Ирина Левонтина

Честное слово

© И. Левонтина, 2021

© Е. Ольшанская, рисунки на обложке

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2021

© ООО “Издательство АСТ”, 2021

Издательство CORPUS ®

От автора

Вот уже больше 20 лет я пишу популярные рассказики о переменах в русском языке – сначала для радиопередачи “Грамотей”, которую несколько лет вела на “Маяке” моя коллега и подруга Елена Шмелева, и для старых “Итогов”, потом для “Еженедельного журнала”, “Знамени”, Полит. ру; затем были колонка о языке в газете “Троицкии вариант – Наука” и “Ворчалки о языке” в интернет-издании Stengazeta.net, школа литературного мастерства “Хороший текст” и журнал “Русская речь”. Большая часть вошла в две мои книжки: “Русский со словарем” (2010, 2016) и “О чем речь” (2016).

Замечательный поэт Лев Лосев писал когда-то:

“Но главное – шумит словарь,

словарь шумит на перекрестке.

И вот все эти годы я стою на этом перекрестке и все прислушиваюсь к шуму словаря.

За 20 лет русский язык сильно изменился. Некоторые слова и значения, о которых я в старых рассказиках говорю как о новых и непривычных, с тех пор совсем прижились. Иду недавно по улице, а там девушка рассказывает: “Она была на бешеном макияже!”, или слышу зазывный голос ведущей телемагазина: “Внимание! Пудровый цвет в шестидесятом размере начинает заканчиваться!” – и киваю удовлетворенно. Правильно я все когда-то сказала и про предлог на, и про предлог в. Некоторые языковые процессы продвинулись гораздо дальше: выражения типа о том то что и потому то что, о которых я писала как о приметах подростковой речи, подросли вместе с теми подростками и замелькали в речи вполне взрослых людей. С некоторыми словами случились новые приключения. Вот я отмечала забавные употребления слова кощунство – но это ведь сущие пустяки по сравнению с тем, как оно потом прогремело в деле “Пусси Раиот”. Писала об особом использовании слов свои и наш – а сколько всего с ними случилось после того рассказика! Тут ведь и крымнаш, и “Своих не бросаем”. Я в 2007 году говорила о том, как слово выбор постепенно обретает вес и значимость, хотя пока только в рекламе – но это только пока. А вскоре выбор стал ключевым словом “Снежной революции” 2011–2012 годов: “Вернем стране выбор!”, “У меня украли выбор!” Прошло еще несколько лет – и летом 2019-го во время протестов против фальсификации московских выборов мы услышали, как молодежь скандирует перед зданием мэрии на Тверской: “Свобода! Выбор!” В 2006 году я написала о непривычном тогда выражении бюджетные цены (ну, чтобы не обижать человека, соблазняя его дешевизной). А недавно я стала замечать новую грамматическую конструкцию: выгода столько-то процентов на что-то по аналогии с выражением скидка на что-то.

И вот получилось так, что мои рассказы сложились в своего рода хронику русского языка с 90-х годов ХХ века по 2020-й. Но язык так устроен, что мы очень быстро привыкаем к новому и вскоре уже не верим, что какого-то слова еще недавно не было. А если слышим слово впервые, то не можем поверить, что другим оно давно знакомо. Поэтому в этой книге каждый рассказик снабжен указанием на год первой публикации. А в конце книги есть словоуказатель, чтобы можно было быстро найти слово, о котором идет речь.

Эта книга – о том, что язык неотделим от жизни. Настолько, что иной раз о нем и поговорить почти невозможно: пишешь про слова, а читатели яростно возражают про жизнь. Наша жизнь пропитана языком – и сама в нем растворена. Мы самонадеянно считаем, что владеем языком. На самом деле это язык владеет нами. Впрочем, я все равно не сформулирую лучше Льва Лосева:

“Грамматика есть бог ума.

Решает все за нас сама:

что проорем, а что прошепчем.

И времена пошли писать,

и будущее лезет вспять

и долго возится в прошедшем.

Глаголов русских толкотня

вконец заторкала меня,

и, рот внезапно открывая,

я знаю: не сдержать узду,

и сам не без сомненья жду,

куда-то вывезет кривая.

На перегное душ и книг

сам по себе живет язык,

и он переживет столетья.

В нем нашего – всего лишь вздох,

какой-то ах, какой-то ох,

два-три случайных междометья.

За эти годы мы столько всего пережили. Мы надеялись и отчаивались, мы сжимали зубы и опускали руки. И наша речь переживала наши надежды и разочарования вместе с нами. К сожалению, язык впитывал, транслировал и нашу ненависть. И здесь я хочу процитировать стихотворение Булата Окуджавы 1992 года:

““Язык не виноват, – заметил пан Ольбрыхский, –

все создает его неповторимый лик:

базарной болтовни обсевки и огрызки,

и дружеский бубнеж, и строки вечных книг.

……………………

Когда огонь вражды безжалостней и круче,

и нож дрожит в руке,

и в прорезь смотрит глаз,

при чем же здесь язык, великий и могучий,

вместилище любви и до, и после нас?”

[2020]

Новый русский лексикон

Великий вызов

Скандально прославившаяся журналистка Елена Трегубова – “кремлевская диггерша” – так написала о Ельцине:

“Просто был тем, кто неожиданно почувствовал этот великий ритм и дыхание времени, этот великий шанс и великий вызов. И – как мог постарался соответствовать этому вызову.

Надо заметить, что до недавнего времени такое употребление слова вызов было для русского языка совершенно невозможным. Да и сейчас фраза “Он почувствовал этот великий вызов и постарался соответствовать этому вызову” звучит не вполне по-русски. Можно, однако, с большой степенью вероятности предположить, что освоение такого употребления – дело ближайшего будущего.

Это калька с английского challenge – одного из самых ярких английских слов, которого нет в русском языке – во всяком случае, до недавнего времени не было. Буквально оно означает “вызов”, однако имеет гораздо более широкое значение. Слово challenge описывает, в частности, следующую ситуацию. Человек берется за выполнение какой-то трудной задачи, на пределе или даже за пределами своих профессиональных или иных возможностей, и трудность задачи подстегивает его, заставляет превзойти самого себя. Восхитительна эмоциональная тональность этого слова: оно выражает эдакий веселый азарт и вкус к жизни. Почувствовав challenge, человек ощущает, как повышается количество адреналина в крови. Излишне говорить, сколь важны это понятие и это ощущение для всей американской цивилизации. По-русски человек не может, например, соглашаясь занять какую-то должность, воскликнуть, потирая руки: “Это для меня вызов!”

Ну, не будем пускаться по этому поводу в спекуляции, а вспомним лучше русское слово, в котором азарта не меньше, чем в английском challenge, – выразительное словцо слабо. “А вот слабо тебе это сделать?” – подзуживаем мы собеседника. “Кому? Мне слабо??? – заводится он. – А вот и не слабо!” И действительно немедленно прыгает с крыши, выпивает бутылку водки, стоя на подоконнике, и т. п. Такой нехитрый риторический прием, кстати, так и называется – брать на слабо. Конечно, это слово выражает совершенно другую идею, чем слово challenge. В ответ на challenge человек повышает производительность труда, продвигается по службе, в то время как, доказывая, что ему не слабо, человек может сделать то, чего он вовсе не хотел и не собирался делать. И, пожалуй, даже, чем бессмысленнее действие, тем лучше.

Это по-дурацки удалое слабо – очень характерное и забавное словцо. Есть свое обаяние в бескорыстном желании проверить, на что ты способен, не достигая при этом никакой разумной цели, – как в известном пассаже из “Москвы – Петушков”:

“А ты мог бы: ночью, тихонько войти в парткабинет, снять штаны и выпить целый флакон чернил, а потом поставить флакон на место, одеть штаны и тихонько вернуться домой? ради любимой женщины? смог бы?..

(И да, в первой версии “Москвы – Петушков” так и было – одеть штаны, так сам Ерофеев и произносил, когда читал свое произведение вслух, хотя в более поздних версиях стало надеть штаны.) Однако то, что в русском языке нет слова challenge, в последнее время все больше ощущается как упущение. Оно все чаще и чаще оказывается нужным, когда люди говорят о своей или чьей-то еще жизненной позиции, отношении к профессии, карьере. И вот слово вызов, в котором раньше ничего такого экзистенциального не было, прямо на наших глазах расширяет свое значение. Так сказать, пытается соответствовать вызову эпохи.

Мне особенно нравятся две фразы в рекламе. В одном случае о новом пятновыводителе говорится: “И еще больший вызов – засохшая свекла”. В другом рекламируется модель автомобиля: “Ваш ответ вызовам жизни!”

Наш пример очень показателен. Часто по поводу нового слова люди машут рукой: да это заимствование! Как будто такое указание что-то объясняет. Вот слово вызов жило себе и столько лет абсолютно не собиралось калькировать данное значение слова challenge. Но вдруг собралось, и новое значение моментально прижилось. Просто раньше оно было не нужно, а теперь понадобилось. Замечательно, как быстро люди привыкают к таким вещам. Я много раз сталкивалась с тем, что мне не верят, когда я говорю, что раньше не было выражений типа почувствовал великий вызов. “Как это не было? Да всегда так говорили! А как же иначе это сказать?” Да в том-то и дело, что раньше так не говорили и этого не говорили никак, потому что этого не думали. Как сказано у Цветаевой, “даже смысла такого нет”.

Правда, фраза про свеклу пока еще большинству людей кажется смешноватой. Но это ненадолго.

Тут вот что еще интересно. В последнее время для русского языка стало очень характерным использование слова проблема там, где раньше сказали бы просто неприятность. Теперь вместо плохая кожа скажут проблемная кожа. Такой позитивный взгляд на жизнь. Но вот когда я рассказывала об этом в “западной” аудитории, то несколько раз получала однотипную реакцию: “Ну надо же, а у нас теперь, наоборот, лучше не произносить слово problem, если не хочешь испортить себе карьеру. Теперь надо вместо problem говорить challenge”. To есть больше не стало проблем, а есть только вызовы. Это уже следующий этап – еще более лучезарный взгляд на жизнь, при котором даже неприятность рассматривается лишь как возможность проявить себя. В общем, как пел герой Ефремова в фильме “Айболит-66”: “Это очень хорошо, что сейчас нам плохо” – с полным, впрочем, осознанием того, что это лишь способ поддержать деморализованных малышей.

Один мой сослуживец остроумно заметил по поводу нового словоупотребления: “Ясно… Значит, теперь надо говорить: «Это ваши вызовы»”.

[1999]

We are the champions, my friend…

Среди рекламных слоганов мобильных телефонов можно услышать и такой: “Мобильные телефоны для успешных людей”. Такое употребление слова успешный – явление совсем новое.

До последнего времени русское слово успешный могло употребляться только по отношению к действиям, деятельности, процессам (успешные переговоры, успешная работа, успешный рост) – но не по отношению к людям. Однако за последние годы сочетание успешный человек стало очень типичным.

Более того, пожалуй, успешный человек – это герой нашего времени. Уже о нем и для него пишут книги и издают журналы: Михненко П. А. “Как стать успешным: … на опыте успешных людей”, Кановская М. Б. “Деловой этикет для успешных людей”, “«Фаворит» – журнал для успешных людей”. Существует интернет-рассылка “Афоризмы успешных людей” и сетевая “Библиотека успешного человека”, социальный навигатор “Успешные сироты”. Этот новый герой – адресат рекламы: “Автосалон для успешных людей”, “Леонбергер – собака для успешных людей!”, “Красивые зубы – пропуск в мир успешных людей”, “Успешные люди” – рекламно-продюсерская компания. Этот новый вид ведет стадную жизнь: “Клуб успешного человека”, “VIP-лига Infinum – лига успешных людей!” “Успешным может стать каждый”, – сулят педагоги, психологи и психотренеры: “Образование для успешных людей”, “Новый тренинг «Успешный Человек» Николая Ивановича Козлова”, “Тренинг успешных людей”, “«Как вырастить из ребенка успешного человека» – На вопросы читателей отвечает педагог-психолог”.

Это стремительное изменение смысловых возможностей слова не случайно.

Успешный, конечно, калька с английского слова successful. Например, в фильме “Секс в большом городе” одна из героинь сетует, что мужчины предпочитают молодых девушек, “а успешная пятидесятилетняя женщина никого не интересует”. В английском тексте, естественно, звучит successful. Представление об успешном человеке пришло к нам вместе с западным культом успеха, достижения. Прежде в русской культуре успех не рассматривался как основополагающая жизненная ценность. Это, разумеется, не означает, что люди не стремились к успеху. Просто экзистенциальный статус успеха был невысок. Своими успехами, успехами детей гордились, но гордиться немного стеснялись. Достижение как-то ассоциировалось с риском для собственной души.

Раньше говорили: состоявшийся человек, а это ведь несколько другое, это слово не характеризует социальный аспект человека. Состоявшийся – значит реализовавший свой внутренний потенциал, а добился ли он чего-нибудь в жизни, неизвестно. Было еще слово преуспевающий, того же корня, что успешный. Оно всегда было связано с финансовым успехом и выражало некоторое сомнение в моральной безупречности средств достижения этого успеха. Преуспевающий адвокат – это тот, у кого высокие гонорары, а не тот, которому удалось много невинных людей спасти от тюрьмы. Чрезвычайно характерно высказывание Олега Целкова в интервью о Бродском:

“По-видимому, Бродскому претило то, что Евтушенко был весьма преуспевающим поэтом в СССР, публиковался гигантскими тиражами, был богат, разъезжал месяцами по всему белому свету, о чем и во сне не могло присниться обычному советскому человеку. Бродского Евтушенко раздражал.

Что касается самого Бродского, можно себе представить, что, защищая его от обвинений в тунеядстве, кто-нибудь назвал его состоявшимся поэтом. Но преуспевающим поэтом – невозможно.

Вспомним и Довлатова:

“Двое писателей. Один преуспевающий, другой – не слишком. Который не слишком задает преуспевающему вопрос:

– Как вы могли продаться советской власти?

– А вы когда-нибудь продавались?

– Никогда, – был ответ.

Преуспевающий еще с минуту думал. Затем поинтересовался:

– А вас когда-нибудь покупали? (Соло на IBM, 1980)

Чрезвычайно характерны строки из поэмы Наума Коржавина “Сплетения”:

“И, может быть, стал бы отменным,

Исполненным сложных забот,

Престижным саксесыфулмэном,

Спецом по обрывкам пустот…

Строки дышат отвращением к этому чуждому “саксесыфулмэну”. Дикая транслитерация (или транскрипция?) эту чуждость подчеркивает. Ну ясное дело, если successful, то непременно за счет даже не пустот, а обрывков пустот. Поэма написана в 1980 году, и к слову саксесыфулмэн в книжке сноска, поясняющая, что это “успешливый человек”. Пришлось автору, видимо, использовать редкое слово успешливый, поскольку сочетание успешный человек четверть века назад казалось вовсе немыслимым. Оно и в начале XXI века было еще непривычно. Это довольно много обсуждали, особенно профессиональные переводчики, которые как раз мучились с этими самыми саксесыфулмэнами. Приведу пример с сайта Ассоциации лексикографов “Лингво” (там есть форум “Беседы переводчиков”):

“4 февраля 2003 г.

Инна Ослон: “Еще года два назад слово «успешный» в значении «преуспевающий» не то чтобы резало мне слух, а вызывало определенный дискомфорт. Теперь уже не вызывает (почти)”.

П. Палажченко: “С «успешным» в этом значении мы, наверное, действительно «проехали»”…

Итак, успешный человек. Пожалуй, лучше всего можно определить это понятие, используя другое модное современное выражение – жизненный проект. Одна из современных гимназий так рекламирует себя:

“Гимназия видит свою основную миссию в утверждении новых ценностей школьного образования: главное – умение применить полученные знания, опыт совместной работы и личных достижений при построении собственного жизненного проекта.

Успешный человек – это тот, кто успешно осуществил свой жизненный проект. Не обязательно он так уж разбогател, но он добился определенной позиции в обществе. Его проект социально признан.

Интересно, что точно такие же изменения, как со словом успешный, произошли и со словом эффективный. Раньше говорили: эффективные меры, эффективное лечение. Теперь же мы сплошь и рядом слышим: эффективный человек. Например, как сказали в одном телешоу: “Человек в любом возрасте может быть эффективным”. Есть даже такая книга – “Формула успеха, или Философия жизни эффективного человека”. В аннотации сказано:

“Это реальная психология для деловых и эффективных людей:

для предпринимателей и психологов, руководителей и домохозяек, для всех тех, кто хочет стать – универсальным бизнесменом.

Нельзя не заметить, что новое значение слова успешный – более или менее на ту же тему, что и новое значение слова вызов. Вообще здесь мы имеем дело не просто с изменениями семантики отдельных слов, а с обновлением целого фрагмента языковой картины мира. Ведь и слово неудачник за последние годы несколько изменило свой оценочный потенциал. Раньше оно могло произноситься чуть ли не с нежностью и подразумевать, что человек не достиг земных благ, потому что бескорыстен и думает о душе. “Золотое клеймо неудачи”, как мы помним, разглядела Ахматова на челе молодого Бродского. Но чем дальше, тем более сурово начинает звучать по-русски это слово, приближаясь по тональности к английскому loser. А слово карьера? Еще двадцать лет назад в ходу была формулировка карьера в хорошем смысле. Почему надо было оговариваться, что в хорошем? Да потому, что вообще-то карьера – это было что-то слегка постыдное.

[2006]

На рубль амбиции

Есть и еще одно интересное слово из этой же серии. В последнее время многим бросается в глаза, как изменились слова амбиции и амбициозный. Яркая примета нашего времени – словоупотребления типа: “кадровый центр «Амбиция»” (он занимается трудоустройством), “11-я ежегодная конференция «Управление в России: время амбициозных целей»”. А вот из объявления о вакансиях: “Нужен еще один амбициозный и целеустремленный сотрудник”.

До последнего времени слово амбиции связывалось преимущественно с завышенной самооценкой и безосновательными притязаниями. Так его толковали и словари: амбиция – “обостренное самолюбие, чрезмерное самомнение”. Замечательно, что в русском языке чуть ли не все слова, указывающие на высокую оценку человеком собственной персоны, окрашены отрицательно: самомнение, апломб, гонор, чванство, спесь, самонадеянность, самоуверенность. Список можно продолжить. Это язык так отражает укорененное в русской культуре представление о том, что гордому человеку следует смиряться. Причем на самом-то деле мы понимаем: бывает, что человек трезво оценивает свои силы, готов справиться с задачей и говорит об этом без пустого жеманства, и это хорошо. Однако употребить применительно к такому случаю слово самоуверенность невозможно даже с уточнением в хорошем смысле. Нужно слово распороть и сложить в другом порядке – уверенность в себе. Иначе негативную оценку не изгнать.

Когда слово амбиция было заимствовано в русский язык, оно очень быстро приобрело этот оттенок. Правда, например, Достоевский часто использует слово амбиция просто в смысле “самолюбие”, например:

“Моя репутация, амбиция – все потеряно! Я погиб, и вы погибли, маточка, и вы, вместе со мной, безвозвратно погибли! Это я, я вас в погибель ввел! Меня гонят, маточка, презирают, на смех подымают, а хозяйка просто меня бранить стала; кричала, кричала на меня сегодня, распекала, распекала меня, ниже щепки поставила (Бедные люди, 1845).

Но гораздо более типично всегда было представление об амбициях непомерных и неправомерных, как в таком примере:

“На грош амуниции, на рубль амбиции! Уходи, не проедайся! Банкомет взял за плечи барона и вмиг выставил его за дверь, которую тотчас же запер на крюк (В. Гиляровский. Москва и москвичи, 1926).

А в советское время и тем более трудно было употребить слово амбиция вне отрицательного контекста. И вот все изменилось. Появилось поколение успешных и амбициозных молодых людей, которые отвечают на вызовы жизни – делают карьеру. И ничего в этом плохого язык уже почти не видит. Да, еще эти молодые делают карьеру агрессивно.

[2006]

Агрессивный макияж

В последние годы многие люди замечают, что и слово агрессивный на наших глазах меняет свой оценочный потенциал. Раньше, если о человеке говорили агрессивный, это всегда означало, что мы оцениваем его поведение отрицательно. Раньше сказали бы агрессивная тактика – с неодобрением. А если хотели одобрить, говорили – наступательная тактика. И вот все чаще мы слышим и читаем: “Нужны инициативные, энергичные, мечтающие о карьере, агрессивно нацеленные на результат, готовые инвестировать свое время и силы” – это в объявлении о вакансиях. “CNN – молодое и агрессивное информационное агентство. Самые оперативные новости, фотографии, видеорепортаж”. Или: “Современная леди прогрессивна и агрессивна: она делает карьеру в мужском коллективе, настаивая, чтобы ее называли по фамилии, как и коллег, и ни при каких обстоятельствах не просили принести кофе”.

И особенно распространилось выражение агрессивный макияж. Вот несколько примеров, извлеченных из интернета:

“Вместе с воспоминанием о тех годах (80-х) к нам возвращается более агрессивный макияж: яркие глаза с черной подводкой, много перламутра, “кровавые” губы и безумные объемы в прическах…

“Агрессивный макияж для неформальной вечеринки.

“Удивительный и яркий, консервативный, стильно-утонченный, подчеркивающий, агрессивный макияж поможет создать визажист. Он подчеркнет образ, сгладит природные недостатки и подаст образ в максимально выгодном свете.

“Но, признаться, женский пол и сам не прочь воспользоваться запрещенными приемчиками – лишняя расстегнутая пуговица на блузке, мини-юбка много выше коленок и агрессивный макияж могут сослужить неплохую службу начинающей карьеристке.

“Четыре процента (женщин) предпочитают агрессивный макияж. Такой макияж предпочитают женщины, стремящиеся к власти. А еще он помогает обрести уверенность в себе и выделиться из толпы. Если ваш макияж не просто агрессивный, но и правильно подобранный, кратковременный успех вам обеспечен.

О сумочках, совсем маленьких, размером с кошелек, в женском модном журнале говорится: “В таком случае в сочетании с агрессивным макияжем создается эффект уверенной в себе, но в то же время нуждающейся в защите женщины”. А одна счастливая новобрачная делится в “Живом журнале”:

“Я, жених и все гости остались просто в восторге. Причем у меня было достаточно необычное платье, к которому мы подобрали яркий агрессивный макияж с накладными ресницами и красными стразами над бровями. Получилось просто потрясающе.

Да, жених, наверно, был сильный духом.

Думая о подобных новых словоупотреблениях, люди часто считают само собой разумеющимся, что они заимствованы из английского языка. Мол, вместе со словом перенимаем новые ценности мира наживы и чистогана. Между тем это далеко не всегда так. Конечно, слово aggressive действительно и в английском все чаще употребляется одобрительно, но, например, термина агрессивный макияж по-английски нет, его назовут тяжелым (heavy make-up). Да и вообще, употребляя слово агрессивный с положительной оценкой, мы зачастую не столько заимствуем конкретные иноязычные словоупотребления, сколько воплощаем свое представление о том, как это должно быть там у них, на Западе.

[2005]

Безукоризненный апломб. Футурологические заметки

Как-то раз я услышала по телевизору, как фигуристка Татьяна Навка сказала после выступления: “Мы катались сегодня с таким апломбом шикарным!” Тут есть над чем подумать.

Вот про слово кураж все знают, что у него есть в русском языке два значения. Одно обычно выражает отрицательную оценку и употребляется в ситуации, когда человек устраивает что-то несусветное без всяких разумных причин, просто в видах самовыражения. Очень типично сочетание пьяный кураж. Тут вспоминается Гоголь: “Ноздрев, захлебнув куражу в двух чашках чаю, конечно не без рома, врал немилосердно”.

Этот кураж довольно далеко отошел от французского прототипа courage (“мужество”, “смелость” или даже “упорство”, “усердие”) и сродни русским удали, разгулу и загулу. Даже, пожалуй, хуже, поскольку кураж больше связан с идеей разрушения. Особенно эта отрицательная оценка видна в производном глаголе куражиться. Куражиться можно даже над кем-то, то есть чувствуя свою власть над более слабым существом, издеваться над ним и притом находить это забавным и любоваться собой.

Но есть у русского слова кураж и другое – очень положительное – значение. Оно особое – цирковое. Это то состояние подъема и абсолютной уверенности в себе, которое так необходимо цирковому артисту. А если артист потерял кураж, то ему просто нельзя делать опасные трюки или выходить к хищникам.

Конечно, это значение слова кураж используется не только применительно к цирку: о человеке, который сделал что-то, превосходящее его возможности, иногда скажут, что он сделал это на кураже. Танцовщик Александр Годунов говорил: “Человека можно научить танцевать. Но если не будет куража, он не станцует”. Подобное высказывание приписывают и Барышникову: мол, когда у него есть кураж, он летает, а когда нет, то просто танцует хорошо. Но это скорее игра, вообще-то кураж – в основном не про балет, а про цирк. А в балете не кураж, а апломб.

Множество цирков в России называются “Кураж” (а когда так называется театр, мы сразу понимаем, что это театр особого рода – с элементами эксцентрики), а вот балетные студии нередко имеют название “Апломб”.

Слово апломб – тоже французское заимствование, и оно тоже имеет в русском языке общеязыковое отрицательное значение и специальное положительное. Только балетное значение слова апломб не так широко известно, как цирковое значение слова кураж. Слово апломб по происхождению родственно пломбе и связано с кусочком свинца, выполняющим функцию отвеса (как мы помним из школы, plumbum – это как раз свинец). То есть изначально это слово подразумевает вертикаль.

В основном употреблении слово апломб указывает на чрезмерную и безосновательную самоуверенность в суждениях человека. Каковая, естественно, осуждается, как и вообще осуждается в русской культуре человек, который много о себе понимает.

А апломб в балете – это умение сохранять баланс в пируэте. В позиции идеального равновесия балерина может долгое время стоять на одной ноге на пуантах. Невероятная устойчивость обеспечивается особой осанкой или, как говорили о школе Вагановой, “стальным апломбом корпуса”. Вообще часто пишут, что классический балет танцуется спиной. О знаменитом танцовщике Кшесинском, отце балерины Кшесинской, писали, что он “лихо, с апломбом исполнял польские, цыганские, венгерские танцы в балетах и операх”. Здесь, очевидно, речь не только о равновесии, но и об уверенности, вдохновении, как теперь бы сказали, драйве.

Что-то в этом роде, очевидно, имела в виду и Навка. Апломб как ощущение того, что лед тебе полностью подвластен.

Кстати, во французском языке aplomb – это еще и характеристика уровня швейного мастерства – чтобы костюмчик сидел. И вот недавно я встретила русское выражение безукоризненный апломб в качестве заголовка отчета о модном показе. Что имелось в виду? Прекрасный крой? Или царственная осанка и безупречная походка моделей? Или так, вообще – и божество, и вдохновенье?

Да, но почему я поставила подзаголовок “футурологические заметки”? Мне кажется, что слову апломб в скором времени предстоит растерять свой морализаторский пафос.

Во-первых, апломб как балетный термин в последнее время начинает выходить за рамки сугубо балетного жаргона, расширять смысловой потенциал и постепенно сливаться с общеязыковым значением. Во-вторых, в русской культуре скромность перестает быть основополагающей ценностью, что и отражается в изменении оценочного потенциала многих слов – таких, например, как уже упоминавшиеся амбиция и карьера. Так что происходит встречное движение.

Очень типичная история. Когда слово апломб было заимствовано, оно не сразу стало выражать осуждение. Вот в Брокгаузе об апломбе сказано, что “так называют уверенность в действиях и находчивость в речи и в обращении с людьми; слово это целиком взято из французского языка и совершенно вошло в употребление в разговорной речи”. Постепенно, однако, под напором того, что Анна Вежбицка называет свойственной русскому языку moral passion, это осуждение в слове появилось. А вот теперь концепция меняется. Правда, слово гонор пока никто, кроме покойного Солженицына, не готов употреблять как хвалебное, но апломб уже, кажется, склонен последовать за карьерой и амбицией. Тем более, русская балетная школа…

[2008]

Позитивчик

Сейчас в моде слова позитивный, позитивно, позитив. Спросишь: “Ну, как в кино сходили?” И получаешь энтузиастический ответ: “Очень позитивно!” Один из сайтов – он, собственно, так и называется: “Позитивный сайт” – призывает: “Живи позитивом!” А бойкое слово позитивчик – это тоже из интернета: кто-то добрый предлагает “халявную музыку, юмор и приколы”.

Слово позитивный – давнее заимствование в русском языке. Причем это тот характерный для нашего языка случай, когда сосуществуют прямое заимствование (позитивный) и калька (положительный) – с причудливым распределением по математическим, философским, грамматическим и прочим контекстам.

Конечно, в ряде случаев эти два слова более или менее взаимозаменимы: например, можно сказать положительные изменения, положительный импульс, положительный настрой или позитивные изменения, импульс, настрой. Но часто положительный нельзя заменить на позитивный: положительный герой, положительное число, положительное безобразие (в смысле “форменное”). А теперь вот появились и контексты, в которых позитивный никак не заменишь на положительный: развлекательный позитивный портал, позитивный визит (так называлась недавняя статья о визите Путина куда-то там), позитивное видео. Кстати, совершенно не обязательно подобные контексты строятся по образцу английского positive. Они возникают вполне самостоятельно в соответствии с пониманием новообретенного концепта.

Мне нравится пара: положительный человек и позитивный человек. Совершенно разные вещи.

Положительный человек – такой морально устойчивый, нудновато-правильный, надежно-предсказуемый, за которого мама мечтает выдать дочку, а дочка сопротивляется, дура. А позитивный человек (так сейчас говорят, хотя пока не все привыкли) – это совсем на другую тему.

Что же вообще такое позитив в этом современном смысле? Один из попавшихся в интернете позитивных сайтов имеет подзаголовок “Заметки оптимиста” и “говорящий” адрес iamfine.ru. Очень тонко. Итак, общий оптимизм, умение видеть во всем в первую очередь хорошие стороны, приписываемая американцам манера отвечать I am fine, вместо того чтобы обрушить на собеседника кучу жалоб на жизнь, вообще принцип Keep smiling (в русской версии – “Улыбайтесь, господа, улыбайтесь!”). И еще конструктивность. Это та же жизненная установка, что заложена в другом популярном теперь слове – проблема. Я уже писала, что вместо прежнего “У меня неприятности” теперь часто скажут: “У меня проблемы”, встроив в саму эту констатацию мысль, что надо искать решение. Про позитивное мышление пишут книжки и проводят семинары, на специальных тренингах учат, как стать позитивным человеком, объясняя, что без этого никакой успех невозможен.

Так что позитивный человек – это такой, у которого позитивная жизненная установка, который думает позитивно и которому поэтому обеспечен карьерный рост и прочие радости жизни. Или еще это такой, от которого при взаимодействии с ним получается позитивный эффект – практический или эмоциональный.

И я понимаю, что значит Позитивно в кино сходили. Не зря потратили время и деньги: и от фильма удовольствие получили, и пообщались вполне душевно – в общем, сплошной позитив.

[2007]

Выбирай, дарагой!

Был когда-то анекдот про Брежнева и грузина с арбузом.

““Выбирай, дарагой!” – “Как же выбирать, когда он один?” – “Э! Ты у нас адын, мы тэбя выбираем!”

Анекдот, понятное дело, разоблачает фальшь официоза. Едва ли, однако, значительная часть народа причисляла отсутствие свободных выборов к худшим преступлениям режима.

Выбор никогда не был в русской культуре экзистенциальной ценностью.

Когда западные противники абортов начинали пикетировать клиники под лозунгом PRO LIFE, можно было спросить любого носителя русского языка, как он думает, каков был лозунг защитников абортов, и вряд ли кто-то догадался бы, что лозунг был – PRO CHOICE. Жизнь и выбор как две сопоставимые ценности – воля ваша, это как Божий дар с яичницей. Свобода – да, конечно, это ценность, но свобода не ассоциировалась у нас с выбором. Свобода и тем более воля – это в первую очередь когда не мешают, не пристают, не заставляют. А выбор с его сомнениями, головной болью, с риском ошибки и последующих сожалений – что ж здесь особенно хорошего? Когда-то давно я читала о психологическом исследовании, в котором у польских и советских студентов спрашивали про ассоциации.

И вот поляки в качестве первой реакции на слово свобода дружно выдали – выбор. А наши отвечали как-то вразнобой, не помню как, но выбор не фигурировал.

Да что там психологические тесты, вспомним стихотворение Губермана:

“Свобода – это право выбирать,

с душою лишь советуясь о плате,

что нам любить, за что нам умирать,

на что свою свечу нещадно тратить.

Почему же оно звучало так вызывающе, даже парадоксально? Казалось бы, почти плеоназм. Ну да – свобода, конечно, – это право выбирать. А что же еще?

Но вот как-то не было такой тривиальной связи в русском языке. Возможно, это связано с его фаталистичностью – всякими там авось и не судьба, с нелюбовью к ответственности – не работается, угораздило, образуется.

Кстати о поэзии. Помните, как мы любили стихотворение Левитанского?

“Каждый выбирает для себя

Женщину, религию, дорогу.

Дьяволу служить или пророку,

Каждый выбирает для себя.

И потом финал, финал:

“Выбираю тоже, как умею.

Ни к кому претензий не имею.

Каждый выбирает для себя.

Думаю, нам оно так нравилось не просто потому, что это хорошее стихотворение. Оно звучало, в особенности положенное на музыку Берковским и исполненное Никитиными, как гимн индивидуальному выбору. Черт бы с ним, с Брежневым, но уж женщину и слово для любви я сам себе выберу. В каком-то смысле это было революционнее, чем открыто антисоветские тексты.

Я запомнила одну рекламу первых лет нового капитализма: “При всем богатстве выбора другой альтернативы нет. НПО «Альтернатива»”. Закручено, конечно, лихо: нет альтернативы, другая альтернатива. Но ясно одно: предполагается, что человека богатство выбора пугает, а отсутствие необходимости делать выбор успокаивает.

И вот в последнее время что-то стало меняться. В рекламных слоганах все чаще мелькает слово выбор в самом положительном контексте.

Особенно ясно видно, как меняется ценностный статус выбора, по распространению идеологии подарочных карт: “Подарите ей выбор!” То есть лучший подарок – не духи, например, а возможность самой выбрать духи. Держать в руках яркий кусочек пластика, который можно по своему желанию превратить вот в тот флакончик духов или вон в тот, а можно и вовсе в тушь, тени и помаду. Такого цвета или вот такого… Или все же духи? Ходить по магазину, принюхиваться, колебаться, зная, что что-то из этого уже твое, а надо только решить что. Если так пойдет дальше, то мы постепенно уверуем, что сама по себе возможность выбора – это большая ценность. Вот интересно: в политической жизни пространство выбора в последнее время все сужается. Но есть, как нас учат отцы экономического либерализма, невидимая рука рынка, и она рулит куда надо. А грешный наш язык, естественно, готов транслировать новые соблазны – соблазны выбора.

[2007]

События и размышления

“Доверьте ваше событие профессионалам!” – так звучит рекламный слоган одного агентства по организации праздников. Другое такое агентство так и называется – “Событие”, а еще одно – с большей претензией – “Министерство событий”. А вот компания Event-cafe предлагает полный спектр услуг по организации событий и мероприятий, в их числе презентации, модные показы, корпоративные вечеринки… Или вот еще формулировка: “Организация Событий: корпоративы, свадьбы, детские праздники…” Мне понравилось и сочетание свадебное событие. Ну, то, что русское слово событие употребляется здесь по образцу английского event – это и так понятно. Более того, это самое event не всегда и переводится. Вот пример:

“В Авторской школе Сергея Князева для event-менеджеров была разработана методика, позволяющая обучать специалистов в области организации мероприятий… Обучение этой, сравнительно новой в России, профессии – event-менеджер – необходимо и, главное, востребовано. За прошедшее время школа подготовила и переподготовила более 300 ивенторов.

И вот еще там же: “Учиться event’у, не выходя из дома!”

Сложнее другое: а в чем, собственно, необычность таких употреблений слова событие, как во фразе Доверьте ваше событие профессионалам? Русское слово событие толкуется в словарях примерно так: “то, что произошло, случилось, значительное явление, факт общественной или личной жизни”.

Произошло, случилось – значит, скорее всего, в ходе естественного течения жизни. Но тогда организация событий – это нечто странное.

Разумеется, и несчастный случай можно организовать, но это будет значить, что кто-то организовал покушение так, чтобы выдать его за несчастный случай. А название “Министерство событий” наводит на мысль о небесной канцелярии или о чем-то таком.

Такое же значение, как у русского событие, есть и у английского слова event. Но есть у него и другие значения. В частности, event может пониматься как “мероприятие” и указывать на праздник, концерт, прием, торжественную церемонию, спортивное соревнование и т. п. Собственно, слово мероприятие вполне годится во многих случаях в качестве эквивалента этого event. Оно даже и продолжает использоваться в этом качестве. Но слово мероприятие – такое суконное, казенное и совсем не праздничное. Его недостаточно. Часто event, а особенно special event, до сих пор переводят как праздник. Но у этого слова значение более узкое, не всякое event можно назвать праздником. Так что у нового употребления слова событие все шансы закрепиться, а с ним и у сочетания специальное событие (иногда, впрочем, говорят особое событие). И правда, в нашей новой реальности куда же без special event – этого краеугольного камня пиара.

Это раньше события происходили, а потом сообщения о них становились новостями. Теперь считается, что события надо планировать и организовывать, причем сразу с таким расчетом, чтобы из них сами собой получались удобные и эффективные новости.

[2008]

В неслыханную простоту

Если постоянно наблюдать за языковыми изменениями, то можно заметить, что явления, на первый взгляд разрозненные и случайные, как-то друг с другом перекликаются. Вот, например, многие новшества последнего времени концентрируются вокруг идеи простоты.

Простота вообще-то, как известно, вещь сложная, и языковые процессы это подтверждают.

