОВИНЧАТЫЙ МИР

Все это время чинжины по-прежнему восстанавливали разрушенные берега арыка и удлиняли насыпь. Ли Гуан-ли понимал, что в этом уже нет смысла, но не хотел показать даваньцам, что его войско собирается снять осаду. Даваньцы перестали мешать шэнбинам, восстанавливающим арык, по не давали удлинять насыпь. Чагрибек словно хотел сказать этим: вы должны вернуть нам арык, разрушенный вами, но мы не дадим вам дотянуться до стены кента!

Ли Гуан-ли с утра ожидал посланника кушанов — трехдневный срок, данный им для ответа, истекал сегодня. За эти три дня цзянцзюнь подробно обдумал, как снять осаду, но избежать позора. Отвергнуть требование Больших Юечжи и Кангха — значит начать с ними войну. Тут же подоспеют их несметные полчища, и шэнбины окажутся зажатыми меж двух, даже меж трех войск! Это похуже позора — это обернется крахом заветной мечты Сына Неба покорить страны захода! Вернуться хотя бы с половинчатым миром в Чанъань все же лучше, чем исчезнуть совсем, как это произошло с двадцатитысячным войском Чжао По-ну в степях сюнну в позапрошлом году…

Старший буцюй сообщил Ли Гуан-ли, что посланник Больших Юечжи явился с целой свитой и ждет там.

— С ними и люди в остроконечных шапках?

— Да, и несколько их охранников.

— Приведите!

Посланники неторопливо уселись, поджав ноги.

— Нужен толмач! — сказал посланник кушанов.

Подозвали двух толмачей — гаогюйца и ханьца, ожидавших невдалеке от шатра цзянцзюня. Вместе с ними зашли Чжао Ши-чэн и оба хаохоу — Ли Чи и Ван Кой.

— Бурибек! — сказал посланник кушанов, указывая рукой на усатого, скуластого человека. — Он посланник тудуна Кангха!

— Вижу! — с недовольной гримасой сказал Ли Гуан-ли.

Наступило молчание. Ли Гуан-ли хотел, чтобы посланник Больших Юечжи повторил свое требование. Тогда в ответ он выскажет собственные требования к даваньцам. Но посланник молчал, всем своим видом показывая, что ждет ответа на сказанное в прошлый раз.

Ли Гуан-ли убедился, что этот лысый человек с кошачьими глазами на редкость хитер и повидал на своем веку многое. Он может так сидеть сколько угодно.

— Ты был на курултае, когда к вам приезжал посол Чжан Цянь? — нарушив молчание, спросил Ли Гуан-ли посланника.

— Да, был.

— Ты не из эла кушанов?

— Цзянцзюню известно все!

— Значит, ты был тогда против войны с хуннами?

— Это тебе рассказал Чжан Цянь.

— Откуда ты знаешь?

— Ведь он был твоим проводником там… у Хингана…

— И это ты знаешь?

— Да! Я после этого несколько раз ездил к хуинам. Там мои родственники. Мать моя была хуннуской.

Ли Гуан-ли почувствовал себя очень неловко. Ведь напротив него сидел человек, знающий, что он потерпел поражение от хуннов в отрогах Хингана. И сегодня этот человек от имени Больших Юечжи и Кангха требует снятия осады с Эрши! Вот он опять замолчал, а значит, ждет… Нет, не ждет, а требует ответа! Не посланник ли он самого поражения, ниспосланный Небом в обличье человека?!

Ли Чи, видя явное смущение цзянцзюня, что-то сказал ему на ухо. Ли Гуан-ли пришел в себя, словно очнувшись от сна, и точь-в-точь повторил слова Ли Чи:

— Чтобы ответить, я должен знать, что думают сами даваньцы!

— Потому-то я еще в первый день сказал: мне нужно пройти в кент.

Не найдя, что ответить на упрек посланника, Ли Гуан-ли замолчал.

— Хорошо, мы дадим пройти, — сказал Чжао Ши-чэн.

— Только тебе одному! — добавил Ли Гуан-ли, желая хоть сколько-нибудь ущемить посланника в его требованиях.

Чакиры, наблюдавшие из бойниц угловой высокой башни, увидели идущих к ним людей с привязанным поперек древка мечом…

На следующий день рано утром в шатре, раскинутом для этой цели между стеной кента и кольцом окружения шэнбинов, Кундузбек должен был встретиться с Чжао Ши-чэном. Перед тем как они вошли в шатер, вокруг него разместились по десять охранников с каждой стороны.

— Если что… ты один со сколькими справишься?.. — шепотом спросил десятник стоявшего рядом чакира.

— С двоими.

— Мало! Хотя ведь ты житель кента…

— А ты сам?

— С пятерыми!

— Верю тебе, Камчи. Ты ведь горный великан!

Чжао Ши-чэн привел с собой двух толмачей — уйгура и чинжина. Против его ожидания и о Кундузбеком был толмач. Лицо его показалось знакомым. «Да, это тот перебежчик, переодетый по-даваньски! — промелькнула злобная мысль в голове Чжао Ши-чэна. — Ну и что? Сейчас не время сводить счеты по таким мелочам. У даваньцев теперь свой толмач. Значит, они могут следить за точностью перевода!»

— Мы готовы к переговорам, если чинжины убедились, что бесполезно продолжать осаду, — сказал Кундузбек.

— Правильно ли ты перевел? — сердито спросил толмача-уйгура Чжао Ши-чэн. Ведь он ожидал, что Кундузбек будет умолять ханьских военачальников снять осаду. Тогда он поставил бы перед даваньцами ряд условий.

— Да, все правильно, — подтвердил толмач-чинжин.

— Я пришел в этот шатер по вашей просьбе! — сказал Чжао Ши-чэн Кундузбеку.

— Не мы же послали к вам посредника! — спокойно ответил Кундузбек. — Шатер ваш, и его раскинули не мы.

Чжао Ши-чэн понял, что даваньцы предусмотрели все и твердо собираются утверждать, что вступили в переговоры только по просьбе самих чинжинов. Первая схватка уже проиграна!

— Ведь снятие осады нужно вам?! Вы же задыхаетесь в тисках! — сердито сказал Чжао Ши-чэн.

— Тиски давно перевернуты! Не притворяйтесь, что не знаете этого. Да, мы хотим выйти из осады, но торопиться нам некуда, и вы понимаете почему. Мы будем вести переговоры о снятии осады только в том случае, если вы признаете, что продолжать ее бессмысленно и что вы устали.

Кундузбек пристально следил за выражением лица Чжао Ши-чэна, пока толмач переводил эти слова. На совете у ихшида договорились, что если дело будет клониться к разрыву, то в переговоры вступит посланник кушанов. Он прекрасно понимал, что больше ничем юечжи не могут помочь даваньцам. Временную слабость своего народа он должен был показать сейчас как силу! Он ведь и даваньцам говорил не всю правду. Поэтому он видел свою задачу лишь в быстрейшем снятии осады и обеспечении возвращения шэнбинов в Хань.

— Мы встретились здесь именно для того, чтобы договориться о снятии осады! Перейдем же к делу! — мягко, но повелительно сказал посланник кушанов. Он вопросительно взглянул на Кундузбека и слегка улыбнулся, посмотрев в сторону Чжао Ши-чэна. Кошачьи глаза посланника кушанов, представлявшиеся Чжао Ши-чэну прежде холодными и коварными, сейчас показались ему умными и добрыми.

— Дадите девять тысяч шаньма, еще одну тысячу тяньма. Из каждых десяти восемь кобылиц. После этого мы снимем осаду. Обещайте дать съестные припасы и фураж для лошадей на дорогу.

Переведя слова Чжао Ши-чэна, толмач-уйгур объяснил, что тяньма означает на их языке небесные кони, то есть аргамаки, а шаньма — горные кони, то есть карабаиры.

— Дадим всего три тысячи лошадей, из них сто аргамаков. Половина их будет жеребцами.

Кундузбек остановился и ждал, пока толмач переведет его слова.

— Три тысячи? — удивленно спросил Чжао Ши-чэн.

— Серебра, оставленного вашим грубым послом Чэ Липом, хватит лишь на три тысячи лошадей. А золотого коня, привезенного им, мы вам вернули, правда размельчив его. Он в карманах ваших шэнбинов! Почему лишь половина лошадей кобылицы? Потому, что великий Ахурамазда создает на одну самку одного самца.

— Не понимаю! Вы о чем? Мы ведем переговоры о войне или о торговле?! — нахмурился Чжао Ши-чэн.

— И о том, и о другом! Мы с самого начала все время говорили с вами о торговле. Так утверждали ваши Чжан Цянь, Яо Дин-хань, Чэ Лин и все другие послы! Если снимете осаду с Эрши, мы будем с вами торговать. Чтоб торговать с нами, вы должны снять осаду. Вот наше условие!

— Выходит, не мы вам ставим условия, а вы нам?! Снятие осады с Эрши — это условие торговли с Даванью?

— Вы правильно поняли меня!

— Мы не можем на это согласиться!

— Дело ваше. Тогда продолжайте осаду!

— Вы хотите, чтобы мы… — Чжао Ши-чэн запнулся и умолк. Наступило тягостное молчание. Его неторопливо нарушил посланник кушанов:

— Посоветуйтесь с вашим цзянцзюнем. Ответите завтра!

Чжао Ши-чэн встал. За ним поднялся и Кундузбек.

— Завтра утром мы продолжим разговор! — сказал посланник кушанов. Выходя из шатра вслед за Чжао Ши-чэном, он краем левого глаза подмигнул Кундузбеку.

Всю ночь не гас свет в огромном шелковом шатре Ли Гуан-ли…

Утром Чжао Ши-чэн явился к месту переговоров с покрасневшими от бессонной ночи глазами. Кундузбек, напротив, выглядел хорошо отдохнувшим.

— Где и на каких условиях мы получим съестные припасы и фураж? — упавшим голосом спросил Чжао Ши-чэн.

— В депаре Эйлатан[148], — спокойно ответил Кундузбек, стараясь скрыть радость от того, что чинжины так быстро согласились на их условия. — В обмен на шелковые ткани и драгоценности!

— Послы наши говорили, что даваньцы искусны в торговле. Но не думал, что до такой степени!

— Мы умеем и торговать, и воевать!

— Да, надо признать и это, — вырвалось у Чжао Ши-чэна.

— Где они получат коней? — вмешался в разговор кушанский посланник.

— Возле кента Арпачи. Отсюда один день пути. Этот кент чинжины хорошо знают! — с еле заметной иронией ответил Кундузбек и первым встал со своего места, давая понять, что переговоры окончены. Его примеру последовали кушанский посланник и Чжао Ши-чэн.

— До полудня шэнбины должны покинуть окрестности Эрши! — сказал Кундузбек и, не подождав ни перевода, ни ответа Чжао Ши-чэна, направился к выходу из шатра.

Чжао Ши-чэн, поняв, что последнее условие даваньцев не подлежит обсуждению, в ответ не проронил ни слова, ограничившись лишь непонятно кому адресованным кивком. Его заметил один толмач.

Еле скрывая радость, шэнбины, во главе с хмурыми хаохоу и цзянцзюнем, отходили к берегу Акбуры. К закату сорокового дня осада была снята. От рева карнаев дрожали даже оказавшиеся неприступными для шэнбинов стены Эрши. Все живое в нем ликовало.

Мир был заключен. По условия его были запутанными и неясными. Стороны договорились о снятии осады, но никто ни словом не обмолвился о прекращении войны. Ханьцам это давало возможность спасти войско от разгрома, а в будущем иметь предлог для нового вторжения в Давань. Даваньцам же позволяло без потерь выйти из осады. Если отходящий враг нарушит принятые условия, чакиры уничтожат его в горных ущельях и на перевалах и навсегда отобьют у правителей Хань аппетит к даваньским богатствам.

Часть третья

ПРЕСЛЕДОВАНИЕ

Глава первая

РАСПЛАТА ЗА ЗЛОДЕЙСТВА

Перед тем как пуститься в далекий путь, Ли Гуан-ли счел нужным привести войско в порядок. На берегу синеводной Акбуры сяовэи дополнили поредевшие десятки и сотни, перераспределяя менее надежных шэнбинов и оставшихся без старших. Насчитали всего двадцать пять тысяч воинов. Как и при нашествии на Давань, войско разделили на дне части. Десять тысяч шэнбинов Ван Коя и тысяча буцюев цзянцзюня под предводительством самого Ли Гуан-ли направились через Дальварзин и Шихит по Кутартскому перевалу в кент Ю. Что произошло с оставленными для взятия этого кэнта четырьмя тысячами шэнбинов, цзянцзюнь не знал. Похоже, что и там его ждала неприятность. Иначе сяовэй Ван Шень-шен давно известил бы цзянцзюня. Почти все оставшиеся съестные припасы Ли Гуан-ли велел передать Ван Кою, чтобы поиски пропитания не задерживали его шэнбинов в пути. Они должны поскорее выручить Ван Шень-шена, попавшего, по всей вероятности, в затруднительное положение.

Другая часть войска, состоявшая из четырнадцати тысяч шэнбинов, под предводительством хаохоу Ли Чи двинулась через селение Хотанарык к Карадарье. Перейдя реку вброд, она вступит в депару Эйлатан, где закупит съестные припасы и фураж, затем, чуть повернув вправо, примет коней возле кента Арпачи и направится в Хайлому. Потом по каньону реки Йенчу Огоз выйдет на дорогу, ведущую в кент Ю, и там соединится с шэнбинами Ван Коя. Дальнейший путь до Дуньхуана определит цзянцзюнь.

На следующий день весь Эрши провожал воинов — кушанов и кангхов, протянувших им руку помощи в тяжелые дни. Соскучившиеся по веселым звукам карнаев, сурнаев, барабанов даваньцы ликовали, словно забыв о потере родных и близких.

А в тронной зале совещались беки Давани. Модтай выглядел озабоченным.

— Еще не перейдя Карадарьи, чинжины успели нарушить мир, — взволнованно начал Кундузбек. — Две или три тысячи шэнбинов ограбили кент Ош, с тамошних предгорных пастбищ угнано более трех тысяч лошадей. Будто не было договоренности и осада Эрши не снята!

— Значит, они уже получили то, что мы им обещали взамен оставленного грубым послом Чэ Лином серебра, — старался смягчить гнев Кундузбека некатский бек Эльбек.

— Что же, больше коней им не дадим, — сказал кто-то.

— Этого мало. Раз они не сдержали своего слова, надо хорошенько проучить их, — заговорил Чагрибек. — Они сняли осаду, чтобы иметь возможность осадить снова, уходят, чтобы скоро вернуться! Они не отказались от мысли покорить Давань! Надо так их «проводить», чтобы им страшно было и подумать о новом походе на Давань! Враг признает только силу!

— Народ стойко держался, пока Эрши был осажден, — возражал престарелый бек Неката. — Но теперь трудно удержать чакиров! Они видят осыпающиеся колосья пшеницы и ячменя и знают, что если не уберут их за полторы-две недели, то останутся без хлеба на зиму. Как убедить людей, что надо преследовать и без того отходящего врага?

— Зачем биться теперь с шэнбинами? — поддержал его молодой бек Гесая, все эти дни бывший в осажденном Эрши. В дни осады его успокаивала мысль, что если ханьцы и овладеют Эрши, то все равно не смогут покорить его далекий предгорный кент, находящийся в заходной Давани. — Вот если чинжины придут вновь, мы встретим их на каком-нибудь крутом перевале по ту сторону Йенчу Огоз…

— Слепой теряет свою палку один раз, — начал издалека бородатый низкорослый бек Чуста. — Мы не повторим ошибок старого ихшида!

— В случае чего наши соседи вовремя придут на помощь, — сказал еще кто-то из беков.

Голоса Чагрибека и его сторонников были заглушены дружным хором беков, не желавших наносить удары по отходящему врагу, несмотря на его вероломство. Доносившиеся до тронной залы звуки карнаев и барабанов как бы поддерживали их, напоминая, что народ ликует, радуясь отходу врага. «Зачем даром проливать кровь?» — думали многие из участвующих в совете. Беки, беспрекословно подчинявшиеся ихшиду в дни осады, снова стали строптивыми. Они ясно давали понять, что не ихшид, а кенгаш беков всех родов и племен должен решать вопросы войны и мира.

— Если бы я знал, что наши беки захотят оставить ядовитую змею недобитой, — охрипшим от гнева голосом сказал Кундузбен, — ни за что не стал бы добиваться снятия осады! Задержав их здесь до зимы, мы добили бы их не спеша. Тогда они не осмелились бы снова прийти в Давань!

Так ступайте, Кундузбен, верните их обратно! — зло выкрикнул бек Гесая.

Беки возмущенно зашумели.

Бесшумно подойдя к ихшиду, эшикагаси[149] шепотом что-то сказал ему на ухо.

— Приведите их сюда! — велел Модтай достаточно громким голосом, чтоб слышали все беки.

Вслед за эшикагаси вошли в залу двое босых деревенских юношей и, увидев сидящих беков, растерялись.

— Поклонитесь ихшиду! — сказал им эшикагаси.

Они поспешно склонили головы.

— Повторите то, что сказали мне! — Царедворец подтолкнул их вперед.

— Мы прискакали на неоседланных конях! Нас послал аксакал нашего кишлака. Он сказал: «Поезжайте в Эрши и расскажите, что сделали чинжины с кишлаком Туячи». Этот кишлак дальше нашего. Чинжины сначала набросились на женщин, а потом всех убили…

Смутившись, юноша умолк.

Эшикагаси сказал:

— Я выяснил у них, в чем дело. Сейчас, в присутствии ихшида, они теряются. Вот что там случилось: около десятка шэнбинов ворвались в кишлак Туячи. Они ограбили и изнасиловали замужнюю женщину и ее малолетнюю дочь, потом зверски убили их. Жители села пытались отомстить шэнбинам, но тем удалось ускользнуть. Скоро явилось множество шэнбинов, они окружили кишлак и убили всех до единого! Забрали все, что там было, и дотла сожгли кишлак…

— Хорошо, что мы вовремя узнали, что стоит слово ханьцев! — горько бросил Чагрибек.

Беки переглянулись. Ихшид кивнул и ясаул увел юношей.

— Чинжины сами вынуждают нас проводить их подальше, — сказал Модтай, взвешивая каждое слово.

— Без этого нельзя! — воспрянув духом, сказал Кундузбек. — Надо отучить их вторгаться в Давань!

Беки, противившиеся преследованию отходящих шэнбинов, молчали.

Эшикагаси, войдя в дверь, громко сказал:

— Прискакали новые гонцы! Они говорят, что шэнбины грабят кишлаки Эйлатана, насильно отбирают зерно, припасы, угоняют скот! Убивают людей, сжигают дома и целые села!

Во время сообщения эшикагаси рев карнаев вдруг оборвался, перестали стучать барабаны и бубны. Нетрудно было догадаться, что вести, привезенные гонцами из депары Эйлатан, уже распространились среди людей. Народ вновь разгневался.

— Пошлем чакиров вслед за врагом до кента Ю. Оттуда выпроводим их как надо! — сказал ихшид не допускающим возражений тоном. — Каждый бек сейчас же отправится в свой кент или депару и с завтрашнего дня начнет посылать в войско новых чакиров, оружие и припасы!

— И теплую одежду! — добавил Кундузбек.

Беки в этом году впервые вспомнили о прохладных горных вечерах.

Совет окончился. Беки торопливо выходили за дверь.

— Шэнбины сами помогают нам! — сказал Кундузбек выходящему за дверь Чагрибеку, довольный тем, что их мнение взяло верх.

Оба предводителя даваньского войска были правы. Изгоняя врага из страны, всегда следует опираться на гнев народа, на народную месть!

Глава вторая

СЕЛО МАСИ

И название местности может быть свидетелем истории.

Из выводов науки

Чагрибек старался предугадать дальнейшие шаги цзянцзюня. Он мысленно поставил себя на место Ли Гуан-ли и рассуждал за него: «Хоть и осталось менее половины войска, все же надо разделить его на две части, как и при следовании в Эрши, и отправить в Хань двумя разными путями. Это облегчит поиски пропитания для шэнбинов и пастбищ для коней». «Почему тогда шэнбины Ван Коя следуют той же, опустошенной ими самими дорогой, по которой они прибыли в Эрши?» — спросил Чагрибек — предводитель даваньского войска у Чагрибека-цзянцэюня. «Потому, — ответил Чагрибек-ханец Чагрибеку-даваньцу, — что это самая короткая дорога до кента Ю, к тому же хорошо известная!» «Но ведь вдоль этой дороги не осталось ничего — ни зерна, ни скота, а жители либо истреблены, либо разбежались…» — «Поэтому-то шэнбинам Ван Коя и отданы почти все припасы и фураж!»

Чагрибек угадал замысел Ли Гуан-ли: «Оставшиеся без пропитания, голодные шэнбины Ли Чи с большим рвением будут добывать себе зерно и фураж!» Значит, сам глава ханьского войска толкал своих шэнбинов на грабеж, насилия и поджоги! «Но почему они избрали дорогу, проходящую через Хайлому?» Убедительного ответа на этот вопрос Чагрибек не нашел. «Значит, здесь враг допустил какую-то ошибку! А может быть, среди его советчиков какой-нибудь наш друг, вроде толмача Юлбарсбилки? Мы не должны упустить возможность, которую он нам предоставляет!» — заключил он.

Чагрибек, взвесив все, распорядился не торопиться с наказанием разбойничающих шэнбинов. Вдали от Эрши, преследуя отходящего врага, предводитель войска чувствовал себя гораздо свободнее. Теперь ему не надо согласовывать с отцом каждый свой шаг, его не сковывает слишком часто созываемый кенгаш почтеннейших, но плохо разбирающихся в военных делах беков. Он велел строго соблюдать условия обмена зерна и фуража на шелковые ткани и драгоценности и приказал отдать чинжинам обещанных лошадей. Тысячники и сотники, аксакалы кишлаков и крестьяне удивлялись тому, что предводитель поступает так, будто после снятия осады с Эрши ничего не произошло: «Не видно, что ли, ему сверху, что творят шэнбины?! Они уже отобрали у табунщиков более трех тысяч лошадей!»

Чагрибек изо всех сил старался не спугнуть шэнбинов, пока они сами себя загоняли на узкую горную дорогу в ущелье реки Йенчу Огоз. «Зачем биться с шэнбинами на открытом, просторном поле, где они могут разворачиваться? — рассуждал Чагрибек. — Надо вынудить их принять бой там, где нужно нам!»

Еще не перейдя Карадарью, он принял решение преследовать шэнбинов Ли Чи, а не Ван Коя. Был произведен смотр чакиров. Здесь же к вышедшим из осажденного кента восьми тысячам присоединились пять с лишним тысяч воинов Марданбека, нападавших во время осады Эрши на шэнбинов извне. Из них три тысячи во главе с Кундузбеком направились за Ван Коем, чтобы преградить ему путь назад на Кугартском перевале, если он вдруг отважится вернуться на помощь Ли Чи. Десять с лишним тысяч Чагрибек оставил при себе, чтобы вместе с Марданбеком преследовать четырнадцать тысяч шэнбинов Ли Чи. Воины Чагрибека получили строгое указание продвигаться вперед разрозненно и не слишком приближаться к врагу, дабы он не заподозрил преследования, а считал, что за ним движутся лишь отдельные сотни, посланные для соблюдения порядка при передаче коней и при обмене зерна и фуража.

* * *

Во главе десятка чакиров по берегу реки Тар в горах выше Селата ехал Камчи. Он должен был пригнать несколько десятков аргамаков к кенту Арпачи для передачи их ханьцам.

Перед закатом солнца вдалеке, на пологом склоне горы, показались две юрты. Сердце Камчи стало биться сильнее и чаще. Это стойбище принадлежит им — отцу Камчи и дяде. Там его дети! И… и жена его, Ботакуз! До этого захолустья, конечно, не добрались шэнбины. Им здесь делать нечего. Значит, семья Камчи не переехала на другое стойбище. Обычно в это время года они жили здесь. Как он встретится с женой? Как она встретит его? Смущенно, с виноватым видом или гордо, как прежде, похожая на норовистую кобылицу? Юлбарсбилка убедил Камчи в том, что Ботакуз нисколько не виновна в случившемся. Напротив, она долго не соглашалась стать женой уйгура, не могла забыть Камчи, плакала по ночам, тоскуя о нем. Лишь поверив, что Камчи в самом деле погиб, она согласилась на такой шаг, чтобы не попасть в руки к шэнбинам. Чистосердечность и великодушие Юлбарсбилки вернули Камчи веру в преданность Ботакуз. Какова же будет встреча с ней?..

Когда чакиры доехали до юрт, совсем стемнело. Узнав по рычанию собак, что приехали какие-то люди, из передней юрты вышли два старика.

— Аманлык![150] — сказали сразу два-три чакира.

— Аманлык! — ответили хозяева.

Увидев незнакомых стариков, Камчи понял, что здесь живут уже другие люди. Чакиров разместили в одной из юрт, а куча детворы и старуха перешли в другую.

— Это дети сына и дочки, — сказал костлявый старик. — И сын и зять погибли в сече с чинжинами.

— Судьба многих!.. А где их матери? — спросил кто-то из чакиров.

— Тоже пошли биться!

— Но ведь шэнбины уже проехали! Они должны находиться сейчас где-то поблизости от Йенчу Огоз, — сказал Камчи.

— Ты верно угадал, сынок. Они остановлены там! Собрались наши горцы и разрушили оба моста. Не дают им перейти реку.

— Зачем задерживать их здесь? Ведь они возвращаются домой! — удивился Камчи.

— Ты, сынок, видно, неплохо умеешь рубить врага. Надо уметь и поразмыслить. Если они будут двигаться медленнее, зима поможет нам добить их! Скоро на перевалах выпадет снег, начнутся холода, кручи станут скользкими…

Закончив разговор о шэнбинах, Камчи хотел было расспросить о своей семье, но, почему-то застыдившись, умолк. Хозяева угостили чакиров мучной похлебкой, а во время еды поинтересовались, зачем они приехали.

— Ни за что не отдадим своих аргамаков для чинжинов! — гневно сказал старик, услышав ответ. — Если ихшид велел отобрать их у нас силой, то попробуйте! Мы позовем на помощь соседей!

— Мы гости ваши. Как же мы можем оскорбить ваш дастурхан[151]? Пусть ваши аргамаки останутся при вас, — важно сказал Камчи.

Старик, вопреки ожиданию чакиров, даже не поблагодарил их десятника. Уставшие чакиры распростерлись на кошме.

Камчи долго не мог заснуть и ворочался с боку на бок. Его огорчало то, что приходится чувствовать себя чужаком на стойбище, где прошли его детство и юность. Юрты этих двух стариков, видимо братьев, стоят точно на том месте, где стояли прежде юрты его отца и дяди. Неужели эти люди не знают, куда девалась его семья? Почему Камчи боится спросить у них об этом? Видимо, сердце чует недоброе! Он осторожно встал и вышел из юрты. Звезды на горном небе были ослепительно ярки. «Да, здесь они гораздо крупнее, чем в Эрши! — подумал Камчи. — Но где та, самая яркая звезда — его Ботакуз?»

Камчи заметил, что за второй юртой хозяева заняты какой-то работой, и решил помочь старикам. Он шагнул в ту сторону и застыл в изумлении: старики осторожно, стараясь не шуметь, ломали одну из сторон загона. Коней в загоне не было. Камчи бесшумно вернулся в юрту. Значит, старики не поверили словам Камчи! Да, ведь он нынче десятник чакиров, человек ихшида! Они опасаются, что утром у них потребуют коней. Теперь они могут сказать, что ночью кони сломали загон и куда-то убежали. Это лучше, чем поссориться с чакирами и звать соседей на помощь…

Утром за дастурханом, на который хозяева поставили горячее козье молоко да кумач — испеченный в золе хлеб, Камчи вел себя так, будто ночью ничего не видел, и разговор уводил в сторону, не вспоминая об аргамаках. Старики, видя, что чакиры не из плохих, а их десятник — человек, держащий свое слово, попрощались с ними тепло. Как только они отъехали на несколько шагов, Камчи повернул обратно, слез с коня и, волнуясь, спросил хозяина юрты:

— Когда вы приехали сюда, здесь кто-нибудь жил?

— Да. Мы застали их, когда они уже уложили свои юрты. Видя, что стойбище хорошее, мы остановились здесь. Наше пастбище по ту сторону кутартской дороги. Мы бежали сюда от чинжинов.

— А куда отправились здешние?

— Не знаю.

— Что это были за люди?

— Старик и его младший брат, тоже пожилой. Его жена. Невестка старика. Куча детей как и у нас.

— Вы не спросили, почему они покидают эти места?

— Тогда нет. Потом я узнал от людей. Вокруг во всех стойбищах говорят о них.

— Что говорят?

— Говорят, что их невестка была захвачена еще в позапрошлом году чинжинами в кенте Ю. Имя ее, кажется, Ботакуз. Она стала там женой множества вражеских чакиров. А недавно она вернулась, убежала от них, когда они шли к Эрши. Говорят, что она в таких делах не новичок: несколько лет тому назад она попала к разбойникам в Тунгузтукае. Не вынеся сплетен и стыда, вся семья уехала отсюда.

Камчи стоял как окаменелый.

— Ты их знал, что ли?

Стиснув зубы, Камчи вскочил в седло и ударил плетью горячего коня. Только догнав своих, он вспомнил, что даже не попрощался со стариком.

Долго ехал Камчи молча. Он старался угадать, куда отец мог повезти семью. Вспомнил, что, когда был еще мальчишкой, отец повел их в далекое урочище, чтобы спастись от свирепствовавшего вокруг падежа скота. Дорога туда опасна, мало кто решается одолеть ее, хотя пастбища там хорошие. И на этот раз наверняка отец поехал туда.

На распутье Камчи туго натянул поводья. Остановили коней и чакиры.

— Если скажем прямо о нашей цели, никто не даст аргамаков, — сказал Камчи окружившим его чакирам. — Придется схитрить. Будем говорить, что ихшид велел собрать аргамаков для чакиров, чтобы выгнать чинжинов!

— Вот это голова! — одобрили его чакиры.

— С каждой юрты возьмете по две лошади. Встретимся на берегу Караунгура. Я пока попробую разыскать семью.

Камчи, с трудом находя дорогу по кручам, оврагам и краям пропасти, устремился к дикому урочищу. На следующий день с высоты склона его взгляду открылось густое скопление юрт. «Целый аул!» — удивился Камчи. В тот раз было всего-навсего две или три юрты. Спустившись вниз, к юртам, он убедился, что здесь только старики, старухи, молодые женщины с грудными детьми и многодетные матери. Детям не было счета. Сюда собрались жители разных депар и аулов, люди, раньше друг друга не знавшие.

Камчи правильно угадал: его семья оказалась здесь. Старик долго не выпускал сына из своих объятий, плача от радости. Откуда-то прибежали дети: дочка и сын бросились к отцу. Оба вскарабкались на колени Камчи. Пришел дядя, его жена, дети. Обнимались, целовались, плакали. Но Ботакуз в юрте не было. Дочь и сын, перебивая друг друга, сообщили:

— Мама вернулась!

— Больше никуда не поедет!

Но старшие помалкивали о ней. И Камчи ничего о ней не спрашивал. Все они, хотя и считали Ботакуз невиновной, страдали из-за попранной чести семьи: их невестка более года была среди вражеских воинов! Все об этом знают, и вот пошли недобрые разговоры…

— Невестка вместе с другими молодыми женщинами поехала на ту сторону горы собирать травы, — осторожно заговорила о Ботакуз тетка Камчи.

— Да, тут лето только начинается, — добавил старик.

— Мне пора! — сказал Камчи. — Скоро выпроводим шэнбинов, и я вернусь!

— Ты не подождешь? Или дядя твой съездит туда… Она вот-вот должна вернуться… — пробормотал старик.

— Потом, отец!

Камчи в самом деле торопился. Его подгоняло не то, что чакиры ждут его в условленном месте и могут опоздать с выполнением важного поручения. Просто ему хотелось уехать до прихода Ботакуз. Он боялся встречи с ней. Он понял, что может вмиг простить ей все и пасть слишком низко, забыв о своем мужском достоинстве. Камчи решил, что должен наказать Ботакуз: ведь она была с другим мужчиной, поверила толмачу, сказавшему, что Камчи погиб. Со вчерашнего дня Камчи несколько раз ловил себя на мысли, что, если бы Ботакуз погибла, не поддавшись ни угрозам, ни соблазну, он был бы ею доволен. В его глазах она осталась бы на всю жизнь чистой, святой! Но надежда вернуться на родину, к детям взяла верх, и она… Можно ли об этом забыть? Можно ли такое простить?

Поцеловав детей и обнявшись со стариками, Камчи сел на коня и быстро ускакал.

«Если бы наши юрты остались на прежнем мосте, — думал Камчи, спускаясь по склону, — я увиделся бы с Ботакуз еще позапрошлой ночью и растаял бы, забыв обо всем на свете. И не услышал бы о сплетнях людей… А на рассвете тронулся бы дальше… Зачем я поступил так сейчас. Никто из тамошних людей ничего не знает! Не родных же мне стыдиться! Ведь она вернулась и ждала меня! Как она перенесет этот мой поступок? Какую я причинил ей боль! Для любящей жены бывает ли наказание тяжелее этого?!»

Камчи натянул поводья. Скакун, навострив уши, остановился. «Вернуться, что ли? Что подумают дядя, отец? Они скажут: «Камчи прощает ей все, даже неверность!» Нет, не вернусь! Если это будет наказанием для Ботакуз, тем лучше! Пусть помучается! Это поможет ей очиститься от грехов!» Камчи отпустил поводья. Аргамак снова двинулся в путь.

Ехал Камчи грустный и задумчивый. За что он так сердится на любимую жену? Если бы не сплетни людей, он полностью оправдал бы Ботакуз. А прежние ее грехи? Как она оказалась ночью в логове разбойников? Но ведь она спешила к нему, когда он был заточен в подземелье! А заточили его потому, что он ослушался бека Эрши и не продал своего любимого коня, приглянувшегося ханьскому послу! Если бы не алчность посла, беки, может, и не стали бы мстить Камчи за упрямство, и Ботакуз не оказалась бы в юрте разбойников. А чем виновата Ботакуз, что попала в кенте Ю в руки чинжинов? Хорошо, что среди них оказался Юлбарсбилка и спас ее! Да и Юлбарсбилке откуда было знать, что Камчи спасся и жив? Ведь он своими глазами видел, как все мужчины, защищавшие кент Ю, были истреблены. И Ботакуз не могла не поверить Юлбарсбилке, когда он сказал, что Камчи погиб! Разве молодая вдова не может выйти замуж? А это замужество было для нее спасением от позора и давало надежду вернуться на родину, к детям — к детям Камчи! Получается, что во всем виновата не она, а война, эти поганые чинжины!..

Камчи со злобой хлестнул коня. Горячий аргамак понес его так быстро, что в предвечерней прохладе горной лощины макушки хиленьких, мягких кустарников, ударяя Камчи по лицу, причиняли отрезвляющую боль. Эти нежные растения словно мстили ему за несправедливую обиду, причиненную им Ботакуз.

Рассерженный, обиженный, Камчи всю ночь подхлестывал коня и на рассвете достиг левого берега Караунгура. Там его ждали чакиры, пригнавшие сюда несколько десятков аргамаков. Не слезая с седла, Камчи сухо поздоровался с чакирами и велел гнать лошадей к кенту Арпачи. Поле, где должна была состояться передача коней чинжинам, уже было переполнено лошадьми. С некоторых горных пастбищ были пригнаны целые табуны. Заблудившиеся в скоплении лошадей стригуны-жеребята жалобно ржали, им вторили кобылицы-матери, словно прощаясь с родными пастбищами. Табунщики-чакиры прислушивались к этим звукам с раздирающей душу болью. Чинжины начали принимать первые косяки лошадей. Но Камчи и его чакиры не торопились передавать своих аргамаков.

Когда подошел их черед, они под предлогом, что надо загнать одичавших горных аргамаков в середину перешедшего в руки чинжинов табуна, вклинились в его гущу.

— Неужели мы отдадим этих аргамаков врагам, чтобы те вернулись на них порабощать нас?! Пусть они никому не достанутся! Начнем! — крикнул Камчи, и его чакиры, не слезая с седел, стали закалывать коней вокруг себя мечами, копьями, кинжалами… Началась настоящая бойня. Шэнбины, окружавшие принятых лошадей, не могли пробиться к горстке чакиров. Прикрываясь лавиной мечущихся раненых лошадей, даваньцы рассеялись по полю.

Оставшись ни с чем и опасаясь возвращения даваньцев с новыми силами, шэнбины пустились в путь, торопясь догнать своих. «Хорошо хоть, что вчера успели отправить пятьсот копей! — подумал их сяовэй, удаляясь от Арпачи. — Таким образом, вместе с лошадьми из депары Ош мы получили три с половиной тысячи голов. Если бы не эти проклятые табунщики, мы и сегодня имели бы еще пятьсот. Видимо, правители Давани не знали точно, сколько угнано нами лошадей с окрестностей Оша. А то они сказали бы: «Мы с вами уже рассчитались».

Когда добрались до берега Караунгура, раненый копь Камчи, похожий на того, которого Камчи в свое время не отдал ханьскому послу, отстал от остальных и, обессилев, упал. Вокруг него собрались табунщики и чакиры. Конь храпел, оскалив зубы. С трудом приподнимая голову, он смотрел по сторонам, словно ища помощи. Но никто не решался облегчить его участь. Табунщики, любители конины, сейчас смотрели на смерть лошади иными глазами. Камчи не выдержал, подошел к конго, погладил, обнял за шею, поцеловал… Он словно просил прощения у всех даваньских коней за то, что стал зачинщиком их сегодняшней резни…

* * *

На поле, вблизи кента Арпачи, где обычно устраивались скачки — улак и где отбирались наиболее быстрые и сильные скакуны, до поздней осени кричали и дрались над падалью хищные птицы. Потом в течение нескольких лет там лежали огромные лошадиные кости…

Остатки войска Ли Гуан-ли, добравшиеся до Дуньхуана, долгие годы вспоминали это поле, называя его «ма-сы», что означает «где пали лошади». В последующие века китайские торговцы стали называть так село, возникшее возле этого поля. Даваньцы приняли название «Маси», ибо оно напоминало о героизме их предков в борьбе против вторгшегося и разгромленного ханьского войска[152].

Глава третья

КАМЕННЫЙ ГРАД

Бери в союзники местность.

Мильтиад, древнегреческий полководец, V в. до н. э.

Весть о том, что даваньцы убили коней при их передаче, дошла до Ли Чи, когда он уже следовал в середине растянувшегося на многие версты войска по узкой горной дороге вдоль реки Йенчу Огоз. Что надо предпринять против такой дерзости? Повернуть назад? Но легко ли повернуть такую длинную вереницу лошаков, быков, коней, обозов, а самое главное — не желающих больше воевать шэнбинов? Они могут защищаться, но уже не пригодны для наступления. Если и верпу войско, что это даст? Сеча в открытом поле лишь намного уменьшит число шэнбинов. Если даже мы одержим верх, даваньцы все равно заново не соберут лошадей. Чтобы получить от них коней, надо вновь осаждать Эрши, а это немыслимо. Да к тому же теперь даваньцы наверняка не станут укрываться за стенами Эрши: они будут биться по полям, камышам, ущельям. Это верная гибель для остатков шэнбинов. Значит, не следует извещать цзянцзюня о резне копей. Это ему не понравится, и он упрекнет меня: «Зачем говорить о том, чего нельзя исправить? Бери ответственность на себя и молчи!» Кстати, ему ведь и не связаться с цзянцзюнем. Гонцам пришлось бы проехать через внутреннюю Давань, а там все пути наглухо закрыты. Не может быть, чтобы переданных ханьцам коней перебили случайные разбойники. Недаром Чагрибек во главе целого войска идет следом. Возможно, коней убили, чтобы вернуть шэнбинов назад и у выхода из горного ущелья устроить им кровавую бойню. Это верный расчет: тогда лишь незначительная часть войска Ли Чи сможет вступить в сечу, а большинство шэнбинов будет обречено на бездействие. Такой прием Чагрибека не нов, он пытался воспользоваться им даже в осаде, и однажды у него это получилось. Но теперь ему не удастся осуществить свой замысел! Пока цело войско, Ли Чи нужно по возможности быстрее добраться до Хайломы, не закупить, разумеется, а попросту отобрать у жителей продовольствие и поживее выйти на знакомую кугартскую дорогу по ту сторону перевала.

Ли Чи считался знатоком боя в горных условиях, оттого цзянцзюнь и выбрал для него этот недельный обходной путь через Хайлому. Предчувствие и тогда тревожило Ли Чи, но у него не было веских доводов против плана цзянцзюня. Теперь сомнение в том, правильно ли Ли Гуан-ли наметил для войска Ли Чи дорогу, возросло. Нет, не случайно как привязанный следует за ним Чагрибек!

Ли Чи велел двигаться вперед, ускорив шаг, и не задерживаться, если в реку сорвется нагруженный воз или кто-нибудь из шэнбинов. Он решил пройти эту узкую горную дорогу по возможности быстрее. «Вперед, только вперед, хотя бы эта дорога вела в подземное царство желтых источников!» — шептал Ли Чи, зная, что нет теперь для него другого пути, по которому можно приблизиться хоть на шаг к далекой Поднебесной!

Дорога из Эйлатана у входа в ущелье переходит на правый берег Йепчу Огоз и петляет между рекой с крутым высоким берегом и тянущимся вдоль нее хребтом. Здесь построен первый мост. Ближе к Хайломе дорога снова переходит на левый берег, и тут находится второй мост. Когда замыкающий шэнбин миновал первый мост, треть шэнбинов уже находилась за вторым. Неожиданно с крутых склонов хребта и с нависших над дорогой утесов на головы шэнбинов посыпались камни. Раздались крики, стопы; в панике кое-кто бросался в быструю реку. Лавины камней, слетающих с большой высоты, разрастались, они сметали все на своем пути — людей, лошадей, мулов, быков, заваливали и разрушали дорогу. Вереница шэнбинов разорвалась сразу в нескольких местах. Ли Чи и окружающие его буцгои оказались отрезанными в конце колонны. Ли Чи приказал смастерить плот из остовов шатров. На веревках плот спустили на воду, и тут же на него спрыгнули несколько буцюев. Трое из них разместились на плоту, а остальные, уцепившись за края, плыли рядом. С плывущего плота буцюи, хватаясь обеими руками за крепления, кричали шэнбинам, стоящим на берегу:

— Хаохоу приказал подняться в горы и отогнать даваньцев! Очищайте дорогу от завалов, двигайтесь вперед!

Шэнбины, поднявшиеся в горы, удивлялись, не находя там никого. Значит, даваньцы, сбрасывая большие каменные глыбы на головы шэнбинов, ловко меняли места.

Плот буцюев, уплывая дальше, тоже попал под лавину камней. Когда затих грохот, в мутных водоворотах крутились лишь обломки деревянных остовов печально знаменитых желтых шатров, укрывавших шэнбинов от ненастья на землях соседних с Хань стран…

Шэнбины потратили всю ночь, чтобы расчистить завалы. Тем временем Ли Чи старался разгадать замысел Чагрибека. «Не приходится удивляться тому, — думал он, — что воюющие стороны стремятся нанести удар друг другу при каждом удобном случае. Понято, что даваньцы воспользовались для этого особенностями местности. Но почему они сваливали камни нам на голову, начиная с середины вереницы к хвосту, а не в сторону головной части? Значит, они хотели не остановить наше продвижение вперед, а, наоборот, подогнать нас. Возвращать нас назад и затевать большую сечу в открытом поле им ни к чему. А уж для нас такое возвращение означает верную гибель…»

На рассвете несколько сотен шэнбинов поднялись в горы левобережья, чтобы осмотреть все вокруг. Ли Чи велел пуститься в путь только после того, как горы вдоль дороги будут очищены от даваньцев, осыпающих камнями шэнбинов. Но ведь это не выход! Невозможно же обыскать все скалы и пропасти растянувшихся вдоль дороги горных цепей! Если двигаться, прощупывая все вокруг, они и через год не выберутся из Давани…

Шэнбины, взобравшиеся на самый крутой склон, натолкнулись на даваньцев, уже готовых столкнуть вниз собранные ими в кучи камни. Разгорелась схватка. На дорогу свалилось несколько трупов. Даваньцы из-за малочисленности отступили и скрылись в зарослях на склоне следующего хребта. Шэнбины привели к Ли Чи взятого в плен даваньца. Им оказался юноша лет восемнадцати. На голове у него ковровая тюбетейка с каймой, голень обмотана тесьмой из грубой шерсти. Нос прямой, глаза голубые, глубоко запавшие. Толмач-гаогюец сказал, что по говору он отличается от даваньских согдаков.

По знаку Ли Чи толмач приступил к допросу пленного:

— Откуда ты родом?

— Из Рашта.

— Тот, которому отрезали ноги соломорезкой, тоже говорил, что из Рашта? — спросил Ли Чи толмача.

— Да, тот тоже так говорил.

— Вас много?

— Очень много! — ответил юноша.

«Значит, к даваньцам подоспела помощь и из Рашта! Очень некстати!..» — подумал Ли Чи.

— Как там живут? — полюбопытствовал толмач.

— Живем в высоких-высоких горах. Хорошо умеем строить стены из камней, — охотно ответил пленный, видимо вспомнив свой далекий горный кишлак.

— И хорошо умеете забрасывать нас камнями? — зло сказал сяовэй, стоявший рядом с толмачом.

— Да, умеем, — согласился юноша, чуть улыбнувшись и смутившись.

На вопросительный взгляд сяовэя Ли Чи ответил кивком.

— Жэн Чэ, — крикнул сяовэй, — и этот тебе! Тебе ведь это нравится, правда?

Жэн Чэ ударил пленного юношу по голове большим камнем с острыми краями. Изо рта и носа жертвы пошла струей красная негустая кровь. Юношу сбросили с крутого берега в реку.

— Если бы не спешка, придумали бы для него казнь получше! — сожалел сяовэй.

Шэнбины начали переходить через мост. Когда к мосту приблизились последние тысячи, прямо над утесом напротив него появилось несколько десятков даваньцев и раштцев. Каменный град вновь преградил путь шэнбинам. Узнав об этом, Ли Чи, следовавший в середине вереницы, спокойно приказал:

— Пусть шэнбины перебегают через мост, даже если половина их свалится в реку!

Глава четвертая

РЕКА БЕЗ ПЕРЕПРАВЫ

Небольшая долина Хайломы — словно уменьшенная даваньская долина. Ее также окружают горы, не сбрасывающие своих снежных шапок даже летом. Река Йенчу Огоз делит долину на две неравные части: меньшая — на левом берегу, большая — на правом. Кент Хайлома расположен в большей части долины. Дорога, ведущая в кент Ю, проходит через него. Между кентом и окружающими долину горами имеются адыры — цепи глинистых холмов. На их склонах сеют пшеницу и ячмень. Внизу расположено несколько кишлаков. Река за многие и многие тысячелетия выдолбила в каменном ложе глубокий желоб шириной не более пятнадцати шагов. Здесь Йенчу Огоз проносится с огромной скоростью. Тот, кто впервые в этих местах, может подумать, что Йенчу Огоз — небольшая речка. Но, увидев ее, когда она спокойно разливается, вырвавшись из горного ущелья, он поймет, как много в ней воды, и удивится, что вся она вмещается в каменный желоб.

Сяовэй передней тысячи сообщил Ли Чи, что мост на реке полностью разрушен и все обломки, видимо, сброшены в реку вплоть до последнего колышка. А переправиться было необходимо. Шэнбины стремились вырваться хоть на небольшой простор — туда, где не сваливаются на голову лавины камней.

Около двух десятков шэнбинов, умеющих хорошо плавать, спустились к реке, но ни один из них не смог добраться до другого берега, всех унес бешеный поток. Если бы хоть трое-четверо из них переплыли и прикрепили к камням или корням кустарников переброшенные через реку шелковые арканы, то по ним переправилось бы еще десятка два шэнбинов. Они срубили бы стоявшие невдалеке высокие тополя и кое-как построили бы мост…

Как и ожидал Ли Чи, даваньцы, преследовавшие их по пятам, напали у разрушенного моста на крайние ряды шэнбинов. Защищаясь от стрел плотной стеной щитов, конные чакиры на полном скаку приблизились к густой толпе чинжинов и бросились на них с длинными копьями, а затем взялись за мечи. Натиск чакиров оказался настолько мощным, что целые сотни их прорвались через боевой строй шэнбинов. Сяовэй, наблюдавший за ходом сечи издали, встав на круп спокойного хуннского коня, заметил, что два больших отряда с двух сторон как бы прикрывают стремительно бросившихся в сечу чакиров в блестящих латах и шлемах.

— Среди чакиров бьется какой-то важный их сяовэй! Шлем его из золота! Сбруя коня тоже сверкает! Он на пегом коне. Не простой конь, а тяньма! — возбужденно доложил сяовэю десятник, прибежавший с места сечи.

— Ступай туда! — приказал сяовэй, а сам отправился к Ли Чи.

— Наверное, это их цзянцзюнь Чагрибек! — добавил от себя сяовэй, передав Ли Чи сообщение десятника.

Ли Чи направил туда отборную сотню. Вооруженные заряженными самострелами, железными мечами и пиками с особо крепкими наконечниками, эти шэнбины должны были охотиться только за вражеским цзянцзюнем!

Увлеченный сечей, Чагрибек оказался на два-три шага впереди прикрывающих его чакиров.

— Предводителя окружают! — донесся до его ушей чей-то крик сзади.

Опомнившись, Чагрибек резко осадил коня, одновременно ударив мечом шэнбина, налетавшего на него. Что-то со свистом пронеслось у него над ухом. «Стрела самострела!» — мелькнуло в голове. Как во сне, увидел он стрелы, глубоко вонзившиеся в шею и голову аргамака, вставшего на дыбы. Пытаясь повернуть назад, конь споткнулся, и Чагрибек через его голову полетел на землю. Разом вскочил и укрылся за крупом скакавшего сзади коня. Сидящий на нем широкоплечий чакир размахивал мечом, кося налетающих со всех сторон шэнбинов. Сеча переместилась вперед. Два телохранителя подвели Чагрибеку другого копя. Вскочив в седло, Чагрибек усмехнулся и пробормотал про себя: «В сече бывает всякое!»

В небольшую долину Хайломы, окруженную высокими горами, вечер приходит раньше, чем в другие края Давани. Как только солнце опустилось по ту сторону гор, затрубили карнаи и чакиры вышли из боя.

По обычаю того времени, в сече должен был биться и предводитель войска. С начала войны Чагрибеку, занятому управлением войска, не приходилось вступать в схватку. Сегодня же он решил выполнить и этот свой долг. Иначе что могут подумать о нем беки и тысячники? И чакиры должны воочию убедиться, что рядом с ними бьется их предводитель! Но все вышло не так, как хотелось Чагрибеку. Поразмыслив вечером, он понял, что вел себя не как вдумчивый руководитель войска, а как бесшабашный рубака. Какая была необходимость биться здесь самому? И без этого боевой дух чакиров был достаточно высок. Чагрибек — воин, он не должен бояться смерти и не боится ее. Разве в этом кто-нибудь сомневается? Плохо, что он не побоялся оставить войско без предводителя на полпути к окончательной победе. Давань не простила бы ему этого!

Чагрибек долго корил себя за необдуманный поступок.

— Не узнали, кто успел вовремя оказаться рядом со мной? — спросил он своих телохранителей.

— Узнали. Десятник табунщиков.

— Приведите его.

Следуя за телохранителем, Камчи удивлялся сам себе. Ведь он долго таил в глубине сердца чувство мести. Когда Камчи на играх догнал невесту Чагрибека, тот, конечно, обиделся. А потом Камчи заточили в темницу, сослали в кандское подземелье… Камчи видел во всем этом деле руку Чагрибека, сына Модтая, который тогда был еще праворучным ихшида. Потому Камчи только и ожидал подходящего случая, чтобы отомстить Чагрибеку за все сразу. Но когда над предводителем нависла опасность, какое-то неведомое чувство сразу вытеснило из сердца Камчи жажду мести, и он кинулся на выручку Чагрибеку! Значит, великий Ахурамазда не хочет, чтобы Камчи сводил личные счеты, мстил человеку, который возглавляет общее, святое дело.

Камчи только так мог объяснить свой странный, неожиданный для него самого поступок.

Глава пятая

«НЕУЛОВИМЫЕ ВЕДЬМЫ»

— Мамочка! Папа приезжал, но скоро уехал!

Из этих невинных слов дочки Ботакуз сразу поняла все. Да, Камчи уже услышал сплетни о ней и осудил ее!

За второй юртой старшие занимались кто чем. Они делали вид, что не заметили возвращения Ботакуз. Каждому из них хотелось, чтобы кто-то другой, а не он сказал невестке о том, что приезжал ее муж Камчи.

Ботакуз зашла в юрту и, бросившись на кошму, зарыдала. Она не ожидала, что любимый ее Камчи может так поступить. Ботакуз надеялась, что муж все поймет. Ведь он был с ней вместе в кенте Ю и хорошо знает, что там произошло. Откуда могла знать Ботакуз, что Камчи жив? Ей сказали об этом лишь здесь, дома. Он ведь тоже считал, что она погибла, иначе не покинул бы кент, оставляя жену в руках чинжинов! Ботакуз сразу же оправдала Камчи! Почему великий Ахурамазда создал женщин всепрощающими, а мужчин — злопамятными?! Возможно, если бы не пересуды, дошедшие до Камчи, он не сердился бы на нее. Ведь он поверил ей, когда из-за него она попала к разбойникам. Каким Камчи был любящим мужем! А теперь? Она сама виновата: ей сразу же, как только она вернулась домой, нужно было рассказать людям все, как было, даже о Юлбарсбилке. А она помалкивала, думала, что ее оставят в покое. Увы, люди даже в такие тяжелые дни находят уйму времени для пересудов. Вот и пошла о ней худая молва. И теперь Ботакуз лишилась и чести, и мужа!..

В отчаянии Ботакуз вышла из юрты. Дети спали. Звезды на горном небе блестели с необычайной яркостью. Ботакуз начала медленно подниматься по тропинке, ведущей наверх. Через два шага, где тропинка поворачивала в сторону, была пропасть. Ботакуз остановилась. Во тьме пропасть показалась ей еще бездоннее.

— Вон там, внизу, место посрамленной, отвергнутой женщине! — прошептали дрожащие губы Ботакуз. — Сама виновата, сама должна и расплачиваться. Какой горькой оказалась моя судьба!

Перед ее глазами вновь встали картины боев в кенте Ю: шэнбины, взявшие ее в плен, и Юлбарсбилка, спасший ее от них… Но разве только она одна виновата во всем? А Камчи, подумавший, но неубедившийся, что Ботакуз погибла? А Юлбарсбилка, заставивший ее поверить в смерть мужа? А все эти люди, судачащие о ней, ничего толком не зная? Все они виноваты! Почему же тогда она одна должна расплачиваться за все? И разве не скажут тогда, что она не вынесла позора, а следовательно, все, что говорили о ней, было правдой?

— Ни за что не брошусь! — выкрикнула она в темноту.

Ботакуз вернулась в юрту. Поправив старое стеганое одеяло, укрывавшее спящих детей, она села подле них, обняла руками колени и предалась горьким раздумьям. Где та гордая и бойкая Ботакуз? Неужели плен сломил ее? Оказавшись в плену, она убедилась, что сеча не дело женщины, и поклялась, что, если живой вернется домой, к детям, всю жизнь будет сидеть у семейного очага. Оттого она и не поехала вместе с другими молодыми женщинами в Эрши, чтобы присоединиться к чакирам, нападавшим на шэнбинов извне. Оттого еще вчера она отказалась вступить в отряд вооруженных женщин — «неуловимых ведьм», как зовут их чинжины. Такие женщины, одетые в вывернутые тулупы, чтобы выдать себя за мужчин, нападают на обозы врага, отходящего по кугартской дороге. За эти полтора месяца, что она просидела у юрты, Ботакуз заметно изменилась, часто плакала. Она чувствовала, что увядает, но мирилась с этим ради детей. И вот участь подавленной, плачущей женщины — любимый муж отверг ее! Да, он еще молодой, крепкий и после, когда даваньцы выгонят чинжинов, наверняка легко сможет догнать коня другой девицы! Тогда что? Опять позор, позор на всю жизнь! На Ботакуз — вдову при живом муже, на Ботакуз с запятнанным именем будут показывать пальцем. «За что, о великий Ахурамазда, все это обрушилось на мою голову?!»

Услышав громкий плач матери, проснулись дети, прибежала из соседней юрты тетка Камчи, а потом мужчины — дядя и старик свекор.

В предрассветной мгле около десятка женщин и стариков направлялись со стойбища в сторону реки Йенчу Огоз. Их догонял одинокий всадник. Его конь игриво заржал, будто радуясь, что настигает знакомых скакунов.

— Это пегий Ботакуз! — обрадованно сказала молодая женщина едущей рядом подруге.

— Давно бы! Ведь и ей досталось от чинжинов не меньше нашего.

* * *

Стекавшиеся со стойбищ и из горных аулов «неуловимые ведьмы» устраивали набеги на обозы и на отделившиеся группы шэнбинов. Потом они исчезали, расходились по домам и вновь появлялись в самых неожиданных местах то днем, то ночью. Старики, знавшие горные тропинки, перевалы и ущелья как свои пять пальцев, были проводниками женщин-лучниц, зорко следили за ними и в пути, и при нападении на шэнбинов, прикрывали их при отходе, а когда становилось необходимо, громко кричали, чтобы шэнбины всех нападавших приняли за мужчин.

За рекой Йенчу Огоз «неуловимые ведьмы» вместе с сотней мужчин, прибывших со стороны Алайкуля, напали на хвост вражеского обоза. Сторожившие обоз шэнбины, оставив на обочинах дороги и в окружающем ее кустарнике много убитых, пустились бежать. В руки даваньцев попали навьюченные ослы, мулы и быки. В кустах нашли спрятавшуюся раненую женщину.

— Кто знает их язык? — закричали мужчины. — Интересно поговорить с их женщиной!

Туда поспешила Ботакуз вместе с подругами со своего стойбища.

— Твоя что работает? — пыталась Ботакуз расспросить ее при помощи немногих ханьских слов, которые ей запомнились.

— Латаю одежды шэнбинам. Кипячу им воду.

— Муж есть?

— Там, впереди.

«И ее оставил муж, спасая себя!» — с горечью подумала Ботакуз.

— Сын, дочь?

— В Дуньхуане.

— Сколько?

— Двое! — Пленница показала два пальца.