Вот уже несколько лет, как многие люди замечают, что в русском языке утрачивается смысловое различие между словами трудно и сложно: “Вам не сложно закрыть дверь?”, “Передайте, пожалуйста, соль, если вам не сложно”. Вообще-то слово трудно указывает на усилие, которое требуется для выполнения действия, а слово сложно – на то, что имеется много компонентов ситуации, которые надо согласовать, много факторов, которые надо учесть. Скажем, человек не хочет ехать с двумя пересадками: хоть это и быстрее, но очень сложно. Или не может настроить Bluetooth в телефоне – сложно. Одна моя знакомая втолковывала своей (очень интеллигентной, даже рафинированной) дочке: “Почему ты говоришь «сложно дозвониться»? Что, номер какой-то очень длинный? Например, по некоторым карточкам звонить сложно – нужно вводить кучу кодов. Нет, просто номер все время занят. Значит, надо говорить «трудно дозвониться»!” Да и меня сын недавно спросил: “Мам, я забыл, какая, ты говоришь, разница между трудно и сложно?” Видимо, с этим уже ничего не поделаешь.

По-моему, сейчас сложно используется как легкий эвфемизм, для вежливости: людям кажется, что трудно грубоватое слово – как-то бесцеремонно указывает на усилие. Хотя, с другой стороны, вместо трудно часто говорят тяжело (тяжело сказать), а там ведь тоже усилие. Ну не знаю.

Любопытным образом слова простой, сложный, трудный сейчас используются для характеристики выражения лица. Говорят: “Лицо сделай попроще!” В смысле “Твоя недовольная физиономия тут неуместна”. А вы знаете, что такое на сложных щах? Вот небось не знаете. Это значит “с высокомерным, презрительным, мрачным и т. п. лицом”. В этом выражении замечательно использованы все три слова. Во-первых, предлог на в моем любимом употреблении (пришел на костюме, весь на кажуале). Во-вторых, слово щи в значении “лицо”. Оно, кстати, обсуждается на форуме Lingvo “Городские диалекты” в качестве довольно распространенного среди московской молодежи. Там, правда, не отражена не лишенная фонетической изысканности угрозительная формула Ща по щам. И наконец, революционно употреблено и слово сложный. Мне понравилось, как кто-то на своей страничке описывает путешествие в затерянный город инков в Перу:

“Идет дождь, и по ступенькам вверх и вверх – я так не могу, и сердце стучит, и в куртке жарко, а без куртки холодно… вопщем, поэтому на всех фотографиях у меня сложные щи.

Я поинтересовалась у сына: “А трудные щи бывают?” – “Не встречал, – говорит. – Да ты ж сама любишь объяснять про разницу между словами трудный и сложный!” Конечно, люблю. Но факты прежде всего. В интернете встречаются и трудные щи – вот, например, человек рассказывает о проникновении на закрытую территорию: сделали, мол, трудные щи, и борсетка придавала солидности. Если я правильно понимаю, это то же, что раньше назвали бы сделав морду лопатой.

Но это еще не всё.

Я много раз задумывалась, почему людей… даже не раздражает, а как-то беспокоит современное словечко легко. “Ты сможешь это сделать?” – “Легко!” Меня часто спрашивают: что это вообще такое, почему, откуда? А ведь слово-то даже не иностранное и вполне прозрачное по смыслу. Мне кажется, дело здесь в том, что такой способ отвечать совершенно противоположен обычной русской стратегии, наиболее ярко воплощенной в слове постараюсь, о котором мы в свое время писали с Анной Зализняк.

“Ты сделаешь?” – “Постараюсь”. Говоря так, человек вроде бы и не отказывается и даже намекает на готовность приложить усилия, но в то же время не берет на себя ответственности и вообще не гарантирует, что хотя бы приступит к выполнению просьбы.

Для ответственного человека такой ответ – средство избежать пустого обещания, для легкомысленного – способ отмахнуться. Поэтому собеседник часто не принимает этого ответа. Мы когда-то приводили замечательный пример:

“– Папа, ты меня извини, но надо как-то с Валентином Осиповичем… Ты уж соберись, хотя я знаю, удовольствие небольшое…

– Я поговорю, – сказал Павел Евграфович. – Постараюсь.

– Нет, уж ты не тяни. На следующей неделе будет правление, а в конце месяца общее собрание (Ю. Трифонов. Старик).

За ответом “Постараюсь” стоит много характерных свойств русской языковой картины мира: и представление о том, что уверенно говорить о будущем вообще трудно, и идея, что результат действий человека не вполне предсказуем – может, получится, а может, нет, да и вечная надежда, что все как-то само рассосется – образуется – и делать вообще ничего не придется.

И вот сейчас в ответ на просьбу мы часто слышим от молодежи: “Легко!” Конечно, это не мешает молодым людям порой манкировать своими обещаниями. Просто изменились речевые обыкновения: по-русски становится можно уверенно высказаться о будущем и о планируемом результате собственных действий.

[2007]

Каждому по труду. О конкуренции между словами

Я обратила внимание, что в последнее время все чаще вместо уже привычного слова трудоголик стало употребляться слово работоголик. Это чрезвычайно занятно. Вообще оба слова сейчас употребляются весьма активно. Они постоянно встречаются в современных пособиях по психиатрии и психологии. В статьях по медицине можно прочитать:

“Кроме уже известных негативных последствий переработки, таких как: повышенное кровяное давление, аритмия, боль в груди, депрессия и хроническая усталость, трудоголикам грозит сердечный приступ. Результаты проведенного недавно исследования показали, что, если человек – работоголик, то это обязательно означает наличие у него подорванного здоровья.

Этими словами переполнен интернет. На одном из сайтов женщина жалуется: “Мой муж – трудоголик”. На другом предлагается психологический тест, позволяющий определить, не работоголик ли вы.

Трудоголик (работоголик) – это человек, полностью поглощенный работой. Правда, словари слово работоголик еще практически не освоили, а слово трудоголик дают с пометой “разговорное” или “шутливое”. Кажется, это совершенно не соответствует его современному употреблению.

Слова трудоголик и работоголик – это разные переводы английского слова workaholic. Источником их является слово alcoholic (“алкоголик”), и смысл их в том, что как алкоголик впадает в зависимость от спиртных напитков, так и трудоголик оказывается психологически зависимым от своей работы. Английское work, собственно, и переводится русскими словами труд и работа. При этом на самом деле здесь совершенно не безразлично, какое из них выбрать.

Между словами работа и труд есть несколько смысловых различий, однако в данном случае особенно существенно одно. Работа ставит в фокус внимания объект, а труд – субъект, самого человека. Для работы очень важно ее содержание. Поэтому можно говорить о сделанной работе. Можно произвести работу, но невозможно произвести труд. Можно сказать: “У меня много работы” – т. е. предстоит много сделать. Однако никто не скажет в этом смысле: “У меня много труда”.

С другой стороны, труд, даже подневольный, – это всегда самовыражение человека. Можно дать себе труд сделать что-то, но нельзя дать кому-либо труд. Для труда на первом плане усилия. Говорят о затратах труда, т. е. о количестве затраченных на достижение какой-либо полезной цели усилий.

Соответственно сочетания много/мало работы и много/мало труда имеют разный смысл. В первом случае говорится о масштабе задачи, во втором – о потраченных силах и времени. Допустим, вы пришли забирать автомобиль из ремонта, а мастер просит прибавить, мотивируя это так: “Работы было очень много: пришлось разбирать весь двигатель”. Вы же можете возразить: “Вы затратили так много труда только из-за недостатка опыта”. Поменять в этом диалоге местами слова работа и труд абсолютно немыслимо.

Исходя из всего этого, слова трудоголик и работоголик должны значить не вполне одно и то же.

Трудоголик – это скорее человек, который не может оставаться без дела, которому необходимо постоянное приложение усилий. В этом отношении слово трудоголик сходно со словом трудотерапия. Для трудотерапии важен сам тот факт, что человек трудится, а содержание, цель его деятельности отодвинуты на второй план. Иное дело работоголик. Это скорее азартный человек, который стремится к достижению результата и для этого готов работать круглые сутки.

Я говорю, что слова трудоголик и работоголик должны пониматься таким образом, просто исходя из значений слов труд и работа. Однако реально эти слова еще не вполне устоялись, и значение их в русском языке еще не до конца определилось. Возможно, через какое-то время какое-то из них победит в конкурентной борьбе, вытеснит второе. Что ж, поживем – увидим.

Между прочим, в советских идеологических клише “оплата по труду”, “От каждого по способностям, каждому по труду” слово труд изначально было употреблено неточно, поскольку по замыслу имелся в виду скорее конечный результат деятельности, чем затраченные усилия. Предполагалось, что до наступления коммунизма, когда каждый будет получать по потребностям, при социализме больше будет получать тот, кто больше сделал, а не тот, кто больше устал. То есть на самом деле не по труду, а по работе, по результату. Но в реальности все получилось не по замыслу, а по слову. Печально знаменитый затратный принцип – это, собственно, и есть оплата по труду.

[2006]

В хорошем смысле

Некоторое время назад в Орле произошла такая история. Одна журналистка написала статью “Край непуганых ментов”, а оскорбленные правоохранительные органы подали в суд, утверждая, что в УВД нет такой должности – “мент”. Правда, дело они проиграли. Похожие случаи были и в других городах.

Слово мент появилось в русском языке достаточно давно. Уже в словарях начала XX века, посвященных блатному жаргону, оно фиксируется со значением “надзиратель, постовой”. Это слово было заимствовано из польского жаргона. По происхождению оно, по основной версии, связано с ментиком – короткой гусарской накидкой. В 20-е годы XX века слово мент стало было устаревать, вытесняемое синонимом мусор, однако впоследствии стало использоваться более активно. В позднесоветское время это пренебрежительное обозначение было общеизвестным и широко употребительным, причем не только в уголовной среде. Все мы помним его хотя бы по старым шуткам и анекдотам вроде таких. Загадка: “Что такое постамент?” Отгадка: “Постовой милиционер”. Или: “Что это за машина?” – “Цементовоз”. – “А почему там люди?” – “Так це менты”.

В постсоветское время слово мент стало употребляться еще более широко, причем прямо на наших глазах с этим словом происходят изменения: оно все чаще выступает в нейтральном или даже положительном контексте. Например, человек может в критической ситуации закричать: “Скорей вызывай ментов!” Естественно, никакого пренебрежительного оттенка тут не будет.

Вот еще примеры, встретившиеся в интернете: “Я мент”, “Я работаю ментом”, “Я знаю настоящих ментов, кто именно делает свою работу невзирая ни на что, не будем путать сюда мелкую шваль, недостойную звания мента”. А вот пример из “Новой газеты” за 2004 год, где с восхищением говорится о мужестве милиционеров:

“Ингушские менты – народ героический. В ночь на 22 июня, когда были атакованы МВД, отделения милиции и другие объекты, никто не пришел к ним на помощь. Но они дрались до последнего. Отстреливались, рассчитывая только на собственные силы. И если даже не хватало сил, то ни разу не случилось так, чтобы кому-то не хватило бесстрашия.

Ну и, разумеется, нельзя не вспомнить название популярного телесериала – “Менты”, сыгравшее немалую роль в реабилитации этого слова. Изменение оценочного потенциала слова мент особенно заметно на фоне двух его основных жаргонных синонимов – слов легавый и мусор. В отличие от слова мент, для этих двух слов по-прежнему невозможно употребление в нейтральном и тем более положительном контексте.

Никогда не говорят: “Я работаю мусором”, “Я работаю легавым”, “Мелкая шваль, недостойная звания мусора”, “Ингушские легавые – народ бесстрашный”.

В современном языке встречается даже такое противопоставление: “Ты просто мусор, а не мент”. Эта фраза совершенно понятна любому носителю языка: она выражает ту мысль, что человек, о котором идет речь, – плохой, недостойный представитель правоохранительных органов. Фраза “Ты просто мент, а не мусор” абсолютно не может выражать этот смысл, что ясно свидетельствует о разнице в оценочном потенциале двух слов.

Важно еще вот что. Такие обозначения, как милиционер, сотрудник милиции, работник правоохранительных органов, чересчур длинны и официальны, обиходный язык нуждается в более коротких и фамильярных обозначениях вроде американского коп (полицейский), которое используют и сами полицейские. И тут слово мент имеет все шансы.

Вообще, принятие изначально негативного ярлыка в качестве самоназвания очень типично, особенно для разного рода политических группировок и эстетических направлений. Так, например, слово декаданс означает “упадок”, слово декадент первоначально использовалось как ругательство. Однако представители соответствующего художественного направления с удовольствием сами применяли это слово к себе, и постепенно оно стало стандартным наименованием самого течения.

[2005]

В самую точку

Часто бывает так, что некое слово вдруг выскакивает откуда-то и внезапно оказывается у всех на устах. И уже невозможно поверить, что недавно никто его знать не знал. Ну, кроме кучки специалистов. Вот спроси у любого москвича про ситуацию с возведением новых домов прямо во дворах старых – и любой обязательно произнесет это сакраментальное сочетание: точечная застройка. В нем – в этом сочетании – сосредоточен весь ужас ситуации, когда люди в отчаянии чувствуют, как трясется и идет трещинами их дом, наблюдают, как вырастает стена нового строения прямо перед их окнами, закрывая им солнце, глохнут от нечеловеческого шума строительных работ, задыхаются от цементной пыли – понимая при этом, что нарушены все и всяческие нормы, но жаловаться бесполезно, потому что цена вопроса слишком высока.

Точечная застройка звучит сейчас почти так же угрожающе, как недавно звучало другое модное сочетание – точечный удар (в отличие от ковровой бомбардировки).

Точечная застройка – и вот уже спилены тополя, посаженные в детстве на субботнике, – а вот и котлован зияет на месте детской площадки…

Между тем не то чтобы сочетание точечная застройка кто-то недавно придумал в пылу баталий. Оно давно существовало как градостроительный термин. Просто когда экстенсивное разрастание Москвы путем клонирования бесконечных Черемушек стало сменяться поиском свободных пятачков, на которые можно втиснуть парочку небоскребиков, сочетание точечная застройка перестало быть термином и стало боевым кличем. Типичная ситуация. Когда какая-то тема приобретает большую общественную значимость, это часто находит свое выражение в том, что какой-либо термин или термины из соответствующей области становятся достоянием общего языка – иногда не без смысловых потерь и искажений.

Чудный синоним точечной застройки – уплотнительная застройка. Тут уже слышен голос не строителя, а чиновника.

Уплотняют Москву, как уплотняли раньше профессорские квартиры, подселяя по семье в каждую “лишнюю” комнату. Потому что то, что было домом, стало жилплощадью. Ах, не можете обедать в смотровой? Не обедайте.

Я еще вот о чем все думаю. Ведь в Петербурге градостроительная ситуация, в общем, похожа на московскую. Она должна тоже выражаться какими-то словами – только вряд ли это может быть точечная застройка. И вот почему я так считаю.

Тут все дело в различиях между московским и питерским вариантами литературного языка. Это не только всякие старинные поребрики и парадные. То, что у нас называется шаурма, в Питере – шаверма. А то, что у нас называют башней, в северной столице именуют точечным домом или точкой. Кстати, в разных городах России одноподъездные многоэтажные дома называются еще высотками, свечками или шишками. А в Москве высотки – это вовсе не башни, а “сталинские” высотки. Ну так вот. Если в питерском языке за прилагательным точечный уже закреплено вполне определенное архитектурное содержание, то сочетание точечная застройка оказывается неоднозначным и для написания на знамени непригодным. И все же в Петербурге нашлось аналогичное сочетание, выплеснувшееся за пределы строительного языка и ставшее невероятно популярным. Это выражение пятно застройки или пятно под застройку.

Петербуржцы обсуждают современные градостроительные проблемы, лихо оперируя именно этими выражениями. Так что если в центре Москвы исчерпала себя точечная застройка, то в центре Петербурга не осталось пятен под застройку. В общем, любимый город может спать спокойно. Оба любимых города.

[2008]

Какая-то не такая

Есть такая телевизионная реклама: девушка разговаривает по телефону и одновременно делает себе бутерброд с каким-то мягким сыром. Текст следующий:

“Представляешь, пошла вчера по магазинам, она с таким красавчиком идет, вся модная, и прическа… А вчера сама такая позвонила, оказывается…

Что оказывается, нам не суждено узнать, потому что девушка в этот момент надкусывает свой бутерброд и выпадает из общения. Но главное произнесено: сама такая позвонила. Это употребление местоимения такой существует довольно давно, но в последнее время очень распространилось. Лингвисты уже обратили на него внимание и изучают на материале записей разговорной речи. Чаще всего это местоимение используется для введения прямой речи, вместо речевого глагола или вместе с ним, скажем, “Она такая: «А сколько вам лет?»” или “А я такая говорю: «Я здесь останусь»”. Но это не обязательно: “Я такая сижу, книжку читаю”. В этом слове есть изобразительность, приглашение представить себе, как именно это выглядело, даже какое-то любование. Не знаю, может, кто-то и может сказать: “А она такая побледнела и мгновенно умерла” или “Я такой приставил ему нож к горлу”, но обычно все же это слово попадается в легкомысленном девичьем щебетанье. Примеры показывают, что его можно встретить и в мужской речи, но больше оно все-таки женское.

Я бы сказала, что в сочетании я такая есть легкое жеманство и трогательный нарциссизм.

Недавно в такси я услышала песенку. Сюжет ее вкратце таков: девушки приходят на пляж. Солнце, море, прекрасная природа и интересные представители противоположного пола, однако им, этим представителям, скучно. Героини песни быстро решают эту проблему. Так незаметно проходит лето, но теперь есть что рассказать подружкам, хотя и с купюрами. Если вы разбираетесь в современной музыкальной культуре, то, возможно, догадались, что речь идет о песне “Море зовет” группы “Фабрика”. Но это я потом выяснила, что есть такая группа – детище “Фабрики звезд”, что мелодию этой песни можно установить на телефон. Правда, автор слов, как, впрочем, и музыки, остался мне неведом. А тогда я обратила внимание как раз на необычное употребление местоимения “такой”:

“Море зовет,

Волна поет,

А мы такие загораем.

Море зовет,

Диджей готов,

А мы такие зажигаем.

Ла-ла-ла…

Море зовет,

Волна поет,

А мы такие загорели.

В первой фразе – “А мы такие загораем” – все нормально. Девушки красивые, спору нет, поэтому вполне естественно, что они предлагают всем мысленно полюбоваться, как они загорают. Совсем другое дело – фраза “А мы такие зажигаем”. Об этом глаголе я еще как-нибудь напишу отдельно, но сейчас важно, что он не указывает на какое-либо конкретное действие. Зажигать можно самыми разными способами, главное, чтобы было… зажигательно.

И когда говорят, что кто-то зажигает, мы понимаем, что человек хорошо проводит время, но не можем себе точно представить, что именно он делает. А в такой ситуации использовать “изобразительное” местоимение такой довольно странно.

Действительно, одно дело “Я такая захожу”, “Я такая сижу, курю” или даже “Я такая зажигаю спичку и подношу к его сигарете” – но совсем другое “Я такая развлекаюсь”, “Я такая пускаюсь во все тяжкие” или “Я такая зажигаю”. По-моему, это неудачно.

И уж совсем неестественно звучит фраза: “А мы такие загорели”. Местоимение такой в сочетании с глаголом служит сигналом, что надо “увидеть”, как именно это происходило, а за ним следует форма загорели с, так сказать, перфектным значением – она предлагает сконцентрироваться как раз не на процессе, а на результате. Как нам объясняли когда-то про значение глагольных форм серии perfect в английском языке: действие завершено, и результат налицо. То есть, в данном случае, на лице. И не только. Так что уж либо “Мы так загорели”, либо “Мы такие загоревшие”.

Но тут вот что интересно. Мне могут возразить: какое вообще может быть правильно-неправильно, когда речь не идет о кодифицированном литературном языке?

А кто-то еще скажет: да это все неправильно. А я такая захожу – тоже, мол, неправильно.

Тем более что я сама не являюсь носителем той разновидности русского языка, где есть значение местоимения такой, о котором я повествую. А девушки-фабрикантки, вероятно, как раз являются. Можно сказать: раз их устраивает, значит, для них это правильно.

И все же я уверена, что “А мы такие загорели” – неправильно, неправильно, неправильно. И в жизни даже сами певицы так наверняка не говорят.

[2007]

Культура и отдых

Среди слов – героев нашего времени – выделяется словечко отдыхает. Например, человек на вопрос о том, хорошо ли поет его сосед, жизнерадостно отвечает: “Басков отдыхает!” Хорошо, значит, поет. К одним людям это слово прилипло и не отлипает, других от него трясет, третьи цитируют его со смехом. Что-то в нем есть такое – дразнящее.

Сама по себе логика тут понятна.

Например, освободить от занимаемой должности – это такой эвфемизм. Как будто должность тяготит человека. На самом-то деле имеется в виду, что место от человека освобождают.

Да и слово уволить – от воли. И, скажем, немецкое entlassen – “уволить”, а буквально “отпустить”. “Посредников просят не беспокоиться” – читай не беспокоить. Так что в принципе все понятно, но интересно: откуда взялась именно эта формулировка? У меня есть гипотеза, но сначала хочу сказать о самом глаголе отдыхать.

Этот глагол за два последних века довольно сильно изменил набор своих значений (его эволюцию недавно подробно описала моя коллега Анна Зализняк). Например, у него были значения “не умереть, остаться живым” и “успокоиться, убедившись в том, что опасность миновала”:

“Я подумал, что дедушка умер ‹…›, но Параша скоро воротилась и сказала, что дедушка начал было томиться, но опять отдохнул (С. Т. Аксаков. Детские годы Багрова-внука, 1858).

“Для шутки камешек лукнул

И так его зашиб,

что чуть он отдохнул (И. Дмитриев. Два голубя, 1795).

“…с одним нахалом казаком, которого за насмешки я хватил неловко по голове нагайкою ‹…› да, к счастию, он отдохнул (М. Н. Загоскин. Юрий Милославский, или Русские в 1612 году, 1829).

“– Фу, братец, как ты меня напугал, – проговорил Заруцкий, садясь на канапе, – насилу могу отдохнуть! (М. Н. Загоскин. Вечер на Хопре, 1834).

Вообще раньше отдых был больше связан с дыханием (отдохнуть как отдышаться или перевести дух). В XX веке значение избавления от усталости стало у слов отдыхать и отдых основным. У них также развилась идея неработы и особым образом проводимого досуга: проводить на заслуженный отдых, т. е. на пенсию, дом отдыха, парк культуры и отдыха, зона отдыха, отдыхающие, культурно отдыхать (что бы это ни значило), я уже отдохнул (в этом году уже съездил в отпуск) и т. д. Оно и понятно: канонизация форм отдыха служила необходимым дополнением культа труда.

Доходило до смешного, как в знаменитой формуле борьбы рабочих за свои права: “Восемь часов работе, восемь часов отдыху, восемь часов сну”. Это – то есть поездка на работу и обратно на трамвае, стояние в очереди за туалетной бумагой, чистка картошки, стирка и пр. – это все отдых. Потому что не работа, в смысле не общественно полезный труд.

В связи со словом отдыхать нельзя не вспомнить замечательный довлатовский пример:

“Случилось это в Пушкинских Горах. Шел я мимо почтового отделения. Слышу женский голос – барышня разговаривает по междугородному телефону:

– Клара! Ты меня слышишь?! Ехать не советую! Тут абсолютно нет мужиков! Многие девушки уезжают, так и не отдохнув! (С. Довлатов. Соло на ундервуде,1980)

Пример, конечно, шуточный, но совершенно понятный: не отдохнув – значит не получив того, за чем ехали в отпуск, которого дожидались 11 месяцев, томясь на работе.

Но вернемся к новому употреблению глагола отдохнуть (Басков отдыхает). У меня есть гипотеза, откуда оно взялось. Это, впрочем, чистая игра ума, никаких доказательств у меня нет. Мне кажется, что оно пришло из спорта, прежде всего из тренерской речи. Я представляю себе, например, футбольного тренера, который производит замену игроков на поле. Удаляя игрока, он как раз и может сказать: “Такой-то отдыхает”. Отдыхает, то есть не работает, то есть не нужен, то есть недостаточно хорош.

Здесь характерна еще замена повелительного наклонения на изъявительное, причем на третье лицо: не отдохни, а отдыхает. Как будто это не распоряжение, а констатация свершившегося факта.

А скорее, тренер даже не заменяет игрока, а выбирает, кто выйдет на поле, а кто будет сидеть на скамейке запасных. Это отдыхает – формула отвержения. От нее один шаг до метафорического употребления: Басков отдыхает, потому что появился кое-кто получше. Сосед, то есть, который поет.

[2007]

Слово и дело

Хорошо известно, что для живой неподготовленной речи человеку необходимы особые языковые средства. Например, заполнители пауз и показатели неточности выбранного слова (всевозможные типа, это самое, как бы). Без них человек просто не успевал бы формулировать, облекать в слова свои соображения.

Так сказать, не мог бы угнаться за мыслями-скакунами. Этой же цели служат слова с максимально широкими значениями – типа штука или хреновина. Причем интересно, что иногда в этой роли выступают слова с исходно предметным значением (штука, вещь), а иногда – с отвлеченным (это дело). Вот у Галича:

“Мы пивком переложили, съели сельдь,

Закусили это дело косхалвой.

А у Окуджавы – наоборот:

“Любовь – такая штука,

В ней так легко пропасть.

Да это еще у Толстого было:

““Борис, подите сюда, – сказала она с значительным и хитрым видом. – Мне нужно сказать вам одну вещь. Сюда, сюда”, – сказала она и привела его в цветочную. “Какая же это одна вещь?” – спросил он. Она смутилась, оглянулась вокруг себя и, увидев брошенную на кадке свою куклу, взяла ее в руки. “Поцелуйте куклу”, – сказала она (Война и мир).

Читатель с легкостью вспомнит похожие словоупотребления и в других языках.

Разумеется, не всегда такие универсальные слова так уж полностью выхолащиваются. Например, такая штучка, казалось бы, то же самое, что такая штука, но нет – штучкой можно назвать все-таки скорее что-то из мира материального. Никому не придет в голову сказать: “Любовь – такая штучка”.

Подобные словечки сменяют одно другое: то то входит в моду, то это. Они могут служить своего рода приметами времени. Это дело сейчас стали говорить как-то меньше, а одно время оно было очень популярно. Помню, даже в книжку “Русская разговорная речь” (1981) попал пример: “Засунь это дело (табуретку) на антресоль”. Да и социально они различаются. Сомневаюсь, что кто-то из читателей активно использует слово шняга (Что это там за шняга?). Или говорит так: Дай-ка сюда вон ту ерунду! И уж конечно, здесь есть и индивидуальные пристрастия.

Я это все вот к чему. В последние годы стремительно вошло в моду, особенно в языке молодежи, слово тема: Тема такая – завтра идем в кино, Да у меня там в машине такая тема…, Такая классная тема – эта картошка. И даже в песенке поется: “Такая тема – врубайся, страна!”

Одобрение теперь часто выражают формулой: А что! Это тема! или просто Тема! А неодобрение, напротив: Не-е, ну это ваще не тема. Есть такая социальная реклама: “Наркотики – не моя тема”. Это не в том смысле, что журналист не специализируется на данном предмете, а в том, что человек их не употребляет. Источник такого значения понятен: не тема – значит, не о чем говорить, неинтересно, а отсюда и вообще – плохо.

У слова тема в этом употреблении сначала был какой-то приблатненный оттенок. Мне кажется, на его распространение очень повлиял телевизор, а именно сериал “Бандитский Петербург”. Это любимое слово главного мафиози по кличке Антибиотик, ставшего культурным героем довольно широких слоев населения. Сейчас блатной налет с темы вроде стерся.

Слово тема еще не прошло до конца свой путь. Пока я не слышала, чтобы говорили: “Вон ту тему положи в чемодан” или “Что-то эта тема подгорела”. Может, до этого дойдет, а может, и нет.

До темы, помню, слово сюжет пробовалось было на эту роль: Тут такой сюжет… Но как-то не привилось. Точнее, не вышло за пределы довольно узкого круга говорящих.

Зато другое близкое слово – история – уже употребляется вполне предметно. Например, в телевизионных передачах о моде и интерьерах постоянно слышится: “Эта клетчатая история гармонирует с тем-то”, “Нашу барочную историю мы дополним тем-то”, “К такой роскошной шелковой истории необходимы каблуки”. Это слово, правда, используется не так широко, как тема, и социально оно совершенно другое, но оно тоже очень активно распространяется. Чудно сказала печально известная Елена Ямпольская: “Тут ничего не поделаешь – молодежи свойственно самоутверждаться. Это гормональная история, это духовная история…”

Уж не знаю, откуда вдруг такая мода на это популярное литературоведение в наше непростое время…

[2008]

Неформат

Собственно, чуть не половина моих заметок строится по одной схеме: Включаю я тут телевизор и слышу… Вообще это слово сейчас стало употребляться очень активно… Даже так, например, стали говорить… И это не случайно…

Так вот. Включаю я тут телевизор, а там одна из тех передач, где непосредственно в прямом эфире люди встречаются, влюбляются и женятся. И как раз герой передачи капризно так говорит: “Эта девушка – не моего формата”.

Конечно, слово формат было давно. Только раньше говорили о формате книг, потом мы узнали о формате файлов, а уж теперь формат появился буквально у всего: у радиопередач и телеканалов, у мероприятий и магазинов, у шоколадок, у напитков и у девушек.

В одной рекламе популярный шоумен произносит, закатывая глаза: “Какой формат!” – и уточняет: “Я о журнале, конечно”. Ну да, а то ведь всякий человек при слове формат представляет себе номер бюста или что-нибудь в этом роде. Я, кстати, не думаю, что, говоря девушка не моего формата, жених из телепередачи подразумевал именно и исключительно размеры. Он явно имел в виду то, что раньше называлось не в моем вкусе. Здесь важно то, что слово формат не просто распространилось в каких-то специальных контекстах, но и стало общеупотребительным. Вот уже и о формате свидания говорят. Вот молодой человек жалуется, что повел девушку на прогулку, а она в недоумении:

“Она начала спорить, что наша встреча не укладывается в формат свидания. Я спросил:

– Что такое свидание?

– Ну… это… когда в ресторане сидишь!

Интернет заполнен обсуждениями самого понятия свидания в терминах формата:

“Свидание или нет – определяется ощущением (причем чисто субъективно, для себя) и абсолютно не зависит от формата. Кстати, формат обычно как раз определяется наличием/отсутствием этого ощущения, хотя, впрочем, и не всегда.

Или:

“Свидание само по себе есть не что иное, как просто условленная встреча, и не имеет определенного формата.

А вот дискуссия на интересную тему: “Секс на первом свидании, ЗА и ПРОТИВ”. И кто-то решительно заявляет: “Смотря каков формат свидания”. А кто-то другой задает насущный вопрос: “Где устроить в Омске свидание нон-формат?”

Мой коллега рассказывал, как был поражен, услышав от сына, собиравшегося жениться: “Мы наконец определились с форматом свадьбы”.

И из нового, почерпнутого на НТВ: “Янукович был бы убит в гораздо более страшном формате, чем Каддафи”.

А мой любимый пример использования обсуждаемого слова – это набор шоколадных конфет “Формат”. Это показатель. На коробках шоколадных конфет всегда пишут самое заветное: их ведь дарят учительницам детей. Да и вообще шоколад – ну там, “гормон счастья” серотонин и пр. Раньше, к примеру, были конфеты “Родные просторы”. А теперь вот “Формат”. Почувствуйте, как говорится, разницу.

Формат в современном смысле – очень емкое слово. Оно подразумевает и то, что мы раньше обозначили бы как канон или, скажем, как жанр (формат мероприятия), и вообще любую совокупность заранее заданных свойств, необходимых для того, чтобы объект “вписывался” в ситуацию, соответствовал определенным требованиям и ожиданиям, был успешным и эффективным.

Эта установка на успешность в сочетании с чрезвычайной технологичностью делает слово формат таким непривычным для русской культуры и одновременно столь современным. Как многократно отмечали культурологи и философы, традиционная русская культура отличалась пониженной “достижительностью” и высокой степенью интуитивности. Но вот сейчас это меняется: как я уже говорила, на наших глазах появились выражения успешный человек, эффективный человек, стерся осуждающий оттенок у слов амбициозный и карьера, захватило все сферы жизни слово проект, входит в моду слово позиционировать. Поэтому стремительное распространение слова формат действительно не случайно.

Обращаю внимание читателей, что заявленный в первом абзаце формат заметки выдержан полностью (в формальной поэтике это, кстати, называется обнажение приема). Но к пункту “не случайно” хочу добавить еще кое-что.

Формат теперь – важное культурное слово. Кому из пишущих людей не доводилось слышать от редактора: “Ах, это так интересно, но, к сожалению, не наш формат”. В смысле, подите вон.

Вечное противостояние мейнстрима, официоза, эстетического конформизма, масскульта, салона, попсы, с одной стороны, и андерграунда, альтернативы и всех прочих видов вольного парения духа, с другой стороны, концептуализуется сейчас в волшебном слове неформат. Как поет “альтернативная” группа IFK:

“Неформат – любимое слово,

В том, что для вас так ново,

В том, чего вы не знаете,

Хотя должны были бы знать.

Вас нельзя узнать,

Вас нельзя понять.

Нельзя понять то,

Что они называют

Радиоформат.

Вам нас не узнать,

Вам нас не понять

и т. д.

Сначала при помощи слова неформат душат все живое и прогрессивное, а потом само живое и прогрессивное превращает это слово в гордое самоназвание. Любой человек, немного знакомый с устройством культуры, понимает, что следующий шаг состоит в том, что сам неформат образует новый формат.

[2008]

Гад же ты!

Моя невестка спросила, различаются ли, на мой взгляд, по смыслу слова гаджет и девайс. Я, не задумываясь, ответила, что, да, конечно, различаются. У врачей есть такая шутка: здоровых людей нет, есть недообследованные. Так вот, многолетняя работа над синонимическим словарем (Новый объяснительный словарь синонимов русского языка, под общим руководством академика Ю. Д. Апресяна, вышел вторым изданием в 2003 году) убедила меня в том, что нет полных синонимов, а есть недоописанные.

Слова гаджет и девайс в русском языке не стали еще, конечно, общеупотребительными, но уже вышли далеко за рамки компьютерного сленга. Это вам не какие-нибудь гизмо или виджет. И хотя сейчас очень часто так и говорят гаджеты и девайсы – в качестве парного сочетания (вот, например, что нам пишут на сайте “DeviceGadget цифровые гаджеты и девайсы”: “Мы ежедневно перерываем весь Интернет в поисках гаджетов и в итоге находим самые оригинальные гаджеты и интересные девайсы”), – различаются эти слова действительно довольно существенно. Я, пожалуй, отметила бы три основных различия.

Во-первых, гаджет всегда очень маленький, а девайс – не обязательно. Можно сказать, что гаджеты – это такие “штучки”. А девайсы могут быть и “штуковинами”. Гаджет именно своей миниатюрностью вызывает восхищение: надо же, такой маленький, хорошенький – а вот поди ж ты. Например, вмещает нереальное количество музыки и картинок, как iPod.

Во-вторых, гаджет – как он понимается сейчас – всегда цифровой (гаджетами даже называют некоторые элементы программного обеспечения), а девайс – не обязательно. Девайсом можно назвать и механическую мясорубку, и электропилу. Вообще гаджет скорее умненький (вспомним слово смартфон), а девайс, хороший девайс – скорее мощный. Даже турбомегамощный.

И третье различие между гаджетами и девайсами, которое труднее сформулировать, касается стоящей за словом системы ценностей и представлений о жизни. Оба слова – современные, технократические. В русском языке, я имею в виду. Их трудно перевести на английский: получатся банальные устройства и приспособления. В русском же языке оба слова излучают восторг перед прогрессом и достижениями технической мысли. Только ценность девайса скорее утилитарная: он облегчает человеку работу, помогает добиваться своих целей. Девайс отвечает какой-то практической потребности. Гаждет же имеет ценность более эстетическую и отвечает в основном потребности в новых ощущениях. Гаждет хорош тем, что он новый, забавный, интересно разобраться, где там у него что переключается, и вообще тем, что это же надо было такое выдумать. Гаждет – это игрушка. Не обязательно буквально игрушка, как PSP, но по сути именно игрушка. Это модно, это, конечно, безумно дорого, но эту штучку хочется иметь, в нее хочется поиграть, а потом она, наверное, надоест или сломается. И слава богу, ведь к этому времени на рынке появится новый гаджет. Не потому, что в нем есть такая уж нужда, а потому, что прогресс не остановить. Еще недавно гаджеты понимались как шпионские штучки из арсенала Джеймса Бонда (всевозможные стреляющие лазером часы и взрывающиеся очки). Но современному человеку не надо обосновывать, зачем флэшка должна заключаться в часах, а телефон – в авторучке. Просто прикольно. Собственно, самое прекрасное – бесполезно. Эстетическое наслаждение бескорыстно и неутилитарно. Это ощущение фокуса, чуда, вероятно, поддерживается еще и тем, что, становясь все менее доступной пониманию обычного человека, современная техника обретает все более “дружелюбный интерфейс”: теперь уже четырехлетний ребенок, стянув родительский мобильник, запросто может качать картинки из интернета.

Идея “архитектурного излишества” очень важна для гаджета. Она хорошо видна и в шутливой этимологии этого слова: “Гад же ты!” – в бессильной ярости говорит жена мужу, угрохавшему всю зарплату на компьютерные прибамбасы. Кстати, объясняя слово гаджет, люди обычно и используют слово прибамбасы, а также причиндалы, мулечки, фенечки. Во всех этих и подобных словах, правда, нет ничего технократического. И еще я бы сказала, что в этом ряду слово причиндалы – лишнее. Вот прибамбасы, да, это действительно всегда что-то необязательное. Так, каприз, фантазия. Но в слове причиндалы этого смысла нет.

Пожалуй, новое русское слово гаджет и вправду позволяет понять что-то важное о нашем времени. Но я вообще-то о другом.

Нам часто кажется, что язык состоит из слов и грамматики. На самом деле язык – это в первую очередь тончайший и мощнейший механизм фиксации, структурирования и трансляции смыслов. Мы тревожимся, что язык “засоряется” разного рода заимствованиями и жаргонизмами. А он вон как быстро и ловко управляется с этим сором! Слово гаджет, возможно, скоро снова канет в небытие. Но тот неповторимый сплав смыслов, материальным носителем которого оно сейчас служит, – он уже попал в наше сознание.

[2009]

Красиво жить не запретишь

Комфорт – наше все!

Реклама одной из марок спортивных курток гласит: “Экстремально комфортно!” В этом словосочетании интересны оба слова. Слово экстремальный, в отличие от своего английского прототипа, не просто указывает на высшую степень какого-либо качества, но всегда связано с трудностями и опасностями, а вовсе не с комфортом. Но это, понятное дело, игра, здесь содержится намек на то, что эти куртки подходят для разных экстремальных авантюр.

А вот слово комфортный само по себе замечательно. Оно появилось в русском языке недавно (точнее, оно появлялось было в первой половине ХХ века, но тогда не прижилось и постепенно совсем изчезло, не попав даже в словари), и взлет его не случаен. Комфортный – это такой, который благоприятно отражается на самочувствии, доставляет приятное ощущение. Это может быть физическое ощущение: например, комфортная температура – это когда не холодно, но и не слишком жарко. А может иметься в виду психологическое состояние: человеку некомфортно, то есть он не в своей тарелке. При этом комфортность как раз исключает всякое представление об экстремальности. Если человек испытывает острое наслаждение или бурный восторг, то в этой ситуации никак не скажешь, что ему комфортно. Не характеризуют это слово и глубокие душевные отношения между людьми. Если говорят: “Мне рядом с этим человеком комфортно”, то это, скорее всего, не про любовь.

Собственно говоря, в русском языке и до появления в нем слова комфортный было несколько слов на эту тему. Было, да и есть, слово удобный. Но удобный – это не столько доставляющий приятные ощущения, сколько не доставляющий ощущений неприятных. Например, удобные очки – это очки, которые не мешают. И потом, удобный – очень широкое слово. Удобно то, что не противоречит планам человека. “Какое время вам удобно?”, “Это самый удобный рейс”. Не говоря уже о том, что русское слово удобный употребляется применительно к поведению человека: “А удобно звонить ему так поздно?”, “Мне неудобно, что вам пришлось ждать”.

Есть в русском языке и замечательное слово уютный. Но его значение чрезвычайно специфично. Уют связывается с закрытостью, небольшим размером, теплом, покоем. Если человек стоит на морском берегу, его обдувает легкий ветерок, ему может быть славно и комфортно, но никак не уютно.

Есть еще слово комфортабельный, которое появилось в русском языке гораздо раньше, чем комфортный. Но значение этого слова намного эже. Комфортабельным может быть только что-то созданное человеком и для человека, в то время как комфортной может быть и температура морской воды. Комфортабельными бывают кресла, автомобили, квартиры, дома – то, в чем человек может находиться. Заметим, что, как слово экстремально отличается от английского extremely, так и слово комфортабельный мало похоже на английское comfortable. Последнее имеет гораздо более широкое значение.

Итак, всех этих слов оказалось недостаточно. Поэтому в русском языке и появилось, и прижилось слово комфортный, описывающее одну из главных ценностей эпохи потребления: в ходе жизни, занимаясь своими делами, человек должен попутно постоянно получать удовольствие – не слишком заметное, не отвлекающее его от дел.

[2006]

Дешевая распродажа

И снова я о том, что новые слова и значения просто так в языке не появляются. Когда пришли новые времена, русский язык, как, впрочем, до него и другие языки, столкнулся с проблемой.

Конечно, все помнят анекдот про двух новых русских. Один купил галстук, а другой ему говорит: мол, ты что, дурак, за углом такой же на сто баксов дороже.

Мне еще нравится, как пишут иногда в объявлениях: “Дорого!” Я всегда думаю, что это значит: то ли предупреждают, мол, голодранцев просят не беспокоиться, то ли завлекают – типа за такие деньги плохого не предложат?

Тем не менее любой продавец понимает, что в норме человек стремится отдать за вещь не больше денег, а меньше. Но тут этот продавец и сталкивается с проблемой. Дело в том, что русское слово дешевый сомнительно с точки зрения привлечения покупателей. Мало денег отдать, конечно, приятно, но дешевизна как-то связана с убожеством, низким качеством, ширпотребом и т. п. Для бедных, в общем. Ну и всякие там презрительные производные дешевка, дешевенький. Вот у Галича:

“Эй, ты, – в брючках, пшено, дешевка,

Ты отчаливай, не форси.

Тут трамвайная остановка,

А не очередь на такси!..

А еще есть завет пушкинского Балды – “не гоняться за дешевизной”. Есть речения типа “Дешево хорошо не бывает”. В лучшем случае – дешево и сердито. Слово недорого тоже сразу навевает какие-то унылые ассоциации: бедненько, но чистенько или скромненько, но со вкусом.

Вот в немецком языке, кроме столь же уничижительного слова billig (“дешевый”), есть и нисколько не компрометирующее покупателя слово gunstig – то есть не то чтобы дешевый, но имеющий оптимальное соотношение цены и качества. Как только в России образовался новый капитализм, вместе с ним родилась и потребность в таком же русском слове.

Сначала на эту роль баллотировалось слово доступный. В нем явно отразились утопические представления о том, что стоит отменить 6-ю статью и объявить свободу, как у каждого появится автомобиль.

Доступный – кому? И если товар доступный, как он одновременно может быть, например, эксклюзивным? Сначала об этом не думали, да и сейчас думают не всегда: “Интернет-магазин парфюмерии dyxu.net – это сертифицированный парфюм и туалетная вода от лучших производителей парфюмерии и косметики по доступным ценам”. Ну допустим. “Меховой салон «Эль Тападо» – шубы из натурального меха по доступным ценам”. Хорошо, я не показатель. “Dell Inspiron 1300 – наилучший выбор практичного портативного компьютера по доступной цене! 849 у. е.”. Гм. В общем-то недорого, конечно, но все же 849 у. е. – не три копейки. “YES!: эксклюзивный родстер по доступной цене. Один из немецких автомобильных вузов представил на женевском автосалоне родстер и купе, которые совместно с одной из немецких компаний планируется запустить в мелкосерийное производство. Ориентировочная стоимость базовой версии составляет 75 350 евро”. Вот уж это дудки. В каком смысле сумму 75 350 евро можно назвать доступной? Ну, анекдотичную формулировку про элитное московское жилье по доступным ценам оставим без комментариев.

Просто слово доступный очень прозрачно по смыслу, как его ни затирай. Периодически оно провоцирует самих рекламодателей на трогательные попытки объясниться – кому все-таки доступны их доступные цены:

“Уникальное предложение! Элитная пластическая хирургия по доступным ценам!

Погодим смеяться, почитаем дальше:

“Если Вы хотите сделать пластическую эстетическую операцию, но цены у главного хирурга клиники Корчака Владимира Васильевича для Вас недоступны, клиника предлагает Вам операцию у хирурга клиники к.м.н. Архипова Дениса Михайловича. Цены ниже в среднем на 25 %.

“Теперь понятно”, как говаривала Екатерина Вторая.

А то еще бывают выгодные цены (но стремление к выгоде в нашей культуре выглядит не очень симпатично), выигрышные, смешные и сумасшедшие, а также разумные, привлекательные и даже демократичные и лояльные цены. Мне особенно понравилось выражение бесплатные цены.

Но вот в последнее время в нужном значении все более активно используется слово бюджетный. Это раньше говорили только бюджетный профицит, бюджетное финансирование, бюджетные организации, теперь же мы слышим и читаем: бюджетная видеокамера, бюджетный ноутбук, бюджетный тур, бюджетная цена. Что такое бюджетная видеокамера? Это вовсе не значит плохонькая, дешевенькая, послезавтра сломается. Бюджетная – значит, в ней есть необходимые функции и нет лишних наворотов, так что если вы не профессионал, и если вам нужна камера, а не понты, и если вам не все равно, сколько за нее платить…

В слове доступный есть некий вызов: а вы цену видели? а у вас деньги-то вообще есть? В слове бюджетный этого нет. Человек, может, и за десять тысяч таких камер мог бы заплатить, но он запланировал потратить на эти цели такую-то сумму, а намного больше платить считает нецелесообразным.

Новое значение прилагательного бюджетный заимствовано из английского языка, в котором слово budget употребляется еще более широко. Вот, например, по-русски пока не говорят о бюджетных шлепанцах. А по-английски пожалуйста:

“Budget slipper. Good quality sheepskin slipper at a budget price. Leather heel support. Strong vinyl outsole. Years of comfort. Great price. Beige only.

У нас бюджетными все-таки бывают достаточно дорогостоящие вещи. Тем не менее шансы у русского слова бюджетный, по-моему, неплохие. Поживем – увидим.

Слаб все-таки человек. Казалось бы, все всё понимают, все читали у Шекспира про имя и розу. Все знают пословицу: “Хоть горшком назови, только в печь не ставь”. Но все же спросим себя: приятнее купить вещь по относительно низкой цене, если над ней что написано – уцененные товары или специальное предложение?

[2006]

Отдайся шопингу!

Недавно я была на конференции в Америке, и там у меня произошел любопытный разговор с коллегой, нашей соотечественницей, живущей сейчас в этой самой Америке. Вообще надо сказать, что носители языка, переехавшие в чужие страны, зачастую бывают особенно строги к фактам “порчи” родного языка. Мы-то привыкаем к разным языковым новациям постепенно, а вот на них новые слова и выражения сваливаются неожиданно, при встрече с родиной или компатриотами.

Так вот, коллега возмущалась новым русским словом шопинг. (К слову, сейчас все более распространяется написание этого слова с двумя “п”, но словари его пока что не очень признают.) Вот, мол, опять схватили совершенно не нужное, есть ведь поход по магазинам или за покупками.

Я в ответ завела свою обычную песню: раз слово в языке так хорошо прижилось, значит, оно зачем-то языку нужно, а по магазинам или шопинг – совершенно не одно и то же.

Через пару дней я уже возвращалась на родину самолетом компании Alitalia. И в самолетном рекламно-ознакомительном журнале, какие рассовывают в сеточки на спинках кресел, оказалась статья (ее показал мне приметливый Алексей Шмелев), которая начиналась словами: Andare a comprare e fare shopping… то есть “идти за покупками” и “делать шопинг” – и далее привожу сразу в русском переводе: “…на первый взгляд эти выражения значат одно и то же, и тем не менее не существует двух более непохожих занятий”. Текст производил поразительное впечатление: казалось, что это перевод на итальянский русского текста, описывающего выражения русского языка. Вот вкратце, что там было написано. Идти за покупками – значит идти с целью купить нечто, в чем мы нуждаемся, туда, где мы рассчитываем купить это нечто по доступной или разумной цене. Перед началом сезона, рассказывает автор, мать проводила ревизию детской одежды и обуви, отец подсчитывал финансы, а потом составлялся список, кому из детей нужно купить новые ботинки, а кому позарез нужна куртка, а ботинки пока сойдут и старые. Потом следовал поход в магазин, где дети терпеливо примеряли указанные матерью вещи и, с трудом дождавшись окончания экзекуции, спешили вернуться к играм и другим важным делам. Никому не приходило в голову рассматривать мероприятие как удовольствие. Разумеется, все это не было шопингом. Иное дело, когда мы бродим по магазинам, как по музею, и покупаем вещи, которые заранее не планировали покупать, а то и такие, о существовании которых не имели ни малейшего представления, пока не увидели их в магазине.

Шопинг – это времяпрепровождение, праздник, игра, способ снятия стресса, способ познания мира, своего рода спорт (последнее касается особенно шопинга в период распродаж). Шопинг – это терапия и это мания.

Наконец, автор выразительно описывает современные храмы шопинга – моллы начала третьего тысячелетия, которые являют собой целые города, с площадями и фонтанами, но – и тут обнаруживается, что глобализация все-таки пожрала еще не всё – в этих мнимых городах человек не рискует испытать стендалевский синдром.

Синдром Стендаля – это то, о чем всегда пишут в итальянских путеводителях. Стендаль якобы потерял сознание от красоты церкви Санта Кроче во Флоренции. Идея болезненности чрезмерно острого эстетического переживания – это то, что вряд ли пришло бы в голову упомянуть русскому автору, взявшемуся писать о шопинге.

Страх быть травмированным избытком красоты не входит в принятую в русской культуре номенклатуру человеческих фобий. Да оно и понятно – у нас ведь не Италия, наши красоты несколько иного свойства.

В остальном же все нам близко. И про подростков, которые тусуются в торговых центрах, хотя у них и денег-то почти нет. Просто это среда, в которой жизнь современного подростка обретает смысл и ценностные ориентиры.

Английское слово shopping попало не только в итальянский и русский, но и во многие другие языки, причем мне кажется, что в языках-реципиентах оно обрело даже больший концептуальный накал, чем в английском. Как получается, что в разных языках с этим словом связывается практически одинаковый круг идей? Ведь его и словари-то пока плохо фиксируют. Видимо, это те идеи, которые в современном обществе потребления кодируются и транслируются самыми разными способами. Ничего удивительного, что человек их вольно или невольно считывает и ассоциирует с глуповатым словом шопинг.

[2007]

Доказательство любви

Как только мы завели у себя конкуренцию, вместе с ней завелось и все, что служит привлечению клиентов вообще и постоянных клиентов в особенности. В частности, скидочные карты. Как же обозначить эти карточки и этих клиентов? Можно, конечно, клиентов никак не называть, а карты именовать просто, ну там карта нашего магазина, серебряная, золотая, платиновая карта. Ага, клубные карты. Тоже бывают. Я всегда вспоминаю диалог из “Служебного романа”:

“– Ну блайзер, клубный пиджак.

– Это что, для Дома культуры?

– Туда тоже можно.

Бывает еще VIP-карта – впрочем, VIP – это уже о клиенте. А еще какие варианты?

Проще всего было бы заимствовать обозначение этого постоянного покупателя, но тут все как-то неудачно. По-английски бывает чаще всего loyal, valued или preferred customer.

Вот слово loyal – как написать верный, преданный покупатель? А что, ничего. Но немного чересчур патетически.

Таких карточек я не встречала, хотя они, возможно, существуют. Вообще же вместо loyal customer стали писать просто постоянный покупатель, хоть это и несколько невыразительно. Например, на дисконтной карте магазинов Stockmann так и значится: loyal customer – и выше по-русски: постоянный покупатель.

Смешно, конечно, тупо написать: лояльный покупатель. По-русски это значило бы, что этот покупатель не ворует с полок и не говорит о своем придворном магазине гадости направо и налево.

А то еще слово лояльный сейчас часто употребляется в значении “толерантный” (лояльное отношение к недостаткам). В этом смысле лояльный покупатель – это тот, кто терпеливо сносит несвежие продукты, завышенные цены и хамство кассиров. Такого действительно стоит привечать! Впрочем, оказалось, что это я думала, что смешно, а кому-то не смешно. Вот баскетбольный магазин “Ситислэм” сообщает: “Карта лояльного покупателя выдается при покупке на сумму 7000 руб. в течение одного дня. ‹…› Два раза в год проводятся акции для лояльных покупателей”. Да и у сотового оператора “Мегафон” есть бонусная программа для лояльных клиентов.

С формулировками valued (“ценный”, “высокоценимый”), preferred (“предпочитаемый”, “привилегированный”) customer тоже все непросто. Нет, конечно, полно этих самых привилегированных, но все же как-то это слово ассоциируется со спецраспределителями, спецпайками и чем-то незаконным (что соответствует и его происхождению). Кому-то это приятно, но не всем и не всегда.

А в сочетании ценный клиент и вовсе есть что-то охотничье – оно звучит как “богатенький Буратино”.

Но в последнее время русский бизнес нащупал свой путь в этом вопросе. Дело в том, что наш человек не настолько жаден, экономен и тщеславен, чтобы стоило жать в первую очередь на эти рычаги. Он эмоционален и душевен. Приятнее всего для него не экономия, не привилегии, а хоть намек на персональное сердечное отношение и всплеск чувств. Эта простая мысль все чаще реализуется в рекламных кампаниях: “Мега – шоппинг от всего сердца”, “Спортмастер – эмоции в подарок” и т. д. Вот и с карточками так.

Теперь покупатель уже оказывается не просто постоянным, не каким-то там лояльным, что бы это ни значило, а просто – любимым.

“Карта Любимого покупателя Обувного центра «Zenden»”; “Торговая сеть «Пятерочка»: дисконтные карты «Любимый покупатель»”. Вот что нам сулят:

“Стать Любимым Гостем? Легко! Вы можете стать Любимым Гостем уже при первом посещении заведений компании “Малахит”. Для этого Вам достаточно обратиться к менеджеру и получить анкету на получение карты участника Программы “Любимый Гость”. Обратите внимание: карта получается бесплатно!

Что ж, приятно так легко стать любимым, хоть бы и гостем.

““Карта Любимого клиента” дает право на скидку при покупке товаров/заказе услуг в розничной сети General Satellite в размере 3 %. ‹…› “VIP-карта” дает право на скидку при покупке товаров/заказе услуг в розничной сети General Satellite в размере 5 % ‹…› “Карта Любимого клиента” обменивается на “VIP-карту” при совершении повторной покупки на сумму более 50 y. e. (за вычетом 3 % скидки). “Карта Любимого Клиента” при этом у покупателя изымается.

То есть, став особо важной персоной, перестаешь быть любимым. Логично.

Разумеется, всем понятно, что на самом деле карты типа “Любимый клиент” имеют мало отношения к любви. Но немножко как будто и имеют. Ну, хоть чуть-чуть.

[2007]

Старость не радость. Об утешительных эвфемизмах

В одной психологической статье я прочитала, что у автора была пациентка, дама, гм, не совсем первой молодости, которая в своем рассказе все время употребляла выражение взрослая женщина (“Я пришла, а там была одна взрослая женщина, и она сказала…”). То есть вроде как если та взрослая, то сама пациентка, что, девочка, что ли? Психолог объясняла эту путаницу тем, что пациентка уже столько сделала пластических операций, так долго и усиленно молодилась, что теперь сама совершенно дезориентирована и не понимает, где ее возрастная группа.

Я думаю, что здесь есть еще одна причина. Для той пациентки назвать даже другую женщину пожилой – значит впустить в свое сознание мысль о существовании старости.

Сейчас в обществе царит такой культ молодости, что сами упоминания о старении стали очень рискованными. Как написано на упаковке полезного кисломолочного продукта, “Актуально быть молодым!”. И язык, как водится, быстро отреагировал на это.

Лет двадцать назад двадцатишестилетних соплячек врачи и акушерки бодро обзывали пожилыми первородками или старородящими. А теперь будьте любезны – роженицу под пятьдесят деликатно назовут не старой, не пожилой, а возрастной.

Это новое, но стремительно распространившееся употребление слова возрастной – яркая черта нашего времени. Многие люди пока еще берут его в этом случае в кавычки. Раньше говорили: возрастные группы, возрастные изменения. Ну, еще были у актеров возрастные роли. А теперь появились возрастные женщины и даже мужчины, возрастная аэробика и возрастная кожа. А вместо сочетания против старения скажут скорее антивозрастной эффект. Когда я несколько лет назад впервые услышала сочетание возрастная женщина, мне оно показалось жутким просторечным эвфемизмом – ну как, например, отдыхает в значении “спит”. Но оно мгновенно прижилось в женских журналах и оказалось незаменимым при обсуждении любовно-гинекологической, парфюмерной, парикмахерской и эстетико-хирургической проблематики. Вот несколько примеров:

“Есть “возрастные” женщины, которые делают химическую завивку средством “Локон” перед дачным сезоном.

Но еще чаще, мне кажется, к услугам пластических хирургов обращаются возрастные женщины.

“При этом ядро яйцеклетки возрастной женщины переносится в энуклеированную яйцеклетку женщины молодого возраста.

Мне понравилось, как любознательный юноша интересуется у братьев по сайту: “Кто-нибудь *** с возрастными женщинами? Просто я хотел понять, в чем прелесть возрастной женщины?” Трогательно, что его не смущает глагол, но слово пожилая кажется слишком грубым.

А про возрастную кожу – это вообще здорово. Тут не только страх перед старением, тут еще и недавно к нам занесенный оптимистически-конструктивный взгляд на жизнь.

Плохую кожу теперь называют проблемной, увядающую – возрастной или зрелой. Действительно: плохая кожа – значит сиди в уголочке и плачь. А если проблемная кожа – иди в косметический салон, в аптеку или хоть купи новый тональный крем. Решай проблему! Увядающая кожа – звучит мрачно-романтически. Мол, цветку скажи: прости, жалею – и на лилею нам укажи. А вот возрастная кожа – это уже почти формулировка задачи. Собственно, в рекламе так и пишут: “Возраст не препятствие для красивой кожи!” Решение же предлагается на каждом шагу: крем для возрастной кожи, уникальные методы коррекции возрастной кожи, омолаживающие процедуры для возрастной кожи.

А еще лучше определение зрелая кожа:

“Зрелая кожа нуждается в специальном уходе, особенно в сохранении эластичности и тонизировании, а также в разглаживании мелких морщин.

“Крем питательный ночной для зрелой кожи в области глаз “Пшеница и василек”.

Надо же, а мы-то все думали, что же такое с годами происходит с кожей вокруг глаз. А она, оказывается, созревает. Ну, тогда ладно.

[2007]

Устный счет

Зря спасатели русского языка думают, что можно оградить его от тлетворного влияния чуждых идей, запретив те или иные заимствованные слова. Язык наш, как известно, правдив и свободен или, если угодно, празднословен и лукав, так что его на кривой козе не объедешь. Если ему нужно выразить какой-то смысл, будьте благонадежны: он его выразит, сколько слов ни вычеркни. Да, собственно, язык и сам любит важный смысл донести окольными путями – так, чтобы он как бы сам собой вдруг обнаружился в головах людей.

По этому поводу хочу поделиться одним наблюдением.

До совсем недавнего времени слова запах, вкус, аромат практически не могли сочетаться с числительными, да и их множественное число вело себя своеобразно. Если посмотреть, как употреблялась форма вкусы еще десять лет назад, мы увидим, что практически везде имеется в виду вкус не в гастрономическом, а скорее в эстетическом смысле. “Угождать вкусам публики”, “У нас с ним разные вкусы”. Да даже “О вкусах не спорят” – это ведь, скорее всего, не о том, пересолен суп или недосолен. Запахи, ароматы раньше понимались как смесь запахов, сложный аромат: скажем, запахи лета, ароматы осеннего леса.

Пожалуй, и прежде можно было сказать: “Из-за болезни он перестал различать вкусы”, то есть не отличает сладкое от соленого. Может быть, даже нормально прозвучало бы: “Есть 4 основных вкуса: сладкий, горький, кислый, соленый”. Но, конечно, немыслимо было то, что мы на каждом шагу слышим сейчас: “2 новых вкуса лапши быстрого приготовления”, “три новых запаха средства для мытья посуды”, “пять новых парфюмерных ароматов”.

Вот примеры:

“Порошок с тремя ароматами: морской бриз, лимон, яблоко – предназначен для ручной и машинной стирки всех типов белья.

“Говядина два вкуса: обжаренные в сухариках аппетитные кусочки мяса, с лимонным и острым соусами.

“Два вкуса в одной пачке (лимон-изюм, курага-мак, орех-земляника), оригинальный дизайн. Европейское качество, низкая цена.

“Гелевый ароматизатор воздуха (для автомобиля). Четыре запаха: “цитрус”, “груша”, “зеленый лимон”, “свежесть”.

Интересно, что слово цвет и раньше вело себя иначе. Была возможна и нормальная форма множественного числа цветб, которая указывает не на сочетание цветов или какой-то сложный цвет, а просто на несколько отдельных цветов. Слово цвет свободно употреблялось в счетной конструкции: два цвета, три цвета, семь цветов. Это различие не случайно. Зрение занимает привилегированное положение среди чувств человека. Большую часть информации о мире мы воспринимаем зрением. К тому же зрительное восприятие у человека – самое осознанное, самое дискретное. Именно поэтому рациональное, логическое понимание обычно описывается при помощи метафоры зрения, другие же чувства используются скорее как метафоры интуитивного, иррационального постижения. Мы говорим: “Я вижу здесь две принципиальные возможности”, но “Ох, чует мое сердце, это добром не кончится”.

А вот теперь, пожалуйста: стали возможны не только семь цветов, но и пять вкусов и четыре запаха. Оно и понятно.

Обществу потребления предлагаются готовые номенклатуры всего – в том числе вкусов, запахов, удовольствий (вспомним формулу “два удовольствия в одном”). Потребителю остается только ткнуть пальцем – выбрать. Все каталогизировано, посчитано, только что не пронумеровано пока. А то можно как в фантастическом романе – “вкус 22–12”.

Все совершенно закономерно. Между прочим, предыдущее пришествие капитализма в Россию тоже сопровождалось счетом запахов. Вот что писала Тэффи в 1911 году в рассказе “Рекламы”:

“А глаза читают: “Прежде чем жить дальше, испробуйте наш цветочный одеколон, двенадцать тысяч запахов”. “Двенадцать тысяч запахов! – ужасается ваш утомленный рассудок. – Сколько на это потребуется времени! Придется бросить все дела и подать в отставку”. Вам грозит нищета и горькая старость. Но долг прежде всего. Нельзя жить дальше, пока не перепробуешь двенадцать тысяч запахов цветочного одеколона.

[2006]

Жизнь в цвете. Три слагаемых успеха

Сейчас в магазинах продавщицы, показывая какую-то вещь, говорят: “Есть еще в таком цвете” (в черном, в зеленом), а не такого цвета. Эта конструкция стала в последние годы чрезвычайно популярной. Вот характерный пример. Речь идет о кухне:

“Я увидел ее в одном французском журнале, и эта картинка меня зацепила. Кухня понравилась мне своим креативом. Я поверил, что она милая, удобная и обаятельная. Когда у меня появилась квартира, я решил во что бы то ни стало ее найти, причем именно в том цвете – перламутрово-синем. Я очень доверяю своим первым впечатлениям и не верю в случайности. Мне кажется, все события и ситуации ведут к чему-то правильному (Юлия Пешкова. Chapourin дом // Домовой. 04.04.2002).

Я давно заметила, что то или иное явление стремительно распространяется в языке чаще всего в том случае, если соблюдены три условия. Во-первых, в языке должно уже существовать что-то подобное: скажем, отдельные выражения такой структуры, зачатки конструкции – пусть и совершенно до поры до времени непродуктивной, – которые помогают языку принять новое явление. Во-вторых, такая конструкция должна быть в другом языке, который активно влияет на наш – не секрет, что в последнее время это прежде всего английский. И наконец, третье и самое главное. Языку должно быть для чего-то нужно это новое явление. Скорее всего, оно отражает изменения в так называемой картине мира. Иначе оно не приживется и уж во всяком случае не распространится со скоростью эпидемии.

Теперь посмотрим на фразу: “Эта юбка есть еще в синем цвете”. Что ж, тут все три условия полностью соблюдены.

В принципе, оборот в таком-то цвете в русском языке существовал давно. Разумеется, раньше это сочетание было возможно лишь в строго определенных контекстах. Но важно, что оно в принципе существовало и могло послужить в дальнейшем плацдармом для экспансии нового явления.

Образные выражения видеть (представлять) все в черном (или розовом) цвете и т. п. активно употреблялись и в XIX веке:

“Обстоятельства представлялись не в розовом цвете! (Д. В. Давыдов. Дневник партизанских действий 1812 года)

“А вот теперь весна, так и мысли все такие приятные, острые, затейливые, и мечтания приходят нежные; все в розовом цвете (Ф. М. Достоевский. Бедные люди).

“В беспокойстве моем, в негодовании моем я видел все в черном цвете (Ф. М. Достоевский. Село Степанчиково и его обитатели).

Вот еще интересный пример:

“Я бы мог попасться в руки к одному из тех немилосердных крикунов, которые, будучи больны желчью, все предметы видят в желтом цвете, или, что еще хуже, к тем, кои, страдая чернью (сплином), то есть охотой видеть все в черном цвете и выуча наизусть Лагарпа, как сорока Якова, перебранили и переценили все русское от поэмы до эпиграммы (Н. И. Греч. Записки о моей жизни).

Интересно, впрочем, что это выражение люди употребляют как-то неуверенно – все время сомневаясь, как правильно: в розовом (черном) цвете или в розовом (черном) свете.

И в позапрошлом, и в прошлом, и в нашем веке говорили то так, то так:

“Это обыкновенная манера стариков разочаровывать молодых людей: представлять им все в черном свете (А. Н. Островский. Доходное место).

“Мы говорим: он видит все в розовом свете. Это значит, что человек настроен радостно (В. Г. Короленко. Слепой музыкант).

“С другой стороны, если жизнь показывается только в черном свете, может, действительно ее лучше снимать в темноте? (Лидия Смирнова. Моя любовь)

Но, кроме того, сочетание в цвете или в каком-то цвете характерно для речи художников или дизайнеров, наряду с выражениями в каких-то тонах или в каком-то колорите.

Вот примеры:

“И каждая даль – я насчитал их шесть – была выдержана, как говорят художники, в своем цвете, в своем освещении и воздухе (К. Паустовский. Ильинский омут, 1965).

“Внутри можно найти отдельные “садовые комнаты”, каждая из которых оформлена в определенном цвете (Выразительный дизайн // Ландшафтный дизайн. № 1, 2001).

“На фоне сочной терракоты стен жилого дома особенно нарядно выглядит парадная цветочная композиция, выдержанная в одном цвете (М. Великотная. Подмосковный сераль // Ландшафтный дизайн. № 4, 2003).

“Азиатский декор в доме может быть представлен в натуральном цвете и теплых пастельных тонах, варьирующихся от желтого и карамельного, нежно-зеленого и светло-лилового до песочного, табачного и изысканного винно-красного (Т. Косарева. Гербарий. Новый подход к оформлению стен // Мир & Дом. City. 03.05.2003).

Разумеется, в подобных художественных контекстах в красном цвете – это далеко не то же, что красного цвета. Но конструкция есть, а значение ее может дальше расширяться.

Теперь второе условие. На современное выражение (“Этот свитер есть еще в красном цвете”) повлиял английский язык. Мне очень нравится, например, забавная надпись на значке: If the shoe fits, buy it in every color! (“Если туфля подходит, купи ее в каждом цвете”).

И самое главное. Новое выражение прижилось, потому что в нем проявляется новый взгляд на потребление.

Раньше продавщица сказала бы: “Вот есть свитер еще ТАКОЙ же, только красный” (как в “Бриллиантовой руке”: такой же, но с перламутровыми пуговицами). Кажется, почти то же, что “ЭТОТ свитер есть еще в красном цвете”. Почти – но не совсем.

Здесь появляется идея матрицы. Вещь, которая тиражируется с изменениями определенных признаков: в другом цвете, в другом размере – как вам будет угодно. Показательно, что в речи продавцов в последнее время распространилось еще слово вариант: “А как вам такой вариант?” (вместо “этот свитер”). В этой формулировке покупателю снова и снова напоминают, что у него есть выбор. Каждая вещь существует не изолированно, а занимает свое место в пространстве возможностей, пространстве выбора. Отсюда же всевозможные коллекции, серии и линейки. А выбор – это свобода.

И еще. Как мы знаем, реклама, например, не столько помогает человеку удовлетворять потребности, сколько формирует их. Вот так и в этом случае: нужен человеку свитер. Пришел человек за подходящим свитером, а ОН есть в разных цветах. Как бы он же. Но в разных цветах. Как тут не задуматься: может, правда – buy it in every color! – Купить его в каждом цвете?

[2006]

Гламурненько!

К числу новых слов, частое употребление которых является яркой приметой нашего времени, относится слово гламур. В современном русском языке оно указывает на эдакую красивость и соответствие стандартам “роскоши”, “шика”, внешнего “блеска”. Это понятие связывается прежде всего с глянцевыми журналами. Сочетания гламурный журнал и глянцевый журнал обычно используются как синонимы.

История слова гламур чрезвычайно поучительна. Дело в том, что большинство носителей русского языка, употребляющих это слово, совершенно уверены, что оно пришло к нам из французского. Говорят, такое даже написано в каком-то словаре иностранных слов. Собственно, то, что слово появилось в русском языке с ударением на последнем слоге, уже показывает, что оно было воспринято как французское. Многие люди даже думают, что гламур – это по-французски “глянец”. Думаю, здесь играет роль то, что в европейских языках довольно много слов, начинающихся с “гл” и связанных с идеями чего-то блестящего, светящегося или чего-то скользкого.

Между тем в действительности слово гламур пришло вовсе не из французского, а из английского. Во французском языке его можно встретить, но только как английское заимствование недавнего времени.

По-английски слово, естественно, произносится [glæmə] и означает “чары”, “очарование”. В английском языке это слово отмечено с 1720 года как шотландский вариант слова grammar – грамматика. Первоначально оно имело значение, связанное с ученостью, преимущественно оккультного характера, с колдовскими чарами. Распространилось это слово в английском языке в XIX веке благодаря книгам Вальтера Скотта, а вскоре у него развилось новое значение: glamour стало указывать не только на колдовство, но и на женскую привлекательность. То же самое, кстати, произошло и с русскими словами очаровательный – от слова чары, обворожительный – от слова ворожить. Кстати, и слово обаяние связано с глаголом баять.

Уже в XX веке в американском английском существительное glamour и прилагательное glamourous стали указывать уже не столько на колдовское очарование, сколько на привлекательность, связанную с внешней красотой, внешним лоском и успешностью. Именно в этом смысле слово было использовано в названии глянцевого журнала Glamour. Он издается в США с 1939 года. С 1992 года Glamour вышел в одиннадцати странах (включая Россию). Чтобы все это выяснить, не нужны никакие специальные исследования, достаточно заглянуть в большие английские словари.

Слово гламур в России появилось недавно, а активно распространяется с начала этого века. Думаю, что его источником и было как раз название журнала Glamour, написанное латинскими буквами. Еще до появления русской версии самого журнала в России – ну там, в каком-нибудь другом журнале: фото из журнала Glamour.

В русской культуре все шикарное, красивое, изысканное традиционно ассоциируется в первую очередь с Францией. Да слово и по написанию похоже на многие французские. Вот оно и встроилось в ряд: бонжур, амур, тужур, абажур – а теперь и гламур.

С другой стороны, в русской культуре и до этого было представление о внешнем лоске, “хрестоматийном глянце” (у Маяковского о Пушкине: “Я люблю вас, но живого, а не мумию. Навели хрестоматийный глянец”). И, если уж на то пошло, о “лакировке действительности”. Во всех этих случаях внешняя гладкость противопоставляется живой жизни.

Многие люди, читая русские глянцевые журналы, замечают, что они – по сравнению с западными версиями – утрированно легковесные, подчас почти карикатурно залакированные и запредельно оторванные от жизни. Так проявляется наша тоска по красивой жизни. В мнимо французском русском слове гламур и воплотился этот вопль: “Красиво жить не запретишь!” И вот уже возникло и модное словцо гламурненько, которое у кого-то выражает неопределенно-положительную оценку, а кем-то произносится с издевкой.

[2006]

Гламурная феня

Довольно давно я услышала название модельного агентства – Modus vivendis. Я стала ужасно смеяться: всякому, кто хоть немного изучал латынь, ясно, что есть выражение modus vivendi, что означает “образ жизни”, a modus vivendis – это просто какой-то грамматический абсурд. Я еще подумала: “Написать им, что ли, чтоб не позорились?” – но поленилась. Прошло много лет, и они называются по-прежнему, что не мешает им преуспевать. Я не верю, что никто за это время не объяснил, как безграмотно их столь шикарно звучащее название. Просто перерегистрироваться хлопотно, а грамматическую ошибку они не считают достойной причиной для этого. Мне могут возразить, ну и что, ведь еще Пушкин говорил:

“Как уст румяных без улыбки,

Без грамматической ошибки

Я русской речи не люблю.

Но там ведь ситуация другая: Татьяна выросла на французских романах и потому “изъяснялася с трудом / На языке своем родном”, в том смысле что любовное письмо ей было проще написать по-французски. А вот неуклюжие попытки блеснуть малопонятным иностранным словом в духе “иностранца Василия Федорова” и смеси “французского с нижегородским” – совсем другое дело. Это смешная претензия на изысканность.

Но носительница современной гламурной культуры если и боится скомпрометировать себя, то не речевой ошибкой, а разве что неправильно выбранным тоном колготок. Тут дело не в том, что кто-то что-то коряво сказал. Важно, что языковые ошибки уже не наносят ущерба престижу, их не боятся и не спешат исправить.

В “Двенадцати стульях” “цирульный мастер Пьер и Константин” обещал своим потребителям “холю ногтей и ондулясион на дому”. Этот Пьер и Константин, который, впрочем, как далее говорится, охотно отзывался на имя Андрей Иванович, наводит на мысль о часто встречающемся в последнее время выражении маникюр для волос (например, обложка журнала “Красота и здоровье”, № 10, 2003 – “Маникюр и пилинг… для волос”). Слово маникюр означает уход за пальцами рук, чистку, полировку и окраску ногтей и восходит к латинским словам manus – “рука” (ср. манипуляция – от manipulus – “горсть”, манифест, мануфактура – буквально “сделанное руками” – и конечно, манускрипт – “рукопись”) и curare – “ухаживать” (ср. курировать, куратор, да, собственно, и педикюр – “уход за пальцами ног”). Так что маникюр для волос – это как прическа для губ.

А мой любимый пример – это заимствованное из французского выражение от кутюр. Haute couture, то есть высокая мода (кутюр значит “швейное искусство”, а от – “высокое”). Однако очень многие люди, в том числе и носители гламурной культуры, понимают здесь от как русский предлог от и поэтому произносят: am кутюр. Была даже телереклама, которая звучала так: “Магазин высокой моды а-ат кутюр”.