— Ведь она не по своей воле приехала сюда. Ее заставили, — сказала Ботакуз подругам. — Поможем ей! Я видела, как трудно там живется таким…

— Поможем! Поможем! — почти одновременно произнесли женщины, окружившие раненую пленницу.

Ботакуз и еще две женщины спешились, но нечем было перевязать рану пленницы. Тогда Ботакуз сняла свой платок и туго обмотала ногу женщины. Кровь остановилась.

— Снимите вьюк с того мула! — попросила Ботакуз мужчин.

Женщины осторожно посадили раненую на мула. Ботакуз сказала ей:

— Домой!

Пленница, не поняв в чем дело, испуганно смотрела на них.

— Домой! — повторила Ботакуз.

Другая женщина сунула в руки пленницы веревку, заменяющую поводья. Третья слегка хлестнула плетью по крестцу мула. Когда мул двинулся вслед за бежавшими шэнбинами, послышался голос пленницы. Неловко оборачиваясь назад, она кланялась и плакала, произнося какие-то слова.

— Плачет от радости. Благодарит нас, — сказала женщина, подавшая веревку.

— Вот как воюют женщины! — усмехнулся один из мужчин.

— Нужно было дать еще и подарки для ее детей! — пошутил другой.

Раздался дружный смех. За последние полтора с лишним месяца даваньцы, наверное, смеялись впервые.

Глава шестая

НЕИЗВЕСТНЫЕ БОГАТЫРИ

Лупа взошла поздно, около полуночи. Тень зубчатого хребта падала на верхнюю часть левобережной долины Хайломы. При лунном свете стали видны спящие под открытым небом шэнбины, кто как мог устроившиеся на голой земле. Из глубины густой тени вылетели всадники, направляя скакунов прямо на храпевших шэнбинов. Ханьцы, застигнутые врасплох, всполошились, засуетились. Вскакивая на ноги, они метались в разные стороны, иные спросонья бежали прямо к даваньцам, попадая под их мечи. В панике все смешалось. Ругань и плети сотников, окрики сяовэев не могли успокоить шэнбинов и навести порядок.

Перебороздив полусонный стан врага, даваньские смельчаки ускакали обратно, в темноту гор. Прошло несколько мгновений, и вновь нахлынули всадники. Теперь шэнбины разобрались, что даваньцы нападают на них с нескольких направлений небольшими группами по сорок — пятьдесят человек в каждой. На этот раз всадники неистово выкрикивали какое-то короткое слово: «Ур! Ур! Ур-ха!» Толмач-уйгур объяснил Ли Чи, что ур на языке даваньцев означает бей.

Едва отхлынула вторая волна нападающих, как нагрянула следующая. «Почему они нападают мелкими группами? — недоумевали сяовэи. — Возможно, хотят завлечь нас в засаду?»

Недоумевал и Чагрибек. Кто эти молодцы, так смело нападающие на врага? Не вольные ли сотни раштцев? Но посланный к раштцам десятник, вернувшись, сообщил, что все они на месте и не собираются самовольничать. Возможно, спускающиеся с дальних высокогорных пастбищ табунщики нарвались на врага? А не караульные ли сотни Кундузбека, охраняющие подступы к перевалу Кугарт, вступили в сечу с шэнбинами? Нет, они не будут так удаляться от своих. Тогда кто они? Может быть, здешние горцы, решившие дать знать о себе?

Чагрибек послал сотню, чтоб узнать, кто эти ночные богатыри.

В предрассветной мгле чакиры наблюдали, как неизвестные всадники перебираются на другую сторону реки. Где-то выше по течению был спущен на воду крепкий плот. На нем приплыло несколько человек. В удобном месте плот при помощи арканов удержали и привязали к валунам. По перекидным мостикам, спущенным с плота, всадники переехали на другой берег.

— Так и не узнали, кто они? — озабоченно спросил Чагрибек у сотника.

— Это наши, бек!

— Знаю, что даваньцы, а не чинжины! Но нужно было узнать, кто они и почему так себя ведут.

— Чакиры подобрали их джигита. Он ранен, едва дышит. Если не умрет, можно будет расспросить его.

— Принесите его сюда.

Два чакира осторожно поставили перед Чагрибеком плетеные носилки с раненым.

— Из какой вы депары? Почему вступили в сечу ночью, не спросив нашего позволения?

Раненый, не ответив, закрыл глаза. В другой раз предводитель проучил бы такого непочтительного чакира. Но, видя в каком он состоянии, Чагрибек устыдился своего гнева. Однако надо было добиться от раненого нужных сведений.

— Ловко вы смастерили плавучий мост! — похвалил Чагрибек незнакомца.

— Разбойникам без этого не прожить, бек! — отозвался на этот раз раненый.

— Выходит, вы джигиты Бургута?

— Да, мы те, кем вы побрезговали…

Чагрибек вспомнил ночь, когда атаман разбойников Бургут через лахм вошел в осажденный кент и предложил свою помощь. Но все его сторонились, беки боялись бросить тень на свое имя. Чагрибек тогда сразу же высоко оценил предложение Бургута изматывать чинжинов по ущельям, зарослям камыша и на перевалах. Но даже он не смог найти в себе смелость замолвить за него хотя бы словечко. И вот теперь презираемые всеми разбойники помогают чакирам освобождать родную землю. Оказывается, и им дорога Давань, и они готовы отдать жизнь за священное дело! Понятия Чагрибека о Добре и Зле спутались. Значит, те представления о разбойниках, которые он, один из знатнейших беков Давани, впитал с молоком матери, представления, распространенные не только среди беков, но и у простого народа, рушились?

— Сейчас не время предаваться таким думам! — невольно вырвалось у Чагрибека. — Самое неотложное нынче — покончить с шэнбинами в Хайломе!

Удивленные чакиры, не поняв его слов, осторожно унесли раненого разбойника.

Глава седьмая

ПРОСТОРНАЯ ЗАПАДНЯ

Два дня и две ночи шэнбины двигались вдоль реки Йенчу Огоз, попадая под каменный град, сражаясь и днем, и в лунные ночи. Им казалось, что за эти дни и ночи они пережили больше страха, тревог и отчаяния, чем за все время войны в Давани. Ли Чи и сяовэи ломали голову над тем, как перебраться на другой берег. Там просторно, а здесь, в теснине между горой и буйной рекой, даваньцы могут зажать их в тиски, измотать, не давая ни сна, ни отдыха. Войско может погибнуть не столько от мечей и пик, сколько от бессонницы и усталости! Но как одолеть реку? Высокие деревья, пригодные для сооружения перекидного моста, виднеются на том берегу, ближе к кенту. На этой же стороне лишь трава да кустарники. Единственное место, где растут несколько тополей на склоне горы, видимо возле родника, — в руках даваньцев. Если захватить хотя бы эти деревья, можно было бы с грехом пополам навести мост, чтобы провести коней в один ряд, а людей в два.

Ли Чи велел послать шэнбинов к этой горстке тополей и, не считаясь с потерями, спилить или срубить их и притащить сюда. Даваньцы без особого сопротивления отошли в сторону. Сяовэй, водивший сотни, чтобы срубить деревья, предстал перед Ли Чи с гордым видом. Он ожидал похвалы: ведь даваньцы отступили при одном его появлении! Но Ли Чи лишь криво усмехнулся, удивляясь про себя тому, как мало сяовэй смыслит. Именно легкость, с которой ему достались эти деревья, тревожила Ли Чи, он подозревал здесь какой-то хитрый замысел своего врага: неспроста даваньцы до сих пор не срубили эти деревья и отошли в сторону, не вступая в сечу… По пока что надо побыстрее начинать переправу.

Вторую половину дня и всю ночь шэнбины переходили на правый берег реки по перекидному мосту, наспех наведенному из деревьев и связанных сучьев. Кони и волы в давке то и дело падали в воду, увлекая за собой шэнбинов. Даваньцы и тут не мешали врагу. Хотя Ли Чи и чуял что-то недоброе, выбора у него не было. «Теперь я вынужден шагать по той дороге, которую указывает мне враг!» — признался он сам себе.

Шэнбины заняли пустой кент Хайлома, незаметно покинутый за ночь даваньцами.

После того как шэнбины, перейдя реку, разрушили за собой мост, Чагрибек уверился, что его замысел удается и враг больше не будет пытаться повернуть назад в надежде выйти на кугартскую дорогу другим путем.

Оставив две тысячи чакиров у выхода из долины Хайломы, Чагрибек с остальными тысячами направился по пастушеским тропам в обход врага. По пути к нему присоединялись все новые отряды даваньцев, подъезжающих из заходных кентов и депар. Табунщики, пастухи, земледельцы, находившиеся в дни осады на далеких горных пастбищах или сразу после снятия осады вернувшиеся домой, услышав о зверствах отходящего врага, поднялись на священную месть. Они были полны решимости покончить с чинжинами, ибо и после снятия осады Эрши те продолжали проливать кровь стариков и невинных детей, насиловать женщин, грабить и жечь дома и целые селения, вытаптывать сады и посевы.

На следующий день чакиры Чагрибека, обойдя войско Ли Чи, соединились с тремя тысячами Марданбека, преграждавшими шэнбинам путь в сторону кента Ю. Около десяти тысяч шэнбинов, оставшихся у Ли Чи, были зажаты пятнадцатью тысячами чакиров между неприступными горами и глубокой буйной рекой.

Когда Ли Чи к утру узнал, что вверх по каньону реки совсем нет дороги, его едва не хватил удар. Он пришел в ярость, остервенело выкрикивал ругательства, топал ногами и скрежетал зубами, как зверь, попавший в ловушку. Буцюи и два-три сяовэя, оказавшиеся в это время в его шатре, не верили своим глазам: они впервые видели всегда уравновешенного и невозмутимого предводителя в таком состоянии. И сам Ли Чи не помнил случая, чтобы он вот так растерялся, потерял самообладание и дал волю сразу всем слабостям, тщательно скрываемым им при любых неожиданностях войны на чужих землях, среди враждебных племен и народностей! Разве мало трудностей испытал Ли Чи? Но ни разу он не попадал в такое безнадежное положение, как на этот раз!

Наконец, взяв себя в руки, Ли Чи попытался разобраться в происшедшем. Кто в этом виноват? Не он, а Ли Гуан-ли! Цзянцзюнь приказал ему возвращаться по этой проклятой дороге! Если толком не знаешь пути, зачем посылать по нему целое войско? Но разве сам Ли Чи не читал в письменных донесениях послов слова: «Дорога, идущая по берегу Чженчжу[153], проходит через Хайлому и, не удаляясь от реки, соединяется с кугартской дорогой»? Значит, и цзянцзюнь поверил этим донесениям! Если бы эти послы были сейчас здесь, Ли Чи разорвал бы им глотки зубами, высосал бы их кровь…

Почему два лазутчика, разведывавшие эту дорогу в течение двух лет, дали ложные сведения? Неужели они были подкуплены даваньцами? Но ведь даваньцы не знали, что шэнбины придут в их страну! Ли Чи не мог найти удовлетворительные ответы на свои вопросы. Рассудок отказывал ему.

Он не мог знать, что, когда рисовальщики, а на самом деле — лазутчики, прибывшие в свое время вместе с посольством Яо Дин-ханя, интересовались этой дорогой, Кушак, рисовавший на камнях Саймалыташа разных животных, нарочно дал им неверные сведения. Да еще припугнул разбойниками, чтобы ханьцы не поехали проверять его слова. Люди из следующего посольства тоже не осмелились проехать по опасной тропе. Так и появилось ложное донесение послов об этой дороге.

Простодушный Кушак не мог и вообразить, какое значение будет иметь его выдумка. Ведь он всего-навсего хотел припугнуть послов Цинь, показавшихся ему подозрительными. Для того и придумал разбойников, орудующих на несуществующей тропе, якобы соединяющей Кугарт с Хайломой вдоль реки по узкому ущелью. Теперь его нехитрый поступок обернулся для ханьцев непоправимой бедой: больше половины их ослабленного войска оказалось в ловушке. И получилось так, что загнал шэнбинов в нее даваньский пастух Кушак. Такое редко удается даже прославленным предводителям, действующим при помощи опытных айгакчи[154]!

Не зная о проделке Кушака, удивлялся своей сравнительно легкой удаче и Чагрибек. Вопреки его ожиданиям шэнбины даже не попытались прорваться на настоящую дорогу. Неужели опытный, предприимчивый Ли Чи совсем растерялся?

— Какая разница теперь, — вслух рассуждал Ли Чи, чуть остыв, — от кого или откуда появились ложные сведения об этой дороге. Теперь надо искать не виновника, а путь к спасению. Существует ли он?

В эти дни гадальщик по черепахе несколько раз побывал в двенадцатистворчатом огромном желтом шатре Ли Чи. В окружении самых близких сяовэев хаохоу наблюдал запретное для других дело гадальщика и часто вмешивался в него. Когда результаты гадания не нравились ему, он выгонял гадальщика, а когда они подтверждали его часто меняющееся мнение, приказывал наградить.

По обычаю хуннских шаманов, в сторону чакиров пустили лошадь со спутанными передними и задними ногами. Это должно было спутать ноги и руки даваньскому предводителю. На возможном пути преследования их даваньцами зарыли живых баранов и волов. Это должно преградить чакирам путь.

Без сна, в напряженном поиске выхода из ловушки провел Ли Чи третью ночь. Даже наедине с собой он пытался общаться с духами, попробовал гадать без гадальщика. Наконец решил собрать военный совет под открытым небом. Собрались сяовэи, сотники, десятники.

— Повтори то, что ты мне сказал! — повелел Ли Чи сяовэю.

— Мы в ловушке! — начал коренастый сяовэй. — Даваньцы могут теперь перерезать нас, как баранов, либо держать здесь до зимы, а там мы сами сдохнем от голода и холода…

Собравшиеся были ошеломлены. Послышались тяжелые вздохи. Головы опускались все ниже и ниже.

— Может кто-то другой скажет, как можно прорваться через заслон чакиров? — уныло обвел всех глазами сяовэй.

— Продолжай, оставь пока других! Я дам сказать каждому, — громко, но подозрительно мягко произнес Ли Чи.

— Надо сдаться даваньцам! Лучше попасть в плен, чем подохнуть всем до единого. Какой толк от нашей гибели здесь, в чужих горах? Даваньцам не нужно столько лу-ну, они еще не привыкли использовать рабов в строительстве или в землепашестве. За шелк или за золото они согласятся обменять нас. Мы вновь окажемся в Поднебесной и скоро вернемся сюда. Уж тогда-то будем знать, как поступить, и больше не попадем в ловушку! Уверен, что Сын Неба одобрит наше поведение. Мы еще Сыну Неба пригодимся. Этот проигрыш превратится в выигрыш года через два-три…

— У тебя все? — странно дрожащим голосом спросил Ли Чи.

— Все.

— Голова твоя золотая! — с наигранной улыбкой процедил Ли Чи, поднимаясь с места.

Сяовэй, успевший сесть, удивился: зачем хаохоу обнажает свой меч? В то же мгновение клинок меча из чистого железа с изображением золотого дракона сверкнул над его головой. Сяовэй хотел уклониться в сторону, но голова его уже упала на скрещенные ноги. Кровь брызнула на сидящих вокруг. Никто не осмелился встать с места. Ли Чи, с укором глядя на сидящих, медленно отошел в сторону. Последняя дрожь в теле обезглавленного сяовэя улеглась. Ли Чи все еще держал в руке меч, на клинке которого остывала кровь человека, несколько мгновений назад старавшегося убедить совет в правильности своего мнения.

— Кто еще опасается за свою жизнь?

Охрипший голос Ли Чи показался сидящим шипением дракона. Всем стало ясно, с какой целью был созван военный совет. Люди беспомощно молчали.

— Мы попали в западню. Кто в этом виноват, разберемся в Чанъани! Да, на войне иногда попадают в ловушку. Но погибает лишь тот, кто не ищет пути к спасению! Немедленно найти в каждой тысяче двух-трех трусов, сеющих панику, и казнить их перед остальными!

Всю ночь Ли Чи поеживался. Не помогли ему согреться и хуннские тулупы. Встав на рассвете, он увидел белый покров на макушках горной цепи.

— Недели через две, если не раньше, снег выпадет и в долине. Тогда прощай Поднебесная! — вслух рассуждал Ли Чи. — Но, может быть, и лучше, что пошел снег, — шептали его губы. — Даваньцы не смогут теперь взбираться на скалы и устраивать нам каменный град. Но где та дорога, по которой можно было бы двигаться, хотя бы под сыплющимися камнями?!

Сотни за сотнями посылались по каньону реки, чтобы разведать возможность проложить хоть какую-нибудь дорогу. На второй день во главе опытных сяовэев ездил туда и сам Ли Чи. Он велел вырубать небольшие углубления в камнях, чтобы лошади могли осторожно двигаться, перебирая копытами. На крутых откосах начали сооружать висящие на забитых в скалы железных и деревянных колах мостики, сплетенные из прутьев и веревок.

Прокладка пути шла беспрерывно, денно и нощно. Местами встречались довольно длинные и широкие пологие завалы, по которым могли двигаться по нескольку человек или лошадей бок о бок. Это немного повысило настроение Ли Чи. Но он сказал:

— Нам нужна каждая пядь веревки! Больше не обвязывайте работающих за пояс. Тот, кто упадет в реку, все равно не спасется.

День ото дня становилось все холоднее. Десятники начали отбирать у шэнбинов теплую одежду, говоря, что это для работающих ночью в каньоне реки. Тех, кто проявлял малейшую непокорность, посылали на ночные работы, зная, что половина шэнбинов оттуда не возвращается — их уносит быстрая, студеная река. Все острее чувствовалась нехватка съестных припасов. Шэнбины ухитрялись разными способами незаметно калечить лошадей, чтоб потом прирезать их. За это кое-кто уже поплатился жизнью. «Лучше умереть сытым, чем от голода», — пошла поговорка. При раздаче еды не обходилось без драк. Стало процветать воровство. Десятники и сотники грабили воров-шэнбинов, забирали у них под видом наказания награбленные в Давани вещи. Шэнбины все больше напоминали грабителей и бандитов, разбитых на десятки и сотни. Ли Чи прикидывался, будто он не знает и не видит всего, что творится у него под носом.

На пятнадцатый день работы по прокладке дороги Ли Чи известили, что на рассвете путь выведен в ущелье, где обнаружены кизяк и следы скота. Значит, оттуда можно выйти на кугартскую дорогу! Взвесив все, Ли Чи не стал посылать сотню на разведку. Не надо обнаруживать себя у выхода на большую дорогу! Иначе тысяча, даже две-три сотни даваньцев могут закрыть путь из каньона всему войску! Тогда тысячу раз прав окажется зарубленный сяовэй!..

Ли Чи готовился к прорыву со всеми предосторожностями: он вызывал нужных людей по двое-трое и велел им собираться под покровом ночи. Пуститься в путь предстояло на рассвете. Шатры до самой темноты оставались раскинутыми, чтобы даваньцы ничего не пронюхали.

Большие яркие звезды горного неба мерцали, посылая на Хайлому свои белые, холодные лучи. Огни, зажженные шэнбинами, мелькали меж беспорядочно раскинутых шатров и юрт, захваченных в свое время у хуннов. К шатру, где лежало около десятка больных и раненых, подошли четверо здоровых шэнбинов.

— Лекари велели вам выпить вот это! — сказал вошедший в шатер первым.

— Оставь, Жэн Чэ, потом выпью, — отозвался лежащий с краю.

— А, это ты, десятник? Получай от меня подарок!

— Что это? Лекарство или яд?

— Хватит болтать. Открывай свою пасть!

Жэн Чэ кинулся на раненого десятника и силой влил ему жидкость в рот. Тот старался выплюнуть яд, но от удара в живот вскрикнул. Яд прошел в горло.

— Каким ты был мерзавцем, таким и остался! Ведь я наказывал тебя за дело!

Шэнбины во главе с Жэн Чэ силой вливали яд в рот больным и тяжелораненым. Отравленные задыхались, стонали, произносили невнятные слова. В шуме голосов вдруг отчетливо послышалось:

— Меня покарало небо!.. Дух отца мстит за себя!.. Я убил своего отца!.. Отец, прости меня!..

Десятник-отцеубийца наконец затих. Постепенно замолчали и другие.

Когда в шатер ворвались убийцы, Ань-ши не было на месте, он вышел на самодельных костылях наружу. Он уже начал поправляться. Его рана была более легкой, чем у других, ютящихся в шатре. Войдя, Ань-ши ужаснулся. Два-три шэнбина в красном одеянии собирали вещи больных и раненых, а те молчали.

— Что вы делаете?! Дунь, Ли, почему молчите, бейте их палками!

— О, честный нунфу Ань-ши! И ты здесь?

— Да, и я здесь! Когда ты станешь человеком, Жэн Чэ?

— Ты этого уже не увидишь! Лучше выпей вот это! Все равно не доберешься до Поднебесной. Не мучай себя, не кради еду у здоровых. Пожертвуй собой за Сына Неба. На, пей! Душа твоя раньше наших достигнет подземного царства желтых источников!

— Я знал, что ты, Жэн Чэ, прирожденный «негодяй». Но не знал, что ты можешь поднять меч даже на своего товарища по десятке, делившего с тобой последнюю пригоршню риса.

Ань-ши повернулся к выходу.

— Куда ты?

— К сяовэю! Скажу, чем ты тут занимаешься!

Два «негодяя» набросились на Ань-ши и уволокли его в глубь шатра. Жэн Чэ, схватив его за горло, заорал:

— Ты думаешь, это мы сами? Нет, нам приказали! Больных и раненых невозможно увезти. Ты понял?

— Я сам… сам доберусь! — еле выговорил Ань-ши, стараясь освободить свое горло от рук Жэн Чэ.

— Все больные так говорят. Никому не хочется умирать!

Ань-ши весь напрягся и чуть отстранил руки Жэн Чэ.

— Пощади, Жэн Чэ! — умолял он. — Пожалей хоть моих малолетних детей. Они останутся сиротами!

— Отпустил бы тебя не ради детей, а за то, что ты благородный дурак. Но… если тебя не убью, то убьют меня самого…

— Жэн Чэ, зачем столько возни с ним? Начинает светать. Пора в путь! — упрекнул другой «негодяй», связывая снятую с мертвых одежду.

Жэн Чэ сел на грудь Ань-ши и, раздвинув ослабевшие руки несчастного, крикнул:

— Давай!

Его напарник нагнулся над головой лежащего и, разжав ему зубы, влил яд. Ань-ши, напрягшись изо всех сил, выплюнул жидкость.

— Кончай с ним! — послышался на пороге шатра хриплый голос третьего убийцы. — На, дай этим булыжником ему по башке. Ничего не случится, если приказ будет чуть нарушен! Кто сейчас будет разбираться, чем он убит?!

Спустя мгновение изо рта и ноздрей Ань-ши струей хлынула кровь и потекла по пальцам Жэн Чэ…

В других шатрах действовали такие же убийцы, как Жэн Чэ. Покончив с больными и ранеными, они сняли и уложили ненужные теперь шатры. Четверка Жэн Чэ направилась к последнему шатру. Его обитатели, заподозрив неладное, сильно встревожились.

— Лекарь велел вам выпить вот эту жидкость!

— Дай-ка сюда! — сказал раненый, вставая с места при помощи соседа.

Один из четверки, держа в руке лучину, протянул другую руку, чтобы передать раненому «лекарство». Тот кинулся на него и вонзил в бок кинжал. Лучина упала на землю. В темноте остальные убийцы ринулись к выходу. После того как принесли другую лучину, палачи вновь ворвались в шатер и прикончили мечами всех больных и раненых, спрятавших головы под рваные одеяла. Подсчитали: лежало восемь трупов, девятый — труп их соучастника, получившего кинжал в бок.

— Куда делись еще двое? — удивился Жэн Чэ.

В это время кто-то закашлял за его спиной, возле двери.

— Ну-ка, лучину сюда!

У выхода, крепко прижавшись друг к другу, стояли двое.

— Не убивайте нас! Это повар Сяо Тан! Он не ранен. Был немного болен, теперь здоров! Мужа уведу я сама! — умоляла шэнбинов Юй.

— Я их видел еще когда строили Длинную стену, — засвидетельствовал один из убийц. — Они и там вот так же держались друг за друга.

— Отпусти-ка, Юй, своего… Какой он тебе муж! Скопец… да и ты сама…

Жэн Чэ отшвырнул маленькую Юй в сторону. Больной повар Сяо Тан без сил повалился на землю.

— Видите?! Разве женщина говорила когда-нибудь правду?! — заорал Жэн Чэ и вонзил пику в спину Сяо Тана. Пошатнувшись, Юй без чувств упала на умирающего мужа.

— Потеряла сознание. Убивать ее не будем, она здорова…

Шэнбины, ничего не знавшие о ночной «работе» палачей, собрали трупы товарищей, якобы отравленных и зарезанных даваньцами, и закопали их.

На рассвете, освободившись от лишнего «груза», войско Ли Чи с опаской двинулось длинной цепочкой по узкой тропе в каньоне Йенчу Огоз. Юй среди ханьцев не было…

Глава восьмая

НЕМОЙ ЧАБАН

— Чтобы убить зверя, попавшего в капкан, нужна смекалка!

— Но небольшая.

— Нет, не скажите…

Марданбек, не зная, что ответить, провел рукой по блестящим черным усам.

— Нетрудно теперь разбить войско Ли Чи. Но как это сделать без потерь для нас самих? — видимо, не для Марданбека, а просто рассуждая вслух, сказал Чагрибек. — Истекающий кровью зверь может сильно поранить того, кто попытается неумело прикончить его…

— Да, в отчаянии он может стать опасным, — согласился Марданбек.

Наступило молчание. Взор Марданбека обратился к горам.

— Если обрушим на них камни, как в тот раз?

— Марданбек, вы, видимо, не бывали в этих горах?

— Да, я не поднимался на хребет.

— Сверху очень трудно подойти близко к реке. А сейчас там еще и снег! Ли Чи это учел, когда решил проложить проход.

— Тогда зажмем их в тиски с обеих сторон — и у конца, и у начала прохода!

— Но при этом придется пролить кровь и нам самим!

— Забросать их камнями невозможно, проливать кровь нам самим нежелательно! Затрудняюсь, Чагрибек, что-нибудь сказать…

— Лучше забросать ханьцев снегом!

— Вы сами сказали, что сверху подойти к реке невозможно. Ум мой скуден, Чагрибек!

— Если бы Ахурамазда послал еще снега!

— Я схожу к здешним горцам и узнаю у стариков, скоро ли они ожидают снегопада.

— Заодно надо связаться с теми ночными богатырями, чтобы они тоже взялись за это дело. Ведь они хорошо знают каждый камень здешних гор.

— С разбойниками, что ли?

— Они уже не разбойники.

— С Бургутом и его джигитами?

— Да, с ними.

— Я только теперь понял, почему вы не велели нападать на шэнбинов, пока они не проложат проход!

— Тогда я еще точно не знал, что делать. Но все же допускал и такую возможность…

Марданбек в сопровождении сотни чакиров волчьей рысью направился к селению, расположенному по ту сторону хребта. Оттуда было рукой подать до пещеры разбойников. Они перестали теперь скрывать свое убежище. Расспросив местных жителей и договорившись с атаманом разбойников, Марданбек привел с собой старика, жившего со своей семьей на стойбище у самой снежной вершины, недалеко от реки.

— Моего племянника прозвали немым чабаном. Все в депаре Хайлома знают его, — начал сухощавый рябой старик. — Он хорошо играет на свирели. Со своими козами прыгает с камня на камень. Знает здесь каждый овраг, каждую волчью тропинку. Хоть завяжи ему глаза, пройдет над пропастями и по снегу, и по льду.

— Хорошо, отец! Он нам очень пригодится.

— Марданбек мне все сказал, так и сделаем! Да поможет нам Ахурамазда!

— Пусть проводят аксакала до самой юрты и охраняют его, — многозначительно велел Чагрибек.

— Не беспокойся, предводитель! Я не болтлив!

Прошло несколько дней. Как и предсказали старики, к концу недели в горах опять пошел снег, во второй раз за эту осень. Вот-вот наступит зима. Нетерпеливые тысячники горели желанием вступить в сечу с врагом, попавшим в ловушку. «Мы покажем им, как надо биться!» — говорили они. «Успеете еще», — сухо отвечал Чагрибек.

— Разрешаю подойти ближе, но боя не начинать! — сказал Чагрибек, когда ему сообщили, что шэнбины двинулись по проходу.

Вражеские цепи растянулись вдоль всей тропы, и тогда пришли в движение разбойники. Неторопливо, группами по нескольку человек приближались они к реке, погоняя перед собой по два-три десятка коз. Затем стали загонять тонконогих легких животных на самые кручи, нависшие над каньоном. Под ногами коз неокрепшие снежные наносы стремительно срывались вниз, увлекая за собой камни и огромные валуны. В узких местах русла снежные обвалы запрудили реку. Оказавшимся между завалами шэнбинам осталось лишь завидовать тем, кто угодил под обвалы. Те прощались с жизнью сразу, без долгих мук. А оставшиеся в живых были обречены на мучительную смерть от голода и холода. Искать спасения в студеной быстрой реке было бессмысленно — это та же верная, но медленная смерть!

Немой чабан знал каждую тропку, гнал своих коз все к новым и новым скалам со снежными наносами, нависшими над каньоном.