Замечательно, что по-украински сейчас очень часто говорят так: вiд кутюр. Biд – по-украински от. Собственно, по происхождению это одно и то же слово, просто в украинском оно немного по-другому фонетически оформлено. Эта ошибка чрезвычайно выразительна. С одной стороны, она показывает, что выражение заимствовано в украинский язык не прямо из французского, а через посредство русского языка, иначе с чего бы французское прилагательное высокий стали передавать как предлог вiд. С другой же стороны, по этому вiд ясно видна попытка откреститься от русского посредства. В общем, как у Булгакова: “Спрашиваю: как по-украински «кот»? Он отвечает: «Кит». Спрашиваю: «А как кит?» А он остановился, вытаращил глаза и молчит. И теперь не кланяется”. Кстати, на самом-то деле никакой проблемы с украинским китом (произносится как [кыт]) нет.

Но не все так печально. Гламурная культура знает и случаи действительно творческого обращения с языком. Среди слов, которые в последнее время изменили свое значение, есть слово актуальный. Мы все чаще слышим: “Оборки сейчас очень актуальны” или “Это самый актуальный цвет”. Вот например: “Наиболее актуальные цвета и фасоны этого сезона мы рады представить вам в нашей глянцевой рубрике «С обложки»”. Всего несколько лет назад какой-нибудь актуальный шарфик воспринимался как языковой курьез, а сейчас уже можно сказать, что новое значение слова актуальный прочно вошло в язык. Думаю, что в ближайшее время оно будет фиксироваться словарями. Толковые словари, начиная со словаря Ушакова, разъясняют:

““актуальный” – это “важный, существенный для настоящего момента; злободневный, насущный”. Актуальный вопрос. Актуальная задача, тема.

Исследование, актуальное для экологии. Шекспировские пьесы актуальны для нас и сегодня.

Конечно, есть у этого слова специальные, научные значения, но именно актуальные проблемы нам наиболее привычны. Кстати, у английского слова такого значения нет: actual problems – типичная ошибка русских в английском языке. И вот теперь русское слово актуальный расширило свое значение и может характеризовать не только вопросы, проблемы и подобные сущности идейного характера, но и другие вещи, которые тоже могут быть остросовременными.

Мне понравился такой диалог в одном журнале. Читательница Татьяна Зинякова интересуется, изменились ли прически, длина волос и актуальные цвета этим летом?

“На вопрос читательницы отвечает парикмахер-модельер, стилист парикмахерского салона “Пиаф” Ирина Белова:

– Понятия “актуальная длина” сейчас практически не существует, волосы могут бьпъ любой длины. ‹…› Хотя есть и актуальные моменты.

Конечно, это звучит комично. Конечно, стилист просто заменила привычное слово модный на модное слово актуальный. Однако по сути актуальный – это не то же, что модный. Слово модный содержит в себе императив, велит бездумно и рабски следовать образцам, сулит человеку несвободу и обрекает на бесконечную и безнадежную погоню за идеалом. А слово актуальный – о, оно не диктует, оно интригует и намекает, оно демократично приглашает человека к творчеству.

При этом слово актуальный чем-то так полюбилось современному русскому языку, что в последнее время у него появилось и еще одно новое значение: сочетание актуальное искусство теперь стало употребляться в качестве эквивалента английского contemporary art, в отличие от “современного искусства” – modern art.

Так что можно сказать, что актуальный шарфик в концептуальном отношении занимает почетное место между актуальными проблемами и актуальным искусством.

[2006]

Фьюжн. Как и всё на Руси

Прихожу я недавно в магазин и вижу такое… Вообще-то у меня специально на этот случай телефон с двухмегапиксельной камерой (это осталось от первого издания, не буду заменять – пусть останется приметой времени и знаком того, что техника развивается еще быстрее, чем язык), и обычно я просто незаметненько фотографирую понравившуюся этикетку и имею ее совершенно бесплатно. Но тут я схватила предмет, не поинтересовавшись даже, что это такое и сколько оно стоит, потому что почувствовала, что ни за что с ним не расстанусь. А этикетка гласила: “Пасхальный набор «Гламур»”. Это оказалась, как написано на упаковке, “новинка сезона” – набор для окрашивания и декорирования пасхальных яиц.

Вообще-то, на этом можно было бы и остановиться. Чего тут еще говорить – можно смеяться, плакать или и то и другое, смотря по темпераменту. Но я поговорю. Тоже в соответствии с темпераментом.

Почему, собственно, так смешно? Ведь понятно же, что имелось в виду – красиво, все переливается: в набор входят “сверкающие блестки (серебро, золото)” и бисер шести цветов.

Кто сказал, что на Пасху не должно быть красиво? А в отношении яиц – тут и товарищи Фаберже с Вексельбергом подтвердят. Но есть такие слова, которые связаны не просто с красотой, но с ее сугубо внешним, социальным, светским аспектом.

Едва ли кому-то придет в голову назвать пасхальный набор “Модница” или, скажем, “Щеголь”. Или вот еще хорошая идея – пасхальный набор “Шик”. Шик вообще занятное слово. В нем есть какая-то трудноуловимая идея: шик – это не только особая эффектность и изысканность, это что-то не каждому доступное и вызывающее зависть у других, которая, скорее всего, тешит тщеславие носителя этого самого шика. Слово отличное, яркое, выразительное, но… безблагодатное.

Да, кстати о шике. Не могу не вспомнить чудную историю. 6 января 2004 года Государственный историко-архивный Владимиро-Суздальский музей-заповедник посетил президент Путин. Он оставил в книге отзывов восторженную запись: “Шикарно, как и всё на Руси! Владимир Путин”. Здесь замечательно всё: и то, как подходит эпитет шикарный историко-архивному заповеднику, и идея, что вообще “всё” может быть шикарным (а также, вероятно, эксклюзивным и элитным), и особенно смелый разрыв со стереотипными представлениями о России.

Номинация “Русь” означает, что наша страна рассматривается здесь в аспекте древней истории, традиционной культуры, исконно-посконно-домотканых ценностей. К каковым относится как раз неброская красота, а отнюдь не шик.

Но вернемся к пасхальному набору “Гламур”. Это в современном русском языке модное слово гламур используется в смысле шик-блеск, красота. А можно ведь вспомнить его происхождение и историю в английском языке, о которой говорится в пред-предыдущей главке: шотландский вариант слова grammar (грамматика) стал использоваться для указания на оккультную ученость, потом на колдовские чары, а потом на женскую привлекательность – обворожительность.

Так что название пасхального набора “Гламур” звучит похоже не только на “Шик”, но и на такие названия, как “Ворожея”, “Черная магия”, “Колдовство”, “Чары” или, скажем, “Прелесть”. А что – это, собственно, в порядке вещей. Все со всем смешивается. Я вот прочитала в одном гороскопе, что “Для Раков не существует Пасхи без шикарного праздничного стола”. А одна девушка в интернете рассказывает, как красиво расписала пасхальное яйцо: готично, мол, получилось. А сжигание чучела Масленицы перед началом Великого поста – это как? А восточные собачки или мышки в колпачке Санта-Клауса?

Просто встречать год Мыши под елкой с рождественской звездой мы уже привыкли, а сочетание Пасхи и гламура нам пока в диковинку.

Кстати, у меня был смешной разговор с дочкой. В ответ на какой-то ее вопрос я стала объяснять, что объявлен год семьи. “Ты что, мамочка! – возмутилась она. – Сейчас же год мыши и крысы!”

[2008]

Второе дыхание. Удивительная история слова вечеринка

Году, наверно, в девяносто пятом я пригласила на день рождения знакомую немку, которая изучала в Москве русский язык. Она радостно спросила: “У тебя будет вечеринка?” Я растерялась. С одной стороны, я совершенно точно знала, что у меня будет не вечеринка. Придут гости, будем выпивать и закусывать, песни петь и веселиться. С другой стороны, чем же это не вечеринка? С третьей стороны, я не считала, что это слово устаревшее, я вообще-то могла его употребить.

Тем не менее я совершенно отчетливо ощущала, что мой день рождения назвать вечеринкой мог только иностранец. Нет, еще, возможно, очень пожилой человек.

История слова вечеринка в литературном русском языке весьма показательна. Оно есть еще в “Словаре Академии Российской” конца XVIII века, с толкованием “вечерняя беседа, дружеское вечернее собрание”. У Пушкина читаем:

“По воскресениям танцевали у предводителя. Все мы, т. е. двадцатилетние обер-офицеры, были влюблены, многие из моих товарищей нашли себе подругу на этих вечеринках.

Ясно, что вечеринка здесь – это что-то не такое помпезное, как бал. А вот Гоголь, “Мертвые души”:

“Уже более недели приезжий господин жил в городе, разъезжая по вечеринкам и обедам и таким образом проводя, как говорится, очень приятно время.

Пожалуй, более активно это слово стало фигурировать в литературе со второй половины позапрошлого века, приобретая все более явственные разночинско-демократически-богемные коннотации.

В этом смысле очень характерна картина Маковского “Вечеринка” (1875, Третьяковка). Она изображает народовольческий уклад жизни: не просто молодежь собралась потанцевать, а одновременно и революцию готовят. В рассказе Чехова “Попрыгунья” (1891) жанр мероприятий, которые с таким азартом устраивала героиня, стремясь залучить на каждое какую-нибудь знаменитость, обозначается именно как вечеринка. А вот пример из Горького:

“У Лютова будет вечеринка с музыкой, танцами, с участием литераторов, возможно, что приедет сама Ермолова (Жизнь Клима Самгина, 1927–1937).

Интеллигенция и революция, богема, алкоголь – музыка во льду, в общем. Конечно, одновременно слово вечеринка обозначало и другой, более народный жанр. Эта вторая традиция вечеринки как мероприятия неофициального и неэлитарного преобладала в советское время.

Вот яркое описание:

“Патефон, чаще всего трофейный, с ручкой, подобной рукояти, которой заводились автомобили того времени, собирал вокруг себя офицеров и их жен так же верно, как позднее проигрыватель, а еще позднее магнитофон. Танцы под пластинки, разбавленные алкоголем, назывались запросто – “вечеринка” (Э. Лимонов. У нас была Великая Эпоха, 1994).

Здесь особенно показательно это запросто. Некоторый вульгарный привкус по мере приближения к концу XX века становился у слова вечеринка все ощутимее:

“Вечеринка – это сборище одной компании у кого-то на дому с выпивкой, игрой в бутылочку, иногда чем-нибудь еще более пошлым. В зависимости от содержания алкоголя в крови. Чтоб родители на вопрос других родителей: “Чем они там у вас занимаются?” – честно отвечали: “Танцуют” (А. Карахан. Манифест нового поколения москвичей // Столица. 07.01.1997).

Я прошу прощения за сугубый схематизм изложения и возвращаюсь к своему личному опыту старших классов и студенческих лет. Как же мы говорили? Вечеринка точно не говорили. Если организованное школьное мероприятие, то было слово вечер, если школьное, но менее официальное, – огонек. Ну а если домашнее? Помню, был фильм из школьной жизни “Розыгрыш” (1976), там в нужном значении использовалось слово сабантуй. А так я существительного что-то вообще не припомню, говорили просто – собираемся. Ах да, было замечательное слово сейшн – о нем дальше в этой книжке рассказывается отдельно.

Впрочем, существовал и еще один режим употребления слова вечеринка – в переводных текстах или просто при описании иностранной жизни. Дело в том, что надо было как-то переводить слова party и soirée, a хорошего русского перевода не было. Вот как-то не было в русском языке такого слова. Праздник – слишком торжественно и связывается с поводом. Ну, допустим, birthday party можно назвать просто день рождения, хотя встречались и неуклюжие переводы типа праздник дня рождения. Но если это не день рождения, а просто? Танцы, попойка, посиделки – все эти слова чересчур конкретизируют характер времяпрепровождения.

В торопливые 90-е сразу схватили бы иностранное слово и стали бы говорить пати, парти (вряд ли партия) или там суаре. Но в советское время так было не принято. Какое еще суаре, когда есть буквальный перевод – хорошее русское слово вечеринка? Его и стали использовать.

Вот, скажем, из перевода “Крестного отца” Марио Пьюзо:

“Четверо людей – крупье, банкомет, их помощник и официантка в типичном для ночного клуба платье – готовили все необходимое для частной вечеринки.

И вот началась новая эпоха, и оказалось, что катастрофически недостает слов, описывающих разные жанры препровождения времени. Собственно, этим объясняется рекордно быстрое, даже для девяностых, освоение слова тусоваться. Оно пришло из лагерно-блатного жаргона, где давно уже употреблялось, причем в разных значениях, и первое время это еще ощущалось. Пуристы сначала довольно сильно по поводу этого слова ворчали. Однако тюремный налет очень быстро с него смылся, слово стало общеупотребительным, обросло вариантами и производными: тусоваться, тусовать, тусъть и тэсить, тусовка, туса, тусыч, тусня, тусэ́ и т. д. Заметим в скобках, что происходит слово от французского tasser и первоначально пришло как карточный термин – тасовать. Кстати, моя питерская бабушка так и говорила – Давай, тусуй карты. Очень яркий образ: на тусовке люди перемешиваются, как карты в колоде, то с теми вступая в мимолетный контакт, то с другими.

Вот и слово вечеринка обрело второе дыхание. Конечно, если бы не было этой традиции употреблений типа частная вечеринка, вряд ли у него были бы шансы. Но ему повезло, и настал его звездный час. Архаичная или простонародная окраска стерлась, и теперь стали уже совершенно привычными сочетания корпоративная вечеринка, светская, клубная или гламурная вечеринка. Яндекс дает почти 24 тысячи вечеринок только в “Новостях”, а уж “Везде” – почти 8 миллионов. А от вечеринки обратным словообразованием было произведено и слово вечерина (тоже несколько сотен тысяч) – как синоним уже только для вечеринки в этом новом смысле, а не для картины Маковского.

Такая вот оптимистическая история. Совсем было слово выдохлось, и вдруг раз – и оказывается, что жизнь его только начинается.

[2006]

Суесловие

Россиеведение

Они подают нам знаки. Когда Путин сказал свое знаменитое “в сортире замочим”, это был, конечно, знак. И тут важнее не смысл выражения, а его стилистическая окраска. Если бы он сказал: будем, мол, вести решительную борьбу с терроризмом, это было бы не то. Ну, фирменный путинский стиль и характерный юморок всем давно и хорошо известны: и насчет “замучаетесь пыль глотать”, и шуточка про обрезание. Почему-то особенно полюбилась ему тема соплей: и “а мы все сопли жуем”, и “это все выковыряли из носа и размазали по своим бумажкам” (это был отпор журналисту, задавшему вопрос о его личном состоянии), и “утирать кровавые сопли”. Да что там “почему-то” – на самом деле понятно: сопли обеспечивают практически ту же степень грубости, как шутки на сексуальную или анально-фекальную тему, но без риска совсем уж окончательной непристойности.

И когда Медведев произносит: придурки, уродцы, подставили, крышу сносит, – это тоже знак. Я, мол, тоже Собакевич. Конечно, обычно трудно оценить, насколько сознательно это делается.

Я помню, как Чубайс в пору своего медового месяца с Ельциным, еще, конечно, до того, как оказался во всем виноватым, что-то такое говоря, вдруг закончил фразу столь знакомым и совсем не подходящим ему “понимаешь”… Не думаю, что он пытался подражать Ельцину – просто в ходе интенсивного общения словцо прицепилось.

В 2007 году, в День памяти жертв политических репрессий, тогдашний президент России Владимир Путин приехал в Бутово, где похоронены больше 20 тысяч расстрелянных в 1937–1938 годах. Что было с его стороны, безусловно, очень мило. Путин сказал, что в годы репрессий уничтожались “наиболее эффективные люди, цвет нации”. А, как я уже написала выше, одно из важнейших концептуальных изменений в языке последних лет состоит в том, что русские прилагательные успешный и эффективный стали употребляться не только по отношению к деятельности (успешные переговоры, эффективное лечение), но и по отношению к людям.

Поразителен здесь, конечно, и знак равенства между понятиями цвет нации и эффективные люди. Кстати, вспоминается и недавно возмутившая общество фраза о Сталине из нового школьного учебника истории – Сталин, мол, был эффективным менеджером. В общем, эффективный менеджер уничтожил наиболее эффективных людей. Свежий взгляд на гибель Мандельштама и Вавилова.

Весной 2008 года тот же оратор сказал, причем не один раз, что “России сегодня нужны более амбициозные цели”. Было бы неверно думать, что, ставя перед страной амбициозные цели вместо привычных великих целей, Путин просто хочет блеснуть иностранным словом. Нет, тут совершенно другой смысл. Великие цели туманны, и непонятно, достижимы ли они в принципе, да и нужны ли вообще. Амбициозные же цели с трудом, но достижимы и утилитарны. Слово амбициозный до совсем недавнего времени всегда выражало отрицательную оценку. Амбиции, как и карьера, значили, что человеком движет честолюбие или даже мелкое тщеславие.

Амбициозный карьерист был героем для фельетона, однако постепенно он становится героем нашего времени.

Тогда же, весной 2008 года, новый президент Медведев сказал в своей тронной речи:

“Чтобы Россия стала одной из лучших стран мира, лучшей – для комфортной, уверенной и безопасной жизни наших людей: в этом – наша стратегия, и в этом – ориентир на годы вперед.

Комфортной, уверенной, безопасной – похоже на рекламу автомобиля. Выше я уже написала о том, как быстро прижилось и каким важным стало в последнее время прилагательное комфортный – означающее, грубо говоря, “приятный, но без экстрима”.

Это то есть без всяких до основанья, а затем, без всяких любой ценой, без всяких сапог в океане. То есть нам не нужны великие потрясения, нам нужна комфортная Россия. Я лично за.

Разумеется, я далека от мысли, что Путин с Медведевым или их спичрайтеры читают, скажем, мои или чьи-то еще сочинения о ключевых словах и языковых изменениях и, найдя там описание слов комфортный или амбициозный, говорят: “Ага!” – и бегут вставлять это слово в текст новой речи. Просто, видимо, действительно не мы говорим языком, а язык говорит нами.

[2008]

Страшный суд следующей инстанции

Смотрела я как-то передачу “Школа злословия”, где был в гостях Валерий Комиссаров – свой семьянин (передачу такую вел – “Своя семья”), единоросс и депутат Госдумы. Говорил он среди прочего о сакральности телевидения. Тем же, кто этой сакральности не признает, придется, мол, ответить на Страшном суде. Так и сказал. Это напомнило мне другую историю.

Во время пленарного заседания Думы 30 марта 2005 года жириновцы устроили потасовку в зале. Драка началась после того, как в полемику депутатов Жириновского и Савельева вмешался Олег Ковалев: “Я бы просил всуе не поминать парламентское большинство и не поминать «Единую Россию»”.

Вообще-то единороссам свойственно говорить о своей партии в такой манере. Еще в июле 2004 года депутат Госдумы Георгий Шевцов заявил в Вологде депутатам местного Законодательного собрания: “Не упоминайте всуе «Единую Россию». Если что-то неясно, подойдите ко мне, я все объясню…”

Ну прямо по песне Окуджавы:

“Ничего, что мы чужие, вы рисуйте –

Я потом, что непонятно, объясню.

Церковнославянское слово всуе означает “напрасно”, а выражение упоминать чье-либо имя всуе значит “без особой надобности произносить имя Бога или другой святыни, обесценивая тем самым его носителя”, а также более широко – “обесценивать высокие понятия их постоянным и неуместным употреблением”. Это выражение восходит к Десяти заповедям, где сказано: “Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно; ибо Господь не оставит без наказания того, кто произносит имя Его напрасно”. В Книге Левит разъясняется, что речь идет о клятвопреступлении, лжесвидетельстве и любом злоупотреблении именем Господа. Позднее, чтобы не преступать эту заповедь, имя Иегова вообще не произносили, заменяя его наименованиями Всевышний, Предвечный, Святой, Верный.

Разумеется, сейчас выражение произносить имя всуе используется в более широком значении. Так, в воспоминаниях Надежды Мандельштам читаем:

“У следователя было традиционное в русской литературе отчество – Христофорович. Почему он его не переменил, если работал в литературном секторе? Очевидно, ему нравилось такое совпадение. О. М. страшно сердился на все подобные сопоставления – он считал, что нельзя упоминать всуе ничего, что связано с именем Пушкина. Когда-то нам пришлось ‹…› прожить два года в Царском Селе, да еще в Лицее, потому что там сравнительно дешево сдавались приличные квартиры, но О. М. этим ужасно тяготился – ведь это почти святотатство! – и под первым же предлогом сбежал и обрек нас на очередную бездомность. Так что обсуждать с ним отчество Христофорыча я не решилась.

О Пушкине здесь говорится как о святыне, именно поэтому слово всуе уместно – хоть речь идет даже и не о самом Пушкине, а о его антагонисте Бенкендорфе.

Конечно, выражение упоминать всуе попадается и в более легкомысленных контекстах, как у Марины Цветаевой:

“Что имя нежное мое, мой нежный, не

Упоминаете ни днем ни ночью – всуе…

Но и здесь речь все-таки про любовь – чувство тоже в некотором роде святое.

Что же до просьбы не поминать всуе парламентское большинство, то у меня она вызывает в памяти пассаж, с которого начинается повесть Гоголя “Шинель”:

“В департаменте… но лучше не называть, в каком департаменте. Ничего нет сердитее всякого рода департаментов, полков, канцелярий и, словом, всякого рода должностных сословий. Теперь уже всякий частный человек считает в лице своем оскорбленным все общество. Говорят, весьма недавно поступила просьба от одного капитан-исправника, не помню какого-то города, в которой он излагает ясно, что гибнут государственные постановления и что священное имя его произносится решительно всуе. А в доказательство приложил к просьбе преогромнейший том какого-то романтического сочинения, где чрез каждые десять страниц является капитан-исправник, местами даже совершенно в пьяном виде.

[2006]

Священный порядок

Иногда случается, что люди некстати употребляют слова и в результате невольно говорят то, чего вовсе не имели в виду. Мне вспоминается история, которая произошла в начале перестройки. Юрий Бондарев заявил, что писатель должен быть душеприказчиком русского народа. Между тем душеприказчик – это лицо, которому завещатель поручает исполнение завещания. Получилось, что русский народ умер, а писатель должен выполнить его последнюю волю. Разумеется, ничего подобного никто сказать не хотел.

Я уже рассказывала, как своеобразно телеединоросс Комиссаров употребляет слово сакральный по отношению к телевидению и как его братья по разуму запрещают всуе упоминать “Единую Россию”.

В каждом отдельном таком случае сначала кажется, что это просто косноязычие. Но постепенно начинаешь понимать, что тут другое. Пользуясь выражением Лакоффа и Джонсона, это “метафора, которой они живут”.

Вот, пожалуй, самая яркая история на эту тему.

Когда в марте 2005 года произошло покушение на председателя правления РАО “ЕЭС России” Анатолия Чубайса, спикер Госдумы Борис Грызлов назвал это покушение кощунством. Так и сказал: “Это кощунство, это невозможно оставлять без внимания”.

Слово кощунство имеет два значения:

1. Оскорбление религиозной святыни. Иными словами, богохульство, святотатство;

2. Оскорбительное отношение к тому, что глубоко чтится, что свято и дорого кому-либо.

Так, у Достоевского в “Бесах” читаем:

“Кроме кражи совершенно было бессмысленное, глумительное кощунство: за разбитым стеклом иконы нашли, говорят, утром живую мышь.

А Юрий Карабчиевский справедливо называет кощунственной строчку Маяковского “Я люблю смотреть, как умирают дети”. Таким образом, кощунство всегда предполагает оскорбительное поведение, которое ранит, унижает чувства других людей, компрометирует то, что в их глазах свято. Разумеется, у слова кощунство бывают и расширительные, образные употребления. Так, можно сказать: “Портить вкус чая сахаром – это просто кощунство”. Это несерьезное употребление, но и в нем сохраняется идея, что такое обращение недостойно такого замечательного напитка, как чай, обидно для него.

Все это никак не согласуется с фразой Грызлова. Многих людей употребление им слова кощунство покоробило или рассмешило, а журналисты сразу стали цитировать словарные толкования и пытаться приложить их к ситуации. “Независимая газета” написала:

“Чубайс – гений, конечно, но называть его произведением искусства или научным открытием я бы не решился. Что до святости – я-то согласен, что Чубайс святой, но этот вопрос вроде бы не Государственная дума решает.

Правда, Максим Соколов заявил в “Известиях”, что именно Грызлов

“сумел по первым следам явить пусть стилистически немного корявую, но по сути полностью верную реакцию. Чубайс не является сакральным существом, но порядок ведения дел, при котором пуля и бомба безусловно не приемлются в качестве допустимых средств полемики, – такой порядок является если и не священным, но безусловно необходимым для выживания общества и государства. Тот, кто своими действиями или же благожелательной реакцией на такие действия отвергает табу, – тот кощунственно относится к вопросам жизни и смерти родной страны.

Безусловно, жизнь человека священна, и в этом смысле посягательство на жизнь любого человека – чиновника, бизнесмена, врача, водителя троллейбуса – кощунство. Что до священного порядка и власти от Бога, то тут Максиму Соколову виднее. Вероятно, златоуст Грызлов действительно подразумевал что-то в этом роде.

[2006]

Это смачное слово зачистка

В свое время Высоцкий писал: “Мы говорим не штурмы, а штормб – / Слова выходят коротки и смачны…” Есть слова, само произнесение которых заставляет говорящего почувствовать себя настоящим мужчиной. Видимо, поэтому наши журналисты обожают щеголять военным жаргоном. Просто удивительно, до чего многим из этих интеллигентных и, казалось бы, мирных людей втайне хочется покрасоваться в камуфляже. В первую чеченскую кампанию им, помнится, почему-то особенно полюбилось слово отбомбиться. Что ж, хорошо словечко, как говорил Толстой. Отбомбились по деревне… А во вторую вошло в моду слово зачистка. Это слово ворвалось в язык стремительно. Вот только что оно употреблялось сугубо цитатно, да и сами военные стыдливо поясняли: “Ну, не зачистка, это вообще-то называется мероприятия по…” А уже через пару недель лишь отдельные не утратившие слуха и вкуса телевизионные комментаторы стеснялись произносить это слово, не предварив его чем-то вроде на языке военных или как теперь говорят. Остальные же бойко выговаривали его без малейшего отчуждения, а то и с особым смаком. Да, кстати о слухе. Уж сколько лет воюем, а большинству журналистов все невдомек, что, говоря о своих погибших, желательно использовать не слово трупы, а хотя бы слово тела.

Впрочем, надо признать, что в слове зачистка есть своя людоедская выразительность. Его головокружительная карьера – отнюдь не случайность.

Каков, собственно, первоначальный смысл глагола зачистить? Зачищают, например, контакты: с кончиков проводов, перед тем как их соединить, соскребают окислившийся слой. Кусок масла перед продажей также положено зачистить – снять с него темно-желтый налет. Идея в обоих случаях одна: надо удалить наружный, некачественный слой, и предмет явится в своей первозданности, готовым к употреблению. Вот так и в жизни. Зачистили деревню – и можно входить. Заметим, что если очищают предмет от чего-то постороннего, налипшего, то, чтобы зачистить, нужно уничтожить часть, возможно даже большую часть, самого предмета. Но часть эта плохая, ненужная, и ее уничтожение предмету только на пользу.

Зачистить отличается от очистить и еще в одном отношении. Когда мы говорим очистить, уместно спросить себя: “от чего?” А слово зачистить даже грамматически устроено так, что такого вопроса не предполагает. Зачистить – и все тут. Поэтому человек, слыша в “Новостях” по сто раз на дню, что что-то там опять зачистили, и имея полное ощущение, что он в курсе событий, может, в сущности, весьма туманно представлять себе, что именно происходит.

Бывают слова откровенно идеологические: выполнение интернационального долга, защита конституционного строя. Обсуждать их можно только вместе со всей политической концепцией. Бывают военные термины: точечные удары или ковровые бомбардировки. Тут все иначе – можно спорить, является ли тот или иной удар точечным или не вполне. А есть слова лукавые, такие как зачистка. На первый взгляд оно абсолютно конкретное, даже техническое, и напрочь лишенное всякого пафоса. По сути же – мощная идеологема.

В современном сознании чеченская война как-то странно сплелась с войной югославской. И конечно, зачистки рифмуются для нас с этническими чистками. Однако выражение этническая чистка при всей своей кровожадности совершенно простодушно. Чистка здесь – это средство достижения расовой чистоты. Так же как партийные чистки призваны обеспечить чистоту партийных рядов. Если уж слово зачистка сравнивать со словом чистка, пожалуй, уместна и другая аналогия. Чисткой русские женщины деликатно именуют процедуру, которую, если верить статистике, осуществляют в среднем по семь раз за жизнь. Тоже ничего себе образ, если вдуматься.

А слово зачистка со временем вышло из моды. Новое время – новые песни. Например, принуждение к миру – тоже хорошее выражение.

[1999]

Опозоренный имидж

Как пишут в газетах в разделе “Из зала суда”, 7 июля 2006 года движение “Наши” подало в суд Железнодорожного округа города Рязани иск о защите чести, достоинства и деловой репутации.

Последние пострадали от серии статей, опубликованных в газете “МК в Рязани” под заголовком “Обыкновенный нашизм”. В статьях, как утверждают истцы, редакция газеты “позорит имидж движения «Наши»”. Недавно “Наши” уже разобрались с “Коммерсантом”. Знай наших!

С другой стороны, в связи с соответствующими событиями на Украине, газеты все время поминали блок “Наша Украина”. Помнится, в Одессе в декабре 2004 года на Театральной площади рядом с горисполкомом было выложено из апельсинов слово “Нашизм”. Ушло почти 100 кг – “сколько бы вышло портянок для ребят”! Затем асфальтовый каток на глазах одесской публики раздавил всмятку и апельсины, и, соответственно, само слово нашизм. Связана эта акция была, понятное дело, с президентскими выборами. Оранжевый цвет апельсинов – партийный цвет Виктора Ющенко, а нашизм – ругательное слово, относящееся к ющенковскому блоку “Наша Украина”. Слово нашизм появилось на украинских выборах не впервые, хотя, возможно, независимо. Во всяком случае, когда в Красноярске возник избирательный блок “Наши”, слово нашизм сразу пришло в голову его противникам. Естественно, пошли в ход и формулы “Нашизм не пройдет”, “Обыкновенный нашизм” – по очевидному созвучию.

Все это заставляет снова задуматься о слове наши и вообще о богатом смысловом потенциале местоимений русского языка. Важная особенность системы русских местоимений состоит в том, что существуют возвратное местоимение себя и возвратно-притяжательное местоимение свой, которые могут соотноситься с любым лицом. Вот, например, на первый взгляд похожие немецкие местоимения sich и sein. Они в норме соотносятся с третьим лицом, в то время как, скажем, в соответствии с первым лицом обычно фигурируют mich, mein.

Тем самым в русском языке создается возможность конкуренции возвратных и возвратно-притяжательных местоимений с местоимениями личными и притяжательными, благодаря чему возникают тонкие смысловые противопоставления. Приведу хорошо известный лингвистам пример Алексея Шмелева.

В высказываниях “Даже в такой ситуации я бы не мог ударить мою жену” и “Даже в такой ситуации я бы не мог ударить свою жену” сказано не вполне одно и то же: мою жену – значит, конкретную женщину, на которой говорящий женат, в то время как свою жену – значит любую женщину, которой выпадет счастье связать себя узами брака с говорящим. Иными словами, первое высказывание можно понимать как “Моя жена такова, что я не мог бы ее ударить”, а второе – “Я таков, что не мог бы ударить своей жены”.

А наличие подобного смыслового противопоставления, в свою очередь, создает почву для развития у соответствующих местоимений всевозможных культурных коннотаций, тем более что вообще противопоставление своего и чужого – одна из фундаментальных культурных универсалий.

Так, слово наши имеет очень богатый ассоциативный потенциал. “Наших бьют!” – традиционный боевой клич в групповой драке. Очень характерно горделивое выражение “Знай наших!”. Уже по крайней мере в XIX веке наш человек могло означать “простой, искренний”. У Достоевского в “Братьях Карамазовых” читаем:

“Но Иван никого не любит, Иван не наш человек, эти люди, как Иван, это, брат, не наши люди, это пыль поднявшаяся… Подует ветер, и пыль пройдет…

Забавно, что выражения наш человек и Вот это по-нашему! особенно часто фигурируют в контексте выпивки, если, например, человек выпил залпом большой стакан водки.

Само по себе местоимение наш означает “принадлежащий некоторой группе, к которой говорящий причисляет и себя”. Естественно, слово наши в роли существительного может употребляться для указания на разные вещи: на родню, на соплеменников, на свою сторону в войне или драке и т. п. Конечно, человек может себя идентифицировать одновременно с разными группами, отсюда контексты типа советского анекдота времен Шестидневной войны: “Хаим, ты слышал, наши взяли много наших танков”. Советский еврей осознает себя и гражданином СССР, и евреем.

В советское время существовало идеологическое осмысление понятия наш в смысле советский, правильный, идеологически выдержанный. В этом смысле антоним слова наш – чуждый. Это часть понятия “мы”, как в названии антиутопии Замятина. В пьесе Л. Зорина “Добряки” говорится о тайном голосовании: “Что-то в этом есть глубоко не наше. Наш человек должен голосовать открыто”. Можно вспомнить миниатюру Аркадия Райкина о смехе: “Смех бывает оптимистический – пессимистический ‹…› наш – не наш”, а также знаменитую фразу управдома, героини Нонны Мордюковой, в фильме “Бриллиантовая рука”: “Наши люди в булочную на такси не ездят!”

Из этого словоупотребления, как отталкивание от него, в послесоветское время возникло понятие “наши” в смысле красно-коричневые. В этом значении слово вошло в широкое употребление после репортажа “Наши” о действиях ОМОНа в Вильнюсе во время событий 12–13 января 1991 года, который был показан в передаче “600 секунд” по Ленинградскому и Центральному телевидению (Толковый словарь русского языка конца XX в.).

Совсем иные ассоциации у слова свои. Свои – изоляционистское слово. Это скорее слово меньшинства, которое стремится держаться вместе, защищаясь от большинства. Ср. Бежать к своим, только для своих, свой круг. “Кто там?” – “Свои!” – “Свои все дома”. Слово свой используется и в национальном смысле, хотя это и звучит несколько просторечно; ср.: “Ты ей не нужен, она выйдет замуж за своего”.

Скорее всего, это относится к “малому народу”. Слово свой в советское время активно употребляла интеллигенция. “Он свой?” значило – можно ли при нем рассказывать антисоветские анекдоты. “Он наш” – значило скорее, что он настоящий комсомолец, коммунист и т. п. Конечно, сейчас это звучит немного по-другому, но фразу “Он свой” по-прежнему можно услышать.

Разумеется, во многих случаях различия между двумя местоимениями оказываются несущественными. Вот названия книги С. Довлатова “Наши” и поэмы О. Чухонцева “Свои” – оба произведения посвящены семейной истории. Однако немало и таких случаев, где эти различия приобретают принципиальное значение.

А слово наш, когда его пишут на знамени, по-прежнему вызывает образ подавляющего большинства, которому нужен мир, желательно весь. В общем, обыкновенный нашизм.

[2006]

Собеседник для вождя

Перед очередными парламентскими выборами по телевизору показывали дискуссию певца Иосифа Кобзона с певцом Александром Градским. И вот в ходе полемики, которая была посвящена проблемам не музыкальным, а общественным, Кобзон сказал Градскому: “Вот ты читал беседу Ленина с Хаммером? Ленин сказал: вы, батенька, приезжайте к нам через десять лет, тогда увидим”.

Кобзон ошибся: он спутал бизнесмена Арманда Хаммера с писателем Гербертом Уэллсом. Ленин действительно встречался с ними обоими примерно в одно время – в 1920–1921 годах. Только с молодым врачом и финансистом Хаммером, сыном американского миллионера, много лет материально поддерживавшего коммунистическое движение, Ленин беседовал не о будущем, а о концессиях на асбестовые рудники в Сибири. Впрочем, содержание их беседы никогда не было достоянием широкой публики. Дела Хаммера в России шли прекрасно, попутно он вагонами вывозил российские культурные ценности – частью для собственной коллекции, частью на продажу. Так что Ленину решительно незачем было обещать ему, что через десять лет в России все будет лучше. Хаммер, кстати, продолжал свои контакты с СССР и через десять лет, и дальше – он даже еще с Горбачевым дружил.

А вот английский писатель-фантаст Герберт Уэллс встречался с Лениным, чтобы обсудить свои впечатления о Советской России. Ленин ему рассказывал о планах электрификации страны, Уэллсу они казались утопическими, вот тут-то Ленин и предложил ему приехать через десять лет. Российскому обществу эта беседа известна не столько по главе “Кремлевский мечтатель” в книге Уэллса, сколько по одной из пьес драматурга Николая Погодина. “Я вижу Россию во мгле”, – делится впечатлениями писатель, а Ленин разворачивает перед ним план ГОЭЛРО и говорит про десять лет. Уэллс, кстати, тоже последовал совету и приехал еще раз.

Кобзон ошибся не случайно: эта ошибка, как теперь модно говорить, системная. Дело в том, что в русской культуре издавна существовал сюжет, который условно можно обозначить как “поэт и царь”. Николай I спросил Пушкина, где бы тот был 14 декабря, если бы оказался в Петербурге, и поэт ответил, что там же, где его друзья, читай на Сенатской площади. Эта хрестоматийная история обычно приводится в доказательство оппозиционности Пушкина и его смелости. Но ведь здесь важна и другая сторона: самодержцу было страшно интересно и важно, что думает о нем лучший и талантливейший поэт его эпохи. Сталин позвонил по телефону Пастернаку, чтобы обсудить дело Мандельштама, а тот предложил поговорить о жизни и смерти – Сталин бросил трубку. Да, трубку бросил и Мандельштама все равно не пощадил, но ведь пришло же ему в голову позвонить и поинтересоваться мнением Пастернака. Этот разговор тоже вошел в историю, и десятилетиями обсуждалось, что имел в виду Сталин, правильно ли Пастернак ему ответил и что следовало обязательно сказать. Словом, как выразился Евтушенко, “поэт в России больше, чем поэт”, и достойным собеседником для властителя традиционно считался у нас властитель дум.

Трудно сказать, насколько точно Погодин описал встречу Ленина с Уэллсом, но очевидно, что сцена беседы вождя и писателя вписывается в эту традиционную российскую систему представлений, или, выражаясь по-научному, парадигму. Конечно, с точки зрения Погодина, Ленину важно было донести свой взгляд на будущее России в первую очередь до писателя. Однако в последние годы российская культурная парадигма сменилась, и поэт у нас уже не больше, чем поэт. Не меньше – но и не больше. Теперь в качестве естественного собеседника для властителя мыслится скорее финансист, олигарх. И в сознании артиста и делового человека Иосифа Кобзона финансист Хаммер не случайно заместил собою писателя Уэллса.

[2008]

Не в лад, невпопад

Как часто мы употребляем слова, не думая о том, что они в точности значат, и не вглядываясь в их внутреннюю форму… Когда умер великий лингвист Сергей Старостин, на похоронах кто-то из выступающих, как водится, упомянул о самоотверженном труде ученого. Одна коллега сказала мне: “Вообще-то слово самоотверженный тут совершенно не подходит”. Это правда. Ведь в слове самоотверженный главное – это идея жертвы. Человек приносит свои желания, интересы, а то и свою жизнь в жертву тому, что он считает более важным: другому человеку, обществу и т. д. Он отвергает себя во имя чего-то или кого-то. Вот пример:

“Это была сила, способная на всякое самоотвержение; это было существо, никогда не жившее для себя и серьезно преданное своему долгу (Н. С. Лесков. Некуда, 1864).

Но разве о настоящем ученом можно сказать, что он живет не для себя? Разве научная работа – это жертва? Нет, конечно, ученый удовлетворяет собственное любопытство, собственную страсть к истине. То, чем он занимается, искренне кажется ему самым интересным на свете. Это не само-отверженностъ, а само-реализация. Так сказать, само-приверженность.

И величайшей жертвой для него был бы как раз отказ от занятий любимой наукой. Об ученом скорее можно сказать, что он работает не само-отверженно, а само-забвенно. Вот тоже еще хорошее слово – самозабвенно. Человек не забывает о себе в альтруистическом смысле, а, напротив, настолько эгоистически поглощен тем, что он делает, что и себя не помнит.

Невнимание к словам приводит иногда к анекдотическим результатам. Как-то спикер Госдумы Борис Грызлов, когда его попросили прокомментировать отсутствие дебатов по поводу предложения Путина об отмене некоторых выборов и о создании препятствий для оппозиционных партий, ответил, что “парламент – это не место для дискуссий”. Вот это да! Само слово парламент родственно латинскому глаголу parlare – “говорить”, так что действительно, какие уж тут дискуссии. Еще можно было бы сказать, что спикер (от английского speak – “говорить”) нужен не для того, чтобы разговоры разговаривать.

После завоевания Англии французскими нормандцами в английском языке появилось большое количество галлицизмов. В частности, из французского был заимствован целый ряд слов, связанных с государственным устройством. В 1265 году по инициативе Симона Монфора, графа Лестерского, и объединившихся вокруг него баронов, которые требовали ограничения власти короля, был созван Совет для управления страной. На Совет были приглашены бароны и высшие духовные лица, а также по два рыцаря от каждого графства и по два горожанина от крупных городов.

Это новое учреждение получило французское название parlement – парламент (буквально “говорильня”); орфография была впоследствии “исправлена” латинистами parliament. Старые английские авторы, писавшие о роли парламента, нередко именно посредством этимологических спекуляций пытались определить его основное предназначение.

Существовали две народные этимологии этого слова. Согласно одной название представительного органа Англии происходит от французских слов parler (“говорить”) и ment (“мнение”) и означает “собрание людей, соединившихся вместе, чтобы выразить мнение или дать совет”. А вот согласно другой этимологии термин parliament возник в результате соединения двух латинских слов – parium (“равные”) и lamentum (“жалобы”, “печали”, отсюда слово ламентации – “сетования”) – и означает место, где люди, равные по статусу, имеют возможность высказать свои жалобы. Таким образом, идея недовольства оказывалась изначально заложенной в самом слове parliament, что и давало основание для утверждений об исконной оппозиционности парламента. В общем, нашему спикеру такая этимология тоже не пригодилась бы.

[2005]

А по нечетным?

В ноябре 2004 года на съезде Российского союза промышленников и предпринимателей бизнесмены попросили президента России об учреждении звания “Почетный предприниматель России”. Путин сказал, что подумает. Сообщение об этом вызвало массу шуточек.

В интернете можно было прочитать: вот, мол, Совок возвращается! Теперь еще надо учредить звания “герой капиталистического труда” и “дважды герой капиталистического труда”, с установкой бюста на родине. Действительно, этот почетный предприниматель звучит очень по-советски. Однако интереснее здесь, пожалуй, другое.

Вообще слово почетный в сочетании с разного рода обозначениями лиц ведет себя довольно своеобразно. Конечно, почетный гость – это всегда действительно гость, только особо почитаемый. Почетный пенсионер – это пенсионер. А вот почетный пионер – это лицо совсем не пионерского возраста. Например, когда Брежнев пригласил Анджелу Дэвис в гости в СССР, ее в Артеке приняли в почетные пионеры.

Геннадий Зюганов, кстати, тоже почетный пионер. Почетный профессор университета обычно там не преподает. Например, скульптор Зураб Церетели имеет титул почетного профессора МГУ. Почетными профессорами часто избирают писателей и политиков, им вручают дипломы и мантии, но студентов они не учат. Почетный президиум обычно дополняется президиумом рабочим. Если человека отстраняют от руководства, но не хотят обижать, его могут назначить почетным председателем.

Конечно, почетными гражданами обычно избирают граждан. Однако посол Латвии в Берлине перед матчем чемпионата Европы 2004 года по футболу сказал в интервью немецкой газете “Билд”:

“Если реально оценивать ситуацию, шансов против немцев у нас нет, но если Кан (вратарь немцев. – И. Л.) совершит оплошность и мы победим, то мы сделаем его почетным гражданином Латвии.

Бывший президент Украины Леонид Кучма был почетным членом олимпийской сборной Украины. Один из современников вспоминал о легендарном спортивном комментаторе Николае Озерове:

“Как-то Николай Николаевич показал мне различные свои удостоверения. Почетным членом чего он только не был: почетный пионер, пограничник, железнодорожник, медик, библиотекарь, агроном, мелиоратор и т. д. и т. п. Всем хотелось считать своим коллегой этого интереснейшего человека.

Тут нельзя не вспомнить короля из “Обыкновенного чуда”: “Как почетный святой, почетный великомученик, почетный папа римский нашего королевства…”

Так как же можно понять звание “почетный предприниматель”? По аналогии с почетным пионером? На самом деле предпринимателем не является, но в знак уважения и за особые заслуги получает титул почетного предпринимателя с вручением диплома и памятного знака? Пожалуй, тогда такого звания заслуживают чиновники, которые меньше других мешают предпринимателям работать. А если капитализм прекратится и настоящих предпринимателей не останется, то званием почетного предпринимателя можно будет награждать особо отличившихся директоров предприятий.

Когда-то был такой анекдот. Однажды у чукчи спросили: “Чукча, вы хотите стать почетным академиком Академии наук СССР?” Чукча подумал и сказал: “Однако, хорошо! По четным – академиком, по нечетным – рыбу ловить”. Вот интересно, что же будет делать по нечетным почетный предприниматель?

[2006]

Личная фурия

Меня поразила сказанная во время одной из реорганизаций правительства фраза: “Ответственность министров будет персонифицирована”. Понятно, что имелась в виду личная, или персональная, ответственность министров. Но реально сказано в этой фразе нечто другое. Персонификация – это то же самое, что олицетворение, то есть представление какой-либо абстракции в виде человеческого существа. Например, помните чеховского человека с молоточком из рассказа “Крыжовник”? Такой человек с молоточком должен быть у каждого счастливого человека и напоминать ему, что не все вокруг счастливы и что счастье не вечно. Вот это и есть персонификация. Человек с молоточком олицетворяет для Чехова совесть. Или вот Статуя свободы – свобода персонифицирована, представлена в виде женщины. В классической книге выдающегося нидерландского историка и культуролога Иохана Хейзинги “Homo ludens” сказано:

“Как только эффект образного выражения в описании состояния или события создается с помощью терминов мимоидущей жизни, мы вступаем на путь персонификации. Олицетворение бестелесного или безжизненного – душа всякого мифотворчества и почти всякой поэзии.

Так что же такое персонифицированная ответственность? Так и видишь министров, вокруг которых толпятся эдакие мойры – греческие богини судьбы. Или лучше римские фурии – богини мести, кары, мучительницы душ в аду. У каждого министра своя фурия – персонифицированная ответственность. Интересно только, как это можно устроить?

Или, пожалуй, не так. У мрачного символиста Федора Сологуба в романе “Мелкий бес” есть такой персонаж – недотыкомка, которая бегает под стульями, воплощение ужаса жизни. Вот, пожалуй, персонифицированная ответственность министров – это такая серая недотыкомка в чиновничьем костюме, которая бегает под стульями и расшатывает кресло под министром. Чтоб ему служба медом не казалась.

Вспомним уж заодно еще один шедевр современного русского языка, связанный с латинским словом персона. Всем, наверное, приходилось слышать такую формулу: “Ну а теперь давайте по персоналиям” (то есть “обсудим конкретных людей”). Вообще-то слово персоналия – это само по себе латинское множественное число. Это то, что касается лично каких-то людей, в частности, раздел юбилейных статей и некрологов в журналах. Но появилось и слово персоналии, которое все чаще употребляется просто в значении “персоны”. Например, в книге Андрея Константинова “Бандитский Петербург” читаем: “Наверное, все дело в персоналиях, в конкретных людях, которые выполняют ту или иную работу”.

Так что получается, что сами министры – это персоналии, а ответственность у них персонифицирована. Чего же от них тогда и ждать?

[2006]

Без ансамбля

Тут как-то телерепортаж о верноподданническом митинге назывался “Их тьмы, и тьмы, и тьмы” (по-видимому, в хорошем смысле). Что было, конечно, некоторым преувеличением, но желания попробовать сразиться с ними действительно не вызывало. Надо сказать, что в соответствующем блоковском тексте еще много строчек, которые можно пустить на заголовки. Например, такая: “Мы, как послушные холопы…”

В период предвыборной кампании я увидела в интернете список партий, участвующих в выборах. Это была таблица, в которой указывался номер партии в бюллетене, название, состав тройки. Ну, скажем: “7 / ЛДПР / Жириновский – Луговой – Лебедев”. Или: “9 / Патриоты России / Семигин – Селезнёв – Маховиков”.

Самая замечательная строчка, конечно, такая: “10 / Единая Россия / Путин (единолично)”.

То есть, если кто-то не умеет считать до одного… Хотя тогда непонятна другая строчка: “8 / Справедливая Россия / Миронов – Горячева”. Как же человек может не уметь считать до одного, но уметь считать до двух? Тогда уж надо писать: “Миронов – Горячева (вдвоем)”. Или там: на пару. Дуэтом. В две каски. Да как угодно. Было бы логично, если бы так: по умолчанию – на троих, а другие случаи особо оговариваются. Мне было интересно, неужели это будет и в бюллетенях? Все же нет.

А если серьезно, тут все не так просто. Все, кому я рассказывала про это “Путин (единолично)”, ужасно смеялись.

Между тем во фразе “Путин единолично возглавит список «Единой России»” нет ничего особенно смешного. Лингвистически, я имею в виду.

Наречие “единолично” имеет довольно сложное значение. Можно сказать: “В этом случае судья принимает решение единолично”. Или: “Он единолично распоряжается имуществом фонда”. В смысле, не коллегиально. Но ведь нельзя же: “Стрелочник будет отвечать за все единолично” или “Он выпил бутылку водки единолично”. Тут надо сказать: в одиночку. Нельзя: “Я там был единолично” (в смысле, без жены). Тут скажут “Я был один”. И нельзя: “Я сидел на кухне единолично” (надо – в одиночестве). Не скажут и “играть на скрипке единолично” (тут надо – соло). Итак, можно единолично решать, но нельзя единолично быть. Поэтому единолично возглавляет список – еще ничего, а вот когда в этом самом списке при фамилии стоит слово единолично, это выглядит невероятно забавно. И вызывает стандартную реакцию: “Ага, он единоличник!”

Вот, кстати, тоже хорошее слово.

Я вспоминаю историю, как одно время патриотически настроенные депутаты пытались изъять из языка чуждое слово фермер и заменить его на родное – единоличник. Не получилось.

А ведь единоличник, как и фермер, – это крестьянин, который, во-первых, не является наемным работником, а во-вторых, не является членом какого-либо сельскохозяйственного коллектива, работает самостоятельно. Мешает, однако, оценочный потенциал слова. В “Толковом словаре русского языка конца XX в.” слово единоличник имеет помету “неодобр.”. Действительно, в советское время это слово ассоциировалось с чем-то отсталым и даже антиобщественным (хотя и не в такой степени, как, скажем, кулак).

Это, конечно, поддерживалось тем, что в этом слове даже дважды выражена идея “индивидуализма” (один + лицо), а в русской крестьянской культуре традиционно существовали такие ценности, как мир и община.

В разговорной речи слово единоличник могло даже образно употребляться в значении “жадина, эгоист”. Показателен эпизод из известного фильма “Девчата”: героиня Надежды Румянцевой, воспитанная в детском доме, не задумываясь, берет из тумбочки чужие продукты и ест. Когда же другая девушка делает ей замечание, она возмущенно отвечает: “Единоличница!”

Я думала, что это значение уже ушло из языка вместе со всей культурой истерического коллективизма. Но говорят, что в дворовом футболе до сих пор в адрес игрока, который пытается сам бить по воротам, когда надо отдать пас, можно услышать гневное: “Единоличник хренов!”

[2007]

Немногочисленный властитель

Как-то раз бывший российский премьер Евгений Примаков выступил с интересным лингвистическим эссе о слове олигарх.

“Олигарх, – сказал он, – это не просто крупный предприниматель, это тот бизнесмен, который набивает карман за счет махинаций, в том числе с налогами, который может поставить ножку сотоварищу, который грубо стремится лезть в политику, развращает чиновников и депутатов.

Впрочем, еще за полгода до этого тогдашний президент Путин сформулировал очень похоже:

“Мне не нравится слово “олигарх”. “Олигарх”, как мы обычно говорим, это человек с наворованными деньгами, который и дальше продолжает воровать, используя особый доступ к власти.

Вообще слово олигарх в последнее время превратилось почти в ругательство. В суде Рязанской области слушалось дело по иску бизнесмена Сергея Кузнецова и его адвоката к журналисту “Новой газеты” Михаилу Комарову. Суд рассматривал вопрос об использовании журналистом “порочащих” слов, в частности слова олигарх.

История слова олигарх совершенно замечательна. Само по себе слово олигархия греческого происхождения, оно означает “власть немногих”. Олигос значит “немногий” – этот корень есть и в других словах, самое известное из них – олигофрения, то есть недостаток ума, слабоумие. Ну а греческое архе – “власть” – входит во многие общеизвестные слова, например монархия (“единоличная власть”) и анархия (“безвластие”). Так что слово олигархия не имеет отношения к богатству. Например, в древности и в Средние века олигархической верхушкой была в первую очередь аристократия. Слово олигарх в значении “очень богатый и влиятельный человек” возникло в середине 90-х годов прошлого века. Вероятно, начало было положено в 1995 году, когда газета “Век” опубликовала большой материал, посвященный бизнесмену Олегу Бойко, под заголовком “Портрет олигарха в молодости”. Слово олигархи постепенно вытеснило бытовавшее до этого обозначение семибанкирщина и большая семерка. Оно и понятно: число семь не было фиксированным, да и интересы бизнесменов быстро вышли за пределы банковской деятельности. Борис Березовский утверждал, что путевку в жизнь слову олигарх дал он, употребив его в интервью “Financial Times”. Борис Немцов считал, пожалуй, не без оснований, что это он ввел слово олигарх в широкий оборот. Есть и другие версии. В любом случае источником вдохновения послужила работа Ленина об империализме как высшей стадии капитализма – там подробно говорится о “финансовой олигархии”, и все мы изучали эту работу и в школе, и в вузе. Словцо, однако, привилось и стало приметой времени.

Вообще-то, если вдуматься, в этом слове есть нечто забавное. Действительно, монархия – единоличная власть, а монарх – единоличный властелин. А олигарх – немногочисленный властелин. Как тут не вспомнить Остапа Бендера: “Безымянный палец моей левой руки унизан брильянтовым перстнем”.

Правозащитник Сергей Ковалев возмущенно откликнулся на выступление Примакова:

“Посмотрите, как недавно академик Примаков интерпретировал слово “олигарх”. Понятно, что это слово употребляется сейчас совершенно безграмотным образом. А ведь оно имеет точное значение: олигархия – это власть меньшинства. Вот Путин – это олигарх, потому что он яркий представитель того меньшинства, которое осуществляет власть, – не важно, кем выдвинуто меньшинство. Если вы хотите сказать о власти денег, о попытке осуществить такую власть, употребите другое слово: плутархия, плутократия – есть же эти слова! Полистайте словарь, вы же, черт возьми, академики!

Конец цитаты.

Действительно, греческое плутос означает богатство, а кратос – власть. Я помню, что в середине 90-х слово плутократия тоже мелькало в прессе, правда, многие воспринимали его не как термин, указывающий на власть богатства, а как ругательство, образованное от русского слова плут. По этой ли причине или потому, что слову плутократия не так повезло со сторонниками, как его конкуренту, только оно как-то не привилось.

История слова олигарх в чем-то напоминает то, что произошло в XX веке со словом гегемон. Само по себе это слово – тоже, кстати сказать, греческое – означает “руководитель”, “вождь”.

Еще до революции 1917 года обозначение класс-гегемон закрепилось за пролетариатом. Позже само слово гегемон стало употребляться в значении “рабочий класс”, а потом превратилось и в неодобрительное обозначение грубого и необразованного человека. Аналогия усугубляется тем, что, так же как недавно был снят фильм “Олигарх”, в 1931 году появился фильм “Гегемон”. Видимо, во всем этом есть некая закономерность. Слово, указывающее на власть, закрепляется за обозначением конкретной группы, которая в данный момент “у руля”, и отдельных ее представителей, но с течением времени превращается в ругательство, а потом и вовсе выходит из употребления. Sic transit gloria mundi…

[2005]

Милые улики

Я получила письмо от читателя. Обратный адрес заканчивался расширением “fr”, что существенно для дальнейшего повествования, а само письмо было довольно раздраженным. Впрочем, раздражение относилось не столько ко мне лично, сколько к современному состоянию русского языка, который, по мнению моего корреспондента, настолько испорчен большевиками, что русским уже давно не является. В качестве иллюстрации приводились не какие-нибудь кандидаты нерушимого блока коммунистов и беспартийных, а “советские выраженьица типа давайте сделаем то-то и то-то и на полном серьезе, а также он тот еще специалист”. Действительно, открытые идеологемы не так бесят, как некоторые безобидные словечки, которые незаметно проникают в речь и окрашивают ее в специфические тона. Что там нерушимый блок: пришел домой, снял френч, а вместе с ним оставил в прихожей и всю идеологическую лексику – и вот ты снова нормальный человек. А тут поди уследи.

Я задумалась над выражением тот еще (“Это тот еще фрукт”, “Она та еще мамаша”, “Концерт был тот еще”): для меня было неожиданностью, что его воспринимают как отчетливый советизм. Ну да, легкий налет вульгарности – но чтобы вот так прямо… Хотя, пожалуй, в этом что-то есть. Действительно, в дореволюционных текстах такого не попадается. Если вдуматься, в общем, даже понятно, откуда это взялось. После 1917 года жизнь раскололась на “до” и “после”, причем само упоминание о “до” стало рискованным: “А ваши кто родители? Чем вы занимались до семнадцатого года?” Ну и далее по тексту. Поэтому совершенно естественно распространение выражений типа из бывших или – как в нашем случае – тот еще, в смысле “дореволюционный, из прошлой жизни”.

Первоначально, вероятно, это не значило “плохой”. Одна моя коллега рассказывала, что ее мама до сих пор говорит, например: “У нас были те еще учителя”, имея в виду, что учителя были настоящие, с гимназическим прошлым.

Конечно, кто был ничем, стал-таки всем, но, если серьезно полечиться или поучиться, надежнее все же был доктор или учитель с подмоченным социальным происхождением и сомнительным послужным списком. Тот еще, короче. Хотя это лучше не афишировать. Потом, как это часто бывает в истории языка, оценка поменялась, значение расширилось, и вот мы имеем то, что имеем: сочетание, которое может относиться к чему угодно, выражающее неопределенно-отрицательную оценку и какое-то непонятное ехидство.

Ситуация, когда какое-то относительно невинное выражение становится опознавательным знаком, а то и красной тряпкой, не редкость. Чего стоит широкомасштабная дискуссия по поводу сочетания эта страна.

Даже покойный Патриарх Алексий выступил с лингвистическим рассуждением: нехорошо, мол, когда говорят эта страна вместо наша страна. Непатриотично. А о всевозможных профессиональных патриотах что и говорить. Те совсем уж, что называется, научат Родину любить!

Поразительно, сколько всего написано про это выражение. Пишут, что это вообще англицизм, а по-русски так сказать нельзя. Да бросьте! Что, не может человек, находясь у себя дома, воскликнуть: “Дадут мне сегодня кофе в этом доме?!!”

Пишут, что это влияние американской культуры:

“This land is your land, this land is my land, From California to the New York island, From the red-wood forest to the Gulf Stream water This land was made for you and me.

Но это как раз очень, между прочим, патриотично, хотя и с явным колонизаторским уклоном.

Еще пишут, что подло обзывать Родину этой страной придумал Горбачев во время Перестройки. А вот уж это совсем дудки. Я прекрасно помню, что задолго до всякой Перестройки диссидентствующая интеллигенция именно так и говорила, с характерной интонацией, обозначающей фигу в кармане: в этой стране… Не обязательно было высказываться о Брежневе или “Пражской весне”. Местоимения было достаточно – все становилось ясно. Мне кажется, что источник здесь был вполне возвышенный – ахматовский “Реквием”:

“А если когда-нибудь в этой стране

Воздвигнуть задумают памятник мне,

Согласье на это даю торжество,

Но только с условьем – не ставить его

Ни около моря, где я родилась:

Последняя с морем разорвана связь,

Ни в царском саду у заветного пня,

Где тень безутешная ищет меня,

А здесь, где стояла я триста часов

И где для меня не открыли засов.

Эти строки написаны в 1940 году о сталинском терроре. Там же, как все, наверно, помнят, сказано:

“И если зажмут мой измученный рот,

Которым кричит стомильонный народ…

Для интеллигенции “Реквием” был культовым текстом и стоял в одном ряду с “ГУЛАГом”.

С употреблением местоимений и вообще с русским языком, а также и с патриотизмом у Ахматовой все было в порядке. Заменить здесь местоимение невозможно: “А если когда-нибудь в нашей стране…”

Дело в том, что в случае с нашей страной страна определяется через принадлежность к личной сфере говорящего и притом подразумевается некое мы – общность людей, к которой говорящий себя причисляет. А в случае с этой – через обстоятельства места и времени. Как написала владевшая всеми местоимениями Ахматова уже позже, в 1961 году: “Я была тогда с моим народом, / Там, где мой народ, к несчастью, был”.

Да нет, конечно, патриоты по-своему правы. В сочетании в этой стране есть своего рода отстраненность или, как любили говорить представители формальной школы, остранение. Это похоже на то, как у Гоголя в начале “Мертвых душ” упоминаются два русских мужика. Известная проблема: зачем, собственно, если действие происходит в глубине России, уточнять, что мужики русские. А какие же? По этому поводу существует большая литература, исследователи спорят: то ли тут малороссийский субстрат сказывается, то ли это у Гоголя такой особый взгляд на Россию – как бы из космоса.

Зря только они думают, что внесением в черный список отдельных слов и выражений можно добиться единомыслия в обществе. Если что, другие опознавательные знаки заведем, сообразим, как аукаться и перемигиваться. No pasarán!

[2008]

Креатив.ру

Всему есть свои причины.

Почему внезапно вторгаются в язык, мгновенно прививаются и входят в моду те или иные слова? Вот, скажем, из недавних, самых популярных и самых раздражающих приобретений русского языка – прилагательное креативный, существительное креатив и даже глагол креативить. Тут нужен креатив! Пойду покреативлю…, Креативные фотографии (прически)…

А продавщицы льстиво говорят экстравагантно одетой покупательнице: “Какая вы креативная!” И не стоит торопиться обвинять их в любви к иностранному и низкопоклонстве перед Западом.

В русском языке много слов, как говорит одна моя коллега, “на котурнах”. Это слова не обязательно высокие, а, возможно, просто слегка необиходные, не ко всякой ситуации применимые. Вот, скажем, слова совершенный, совершенство. Казалось бы, по значению и даже по происхождению это то же, что английское perfect. Но готовы ли мы назвать совершенной степень прожарки мяса или ученическую работу?

Русский язык очень чувствителен к такой приподнятости. В частности, это проявляется в том, что не все можно сказать о себе. Когда, например, актер или певица говорят в интервью: “В моем творчестве…” – это звучит вульгарно и смешно. Многие представители “творческих” профессий с трудом даже выговаривают: “Я поэт” или “Я ученый” – и их можно понять. Вот Бродский в своих интервью собственные стихи именовал не иначе как стишки. Сейчас пишущие люди часто называют свои произведения отчужденно – текстами или иронически – сочинениями и даже опусами. В воспоминаниях поэта-акмеиста Георгия Иванова есть такой эпизод. Вспоминая ушедших друзей, автор говорит:

“Все, кто блистал в тринадцатом году –

Лишь призраки на петербургском льду…

Если не все, то почти все. Из всех блиставших тогда поэтов жива только одна Ахматова да еще… Я чуть было не закончил – и пишущий эти строки, – но вовремя спохватился. Ведь сказать “я блистал” так же невозможно, как “я кушал”. ‹…›

Впрочем, “Пушкин – наше все”, Пушкин, не только самый великий, но и самый петербургский из всех русских поэтов, дал нам пример обращения с этим неудобным глаголом:

…Онегин, добрый мой приятель,

Родился на брегах Невы,

Где, может быть, родились вы

Или блистали, мой читатель.

Там некогда гулял и я… –

значит, ‹…› глагол блистать спрягается своеобразно: я гулял, ты блистал, он, она, они блистали. Заканчиваю свою фразу: из всех поэтов жива только блиставшая в Петербурге Анна Ахматова и когда-то гулявший в нем – я…

Поэтому ничего удивительного, что, когда рекламный бизнес начал у нас развиваться, сразу появились креаторы и криэйторы, а потом креативщики – и никому даже в голову не приходило писать в объявлениях о вакансиях: “Требуются творцы с опытом работы” или, скажем, “В рекламный отдел требуется созидатель”. В этом была определенная скромность, даже целомудрие. Хотя по большому счету придумывание прелестного макавтовского слогана “Поедем, поедим!” – чем не творчество? Да, конечно, всевозможные “Съел – и порядок!”, “Молоко вдвойне вкусней”, “Тает во рту, а не в руках” – не Пушкин. Так ведь и не все стихи одинаково прекрасны. Но нет, русский язык тут строг. Творчество – это другое: “Цель творчества – самоотдача…”, ну там, “И божество и вдохновенье…”, “Рождая орган для шестого чувства…”, “Жизнь, кажется, висит на волоске…”, “Ты ль Данту диктовала страницы «Ада»?” А вы говорите, рекламные слоганы сочинять…

Но что там рекламщики. В номенклатуре новых специальностей каких только бренд-менеджеров и копирайтеров нет. А вот то, что слово “пошло в народ” и стало широко употребляться в быту, доказывает, что такой “низкий” аналог творчества языку очень даже пригодился.

Истоки стилистической изощренности русского языка лежат в его истории. Долгая диглоссия (распределение функций между русским и церковнославянским), позднее формирование русского литературного языка, дискуссия между шишковистами и карамзинистами о славянизмах и заимствованиях из западных языков, арзамасец Пушкин: “Пошел к Катенину – побей, но выучи”. В общем, это длинная история.

Пожалуй, в появлении смешных слов креативщик и креативить можно увидеть не отсутствие уважения к великому и могучему русскому языку, а, наоборот, подсознательное следование его матрице. Для русского языка, как известно, характерно своеобразное двоемирие – удвоение важных понятий, разделение их на “горний” и “дольний” варианты: благо и добро, истина и правда, долг и обязанность… А вот теперь еще новая пара: творчество и креатив.

[2008]

Лояльность к недостаткам

В одном из номеров мурманской газеты “Любимый город” написано: “Мудрость ведь предполагает жизненный опыт, философский взгляд на вещи и лояльное отношение к человеческим слабостям и недостаткам”. Такое употребление слова лояльный очень типично для современного русского языка. Например, говорят “Я отнесся к нему лояльно” – в смысле не стал бить морду. Попросту говоря, лояльный стало употребляться в значении “терпимый”, или, что то же самое, “толерантный”.

Между тем лояльный по происхождению – то же слово, что легальный, только во французском варианте. Они восходят к латинскому lex – закон. И в своем первом значении лояльный – значит законопослушный, например, лояльные граждане. Во втором значении слово лояльный указывает на то, что человек не позволяет себе действий и высказываний, противоречащих интересам работодателя, начальника и т. д. Говорят “Он лоялен к президенту”, “От служащих фирмы требуется лояльность”, “Он всегда ведет себя лояльно по отношению к бывшей жене”. Примерно в таких же значениях это слово присутствует и в других европейских языках. Однако в русском слове постепенно происходят смысловые сдвиги. Чем дальше, тем больше отходит на задний план идея действия в чьих-то интересах и усиливается идея готовности мириться с недостатками.

Вообще слова, которые принадлежат к так называемой интернациональной лексике, очень интересны. Многие из них в разных языках имеют не вполне совпадающие значения. Именно таково слово лояльный. Например, недавно по телевизору показывали американский фильм. Там героиня, родители которой погибли на “Титанике”, в какой-то момент приходит в редакцию газеты, хозяином которой был ее недавно погибший отец, и благодарит сотрудников за… в русском переводе сказано за верность, но в английском тексте прозвучало, буквально, лояльность (loyalty). Конечно, русское слово лояльность было бы в этой ситуации неуместно и даже несколько оскорбительно: получилось бы, что героиня благодарит сотрудников отца за то, что после его смерти они не кинулись немедленно давать скандальные интервью о его частной жизни, не начали продавать производственные секреты и т. д.

Можно привести забавный пример. В некоторых крупных российских магазинах выдаются дисконтные карты. Я тут о них уже говорила – в другой связи. На одной стороне по-английски написано: Loyal customer, а на другой по-русски: Постоянный покупатель. Естественно, невозможно было бы написать: лояльный покупатель. Это значило бы, что дисконтную карточку выдают покупателю, который не ворует товары с полок (зато, с другой стороны, появилось смешное выражение лояльные цены). Впрочем, оказалось, что не всем такое сочетание кажется смешным. Например, баскетбольный магазин “Ситислэм” сообщает: “Карта лояльного покупателя выдается при покупке на сумму 7000 руб. в течение одного дня. ‹…› Два раза в год проводятся акции для лояльных покупателей”. Да и у сотового оператора “Мегафон” есть бонусная программа для лояльных клиентов.

В русском языке слово лояльный не сразу приобрело эти специфические оттенки смысла. Раньше оно могло употребляться совершенно иначе. Приведу такой пример. Отец Марины Ивановны Цветаевой был женат на ее матери вторым браком. Его дочь от первого брака, Валерия Ивановна, писала о своей мачехе: “Была она человек лояльный, прямой, но характера резкого, несдержанного и к другим нетерпимого”. Сейчас нам даже трудно понять, что здесь имеется в виду: для современного языка сочетание лояльный, но нетерпимый звучит более чем странно.

Думаю, что дело здесь вот в чем. Русский язык очень эмоционален. Описывая поступки человека, он обращает внимание прежде всего на то, каковы были его намерения. Если мы говорим о человеке, который последовательно соблюдает чьи-то интересы, то склонны будем употребить такие слова, как преданность, верность, самоотверженность. Слово лояльность в его европейском смысле плохо приживается на русской почве, ведь оно описывает просто поведение, ничего не говоря о мотивах. Поэтому если уж мы говорим, что кто-то ведет себя лояльно, то склонны будем заподозрить этого человека либо в неискренности, либо в равнодушии и рабской покорности.

Не могу, впрочем, не привести один чрезвычайно своеобразный пример, в котором слово лояльность обозначает некоторую нравственную ценность высшего порядка: это строки из написанного по-русски и изданного в 1936 году романа Владимира Жаботинского “Пятеро” – вернее, из письма его героини:

“Не в этом суть, верные, неверные, серьезные, развратные… Мы, как это сказать – мы все “лойяльные”. ‹…› Что такое лойяльность, я определить не умею, только одно говорю вам наверное: если когда-нибудь, милый, все у тебя на свете треснет и обвалится, и все изменят и сбегут, и не на что будет опереться – найди тогда женщину и обопрись. Я не хвастаюсь, сохрани Боже, я не важничаю за наше сословие: только это правда.

Смысл в том, что женщина, может быть, и изменит без размышлений и угрызений совести, но в беде не бросит, спасет, даже ценой собственной жизни. Такая вот лойяльность.

[2007]

Деликатный вопрос

Знаете, какого удивительного цвета лак для ногтей я обнаружила в одном каталоге? Деликатно-розового! Нет, вообще-то можно себе представить цвет нагло-розовый, бесцеремонно-розовый, шокирующе-розовый. А этот ничего, такой деликатно-розовый.

Ну, на самом-то деле это, разумеется, вовсе не имелось в виду. Лак, скорее всего, банального нежно-розового цвета. Просто, как это часто случается в современных рекламных текстах, недоперевели с иностранного.

Действительно, с появлением на нашем телевидении рекламы иностранных стиральных машин мы только и слышим про деликатную стирку. Сначала было ужасно смешным, а сейчас почти уже и не режет ухо. Даже не сразу и вспомнишь, что еще недавно это называлось по-русски бережная стирка.

Слово деликатный восходит к французскому délicat, означающему, среди прочего, “нежный, хрупкий, утонченный, привередливый” – ср.: un parfum délicat – “нежный запах”, une santé délicate – “слабое здоровье”, un mets délicat – “изысканное блюдо”, un esprit délicat – “тонкий ум”, une oreille délicate – “чуткое ухо”, une jeune fille délicate – “хрупкая девушка”. Ср. также: Il est délicat sur le nourriture – “Он привередлив в еде”; Cesse de faire le délicat – “Не привередничай”. Но в русском языке его значение сузилось: оно стало относиться к сфере отношений между людьми. Слово деликатный в современном русском литературном языке имеет такие значения. Во-первых, деликатным называют человека, который щадит чувства других людей, старается не обидеть их своим поведением или словами. Во-вторых, по-русски говорят, например, деликатный вопрос, имея в виду, что этот вопрос надо обсуждать с осторожностью, чтобы опять-таки не обидеть другого человека. В XIX веке, когда слово деликатный еще не вполне обжилось в русском языке, оно употреблялось и в других контекстах. Деликатными могли называться кушанья с изысканным вкусом, хрупкое телосложение и т. д. Однако такие употребления устарели. Дело в том, что, когда русский язык воспринял слово деликатный, в нем уже было много слов с аналогичными значениями. И, как это часто бывает в языке, новое слово развило свое, специфическое значение, превратившись в результате в весьма характерное и специфичное русское слово. Значение его стало гораздо более узким по сравнению с английским delicate или, скажем, итальянским delicato, которые применимы не только к человеческим отношениям, но и к кушаньям, и к самым разным предметам материального мира. Дело в том, что русский язык вообще очень внимателен к нюансам человеческих отношений, особенно ко всему, что может обидеть другого человека. Поэтому абсолютно не случайно, что новое слово закрепилось именно в этом значении. Обратим, кстати, внимание, что параллельно, скажем, слово щепетильный, которое раньше употреблялось в сочетаниях типа щепетильная лавка, щепетильная торговка (помните у Пушкина – “Все, чем для прихоти обильной / Торгует Лондон щепетильный”), тоже изменило свое значение таким образом, что теперь и оно связано с ситуациями, в которых можно случайно обидеть другого человека. В том же направлении шло и смысловое развитие слова щекотливый. Аналогичные употребления возникли в русском языке и у слова галантерейный.

Возвращаясь к слову деликатный, замечу, что оно демонстрирует нам, сколь полезным может быть заимствование нового слова, даже если в языке уже есть слова с аналогичными значениями. Происходит семантическое развитие, специализация отдельных слов, и в результате язык обогащается. И как же обидно бывает, когда потом слово заимствуется вторично, но так грубо и бездумно, что все это сводится на нет. Все эти деликатные стирки и деликатно-розовые лаки уничтожают ту тонкую, с позволения сказать, деликатную, работу, которую язык проделывал десятилетиями. Просто потому, что человеку, который переводит рекламный текст, лень две секунды подумать над переводом и написать бережная стирка, нежно-розовый лак, оставив слово деликатный для более деликатных материй.

[2006]

Шок и радость

Недавно я прочитала сообщение, которое было озаглавлено так: “Подарок президента шокировал работников детской школы искусств”. Я была заинтригована: что же такое шокирующее мог подарить президент школе искусств? Стала читать дальше:

“О новом рояле здесь мечтали 32 года. Преподаватели уже и не надеялись получить новый инструмент. Тем более от Владимира Путина.