— Если будем продолжать прежнюю жизнь, — сказал один разбойник другому, — возьмем в нашу ватагу этого немого чабана. Вместе с ним можно находить дороги в горах и зимой.

— Чтобы он стал настоящим разбойником, в его жизнь надо воткнуть перец, едкий-едкий, как в твою и мою!

— За этим у нас дело не станет! Возможно, у него давно во рту та же горечь…

— Эй, джигиты! Успеете наговориться. Гоните коз вон к той куче снега! — крикнул стоящий выше них атаман.

Немой чабан, гнавший коз по краю пропасти, вдруг повернулся к атаману и стал всматриваться в него, словно силясь что-то произнести.

— Убирайся, чабан! Сверху идет лавина! — закричал Бургут.

Немой чабан не сдвинулся с места.

— Погибнешь, дурак! Беги!

Немой чабан поднял взгляд наверх, на склон горы. Но было поздно. Через мгновение большая снежная лавина прошла там, где он стоял…

— Он был и глухим? — спросил Бургут находившегося рядом разбойника.

— Нет, он слышал хорошо, даже славился своей чуткостью.

Жалость стиснула огрубевшее сердце Бургута. Он привык к смерти, сам убивал людей, а тут вдруг в его душе проснулись прежние добрые чувства. Когда чабан, не обращая внимания на надвигающуюся лавину, остановился, повернувшись к нему, Бургуту показалось, что он где-то видел этого парня…

На следующее утро стало известно, что шедшие впереди две с половиной тысячи шэнбинов во главе с Ли Чи успели выйти на кугартскую дорогу и продолжают движение в сторону кента Ю.

Чтобы преследовать их, Чагрибек переправил свое войско на левый берег реки. По реке плыли трупы шэнбинов, лошадей, ослов, заваленные глыбами снега.

— Своими трупами чинжины оскверняют священную воду Йенчу Огоз! Да простит нас Ахурамазда! — сказал Марданбек.

Чагрибек, слушая его, невольно подумал о другом. «Ведь и чинжины люди! Их тоже рожают и баюкают в детстве матери. А теперь их трупы вместе с трупами животных плывут в реке! Никто их здесь не жалеет, не оплакивает, все смотрят на них с ненавистью и презрением! И все это оттого, что они пришли к нам с мечом. Но ведь не эти простые чинжины хотели захватить нашу землю, превратить нас в рабов. Их прислали! Да, жалко…» Чагрибек испугался своих дум. Что это с ним? Почему он ведет себя как жалостливая женщина? Предводителю войска Давани не подобает предаваться подобным мыслям. Его дело — вести свои войска вперед, вплоть до полного уничтожения шэнбинов, дабы их властитель больше не смел посылать в Давань свои полчища.

Чагрибеку сообщили, что приехал атаман разбойников. Он велел пропустить его к себе. Бургут остановился в пяти-шести шагах от него и сухо, даже отчужденно сказал:

— Аманлык, бек. Явился по вашему зову.

— Аманлык! — сказал Чагрибек. Ему хотелось пожать руку атаману, даже обнять его, но в присутствии беков он не мог это сделать. — Снежные обвалы сделали искусно!

— Вы это придумали, предводитель.

— Придумать-то придумал, но выполнили вы!

— Мы не ждем наград.

— Переходи в войско, Бургут! Назначу тысячником. О прошлом позабудем.

— Спасибо, бек! Но я разбойник, а вы — предводитель войска! У нас разные пути. Когда я вошел в Арк через лахм, в тот раз я все понял. В этом мире мне не дадут смыть свою вину. Поберегите свое доброе имя, не связывайтесь с отверженным. Мы хуже прокаженных в пустыне!

Бургут умолк. Чагрибек задумался. Да, Бургут прав. Сейчас Чагрибек — предводитель войска и его воля — закон. Но когда кончится война, сможет ли он убедить кенгаш и заутара в том, что поступил правильно? Чагрибек не знал, что ответить Бургуту. Молчание нарушил сам атаман:

— С чинжинами у меня были свои счеты, бек. От селения Караат до Кашгарского перевала даваньские дороги будут теперь спокойны. Я пошел. И мы проводим чинжинов до последней черты даваньской земли!

* * *

Всадник на взмыленном коне остановился на мосту перед беками:

— Плывет труп немого чабана! — сказал он.

Движение по мосту приостановилось.

— Где труп? — спросил Марданбек чакира, успевшего соскочить с седла. Тот лег животом на настил, протянул руки к воде:

— На этой вот снежной глыбе!

Несколько чакиров помогли ему вырвать из снега труп.

— Хорошо, что сверху снег не обледенел, — сказал Камчи. — Похоже, что это женщина, но в мужской одежде.

Шапка из лисьего меха была крепко завязана. Намокшие затянутые узлы развязали с трудом. Да, это была красивая женщина с обмотанными вокруг головы, тонко заплетенными длинными косичками.

— Сходите за стариком. Пусть заберет… свою племянницу! — распорядился удивленный Марданбек. — Проезжайте, чакиры! Не задерживайтесь!

— Вон, кажется, старик едет сюда! — крикнул один из верховых чакиров. — Всю ночь он бродил, искал труп.

Старик, не торопясь, приблизился, опустился на колени и, нагнувшись, поцеловал женщину в лоб. Полой чапана вытер на своем морщинистом лице слезы.

— Чакиры помогут вам отвезти ее, — посочувствовал ему Марданбек.

— Марданбек! Не удивляйтесь, что племянник мой оказался девушкой. Я скрывал это несколько лет. Пусть Ахурамазда простит мне этот обман! Она не родня мне. Когда я встретил ее, она была в отчаянии, хотела покончить с собой. Я не допустил…

— Что за горе было у такой молодой красивой женщины?

— Родители насильно выдали бедняжку замуж за старика. Она, может, и смирилась бы с этим, если бы не любила лихого молодого чабана. Однажды ей удалось убежать. Не знаю как — она не говорила… Добралась до села, где жили ее дальние родственники. Аул по другую сторону той горы, — старик показал рукой. — Отсюда день езды. Тропа проходит над пропастью. А я встретил ее здесь, возле реки. Как она добралась сюда, ума не приложу… Ее могли загрызть волки… Потом она говорила мне, что этого и желала. Сперва думала броситься в пропасть, но потом решила, что лучше утопиться в реке, которая унесла бы труп. Потому и шла сюда…

— Что ж, видно, это ее судьба, — произнес Марданбек.

— Видимо, так. Вот, погибла в реке… — согласился старик. — В тот день я ей крикнул: «Эй, доченька, упадешь, там берег крутой!» Она вздрогнула, но не обернулась и продолжала идти. Тогда я и догадался, зачем она идет. Преградил ей путь, спросил: «Что с тобой, милая?» Молчит. Я понял ее печаль, говорю: «Жених твой разыщет тебя! Живи пока у нас. Моя жена будет тебе матерью, я — отцом». Долго пришлось уговаривать, пока согласилась. Дома сказала нам, что хочет переодеться мужчиной, не знаю уж почему. Мы со старухой объяснили людям, что переехал к нам немой сын дальнего родственника, теперь мы не бездетные, а имеем сына! Когда никого вокруг не было, она разговаривала с нами, но при людях молчала, чтобы не выдавать себя: голосок у нее был нежным и мягким. Она мало кому показывалась, все время была со мной в горах, пасла коз. Люди прозвали ее немым чабаном. Доченька моя любила сидеть на крутой скале возле реки, иногда пела, играла на свирели. Но чаще целыми днями сидела молча, видимо, думала о любимом, ждала его. Я старался не мешать ей, за козами следил сам. Да и собаки мои неплохо справляются. При виде их волки превращаются в зайцев!

Видя, что старик отвлекся, Марданбек спросил:

— Больше она не пыталась броситься в реку?

— Нет. Про своего жениха тоже не говорила, а я не спрашивал. Но спустя несколько месяцев я кое-что узнал от старухи. Оказывается, девушка убежала от своих родственников из-за жестокости разбойников. Однажды ночью они напали на их небольшой аул и изнасиловали молодых женщин, в том числе и ее. После этого она и решила убить себя. Когда я услышал об этом, я понял, почему она решила прикинуться мужчиной. Со временем она перестала таиться от моей жены. Рассказывала, что часто видит своего жениха во сне. Он появляется то улыбчивый, то хмурый; то обнимает ее, то останавливается поодаль, в чем-то ее упрекая. Иногда она проваливалась во сне в пропасть, в это время откуда-то появлялся жених и протягивал ей руку. Она старалась ухватиться за нее, но, не достав, падала в черную бездну…

— Как ее звали? — спросил Камчи.

— Айтуккан!

Внимательно слушая старика, Камчи вспомнил, что ему знакомо это имя. Ботакуз рассказывала ему, что атаман разбойников Бургут не раз произносил его. Не может быть, чтобы сразу двух атаманов звали Бургутом, а их любимых — Айтуккан! Но ведь именно ватага Бургута разбойничала в этих краях! Неужели Айтуккан изнасиловали люди Бургута? Конечно, он не мог знать, что его Айтуккан там… Вот ведь как получилось! Если сеешь зло, оно всегда оборачивается против тебя самого…

— Не уносите ее! Я, кажется, знаю ее жениха! — крикнул Камчи и поскакал в горы.

До того как он увидел разбойников в бою с шэнбинами в Хайломе, Камчи имел зуб на Бургута. Ведь отчасти из-за проделок этого разбойника он попал в подземелье Кандского рудника. Правда, Бургут хотел освободить его, но потерпел неудачу, а тут еще на доброе имя Ботакуз легла из-за него тень… Убедившись в храбрости и самоотверженности Бургута, Камчи перестал злиться на него. Но все же у Камчи осталось сомнение в правдивости Ботакуз: она говорила, что разбойником Бургут стал из-за любовного несчастья и потому отнесся к ней как к сестре… В таких делах, думал Камчи, женщине трудно верить. Она всегда придумает что-нибудь в свое оправдание. Но рассказ старика рассеял недоверие Камчи. В его сердце вместо желания отомстить теперь пробудилась жалость и сострадание к судьбе Бургута.

Два широкоплечих всадника мчались к мосту, оставив далеко позади других наездников. Соскочив с седла, Бургут бросился к трупу Айтуккан. Люди вокруг застыли в изумлении: безжалостный атаман разбойников, оказывается, может плакать… Он проклинал себя:

— Судьба лишила тебя, Бургут, не только счастья, но и зрения! Твои грешные глаза не узнали любимой. Ты еще и обругал ее! О Ахурамазда! Чем я тебя прогневил? Я все это время считал Айтуккан погибшей! Почему я не прислушался к голосу сердца? Ведь сердце не хотело верить, что она погибла! Почему я не искал ее в Хайломе?! Почему Айтуккан не дала о себе знать?! Наверное, она не могла представить, что я стал разбойником! Да-да! Она не допускала и мысли об этом. Могла ли она поверить, что, когда ее унижали мои разбойники, в соседней юрте я совершал такой же грех?! За это Ахурамазда и наказал меня! Я сам потерял свое счастье. И все из-за проклятых чинжинов! Если бы их не было здесь, Айтуккан не попала бы под снежный обвал! Она умерла, продолжая верить, что я не разбойник, а честный человек! Кроме нее, кто еще на свете считал меня таким? Кто?!

Бургут шагнул к мосту. Чакиры молча расступились, давая ему дорогу. Все провожали взорами атамана разбойников, уносящего на руках труп своей возлюбленной. Следом за ним, осторожно перебирая копытами, шел всегда прыткий, но сейчас понуривший голову аргамак. Косы Айтуккан, свисая, колыхались на ветерке, дующем над холодной рекой.

Глава девятая

«ЧЕРТОВ КЕНТ»

В окружении усиленного отряда буцюев цзянцзюнь Ли Гуан-ли, против своего обыкновения, ехал впереди Ван Коя. С берегов Акбуры он направился прямо на перевал Кугарт, минуя Селат. Ли Гуан-ли не мог позволить себе потерять часть оставшегося войска, что могло случиться, если бы он пошел через этот кент — священное место для людей племени аргу. Предусмотрительность Ли Гуан-ли, однако, не спасла шэнбинов от стычек с даваньцами и на этом пути. Горцы, разрушив мост на реке Йенчу Огоз, на несколько дней задержали войско Ван Коя. Особенно же встревожили цзянцзюня внезапные летучие нападения «неуловимых ведьм» — женщин Давани. Он чувствовал, что впереди наверняка предстоит еще сеча за непокорный кент Ю. Ведь до сих пор нет известий оттуда! Значит, там дела обстоят неважно…

Предчувствие Ли Гуан-ли оправдалось. На расстоянии в полперехода до кента Ю его встретил не сяовэй Ван Шень-шен, оставленный во главе четырех тысяч шэнбинов, а простой сотник.

— Где Ван Шень-шен?

— Убит.

— А другие сяовэй?

— Пали во время осады.

— Так им и надо, если не могли защитить себя!

— Даваньцы, переодевшись по-нашему, проникли в лагерь и убили наших сяовэев.

— Они оказались хитрее вас!

— Да, так выходит. Они не боятся смерти.

— Смерть уносит трусов раньше, чем храбрецов!

— Да, так получается. Среди шэнбинов ходит слух, будто даваньцам помогает нечистая сила. Оттого Ю называют чертовым кентом.

— У тебя все: «так выходит», «так получается»!..

— Так оно и есть!

Ли Гуан-ли, перестав допрашивать сотника, подумал: «Ведь «так получилось» и в Эрши! Хорошо, что сотник не смеет задать мне те же вопросы!» Несколько смягчив тон, он спросил:

— Как тебя зовут?

— Шан-гуань Цзе.

— Как все случилось? Говори!

— После того как вы направились к Эрши, мы долго осаждали Ю. Но все было бесполезно! Тогда Ван Шеньшен пошел на хитрость. Чтобы показать даваньцам, будто мы передумали брать кент, три тысячи конных шэнбинов сяовэй отправил по вашему следу в сторону Эрши, а сам с оставшейся тысячей пеших под покровом густой темноты удалился в другую сторону. Он полагал, что даваньцы поверят в наш уход, откроют ворота и беспечно выйдут наружу, и тогда он внезапно атакует их и войдет в кент. Тем временем три тысячи шэнбинов успеют возвратиться и взять в тиски чакиров, оказавшихся снаружи…

— Все это понятно. Покороче!

— Бек кента Ю каким-то образом разгадал наше намерение. Той же ночью даваньцы вышли из кента и скрытно последовали за тысячей Ван Шень-шена. Не ожидая их нападения, уставшие шэнбины заснули как мертвые, даже не выставив караулов. Юйцы перебили всех. Только около десятка шэнбинов спаслись, скрывшись в зарослях. Вот тогда-то и был убит сам Ван Шень-шен.

— Не шэнбины, а ослы! Ван Шень-шен нашел легкую смерть. Останься он жив…

Шань Гуан-цзе опустил глаза, не выдержав гневного взгляда цзянцзюня.

— Потом, — продолжал сотник, — вернулись три тысячи, будто бы уходившие в Эрши, и мы вновь взялись за осаду кента.

— И какой толк?

— Загнали их в крепость и не выпускаем.

— Скажи лучше: они вновь закрылись и не впускают вас!

Шань Гуан-цзе молчал.

— Сколько вас осталось?

— Около двух тысяч.

— А точнее?

— Тысяча семьсот.

— Готовьтесь! Завтра на заре приступом возьмем Ю!

Сотник удалился. Ли Гуан-ли старался прикинуть, сколькими шэнбинами придется пожертвовать, чтобы за один день взять Ю. Он-то хорошо знает этот кент, зимовал здесь!.. А что, если ему не удастся быстро взять крепость? Оставлять жителей безнаказанными? Нет. Это будет неслыханным позором! Что же делать? Неужели надо терять последних шэнбинов и брать крепость лишь для того, чтобы через два-три дня, когда подъедет Ли Чи, оставить ее?!

Группа всадников гонит по горной дороге человека со связанными руками. Извилистая дорога поднимается все выше. Рослый, широкоплечий узник еле волочит ноги. Было видно, что он голоден и измучен.

— Зачем тащить его живым через гору и мерзнуть на перевале? Знаете, какой там холод? — проворчал один из всадников.

— Наверное, цзянцзюнь сам хочет допросить его, — ответил другой.

Перебивая друг друга, шэнбины заспорили:

— Чего у него теперь выведывать?!

— Спроси это у цзянцзюня, если он захочет с тобой разговаривать. Ведь Кузибек — важный бек Давани.

— Был! А теперь? Он лишь жалкий узник!

— А может быть, цзянцзюнь хочет посмотреть на убийцу Ван Шень-шена? Или хочет убить его сам?

— Скорее, он хочет видеть его смерть.

— Все это бесполезная болтовня. Лучше посадим его на круп, за седло — так будет побыстрее.

— Если узнают, что мы посадили пленника на коня, нас накажут.

— Остается одно: замерзнуть вместе с ним на перевале.

Шэнбины невесело засмеялись.

Кузибек мучился не только от боли и усталости. Он упрекал себя за то, что в трудную минуту, когда войска Ли Гуан-ли, отступающие от Эрши, подошли к Ю, он бросил свой город и поехал к беку кента Кангха просить помощи. Ведь чувствовал, что тому нельзя доверять! Но он не мог и мысли допустить, что бек кента соседнего племени передаст его в руки врага. И вот теперь Кузибека ведут, как осла, на веревке…

Кузибек споткнулся и упал на колено. Шэнбины начали ругать и хлестать его плетью. Молодой десятник заносчиво крикнул шэнбинам:

— Эй, вы! Знаете, что меня зовут Чжао Ди?

— Ну и что ж?

— Плохо вы меня знаете! Слушайте: бек кента Ю — наш давний враг. А враг Хань должен лишиться головы! Это я хорошо знаю! Вот и отвезу цзянцзюню голову бека кента Ю!

Чжао Ди соскочил с седла. Шэнбины остановились. Вынув меч из ножен, Чжао Ди приблизился к узнику. Кузибек с презрением посмотрел на него — и неожиданно рванулся, ударил десятника ногой в пах так, что тот отлетел на несколько шагов и рухнул под ноги коню. Если бы не конь, Чжао Ди скатился бы вниз по крутому откосу. На помощь ему подскочили два шэнбина. Чжао Ди еле поднялся на ноги, прихрамывая и ругаясь, снял с седла притороченный лук. Не целясь, почти в упор пустил в грудь Кузибека одну, вторую, третью стрелу… Кузибек, стиснув зубы, пытался устоять на ногах… Когда он упал на спину, Чжао Ди, держа меч наготове, с опаской приблизился к нему. Трусливое лицо Чжао Ди в предсмертном тумане показалось Кузибеку лицом бека соседнего кента Кангха. Кузибек хотел плюнуть в это лицо, но уже не успел. Бронзовый меч с железным клинком, изготовленный в мастерских Поднебесной, отсек его голову. Шэнбины долго ехали молча. Потом снова заговорили:

— Ума не приложу, откуда взял голодный, избитый узник столько сил, чтобы сбить с ног Чжао Ди? Уж не черт ли ому помог?

— Просто мы сами стали для них чертями, осточертели, — понизив голос, ответил бывалый шэнбин. — Когда сильно ненавидишь, сила приходит сама!

Глава десятая

ЗМЕЯ НА ЛОЖЕ

Женщины в красных одеяниях, перехваченных на поясе черными повязками, оплакивают скончавшегося накануне правителя усуней Сэньцзу. Как муравьи, они снуют вокруг огромной войлочной юрты, то входят, то выходят на нее. Земляной пол юрты в несколько слоев застлан кошмами. Тело положено на шелковые стеганые одеяла, переливающиеся красно-зеленым цветом. Женщины копошатся вокруг, причитая по покойнику. У его ног сидит жена правителя в окружении служанок. Ее холодный взгляд направлен выше головы покойника, куда-то вдаль. Окружающие заметили, что она даже не моргает. О чем вдова так глубоко задумалась? А вчера еще старалась показать, будто сально горюет. Что с ней случилось сегодня?

Аксакалы и пожилые мужчины сидят недалеко от юрты на кошмах, разостланных на траве. Молодые переходят с места на место, нося в бронзовых и деревянных ведрах воду, подтаскивая дрова к большим котлам, поставленным на треножники. Важные вельможи заняты приготовлением к встрече беков родов большого огуша. Вот-вот должен прибыть Унгуйми. Все знают, что теперь он займет престол. Так завещал его великий дед хуньмо Лецзяоми. На следующий день после похорон Сэньцзу откроется курултай, и уже к вечеру Унгуйми станет хуньмо большого огуша усуней!

Полночь. Тучи, появившиеся из-за горного хребта, закрыли небо над Незамерзающим озером. Уставшие от приготовлений к похоронам хуньмо жители Чигу спят. Бодрствуют лишь сторожа и телохранители. Но и они дремлют сидя, а кое-где слышится отрывистый храп.

Наследнику престола Унгуйми снилась змея, каким-то образом пробравшаяся на его ложе. Змея шипела:

— Женись на мне, а то ужалю, и ты отправишься вслед за покойным Сэньцзу!

— Но как же я могу?.. Ведь ты…

Змея превратилась в высокую костлявую женщину и припала к груди Унгуйми. Когда тот со страхом оттолкнул ее руками, она вновь стала змеей. Унгуйми в ужасе отпрянул…

Возле ложа наследника, проснувшегося в холодном поту, стояла вдова Сэньцзу со свечой в руке.

— Как ты, царица, оказалась ночью в моем шатре? — спросил он, еще не опомнившись от страшного сна.

— Ты спишь еще в юрте, мой повелитель. Шелковый шатер, приготовленный для тебя, пока в пути!

— Это так. Но ведь тело Сэньцзу еще не предано земле!

— Не беспокойся! Я стану твоей женой после того, как будут соблюдены все обычаи усуней. Мне нужно поговорить с тобой о неотложном деле.

— О каком?

— Шэнбины Ли Гуан-ли возвращаются из Эрши. Но кент Ю до сих пор не сдался. Есть сведения, что и со стороны Кашгара шэнбинов ожидает препятствие…

— Что я могу сейчас сделать? Я еще не на престоле!

— От того, сможешь ли ты сделать что-нибудь, мой повелитель, зависит, окажешься ты на престоле или нет.

— Выходит, ты уже управляешь нами!

— Нет. Я всего лишь подсказываю тебе, повелитель! Не забудь: парод твой разделен на три части. Ними хоть и малолетен, но рожден он хуннуской — любимой женой покойного Сэньцзу. Хунны не прочь посадить своего родича Ними на престол. Если мой дядя, Сын Неба, отвернет свое лицо от усуней, верх одержат сторонники хуннов!

— Это я знаю и без тебя!

— Раз знаешь, постарайся не ошибиться. На днях на курултае ты будешь избран хуньмо. Но ведь курултай легко созвать вновь, как только поколеблется опора под твоими ногами.

— И это знаю!

— Раз знаешь, цени поддержку моего дяди!

— Твой дядя должен подождать… Я докажу потом…

— Нет, мой повелитель. Потом будет поздно! Помощь нужна сейчас, завтра утром!

— Ведь завтра похороны Сэньцзу, моего родственника, твоего мужа, хуньмо усуней!

— Ты, кажется, еще не привык мыслить как государственный муж! Все пойдет своим чередом! Мы будем, как положено, оплакивать Сэньцзу и устроим ему пышные похороны, а тем временем надо послать войска на помощь Ли Гуан-ли!

— Хорошо, подумаю.

Маленькие руки хрупкой двадцатипятилетней Цзяйю, внучки вана Мэу, ханьской царевны, отправленной к хуньмо усуней и ставшей его женой, обвили шею рослого Унгуйми. Унгуйми не удержался от соблазна и крепко прижал к себе благоухающее тело Цзяйю, губы наследника престола нашли маленький рот только что овдовевшей царицы. Как все дочери ванов, царевны Дома Хань, подготовленные знатоками своего дела в Чанъани для отправки к иностранным правителям в качестве жен, Цзяйю знала, как обращаться с мужчиной, как разжечь его страсть и ускользнуть, до поры до времени оставив его ни с чем…

Унгуйми переворачивался с боку на бок. Что за женщина, эта Цзяйю? Когда лет пять назад скончалась Си-цзюнь, взамен ее в жены Сэньцзу прислали Цзяйю. В глазах приближенных хуньмо она, очень похожая по внешности на покойницу Си-цзюнь, выглядела замкнутой, живущей своей обособленной жизнью в деревянном дворце, построенном ханьскими мастерами без единого гвоздя. Про ее предшественницу Си-цзюнь среди придворных в свое время ходила молва, что та тяжко переживала супружество со старым, немощным хуньмо, даже сочинила об этом песню на своем родном языке, не понятном усуням. Потом она привязалась к коренастому Сэньцзу, внуку старого хуньмо, и воспитывала дочь Шофу от Сэньцзу по ханьским обычаям. До конца жизни она так и не привыкла пить молоко. А о Цзяйю, ханьской царевне, новой жене Сэньцзу, почти ничего не было известно. Она появлялась лишь в дни празднеств в пышном одеянии и всегда всем улыбалась. Усуни с удивлением говорили: «Неужели губы повой ханьской царевны не устают от улыбок?» Унгуйми знал о ней не больше других. И вот теперь она появилась ночью у него в юрте! Как она смогла незаметно сюда проникнуть? Откуда она знает подробности хода войны?! Значит, ее ханьские слуги не сидят здесь без дела! У них нюх острый, уши длинные. А он, Унгуйми, день и ночь мечтавший о престоле усуней, знает о делах в Чигу меньше придворных проныр. Цзяйю права, ему еще расти и расти до настоящего государственного мужа! Но он им станет. Прежде всего обезвредит всех, кто кроме него претендует на трон! Значит, надо заручиться помощью Сына Неба. Но неужели он пошлет воинов против родственной Давани?! А не послать — вызвать гнев Хань. От этого предостерегал его великий дед Лецзяоми! Но ведь дед вовсе не говорил, что надо посылать войска против родственных и дружественных огушей, он завещал всего лишь не ссориться с ханьцами. Вот и оказался ты, Унгуйми, на распутье, когда уже был уверен, что идешь к власти прямой дорогой! Найди выход, если сможешь. Чтобы править, надо быть мудрым…

Глава одиннадцатая

ПУТЬ ПРЕГРАЖДЕН

Оставив позади развалины кента Ю, шэнбины держали путь в Аксу вдоль реки Кокшаал. Ли Гуан-ли считал эту дорогу безопасной. Но в ущелье вблизи Синарджара передовые отряды внезапно остановились.

— Путь прегражден людьми, они в белых колпаках! — сообщил цзянцзюню сяовэй, посланный Ван Коем.

— Много их?

— Не менее трех тысяч.

Ли Гуан-ли кивнул старшему буцюю, и охранники, державшие в руках большие деревянные щиты с твердым кожаным покрытием, плотно окружили цзянцзюня.

Пегий аргамак рвался вперед, не давая Ли Гуан-ли сосредоточиться. Кто они, преградившие ему путь? Неужели усуни? Выходит, их послал зять Сына Неба! Ли Гуан-ли с самого начала казалась сомнительной эта затея со сватовством, предложенная и осуществленная Чжан Цянем, но тогда он, разумеется, и рта открыть не мог — ведь сам Сын Неба одобрил выдумку посла. А на днях Ли Гуан-ли почти поверил, что хитрый посол был прав: лазутчик, вернувшийся из Чигу, сообщил, что наследник престола Унгуйми уже выделил две тысячи всадников из своей конницы и отправил ему на помощь. А теперь? Неужели эти всадники ослушались своего правителя и повернули оружие против шэнбинов? Кто еще, кроме усуней, носит белые колпаки? От этого хитрого хуньмо можно всего ожидать: ханьцам он говорит одно, сюнну — другое, даваньцам — третье!

— Они наверху, по обеим сторонам теснины, — сказал Ван Кой подъехавшему цзянцзюню. — Внизу дорога завалена большими каменными глыбами. Река в этом месте несется с бешеной скоростью.

— Отогнать их нельзя?

— Пробовали. Впустую потратили стрелы. Несколько сотен шэнбинов остались под каменным завалом. Чтоб подойти к ним слева, надо объехать хребет, а справа — река.

— Никого из них не поймали?

— Лишь заблудившегося коня. В переметной суме какая-то старая одежда.

— Покажи.

Буцюи Ван Коя принесли старый кафтан с короткими рукавами.

— Да, это их одежда, — сказал Ли Гуан-ли, внимательно осмотрев кафтан. — Переметная сума тоже усуньская.

— Но конь даваньский!

— И у меня даваньский!

— У меня тоже, — смутившись от сказанной глупости, признался Ван Кой.

— Далеко летят их стрелы?

— Не дальше даваньских. Можно еще немного продвинуться. Они не стреляют, пока не подойдешь близко. Потом сбрасывают камни.

Спешившись, Ли Гуан-ли и Ван Кой в сопровождении буцюев, прикрывавших их щитами, приблизились к теснине. Цзянцзюнь пристально осмотрел это место. С обеих сторон теснины на большой высоте виднелись белые колпаки. Они передвигались, то скрываясь за большими камнями, то снова высовываясь из-за них. Ли Гуан-ли старался определить, как далеко растянулась засада. Ему показалось, что противник занял неприступные скалы на протяжении нескольких ли.

— Обидно умереть под камнем, сброшенным зятем Сына Неба! — съязвил Ли Гуан-ли и зашагал обратно.

— Да, наш цзянцзюнь мудр, — шепнул старший буцюй своим подчиненным. — Чтобы сбросить их оттуда, пришлось бы пожертвовать половиной войска.