В чем же здесь подвох? Чем мог смутить рояль преподавателей музыки? Читаем дальше:

“Работники школы называют этот подарок бесценным. Хотя цена у него все же есть – 310 тысяч рублей. Рояль отвечает всем современным требованиям. Поразил преподавателей отличный акустический звук.

(Кстати, а звук бывает не акустическим?)

Понятно, с роялем все в порядке, не в порядке что-то у журналиста со словом шокировать. Словари так толкуют это слово: “вызывать чувство неловкости, приводить кого-л. в смущение своим поведением, нарушением правил приличия, общепринятых норм поведения: шокировать гостей своими речами, шокировать окружающих своим поведением. Вас не шокирует мой наряд?”

Между тем в современном языке распространилось гораздо более широкое употребление слова шокировать. Очень часто оно значит просто “потрясти, произвести сильное впечатление”.

Возможно, вы слышали рекламу новой туши для ресниц: “Шокирующий объем ваших ресниц!” Конечно, соблазнительно понять это в том смысле, что вам предлагается явиться утром на службу с таким макияжем, что сослуживцы будут в ужасе шарахаться. Но очевидно, что имелся в виду потрясающий объем ресниц.

Вот еще несколько примеров:

“Шокирующая атака на интернет: российские хакеры используют сразу две неизвестные бреши.

“Национальный банк Украины (НБУ) в среду шокировал операторов межбанковского рынка, неожиданно выкупив появившийся избыток предложения долларов по курсу ниже рыночного.

“Засуха в Испании шокировала туристов.

“Транспортные новости: новые штрафы шокируют нарушителей.

“Шокирующая идея: интернет по электрическим проводам.

Такое расширение значения связано в первую очередь с повторным заимствованием иностранного слова и характерно особенно для переводных текстов:

“Падение доверия потребителей шокировало рынок, – сказал Хью Джонсон (Hugh Johnson), директор по инвестициям банка First Albany, – и оказало немедленное негативное влияние на биржевые показатели.

Сейчас слово шокировать часто употребляют по отношению к трагическим событиям, что звучит странно – как будто автор видит в смерти и страданиях что-то неприличное:

“Королева Великобритании Елизавета II глубоко шокирована ужасными событиями и выражает сочувствие пострадавшим.

“Посольство США шокировано убийством Пола Хлебникова.

Ну, допустим, это неудачные переводы. Но сколько раз в российских СМИ прозвучала фраза о том, как людей шокировали события в Беслане! На мой слух, это звучит почти оскорбительно по отношению к жертвам теракта.

С другой стороны, слово шокировать теперь часто используют при описании положительных эмоций и впечатлений, как в примере с роялем:

“Выставка EXPO 2005 шокирует высокими технологиями.

“В рамках фестиваля “МОТОР ПАРК 2005” был представлен шокирующий шедевр автотюнинга – реинкарнация легендарной “Победы”.

Особенно мне понравился такой заголовок: “Прямостоящий панда шокирует посетителей японского зоопарка”. Страшно подумать… Но оказалось, что животное не делает ничего непристойного, просто по десять секунд стоит на задних лапах, что очень нравится посетителям. А уж выражение я в шоке и просто стало в разговорном языке способом выразить любые эмоции:

“Какие фотографии!!! Свадебные – я в шоке, слов нет, одни выражения восторга (это из ЖЖ).

“Мария Шарапова: “Я в шоке от победы в Лос-Анджелесе” (а это уже из газет).

Действительно, первое значение английского слова shock – это просто удар, поэтому понятно, что оно может образно использоваться по отношению к самым разным сильным воздействиям. Но ведь на русской почве слово шокировать развило свое особое, более узкое значение, связанное с чувством приличия, с эстетической оценкой действительности.

Дело в том, что, как недавно заметили лингвисты, русскому языку вообще свойственна чрезвычайная щепетильность: существует огромное количество русских слов на эту тему, начиная с замечательного слова неудобно (мне неудобно вас беспокоить, после одиннадцати звонить неудобно), которое на многие языки перевести практически невозможно. А есть еще неловко, совестно, зазорно и многое другое, вплоть до устаревшего невместно и сленгового западло. Семантическое развитие русского слова шокировать шло именно в этом направлении. А для выражения более широкого значения было другое слово – потрясти.

Но вот сейчас происходит вторичное заимствование того же слова, и вся многолетняя работа русского языка по оттачиванию смысловых нюансов идет насмарку.

[2005]

Шпрехен зи дойч?

Однажды мы отдыхали на море в Турции. По вечерам в отеле устраивалась детская дискотека, где детей ставили в кружок, водили паровозиком и так далее. Для этого в отелях обыкновенно существуют специальные люди, которые называются новым словом аниматоры – то есть, если перевести буквально, “одушевители”, или “воодушевители”. В сущности, это то, что раньше называлось по-русски массовик-затейник. Забавно, однако, что даже людям, которые никак не могут выучить слово аниматор – “ну как это, как это… ома… амин…”, все равно никогда не приходит в голову сказать массовик-затейник: ассоциации совершенно другие. Задача аниматора на международных курортах осложняется тем, что аудитория там обычно разноязычная. Ну, в нашем случае все было не так плохо: детки говорили всего на двух языках – по-русски и по-немецки. И все-таки задача оказалась для аниматора непосильной. Его познания в немецком языке, видимо, ограничивались фильмами о войне. И вот дети собрались в кружок, родители в умилении смотрят на своих чад из-за столиков. Аниматор вещает в микрофон: “Так, детки, все подняли ручки!” Но ему еще надо сориентировать немецких детей, и он не находит ничего лучшего, как завопить: Hande hoch! Немецкие родители поперхнулись пивом, зато русские дружно отозвались: “Гитлер капут!”

Коллега, которая отдыхала вместе с нами, тут же рассказала мне такую историю. Ее знакомый был на какой-то международной выставке, где к нему подошел немец и, видимо, по наружности приняв его за своего, стал очень темпераментно что-то говорить по-немецки. Тот растерялся. Начатки полученных в школе знаний смыло временем, зато кино сыграло злую шутку. И бедняга залепетал: Nicht schiessen! Nicht schiessen! Он-то думал, что говорит: “Не понимаю”, а на самом деле говорил: “Не стреляйте! Не стреляйте!” Надо ли говорить, как ошарашен был немец.

В школе у меня была любимая учительница истории Людмила Филипповна, к сожалению, ныне покойная. Она преподавала также и предмет, который тогда назывался “обществоведение”, а теперь – “обществознание”. Видимо, обществознание так же относится к обществоведению, как аниматор к массовику-затейнику. Так вот, помню, Людмила Филипповна, когда мы “проходили” философию, усмехнулась: “«Мы диалектику учили не по Гегелю», – говорит Маяковский почему-то с гордостью”.

Впрочем, надо сказать, что некоторые иноязычные цитаты становятся самостоятельным фактом культуры. Вот недавно я услышала по телевизору, что было проведено какое-то там социологическое исследование, и оказалось, что наиболее часто цитируемая фраза – это фраза “Я вернусь”. Пару секунд я вообще ничего не могла понять, а потом сообразила, что имеется в виду фраза Терминатора: I’ll be back! Конечно, ее всегда цитируют по-английски, даже люди, которые английского языка не знают. Русский перевод совершенно не обладает нужным набором ассоциаций.

[2005]

Персона грата, или Hominem quaero

Чего только нет в русском языке! То одного нет, то другого. Вот Рональд Рейган в свое время отчитал русский язык за отсутствие в нем слова privacy. Собирательный “славист” из стихотворения Льва Лосева высокомерно отмечал, что, мол, недаром у нас нет слова sophistication. В общем, чего ни хватишься… Великий и могучий, называется.

Я тут обратила внимание, что у нас вообще-то нет хорошего эквивалента для европейского person/Person, то есть человека как единицы общества. И это при том, что этому самому person/Person соответствует целая куча русских слов: человек, лицо, личность, особа и, наконец, персона. Целых пять слов – но все плохо подходят для перевода нейтрального person.

Михаил Леонович Гаспаров часто повторял слова Карла Маркса, что человек – лишь точка пересечения социальных отношений. Однако для языка слово человек имеет гораздо более широкий смысл.

Оно подразумевает и физическое тело, со всеми его анатомическими и физиологическими свойствами. Говорить о красивом, высоком, хромом человеке столь же естественно, как о человеке умном или добром. Младенец – человек, безумный, больной в коме – люди. Хотя они еще до или уже вне социальных отношений. Второе неудобство слова человек, как и предыдущее, общее для разных языков, – это неполиткорректная ассоциация с мужским полом. Смешно ведь: человек на высоких каблуках или беременный человек. Наконец, слово человек в большой степени связывается с нравственными ценностями. Это, разумеется, вещь очень общая, вспомним еще крылатое латинское изречение: Hominem quaero.

По преданию, древнегреческий философ Диоген из Синопа (400–325 до н. э.) зажег днем фонарь и принялся ходить с ним по людным местам Афин. На все недоуменные вопросы он отвечал кратко: “Ищу человека”.

То же и у Редьярда Киплинга:

“Yours is the Earth and everything that’s in it,

And – which is more – you’ll be a Man, my son!!

Это слово легко приобретает патетическое звучание (ср. знаменитую фразу одного горьковского героя о том, что “человек… это звучит гордо!”). И напротив, многие говорящие отказываются употреблять слово человек применительно к преступникам, предателям и т. п. (“этот, я даже не могу назвать его человеком…”).

Ущербность слова лицо как эквивалента person ощущается и самими носителями русского языка.

Так, правозащитник Валерий Абрамкин, рассуждая о том, может ли появиться в России культурное юридическое сообщество, отвечает на свой вопрос так: не может, пока не будет языка. Можно ли назвать языком нормы из Уголовного кодекса? В качестве примера Абрамкин обычно приводил в своих выступлениях, в частности, именно слово лицо. Например, название статьи: “половое сношение лица с лицом: лицом, достигшим восемнадцати лет, с лицом, не достигшим…” – и так далее. Или: “Производство аборта лицом”. Если принять, что слово лицо традиционно употребляется здесь неудачно, положение оказывается очень сложным, поскольку абсолютно непонятно, чем его заменить. Самый простой вариант – человек – не годится по причинам, указанным выше: оно плохо ассоциируется с преступными и аморальными деяниями.

Личность – это в первую очередь не человек в целом, а отдельный его аспект, его, так сказать, духовно-волевая ипостась. В этом отношении личность сходна с душой или характером. Поэтому личность – аналог скорее не для person (Person), a для personality (Persönlichkeit). Как и переводные эквиваленты, личность, разумеется, может указывать и на человека в целом, однако только в определенных условиях. Можно сказать: “Он личность”, “Дети должны стать личностями”. При этом фразы “Он увидел какую-то личность”, “Я знаком с одной личностью” будут пониматься в смысле “темная, подозрительная личность” и тем самым не будут эквивалентами person/Person.

Слово персона либо указывает на очень важного человека, либо используется чисто технически (сервиз на шесть персон), либо в разного рода неодобрительных или иронических контекстах (ср. выражение собственной персоной).

Очень характерно самоуничижительное-паче-гордости моя персона, которое представляет собою фигуру скромности. Здесь очень ясно видна общая тенденция осуждения эгоизма и индивидуализма, характерная для русского языка вообще и языка советского времени в частности. Смирение в самом широком смысле воспринимается в русской культуре как большая ценность.

Однако сейчас слово персона очень активизировалось, а его употребления стали гораздо более разнообразными. Пожалуй, самое интересное – это явная тенденция к постепенному выветриванию из слова персона негативных коннотаций: журнал “Персона”, рубрика “Персона номера” в “Политическом журнале”, премия “Персона года”. Такое уже случилось со словами карьера, амбиция, и всем понятно, с чем это связано.

Здесь мы видим типичное для современной ситуации повторное заимствование. Слово, которое было когда-то заимствовано и приобрело в русском языке свои особенности, теперь заимствуется вторично, но уже без тех культурно-специфических смыслов, которые на новом этапе оказались лишними.

[2007]

All correct

В чеховской “Чайке” (1896) Аркадина говорит:

“Я корректна, как англичанин. Я, милая, держу себя в струне, как говорится, и всегда одета и причесана comme il faut. Чтобы я позволила себе выйти из дому, хотя бы вот в сад, в блузе или непричесанной? Никогда. Оттого я и сохранилась, что никогда не была фефёлой, не распускала себя, как некоторые.

А вот у Толстого:

“Опять, как в сенате, он нашел в великолепном помещении великолепных чиновников, чистых, учтивых, корректных от одежды до разговоров, отчетливых и строгих (Воскресение, 1899).

“Собственно, так и пишут в словарях: “о манерах, поведении, одежде человека – соответствующий правилам, нормам хорошего вкуса”. В английских словарях. Об английском слове correct. Однако в словаре Ушакова (а у Даля слова корректный или, как бы он написал, коректный, вовсе нет) уже читаем:

“КОРРЕКТНЫЙ [от лат. correctus – исправный] (книжн.). 1. Тактичный в обращении с людьми, вежливый. Он человек вполне к. Не совсем к. поступок. Он корректен с подчиненными. Корректно (нареч.) поступать. 2. В шахматах – правильный, правильно рассчитанный. К. ход. Корректная комбинация.

А вот как Ушаков здорово поясняет слово щепетильный: “Педантичный и строго принципиальный, чрезвычайно корректный в отношениях с кем-н. или по отношению к чему-н.”.

Ну как всегда. Русский язык выбрал то, что ему особенно интересно – человеческие отношения. Этот вечный страх задеть, обидеть. Действительно, ведь что такое корректный? Это не просто вежливый.

Это холодно-вежливый, без лишних эмоций, с обязательным сохранением дистанции. Фраза “Он корректен со своей тещей” звучит несколько угрожающе. И слово тактичный тоже не совсем точно передает смысл слова корректный. Ребенка можно тактично расспросить о его страхах. С ребенком вообще нужно быть тактичным. Но хорошо ли быть с ним корректным?

Я думаю, что вся идея политкорректности была так быстро понята (вполне ли правильно – другой вопрос) на русской почве именно из-за того, что correctness было, понятное дело, переведено русским словом корректность, которое, собственно, и значило, что не надо задевать (дискриминировать) других людей.

А ведь в самом английском языке выражение political correctness имело довольно сложную историю и первоначально значило совсем другое.

И про шахматы у Ушакова забавно. С тех пор интеллектуальное значение слова корректный очень распространилось, и более поздние словари, разумеется, не закрепляют его за шахматами. Но тут опять значение это не так уж просто. Не любой неправильный ответ можно назвать некорректным. Если школьник пишет, что дважды два – пять, а Лондон – столица Франции, кому придет в голову сказать, что его ответы некорректны? Скорее так. Некорректный вывод – с нарушением логики, некорректная классификация – сразу по нескольким основаниям, некорректное сравнение – с отсутствующей базой.

Вообще, некорректными мы называем достаточно сложные мыслительные операции, если ошибка кроется где-то в глубине или в самом построении умственной конструкции.

Впрочем, здесь я, как всегда, пытаюсь зафиксировать “уходящую натуру”. Речь, собственно, о том, что сейчас слово корректный стало использоваться гораздо шире, по образцу английского слова correct:

“Корректный контур крыши после редактирования.

“Или выходить из моего профайла надо корректно каким-либо другим образом?

“Корректный метод создания качественных ссылок на сайт.

“Единственный корректный метод удаления моллюска – механический в условиях клиники.

Эта история очень типична. Вспомним уже обсуждавшееся слово деликатный: сначала оно было заимствовано в том широком значении, которое есть у соответствующего слова в европейских языках, потом развило на русской почве своеобразное значение, связанное с человеческими отношениями, а в последнее время заимствуется повторно и мы слышим о деликатной стирке и деликатном вкусе кофе.

И последнее. Возвращаясь к слову correct, не могу не упомянуть историю сокращения OK. В соответствии с наиболее распространенной версией, оно появилось как пародийная неграмотная аббревиатура сочетания all correct (oll korrect), то есть все правильно. Байка, абсолютно, впрочем, недостоверная, приписывает авторство президенту Джексону.

[2007]

Публичность

Когда говорят о современном новоязе, почти всегда в первую очередь вспоминают слово пиар. Оно распространилось в русском языке с рекордной скоростью и дало выразительные, но малосимпатичные производные – пиарщик, пиариться, пропиарить, отпиарить и т. д. Всегда отмечается, что большая часть людей, употребляющих это слово, не понимают его внутренней формы и неточно знают его значение. И что на русской почве слово пиар стало ассоциироваться с чем-то негативным. Стандартное определение пиара – черный. А пиарщика люди обычно представляют себе как циничного пройдоху, готового впарить, втюхать, всучить кому угодно и что угодно. Говорят: “Да ну, это просто пиар” или “Честное слово, это не пиар, это правда”.

Источник русского слова пиар – это английское PR, то есть Public Relations. Это словосочетание традиционно переводилось как “связи с общественностью”. А классическое определение пиара звучит так: “планируемые продолжительные усилия, направленные на поддержание доброжелательных отношений и взаимопонимания между организацией и обществом”. Конечно, в том, что стоит за русским словом пиар, нет ни идеи продолжительных усилий, ни идеи доброжелательных отношений. Дикий российский капитализм подкорректировал концепцию.

Но будем справедливы: триумфальное шествие слова пиар имеет и внутриязыковые причины. Я не знаю, кто первый перевел Public Relations как связи с общественностью, но перевод этот возник давно, еще в глубоко советское время, и закрепился. Между тем перевод очень неудачный. Хуже мог бы быть только вариант общественные отношения, но тут уж всякому было ясно, что он не годится: термин был занят. И вот появилось это дурацкое связи с общественностью. Ну, пока мы слышали это сочетание только в западных фильмах, нам не так уж важно было, чем занимается менеджер по связям с общественностью и с какой общественностью он, собственно, связывается. Но в новую эпоху эти самые менеджеры появились и у нас. Тут-то и оказалось, что сочетание связь с общественностью вызывает совершенно ложные ассоциации. Кто, собственно, такая эта самая общественность? Ну, общественность… общественная работа… активный общественник, политически грамотен, морально устойчив… Да нет, связь с общественностью вообще ни при чем. Между прочим, если заглянуть в интернет, можно заметить, что слово общественность в современном языке употребляется очень мало, и львиная доля вхождений приходится как раз на термин связи с общественностью.

Мне, кстати, вспоминается, как либеральный экономист Герман Греф делал доклад, в котором он упомянул Руссо (в связи с тем, что был юбилей Руссо). При этом прозвучало сочетание социальный контракт. Я не сразу сообразила, что речь идет о всем известном со школьной скамьи общественном договоре.

Я думаю, что за таким переводом стоит определенный смысл. Договор и контракт – конечно, почти одно и то же. Почти… но не совсем. Точно так же как общественный и социальный. Общественный договор – звучит похоже на общественную работу. И еще некстати вспоминается окрик: “Общественное выше личного!” А социальный навевает утешительные мысли о социальных гарантиях и о бывшем вице-премьере Матвиенко.

Безусловно, несколько более правильный перевод для Public Relations был бы связь с обществом. Но и слово общество в языке советской эпохи приобрело слишком уж суровый оттенок. Ну там, “жить в обществе и быть свободным от общества нельзя” и все такое. Но Public Relations невозможно перевести и как связи с публикой. Ведь слово публика имеет слишком узкое значение, a Public Relations – это не про театр и не про цирк.

Вот так и получилось, что есть официальный термин – связи с общественностью, но он неудачен и неуклюж. Вполне естественно поэтому, что находится разговорное слово, которое и вбирает в себя все смыслы, связанные с этим явлением в современной ситуации.

Сейчас со страниц газет и с экранов телевизоров нам все время объясняют, что на самом деле пиар – это вовсе не то, что мы думаем. Что настоящий пиар – это когда ты любишь клиентов своей фирмы, как родных, и искренне мечтаешь им угодить, а вовсе не думаешь о том, как бы их половчее объегорить. Удастся ли слову пиар со временем очиститься от негативных ассоциаций? Или за этим словом закрепится значение “черный пиар”, а для белого и пушистого пиара начнет использоваться другое название? Это сказать трудно.

[2006]

Табличка на газоне

Либеральный экономист Виталий Найшуль постоянно пропагандирует любезную моему сердцу лингвиста идею: самое главное – это найти нужные слова. Ничего у нас не получится, пока общество не выработает понятный ему язык, на котором оно может с собой о себе говорить. Вот выражение private property – это вещь. Оно одинаково успешно и в одном и том же смысле может фигурировать в судебном решении или красоваться на табличке, воткнутой посреди газончика. А у нас что? Частная собственность – никто точно не знает, что это, а для охраны своих владений человек лучше воспользуется испытанным “Осторожно, злая собака”.

Или, скажем, перевод ключевого термина Адама Смита – невидимая рука (рынка). Не годится. Совсем другой набор ассоциаций, чем invisible hand. В русской невидимой руке нет ничего божественного и провиденциального. В этом месте аудитория Найшуля обычно начинает волноваться и выкрикивать: “А как надо? Надо-то как?” И тогда он предъявляет почерпнутое где-то в недрах Даля выражение Бог цену строит, которое имеет в точности нужный смысл. Иными словами, купцам из пьес Островского и впоследствии прирезанным большевиками буржуям была вполне внятна либеральная идея.

Правда, я не стала бы преувеличивать власть языка. Какое бы правильное слово ни найти, но если народ не готов принять заключенную в нем мысль, он это слово поймет по-своему.

Мой любимый пример на эту тему – история слова лояльный, которое непостижимым образом стало употребляться в значении “терпимый” (лояльность к чужим недостаткам).

Но есть у меня история, которая тезис Найшуля, кажется, подтверждает.

Не так давно в одной телевизионной передаче выступал режиссер Марк Розовский. Он, в частности, сказал: “Плохо, если государство приватизирует театры”. Вообще-то приватизация – это как раз передача государственной собственности в частные руки (от лат. privatus – “частный, личный”). А обратный процесс называется национализация. После Октябрьской революции 1917 года частная собственность на средства производства была отменена, заводы, газеты и пароходы национализированы. Поэтому государство приватизирует – это оксюморон. В 90-е годы прошлого века слово приватизация часто мелькало на страницах газет и постоянно звучало с экранов телевизоров, а само это явление было в центре всеобщего внимания и вызывало огромное количество разнообразных эмоций. Тогда даже появился вариант прихватизация. Слово приватизация вошло и в обиходную речь. Люди стали шутливо говорить, например, во время застолья: “Я эту рюмку приватизирую”. Здесь, конечно, речь уже не идет об отношениях собственности. Человек имеет в виду, что он проявил решительность в борьбе за собственные интересы и захватил предмет в свое пользование, прежде чем это сделал кто-то другой.

Собственно, Марк Розовский тоже не имел в виду отношения собственности. Он говорил вовсе не о национализации театров, а о попытках цензуры, о стремлении государства контролировать репертуар театров, идейную направленность спектаклей, как это было в советское время. Именно в этом смысле он и сказал: “Плохо, если государство приватизирует театры”. Такое употребление слова приватизировать очень показательно.

В российском обществе представление о собственности еще совсем не укоренилось. Мы не видим разницы между хозяином, который владеет чем-то, и чиновником, который это что-то контролирует. Главное, кто может распоряжаться, заказывать музыку. А уж кому что принадлежит – это дело десятое. Да похоже, и сам чиновник не всегда эту разницу видит. Найшуль вообще считает, что слово собственность русскому человеку непонятно. Есть, говорит, понятное слово: моё. Это как в истории про Чуковского, который, увидев, как его молодые голодные гости поедают предложенные хозяйкой дома бутерброды с сыром, закричал им из окна: “Моё едите?!”

Кстати, еще о приватизации. Раньше был такой вопрос на засыпку. Вот есть укрупнение (колхозов, например). А как называется противоположный процесс? Правильно, разукрупнение. Ух ты, написала, а ворд даже не подчеркнул красным! Я вспомнила это, поскольку есть такое дивное слово – расприватизировать. А вот его ворд подчеркнул.

[2008]

Типа упс

Недавно у меня произошел смешной разговор с одной знакомой, давно живущей в Америке. Было лето, и мы гуляли по Парижу. И вот, созерцая уличную толпу, моя знакомая высказала недовольство по поводу современных вольностей в одежде (не помню, то ли бретельки торчат, то ли чулки не достают). Нет, говорит, ну раньше такое, конечно, тоже случалось, но это было типа “упс”. А теперь – подхватила я – это типа “вау”.

Надо сказать, что эта парочка заимствованных из английского междометий, упс (oops) и вау (wow), в последнее время невероятно популярна, особенно в языке молодежи. Они страшно раздражают пуристов, которые готовы еще понять, зачем заимствуется слово инаугурация, но решительно не могут взять в толк, к чему заимствовать междометия. Ведь в них вроде и смысла-то собственного нет, все дело в тоне и мимике. Разве имеющиеся междометия, произносимые с определенной интонацией, не способны выразить весь спектр эмоций и оценок?

На самом деле каждое междометие отвечает за некоторую свою часть эмоционального спектра. Лингвисты обычно приводят по этому поводу потрясающе точную формулировку Цветаевой: “Ох, когда трудно, и ах, когда чудно, / А не дается – эх!”

Я еще очень люблю цитировать стихотворение Бенедиктова:

“Перед нею умиленьем

Свято теплилась душа,

И, проникнут упоеньем,

Я шептал с благоговеньем:

“Боже мой! Как хороша!”

Но чрез миг, пред милым ликом

Страстным пламенем дыша,

“Черт возьми! Как хороша!”

Действительно, боже мой и черт возьми – междометия очень широкого спектра, и, разумеется, Боже мой! можно произнести страстно, а если очень постараться, то и Черт возьми! можно сказать умильно, а вот поди ж ты – весь смысл стихотворения строится на их противопоставлении. И никак невозможно поменять здесь Боже мой! и Черт возьми! местами.

А есть междометия, которые вообще закреплены за достаточно конкретными жизненными ситуациями.

Скажем, французское заимствование ба выражает удивление (обычно скорее приятное) от встречи знакомого, а увы – сожаление.

Вообще междометия дают нам готовые мини-сценарии наших чувств и реакций для разных ситуаций, которые, конечно, варьируются и уточняются при помощи интонации. И некоторые из междометий обладают отчетливым культурным колоритом. Нельзя не заметить, что эхма отражает представление о “широкой русской душе”, русской бесшабашности и отчаянности, а в о-ла-ла до сих пор сохраняется что-то французское – точнее говоря, наше представление о французской галантности и игривости. Поэтому я совсем не удивилась, когда несколько лет назад увидела по телевизору лингвистку Елену Борисову (Широкову), известную, в частности, своими работами о междометиях и довольно охранительными взглядами, которая страстно обличала междометие упс, видя в нем чуть ли не американскую диверсию против русского народа. Как поет Бритни Спирс, Oops!.. I did it again.

Упс – междометие с очень определенной семантикой (особенно в русском: английское oops, пожалуй, чуть шире русского упс). Оно употребляется, когда кто-то – чаще всего сам говорящий – “дал маху”: что-то уронил, или сболтнул лишнее, или забыл застегнуться и т. д. Для него характерна своя мимика: либо вытянутые в трубочку губы и поднятые брови, либо растянутая до напряжения горловых мышц нижняя губа и в муке сведенные брови. Все эти гримаски так хорошо известны нам по американским фильмам! Вот убегающей с позором невесте – отрицательной героине – несостоявшаяся падчерица как бы нечаянно наступает на шлейф, и та бежит по церкви в трусах, а счастливая соперница – положительная героиня – с невинным видом произносит Oops! А вот выясняется, что девочка написала свое письмо на обороте драгоценного исторического документа и уже отправила его, и малышка делает трогательную рожицу: Oops!..

Смысл у междометия упс примерно такой: “Да, это случилось. Очень стыдно. Ну что ж, с кем не бывает, забудем об этом и будем жить дальше. Может быть, это даже забавно”.

Неповторимая комбинация мгновенного острого переживания промаха, чаще всего своего, и представления, что в это же мгновение тема исчерпана и не стоит дальше переживать, – это та специфическая установка, которая делает упс столь соблазнительным для заимствования.

А как же мы раньше-то жили? Да и до сих пор есть люди, не овладевшие междометием упс. Если уж совсем честно, таких большинство. Они, разбив чашку, говорят, например: Ой! Правда, само это междометие выражает только идею неожиданной потери контроля над ситуацией, остальное нужно показать интонацией. А то можно в такой ситуации сказать Черт! или что-нибудь покрепче. Но все подобные междометия выражают досаду и даже агрессию: то ли кто-то виноват в том, что человек чашку уронил, то ли человек на себя злится, что такой косорукий. Это совсем другая установка, чем в упс, которое не ищет виноватых и примиряет с тем, что уже случилось и не может быть отменено. Кстати, я, признаться, в такой мирной установке ничего особенно плохого не вижу.

Wow (вау) – тоже довольно колоритное словцо, но о нем как-нибудь в другой раз. А вообще новые междометия постоянно появляются в языке, и это не всегда связано с заимствованием. Сейчас, например, в моде о как – по-моему, с легкой руки одного из телевизионных ментов. А есть еще опа и опаньки, а также оба-на и еще другие слова и выражения, и каждое несет с собой определенный жест, набор эмоций, образ, установку. Человек волен выбрать то, что ему подходит. Мне, например, не нравится туповато-высокомерное удивление, которое звучит в О как! А Оба-на! – ничего, задорненько.

[2008]

Отторжение или присвоение

Недавно произошла забавная история. Власти Чувашии предложили отказаться от слова о’кей, поскольку англицизмы коверкают и обедняют русскую речь. “Мы решили заменить английское слово о’кей на добро. Будем бороться за чистоту и красоту русского языка”, – заявила министр культуры Чувашии Наталья Володина. Слово о’кей действительно очень распространилось в последнее время, хотя словарями пока плохо фиксируется, даже всякими там словарями языковых изменений. Да и с написанием полный разнобой. В практике сейчас распространено слитное написание, однако словари дают написание через апостроф, а Русский орфографический словарь РАН разрешает два написания – через апостроф и через дефис. Ну, апостроф – ладно, это традиционное написание, но не спрашивайте меня, почему надо писать о-кей через дефис, если слово диджей тот же словарь требует писать слитно. Ведь слова эти построены совершенно одинаково – состоят из двух английских названий букв. Ну, это я так, кстати.

В сообщениях о чувашской акции внедрение зловредного окея в русский язык связывается с sms-сообщениями: для краткости, мол, и журналисты ссылаются при этом на каких-то безымянных лингвистов.

Наверно, это очень молодые журналисты и лингвисты. Вот, например: “«Окей!» – весело сказал Михайлыч” (В. Шукшин. Калина красная, 1973). Конечно, попадалось это слово и раньше, но долгое время оно сохраняло в русском языке американский колорит: “Потом он сказал «окей», похлопал растерявшегося Колумба по бархатной, расшитой галунами спине, потряс его руку и ушел” (И. Ильф, Е. Петров. Колумб причаливает к берегу, 1936). Сейчас слово о’кей, конечно, русским языком вполне освоено, даже и ласкательное появилось от него – океюшки – особенно популярное у русских американцев. А среди молодежи распространены и варианты ок [ок] и окэ́.

Вообще-то совершенно нормально, что новые заимствования встречают сопротивление какой-то части общества: это создает некий фильтр, препятствующий проникновению в язык совсем уж пустых и ненужных слов. Но если слово приживается, значит, не такое уж оно пустое и ненужное.

Но интереснее тут другое. Довольно часто встречаются и попытки сознательно внедрить или реанимировать какое-нибудь слово – в духе Солженицына или Эпштейна. Нечасто, но они бывают успешными. Да чего там, известен случай реанимации целого языка, а не то что одного слова.

В начале Перестройки было много разговоров о том, что хорошо бы восстановить обращения сударь и сударыня. В принципе, в этом не было ничего невозможного.

Ведь в русском языке в тот момент имелась, да и сейчас остается, лакуна: к незнакомому человеку обратиться невозможно никак. Если, конечно, вы не готовы говорить: “Мужчина, вы выходите на следующей?”, или “Женщина, вы перчатку уронили”, или “Дама, передайте, пожалуйста, за билетик”. И если вы не привязаны к ретрообращению товарищ. Не в смысле, Товарищ, верь, а в смысле Товарищ, позвольте пройти. В общем, как это ни грустно, мы вынуждены вместо обращения говорить Извините или как-то еще изворачиваться. Не оказалось тогда политической воли. Чистый Грибоедов:

““…Ужли сударыня!!” – забормотал мне кто-то…

Вообразите, тут у всех

На мой же счет поднялся смех.

“Сударыня! Ха! ха! ха! ха! прекрасно!

Сударыня! Ха! ха! ха! ха! ужасно!!”

Так вот, что касается предложения использовать слово добро для выражения согласия, тут все не так просто.

С одной стороны, действительно, пушкинская золотая рыбка сказала старику: “Не печалься, ступай себе с богом! Добро! Будет старуха царицей!” Но в устах более поздних ораторов это… нет-нет, это возможно, я так и слышу воображаемый разговор двух партийных или советских начальников среднего звена: “Ты, Петр Иваныч…” – “Ты, Николай Палыч…” – “Ну, добро”. Но не могу представить себе никого из моих знакомых, произносящих это. Немного по-другому, но тоже социально окрашено и слово лады. Добро звучит солидно, веско, лады – по-комсомольски бодренько. А то еще есть задушевное ладушки. Помните, как у Галича в “Красном треугольнике”:

“И с улыбкой говорит товарищ Грошева:

“Схлопотал он строгача – ну и ладушки,

Помиритесь вы теперь по-хорошему!”

По-моему, Галич тут, по своему обыкновению, очень стилистически точен. Можно вспоминать и дальше: есть и другие близкие по смыслу выражения.

Где-то в позднесоветской литературе упоминаются женщины, которые вместо да задорно отвечали Есть такое дело! Это был, конечно, особый социально-поколенческий тип. А кто-то из блогеров предложил чувашским языкотворцам заменить о’кей не словом добро, а словом хао.

Так что пусть уж золотая рыбка останется при своем добре, товарищ Грошева при своих ладушках, а новый русский носитель позитивного мышления – при своем окее. Лады?

[2008]

Марксизм и вопросы перевода

У все того же Галича есть “Баллада о прибавочной стоимости”, а в ней эпиграф: “…Призрак бродит по Европе, призрак коммунизма…”

Эта фраза – единственное, что у большинства людей, изучавших марксизм в школе, в институте, на политучебе и т. п., осталось в голове от “Коммунистического манифеста”. Этот самый призрак постепенно стал элементом фольклора, фигурировал в разнообразных шутках и частушках – далеко не всегда приличных. “Баллада о прибавочной стоимости” Галича начинается так:

“Я научность марксистскую пестовал,

Даже точками в строчке не брезговал.

Запятым по пятам, а не дуриком,

Изучал “Капитал” с “Анти-Дюрингом”.

Не стесняясь мужским своим признаком,

Наряжался на праздники “Призраком”…

Наряжался призраком – это значит, конечно, заворачивался в простыню и изображал привидение. Вряд ли можно понять это как-то иначе. Да, собственно, я сама видела во время какой-то манифестации привидение с табличкой “Призрак коммунизма”. Правда, дело было уже при Перестройке.

Я это вот к чему. По-русски сочетание призрак бродит вызывает представление о медленном, бесконечном и бесцельном движении, о чем-то унылом и вялом. По-русски говорят бродит как неприкаянный. Ни в употребленном в немецком оригинале глаголе umgehen, ни, скажем, во французском hanter этих смысловых оттенков нет. О чем вообще там идет речь? Что коммунистическая идея циркулирует по Европе, пугая самых разных политиков, священников и т. п., хотя никто точно не знает, в чем эта идея состоит. Коммунизм мерещится им повсюду, и они открыли на него охоту. Поэтому и возникла у коммунистов необходимость выступить с манифестом. Объясниться, так сказать.

Из-за присутствующей в глаголе бродить идеи отрешенности и его романтических коннотаций в русском переводе начало Коммунистического манифеста зазвучало своеобразно. Вместо бодрого полтергейста, который выныривает то тут, то там, дразня тугодумов и толстосумов, возникло что-то вроде не находящей успокоения тени отца Гамлета.

Между прочим, этот перевод появился не сразу. В первом русским переводе “Манифеста” (1869, Женева) Михаил Бакунин написал без огонька: “В Европе появился призрак, призрак коммунизма”, через 35 лет возник вариант: “Призрак ходит по Европе”. И только потом было найдено это “Призрак бродит…”. Вспомним, как сказано у Маяковского – несколько более энергически:

“Коммунизма

призрак

по Европе рыскал…

Думаю, что все это сыграло определенную роль в формировании облика русского марксизма. Разумеется, глупо было бы объяснять события 1917 года трудностями перевода, но в Россию марксизм пришел – забрел – в виде несколько трансцендентном.

Пожалуй, еще фатальнее оказался другой переводческий казус, связанный с Марксом. Это как раз хорошо известная историкам марксизма проблема перевода центрального для Маркса понятия Wert. Как знают те, кто учился в советское время, товар, по Марксу, имеет потребительную стоимость и меновую стоимость. Я помню, что понять это было очень трудно. Ну, что такое меновая стоимость, ясно. Но вот сочетание потребительная (потребительская) стоимость казалось, наоборот, полной бессмыслицей. Ну да, при производстве вещи есть затраты, можно говорить о стоимости. Но при потреблении – кого интересуют затраты на производство? Да и если потребляешь сам, то не меняешь ни на что, ну так и опять стоимости никакой нет. Помню, я тогда, не зная даже немецкого языка, думала, что небось перевод неудачный, небось там какое-то слово, которое надо переводить не как стоимость, а как ценность. Много позже я узнала, что точно такого же мнения был и Петр Струве. В первом русском издании “Капитала” (в 1872 г.) термин Wert был переведен как стоимость. В 1899 году Струве в новом переводе “Капитала” заменил стоимость ценностью, причем он многократно обосновывал свой вариант, настаивал на нем. Говорил о том, что русское слово ценность как раз очень хорошо передает идею Маркса и соответствует немецкому Wert, а для идеи стоимости в германских языках есть другой корень: ср. английское cost или немецкое Kosten.

Кого-то Струве тогда убедил. Скажем, Николай Бухарин предпочитал вариант ценность. И Бенедикт Лившиц писал в стихотворении 1922 года:

“Не Марксова ль прибавочная ценность

Простерлась, как madame de Рекамье.

Ленин, однако, употреблял термин стоимость, возможно, отчасти из личной неприязни к Струве. Ну и вскоре этот вариант остался единственным.

В дальнейшем употребление термина ценность было вообще заклеймено как протаскивание чуждой Марксу теории предельной полезности, где термин Wert также был ключевым. Ну, это уже спор славян между собою.

В одной современной экономической статье я прочитала замечание, показавшееся мне остроумным. Неудачный перевод ключевого слова учения Маркса словом стоимость привел к некоторому перекосу в русском марксизме – выпячиванию идеи затрат труда в определении ценности вещи. Затратность стала доминантой экономического мышления, что и послужило базой для апологии затратной советской экономики.

Для меня, впрочем, существенно другое. Из слова Wert действительно вырастает вся концепция Карла Маркса. Как мы помним, Ленин назвал учение о прибавочной стоимости “краеугольным камнем экономической теории Маркса”. Оно и понятно. Mehrwert забирает себе эксплуататор-капиталист, ну, и дальше бьет час, с экспроприаторами поступают в соответствии с указаниями, соединившиеся пролетарии теряют цепи и приобретают весь мир. Как в той же песне Галича, где герою из-за социалистической революции не удается получить наследство тети Калерии:

“Негодяи, кричу, лоботрясы вы!

Это все, я кричу, штучки Марксовы!

Ох, нет на свете печальнее повести,

Чем об этой прибавочной стоимости!

И вот теперь представим себе, что ключевое слово Wert переведено так, что понять ничего невозможно. Сочетание потребительная стоимость можно только вызубрить. Чистая схоластика. И вспомним, как изучали – вернее, снова по Галичу, “пестовали” “научность марксистскую”, не брезгуя “даже точками в строчках”: “А я ж ее от сих до сих, от сих до сих!”

Смешно представить себе, чтобы на занятиях по “политэку” кто-нибудь раздумчиво сказал, например: “Пожалуй, точнее будет не прибавочная стоимость, а дополнительная ценность”. Кто-нибудь другой, наверное, отреагировал бы еще одной цитатой из баллады Галича: “А вы не псих?”

[2006]

Прости – знаю, как перевести

А знаете ли вы, что получится, если перевести название популярной песни “Хава Нагила” на латынь? Получится Gaudeamus. Тоже песня. Кстати, по-моему, неплохая идея для хора Турецкого.

Правда-правда. Оба названия значат “Давайте радоваться”. Так что проблема переводимости возникает не только в том случае, когда в другом языке нет вполне подходящих слов и выражений – как со словами типа удаль или авось. Иной раз они, может, и подходящие, но заняты чем-то совершенно другим, как в случае с латинским Gaudeamus, которое надежно ассоциируется со студенческим гимном.

А вот что, к примеру, будет делать итальянский журналист, если ему доведется писать о российском молодежном монархическом движении “Наше дело”? Честное слово, такое есть. Интересно, это бодрая монархическая молодежь так пошутила?

Впрочем, в интернете без труда находятся и рекламное агентство, и мебельная фабрика, и какая-то чаеразвесочная фирма Cosa nostra. Ну, я имею в виду, “Наше дело”. Мне еще понравилась носящая то же гордое имя контора по продаже автомобилей в Минске. Безумству храбрых… Это я про покупателей.

В 1998 году финская компания Nokia в рекламной кампании новых мобильных телефонов с разноцветными сменными панельками использовала в Германии слоган Jedem das Seine. Фраза эта переводится на русский как “Каждому свое” и восходит к Цицерону: Justitia suum cuique distribuit (De legibus (I,19) – “Справедливость каждому свое распределяет”. Собственно, Jedem das Seine – точный перевод на немецкий латинского оборота suum cuique. Авторы рекламной кампании простодушно подразумевали: каждый выберет панельку того цвета, который соответствует его индивидуальности. Только вот беда: по-латыни и по-русски сочетание звучит невинно, но по-немецки оно безнадежно скомпрометировано тем, что в свое время красовалось на воротах в концентрационном лагере Бухенвальд.

Чувствительная к таким вещам немецкая общественность возмутилась, и кампания была быстро свернута. Впрочем, емкая формулировка Jedem das Seine использовалась и в рекламе фирм McDonald’s и Microsoft и т. д. Особенно макабрически звучит эта фраза в рекламе набора специй для гриля, в которой тоже однажды фигурировала. Я нашла в интернете сфотографированную кем-то страницу из немецкой версии каталога “ИКЕА”, где слоган Jedem das Seine жизнерадостно указывает на широту ассортимента, с возмущенным комментарием: безобразие, мол, такого быть не должно. И тут же чей-то отклик: да уж…

Но обратимся к другому сюжету – пусть менее эффектному, зато более приятному. Шоколад Dove теперь производится и в России. Название его при этом, естественно, не переводится. Я подумала, что по-русски это и звучало бы гораздо хуже: шоколад “Голубь” (“Голубок”, “Голубь сизокрылый”). У Михаила Безродного в книжке приводится – конечно, не вполне всерьез – дивное рассуждение о влиянии стандартных рифм на национальное мировосприятие. В частности, он упоминает, что если по-английски стандартная рифма love – dove, то по-русски дежурной рифмой к слову любовь будет понятно что. Я имею в виду не морковь. Отсюда, мол, не вполне одинаковое представление о любви. Но ассоциация ведь работает и в обратную сторону.

Хотя русское слово голубь и его производные вполне себе годятся для любовных номинаций, хотя о влюбленных говорят, что они воркуют, как голубки, слово это в русском языке не тянет за собой слово любовь так автоматически, как в английском, где “читатель ждет уж” этой рифмы. Любовь, спору нет, сладостна (про молоко и мед-то когда еще сказано!), ну и тут до шоколада остается один шаг. Русский перевод все только запутал бы.

А вот противоположный случай: русская телевизионная реклама духов Trésor. Чарующий голос сначала произносит русский перевод – сокровище, а уж потом французское название. Это нетипично: я никогда не слышала, чтобы говорили о духах “Я решилась”, “Обожаю”, “Снова влюблена”, даже “Черная магия”. А вот еще популярные духи “Яд”. То есть название духов Poison лучше переводить не словами яд или отрава, а словом зелье. Но по традиции вообще не переводят, так и говорят – пуазон. Есть, впрочем, исключение – “Шанель номер пять”. Там вся соль в этом интригующем “номер пять”, не переводить было бы глупо. Однако в случае с сокровищем все понятно: в написанном виде, латинскими буквами, еще ладно, но в устном… Духи “Трезор” по-русски звучит как духи “Барбос” или “Полкан”. Хотя “Полкан” – нормальное название для мужского одеколона. В смысле, настоящий полковник.

Но женские духи “Трезор” – это уж точно для русского уха смешно. Вот и предварили название духов переводом, чтобы предупредить так некстати возникающую ассоциацию с собачьей кличкой – хотя отчасти.

[2007]

Невпопад

Вселенная в алфавитном порядке

Есть такой американский фильм 1999 года – “Музыка сердца” (Music Of The Heart). Там Мэрил Стрип играет скрипачку, которая после развода с мужем устраивается на работу в простую школу в Гарлеме. У нее есть пятьдесят собственных скрипок, и она начинает учить черных детишек играть на этих скрипках. Дело кажется безнадежным, учительницу-энтузиастку подстерегает множество трудностей, но в финале ее школьный оркестр играет в Карнеги-холле. Конечно, такому ответственному выступлению предшествуют серьезные репетиции, а родители школьников должны подписать специальные контракты. И вот трогательная сцена: бедное, совсем простое семейство. Глава семьи сидит за столом и, шевеля губами, читает контракт. Дело идет с трудом, и он поминутно заглядывает в толстенный словарь, который лежит на столе рядом с контрактом. Ну, смысл такой: вот, отец контракта без словаря прочесть не может, а сын играет в Карнеги-холле. Но я сразу задумалась о другом. Да, вот такой простой человек, читает, шевеля губами, а в доме есть большой словарь, и, главное, у человека есть идея, что непонятное слово надо посмотреть в словаре.

Другой американский фильм, 1984 года, комедия с Голди Хоун “Протокол”. Суть там в том, что официантка случайно спасает от террористов президента Штатов и его гостя – арабского шейха. Ее берут на службу в администрацию президента, ну и начинаются всякие приключения. В этом фильме тоже есть занятная сцена. К героине, после ее подвига, приходят порученцы и приглашают принять участие в каких-то официальных мероприятиях, упомянув (не без издевки) о необходимости следования протоколу. Героиня кивает с каменным лицом, а закрыв за гостями дверь, пулей несется… куда? Конечно, к книжным полкам. Она достает засаленный фолиант и, бормоча “протокол, протокол”, начинает его листать. При этом английское слово protocol, как и соответствующее русское слово, многозначно. И вот героиня читает одно толкование за другим, прикидывая, какое из значений имелось в виду.

Нет-нет, я понимаю разницу между киноискусством и жизнью.

Я не настаиваю на том, что в каждом американском доме на полках стоят словари и американские обыватели поминутно к ним прикладываются. Но ясно, что в американской культуре есть такой стереотип, а это уже немало.

Между прочим, из российского кино мне приходит в голову разве что фильм Ивана Дыховичного “Прорва” (1992), где один из героев весь фильм ходит и спрашивает у всех: “У тебя есть словарь синонимов?” (ему нужен синоним к слову прорва). Такой странной вещи, конечно, ни у кого не оказывается. Дело, впрочем, происходит в 1938 году, так что задача найти словарь русских синонимов была на самом деле не столь тривиальной – ну ладно, это я уже о своем.

Как получилось, что мы, крича повсюду, что мы самая читающая страна, не завели обыкновения держать в каждом доме словари и заглядывать в них по мере необходимости?

Может, стоило бы государству, например, каждому выпускнику школы подарить в 2007 году по приличному словарю? Хоть по случаю Года русского языка, который у нас тогда был объявлен. Конечно, многим выпускникам дареные словари не понадобятся. Но как-то же они рассосутся, и общее количество словарей на руках у населения увеличится. Глядишь, кто-то кое-где порой и заглянет.

А ведь словарь – чудесная вещь, вещь, которую так приятно иметь дома. Словарь дает ощущение стабильности, связи с остальным человечеством. И ощущение своего могущества: вот ты чего-то не знал – раз – и через тридцать секунд уже знаешь. Бродский в одном из интервью рассказывал, как, прожив уже сколько-то лет на Западе, вдруг поймал себя на том, что привычным движением потянулся за словарем, как сделал бы это и в Питере, и в Норенской, – и понял, что всё, прижился. Существует любимое лексикографами изречение: “Словарь – это вся вселенная в алфавитном порядке! Словарь – это книга книг. Он включает в себя все другие книги, нужно лишь извлечь их из него”.

Сейчас, в компьютерно-интернетную эпоху, все больше бумажных словарей можно заменить компьютером, что для многих людей могло бы облегчить задачу. Однако оказывается, что обращение к словарю – в большой степени не вопрос доступности, а вопрос установки.

В интернете постоянно встречаются глубокомысленные диалоги примерно такого вида: “Люди, что значит такое-то слово?” – “По-моему, это то-то”. – “Нет, это совсем другое, а ты идиот”.

Ну и так далее: каждый следующий высказывает свое мнение по поводу значения слова, а заодно по поводу интеллекта предыдущих ораторов. Наконец кто-то приводит цитату из словаря, что, впрочем, не мешает дискуссии продолжаться.

Разумеется, в словарях есть не всё, конечно, в словарях бывают ошибки. Но попробовать-то стоит.

[2007]

Импортного производства

Любопытные вещи попадаются иногда в объявлениях. Недавно я просматривала страницу объявлений в одной из газет. Там, видимо, авторы должны оплачивать каждое слово, поэтому они стараются быть как можно лаконичнее. Из-за этого многие объявления звучат ужасно смешно, хотя обычно можно догадаться, что автор хотел сказать. Особенно мне понравились два объявления: “Тараканы без выходных” и “Запои на дому”.

Так и видишь насупленных тараканов, которые методично и без выходных делают свое черное дело. Или человека, который деловито достает из принесенного с собой чемодана батарею бутылок водки и пакеты с закуской, чтобы обеспечить клиенту комфортабельный запой на дому. Много лет назад меня поразило увиденное на столбе объявление: “Меняю квартиру, две комнаты изолированные, одна смежная”.

Но поговорить я хочу о формулировке, которая фигурирует в объявлениях о покупке-продаже постоянно. Это выражение импортного производства. Например, “продается шуба (детская коляска, пылесос) импортного производства”. Между тем импорт – это ввоз из-за границы товаров для их продажи в данной стране (я цитирую “Толковый словарь иноязычных слов” Леонида Петровича Крысина).

Латинское слово importare означает “ввозить”. Поэтому могут быть импортные товары, импортные сигареты, но что значит импортное производство? Ввезенный из-за границы завод?

В связи с этим мне вспоминается интересная подробность из языка позднесоветского времени. Тогда кроме слова импортный было еще и слово привозной. Причем означали они разные вещи, хотя, казалось бы, при-возить – почти то же самое, что im-portare. Импортными назывались товары, которые закупало государство. Естественно, эти товары закупались огромными партиями, чаще всего в странах народной демократии. Продавались они в магазинах типа “Лейпциг”, куда под конец советской власти уже можно было попасть только по приглашению. Приглашения распределялись на предприятиях. Естественно, на следующий день после посещения магазина все женщины приходили на работу в одинаковых, хотя и дефицитных, кофточках.

Но существовали еще и привозные товары. Дело в том, что иногда советским гражданам удавалось выехать за рубеж. Питались они там привезенным с собой гороховым супом из пакета, сваренным прямо в гостиничном номере на привезенной с собой же электроплитке, всячески экономили, чтобы хоть что-то привезти домой. Но привезти домой деньги было невозможно: “валютные операции” жесточайше карались.

Поэтому человек вез с собой вещи, купленные как бы для себя, а дома сдавал их в комок (он же комис) – то есть комиссионный магазин. Вот такие вещи и назывались привозными. Они были куплены конкретным человеком в настоящем заграничном магазине. Тут можно было надеяться, что такую же кофточку не увидишь на сослуживице. Да и сама кофточка, если повезет, могла оказаться не гэдээровской, а даже итальянской. Модницы рыскали по комкам, а продавщицы на вопрос “Импортная?” обиженно отвечали: “Привозная!”

А недавно я снова встретила слово привозной в одном объявлении. И сразу поняла, что хотел сказать автор: мол, для себя покупал, выбирал, в магазине, а не скупил по дешевке всю партию на вес на складе неликвидных товаров.

[2005]

Неравный брак

Случается, что прочитаешь какое-нибудь название и недоумеваешь: о чем, собственно, думал человек, который его изобрел? Что он себе представлял? Некоторое время назад я увидела на Ленинградском проспекте в Москве кафе с удивительным названием “Мезальянс”. Вообще-то, мезальянс – это неравный брак, брак с лицом низкого социального положения, происхождения. Не знаю уж, висела ли в этом кафе репродукция картины Василия Пукирева “Неравный брак”, но там ей самое место. Помните, это очень известная картина, на ней изображено венчание. Жених старый, отвратительный, видимо богатый, а невеста молоденькая, жутко несчастная, явно бесприданница.

Так какой же смысл вкладывали владельцы кафе в название “Мезальянс”? Может быть, такой: если вы стесняетесь своего спутника или спутницы, смело приходите к нам, вас тут никто не увидит, потому что кто ж к нам придет. Или, скажем, так: если вы хотите заарканить человека, которому совершенно не подходите, приходите к нам – крепкие напитки, тусклое освещение…

В общем, вариантов масса, но все какие-то неутешительные. Между прочим, кафе это среди прочих услуг предлагало организацию свадебных торжеств. Нужно иметь очень своеобразное чувство юмора, чтобы решиться отпраздновать свадьбу в кафе с таким названием! Потом кафе “Мезальянс” закрылось, уж не знаю почему.

Честно говоря, я думаю, что человеку, придумавшему название, просто понравилось, как звучит слово мезальянс, и он не озаботился справиться, что оно значит. И все же странно это как-то… Правда, когда я рассказала эту историю друзьям, они ответили, что это, мол, еще что, а вот им как-то встретился продуктовый ларек под поэтическим названием “Анус”. Оказалось, что секрет прост: ларек принадлежал двум хозяевам, из которых одного звали Андрей, а другого Усман.

А вот еще я тут увидела на улице щит социальной рекламы. Нарисованы ступеньки, силуэт человечка, который по ним спускается. Подпись: “Подземный переход жизни”. Как я поняла, эта социальная реклама призывает пользоваться подземными переходами, что, конечно, очень разумно. А сама конструкция подземный переход жизни построена по аналогии с выражением дорога жизни. Однако эта интерпретация приходит в голову в последнюю очередь. Напрашиваются совсем другие истолкования.

Во-первых, как-то сразу вспоминается, что жизнь прожить – не поле перейти. И если проживание жизни сопоставляется с переходом поля, то получается, что подземный переход жизни – это переход огромного поля по прорытому под ним бесконечному тоннелю. Довольно унылая картина. Может, пересекать поле жизни под землей и безопасно, но тогда не увидишь ни облаков на небе, ни цветущих васильков.

Во-вторых, приходит в голову, что подземный переход, или труба, для современного города – это средоточие определенной субкультуры. Панки, бездомные, уличные музыканты – да мало ли кто еще спасается в подземных переходах от дождя и холода. Он кончит жизнь в подземном переходе – так говорят об опустившемся человеке. Да и вообще подземный переход – чем не метафора самой жизни? Конечно, при несколько специфическом и довольно мрачном взгляде на эту самую жизнь. Кстати, в интернете мне встретилось сочетание “подземный переход жизни” именно в этом смысле: наши души отлетают, как кафель в подземном переходе жизни.

В общем, по-моему, формулировка на этом щите не очень удачна. Несложный призыв к соблюдению правил дорожного движения выражен такой фразой, что, задумавшись о том, что бы она могла значить, как раз эти правила и нарушишь.

[2005]

БлагоWест

В моем любимом городе Иркутске есть большой торговый центр, который называется “БлагоWест”, причем “w” написано латиницей, так что коммерсанты как бы несут благую весть, одновременно кивая на Запад. Идея, как раньше любили говорить, богатая: о комбинации смыслов, которая получается в результате, вполне можно порассуждать, и не без удовольствия.

По этому поводу не могу не вспомнить, как однажды я увидела в газете рекламу абортария. Крупными буквами черным по белому было написано: “АБОРТЫ” – и над этим чуть более мелко и белым по черному название фирмы. Да-да, правильно догадались, фирма несколько макабрически называлась “Благвест”.

Все-таки ужасно интересно, что было у людей в голове. Хотя, к чему лукавить, на самом деле понятно. Небось сначала хотели оказывать разнообразную гинекологическую помощь, такое и название поэтому зарегистрировали, но вскоре как-то сосредоточились в основном на одном направлении. А название осталось. Вот и получилось, что они несут благую весть, что нежелательную беременность можно легко прервать.

В Иркутске же есть удивительные аптеки – впрочем, как я потом узнала, такие аптеки есть и в некоторых других городах. Эта аптечная сеть называется “Медея”. Логика человека, который это придумал, в общем, даже понятна.

Медея – красивое женское имя, и притом оно начинается с мед – как бы что-то, связанное с медициной. Однако стоит вспомнить, кого именно так звали.

Медея – волшебница, героиня древнегреческого мифа, которая помогла Язону добыть золотое руно и бежала с ним в Грецию. Язон, уже имея от нее двух детей, изменил ей, намереваясь жениться на Креузе, дочери коринфского царя, Медея жестоко отомстила мужу: она послала невесте Язона пропитанный ядами дорогой наряд, от которого та погибла в страшных мучениях. Затем Медея убила двух своих детей – только для того, чтобы отомстить мужу, поскольку это и его дети тоже. Неистовой мстительнице Медее посвящены трагедии Еврипида и Сенеки, а позже – Корнеля. Пожалуй, Медея – самый устрашающий женский образ в мировой литературе. Но, кроме того, Медея – это и одна из самых известных отравительниц в мировой культуре. Она не только отравила соперницу, но еще и задолго до этого был такой эпизод: решив отравить героя Тесея, Медея на пиру послала ему кубок, отравленный ядом.

Так что я вообще всегда удивляюсь, когда женщин зовут Медеями – вот наградили родители имечком! Но особенно сильное впечатление это имя производит в названии аптеки: аптека “Медея” – если захочешь там купить лекарство для детей, ведь рука дрогнет! И вообще сразу начинаешь думать: может быть, там торгуют зельем, с помощью которого можно извести разлучницу, а заодно и неверного мужа?

Еще в Иркутске есть – или, по крайней мере, до недавнего времени было – страховое общество “Атлантида”. Это тоже совершенно замечательное название. Мифический континент, или остров, Атлантида впервые был описан Платоном; Атлантида названа в честь Атланта, брата одного из титанов греческой мифологии – Прометея. По версии Платона, загадочный континент населяли атланты – бесстрашный и могучий народ, достигший высочайшего уровня цивилизации. Атлантида располагалась в Атлантическом океане за Гибралтаром и погибла примерно 12 тысяч лет назад, погрузившись в пучину океана “в один день и бедственную ночь” в результате грандиозной природной катастрофы. Между прочим, Аристотель, ученик Платона, именно в споре об Атлантиде изрек знаменитую фразу: “Платон мне друг, но истина дороже”.

Какие ассоциации должны возникнуть у человека, если страховая компания называется “Атлантида”? Что она может исчезнуть “в одну бедственную ночь”? Кажется, Атлантида может быть образом чего угодно, только не надежности.

Впрочем, это в других языках слово страхование производится от слова уверенный, надежный – как английское insurance или немецкое Versicherung, a в русском-то страхование – от слова страх. Поэтому, может быть, как раз “Атлантида” – подходящее название. Можно еще предложить “Китеж” или “Титаник”.

[2006]

Медный барабан

Эту историю я знаю от молодого талантливого лингвиста Бори Иомдина, который работает вместе со мной в Институте русского языка. У Бори есть младший брат Лева – замечательный скрипач, тогда студент консерватории, а потом он стал играть в оркестре Спивакова. Однажды речь в разговоре братьев каким-то образом зашла о литаврах. Боря думал, что этот музыкальный инструмент похож на тарелки, а музыкант Лева сказал, что это не так, и страшно удивился, что брат не знает таких простых вещей. Тут пришла очередь Бори удивляться, он, как лингвист, кинулся к словарям. Действительно, литавры – это ударный музыкальный инструмент, состоящий из нескольких (от двух до семи) металлических полусфер, обтянутых кожей. То есть что-то типа барабанов с определенной высотой звучания. Боря стал спрашивать знакомых, что такое литавры, и все ошибались.

Оказалось, что это массовое заблуждение, прямо-таки некий культурный миф. Даже в стихах находим тому подтверждение:

“Предутренний рынок,

Врываясь сюда,

Сочится густым

Окровавленным мясом,

Литавры тарелок гремят, и вода

В набухнувших трубах гудит контрабасом.

(П. Васильев. Октябрьский ветер)

Тут прямо так и сказано: “литавры тарелок”. А в следующем примере – литавры ладоней:

“И мимо вратаря влетал

мяч прямо в сетку,

и больные –

за неимением литавр –

в ладони били жестяные.

(Г. С. Семенов. 30 мая 1960 года)

Конечно, в большинстве примеров описывается звук, и мы не знаем, как поэт представляет себе внешний облик инструмента: помните, как пела Новелла Матвеева:

“И в теплом ветре ловить опять

То скрипок плач, то литавров медь,

А что я с этого буду иметь,

Того тебе не понять.

(Девушка из харчевни)

А вот Александр Грин: “Бухнуло глухое серебро литавр”.

Правда, в литературе много и примеров, из которых ясно видно, что литавра выглядит, как барабан. У Лескова читаем:

“Литавра издает отчаянный треск, кожа лопается, все хохочут, шум становится невообразимый, и Ивана Степановича облегчают за прорванные литавры штрафом в пятьсот рублей в пользу музыкантов

(Чертогон, 1879).

Или вот еще:

“…то в час заката загудели

литавры из звериных шкур.

(Эллис [Л. Л. Кобылинский]. Красная комната)

Совершенно замечательно слово литавра использовано у Маяковского (“Наш марш”):

“Радости пей! Пой!

В жилах весна разлита.

Сердце, бей бой!

Грудь наша – медь литавр.

Здесь грудь – это как бы медная полусфера, и сердце изнутри гулко бьет, как в туго натянутый барабан, и гудит вся грудь. Потрясающий образ.

Мне кажется, я понимаю, откуда взялось ложное представление о том, что литавры – это тарелки. Во-первых, обычный человек не сталкивается в жизни с литаврами или фанфарами, в отличие от скрипок или роялей, которые каждый много раз видел. Например, фанфара – это духовой медный музыкальный инструмент в виде удлиненной трубы. Но все ли знают о фанфарах что-то кроме того, что они применяются обычно в торжественной обстановке? Ну а про литавры все знают, что в них бьют, – хотя бы потому что есть образное выражение бить в литавры, то есть торжествовать. С другой стороны, у всех на слуху и сочетание звон литавр: например, у Пушкина в “Полтаве” – “Она любила конный строй / И звон литавр”. Однако здесь есть одна хитрость. В пушкинские времена слово звон имело более широкий смысл и могло обозначать просто звук. Так, в повести Титова “Уединенный домик на Васильевском”, сюжет которой, кстати, принадлежит Пушкину, герой заподозрил, что столкнулся с нечистой силой и

“со всего размаху ударил своей палкою по спине извозчика. Но каков был его ужас, когда этот удар произвел звон костей о кости, когда мнимый извозчик, оборотив голову, показал ему лицо мертвого остова.

Конечно, сейчас не говорят звон костей, но тогда так говорили. Итак, если человек составляет представление о слове литавры по контекстам его употребления, он узнает, что в литавры бьют и что они издают при этом звон. Современный человек, естественно, делает вывод, что они металлические. Есть и еще кое-что. Слово литавры созвучно словам литой, литье, что тоже наводит на мысль о металле. Это созвучие возникло случайно: слово литавры происходит от греческого poly (“много”) и taur’ea (“барабаны”). Но по было переосмыслено как предлог, и политавры превратились в литавры.

Здесь стоит вспомнить еще слово гонг. Гонг – это ударный музыкальный инструмент в виде металлического диска, употребляемый также для подачи сигналов. Меня всегда ужасно забавляли названия журналистских премий – “Золотой гонг”, “Серебряный гонг”. Звучат эти названия, конечно, красиво, но если подумать – в каких ситуациях в европейской культуре фигурирует гонг? Чаще всего гонг созывает к обеду да еще используется на боксерском ринге. Интересно, на какую из этих ситуаций намекают названия премий?

[2006]

Кенгуру и верблюды

Хочется жить, что называется, “все время схватывая нить”. А терять нить неприятно. Даже когда слышишь полную чушь, все-таки спокойнее, если понимаешь, на чем нас кидают.

Один деятель искусства, рассказывая о своей тяжелой жизни, с подобающим смирением произнес: “Что ж, такая моя харизма”.

Ну вот что может быть несуразнее? Греческое слово харизма, означавшее “милость, божественный дар”, чрезвычайно модное в русском языке, все время расширяет свои возможности: от значения “исключительная одаренность (о святых)” к значению “высокий авторитет, основанный на умении подчинять других своей воле” и затем просто “привлекательность, способность внушать доверие”. А часто и вовсе можно услышать высказывания вроде: “Новая обивка придаст стулу харизму” (т. е. привлекательность, неповторимость). Но все это никак не помогает понять, что хотел сказать деятель искусства. Ведь что-то же он имел в виду! А очень просто: он спутал слово харизма и слово планида (“судьба, участь”) – по происхождению то же слово, что планета.

Вот как-то был один занятный случай. В погожий весенний денек мы ездили на пикник. На бережку неподалеку от нашей живописной группы расположились другие не менее живописные группы отдыхающих граждан. Последние с интересом наблюдали, как взрослая часть нашей группы пытается освоить розовый пластмассовый бумеранг, привезенный для обеспечения ее детской части подвижными играми на свежем воздухе. Бумеранг если и летел, то возвращаться точно никак не хотел. В конце концов представитель соседней группы предложил нам мастер-класс.

Оговорившись, что он может показать, как надо запускать, но только, конечно, если это правильный бумеранг. Потому что, мол, вот у него бумеранг настоящий, цитирую, “сделанный в Австралии бедуинами”.

Клянусь, так и сказал: в Австралии бедуинами. Сразу представляешь себе картину: плывет, восседая на верблюде, бедуин в длинном белом одеянии, а вокруг вместо Аравийской пустыни совсем другой пейзаж. Мимо то страус эму пробежит, то кенгуру проскачет. Не говоря уже о коалах, ехиднах и утконосах. Бедуин достает из складок своего одеяния томагавк, то есть, пардон, бумеранг, размахивается и как запустит в кенгуру. В общем, какая-то фантасмагория. Почему же тот молодой человек так сказал, что заставило его соединить в одной картине бедуина и Австралию? Не сразу, но довольно скоро я догадалась, что задача, видимо, имеет одно решение: под бедуинами он имел в виду аборигенов. Скорее всего, ему подарили бумеранг, сказав, что он сделан “австралийскими аборигенами”. Ну а он плохо запомнил, вот и спутал два слова.

Тут нельзя не упомянуть историю советских времен, которую часто цитирует математик и лингвист Владимир Андреевич Успенский, – историю о даме, которая важно сообщает, что ее муж летит в Швецию через Австралию – на самом деле, естественно, в Швейцарию через Австрию.

[2006]

Грех по месту жительства

Наверное, многие помнят стихотворение Бориса Пастернака “Август”, где есть такие строки:

“Вдруг кто-то вспомнил, что сегодня

Шестое августа по старому,

Преображение Господне.

Кстати, я каждый год задумываюсь над климатической загадкой этого стихотворения. Там говорится:

“И вы прошли сквозь мелкий, нищенский,

Нагой, трепещущий ольшаник

В имбирно-красный лес кладбищенский,

Горевший, как печатный пряник.

И далее:

“Прощай, лазурь Преображенская

И золото второго Спаса…

Девятнадцатое августа в Подмосковье – а ведь описывается кладбище в Переделкине – это слишком рано для золотой осени и облетевшего ольшаника. Вряд ли климат так изменился за полвека. А может, поэт силой воображения приблизил Переделкино к месту событий – горе Фавор? Видимо, литературоведы что-нибудь об этом знают. Но суть не в этом.

В 2005 году 19 августа про Преображение вспомнил не кто-нибудь, а РИА “Новости”. На сайте “Рамблера” в этот день появилось такое сообщение: “Сегодня православные христиане отмечают великий двунадесятый (один из двенадцати) праздник Преображения Господня, называемый также в народе Яблочным Спасом”.

Далее излагается евангельский сюжет: Иисус возвел трех апостолов – Петра, Иакова и брата его Иоанна – на гору Фавор и преобразился перед ними. “Просияло лице Его как солнце, одежды же Его сделались белыми как свет”, – говорится в Евангелии от Матфея… Два ветхозаветных пророка – Моисей и Илия – явились преображенному Христу и беседовали с Ним. А из светлого облака, осенившего их, раздался голос Бога Отца, свидетельствующий: “Сей есть Сын Мой Возлюбленный, в Котором Мое благоволение; Его слушайте”.

А теперь внимание – финал: “Услышавшие это апостолы испугались и пали ниц, сообщает РИА «Новости»”.

Макароническое сочетание “пали ниц” и “РИА «Новости»” в последней фразе да и сама не вполне уместная в данном случае формулировка ссылки на новостное агентство дают потрясающий эффект.

Вообще макаронизмы – это иноязычные вкрапления в тексте, как, например, в “Дубровском”: “Я не могу дормир в потемках” или у Тэффи: “Кё фэр? Фэр-то кё?” Комический эффект может возникать – в соответствии с намерениями авторов или помимо их воли – и за счет смешения стилистически разнородных элементов.

Вспомнился и совсем другой случай. В том же году, причем тоже в августе, мы плыли на теплоходе по Волге. Посетили много интересных мест и в частности – необыкновенной красоты Макарьевский женский монастырь. Экскурсоводом у нас была пожилая монахиня, которая, впрочем, выступала в роли скорее проповедника, чем экскурсовода. Изъяснялась она так: “Грех чадоубийства в утробе можно снять и по месту жительства”. Призывая стирать губную помаду перед целованием чудотворной иконы – чтобы эту икону не запачкать, – она пояснила: “А то с нас священник требует!” А когда ее спросили, долго ли нужно быть послушницей, перед тем как стать монахиней, ответила: “Все от человека зависит! Некоторые сразу вливаются в коллектив…” В общем, по языку этой монахини можно было догадаться, что когда-то она жила принципиально другой жизнью. Оказалось, что в монастыре она тринадцать лет. И на вопрос, кем работала в миру, она ответила явно заготовленной для таких случаев фразой: “А об этом история умалчивает”.

[2005]

Мещанин Фет

Как-то раз в телевизионной передаче об ученом Лобачевском я услышала, что карьера Лобачевского складывалась более чем удачно, так что в таком-то году он получил звание ЭКСТРАОРДИНАРНОГО профессора. При этом слово экстраординарный было произнесено с эдакой ликующей интонацией. Было очевидно, что человек, произносивший этот текст, считает, что экстраординарный профессор – это какой-то особый, особо важный профессор.

Действительно, в современном языке слово экстраординарный употребляется прежде всего в значении “необыкновенный”, “чрезвычайный”, тогда как ординарный – напротив, “обыкновенный”, “заурядный”. Но экстраординарный профессор в дореволюционной номенклатуре – это внештатный профессор, а ординарный – штатный, постоянный.

Так что при стандартной успешной карьере человек получал сначала должность экстраординарного профессора университета, а спустя какое-то время – должность ординарного профессора.

Если посмотреть таблицу чинов и должностей в России XIX века, то видно, что должность ординарного профессора до 1863 года соответствовала 7 классу по Табели о рангах, а после 1863 года – 5 классу, то есть чину статского советника. В то же время должность экстраординарного профессора соответствовала до 1863 года 8 классу, то есть чину коллежского асессора, что, конечно, не то. Хотя, в общем, уже неплохо.

Похожая история часто происходит с понятием личного дворянства.

Многие сейчас считают, что личное дворянство – это какое-то особое, самое ценное дворянство, что-то вроде персональной пенсии. Поэтому и произносят с уважением: личное дворянство. Между тем в России личное дворянство противопоставлялось потомственному, которое передавалось по наследству. И то и другое можно было выслужить, но потомственное дворянство получить было гораздо труднее.

Правила много раз на протяжении XVIII–XIX веков менялись, причем планка все время повышалась. Показательна драматическая история поэта Афанасия Фета, чуть ли не вся жизнь которого прошла в погоне за потомственным дворянством. Дело в том, что он был сыном потомственного дворянина, но незаконным – и тем самым оказывался безродным мещанином. Он считал, что потомственное дворянство было у него несправедливо отнято, и стремился любой ценой вернуть его себе. Для этого Фет после университета пошел на военную службу, где чины шли быстрее, много лет мучился, но за время его службы правила дважды ужесточались, и он так и не получил желанного потомственного дворянства. Детей у него, впрочем, все равно не было. А его товарищ Аполлон Григорьев, тоже незаконный сын дворянина, после университета поступил на гражданскую службу и в 1857 году дослужился до коллежского асессора. До 1856 года этот чин давал право на потомственное дворянство, но после этого года – только на личное. Однако Аполлон Григорьев удовлетворился малым и преспокойно ушел в отставку.

Возвращаясь к интонации, можно заметить, что часто по тому, как люди произносят те или иные слова, можно понять, что они то ли сами не знают, о чем говорят, то ли нарочно дурачат слушателей.

Я очень люблю одну рекламу. Там о каком-то товаре, в числе прочих его достоинств, сообщается его цена (предполагается, что низкая). И тут торжествующий голос прибавляет: “БЕЗ НДС!”

Звучит это очень смешно: ведь если названа цена без налога на добавленную стоимость, значит, реально, с этим налогом, она выше – так что же тут хорошего? То ли человек, озвучивающий рекламу, вообще не знает, что НДС – это такой налог, то ли нарочно говорит с такой интонацией, чтобы ввести невнимательного слушателя в заблуждение: мол, цена без чего-то там – это же хорошо.

[2005]

Эра милосердия и индукции

В 2004 году был юбилей знаменитого фильма “Место встречи изменить нельзя”. По этому поводу о фильме, естественно, много говорили. И вот в одной телепередаче я услышала такой текст: “Если метод Шерлока Холмса – дедукция, то Глеб Жеглов не брезгует индукцией – то есть общим принципом”. Все знают, что Шерлок Холмс называл свой метод дедуктивным, ясно также, что противоположность дедукции – это индукция, но говорить, что именно склонность к индукции отличает Жеглова от Холмса, по меньшей мере странно.

Дедукция – это логическое умозаключение от общего к частному, а индукция – от частного к общему, от конкретных фактов к обобщениям. Приведу забавный, но точный пример из одной книжки, где понятия индукции и дедукции поясняются на примере ухода за мотоциклом:

“Индуктивные умозаключения начинаются с наблюдений за машиной и приходят к общим заключениям.