Шэнбины пустились в обратный путь, снова в сторону кента Ю. Теперь им придется возвращаться в Дуньхуан обходным путем, через Кашгарский перевал.

* * *

— Собирайте колпаки! — распорядился Кушак. Это он придумал новую ловушку для врага.

В то время как раштцы, которых он сопровождал, сбрасывали на врага камни, Кушак со своими чакирами, укрывшись за скалами, передвигал с места на место белые колпаки, надетые на палки. Хитрость удалась: пятьсот раштцев ханьцы приняли за три тысячи усуней.

Вернув белые колпаки усуньским всадникам, остановившимся недалеко от Даланского перевала, раштцы поспешили вдогонку за шэнбинами.

* * *

Всадники, посланные Унгуйми, дождавшись нового снегопада, окончательно закрывшего перевал, возвратились в Чигу. Как было условлено заранее, они доложили уже ставшему хуньмо Унгуйми, что из-за обильного снега не смогли преодолеть высокогорный перевал Далан.

Глава двенадцатая

«ПРОВОДЫ» НА КАШГАРСКОМ ПЕРЕВАЛЕ

Подъем на Ториартский перевал очень крут со стороны Йенчу Огоз. По ту сторону простираются земли Кашгара, оттого этот перевал называется также Кашгарским. Дорога спускается с него по пологому склону.

Когда Ли Гуан-ли въехал на луг, откуда начинала петлять, поднимаясь вверх, дорога, ему сообщили, что на вершине перевала гаогюйцы. Он еще вчера узнал, что его по пятам преследуют несколько сот всадников. Неизвестно, кто они — даваньцы или их соседи. Только что присоединившийся к нему с остатками своего войска Ли Чи сообщил, что на расстоянии в один переход движется за ним сам Чагрибек с большим числом чакиров. Цзянцзюнь помрачнел: не угрожает ли ему опять окружение, как на земле сюнну, у отрогов Хингана, несколько лет назад?

Ли Гуан-ли стоял на небольшом бугре, в задумчивости разрывая и роняя на землю стебли полувысохшей травы. На лицах Чжао Ши-чэна, Ван Коя и Ли Чи, остановившихся немного поодаль, также печать тяжелого раздумья. Старший буцюй шепнул Ван Кою:

— Лазутчик вернулся.

— Приведи!

— А толмач, что был с ним, убит…

Ван Кой нетерпеливо махнул рукой.

— Сколько их, откуда они? — спросил Ли Гуан-ли вошедшего лазутчика.

— Не меньше пяти-шести сотен! С ними Юлбарсбилка.

— Тот перебежчик?

— Да, тот самый. В окрестностях по ту сторону перевала он собрал множество смельчаков угю[155].

— Не смельчаков, а негодяев! — буркнул Ван Кой.

— Я только исполняю ваше повеление, хаохоу! Вы сами сказали: доносить, ничего не искажая…

— Замолчи!

— Немедленно подняться на перевал! От камня к камню передвигаться ползком! — не отрывая взгляда от перевала, приказал Ли Гуан-ли. Он не договорил: «…успеть, пока не подойдет Чагрибек». Но оба хаохоу поняли его.

Шэнбины начали дружно карабкаться вверх по всему склону горы. Но по мере подъема путь сужался, его преграждали отвесные скалы. Шэнбины вынуждены были скапливаться на основной дороге и нескольких узких тропках. Те, кто сумел набросить веревки на торчащие камни и начал по ним взбираться, падали, пронзенные меткими стрелами лучников-уйгуров, укрывшихся где-то недалеко. Шэнбины успели преодолеть лишь половину подъема, когда надвинулись сумерки.

— На ночь расположиться в углублениях под скалами! Тем, кто спустится вниз, отрубить голову! — повелел цзянцзюнь.

Всю ночь со склона слышались крики, ругань, грохот падающих камней…

Шэнбины, еще не взобравшиеся на скалы, дремавшие внизу, на лугу, на рассвете были разбужены протяжными звуками карнаев, наводящими страх. Даваньцы вызывали врага на сечу.

Первая тысяча даваньцев двинулась к середине большого луга. Казалось, и шэнбины соскучились по бою в открытом поле. Последние недели они едва успевали принимать внезапные удары из засад, с гор, часто в темноте… Против конных чакиров Ли Гуан-ли послал своих всадников. Обе стороны осыпали друг друга тучами стрел. Всадники, скакавшие впереди, вскоре сшиблись и пустили в ход пики и мечи. Заржали копи, с криками и стонами начали падать под их копыта шэнбины и чакиры. Схватка разгоралась. Ли Гуан-ли послал на поле следующую группу шэнбинов. Со стороны даваньцев тоже поскакала вторая тысяча. Чакиры в нескольких местах клиньями вспороли строй шэнбинов. Сеча раздробилась на отдельные очаги, где шэнбины вкруговую защищались от натиска противника. Лошади, вставая на дыбы, валились на бок, давя воинов. Копыта коней начали вязнуть в замесе земли и крови.

Услышав протяжный звук карнаев, шэнбины обрадовались больше, чем чакиры. Даваньцы звали своих на полуденную трапезу. Тут же и чинжины поспешно начали ударять в било.

Среди возвращавшихся чакиров ехал молодой даванец, обняв посаженного впереди себя на седло сраженного воина. В стане несколько чакиров сняли с седла еще неостывшее тело и уложили на траву.

— Увезу домой! Похороню его кости у самого перевала Кугарт! — сказал всадник, утирая рукавом слезы.

— Брат Кушак! Вам тяжело, но хорошо хоть, что у вас остался в живых другой сын, — попытался утешить его раштец, вышедший из сечи вместе с Кушаком.

— Тот мне не родной, он сын моего старшего брата, который погиб в Хайломе. Но вы правы, и он мне как сын!

— У вас хороший обычай: все родственники бьются в одной десятке или сотне. Каждый готов отдать жизнь за остальных. И трупы погибших вы почти никогда не оставляете на поле брани!

— Теперь из моих ближайших родичей остался только он один. Четверо полегли в схватках с чинжинами.

— И у раштцев тоже есть хороший обычай, — вмешался в разговор другой чакир. — Они приходят на помощь соседям, хотя живут за много перевалов от них.

— Так принято и у вас! — произнес раштец.

Чакиры поспешно перекусили всухомятку — сушеное мясо и черствые лепешки, вдоволь напились воды из прозрачного родника, бьющего из-под скалы. Ел и Кушак со своим племянником. На войне иначе нельзя. Едва затрубят карнаи, снова надо будет идти в бой, а для этого потребуется сила.

Кушак сел на коня, не дожидаясь звуков карнаев. Осмотрел меч, проверил, легко ли вынимается кинжал. Резвый конь под ним нетерпеливо перебирал ногами. Как только трубачи взяли в руки карнаи, Кушак ударил коня плетью. «Смерть врагу! Смерть!» — стиснув зубы, твердил он про себя, горяча и без того бешено летящего аргамака.

Когда Кушак свалил первого шэнбина и скрестил меч со вторым, табунщики Камчи вклинились в ряды шэнбинов и вырвались далеко вперед. Две большие группы шэнбинов, устремившись навстречу друг другу, отрезали их от сражающихся даваньцев.

— Они применили наш прием! Назад! — крикнул Камчи.

Чакиры дружно повернули коней и стали прорываться обратно. Камчи почти уже вышел из окружения, по тут позади него раздался крик:

— Камчи!

По телу воина пробежала дрожь. Он узнал голос Ботакуз и догадался, что она скрытно приехала за ним сюда. Ботакуз в кольце шэнбинов! Руки Камчи натянули поводья, и аргамак встал на дыбы. Развернувшись, Камчи увидел, что Ботакуз бьется с шэнбинами, стараясь вырваться из вражеского кольца. Он бросился ей на выручку, пронзил копьем одного врага, другого сразил мечом. Но силы были слишком не равны. Камчи увидел, что Ботакуз уже выбили из седла, обезоружили и поволокли за косы в тыл. «Узнали, что женщина, и решили взять живой, рассчитывая на награду», — мелькнуло в голове у Камчи.

— Ботакуз! Ботакуз! — закричал Камчи. Ботакуз изо всех сил рванулась к нему. Несколько косичек осталось в руках шэнбинов. Она опрокинулась на землю.

Камчи больно ударил ногами в бока аргамака. Еле сделав несколько шагов, конь рухнул. Кровь струей била из его раны. Правая нога Камчи была придавлена конем. На упавшего чакира налетело сразу несколько врагов…

— Камчи! Что они с тобой сделали! — отчаянно закричала Ботакуз. В нескольких шагах от нее лежало обезглавленное тело мужа… Ее страшный крик сменился воплем шэнбина, изо всех сил старавшегося высвободиться из цепких рук Ботакуз, волчицей впившейся в его горло.

— Убей ее, Жэн Чэ… — хрипел шэнбин, шаря одной рукой в поисках своего кинжала.

— Я же сразу предложил убить ее, а ты смеялся надо мной! Попробуй освободиться сам! — язвил Жэн Чэ.

— По… мо… ги… и!..

Шэнбин с растерзанным горлом упал на землю. Ботакуз, еле держась на ногах, повернулась в сторону Жэн Чэ и, шатаясь, пошла прямо на него. Изо рта ее текла кровь только что свалившегося шэнбина.

— Вот ты какая, даваньская ведьма! Ты ловче барса! — отступая назад, процедил Жэн Чэ и вынул из ножен меч. — Но со мной это не пройдет!..

Ботакуз, отрешенная, с широко раскрытыми глазами, продолжала шагать прямо на него. Ее согнутые пальцы показались Жэн Чэ железными крючьями, посланными Небом, чтоб удушить его. Жэн Чэ забыл о вознаграждении, обещанном за пленение даваньской женщины. В страхе он даже не занес меч, а воткнул острие клинка ей в грудь. Брызнувшая из ее сердца чистая красная кровь залила заросшее, грязное лицо убийцы…

Когда подоспели табунщики, устремившиеся на помощь Камчи, спасать им было некого. Они подобрали изрубленных чакиров, унесли на руках еще не остывшее тело Ботакуз. Голову Камчи не нашли.

Хотя Ли Гуан-ли внимательно следил за ходом сечи, он больше всего заботился об исходе усилий тех тысяч, которые пядь за пядью, ступая по трупам своих товарищей, поднимались на перевал. В них цзянцзюнь видел последнюю надежду на спасение. «Падет внизу, на этом лугу, тысячей больше или меньше с той или с другой стороны — от этого дело не меняется. Главное — овладеть перевалом и спуститься на дуньхуанскую дорогу!»

В то самое время, когда Ботакуз попала в руки шэнбинов, наверху сеча разгоралась уже на седловине перевала. Со стороны пологого склона хребта сзади уйгуров появилась новая толпа шэнбинов.

У Юлбарсбилки осталось не более двухсот гаогюйцев, и те вот-вот могли оказаться зажатыми со всех сторон. Защитников перевала охватило волнение:

— Откуда эти шэнбины?

— С неба, что ли, свалились?! Ведь поблизости нет обходного пути!

— Видимо, они позавчера пустились в путь вдоль реки Аксай!

— Да, только так они могли оказаться у нас в тылу!

Увидев своих за спиной гаогюйцев, шэнбины, поднимающиеся на перевал, усилили натиск. Наконец перевал перешел в их руки. Гаогюйцы, возглавляемые Юлбарсбилкой, отойдя назад, заняли небольшие бугры поодаль от дороги.

Юлбарсбилка, взобравшись на бугор, увидел, что в тылу у шэнбинов, обошедших их сзади, что-то произошло. На врагов напали какие-то всадники.

— Даваньцы! Наши! — закричали в восторге гаогюйцы.

Схватка разгорелась с новой силой.

— Стреляйте в того человека на разномастном аргамаке! — громко крикнул Юлбарсбилка. — Это Ван Кой.

— И слева всадники! — крикнул кто-то из гаогюйцев.

— Там наши! — уверенно сказал Юлбарсбилка. — Должен прийти Кундузбек со своими тысячами.

Ван Кой в середине толпы шэнбинов, окруженный десятками рослых буцюев, рысью устремился к месту, где сотня даваньцев билась с целой тысячей шэнбинов. Из-за арчовой рощицы на склоне на бешеной скорости выскочили десятка три всадников и клином пересекли толпу скачущих шэнбинов, оставляя за собой разрубленные тела вражеских воинов.

— Атаман наш сбил ихнего атамана! — похвастался один разбойник другому.

— Не слепой, сам видел!

— Бургут уже не атаман, а наш предводитель! Мы теперь чакиры! — поправил их десятник.

Всадники во главе с Бургутом поскакали к своей сотне, рубившейся с тысячей шэнбинов, обходивших перевал.

После того как даваньские всадники пронеслись дальше, два буцюя подняли с земли Ван Коя, лежавшего лицом вниз. Между лопатками его торчало глубоко вонзившееся копье. Буцюи еле вытащили его. Ван Кой жалобно стонал.

— Копье-то наше! — удивленно шепнул буцюй старшему.

— Значит, эти… «негодяи»!..

— А где наконечник?

Старший буцюй взглядом показал на спину Ван Коя. Железный наконечник, изготовленный в лучших мастерских Поднебесной, остался в позвоночнике Ван Коя.

Там, где теперь сражались гаогюйцы, бой странно напоминал детскую игру в прятки. Нападающие бросались на врага из-за кустов, затаивались в небольших ямах, стреляли по идущему в упор или в спину… Юлбарсбилка, укрывшись за большим, в рост человека, валуном, наблюдал за ходом побоища. Через гонцов он передавал своим, откуда идут или где спрятались шэнбины. Вдруг над его ухом просвистела стрела. Юлбарсбилка внимательно посмотрел в сторону такого же большого камня, лежащего неподалеку. Из-за него высунулась чья-то голова и тут же скрылась. Юлбарсбилка осторожно спустился с бугра и, пригнувшись, направился к валуну, держа наготове лук с натянутой тетивой. Дойдя до места, он вынул из ножен меч и, крадучись, начал обходить камень. Сзади послышался шорох высохшей травы. Юлбарсбилка пошел назад, но опять никого не встретил. Кустарника поблизости не было. Значит, шэнбин, как и он сам, обходил валун. Зорко поглядывая по сторонам, Юлбарсбилка начал пятиться и вдруг столкнулся с шэнбином, стоящим к нему спиной. Обернувшись, Юлбарсбилка и шэнбин враз вскрикнули:

— Ань-ин!

— Юл-барс!

Они стояли шагах в четырех друг от друга, не зная, что предпринять. Острие своего меча Юлбарсбилка упер в гальку под ногами, а Ань-ин держал меч перед животом, скрестив руки.

— Возвращаешься домой?

— Забыл, что ли? У меня нет дома!

— Ну так оставайся с нами.

— Как это?

— Сам знаешь.

— Не могу. Мне многое не нравится в Поднебесной. Но в голову не вмещается, как можно остаться на чужбине…

— А я вот решил остаться.

— Это мне давно известно.

— Но ты не знаешь другого: у меня здесь будет дом и жена!

— Ведь ты сказал, что та пленница…

— Ботакуз!

— Да, Ботакуз… она ушла и не вернулась…

— Я встретился с ее мужем в Эрши. Это отважный человек. Его зовут Камчи. Вряд ли он уцелеет в сегодняшней сече. Если я останусь в живых, вернусь к Ботакуз. Она меня примет. Я буду воспитывать ее детей, детей Камчи. Заведу и своих детей!

Ань-ин стоял, глядя в землю.

— Что ты молчишь?

— Ты напомнил мне о моих делах.

— Каких?

— Помнишь, я говорил тебе о прекрасной Ляо. Она освободила меня от рабства, уничтожив даньшу, я перестал быть рабом ее отца! Потом вновь стал ту-ну, но это другое дело…

— Помню!

— Я должен разыскать ее.

— Зачем?

— Поклонюсь ей в ноги, поблагодарю. В тот день от неожиданности я забыл об этом. Но это не все! Я должен найти отца, мать, братьев и сестер, если они живы. Разыщу и приемных родителей. Ведь они хотели сделать меня свободным ханьцем, но не получилось. Это не их вина.

— А у меня нет ни родителей, ни родичей. Все были зарублены на моих глазах в тот день, когда меня взяли в плен и угнали в Чанъань.

— Выходит, что дороги наши расходятся?

— Да, пожалуй, что так.

Близкие звуки боя заставили обоих повернуться в сторону дороги. Совсем рядом беспощадно билась небольшая группа гаогюйцев и ханьцев. Увлекшись разговором, друзья не заметили, как переместилась схватка.

— Мои и твои! — горько усмехнулся Юлбарсбилка.

— Приближаются сюда… И нам пора!

— Ну, прощай!

— Нет, так нельзя, Юл-барс! За нами уже наблюдают. Не хочу, чтобы из-за меня казнили целую десятку[156]. Нападай на меня!

— Тогда начни сам!

— Готовься!

Не отрывая друг от друга настороженных глаз, Ань-ин и Юлбарсбилка передвигались по кругу, выбирая момент для удара. Как при учебном бое, они без злобы скрестили мечи, отскочили друг от друга, вновь столкнулись…

— Так не получится, Юл-барс! Они поймут, что мы притворяемся. Ненавидь меня, оскорби как-нибудь. Скажи: бездомный «негодяй», преступник!

— Лучше ты оскорби меня!

Ань-ин, кружась, проговорил в отчаянии:

— Я взаправду убью тебя, Юл-барс! Ты сам встал на моем пути. Если не убью тебя, убьют меня. А мне необходимо вернуться в Хань.

— И я должен остаться живым! Мне надо найти Ботакуз.

Бои разгорелся всерьез. Противники, попытавшись достать несколько раз друг друга мечами, отбросили их в сторону, выхватили кинжалы. Бросившись вперед, они сцепились, и кинжалы вонзились по нескольку раз в животы обоих…

Утром следующего дня чакиры, преследовавшие отходящего врага, застыли в удивлении: возле большого валуна лежали два трупа, словно в крепком дружеском объятии. Один был в одежде шэнбина, другой в даваньском платье. Шэнбин как бы виновато наклонил голову, а даванец положил на нее руку, словно прощая врагу вину.

* * *

Истекая кровью, ханьское войско спускалось по южному склону Ториартского перевала.

— Приказ предводителя! — громко передавали чакиры друг другу. — Можно дальше не преследовать шэнбинов!

Иные от себя добавляли:

— Земля Давани кончается на Кашгарском перевале!

Кушак, услышав о повелении предводителя, натянул поводья. Остановил коня и сын его старшего брата, все время следующий за ним как тень. За последние три дня Кушак говорил ему много раз, что, если не погибнет в этой, видимо, последней сече с чинжинами, научит племянника точечному рисованию на камне. Его дело, дело всего рода должен продолжить на Саймалыташе племянник!

Постояв немного, не зная, что делать дальше, когда кончилась схватка с отходящими шэнбинами, Кушак кивнул юноше и двинул коня вверх по склону горы. Они поднялись на ближайшую вершину. Оттуда открывался вид на дальние просторы.

Глазам Кушака и юноши открылась извилистая дорога, ведущая к Аксу, а оттуда к Дуньхуану, по ней двигались остатки ханьского войска. Зрелище было незабываемым: поспешно, наступая на пятки друг другу, устремилась по извилистой дороге на восток поредевшая, ставшая намного короче вереница шэнбинов. Художнику Кушаку она представлялась уползающей в свою нору большой змеей. Да, возвращается к себе после неудачной охоты многоголовый коварный дракон, оставив на поле боя отсеченный и растоптанный хвост. Волочащееся тело его измождено и искалечено, оно стало хилым и дряблым. На разбойничьей охоте дракон, так и не утолив ненасытный аппетит, поломал себе зубы, но по прирожденной хитрости старается это скрыть.

Впереди толпы шэнбинов понуро ехал Ли Гуан-ли, Несколько конных ханьцев тащили за ним выцветшие, порванные знамена с изображением Желтого дракона. Солнце скрылось за густыми облаками, и даже тени дракона не было видно на земле.

Эпилог

Глава первая

«СЫН НЕБА ВИДИТ ДАЛЕКО»

Правда дорога, как золото,

Оттого в песках лжи зарыта.

Древняя поговорка

Первые известия о бесславно возвращающихся шэнбинах вызвали переполох в императорском дворце Вэйянгун. У-ди ничем не выдавал своих чувств. Не готовил ли он себя уже давно к таким вестям? Невозмутимость Сына Неба заставляла сдерживаться и его приближенных. Затаив дыхание, все ждали, что предпримет избранник Неба.

Лишь немногим стало известно, что навстречу Ли Гуан-ли в сопровождении десятка ланчжунов — телохранителей самого Сына Неба еще до рассвета выехал из дворца важный гонец. Но никто из вельмож толком не знал, какой приказ увез гонец, об этом лишь строили догадки. Только чэнсяну Гун-сунь Хэ была ведома воля Сына Неба: возвратившиеся на Давани шэнбины должны зимовать за высокими крепостными стенами Юймыня, в Чанъань же, во дворец, доставлены будут лишь те, кто потребуется.

Недели через две без шума и торжеств, будто тайком, ночью, вместе с ланчжунами вернулся в Чанъань Ли Гуан-ли. Его ввели прямо к чэнсяну Гун-сунь Хэ. Сдержанно поздоровавшись, чэнсян тут же приступил к расспросам. Через день Ли Гуан-ли, подбодренный Гун-сунь Хэ и подготовивший с его помощью обдуманный доклад, был вызван к Сыну Неба. При нем находился один чэнсян. После ритуальных поклонов и приветствий Ли Гуан-ли начал говорить сухо и коротко, без лишних подробностей, как посоветовал ему чэнсян. Рассказывая об осаде Эрши, Ли не произносил слов «вайчэн» (внешняя стена) и «чжунчэн» (внутренняя стена). Чего стоят эти мелочи перед величием Сына Неба! Он просто сказал: «Мы разрушили стену Эрши!» И уж, конечно, он не мог сказать: «Эршийцы не пустили нас во внутренний город!» Произнести эти слова означало бы признаться Сыну Неба, что он проиграл войну, не выполнил воли императора, не оправдал присвоенного ему громкого титула Эрши цзянцзюня. Как мудр этот чэнсян Гун-сунь Хэ! Он сразу же предупредил: «Даже не заикаться об этом!»

В конце рассказа Ли Гуан-ли, запнувшись, тихо произнес:

— Живыми вернулись в Дуньхуан не более десяти тысяч ваших отважных шэнбинов!

У-ди чуть заметно нахмурился, но ничего не сказал. Ли Гуан-ли замер. Чэнсян прятал глаза. Все трое понимали подлинный смысл последних слов. Из шестидесяти тысяч шэнбинов и сорока тысяч обслуживающих войско ханьцев, отправленных ранней весной на Давань, к началу зимы вернулись в Дуньхуан пять с небольшим тысяч. «Это как раз и будет не более десяти тысяч», — поучал чэнсян незадачливого полководца. Заметив недовольство У-ди, когда произносил даже эти искусно сглаженные слова, Ли Гуан-ли понял, что вся истина без всяких прикрас известна Сыну Неба! Он удивился: к чему такая игра между тремя людьми, которые прекрасно понимают друг друга?..

В конце следующей недели во дворце состоялось пышное торжество в честь победителей в даваньской войне. Заняли свои места по чипу вельможи всех степеней. Высокой чести быть приглашенными удостоились сыновья и родственники владык соседних мелких и средних государств, содержавшиеся в Чанъани заложниками.

Гун-сунь Хэ, почтительно стоявший сбоку от трона, на котором неподвижно восседал У-ди, с подобающей чэнсяну Поднебесной важностью объявил:

— Сын Неба, отец народов, племен и родов, обитающих и процветающих в необъятной Поднебесной, жалует отважному Эрши цзянцзюню Ли Гуан-ли княжеское достоинство хайсихоу!

Гул одобрительных возгласов раскатился по залу.

— Коннику Чжао Ди, убившему бека кента Ю, — княжеское достоинство синьчжихоу!

Собравшиеся ожидали, что вслед за Ли Гуан-ли будут названы имена военачальников по степени их чинов; растерявшись, когда вдруг был назван простой конник, они крикнули недружно и не так весело, как следовало бы. Опомнившись, все заново, уже более громко и уверенно выразили свое одобрение. Сын правителя какого-то заходного владения шепнул на ухо другому заложнику:

— У них больше почета убийцам, чем предводителям!

Тот, опасаясь, что их могут услышать, лишь согласно кивнул.

Гун-сунь Хэ продолжал:

— Управителю войском Чжао Ши-чэну — чин гуанлу дафу[157]!

Раздались шумные одобрительные возгласы.

— Взявшему в свои руки бразды управления тысячей шэнбинов и пленившему бека кента Ю Шан-гуань Цзе — чин шаофу[158]!

Когда Гун-сунь Хэ сказал, что хаохоу Ли Чи направляется правителем в Шандан, почти всем стало ясно, что за потерю войска в долине Хайломы он отстраняется от должности военачальника. При всем своем самообладании, У-ди не удалось полностью скрыть свое истинное отношение к неудаче Ли Чи. Но возгласы одобрения звучали по-прежнему дружно, создавая впечатление, что никто ни о чем не догадался.

Уставшие к концу церемонии вельможи и царевичи-заложники, надрывая голосовые связки, одобрили получение больших чинов еще тремя отличившимися в походе. Целая сотня «героев» получила должности с доходом по две тысячи мешков риса в год, а более тысячи шэнбинов — места с жалованием в тысячу мешков проса или риса. Когда Гун-сунь Хэ объявил, что добровольно записавшиеся в войско будут награждены выше их ожидания, даже важные вельможи не удержались от выразительных взглядов, полных иронии; глаза говорили: «Разве кто-нибудь ходил в Давань добровольно?» Вдобавок ко всему чэнсян известил, что Сын Неба прощает отправленных в поход за провинности. Это означало, что ту-ну, ну-бэй превращались в свободных бездомных шужэнь — простолюдинов. Сказано было, что ратникам в награду будет роздано сорок тысяч серебряных монет круглой формы с изображением дракона, каждая из которых приравнивается к трем тысячам медных монет.

Награжденные подходили близко к трону и низко кланялись Сыну Неба. Чэнсян Гун-сунь Хэ сел на свое место и вопросительно взглянул на историка Сыма Цяня, сидевшего рядом с ним.

— О даваньской войне, о подвигах победителей будут знать все грядущие поколения! — сказал тот.

Чэнсян Гун-сунь Хэ, хитро улыбнувшись, одобрительно кивнул. Веселье продолжалось до глубокой ночи.

У-ди, растянувшись на мягком ложе, засыпая, пробормотал:

— Теперь каждый «негодяй», возвратившийся из Давани, будет корчить из себя героя! Хвастуны нам полезнее, чем правдолюбцы.

Утром Гун-сунь Хэ спросил Сына Неба:

— Что делать с теми сяовэями, которые отбирали у шэнбинов припасы и одежду?

— Негласно простить!

Чэнсян понял: если их наказать, это даст повод для распространения нежелательных слухов о том, что происходило в Давани. «Да, — подумал он, — Сын Неба видит далеко, очень далеко!»

На следующей неделе сыновья соседних владык — заложники были отпущены на полгода-год, чтобы навестить своих родителей. Конечно, они распространят слухи о победе Хань в даваньской войне. С явной целью добиться того же под различными предлогами отправлялись посольства в другие страны. От разнесенных ими известий станут более покорными уже захваченные владения, будут дрожать колени у правителей еще не покоренных стран!

«Прозорливости Сына Неба нет пределов!» — говорили друг другу вельможи императорского дворца Поднебесной.

Глава вторая

ТРОН НА НЕОСТЫВШЕЙ КРОВИ

Неожиданный героический поступок Мугувы в самые тяжелые дни осады Эрши восстановил упавший авторитет династии Мугув, правившей Даванью с давних времен. Был выпущен на свободу его завистливый и бесчестный брат Нишан. Он много передумал за эти дни и понял, что лишь чудом избежал эшафота.

Вначале он вел себя тихо, как будто навсегда примирился со своей участью. Старался показать, что и он вносит лепту в защиту Давани: ездил по заходным кентам и депарам, возглавляя сборы и отправку чакиров в войско, преследующее врага. После окончательного изгнания шэнбинов, чакиры были распущены по домам. Оставлено было, как обычно, всего несколько сот чавушей — постоянных воинов при ихшиде и по нескольку десятков ясаулов в кентах у беков. Жизнь в Давани начала входить в свое обычное русло. Вот тогда-то Нишан постепенно стал расправлять свои плечи. Он все чаще начал думать о троне. Неужели династия Мугув окончательно низвергнута?! Неужели одна неудачная попытка сесть на трон сломила его, Нишана, волю и он ничего не сможет придумать, чтобы погубить человека, отобравшего трон у Мугув? Чего же тогда стоит хваленая изощренность его ума?! Для Нишана наступили тяжелые, бессонные ночи. Какое обвинение может лишить человека всех его прошлых заслуг? «Обвинение в измене родине!» — отвечал сам себе Нишан, учитывая собственный горький опыт. Но как обвинить в этом Модтая или хотя бы его сыновей и родственников? Ага! Ведь Гунанбек, сват Модтая, тесть Чагрибека, — он же изменил родине! Правда, он осужден, и осудил его сам Модтай… Жаль! И все же он — сват Модтая… Надо суметь хотя бы этим воспользоваться. Обдумав все, Нишан решил действовать издалека. Приезжая под различными предлогами в заходные кенты, он осторожно подогревал давние страсти беков, мечтавших перенести столицу из Эрши в заходную Давань. Нишан горячо поддержал эту меру, как будто бы направленную на укрепление безопасности столицы. «Ведь Эрши лежит на перекрестке всех дорог, близко к Кугартскому перевалу, а как раз оттуда приходили и снова могут прийти шэнбины! К заходным же кентам, Гесаю или Канду, ближе соседи Давани — кангхи и согдаки, и при нужде они быстро придут на помощь», — говорил Нишан бекам заходных кентов. Ихшид Модтай уже неоднократно отвергал требования беков, а в последний раз резко оборвал их: «Разумный человек должен сейчас заботиться прежде всего о восстановлении посевов, садов, селений и поголовья скота там, где прошел враг, все растоптал и уничтожил! Болтать о переносе столицы могут в такое время только бездельники!»

Это и нужно было Нишану. Он пользовался любым поводом, чтобы встретиться с каждым из беков заходных кентов наедине, выражал сожаление, что не может помочь им, будучи всего-навсего изгнанником, несправедливо лишенным тропа своих предков. Тщательно укрепляя почву у себя под ногами, Нишан осторожно делал следующий шаг…

В начале лета был созван кенгаш беков. Вновь был поставлен вопрос о переносе столицы в Гесай. Между беками восходной и заходной Давани разгорелась ссора, и дело кончилось скандалом. За обедом два бека ударили друг друга плетью. Едва удалось успокоить их. На кенгаше не было заутара и Чагрибека. Сильно одряхлевший в последнее время заутар в тот день занемог, а Чагрибек, находясь в Селате, заразился холерой, свирепствовавшей в депаре: с наступлением тепла началось гниение множества трупов, всю зиму пролежавших под снегом.

После кенгаша часть беков тут же отправилась в свои депары и кенты, а часть осталась в Эрши. Поздно вечером беки заходной Давани по одному, по двое стекались в дом Нишана.

— Я недавно узнал, — сказал Нишан, предлагая гостям очередную чашу виноградного вина, — что именно Модтай уговаривал моего покойного брата Мугуву не продавать аргамаков чинжинам, а это их и обозлило. Так что больше всех выиграл от этой ужасной войны тот самый человек, который натравливал на нас шэнбинов…

— Да, не было бы войны, Модтай не сел бы на трон! — кивали собравшиеся.

— Как вы думаете, почему Модтай так поспешно осудил и заточил своего свата Гунанбека? — подбросил вопрос Нишан. — Сейчас сами услышите!

Нишан открыл дверь и кивнул ясаулу, стоящему там. Через минуту в комнату вошел Гунанбек, звеня бронзовыми оковами на руках и ногах. Беки с любопытством смотрели на того, кто считался недавно одним из самых богатых и влиятельных людей Давани…

— Аманлык! — сказал он дрожащим голосом. Кроме Нишана, никто не ответил на его приветствие.

— Садись, бек! — пригласил Нишан. — В моем доме все гости, и ты тоже.

Гунанбек сел на край кошмы. По знаку Нишана слуга поднес ему чашу вина.

— Твоя жизнь, аксакал, в руках сидящих здесь беков! Расскажи то, что ты говорил мне! — мягко сказал Нишан.

— Шэнбинам тайком продавал пшеницу и шерсть не я один… Сват мой, Модтай, поручил это мне. Он сказал: поделим золото и серебро поровну… Пощадите, беки! Не убивайте! Модтай боялся, что все раскроется, потому и заточил меня, чтобы отвести от себя кару!

— Как зовут того богача-чинжина?

— Который платил мне?

— Да, того.

— Дунго Сянь-ян.

Беки возмущенно зашумели:

— Смерть изменнику!

— Модтай запятнал священный трон Давани!

Нишан кивнул, и ясаул увел Гунанбека.

— Чего мы ждем? Нельзя упускать такого случая!

— Да, хорошо, что Чагрибека в Эрши нет!

Чтобы подогреть возбуждение беков, Нишан повторил свое обещание:

— Как только сяду на трон, столицу перенесем в Гесай!

Совещание в доме Нишана продолжалось недолго. Под покровом темноты беки разошлись. Они отправились туда, где их ждали ясаулы, сопровождавшие их в Эрши. В глубокую ночь на узких улочках внутреннего кента то там, то здесь замелькали силуэты людей, воровато пробиравшихся в Арк. В нескольких местах окликавшие их охранники падали от неожиданного удара кинжалом.

В предрассветной тьме два коренастых человека вслед за ясаулом вошли в темницу, где в прошлом году был заточен прежний ихшид Мугува. Ясаул, воткнув лучину в щель возле двери, вышел на цыпочках. В углу стоял скованный по рукам Модтай.

— Возмездие — тоже воля Ахурамазды, ихшид мой! — иронизировал палач, засучивая рукава. — Мы тут соскучились без работы…

Он нагло смотрел в глаза Модтаю, демонстративно почесывая свои выступающие скулы кончиком большого ножа. Модтай узнал этого человека. Он когда-то служил палачом при Мугуве, по за воровство был изгнан из Арка. А в дни осады копта Модтай велел заточить его в темницу за убийство чакира в пьяной ссоре. Потом про него забыли. Ах эта ищейка Нишан, он все пронюхал! Лицо второго палача тоже показалось Модтаю знакомым. Да, он служил у Нишана ясаулом, когда тот считался наследником престола…

— О великий Ахурамазда! Прости меня! — неслышно шептал Модтай. — Я сам виноват. Надо было немедленно уничтожить Нишана, как только стало очевидно его предательство. Да, я не довел тогда дело до конца… Это хороший урок для беспечных… но я уже не успею им воспользоваться… Мне и в голову не пришло оградить себя от покушений… О великий Лхурамазда! Что теперь будет с моими сыновьями, малолетними внуками? Ах, жаль, нет в Эрши Чагрибека!

Палачи, думая, что Модтай винится перед Ахурамаздой за свои проступки, ждали, пока перестанут шевелиться его губы. Модтай затих, и палач неторопливо, чуть ссутулившись, начал приближаться к нему. Нож сверкнул при свете лучины. По телу Модтая пробежала дрожь. Он сделал шаг назад и ощутил за спиной стену. Внезапно он оттолкнулся от стены и молниеносно обеими ногами ударил ката в живот. Острые металлические кончики сапог ихшида распороли живот палачу, кровь брызнула на стену. Второй палач сначала растерялся, но, увидев, что упал и сам Модтай, бросился на него. Удар ножа в сердце оборвал жизнь Модтая. Перевернув его навзничь, кат отрубил ему голову. Подождав, пока стечет кровь, он положил голову в медную посудину с крышкой и унес, чтобы показать своему хозяину.

Протяжные звуки карнаев, вторящий им стук барабанов, раздавшиеся на рассвете с высокой крыши Арка, известили жителей Эрши о том, что на троне Давани вновь ихшид из династии Мугув!

* * *

Прошел год с небольшим с того дня, как Нишан сел на трон.

Два молодых человека глубокой ночью на плетеных носилках принесли в Аташкаду дряхлого старика. Тайно собравшиеся там беки негромко справлялись о его здоровье. Осторожно пересадили заутара на мягкое ложе, удобно обложив вокруг ватными подушками. С высоты помоста, где он сидел, через плечи покорно опустивших голову беков заутар еле заметно поклонился горящему в середине круглой залы огню. Его примеру последовали остальные.

Когда все уселись на свои места, заутар негромко сказал:

— Сегодня утром мы узнали, что сын Нишана содержится заложником у правителя Хань.

От возмущения беки вскипели:

— Как так?!

— Тот самый, малолетний?

— Да, тот.

— Разве он не погиб? Ведь был найден его труп!

— Так нас обманули?!

— Изменник продажный! Он хочет превратить всех нас в табунщиков ханьцев!

— Не надо было тогда освобождать Нишана!

— Давно пора скинуть его с тропа!

— Надо возвести на трон Мугуглана!

Заутар слегка поднял правую руку. Беки притихли. Подбирая каждое слово, слабым голосом он заговорил:

— Этим гнусным поступком Нишан свел на нет то, чего мы добились ценой крови десятков тысяч сыновей и дочерей Давани! Ханьцы говорят теперь: «Вот, сын ихшида Давани — заложник у Сына Неба! Страна аргамаков покорена нами! Шэнбины на даваньских конях догонят всех, кто вздумает бежать от них, и оставят далеко позади всех, кто гонится за ними!» Это нужно им, чтобы устрашать соседние и дальние страны и племена. Нишан совершил преступление и против даваньцев, и против соседних народов. Это Зло! Оно укоренилось в Арке! Священный трон Давани надо очистить немедля! Великий Ахурамазда покровительствует вам, беки. Пусть Добро восторжествует над Злом!

Беки бросились в темноту ночного города…

Нишан в эту ночь не мог заснуть, ворочался в постели с боку на бок. Сердце его сжималось от невыносимой боли.

«Значит, моего сына увезли в далекую Чанъань. Теперь всем показывают его как заложника, присланного мной в знак покорности. Позор! Какая судьба его ждет? Его убьют, непременно убьют! Они убьют наследника престола Давани — моего единственного сына. Я уже стар, у меня больше не будет детей. Но, может, это и к лучшему. Некому будет переживать тот позор, который лег на мой род. Весть, что мой сын заложник, наверняка облетела весь Эрши, ее услышали все беки, все жители Давани! Шила в мешке не утаишь. Наверное, беки уже совещаются тайком от меня! А что скажет заутар? Поймет ли меня, поверит ли? Вряд ли…»

Когда разъяренные беки вместе с толпой ясаулов и чавушей ворвались в опочивальню Нишана, он лежал мертвый, схватившись обеими руками за сердце.

Глава третья

ВСЕЗНАЮЩИЙ КОНЮХ

Страх и унижение страшнее смерти.

Авиценна

— Я убрал навоз и за тебя, Жэн Чэ. В кормушки подбросил люцерну. Отдай теперь мою лепешку.

— Сегодня ты, градоначальник, работал за меня, чтобы получить спрятанную лепешку. Завтра же будешь кормить коней за нас обоих ради нашей дружбы. Если откажешься, вечером я тебя проучу! В тот раз тебя мало били. Обещаю, что теперь привезу из города не двоих, а пятерых молодцов! Понял?

Жэн Чэ вытащил из охапки сена черствую ячменную лепешку и бросил конюху, которого иронически величал градоначальником. Закоренелый вор, безжалостный и кровожадный, Жэн Чэ, отличившийся в даваньской войне, был освобожден от рабства и оставлен при конюшне Сына Неба, поскольку во время похода научился обращаться с резвыми даваньскими скакунами.

А вот истинного имени того, кого Жэн Чэ звал градоначальником, никто из конюхов Сына Неба не знал и даже не спрашивал. Известно было лишь, что тот из далекой Давани. Но по своей ли воле приехал или его привели сюда — это никого не касается. Кому интересна судьба чужеземного конюха? Только один Жэн Чэ знает, что тот был беком Эрши, главного города Давани, потому и дразнит его прежней должностью.

Вот уже три года этот человек ни разу не слыхал своего имени — Сиртланбек. Хоть бы кто-нибудь назвал его так! Конюхи-чинжины имеют хижины, иногда уходят ночевать к своим женам. Один Сиртланбек день и ночь в конюшне. Здесь его дом, здесь он зарабатывает на хлеб. Неисправимый мерзавец Жэн Чэ — его напарник. В первое время Сиртланбек пробовал защищаться от издевательств Жэн Чэ. Один на один Сиртланбек мог запросто одолеть его, но Жэн Чэ приходили на помощь его друзья из города, такие же пройдохи, как он. И Сиртланбек решил не связываться с мерзавцем. С тех пор Жэн Чэ и вовсе сел ему на шею, унижает и оскорбляет, смешивает с навозом от даваньских коней, как сам говорит.

Поначалу, когда Сиртланбек вместе с остатками ханьского войска был доставлен в Поднебесную, его приняли как будущего праворучного бека Давани. Поместили в палатах какого-то вельможи, род которого вымер, приглашали на торжественные угощения во дворец и сажали в ряд таких же, как он, чужеземцев, подготавливаемых для управления своими народами в интересах Хань. Несколько раз Сиртланбек побывал у чэнсяна Гун-сунь Хэ, а однажды был удостоен даже великой чести — две-три минуты с ним беседовал сам У-ди!

Через год неожиданно для Сиртланбека отношение дворца к нему резко изменилось. По его разумению, все должно было быть наоборот. Ведь Нишан, давнишний друг ханьцев, с которым Сиртланбек вместе ожидал их прихода в Давань, сел наконец на даваньский трон! Почему же такая перемена? Неужели Нишан не угодил Сыну Неба! Наверное, произошло какое-нибудь недоразумение! Пока все не выяснится, двор Сына Неба будет относиться к Сиртланбеку прохладно. Это придется стерпеть. А что ему еще остается?..

Вскоре надежда Сиртланбека на почетное возвращение в Давань окончательно рухнула. Оттуда пришла весть: Нишан не то скончался, не то убит. На трон сел Мугуглан, сын Мугувы, праворучным беком Давани стал Чагрибек. Теперь Сиртланбека в Давани ожидала лишь виселица или острый нож палача. Горькие испытания ожидали Сиртланбека и на чужбине. Ему было предложено найти другое жилище, ибо в прежнем собирались подправлять потускневшие узоры… Сиртланбек с трудом отыскал неподалеку хижину с обсыпавшейся штукатуркой. Он все еще надеялся на перемены к лучшему и не хотел удаляться от дворца Сына Неба. Некоторое время он жил, продав золотое кольцо и золотые гвоздики, укреплявшие рукоятку плети. Когда стало нечего продавать, несколько дней он обходился без завтрака, довольствуясь скромной полуденной трапезой у знакомых иноземцев. В ожидании возможности возвратиться на родину Сиртланбек решил заняться чем-нибудь, чтобы добывать пропитание.

Но какую простую работу может выполнять человек, всю жизнь занимавший важный пост бека столицы?! Простые чинжины вяжут, прядут, ткут, столярничают… Сиртланбек не имеет ни малейшего представления ни об одном из этих ремесел. Голод оставлял ему все меньше времени на раздумья. Он попытался обратиться к чэнсяну Гун-сунь Хэ, но его и близко не подпустили, даже высмеяли. После долгих усилий и унижений Сиртланбеку удалось попасть на прием к небольшому вельможе. Тот и предложил ему заняться уходом за лошадьми Сына Неба. Так один из знатных царедворцев Давани стал помощником главного конюха в дворцовой конюшне. Но и это продолжалось недолго — до тех пор, пока от неизвестной болезни не пал один карабаир. Разразился скандал, и Сиртланбек был понижен до должности простого конюха, напарника пройдохи Жэн Чэ.

Измученный превратностями своей судьбы, Сиртланбек постепенно начал находить в своем новом ремесле хоть какое-то утешение. Куда лучше ухаживать за конями, чем быть землекопом, водоносом, грузчиком… То, что ты убираешь навоз, не видит никто, кроме таких же конюхов, как ты сам.

Однако работа в конюшне день за днем становилась все невыносимее для него. Ведь часть коней, содержащихся здесь, была приведена из Давани! Все лошади, переданные на попечение Сиртланбека, оказались с его родины. Они каждый день, каждое мгновение напоминают ему о любимой, прекрасной его стране, словно подсыпая соли на его душевную рану. Чем бы другим заняться, чтобы хоть на время забыть о Давани?! Но сможет ли он жить без воспоминаний о родине? Заглядывая в глубину своей души, Сиртланбек убеждался, что только эти аргамаки и карабаиры, да еще люцерна, семена которой тоже привезены с его родины, доносят сюда привычный запах Давани! С детства привыкший к седлу и любивший коней, Сиртланбек в самом деле привязался к даваньским лошадям. Когда в конюшне никого не было, он разговаривал с ними, задавал им вопросы, от их имени отвечал сам себе, обнимая их головы, проливая слезы на гривы…

Часто во сне он видел себя в Давани, а еще чаще — убегающим верхом на аргамаке от погони шэнбинов. Ему снился его дом в Эрши и он сам, сидящий среди друзей и родственников. Облокотившись на мягкие подушки, он важно, как прежде, ведет разговор. Вдруг появляется заутар или Модтай. Чакиры уволакивают куда-то Сиртланбека, он старается вырваться, зовет на помощь Нишана или покойного дядю, грозного бека Кувы… Просыпался Сиртланбек от своего же крика, в холодном поту и с бешено колотящимся сердцем… и обнаруживал себя валяющимся на сене люцерны в конюшне. Бывало, что, увидев кошмарный сон, он кричал, и тогда разбуженный его криком Жэн Чэ расталкивал его пинками и, грязно ругаясь, плевал ему в лицо. Сиртланбек, плача, прикрывал от ударов голову и проклинал себя. Если бы ему пришлось родиться заново, он ни за что не перешел бы на сторону врагов своей родины, а если бы случайно попал в плен, пусть бы ему отпилили ноги, как тем двоим под Эрши, которые бранили его за измену. В такие минуты ему в голову приходила мысль, что и здесь никто не мешает ему убить себя. Но Сиртланбек тут же находил повод, чтобы отказаться от этого намерения. Он во что бы то ни стало должен вернуться в Давань и рассказать обо всем пережитом им на чужбине. Не только рассказать: он будет заклинать родичей, всех даваньцев никогда не изменять родине!..

Но всему есть предел, даже терпению Сиртланбека. Не выдержав унижений, однажды он покинул конюшни Сына Неба и нанялся землекопом. Через день его разыскали и, отхлестав кнутом, привели обратно. Оказывается, здесь он был незаменим! Конюхи-чинжины уже неплохо справлялись с размельчением сухой люцерны, но не могли сравниться с Сиртланбеком в умении обнаруживать и ловить оводов, сосущих кровь даваньских коней. Он приобрел новую кличку — «всезнающий конюх»!

В Чанъани вновь стали проводиться загородные смотры коней, привезенных из стран далекого захода — Бактры, Парфианы и других. Навыки и сноровка Сиртланбека и тут оказались кстати. Но кое-кто из заложников узнал бывшего соседа по дворцу. Среди чужеземных царевичей пошла молва: «Хотя хапьцы не смогли превратить всех даваньцев в табунщиков Сына Неба, одного из них сделали конюхом!» Эти разговоры дошли до ушей чэнсяна Гун-сунь Хэ. Сиртланбек окончательно расстался с конюшней Сына Неба, его прогнали.

Теперь он вынужден был браться за любую работу, чтобы не умереть с голоду. Каждый день он нанимался к новому хозяину, копал землю, таскал воду, чистил уборные… Не рассчитав быстро убывающие силы, он поднял на плечо тяжелый груз и вывихнул поясницу. Став калекой, заметно постаревший Сиртланбек понял, что настоящая горькая жизнь начинается только теперь.

В лавчонках торговцев всякой всячиной, в мастерских мелких ремесленников на базарах Чанъани кто не знает чужеземца-конюха, выгнанного из конюшен Сына Неба, этого бездомного бродягу, ни на что не годного калеку! К какой бы лавочке он ни подошел, его встречают с презрением и тут же прогоняют, чтобы что-нибудь не украл и не мешал торговле. Если вышвырнут вон, упавшего чужеземного бродягу в лохмотьях никто не поднимет, каждый, брезгуя, обойдет стороной. Однако на базарах Чанъани все же можно найти одного-двух более добрых и жалостливых лавочников. Кто-нибудь сунет калеке ломтик хлеба либо щепотку сваренного риса или проса, выплеснет в его глиняную чашку остатки супа. Сиртланбек торопливо ест, беря пищу прямо грязными, потрескавшимися пальцами, затем жадно облизывает чашку и пальцы. Нашлись и любители позабавиться причудами конюха-чужестранца. Дадут ему что-нибудь поесть, а потом две-три затяжки гашиша, и опьяневший Сиртланбек подберет щепоть высохшего конского навоза, понюхав, задерет голову, заржет и, держась обеими руками за вывихнутую поясницу, запрыгает, изображая коня. «Вот настоящий даваньский аргамак!» — потешаются лавочники и столпившиеся зеваки.

В тот день Сиртланбек, как повелось, опять шел по торговым рядам. Лавочник, сидящий с приятелями, подозвал его, подал небольшую горстку риса и, едва Сиртланбек проглотил крупицы, сунул ему трубочку. Тут и пошла потеха. Но голодный Сиртланбек на этот раз опьянел совсем. Сделав два-три прыжка, он повалился на землю и потерял сознание. Зеваки сперва подумали, что он собирается выкинуть что-то новенькое, по, убедившись, что от «даваньского коня» уже ничего не добьешься, разошлись кто куда. Ушел и лавочник. Лишь к вечеру мусорщики отволокли Сиртланбека на задворки лавки, где он обычно ночевал. Сиртланбек пришел в себя среди ночи — почувствовал, что на него льется что-то теплое. Рассмотрел над собой шатающегося, пьяного чинжина…

— Хватит с меня! — заорал Сиртланбек, вскочил на ноги и одним ударом сбил с ног чинжина. Тот, ничего не соображая, стал пристраиваться поудобнее. Сиртланбек вынул из-за пояса завернутый в лоскут даваньский нож, единственную вещь, которую он так и не продал, несмотря ни на какие трудности и лишения. Он сел на грудь пьяного чинжина, зажал ему рот и с силой вонзил нож прямо в сердце. Вытерев нож об одежду убитого и снова завернув в лоскут, Сиртланбек спрятал его в лохмотьях своей одежды и, оглядываясь по сторонам, пошел в сторону старого маленького дворца, где жил когда-то как подопечный Сына Неба. Шел он неожиданно бодро и решительно, будто и вывих в пояснице прошел.

Знакомые ворота. Сторож-старик, как всегда, храпит. Сиртланбек знает, как открыть засовы, находясь снаружи. Пройдя во дворик, он встретил какого-то человека, спросил:

— Где тут даваньский царевич?

Тот, видимо, еще хуже него знающий язык чинжинов, показал на помещение, где раньше жил Сиртланбек. Бесшумно проскользнул он в небольшую сводчатую комнату. На низкой тахте, занимающей треть комнаты, спал двенадцатилетний сын Нигаана. Рядом горела лучина — очевидно, мальчик заснул недавно, забыв ее погасить.

— Хорошо, что ты спишь, даванец! — шепотом сказал Сиртланбек. Он осторожно вынул нож и, крепко зажав его в правой руке, опустился на колени возле царевича. — Ты ни в чем не виноват. Да простит мне твою кровь великий Ахурамазда! — все так же тихо произнес Сиртланбек. — Во всем виноват твой отец, Нишан. Я отомщу ему!

Мальчик пошевелился, повернулся на левый бок.

— Хорошо, что ты скрыл от меня свое милое лицо, — глухо прошептал Сиртланбек. — Мы оба позорим Давань: ты — не ведая об этом, а я — по малодушию! Тебя держат здесь для того, чтобы ты помог поработить нашу землю. Убив тебя, я лишу Сына Неба будущего ставленника для Давани!

Сиртланбек потушил лучину. В темноте послышался последний хрип мальчика…

— О великий Ахурамазда! — Сиртланбек говорил теперь в полный голос. — Меня учили, что тело и кости человека остаются на земле, а душу ты призываешь обратно к себе. Потом ты опять посылаешь эту душу на землю в теле другого человека, новорожденного. Если это верно, то пошли мою душу в утробу женщины Давани, чтобы я родился там… На этот раз я буду знать, как бороться с ее врагами! Тогда я буду не продажным изменником, а верным сыном Давани! Прими мою душу, создатель всех нас великий Ахурамазда!

Вонзив себе в грудь нож и повернув его, Сиртланбек рухнул на ложе, где лежал труп другого даваньца.

Глава четвертая

НАЧАЛО КОНЦА

Над многостворчатым шелковым шатром, поставленным на небольшом бугре, от легкого степного ветерка колышется флаг с изображением Желтого дракона. Вокруг по зеленому лугу раскинуты шатры шэнбинов. Издали видны очертания невысоких горных цепей. Послы и военачальники Сына Неба, неоднократно побывавшие в этих местах, дали здешним хуннским горам ханьское название — Фушань.

Ли Гуан-ли думал, что основные силы хуннов во главе с самим шаньюем должны находиться сейчас по ту сторону Фушаня. У него же за спиной лишь те, которые отрезали шэнбинам путь назад и преграждают дорогу к бродам реки Чжицзюй. После трехдневной кровопролитной сечи из семидесяти тысяч шэнбинов осталось не более тридцати. Правда, сколько тысяч хуннов осталось на берегах Чжицзюй, Ли Гуан-ли не знает. В его голове обнадеживающе мелькает мысль: возможно, и хунны пострадали не меньше его… Тогда как-то можно будет вырваться из капкана.

Цзянцзюнь Ли Гуан-ли сидит в шатре один, поджав ноги. Перед ним лежат старые свитки, всегдашние спутники в его походах, — сочинения Сунь-цзы. Подбирая нужные из них, он вслух читает:

— «Когда поднимают стотысячную армию, выступают в поход за тысячу ли… изнемогают от дороги и не могут приняться за работу семьсот тысяч семейств… имущество народа уменьшается на семь десятых…»

Хотя Ли Гуан-ли знает наизусть эти слова, в последнее время он не раз перечитывал их. Хорошо знаком ему и другой свиток. Глаза цзянцзюня пробежали по иероглифам. Убедившись, что нашел именно то место, он читал теперь громче, как будто в шатре сидело много людей и нужно было, чтобы слова Сунь-цзы были слышны всем:

— «Никогда еще не бывало, чтобы война продолжалась долго и это было бы выгодно государству. Поэтому тот, кто не понимает до конца всего вреда от войны, не может понять…»

Дальше Ли Гуан-ли не стал читать. Видимо, для раздумий, беспокоящих его, нужна была только прочитанная часть высказывания Сунь-цзы.

Держа в руках свитки, Ли Гуан-ли уставился в одну точку свода шатра. «Мы отобрали у сюнну не менее половины их земель, углубились далеко, очень далеко на север! Нужно ли еще воевать с ними, выгодно ли это нам? Мы воюем на Севере, на Юге, на Востоке, на Западе вот уже тридцать второй год! Кое-кто во дворце уже поговаривает, что мы совсем разорили народ. Смогут ли земледельцы и ремесленники выдержать, если и дальше с них будут взимать по тридцать монет сверх ежегодной подати? Вельможи двора боятся за себя: а что, если вдруг поднимется чернь? Не разлетится ли в пух и прах ханьское владычество, как было с Цинь? Тогда можно потерять все — и земли, и рабов, и золото, и дворцы, и знатное имя!..»

У входа в шатер показался старший стражник.

— Что?

— Пришли сяовэй и доносчик.

— Сначала доносчика!

— Говори! — сказал цзянцзюнь робко приближающемуся человеку.

— Шэнбины не хотят сражаться.

— Говори все!

— Многие хотят сдаться в плен сюнну.

— Зачем?

— Думают, что сюнну их не убьют и они останутся здесь землепашцами.

— Они правы. Сюнну нужны землепашцы.

Доносчик удивился. Как, цзянцзюнь поддерживает шэнбинов, помышляющих об измене? Или он иронизирует?

— Ступай! Будешь сообщать о малейших изменениях в настроении шэнбинов.

Вошел встревоженный сяовэй.

— Хочешь сказать, что сюнну двигаются сюда? — спросил цзянцзюнь.

— Они уже обхватили издали оба наших крыла!

— Значит, сюнну… — дальше Ли Гуан-ли рассуждал про себя: «Значит, сюнну опять окружат меня! Видимо, мне не избежать этой роковой участи. Наверное, само Небо предусмотрело это еще до моего рождения, а Сын Неба лишь способствует исполнению воли Верховного владыки, вновь и вновь посылая меня на земли сюнну!..»

Опомнившись, Ли Гуан-ли испытующе посмотрел на сяовэя.

— Будут ли приказания? — спросил тот.

— После!

Когда сяовей вышел из шатра цзянцзюня, лицо его выражало еще большее удивление, чем лицо доносчика.

Ли Гуан-ли, оставшись один, вновь погрузился в думы. Всегда перед отправлением войска в императорском дворце Поднебесной гадают. И в этот раз целую неделю гадальщики по черепахе, звездам, воздуху и чужеземные шаманы, перебивая друг друга, предвещали невиданную доселе удачу шэнбинам, отправляемым против сюнну. Но где эта удача? Где те аргамаки, о которых мы мечтали до похода на Давань? Прошло всего двенадцать лет, как вернулись из Давани, и теперь во всей огромной Поднебесной не найти даже тысячи аргамаков! А на них мы вырвались бы отсюда прежде, чем сюнну успели бы окружить нас, и ускользнули бы от их преследования… Ну и что? Что ожидало бы тогда в Чанъани Эрши цзянцзюня, опозорившего Хань еще раз? Казнь, позорная и жестокая казнь! Но и вступить с сюнну еще в одну сечу, здесь, в глубине их земель, когда они окружили нас, — тоже смерть… Умереть — во имя чего?! А во имя чего я живу? Ради бесконечных и бестолковых войн? Может сдаться сюнну? А как поймут меня в Чанъани?! Что скажут другие цзянцзюни, чжухоу, дафу? Ну что ж! Ведь несколько лет тому назад Ли Лан тоже сдался сюнну, когда не оказалось другого выхода. Его клеймили, хулили. Но при дворе нашлись и такие мужи, которые втайне поняли и оправдали его поступок. Тайшигун Сыма Цянь сказал, что Ли Лан был славным цзянцаюнем, он проиграл сражение не по своей вине. Правда, за это Сыма Цянь и получил положенное. Его предали суду, выхолостили и бросили в камеру, где разводят шелковичных червей. Сыма Цянь был наказан и за то, что раньше других понял бессмысленность постоянных войн и заявил об этом откровенно. Потом его простили.

Ли Гуан-ли попытался припомнить слова самого Сыма Цяня о пережитом: «Тело мое не камень и не дерево. Глубоко в темницу я был заточен. Тюремщик был единственным моим редким собеседником».

Ли Гуан-ли велел старшему буцюю собрать проводников и толмачей.

— Немедленно! — сказал он вслед буцюю, направившемуся к выходу.

Разговор с десятком проводников был коротким. Они тут же поскакали в разные стороны от лагеря.

На рассвете следующего дня шэнбины, оставив на месте свое оружие, уже ехали в глубь земель хуннов в сопровождении небольшого числа хуннских всадников.

Шаньюй принял Ли Гуан-ли не как пленного цзянцзюня, он раскрыл ему свои объятия, как другу…

* * *

Ли Гуан-ли не представлял себе всех последствий своего шага. В Чанъани предали жестокой казни его сына Ли Цзюй-ли, братьев Ли Янь-няна и Ли Цзи.

Не вынеся горя, Ли Гуан-ли покончил с собой, Хунны пышно похоронили его.

Глава пятая

СПУСТЯ НЕСКОЛЬКО ДЕСЯТИЛЕТИЙ

Кушаны давно брали верх над остальными четырьмя элами Юечжи — Сюми, Шуанми, Сисе и Думи. Ханы кушанов неизменно избирались хаканами на курултаях в Больших Юечжи. Шли годы, десятилетия… Юечжи, прежде называвшие себя туячи (верблюдоводы), теперь стали именоваться кушанами. Но ханьские послы, торговцы и историки упорно продолжали называть их по-прежнему — туячи, а в собственном произношении — юечжи.

Кушаны, чей язык имел общий корень с языками Кангха, Согда и Давани, все сильнее смешивались и сращивались с оседлыми, полуоседлыми и кочевыми племенами и народностями этих стран. Немалую роль в этом, помимо укреплявшихся хозяйственных и торговых связей, сыграли древние предания, рассказываемые аксакалами, предания о том, что туячи и здешние племена происходят от одного и того же отца, только туячи на протяжении жизни десяти-пятнадцати поколений в поисках привольных пастбищ перекочевывали между Черными песками и горами Хинган. Народная память, чувство общности исторической судьбы помогли кангхам, хваразеймийцам, согдакам, даваньцам, бактрийцам объединиться в единое государство под верховенством кушанов. Под давлением обстоятельств тудуны, тархуны, ихшиды, шахи вынуждены были признать кушанских ханов своими хаканами — в одних случаях совсем мирно, в других также без большого кровопролития. Когда на троне восседали Кудзули Кадфиз и его сын, народы, народности и племена, живущие от Аральского моря до Ганга, включая Цзибинь (современный Кабул) и Пуду (Парапамисад) — область на юге Гиндукуша, объединились в единое, мощное оседло-кочевое государство. Такому объединению способствовали ханьцы, они ускорили его, постоянно угрожая нашествием.

При царе кушанов Канишке войска кангхов, даваньцев, согдаков, хваразеймийцев, бактрийцев, воинов Пуду, Цзибинь и многих других народностей и стран начали решительную борьбу с Хань за освобождение государств бассейна реки Тарим и озера Лобнор. Шли беспощадные сечи с шэнбинами, предводительствуемыми Бань Чао. В конце концов были полностью освобождены и очищены от шэнбинов переходившие по нескольку раз из рук в руки Кашгар, Яркент, Хотан, Аксу и многие другие города бассейнов рек Тарим и Черчен. При поддержке родственных пародов гаогюйцы выгнали ханьцев со своих исконных земель. Потомки гаогюйцев — уйгуры жили позже в Восточном Туркестане. Под гнетом Хань оставался лишь один небольшой город-крепость вблизи Дуньхуана.

* * *

Продвижение Желтого дракона на запад было остановлено. Помнит ли он, Желтый дракон, что когда-то был безобидным, мирным, даже добрым существом?!

Воображение древнейших предков китайцев создало Желтого дракона как символ полноводия и плодородия.

В Китае, как и по всему обширному Древнему Востоку, был замечен двенадцатилетний цикл повторения засушливых и обильных влагой, жарких и прохладных, урожайных и неурожайных годов. Каждый из годов этого цикла был особенно благоприятен для какого-то животного. Постепенно именами животных и стали называться разные годы двенадцатилетнего цикла. Так возникли годы мыши, коровы, тигра, зайца, рыбы, дракона, лошади, барана, обезьяны, курицы, собаки и кабана.

Самый полноводный год древние китайцы называли годом дракона, причудливого существа, особенно любящего воду. Они с большими надеждами ждали год дракона и радовались, когда он наступал. В год дракона, как правило, земледельцы собирали обильный, богатый урожай, скотоводы пасли свои стада на привольных пастбищах… Поэтому год дракона считали самым счастливым годом. Отсюда пошло обожествление дракона предками китайцев как доброго, приносящего пользу людям существа. И оттого Желтый дракон превратился во всеобщего любимца байсинов — простолюдинов.

Вершители судеб согбенных до земли тружеников задались целью использовать почитание народом Желтого дракона для расширения своей империи, укрепления власти и славы своих династий. Сыны Неба решили, что, если на знаменах войск будет изображен Желтый дракон, простых ханьцев, облаченных в военные доспехи, легче будет посылать в близлежащие и дальние страны.

Так началось превращение Желтого дракона из безобидного и доброго существа, как себе представляли его древнейшие предки китайцев, в символ агрессии и великохаиской исключительности.

Теперь этот коварный и ненасытный Желтый дракон вынужден был отступить. «Но успокоится ли он? — думали жители Давани. — Не будет ли он и впредь пытаться простереть свою зловещую тень на земли соседей? Это будет зависеть от прочности преград, возводимых на его пути народами соседних, и не только соседних, стран».

Послесловие

АСТАДАН БОГАТЫХ ЛЕГЕНД

Все окраски выцветают, но цвет крови не блекнет.

Древняя поговорка

Роман закончен. Друг из Андижана, прочитав рукопись, позвонил мне и предложил проехать вместе по некоторым местам событий, описанных мной.

Можно ли сосчитать, сколько раз за годы работы над книгой, изучая исторические источники и собирая материал, я побывал в тех местах, исходил и изъездил их! И все же я не устоял перед соблазном теперь, когда книга закончена, вновь увидеть дорогие моему сердцу места, еще раз зримо представить полюбившихся и ставших близкими мне героев бесконечно далеких лет.

Мы встретились с товарищем в Андижанском аэропорту и на его машине отправились в центр Мархаматского района. Там находятся сохранившиеся до наших дней развалины внутренних стен Эрши. Отчетливо видны места башен, можно определить их размеры, расстояние между ними. Заметно и место, где стоял Арк… Прошло столько веков, но безошибочно можно узнать, где были большой и малый пруды. Вот здесь наши предки в течение сорока дней не только выстояли, сдержали натиск шэнбинов, но и вынудили их снять осаду, а затем изгнали с родной земли.

Наш путь лежал дальше, в Араван, — центр одноименного района Ошской области Киргизии. Напоминающая по форме лодку, Ферганская долина с окружающими ее снежными горами — земли древней Давани — теперь принадлежит трем союзным республикам: верхняя ее часть — Киргизии, средняя — Узбекистану и нижняя — Таджикистану. События далеких лет происходили на общей территории народов современной Средней Азии и Казахстана, предки их сообща боролись против ханьских захватчиков двадцать один век назад. Мы привыкли считать, что это время слишком далеко от нас, в глубине веков. Ничего не скажешь: лет прошло немало. Но если в среднем за столетие сменяется три поколения (учитывая лишь деятельную жизнь человека), то получается, что за двадцать один век их прошло по земле всего лишь шестьдесят два. Поставьте шестьдесят два человека в ряд! Он получится не таким уж длинным. В самоотверженной борьбе по изгнанию ханьских захватчиков беспримерный героизм и отвагу проявили наши не столь уж далекие предки… За этот отрезок истории туячи (юечжи), впоследствии называвшиеся кушанами, ассимилировались с туркоязычными и согдоязычными даваньцами, согдаками, аланами Каракумов и Прикаспия, пуштунами, индусами… Кангхи (общее название множества племен на обширной территории) стали узбеками правобережья и левобережья Сырдарьи, казахами, каракалпаками, соединились с уйгурами… Оставшаяся в районе Незамерзающего озера (Иссык-Куля) и в Черно-белых горах (Алатау) часть усуней во главе с племенем хирхизов стала именоваться позже киргизами, а другая часть усуней и остальные древние кочевые народы сращивались с оседлыми народами, в том числе и с даваньцами! Судьба больших союзов племен аланов, аргу, аристаев, обов была такой же. При этом выходившие в разные времена на арену истории племена давали свои имена последующим поколениям этих народов. Ведь древние племена, по-разному называвшиеся в разные периоды истории, не исчезали, и новые народы не могли, как говорится, с неба свалиться на пустые места. Новые поколения — шестьдесят второе, шестьдесят третье, шестьдесят четвертое поколения туячей, кушанов, кангхов, хуннов, усуней, согдаков, даваньцев, аргу, аристаев, аланов… — это сегодняшние узбеки, киргизы, таджики, казахи, туркмены, азербайджанцы, татары, каракалпаки, уйгуры, монголы, калмыки!..

Над Араваном возвышается Айирмачташ — отдельно стоящая гора. Дальше — цепь гор Чилустун. Здесь происходила кровопролитная сеча, задержавшая на несколько дней войско ханьцев.

Вот мы пересекаем Акбуру. Мирно течет она, унесшая в те давние времена много крови, облегчившая даваньцам возможность встретить острыми мечами первые тысячи ханьского войска.

Выехав на отрезок дороги Ош — Фрунзе, мы мчимся мимо Джалалабада. Здесь, через этот город, проходит древняя кугартская дорога — свидетельница бесславного бегства остатков ханьского войска.

Примерно через час неторопливой езды мы попадаем в село Маси. Здесь отважные табунщики, не желая отдать своих аргамаков захватчикам, устроили шэнбинам кровавую бойню. Какой же неизгладимый след в истории смогли оставить простые табунщики, горные джигиты, проявившие незаурядную смекалку и воинскую доблесть!

На подступах к Ташкумиру, городку киргизских угольщиков, буйная река Нарын, называвшаяся в древности Йенчу Огоз, вырывается из горных теснин на просторы долины. Здесь, примерно на месте первого моста, описанного в книге, теперь сооружен современный мост. Мы едем по той же самой дороге, но ныне расширенной, улучшенной, с твердым покрытием. Горы, нависающие над дорогой и рекой, — те же. Две с лишним тысячи лет для них — почти то же, что для человека два с лишним дня. Все же много воды протекло в Нарыне за два тысячелетия! А возможно, одни и те же капли десятки и сотни раз протекли под этим же мостом, превращаясь в пар, в тучи, в снег, вновь и вновь проливаясь дождем в реку.

Зато неузнаваемо изменился этот край в последние десятилетия. Изменились люди, потомки тех, кто сбрасывал здесь камни на головы шэнбинам. Но они сохранили гордый, непокорный дух своих предков, твердость и решимость самоотверженно защищать Родину в борьбе против чужеземных захватчиков.

Мы приближаемся к древней Хайломе. Здесь даваньцы уничтожили целое войско Хань! В середине последующего тысячелетия Хайлому назвали Кетмен-тюби, а в последние годы — Токтагулом в честь родившегося в этом крае известного киргизского народного акина.

В долине древней Хайломы я не впервые. На берегу реки на пологом склоне горы находится давнее место паломничества окрестного населения. Называют его Чопан-ата, что означает святой отец-чабан. По преданиям, здесь, в одной гробнице, сложенной из камней и кирпичей, похоронено четыре человека. Значит, захоронение совершено в доисламский период, в глубокой древности. Возможно, это был астадан зороастрийцев. Говорят, что надгробие уже несколько раз переделано за долгие годы.

Об этой могиле и ныне рассказывают легенды. Видимо, их сочиняли и дополняли несколько поколений людей, живших в этом краю. Говорят, что святой отец-чабан был немым. В его далекое время здесь был бой с яджужами-маджужами, прибывшими со стороны восхода солнца. Своими заклинаниями немой превратил рога коз и диких архаров в копья, а самих животных в воинов. Так жители этих гор сумели отразить нашествие бесчисленных яджужей-маджужей. Чопан-ата не заботился о себе. Попав под снежную лавину, он упал в реку и погиб.

Святого Чопан-ату похоронили здесь, а вместе с ним — еще трех отважных воинов. По другой легенде, Чопан-ата не был мужчиной. Заклинала коз и архаров молодая девушка. Она переодевалась мужчиной и, чтобы ее не выдал нежный голос, прикидывалась немой.

Сложены легенды и несколько иного характера.

Говорят, что здесь лежат две пары возлюбленных. При жизни девушки-подруги, пользуясь своим большим сходством, часто выдавали себя друг за друга. Безмерно любящие каждый свою невесту, джигиты мучились ревностью. На войне с яджужами-маджужами трое из них погибли — обе невесты и один жених (в то время женщины воевали наравне с мужчинами). Оставшийся в живых жених не мог различить, которая из мертвых девушек его невеста, и похоронил их рядом, оставив место в гробнице и для себя. А потом подумал: если узнаю на том свете свою невесту, что же будет делать другая? Похоронил и погибшего джигита рядом. Остаток жизни он прожил одиноким пастухом, а когда постарел, каждый вечер заходил ночевать в гробницу и по утрам выходил вновь. Однажды утром камни, которыми был заложен вход в гробницу изнутри, остались неразобранными. Тогда, согласно завещанию старого чабана, молодой табунщик замазал отверстие. Спустя какое-то время, по легенде, гробницу открыли и обнаружили, что один из лежащих был похоронен без головы.

По обе стороны могилы растут четыре йилгина — так местные жители называют кустарник. Два куста — мощные, крупные, а два других — потоньше, нежнее. Их макушки чуть склоняются друг к другу. Стволы их темно-красные, более яркие, чем обычно бывает. Таких йилгинов я нигде не видел. Говорят, что кровь возлюбленных, погибших на войне, не ушла в землю, а перешла в йилгины. В прошлом, когда над краем нависала угроза, жители, сделав копье и рукоятку для кинжала из стволов этих йилгинов, отдавали оружие в руки самым отважным воинам, здесь же благословляли джигитов на битву. Население этого края и поныне почитает могилу Чопан-ата, многие верят в ее волшебную силу.

Это может вызвать улыбку. Как же так: в наше время верить в легенды и чтить древнюю могилу? Да, если задуматься, можно и нужно чтить, ответил я сам себе. Нужно чтить могилы героев, защитников Родины! Современники пли далекие предки, они — народные герои! А жизнь народа исчисляется тысячами, десятками и сотнями тысяч лет!

Каждый из живущих умрет. Но как и кем сам ты уйдешь из жизни? Сделают ли защитники Родины из дерева, выросшего над твоей могилой, копья и рукоятки для оружия?!

В этой древней могиле, о которой сложено так много легенд, не покоится ли прах моих героев Камчи и Ботакуз, Бургута и Айтуккан?! Фиалки, такие красивые и нежные, цветущие вокруг могилы, показались мне раскрытыми глазами юных женщин и девушек, погибших в боях в дни осады Эрши и позже, когда они вместе с мужьями и женихами изгоняли ханьцев из пределов родной земли.

Первый раз в эти места я приезжал более десяти лет назад. Тогда я только собирал материал для книги. Но мои герои уже начали со мной разговаривать. В то время Токтагульская гидроэлектростанция еще строилась. Приехав в этот раз, мы с другом из Андижана увидели, что на месте долины, описанной в книге, плещет о скалистые берега огромное синее море — Токтагульское водохранилище!

Древняя могила осталась глубоко под водой. Но память о героях, как живительная влага из арыков, вливает новые силы в народы древней земли.

Героизм передается из поколения в поколение. Возможно, это — работа генов. Но я твердо знаю одно: любовь к Родине, героизм и самоотверженность передаются и народной памятью! Это она, память народа, на века сохраняет имена и образы народных героев. Потому так дороги и близки нам далекие предки — и те, кто первыми поднялись на борьбу с ханьскими завоевателями, и те, кто изгонял позднейших поработителей, и новые, наши уже, поколения, отстоявшие завоевания Великого Октября от интервентов и гитлеровских захватчиков. Ради этой памяти народной я и написал свою книгу.

О романе М. Эгамбердиева «Тень Желтого дракона»

Роман М. Эгамбердиева «Тень Желтого дракона» посвящен славной странице из истории борьбы против ханьской агрессии пародов Средней и Центральной Азии — предков современных монголоязычных, туркоязычных и других народов — монголов, джунгар, алтайцев, тувинцев, бурят, уйгуров, казахов, киргизов, узбеков, каракалпаков, татар, башкир, чувашей, туркмен, азербайджанцев, карачайцев, кумыков, таджиков, афганцев и других соседних, и не только соседних, со Срединной империей древних народов.

Книга раскрывает исторические истоки формирования политической доктрины великоханьской исключительности, порабощения других народов и захвата чужих земель, а также идеологии китаецентризма, согласно которой Срединное государство считалось центром Поднебесной, то есть всего мира, а Сын Неба — «пастырем народов».

Идея априорного превосходства Срединного государства над окружающим миром «варваров» была выдвинута древнекитайскими идеологами и политиками более двух тысяч лет назад. С ней неразрывно связано учение об императоре как Сыне Неба — богоравном властителе Поднебесной (Тянься). Неподчинение внешних «варваров» Сыну Неба вменялось им в преступление; походы Сына Неба рассматривались как карательные; внешнеполитические и дипломатические акции Срединной империи включались в сферу действия уголовного права. Выражением идеологии правящих кругов древнекитайской империи стала теория естественного неравенства во взаимоотношениях между Срединной империей и остальными народами — ее потенциальными рабами, данниками и вассалами, чей «священный долг» состоял в беспрекословном повиновении Сыну Неба — единственному законному владыке и мироустроителю Вселенной. Древняя конфуцианская доктрина врожденной исключительности людей Срединного государства и этнической неполноценности остальных народов веками служила идейным оправданием внешней экспансии, став официальной концепцией императорского Китая, определяя теорию и практику его взаимоотношений с соседними странами начиная с древности и вплоть до новейшего времени.

Описываемые в романе события относятся к эпохе владычества древнекитайской династии Хань (202 г. до н. э. — 220 г. н. э.). Именно в это время на территории Китая сложилась мощная рабовладельческая империя, хотя возникла она чуть раньше, при династии Цинь (221–209 гг. до н. э.), объединившей разрозненные царства, существовавшие ранее в древнем Китае. По повелению «Первого Высочайшего императора» Цинь — Цинь Ши хуанди была сооружена Великая китайская стена от Ляодуна до Ордоса, обозначившая северную границу империи. Предпринятые Цинь Ши хуанди завоевательные походы на севере и юге и грандиозные строительные работы невыносимо тяжким бременем легли на плечи «черноголовых» — так «Первый Высочайший император» Цинь приказал называть весь народ империи. В пламени народных движений 209–202 гг. до н. э. империя Цинь рухнула. Основателем повой империи и династии — Хань — стал выходец из простонародной среды «черноголовых», повстанческий вождь Лю Бан, Это случилось в 202 г. до н. э.

Политическое объединение древнего Китая в рамках империй Цинь и Хань явилось мощным катализатором процесса формирования древнекитайского этноса. «Цинь» стало этническим самоназванием древних китайцев в последующую четырехвековую эпоху ханьской империи, оно вошло в язык соседних пародов, от него же произошли все современные европейские названия Китая: Чайна, Хина, Шин. Однако основное наименование китайскому народу, которое он носит и по сей день, а именно «ханьцы», дала империя Хань.

Централизация и внутреннее укрепление древнекитайской империи в первые десятилетия правления династии Хань заложили основу для роста хозяйственного благосостояния страны, способствуя тому прогрессу в земледелии, ремесле и торговле, который единодушно отмечают древнекитайские историки. При Лю Чэ (140–87 гг. до н. э.) — шестом императоре династии Хань, известном в истории под посмертным храмовым именем У-ди («воинственный император»), ханьская империя достигла своего наивысшего могущества. Однако успехи в развитии материального производства были принесены в жертву безудержному властолюбию «воинственного императора», его планам мирового господства и неуемной жажде обогащения ханьской рабовладельческой знати. Огромный размах завоеваний при У-ди потребовал колоссальных расходов внутренних ресурсов и неисчислимых человеческих жертв и уже в конце его правления привел к разрушению производительных сил, резкому ухудшению положения основной массы земледельческого населения, открытым выступлениям «озлобленного и измученного люда» в центральных областях империи Хань и восстаниям племен на ее окраинах.

Действие романа происходит во II в. до нашей эры, охватывая почти весь период долголетнего правления У-ди. Канву повествования составляют действительные драматические события, связанные с походами многотысячных войск ханьского полководца Ли Гуан-ли в древнеферганское царство Давань, расположенное на территории современных Узбекистана, Киргизии и Таджикистана. Давань держала ключевые позиции на возникшем именно в это время Великом шелковом пути — важнейшей, если не единственной, торговой артерии, связывавшей страны Восточной Азии со странами Средней Азии и Ближнего Востока, протянувшейся на расстояние более семи тысяч километров от Хуанхэ до Средиземного моря. Овладение шелковым путем было главным звеном в стратегическом замысле У-ди «расширить пределы империи на десять тысяч ли и распространить власть Сына Неба во всех странах внутри четырех морей (то есть во всем мире — Т. С.)» (Сыма Цянь. «Исторические записки»). Военная экспансия У-ди простиралась по всем направлениям как на суше, так и на море. Первым объектом его агрессии стали «злые рабы» — сюнну, как называли древние китайцы хуннов, кочевавших к северу от границ ханьской империи. У-ди вероломно разорвал «договор о мире и родстве», заключенный шаньюем (вождем) хуннов с первым императором династии Хань, и его армии в течение полувека постоянно совершали рейды в глубь территории хуннов, оттесняя их кочевья далеко внутрь пустыни Гоби. Одновременно У-ди осуществлял захватнические акции против тибетских племен на юго-западе, а также древневьетских юэских государств на юге, завоевав на протяжении 112–110 гг. до н. э. сначала царство Дунюэ (на территории современных провинций Фуцзянь и Чжецзян), а затем Наньюэ, с захватом которого у предков вьетнамцев были отторгнуты земли в Гуандуне, Гуанси и крайней северной части современной Демократической Республики Вьетнам. После этого морские и сухопутные войска У-ди напали на древнекорейское государство Чосон, заставив его номинально признать верховную власть династии Хань. И вот тогда, добившись значительного расширения и внутреннего укрепления империи, всю мощь ханьской государственной и военной машины У-ди обрушил на тянь-шаньско-памирские племена и народы. К этой цели он шел упорно с самого начала своих завоеваний. Кровопролитнейшие войны с хуннами были прелюдией военной кампании У-ди на северо-западе. Еще в 138 г. до н. э. он отправил военного разведчика Чжан Цяня в направлении кочевий враждебных хуннам племен Юечжи, располагавшихся где-то в верховьях Амударьи, преследуя стратегическую цель военно-политического проникновения на запад и одновременно решая тактическую задачу — натравить юечжийского вождя на шаньюя, руководствуясь испытанным методом древнекитайской дипломатии: «руками варваров покорять варваров» («и и чжи и»). Юечжи не поддались на происки ханьского посла. Зато его разведывательная деятельность превзошла все ожидания У-ди. Чжан Цянь открыл для древнего Китая огромный новый мир чужеземной культуры. Он побывал в Дася (Бактрия), Канцзюе (Кангха), Давани, где узнал об Аньси (Парфия), Шэньду (Индия) и других, еще более далеких странах. Донесения Чжан Цяня о каждой из стран были конкретны и целенаправленны: местоположение, размер территории, природные ресурсы, занятия населения, военные силы. Так, о Давани он сообщал: «Давань расположена в десяти тысячах ли к западу от Китая. Народ живет оседло, выращивает рис и ячмень, занимается виноделием, возделывая виноград. Там в изобилии «потокровные» кони, как говорят, потомки «небесных коней». В стране более семидесяти городов, окруженных стенами. Население составляет несколько сотен тысяч человек. Воюют луками и копьями, умеют стрелять на скаку, сидя верхом на конях. Давань граничит на севере с Канцзюем, на западе — с Большими Юечжи, на юго-западе — с Дася, на северо-востоке — с усунями, на востоке — с Юйми и Юйтянь (Хотаном)» (Сыма Цянь. «Исторические записки»).

Чжан Цянь был не только опытным разведчиком, но и талантливым дипломатом и военным стратегом. Посылая именно его с наиважнейшей миссией на запад, У-ди знал, что делал. «Воинственный император» известен в истории как хитроумный и коварный деспот, обладавший особым «дьявольским» даром распознавать таланты, тайные помыслы и слабости людей и иезуитским умением использовать их в угоду своим планам и прихотям. У-ди никому ничего не прощал, никакие прошлые заслуги не могли спасти от его жесточайшей кары за сиюминутную неудачу. Был суеверным и подозрительным до умопомрачения. Никто из его ближайшего окружения, не исключая и Чжан Цяня, не избежал тюрьмы или казни. У-ди никогда не менял однажды принятых решений, не останавливался ни перед какими тратами и человеческими жертвами, шел на самые крутые меры. Когда выявилась острая нехватка людских ресурсов для проведения военных кампаний, У-ди издал жесточайший уголовный кодекс, каравший обращением в рабство нескольких колен родственников «преступника» на основании указа о круговой поруке. Этот источник государственного рабства обрекал на каторжный труд в оружейных мастерских, на фортификационных и строительных работах, в обозах действующих армий сотни и сотни тысяч бедняков из несостоятельных семей, в то время как богачи свободно откупались от такой страшной участи. Из этого контингента казенных рабов У-Ди вербовал солдат для самых далеких и тяжких походов, обещая свободу по возвращении. Но живыми добирались до границ единицы из тысяч осужденных.

Чжан Цянь предложил У-ди оперативный план военно-дипломатических действий: заключить «родственный союз» с усунями, принудить их подчиниться власти ханьских императоров и тем самым «отсечь правую руку у сюнну», а затем приобрести как внешних данников Дася и другие страны на западе. «Император признал расчеты Чжан Цяня правильными», — пишет современник этих событий, придворный историограф Сыма Цянь (145–86 гг. до н. э.). План Чжан Цяня как нельзя лучше отвечал целям глобальной политики У-ди, и «воинственный император» со всей решительностью приступил к его реализации. Почти четверть века правящие круги ханьской империи использовали все рычаги военного и дипломатического нажима для проникновения в Среднюю Азию, захвата цветущих оазисов — городов-государств Восточного Туркестана, располагавшихся вдоль северного и южного ответвлений Великого шелкового пути, окаймлявших пустыню Такла-Макан.

Утверждение влияния Срединной империи в среднеазиатско-восточнотуркестанском регионе, по мнению У-ди и его военачальников, зависело от покорения Давани, занимающей важное стратегическое положение и владеющей рослыми быстроногими скакунами, также имеющими стратегическое значение. В далеких походах, особенно в войнах с хуннами, ханьские армии теряли огромное множество боевых коней, и в придворных кругах неоднократно вплотную вставал вопрос о прекращении дальнейших войн из-за крайнего дефицита в лошадях. Для тяжеловооруженной конницы У-ди представляли исключительную важность статные лошади западной породы. За ними У-ди постоянно отряжал посольства к усуням, но усуньские кони не могли сравниться по силе и выносливости с «потеющими кровью» ферганскими лошадьми, которых в Китае отождествляли с легендарными лошадьми-драконами. По словам Сыма Цяня, «император воспылал великой страстью к даваньским скакунам». «Небесные кони» представлялись У-ди залогом его военного счастья, и он решил добыть их любой ценой. К тому же «воинственный император» — сын своего времени, уповая на божественную сущность Сына Неба, глубоко верил в свое личное бессмертие и страстно мечтал об упряжке «крылатых лошадей-драконов» из Давани, которые примчали бы его священную особу на небо. Но поход в Фергану отнюдь не был замышлен лишь с целью овладения боевыми конями. Покорение Давани открывало возможность дальнейшего продвижения ханьских армий на запад, где, по доходящим в Китай слухам, находились фантастически богатые страны — туманные, но тем более заманчивые объекты агрессивных устремлений «воинственного императора». Для осуществления этой задачи на отвоеванной у хуннов территории Ганьсу были созданы военные поселения и построена мощная линия укреплений как продолжение Великой китайской стены. Ганьсу стала плацдармом для наступления на Западный край, как ханьские источники называли бассейн реки Тарим. Конкистадоры Сына Неба силой оружия, подкупом, шантажом и обманом пытались навязывать волю Хань правителям городов-государств Восточного Туркестана, огнем и мечом проторяли дорогу ханьским гарнизонам, чтобы взять под контроль территории вдоль Великого шелкового пути. По этому пути все шире и шире разворачивалась активная международная торговля. Караваны тянулись непрерывной чередой.

Великий шелковый путь на трассе Чанъань — Рим шел через Ганьсу до крайнего форпоста ханьской империи на северо-западе — города Дуньхуан и отсюда разветвлялся на две основные, ведущие в Кашгар дороги — одна следовала по южному краю Таримского бассейна через Хотан и Ярканд, другая проходила севернее, через Хами, Турфан, Кучу и Аксу. Из Кашгара торговый путь расходился на Фергану и на Бактрию, затем вел в Парфиго и Индию и далее в Средиземноморье. По Великому шелковому пути осуществлялось двустороннее культурное влияние народов Запада и Востока. Из Китая торговцы везли железо, никель, драгоценные металлы, лаковые изделия, зеркала и другие предметы ремесла, но больше всего вывозилось шелка-сырца — «сы». По созвучию с этим наименованием древний Китай стал известен в странах греко-римского мира как страна «синов» или «серов», хотя располагали античные географы «страну шелка» в восточном направлении не далее Ганьсу. В Китай доставляли домашних и диких животных и птиц, ценные сорта древесины, редкие цветы и растения, меха, благовония, пряности, ювелирные и стеклянные изделия, гобелены, другие предметы роскоши и, конечно, искусных в ремеслах заморских рабов. Особую важность для ханьского Китая представляли сельскохозяйственные культуры, заимствованные из Средней Азии: виноград, бахчевые, садовые культуры, фасоль, люцерна. Однако все, что привозилось в Чанъань по Великому шелковому пути, рассматривалось Сыном Неба и его окружением только как «дань иноземных вассалов»; прибытие иностранных послов, обычные дипломатические подношения воспринимались не иначе как выражение покорности ханьской империи. К этой «дани» и «признанию себя иностранными вассалами ханьского двора» государства Западного края принуждались прямым военным нажимом со стороны ханьских войск, расквартированных в крепостях, сооруженных по приказу У-ди за пределами Ганьсу в районе озера Лобнор и реки Тарим. Государства Восточного Туркестана зачастую отказывались принимать послов, отвергали «дары» Сына Неба, трезво оценивая их как попытку грубого вмешательства в свои внутренние дела, как акции, лишающие их выгод от транзитной торговли, нарушающие естественно сложившиеся формы функционирования Великого шелкового пути. С особым рвением послы У-ди действовали в Давани, но даваньцы упорно сопротивлялись домогательствам Китая, «прятали коней и отказывались отдавать их ханьским посланцам» (Сыма Цянь). Давань стала барьером для проникновения ханьской империи дальше на запад. Как отмечал Сыма Цяпь, «государства, лежащие к западу от Давани, надеясь на то, что они далеко расположены от Китая и могут его не опасаться, держали себя надменно и вызывающе независимо, невозможно было заставить их подчиниться желаниям ханьского двора». Войной с Даванью — а в ее быстром и успешном исходе У-ди нисколько не сомневался — «воинственный император» рассчитывал добиться решительного поворота в делах Западного края, утвердить гегемонию империи на шелковом пути и развязать себе руки для дальнейшей экспансии.

Прологом даваньской кампании стал карательный поход 108 г. до н. э. в Восточный Туркестан полководца Чжао По-ну, который должен был жестокой расправой с «мятежными правителями» запугать усуней, Давань и другие государства Западного края. Поводом для развязывания уже давно намеченной У-ди войны с Даванью послужила заслуженная месть жителей даваньской столицы Эрши одному из особо наглых ханьских послов. Сановники У-ди требовали «наказать и проучить Эрши», «завоевать страну и захватить в плен поголовно все даваньское население» (Сыма Цянь. «Исторические записки»).

В 104 г. до н. э. армия полководца Ли Гуан-ли, которому заранее был высочайше пожалован титул победителя Эрши, отправилась в карательный поход, который затянулся на два года и окончился полным провалом. Чтобы представить, как все произошло, достаточно обратиться к Сыма Цяню: «Жители государств, через которые проходил путь армии Ли Гуан-ли, при ее приближении укрывались за стенами городов и отказывались давать припасы и провиант. Армия Ли Гуан-ли шла на приступ. Когда удавалось захватить город, солдаты получали продовольствие, но чаще после неудачной осады приходилось уходить ни с чем. Воины погибали не в боях, а от голода. Пока дошли до Юнчэна, у Ли Гуан-ли осталось всего несколько тысяч солдат. Понесли огромные потери убитыми и ранеными, но Юнчэн не взяли. Ли Гуан-ли… потерял надежду достичь Эрши… и решил вернуться обратно… До Дуньхуана добрались лишь один-два воина из десяти». Взбешенный неудачей, император приказал немедленно готовиться к новой войне. Военными стратегами У-ди был разработан детальный план предстоящей даваньской операции. Предусмотрено было отвести воду от Эрши и взять столицу Давани измором. За действующей армией в далекий поход следовали огромные обозы, при них находились эксперты — знатоки коневодства для отбора из даваньских табунов лучших из лучших ферганских коней, предназначенных Сыну Неба. В 102 г. до н. э. шестидесятитысячная ханьская армия, снаряженная по последнему слову военной техники тех времен, вооруженная знаменитыми дальнобойными китайскими самострелами, вступила в Давань. На этот раз войска Ли Гуан-ли достигли Эрши и осадили ферганскую столицу. Однако покорить Давань империи Хань так и не удалось. Самоотверженная защита даваньцами и соседними с ними народами своих земель от вторгшегося врага положила конец дальнейшему продвижению на запад ханьских полчищ, привела к крушению захватнических планов У-ди.

В китайской историографии внешняя политика У-ди и его даваньские походы расцениваются по-разному.

Сам У-ди воспринял результаты войн с Даванью как катастрофу его планов покорения Западного края. Несомненный крах даваньской кампании был ясен и его современникам. Наиболее беспристрастные и трезвомыслящие представители древней и средневековой китайской историографии вообще подвергали сомнению необходимость для насущных интересов ханьской империи экспансии в страны Центральной и Средней Азии, обращали внимание на отрицательные последствия ее как для этих стран, так и, особенно, для Китая. «Династия Хань устремилась в далекий Западный край и тем самым довела до истощения империю. Какая польза в том?», — писал автор средневековой хроники «Бэйши». Аналогичный вывод, зачастую с сожалением, делали и другие политические и государственные деятели Китая. Так, сокрушался о безуспешном исходе походов У-ди в Давань цинский император Цянь-лун (1730–1795): «В прошлом император династии Хань У-ди отправил войска в труднейший поход в Фергану, но они лишь добыли коней и вернулись». В противоположность этому мнению и в противоречии с действительными фактами некоторые авторы официальных династийных историй, исповедуя конфуцианскую доктрину о Сыне Неба как повелителе Вселенной, восхваляли завоевательную политику династии Хань, намеренно замалчивая, что агрессия У-ди натолкнулась на ожесточенное сопротивление местного населения ханьским захватчикам и получила достойный отпор, что политическое доминирование ханьского Китая в Восточном Туркестане носило кратковременный, прерывистый и очень ограниченный характер.

Отечественное китаеведение внесло значительный вклад в изучение Китая, его культуры, истории, философии, литературы, начиная с глубокой древности до наших дней. Оно выдвинуло блестящую плеяду русских и советских ученых, чьи имена золотыми буквами вписаны в мировую синологическую науку.

М. Эгамбердиев серьезно изучил и использовал, по сути, всю основную нашу литературу, посвященную описываемому в романе периоду истории Китая. Роман «Тень Желтого дракона» достоверно воссоздает картину той исторической обстановки, когда впервые скрестились судьбы народов Восточной, Центральной и Средней Азии. Концепция рабовладельческого характера описываемой эпохи, понятой автором как всемирно-исторический этап общественного развития, последовательно и логично проводится в книге. На этом общеисторическом фоне развертываются события как личной жизни отдельных героев, так и целых народов, рассказанные живо, увлекательно. Присущее М. Эгамбердиеву историческое чутье помогло ему при всех перипетиях сюжетного замысла не отступить от «духа эпохи». Истинные факты истории служат твердыми берегами, в пределах которых действует воображение автора.

В романе убедительно показано единство судеб народов Средней Азии и Восточного Туркестана, их культурная общность, прочные дружественные контакты и взаимная поддержка в совместной борьбе против ханьских захватчиков.

Название романа избрано автором не случайно и отвечает его содержанию. Образ Желтого дракона глубоко укоренился в политической традиции Китая, став символом императорской власти и олицетворением великоханьского гегемонизма. Начало этому было положено, как правомерно считает М. Эгамбердиев, ханьским императором У-ди, причем в непосредственной связи с его экспансией в страны Центральной и Средней Азии. Следует, пожалуй, особо остановиться на религиозно-мифологической и философско-художественной концепции почитания в Китае дракона и желтого цвета. Как известно, Желтой рекой китайцы называют основную реку Северного Китая за ее действительную желтизну — из-за плодородного лесса, влекомого водами Хуанхэ на всем ее огромном протяжении от Куньлуньских гор до Желтого моря. Землю свою древние китайцы называли Желтой землей, а своего мифического прародителя — Хуан-ди — «желтым предком» или «предком Желтой земли», считая его олицетворением магических сил почвы. В глубочайшей древности, уходя корнями в тотемистический культ, возник в мифологии Китая и образ дракона — священного благовещего животного, воплощающего производительные силы природы. В древнекитайском учении о пяти природных стихиях каждой из них соответствовал один из основных пяти цветов: сине-зеленый цвет ассоциировался со стихией дерева, красный — огня, белый — металла, черный — воды, желтый — земли. И хотя представление о стихиях как о покровителях правящего дома существовало давно, все же до ханьского У-ди явного предпочтения ни желтому цвету, ни стихии земли не отдавалось. При У-ди желтый цвет — цвет стихии земли — был провозглашен символическим цветом Ханьской династии. По свидетельству Сыма Цяня, в 113 г. до н. э. У-ди, облачившись в желтое одеяние, впервые исполнил церемониал жертвоприношения желтых телят в честь владычицы-земли. Тогда же Желтый дракон был объявлен духом-покровителем Дома Хань. Как передает Сыма Цянь, «по случаю похода на юг против Наньюэ… было изготовлено знамя с изображением взмывающего в небо дракона». Знамя называли чудотворным. Во время молений перед военными действиями придворный жрец поднимал чудотворное знамя и указывал им направление похода. В 110 г. до н. э. У-ди принес жертву Желтому императору (так отныне стали величать Хуан-ди). В 104 г. до н. э., накануне похода на Давань и в связи с ним, У-ди объявил новую эру правления тай-чу — «великое начало», изменил календарь (этот календарь У-ди просуществовал в Китае до XX в.) и официально торжественно провозгласил желтый цвет цветом династии. Отныне и впредь желтый цвет стал запретным, прерогативой императора, а Желтый дракон — знаменем агрессии правителей Поднебесной.

Действительных вершителей захватнических замыслов У-ди автор решительно отмежевывает от простого люда империи Хань. В романе красной нитью проходит противопоставление правящих кругов империи во главе с Сыном Неба, ответственных за грабительские походы в Западный край и Давань, трудовому народу, насильственно вовлекаемому в военные авантюры, порабощаемому, безмерно страдающему от бесконечных войн. В повествование уместно вплетены материалы фольклора тех времен, рисующие тяжкую жизнь парода ханьской империи. В этом и других случаях бережно воспроизводятся наши лучшие переводы, в частности переводы видного советского литературоведа профессора Л. Д. Позднеевой и известного историка Р. В. Вяткина. Удачно отражено в романе «брожение» при чанъаньском дворе, недовольство бесперспективной затяжной войной даже в высших политических и военных кругах и ответный жесточайший террор У-ди, беспощадная расправа с «провинившимися» представителями господствующего класса, не согласными с политикой безудержных завоеваний. Так, понес позорное наказание за «инакомыслие» создатель первой сводной истории Китая придворный историограф Сыма Цянь.

На страницах художественных произведений, посвященных освободительной борьбе против иноземных захватчиков, редко появляются среди положительных персонажей представители народа агрессивной страны. Тем более отрадно, что в романе М. Эгамбердиева в качестве положительных героев выступает целая плеяда ханьских простолюдинов, порабощенной бедноты, слуг, рядовых солдат.

Классовый подход к излагаемым событиям — характерная черта произведения М. Эгамбердиева и его несомненное достоинство.

Т. СТЕПУГИНА,

кандидат исторических наук

Примечания

1

Ли — село.

2

Сюнну — «злые рабы». Так ханьцы в тот период называли хуннов.

3

Нунфу — земледелец.

4

Кун-цзы — Конфуций.

5

Хуанцзинь — золото (хуан — желтый, цзинь — металл).

6

Ну-бэй — раб.

7

Гао-ди — высокий (великий) император.

8

Тай-гун — почтительное наименование отца у высшей знати, в данном случае — отца Лю Бана.

9

Сянь — уезд.

10

Ван — титул правителей отдельных царств до образования первой централизованной империи Цинь.

11

Даньшу — контракт о купле и продаже раба.

12

Цяньшоу — «черноголовый». Основатель империи Цинь — Ин Чжэн (Цинь Ши хуанди) повелел называть так своих подданных. Отсюда еще одно название древних китайцев.

13

Эти события послужили толчком к началу восстания 122 г. до н. э. в Шу (нынешней провинции Сычуань).

14

У-ди — посмертное имя императора Лю Чэ, означающее «воинственный император». Под этим именем он фигурирует в китайских источниках.

15

Под Западом китайцы понимали тогда Восточный Туркестан, Среднюю и Переднюю Азию.

16

Каменные ворота — ущелье Памира, где проходила древняя дорога, соединявшая Переднюю Азию с Восточным Туркестаном.

17

Чинжин — так произносили слово «цинь-жэнь» (циньский человек) в соседних странах.

18

Ли — мера длины, равная в древности 400, а ныне 576 метрам.

19

Лу-ну — раб-военнопленный; тун-ну — раб-мужчина; тун-бэй — рабыня.

20

Цинь как империя просуществовала всего лишь пятнадцать лет, с 221 по 206 г. до н. э. Ее место заняла империя Хань.

21

Канцзюй — государство Кангха, располагавшееся примерно между озером Балхаш и Сырдарьей.

22

Дася — Бактра (Бактрия), город и государство в верховьях Амударьи и на территории нынешнего Афганистана.

23

Соленое озеро — Лобнор.

24

Цзиньчэн — современный Ланьчжоу. В тот период там находилась западная граница Чжунго, собственно Китая.

25

Наньшань — Южные горы (нань — юг).

26

Завоевав эту территорию, китайцы сначала назвали ее Хэси — земли к западу от Хуанхэ, а много позже переименовали ее в провинцию Ганьсу.

27

Чэнсян — первый советник; выполнял функции премьер-министра.

28

Цяны — предки современных тибетцев.

29

Города-государства в бассейне реки Тарим в современном Восточном Туркестане.

30

Орда — первоначально это слово означало место зимовки и стоянки между кочевьями, следовательно, и место стоянки хана.

31

Яксарт — Сырдарья.

32

Аранхи — Амударья.

33

Аньси — Парфия, государство на территории современного Ирана и Ирака.

34

Туячи — дословно означает верблюдоводы. Через китайские источники это слово вошло в литературу как синоним юечжи.

35

Огуш — племя.

36

Джут — падеж скота.

37

Черик — воин.

38

В китайских источниках Модэ иногда именуется Мао Дунем.

39

Это было в 176 г, до н. э.

40

Здесь, на берегах Амударьи, Чжан Цянь и застал их в 128 г. до н. э.

41

Тогда считалось, что каждый род, племя берет свое начало от какого-то животного. На древнетюркском языке хуна означает олень-самец.

42

Кок Тенгри (Синий Бог) — бог юечжи.

43

Гаоцзюйцы (гаогюйцы) — так китайцы называли уйгуров.

44

Чаосянь — государство на территории Северной Кореи.

45

Усуни жили вокруг Незамерзающего озера (Иссык-Куля) и в прилегающих местностях.

46

Пергамин — твердая кожа.

47

Тяочжи — страны Малой Азии.

48

Западное море — Средиземное море.

49

Мертвая вода — Мертвое море, находящееся на территории современной Иордании.

50

Дянь-юэ — страна на территории Северо-Восточного Индокитая.

51

В то время Куньмин еще не был завоеван ханьцами.

52

Шеньду — Иньду, то есть Индия.

53

Тайчжундафу — почетный титул сановника, Степень этого чина неизвестна.

54

Шерсть на дереве — хлопок. В древности многолетний куст хлопчатника был ростом с небольшое дерево.

55

Цзы и хоу — титулы наследственных аристократов; чжу-хоу — владетельные князья.

56

Область Цянь находилась на территории нынешней провинции Гуйчжоу.

57

Ту-ну — государственный раб (мужчина); ту-бэй — государственная рабыня.

58

Сяовэй — военный чин и должность средней степени.

59

Юбэйпин — местечко в нынешней провинции Хобэй.

60

Самоцзянь — Самарканд. Зороастрийцы очищали кости умерших перед захоронением, отдавая труп птицам или собакам.

61

Лицзянь — Рим, Римское государство.

62

Безбрежная вода — Атлантический океан.

63

Дацинь — Большой Цинь.

64

Длинный путь — Великий шелковый путь. Тогда еще не было такого названия. Оно возникло позже в Европе.

65

Соответствует 122–121 гг. до н. э.

66

Чанчэн — Длинная стена, то есть Великая китайская стена.

67

Ханьские власти называли «негодяями» беспризорных, бездомных и осужденных.

68

Ляодун — область и город в Северо-Восточном Китае, на территории современного полуострова Ляодун.

69

Построенные в 300–290 гг. до н. э.

70

«На вольные земли уйдем». Перевод Л. Д. Позднеевой.

71

В 115 г. до н. э.

72

Это сочинение Си-цзюнь сохранилось до наших дней. Оно приведено в «Цяньханьшу» («Истории Старшего Дома Хань») историка Бань Гу (I в. н. э.). Перевод Н. Я. Бичурина.

73

Счет дням шел декадами, а не недолями.

74

Это соответствует 25 декабря 105 г. до н. э.

75

Перевод А. Адалис.

76

«Го Цинь лунь» — «Об ошибках Цинь».

77

В 109–108 гг. до н. э.

78

Китайские путешественники назвали горы Средней Азии Небесными горами (Тянь-Шань).

79

Му-су — люцерна.

80

Шаньма — горные лошади (шань — гора, ма — лошадь).

81

Кугарт расположен на Ферганском хребте, в районе современного города Джалалабад.

82

Депара — район, местность.

83

Кент — город.

84

Тамга — деньги, отчеканенное золото или серебро.

85

Развалины Эрши, столицы древнеферганского государства Давань, находятся в Мархаматском районе Андижанской области Узбекистана.

86

Йенчу Огоз — древнее название реки Нарын.

87

Хайлома — древнее название Кетмен-тюби, современного Токтогула.

88

Ихшид — титул царей Давани.

89

Ахурамазда — бог зороастрийцев.

90

В то время в Давани многоженства не было.

91

Пакка — финиш.

92

Караванбаши — глава каравана.

93

Аргуан — городок к востоку от Эрши.

94

Ниса — старая столица Парфии.

95

В китайских источниках Модтай назван Моцаем.

96

Бабил — Вавилония; Сузы — столица древнего Элама; Тахтижамшид — Персопол, столица древней Персии, Экбатан — город вблизи современного Хамадана; Эфес — греческий город на берегу Эгейского моря в Малой Азии.

97

Искандар Двурогий — Александр Македонский.

98

Юнаны — греки.

99

Гекатомпил — город западнее Нисы; Нусай — Ниса; Маргиана — область в районе современного Мерва.

100

Румо — Рим.

101

Хваразейм — Хорезм.

102

Давань означает перевал.

103

Ашички — кости.

104

Уста калон — старший мастер.

105

Балга молот, Здесь это прозвище.

106

Гесай — древнее название городка вблизи современного Касансая.

107

Описанная пещера, следы древнего рудника с проходами и каменным верблюдом сохранились до наших дней. Они находятся около города Исфары, восточнее села Самаркандек в Баткентском районе Ошской области Киргизии. По народному преданию, во времена Кокандского ханства осужденных отправляли в лабиринты этого подземелья. Поэтому его называли Кан-и Гутом, что означает рудник Смерти.

108

Так в Средней Азии называют Большую Медведицу.

109

В китайских источниках он фигурирует как Жишань.

110

Митра — один из богов зороастрийцев в обличье коня.

111

Чакир — воин Давани, дословно означает призванный.

112

Заратуштра (Зороастр) — пророк огнепоклонников.

113

У-ди находился у власти пятьдесят три года — с 140 до 87 г. до н. э.

114

В 109 г. до н. э. ханьский посол Шэ Хэ убил провожавшего его до границы вельможу Чаосяни. За это он был убит Юкюем, что послужило поводом для покорения Чаосяни.

115

В 104 г. до н. э.

116

Гуаньдун — область на территории современных провинций Хэнань и Шаньси.

117

Яджужи-маджужи — название народа, упоминаемого в легендах. По преданию, полчища яджужей-маджужей несметны.

118

Кенгаш — совет при ихшиде.

119

Туменага — глава десяти тысяч войск.

120

Согдаки — предки таджиков, здесь — ферганских таджиков, говорящих на местном диалекте согдийского языка.

121

Ботакуз означает глаза верблюжонка.

122

Сиюй — Западный край.

123

Луньту — владение в районе озера Лобнор.

124

В 102 г. до н. э.

125

Таркан — одно из старинных названий Ташкента.

126

Остатки развалин Дальварзина находятся возле села Аим Андижанской области.

127

Чавуши — постоянно находящиеся при беке воины. Их использовали и как ясаулов, то есть для поддержания внутреннего порядка.

128

Вайчэн — внешняя стена. Это слово также означает внешний город.

129

Бованхоу — высший из титулов Чжан Цяня, присвоенный ему после восстановления в должности. Позже в правящих кругах империи Хань его так и называли.

130

Уста — мастер.

131

Так в древности называли нефть.

132

Юнан — Греция.

133

Хум — большой глиняный сосуд.

134

Пайса — мера веса, равная 20 граммам.

135

Акин — певец-сочинитель.

136

В 361–338 гг. до н. э.

137

Фарсы — персы.

138

Народы современного Индокитая.

139

Современный Кантон.

140

Чжунчэн — внутренний город, внутренняя стена.

141

Имеется в виду «Трактат о военном искусстве».

142

Куруш — Кир.

143

Перевод Р. В. Вяткина и В. С. Таскина.

144

Развалины стен древнего Таркана (Ташкента) находятся на берегу реки Чирчик между современными Янгиюлем и Чиназом. В средние века после прокладки большого канала Ташкепт был перенесен на новое место, где он ныне и находится.

145

Туменбаши — глава десятитысячного или вообще большого отряда у кангхов.

146

Туг — конский хвост, прикрепленный к длинному древку.

147

Яшты — главы священной книги зороастрийцев «Авесты».

148

Развалины кента Эйлатан находятся недалеко от современного райцентра Нарын Наманганской области.

149

Эшикагаси — царедворец.

150

Аманлык — благополучие.

151

Дастурхан — скатерть. Здесь — накрытый стол.

152

Данное название этого населенного пункта дошло и до наших дней.

153

Так названа река Йенчу Огоз (Нарын) в тогдашних китайских источниках.

154

Айгакчи — разведчик.

155

Угю — так ханьцы называли сокращенно гаогюйцев или уйгуров.

156

В ханьском войске была распространена круговая порука, то есть за преступление одного наказывали всех в десятке.

157

Гуанлу дафу — начальник внутренней дворцовой стражи.

158

Шаофу — начальник налогового ведомства.

Content

Манап (Абдуманнаб) Эгамбердиевич Эгамбердиев
Тень Желтого дракона
Исторический роман

Книга первая ЧУДОВИЩЕ ОТТАЧИВАЕТ ЗУБЫ

Часть первая ПЕРЕД ПРЫЖКОМ

Глава первая ОКРОВАВЛЕННАЯ ДОРОГА

Глава вторая ДОЛГОЖДАННОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ

Глава третья ДЕСЯТИЛЕТИЕ, ПОТРАЧЕННОЕ ВПУСТУЮ

Глава четвертая СЛУШАНИЮ НЕТ КОНЦА

Глава пятая БЛИЗКОРАСПОЛОЖЕННЫЙ ДАЛЬНИЙ СОСЕД

Глава шестая ДНЕВНОЙ ПУТЬ СОЛНЦА

Глава седьмая ИСПОВЕДЬ У ДЛИННОЙ СТЕНЫ

Глава восьмая ЧЖАН ЦЯНЬ ОПЯТЬ В ПУТИ

Глава девятая МОЛОДЫЕ ЦАРЕВНЫ, ОТПРАВЛЕННЫЕ К СТАРОМУ ХУНЬМО

Глава десятая КРОВЬ ЖЕЛТЫХ ТЕЛЯТ

Глава одиннадцатая ИСТОРИК ВО ДВОРЦЕ ЦЯНЬМЭНЬ-ВАНЬХУГУН

Часть вторая СТРЕЛА НАЦЕЛЕНА НА ДАВАНЬ

Глава первая КОНИ, ДОСТОЙНЫЕ ОДЫ

Глава вторая САД НА БЕРЕГУ ЖЕЛТОЙ РЕКИ

Глава третья НАСКАЛЬНЫЕ ИЗОБРАЖЕНИЯ САЙМАЛЫТАША

Глава четвертая МЕСТЬ БУРГУТА

Глава пятая ПОГОНЯ ЗА НЕВЕСТОЙ

Глава шестая КАРАВАН МУЛОВ

Глава седьмая СТУК О НАКОВАЛЬНИ

Глава восьмая КАМЕННЫЙ ВЕРБЛЮД С ИЗУМРУДНЫМИ ГЛАЗАМИ

Глава девятая ЗАПОЗДАЛЫЙ ПОДВИГ

Глава десятая ПОСОЛ, ОБРЕЧЕННЫЙ НА СМЕРТЬ

Глава одиннадцатая НАСЛЕДНИК ПРЕСТОЛА

Глава двенадцатая «ДОМ ОГНЯ МИЛОСЕРДЕН…»

Глава тринадцатая ХАНЬСКОЕ ВОЙСКО НА ГРАНИЦЕ

Глава четырнадцатая ВОЙНА НАЧАЛАСЬ БЕЗ СРАЖЕНИЯ

Глава пятнадцатая И СМЕХ — ПРИЗНАК ГНЕВА

Книга вторая ВТОРЖЕНИЕ И ИЗГНАНИЕ

Часть первая ОСАЖДЕННЫЙ ЭРШИ

Глава первая НАКАЗАННАЯ БЕСПЕЧНОСТЬ

Глава вторая СЕЧА У ПОДНОЖИЯ ГОР

Глава третья ЗВЕЗДЫ ЛЕТЯТ СО СТЕН

Глава четвертая ПОСЛЕДСТВИЯ НАДМЕННОСТИ

Глава пятая ПОРУЧЕНИЕ БЕКУ КАНДА

Глава шестая «ОБОЙДЕМСЯ БЕЗ РАЗБОЙНИКОВ!»

Глава седьмая «ЯЗЫК» ПРИШЕЛ САМ

Глава восьмая «ВО СНЕ ИЛИ НАЯВУ?!»

Глава девятая ХИТРЫЕ КРОТЫ

Глава десятая ТОРГОВЕЦ КУРЕВОМ

Часть вторая ТИСКИ ПЕРЕВЕРНУТЫ

Глава первая ПОЛЗУЧИЙ ДЕРЕВЯННЫЙ ДОМ

Глава вторая ЗАБРОШЕННОЕ СЕЛО

Глава третья ЛИ ГУАН-ЛИ ЗАДУМЫВАЕТСЯ

Глава четвертая КТО ЭТИ ВСАДНИКИ?

Глава пятая ЯРЛЫК СВОБОДЫ

Глава шестая ДЫМ НА ГОРЕ УЛУГТАГ

Глава седьмая ПОДВИГ ЗЕБО

Глава восьмая НЕОЖИДАННАЯ САМООТВЕРЖЕННОСТЬ

Глава девятая КТО СРЫВАЕТ ФЛАГИ?

Глава десятая ДРУЗЬЯ ПОЗНАЮТСЯ В БЕДЕ

Глава одиннадцатая МОДТАЙ ДУМАЕТ, ПЛАЧА

Глава двенадцатая ПОЛОВИНЧАТЫЙ МИР

Часть третья ПРЕСЛЕДОВАНИЕ

Глава первая РАСПЛАТА ЗА ЗЛОДЕЙСТВА

Глава вторая СЕЛО МАСИ

Глава третья КАМЕННЫЙ ГРАД

Глава четвертая РЕКА БЕЗ ПЕРЕПРАВЫ

Глава пятая «НЕУЛОВИМЫЕ ВЕДЬМЫ»

Глава шестая НЕИЗВЕСТНЫЕ БОГАТЫРИ

Глава седьмая ПРОСТОРНАЯ ЗАПАДНЯ

Глава восьмая НЕМОЙ ЧАБАН

Глава девятая «ЧЕРТОВ КЕНТ»

Глава десятая ЗМЕЯ НА ЛОЖЕ

Глава одиннадцатая ПУТЬ ПРЕГРАЖДЕН

Глава двенадцатая «ПРОВОДЫ» НА КАШГАРСКОМ ПЕРЕВАЛЕ

Эпилог

Глава первая «СЫН НЕБА ВИДИТ ДАЛЕКО»

Глава вторая ТРОН НА НЕОСТЫВШЕЙ КРОВИ

Глава третья ВСЕЗНАЮЩИЙ КОНЮХ

Глава четвертая НАЧАЛО КОНЦА

Глава пятая СПУСТЯ НЕСКОЛЬКО ДЕСЯТИЛЕТИЙ

Послесловие АСТАДАН БОГАТЫХ ЛЕГЕНД

О романе М. Эгамбердиева «Тень Желтого дракона»

Примечания