Например, если мотоцикл подскакивает на ухабе, и двигатель пропускает зажигание, потом мотоцикл подскакивает еще на одном ухабе, и двигатель пропускает зажигание, потом опять подскакивает на ухабе, и двигатель опять пропускает зажигание, потом мотоцикл едет по длинному гладкому отрезку пути, и пропуска зажигания нет, а потом подскакивает еще на одном ухабе, и двигатель пропускает зажигание снова, то можно логически заключить, что причиной пропуска зажигания служат ухабы.

Это – индукция: рассуждение от конкретного опыта к общей истине. Дедуктивные умозаключения производят прямо противоположное. Они начинают с общих знаний и предсказывают частное наблюдение.

Например, если ‹…› механик знает, что клаксон мотоцикла питается исключительно электричеством от аккумулятора, то может логически заключить, что если аккумулятор сел, клаксон работать не будет. Это дедукция (Р. М. Персиг. Дзэн и Искусство Ухода за Мотоциклом. Пер. М. Немцова).

Вообще говоря, Шерлок Холмс назвал свой метод дедуктивным достаточно произвольно. Он имел в виду вот что. Если антипод Холмса – Лестрейд, сыщик из Скотленд-Ярда, вечно ползающий по месту преступления с лупой, – собирает огромное количество фактов, не умея их по-настоящему осмыслить, то Холмс, в распоряжении которого только Ватсон да еще несколько лондонских мальчишек-посыльных, умеет так проанализировать и соотнести между собой, казалось бы, незначительные подробности, что по ним полностью восстанавливается картина преступления. Так же поступают и герои множества других детективов – особенно частные сыщики и сыщики-любители: и Ниро Вульф, и мисс Марпл, и Перри Мейсон. Вспомним, как при первой встрече Холмс огорошил доктора Ватсона вопросом о том, давно ли тот из Афганистана (кстати, в советском фильме слово Афганистан было подвергнуто цензуре). Он обратил внимание на характерный загар Ватсона, сопоставил это с информацией о профессии Ватсона и о том, где Англия вела в тот момент войну, и на этом основании сделал свой вывод. Разве это имеет отношение к дедукции как умозаключению от общего к частному? Между прочим, наблюдательности и сообразительности Жеглову тоже не занимать. А что Холмс не подбрасывал улики и не назначал преступников по классовому признаку, так логика тут вообще ни при чем.

[2006]

Последний парад наступает

Недавно к нам в институт пришло письмо с вопросом: что за странные сочетания замелькали в последнее время в прессе: крайний полет, крайний ремонт (самолета), мол, разве так правильно говорить? Конечно, вообще-то неправильно. В русском языке прилагательное крайний в норме не используется применительно к характеристике места какого-либо события в ряду других событий. В этом случае употребляется прилагательное последний. Говорят крайний дом, но последняя встреча.

Но тут есть одна проблема. Да, с точки зрения норм современного русского литературного языка, правильны сочетания последний полет, последний ремонт и т. п., а сочетания крайний полет, крайний ремонт и т. п. неправильны. Однако вот беда – многие сочетания со словом последний связаны со смертью (последняя воля, последний вздох, последний путь, отдать последний долг). И в славянской мифологии понятие последний играло важную роль, в частности, в похоронном обряде. Поэтому получается, что и само слово последний стало несколько рискованным.

Как известно, многим профессиям, особенно связанным с риском для жизни, свойственны определенные суеверия. Нет ничего удивительного, что в профессиональном жаргоне летчиков слово последний табуируется и заменяется эвфемизмом – крайний. Если только речь не идет о совсем-совсем последнем… – смертельном. Назвать полет последним считается плохой приметой: из-за этого полет может закончиться гибелью пилота. В объявлениях о продаже самолетов и вертолетов только так и пишут: количество ремонтов, дата крайнего ремонта. Да на автомобильном сайте читаем: “Водительскую дверь дважды уже чинили. После крайнего ремонта не прошло и недели – опять та же история”. Забавно, что возникшая пара последний – крайний соответствует английской паре last – latest. Изучающих английский специально натаскивают эти два слова не путать, именно потому, что в русском им обоим соответствует одно прилагательное – последний. Ну, пока летчицкое употребление слова крайний не стало общепринятым.

Конечно, профессиональный жаргон летчиков существовал давно, а появление эвфемизмов типа крайний полет в печати связано с тем, что в последнее время размылись границы между разными функциональными стилями речи. Раньше можно было прожить жизнь и не услышать сочетания крайний ремонт, а теперь другое дело.

Вообще надо заметить, что в наше просвещенное время влияние суеверий на язык не такая уж редкость. В последние годы очень бывает забавно слышать, как изысканные ведущие разных ток-шоу радушно обращаются к гостям: Присаживайтесь. Этот уголовно-правоохранительный эвфемизм существовал давно. Он связан с нежеланием произносить садитесь – а то накаркаешь еще. Только раньше это было приметой речи определенного круга людей, а сейчас входит – да чего там, вошло уже – в литературный язык.

А вот что пишет критик Антон Долин:

“Не сдержусь: ненавижу, когда говорят “Присаживайтесь”. Этимология ясна – типа, если скажешь “Садитесь”, так это значит в тюрьму сесть. Во-первых, пора отучаться от этой лагерной логики. Во-вторых, в “Присаживайтесь” слышится какое-то бюрократическое жлобство – мол, садитесь, но на краешек стула, и уютно себя не чувствуйте, ни-ни! Так что, прошу вас, – исключительно “Садитесь”.

Возможно, тот или иной ведущий и чувствует, как вульгарно звучит это присаживайтесь, но боится травмировать кого-нибудь из гостей предложением сесть. Забавно, кстати, что слово присесть, в свою очередь, может употребляться в значении “сесть в тюрьму”: За такое вообще-то можно и присесть лет эдак на пять.

Долгое время меня жутко раздражала принятая у вахтеров формула: Вы далеко? На мой слух она звучала чудовищно по-хамски, пока я не поняла, что это такая особая просторечная вежливость. Есть примета: Не кудакай – пути не будет. Вот вахтер дружелюбно и говорит мне: Вы далеко? вместо Вы куда?, чтобы меня не сглазить, а то дело, по которому я иду, сорвется. И теперь я не раздражаюсь, а только удовлетворенно отмечаю про себя разницу культурных кодов.

[2007]

Мученики Аляски

Бывают смешные обмолвки: вот как-то по телевизору – “Бригады мучеников Аляски”. А слово волеизъявление почему-то регулярно произносят как волеизлияние. Так и видишь нервного гражданина, который отправляется на выборы, чтобы излить наконец все, что накипело, написав на избирательном бюллетене слово из трех букв.

Поразительно часто в результате оговорок рождаются вполне осмысленные фразы, только смысл вылезает не тот, который планировался. Так сказать, фрейдистские обмолвки. Классика этого жанра – изречения вроде “Хотели как лучше, а получилось как всегда”.

А один военный или милицейский чин выразился так: “В этом здании дистанцировался ОМОН”. Ну конечно, все понятно: он перепутал слова дислоцироваться, то есть “находиться, располагаться”, и дистанцироваться, то есть держаться на расстоянии. Однако образ, который возник в результате, просто замечателен: ОМОН, который затаился и всячески старается держаться в стороне от конфликтной ситуации.

Мою любимую оговорку сделала одна телеведущая: “Правительство должно создать мелкому бизнесу режим наибольшего благопрепятствования”. Вот уж воистину подарок старику Фрейду. Ведь какое емкое получилось слово – благопрепятствование. То есть, всячески демонстрируя дружелюбие и готовность посодействовать, в то же время создавать непреодолимые препятствия.

Однажды по телевизору корреспондент сказал: “Правительство будет гарантировать срыв поставок”. Конечно, источник ошибки понятен: человек не смог согласовать между собой всевозможные встроенные в слова отрицания и в результате сказал нечто противоположное тому, что собирался. По этой причине постоянно можно услышать: нарушился дисбаланс вместо нарушился баланс или возник дисбаланс. Со срывом поставок смешно получилось – если вы почему-то ваши поставки самостоятельно не сорвали, то правительство вам гарантирует: уж оно обязательно расстарается и придумает что-нибудь такое, что ваши поставки будут сорваны все равно.

Михаил Касьянов, в бытность свою премьер-министром, выдал замечательную формулировку, которая обошла все газеты: “Чтобы не было сомнений в зыбкости принятых решений”. Действительно, какие тут могут быть сомнения? Мы, в общем, и так были уверены в зыбкости этих решений.

В книге математика и лингвиста Владимира Андреевича Успенского “Труды по НЕ математике” также обращается внимание на массовые случаи вставления лишнего отрицания. Приведу в сокращении одну из цитат на эту тему:

“Священноначалие Русской Православной Церкви – стремилось ИЗБЕЖАТЬ того, чтобы канонизация новомучеников российских, и в частности царской семьи, НЕ послужила аргументом в политической борьбе…

Иными словами, Церковь добивалась того, чтобы канонизация царской семьи послужила аргументом в политической борьбе. Оно, может, и так, но едва ли автор текста, митрополит Крутицкий и Коломенский Ювеналий, хотел это сказать.

Один журналист с большим пафосом рассуждал о языке, утверждая как раз, что даже случайные обмолвки, по Фрейду, не случайны. Один журналист с большим пафосом рассуждал о языке, утверждая как раз, что даже случайные обмолвки, по Фрейду, не случайны. Непосредственно после этого он стал цитировать известный пассаж Тургенева о русском языке (о нем рассказывается в этой книжке отдельно), что, мол, нельзя верить, чтобы такой язык не был дан великому народу, в порыве страсти вставив в него третье не – не великому. В результате получилось, что Тургенев якобы считал, что такой язык может быть дан только ничтожному народу… Уж не знаю, что бы сказал Фрейд, но я вообще-то думаю, что бедняга журналист ничего такого непатриотического не имел в виду, а просто запутался в отрицаниях.

[2008]

Младограмматика

Ветру и орлу. Споры о языке и глобальное потепление

Как-то раз я участвовала в телевизионной дискуссии о русском языке. По одну сторону баррикады со мной были поэт и эссеист Лев Рубинштейн и Алексей Шмелев, мой коллега.

Мы пели свою либеральную песню, что язык, мол, живой организм, что он правдив и свободен, что государство не должно особенно руководить языком. Мол, лучше бы побольше словарей издавать и передач про русский язык делать, а не требовать санкций за использование заимствованных или просторечных слов. Язык, мол, стихия, океан, и не так-то просто нам, грешным, что-то ему навязать. И все будет хорошо.

Оппоненты же наши пели, естественно, свою державную песню: язык портится, мировой заговор, кругом враги, покушаются на духовность русского народа путем лингвистической диверсии, а вы вообще Пушкина не любите.

Но неожиданно к атаке на нас присоединился находившийся в зале Александр Городницкий: как это – язык не гибнет, ведь ужас что творится, надо спасать, надо остановить порчу языка, а про океан вы мне вообще не говорите, это я тут океанолог. Ну что ж, океанолог так океанолог.

А через пару дней включаю я телевизор, а там сидит тот же самый Городницкий и отвечает на вопрос о глобальном потеплении. Ему говорят: ужас, ужас, надо что-то делать, ведь это мы устроили глобальное потепление, надо срочно его остановить! А он отвечает: да нет, тут стихия, существует естественное колебание температур. Сейчас средняя температура действительно повысилась. Через какое-то время понизится, и человеку просто не под силу тут особенно напортить.

Людям, говорит, нравится, когда их пугают, но я пугать не буду – никакой климатической катастрофы нет. И все будет хорошо.

Я была поражена сходством его аргументации и общей тональности рассуждений о климате, об океане с тем, что мы говорили про язык и против чего сам Городницкий тогда так активно возражал. Я подумала, что эта разница во взгляде, в оптике в общем-то понятна. Когда всю жизнь занимаешься какой-то наукой, постепенно начинаешь ощущать мощь изучаемой стихии, ее дыхание, энергию ее саморазвития, на фоне которой так ничтожны “все наши глупости и мелкие злодейства”. И думаю, что вопрос о том, почему пали редуцированные, по своему экзистенциальному накалу не уступает вопросу о том, почему происходит потепление.

То есть, может быть, кто-то и умеет это объяснять. Или думает, что умеет… Вот взяли редуцированные гласные и пали. Да так аккуратненько, в соответствии с определенными закономерностями. И попробовал бы кто-нибудь запретить это падение декретом, спасти язык от этой страшной порчи!

Вообще-то я как раз люблю объяснять: ну там, почему такое-то слово прижилось, а такое-то изменило свое значение. Но иногда заметишь в языке какое-нибудь пустяковое новое явление – и стоишь, прямо “как Эдип, пред сфинксом с древнею загадкой”. Вот, например.

В последние годы я наблюдаю, что все чаще вместо союза что стали говорить то что. Сначала замелькали фразы типа Я думаю то, что… или Я считаю то, что… – вместо Я думаю, что, Я считаю, что… Это еще ладно. Да тут даже и закономерность можно увидеть. Во многих типах русских сложноподчиненных предложений возможно или даже обязательно наличие такого указательного слова в главной части. И, пожалуй, есть некоторая тенденция к активизации таких слов. Пушкин писал: “Блажен, кто смолоду был молод” – сейчас скорее сказали бы “Блажен тот, кто смолоду был молод”. Как, например, у Окуджавы: “Счастлив тот, чей путь недолог…”

Но дальше – больше. Стали говорить: Я сомневаюсь в том, то что…, Я рад, то что…, Мы поссорились потому, то что… Возможно, вы мне даже и не верите. Честное слово, вы просто внимания не обращали, а я это слышу постоянно. С чего вдруг стал плох старый добрый союз что, зачем понадобилось это наращение? Поди пойми. А вы говорите глобальное потепление.

[2008]

Современный шибболет

Раньше говорили суши, но Мицубиси. Теперь же модные люди говорят суси, но Мицубиши. Почему? Чистый шибболет – знак принадлежности к определенному кругу. По произношению слова шибболет жители галаадские, во время войны с ефремлянами, узнавали ефремлян при переправе их через Иордан и убивали их. Ефремляне произносили это слово как сибболет – это была особенность их диалекта (Суд., XII, 6).

А вот недавно я прочитала в книжке Оксаны Робски:

“– Танцевать он тоже в галстуке ходил? – поинтересовалась я, бросая Терминатору поджаренный хлеб.

– На галстуке, – поправила Рита, делая ударение на предлог “на”. – На костюме, на галстуке. Это так все продвинутые говорят.

– На галстуке? – Я как будто попробовала выражение на вкус. – Прикольно.

Я тоже попробовала выражение на язык и почувствовала, что оно мне совершенно неведомо. Знакомые тоже пожимали плечами и говорили, что это, наверно, что-то одесское.

Но мой сын подтвердил – конечно, говорят: на моде, гонять на пальто и даже на моднявом пальто “Lacoste”, на левайсах, весь на кажуале. Говорит, слышал даже на лысом черепе. От Александра Гаврилова знаю еще на гидриках (в гидрокостюмах).

Вообще-то предлог на, как, например, приставка про (всякие там пролечить, проплатить), в последнее время замелькал довольно активно: на тюрьме (как на зоне), на вагоне (“Кипяток попросите на соседнем вагоне” – недавно в поезде услышала), на районе (даже в какой-то рекламе было: “У нас на районе никто не зажигает”). А мое любимое выражение с предлогом на – на позитиве: “Я пришел такой весь на позитиве”. Раньше говорили на нервах, на голубом глазу, а теперь еще и на лавэ (то есть при деньгах). Так что насчет на пальто – в отличие от Станиславского, верю, верю.

Я стала искать в интернете. И правда, говорят так. Вот в каком-то блоге обсуждают фотографию приятеля: смотри, мол, какой нарядный, на костюме (далее непечатно). Или вот по поводу дресс-кода: обязательно ли в этой фирме ходить на костюме, на галстуке? Попутно выяснила, что выражение на галстуке есть еще в жаргоне автомобилистов: в смысле машина заглохла, пришлось ехать на галстуке. Ладно, будем знать.

Но в самый большой восторг меня привел пост, в котором человек ужасно раздраженно говорит о тетке-соседке, которая гоняет на пальто в барбариску. А ведь сколько кепок получилось бы!

Очень трогательно: “сколько бы вышло портянок для ребят”. Я-то, к собственной гордости, сразу догадалась, что значит гоняет на пальто в барбариску и чем это плохо. Ну, гоняет на пальто это, как мы понимаем, ходит в пальто, а барбариска – это характерная бежево-красно-черная клетка бренда Burberry. Этот бренд, наряду с такими, как Stone Island, Henry LLoyd, Lacoste, Fred Perry и др., является культовым для футбольных фанатов, теперь уже и в России. Забавно, что английские футбольные хулиганы в свое время взяли на вооружение кажуальный стиль одежды для того, чтобы можно было быстро смешаться с толпой. А в современной России любой милиционер в день матча обратит особое внимание на клетчатую кепку, в особенности в сочетании с голубыми джинсами и белыми кроссовками. Все это я уже знала от сына – большого знатока футбольного хулиганизма и обладателя белых кроссовок и куртки Stone Island. Но фраза гоняет на пальто в барбариску мне понравилась своей загадочностью.

Я вспомнила, как в свое время в диалектологической экспедиции слышала от жителей одной деревни в Архангельской области загадку: что такое Лонские исподки розные. Специально собрали в одной фразе свои, специфические слова.

Значила фраза: “Прошлогодние рукавицы рваные”. И вот я стала спрашивать знакомых: что значит гоняет на пальто в барбариску. Все, естественно, недоумевали. Своими успехами в изучении русского языка я похвасталась перед сыном. Да, говорит, сейчас есть такая тенденция: пальто из ткани расцветки Burberry носят совсем не по делу. Ну да, подхватила я, вместо того, чтобы нашить кепок для пацанов. Сын с презрением посмотрел на меня: Каких пацанов? – А кого же? – Парней, конечно!

Да, поняла я. Век живи – век учись. Трудный русский язык.

[2007]

Надуманный предлог

Время от времени кажется, что сюжеты кончаются. А потом в окно выглянешь… Вот, к примеру, косметический салон под красивым названием “Лакрима”. В общем, даже понятно: слово благозвучное и похоже на крем, да еще с французским артиклем. Только ведь значит оно по-латыни – слеза. Ну, типа такой косметический салон: посетите его, и потом на вас без слез не взглянешь.

Именно в этой “Лакриме” предлагают те самые пакеты красоты, которые мне так понравились. Конечно, у слова пакет сейчас появилось такое значение, но все-таки ужасно смешно.

Почему-то, будто в пику Чехову с его максимой про то, что в человеке должно быть, мол, все прекрасно, как раз индустрия красоты часто обслуживается языком нарочито безобразным. Или в пику Пушкину – насчет совместимости красы ногтей и интеллектуальной полноценности.

Да что там пакеты красоты! В той же самой “Лакриме” предлагают (как раз в составе этих пакетов): программу по телу в капсуле ALFISTA; уход по телу в капсуле ALFISTA; уход по лицу LACRIMA. Сначала я просто глазам своим не поверила. Уход по лицу звучит как поленом по лицу у Галича. Я поспрашивала людей: как они понимают выражения уход по телу и уход по лицу. Никак.

А ведь на самом деле тут все понятно. Лингвисты уже не один десяток лет замечают экспансию предлога по: ну там, работаем по Юкосу, договорились по тарифам, да что там – теперь говорят по уму, по жизни, по кайфу (вместо старого в кайф) и по приколу.

А я еще слышала: “Ну ты прям по дизайну!” Или вот такой диалог: “А я по кефирчику!” – “Что, по ЗОЖу прибивает?” (кто не знает, ЗОЖ – это здоровый образ жизни).

В книжке “Русский язык конца XX столетия” приводится много примеров этого нового “по”:

“Концентрация вредных веществ, в частности, по угарному газу значительно превышает норму;

долги России по газу;

шаги по недопущению эскалации кровопролития;

Брак по картинке связан с помехами на линии;

договоренность по Карабаху;

решение по Африке;

заявление по боснийским сербам;

инициатива по Чечне

и т. д. Мне понравилась энергичная фраза Лужкова: “Теперь по моркови” и деловитая – из записей разговорной речи: “Теперь давай по твоему пальто”.

Собственно, еще в 1966 году лингвист Н. Ю. Шведова (которая словарь Ожегова – Шведовой), отмечая наплыв конструкций с по, приписала им

“общее значение касательства, направленности, позволяющее использовать их в самых разнообразных случаях выражения определительности, без каких-либо внутренних, идущих от самой конструкции ограничений.

Думаю, что с уходом по лицу дело было так. Недавно еще говорили программа чего и уход за чем (было бы программа ухода за лицом). Потом стало программа по чему (по уходу). Так теперь часто говорят. Но продвинутые косметологи пошли дальше, сократив все это до программы по лицу или даже ухода по лицу.

Понятно-то понятно. И все же – сами-то читали, что написали? Ведь что представляет себе человек, читая: уход по телу в капсуле, уход по лицу? Кто-то садится в капсулу и стремительно уходит – прямо по телу. Или еще лучше: кто-то куда-то уходит, топая ножищами прямо по лицу. Жуть. Одно слово, lacrimae.

[2007]

Непорядок слов

Лет десять назад я на одной конференции слушала доклад славистки из Австрии. Она говорила о том, что в последнее время в разных славянских языках стала распространяться необычная синтаксическая конструкция, в которой наименование фирмы или марки товара стоит перед названием самого товара. Она приводила такие примеры: “Дурасел подарочные наборы”, “Астрид очищающее молочко”. При этом специально отмечалось, что подобные сочетания найдены в разных славянских языках, но не в русском.

И вот прошло несколько лет, и в русский язык тоже пришли обозначения “Комет гель”, “Прил бальзам”, “Ариэль гель”, “Экселланс крем” и им подобные. В каталоге любимого мною магазина “Икеа” принят такой порядок слов: “Ивар стеллаж”, “Бранэс корзина”, “Кристер стол для компьютера”, “Тэкка покрывало на диван”. Можно встретить там даже такую фразу: “Шиар потолочный абажур подвешивается на Хемма шнур”. Конечно, это звучит абсолютно не по-русски. По-русски марка товара ставится после его наименования. Нужно сказать “Мы пили чай с тортом «Птичье молоко»”, а никак не “Мы пили чай с «Птичье молоко» тортом”. В каталоге магазина подобные сочетания встречаются сотни раз, а читают его десятки, если не сотни тысяч человек. Так что все эти “Ларри складные стулья”, возможно, постепенно станут привычными.

Впрочем, было бы слишком просто сказать, что такой-то порядок слов правилен или неправилен. Дело в том, что появление подобных конструкций отвечает тенденции, которая уже довольно давно действует в русском языке.

Еще в 1971 году была опубликована классическая статья замечательного лингвиста Михаила Викторовича Панова, которая называлась “Об аналитических прилагательных”. В ней речь шла о том, что за последние полвека в русском литературном языке сложилась особая часть речи, причем сложилась она из единиц, совершенно разных по происхождению. Все эти единицы ведут себя как прилагательные. Тут и неизменяемые слова типа беж, люкс, коми (например, коми писатель), и первые части сложных слов типа суперприз, экс-президент, киносценарий, электроприборы и образований вроде чудо-печка, и другие типы единиц. Вот сейчас в русском языке очень активно используется слово интернет, причем не только как самостоятельное существительное. Мы говорим интернет-кафе, интернет-казино и так далее.

Такие сочетания представляют собой сложные слова и пишутся через дефис. Слово интернет очень свободно присоединяется к другим словам, выступая в качестве такого несклоняемого прилагательного. Кстати сказать, я неоднократно обращала внимание, например, на сочетание интернет образование, написанное в два слова, без дефиса. В других европейских языках, в особенности в английском, достаточно поставить существительное перед другим существительным, и оно превращается в прилагательное. Например, strawberry значит “клубника”, a strawberry juice – “клубничный сок”, если переводить буквально – “клубника сок”.

Конечно, клубника сок по-русски не говорят. Пока еще не говорят. Влияние этой синтаксической конструкции на русский язык очень велико. Особенно оно заметно в рекламных текстах.

Тексты эти часто грешат буквальным переводом, не учитывающим особенностей русской грамматики. Может быть, вам уже случалось видеть телевизионную рекламу продуктов, обозначаемых как блеск шампунь и блеск ополаскиватель. Возможно, мы скоро услышим о цвет шампуне и объем ополаскивателе. А там и до клубника сока недалеко.

[2005]

Syntaxisu.net

У Льва Лосева есть такие стихи:

“Я складывал слова, как бы дрова:

пить, затопить, купить, камин, собака.

Вот так слова и поперек слова.

Но почему ж так холодно, однако?

Перечисленные здесь слова отсылают к строкам другого поэта – Ивана Бунина:

“Я камин затоплю, буду пить.

Хорошо бы собаку купить.

Это я вот к чему. Некоторое время назад в магазинах появилась серия продуктов с удивительными названиями: зефир и пастила со вкусом йогурт, с ароматом ваниль, с ароматом клубника со сливками.

Да, именно так – не с ароматом клубники, а с ароматом клубника. Когда я в первый раз это увидела, то вспомнила сначала не стихи Лосева, а старый фильм: “Ты туда не ходи, сюда ходи. Снег башка попадет, совсем мертвый будешь”.

Я понимаю, что, скажем, в рекламных текстах авторы зачастую жертвуют грамматикой, поскольку грамматически правильная фраза не влезает в формат. Но здесь-то ничто, кажется, не мешало написать со вкусом йогурта, с ароматом клубники или, там, с ванильным ароматом. Своим недоумением я поделилась со знакомыми рекламщиками, но они покачали головами: “Нет, это специально. Брендинг!” Что ж, как говорится, это многое объясняет.

Да я, в общем, и сама догадывалась, что так исковеркать русский язык можно только нарочно. Если оставить в стороне пуристические установки, логика авторов вполне понятна. Во-первых, выражения со вкусом йогурта и со вкусом йогурт не вполне тождественны по смыслу. Со вкусом йогурта – это, так сказать, импрессионистическое описание. А со вкусом йогурт – скорее номенклатурное: ну, то есть у данной пастилы особый, определенный и всегда одинаковый вкус, который мы условно обозначили как йогурт. Между прочим, про машины еще в глубоко советское время говорили цвет баклажан, цвет мокрый асфальт. Это снимало вопрос о том, какие бывают баклажаны и похожего ли они цвета. Название такое. А вот теперь эта конструкция стремительно распространяется. Живи Чичиков в наши дни, он говорил бы приказчику: “Любезный, а подай-ка мне сукнецо брусника искра”.

Во-вторых, авторы не рассчитывают на то, что покупатель в магазине будет читать этикетку внимательно. Его глаз, скользя по полкам с товарами, выхватывает отдельные слова. И тут лучше, чтобы ключевые слова были в начальной форме.

Мелкий шрифт, творительный падеж, предлог – это все годится только для проходного со вкусом. А вот ключевое йогурт – крупно и в словарном виде. Русский язык с его богатой морфологией – чистое наказание для писателя этикеток.

При социализме был анекдот о названии магазина в родительном падеже – Колбасы́. Сейчас же волчьи законы капитализма требуют безжалостно обрывать все связи, во всяком случае, синтаксические: никакого йогурта (кого/чего), только йогурт (кто/что). Брендинг, что поделаешь! Недавно я поймала себя на том, что в магазине спрашиваю у дочки: “Тебе взять Актимель малина клюква?” А ведь еще пару лет назад сказала бы малиново-клюквенный Актимель.

Я уже писала об экспансии другой синтаксической инновации: Комет чистящий порошок, интернет образование, уход шампунь и т. п. Или вот совсем свежий пример: “Кто не попал в Коммерсантъ рейтинг, тот не туда попал”. При всех различиях между приведенными примерами есть нечто общее: синтаксически зависимое существительное в именительном падеже стоит перед другим, определяемым существительным. Заметим, если второе просклонять, первое не изменится: Коммерсантъ (не Коммерсанта) рейтинга, Коммерсантъ рейтингом и т. д. Это не как красавица дочь, красавицей дочерью… Такая конструкция раньше для русского языка была нехарактерна и встречалась разве что в цельных наименованиях типа Царь-девица, полынь-трава и т. п. Теперь же редкая реклама без нее обходится.

Сочетание двух агрессивных конструкций дает эффект ошеломляющий: появляются монстры типа Пемолюкс крем сода эффект.

Тут бывают разные варианты, например такой: Гель моющий Пемолюкс Лимон Сода Эффект 500 г. В этом случае все-таки сначала гель, а потом Пемолюкс. Но зато сразу и лимон (лимонный по-русски), и сода эффект. Поэтому старомодный вариант Пемолюкс аква. Средство для мытья посуды, с эффектом соды, 500 г – читаешь уже с почти ностальгическим чувством.

Древние говаривали: “И Цезарь не выше грамматиков” (Nec Caesar supra grammaticos). Цезарь не выше. А брендинг?..

[2006]

Номиналисты

На телеканале “Россия” в 2008 году прошел масштабный проект “Имя Россия”. Авторы объясняли:

“Кто ценнее нам сегодня? Поэт Пушкин, создатель современного русского языка? Царь Петр, прорубивший окно в Европу? Маршал Жуков – Победоносец? В конце декабря читатели, зрители, слушатели и интернет-юзеры выберут одного, единственного – главное ИМЯ РОССИЯ.

Выбирать надо из списка в 500 имен на сайте. По телевизору говорят: Россия, мол, уже выбрала свое будущее. Теперь давайте выберем прошлое. А что, Россия ведь, как известно, страна с непредсказуемым прошлым. Проект этот восхитителен во многих отношениях. Мне лично особенно понравился рекламный слоган: “Все на выборы! Голосуй, сколько хочешь”. Да, да, понимаю: они хотят сказать, что один человек может голосовать много раз и за разных кандидатов: с утра за Василия Блаженного, в обед за Зинаиду Гиппиус, а на сон грядущий за генералиссимуса Сталина, не к ночи будь помянут. Но звучит это так: “Ах, ты горюешь, что выборы превратились в фарс? Не плачь, электоратушка, не плачь, детка, на тебе кнопочку – и хоть обвыбирайся”.

Но я перехожу к своему непосредственному делу – починке примуса.

Меня интересует синтаксис названия проекта – “Имя Россия”. С точки зрения русской грамматики, это сочетание можно понять лишь в том смысле, что слово Россия – это и есть имя. Но авторы явно имеют в виду не это.

Правда, что – не вполне ясно. Путаются в показаниях. Вот несколько цитат с сайта.

“КТО ГЛАВНЫЙ ГЕРОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ИСТОРИИ, ЧЬЕ ИМЯ – РОССИЯ?

Значит, Петру I или, скажем, Льву Яшину будет по итогам голосования присвоено имя “Россия?”

“ВЫБИРАЙ СЕБЕ ИМЯ “РОССИЯ”.

Значит, наоборот, это Россия теперь будет называться именем Кагановича или Бориса и Глеба?

“ВЫБЕРИ ГЛАВНОЕ ИМЯ РОССИИ.

Ага, вот в родительном падеже более понятно. Да кстати, название сайта – nameofrussia.ru, где есть предлог of, соответствует как раз русской конструкции с родительным. Имя розы, пардон, имя России – это как персона года, лицо месяца, новость часа, суп дня… Нет, суп дня – это не лучший суп за день, а дежурное блюдо. Хотя такой выбранный именем России персонаж и будет чем-то вроде дежурного блюда. “А кто свет будет гасить? Пушкин?”

Кстати, среди характеристик персонажей-претендентов есть сочетание голос России – это о Шаляпине. Главный российский голос то есть. Здесь родительный падеж России имеет как раз нужное значение. Но я понимаю, почему проект не назвали Имя России. Такое сочетание понималось бы неправильно – как указание на название самой страны. Вот в том же списке поэтесса Ольга Берггольц названа голосом блокадного Ленинграда. И совсем не в том смысле, в каком Шаляпин – голос России. Блокадный Ленинград говорил голосом Берггольц.

Откуда же этот синтаксический монстр? У меня есть научная гипотеза. Думаю, что Имя Россия как название конкурса возникло по аналогии с сочетанием Мисс Россия. Между прочим, это довольно необычная конструкция. Мисс Россия – значит, что эта самая мисс как бы воплощает собой российскую красоту, она некоторым образом и есть Россия. Мисс Россия – как мисс Совершенство. А с другой стороны, это одновременно и некое уточнение – мисс бывают разные: мисс Нижний Тагил, мисс Рязань или мисс Москва. Мисс Москва тогда – как Спартак Москва. Этот смысл можно передать прилагательным: московский Спартак, московская мисс. Но вот в чем проблема: должна ли вторая часть наименования согласоваться с первой? Из-за неопределенности смысла конструкции это непонятно. И правда – народ то склоняет вторую часть титула, то не склоняет. Вот примеры из интернета:

“В Москве была ограблена квартира Мисс Россия–2003 Виктории Лопыревой.

“У наших студенток появился шанс стать “Мисс Россия”.

“На закрытом совещании в правительстве Москвы на роль первой Снегурочки выбрали 20-летнюю блондинку, “Мисс Россия” Светлану Королеву.

“10 000 $ присуждается “Мисс Музыкальная Россия”, занявшей 1 место по результатам голосования.

А с другой стороны:

“Мисс Россия 93 – Анна Байчик – короновала Эльмиру Туюшеву, которая стала “Мисс Россией 95”.

“В прошлом году “Мисс Россию” выбирали с помпой.

“Авербух упал к ногам Мисс России.

Да к тому же говорят Мисс Вселенная и Мисс Нижний Тагил, но Мисс Мира, а не Мисс Мир.

С этим самым проектом Имя Россия (смешно, кстати, ошибся один из блогеров, обозвав проект Лицо Россия) дело, конечно, не только в простой аналогии с Мисс Россия. Это проявление общей тенденции. Вообще экспансия именительного падежа – явление не новое. Но в последнее время, как я уже рассказывала, в языке рекламы оно нарастает лавинообразно, так что происходит полный распад грамматических связей и вспухают целые цепочки существительных в словарной форме, облегчающей попадание в мозг потенциального потребителя: Новая хуба-буба воздушная лента мега-черешня; А теперь новый Колгейт максимальная защита от кариеса вишня. И вот прямо на наших глазах процесс распространяется и на язык пропаганды. А кстати, знаете, как на сайте проекта Имя Россия называется список претендентов? Имена 500. А ведь еще недавно написали бы 500 имен…

P. S. Победителем проекта стал Сергей Эйзенштейн. Ну, в смысле, святой благоверный князь Александр Невский. Именно он теперь должен гасить свет и платить за квартиру. Разумеется, ни моральная сомнительность его сделки с Батыем, ни фактическая сомнительность обстоятельств Ледового побоища не обсуждались. Как не упоминалась и моя любимая – никак, кстати, не умаляющая славы русского оружия – история про то, что псы-рыцари – это своего рода “подпоручики Киже”. При переводе Марксова конспекта по русской истории для нужд сталинской патриотической пропаганды некто старательный прочел Bund как Hund, так что вместо рыцарских союзов появились некие рыцарские собаки, то есть те самые псы-рыцари, которые существуют только в российском изводе европейской истории. С точки зрения немецкого синтаксиса это, конечно, нонсенс, но не больший, чем Имя Россия – с точки зрения синтаксиса русского.

Что же до некоторой призрачности фигуры “Невского”, как его теперь деловито и вместе с тем по-свойски именуют, так это для эффективности национальной мифологии, наверно, только плюс.

[2008]

Оба хуже

Тут как-то по телевизору показывали последний фильм режиссера Леонида Марягина “Здравствуй, столица!” – историю о провинциале, который, мечтая стать известным писателем, приехал покорять Москву во времена хрущевской оттепели. Музыку к кинофильму Леонид Марягин написал сам. Но кроме того, в фильме звучит песня, которая и дала название фильму – “Здравствуй, столица!”. Вот об этой песне, собственно, и речь. Она из другого фильма – “Счастливый рейс” (второе название “Машина 22–12”), снятого режиссером Владимиром Немоляевым в 1947 (1949) году. Это лирическая музыкальная комедия о соперничестве двух шоферов грузовиков – ударника Синичкина (Николай Крючков) и очковтирателя Зачесова (Михаил Жаров). Песни к фильму написал композитор Сигизмунд Кац на стихи Анатолия Софронова (того самого, который потом много лет был главным редактором “Огонька”). Из этого же фильма – другая известная песенка:

“Еду, еду, еду я по свету

У прохожих на виду,

Коль я на машине не доеду,

Значит, я пешком дойду!

Вообще Софронов и Кац в свое время написали множество известных песен, например, “Шумел сурово Брянский лес”. С ней, кстати, недавно произошел курьезный случай: брянские депутаты решили назначить эту песню гимном области, но в своем решении написали, что это песня Анатолия Софронова, хотя вообще-то у песен обычно в первую очередь указывается композитор. Словосочетание “Сигизмунд Кац” депутаты, видимо, случайно пропустили.

Итак, в фильме “Здравствуй, столица!” прозвучала песня из фильма “Счастливый рейс”, причем исполнена она была тоже в ретростилистике. Авторы фильма во всем старались воспроизвести дух и букву изображаемого времени. Впрочем, как раз с буквой-то вышла загвоздка. Вот в современном фильме звучит припев песни:

“Здравствуй, столица,

Здравствуй, Москва,

Здравствуй, московское небо!

Каждому дороги эти слова…

И далее – следующая строчка:

“Как далеко бы он ни был!

Таким образом, происходит странный и абсолютно неестественный для стиля песни сбой рифмы: небо – ни был. Разумеется, поэт Анатолий Софронов имел в виду более точную рифму: небо – не был. Так это и звучало в старом исполнении, во всех трех куплетах громкое и отчетливое не был. Нет, не то чтобы раньше никто не замечал, что здесь спутана отрицательная частица не и усилительная частица ни: в песенниках писали правильно – ни был, но исполняли всегда в рифму – не был.

И вот как быть человеку, который столкнулся с дилеммой: исполняя произведение (причем старое, так что с покойным автором уже не договоришься, и классическое, так что и сам не подправишь), он вынужден спеть либо не в рифму, либо с ошибкой?

Выбор непростой. Наверно, в душе режиссера Марягина эстет долго боролся с пуристом, прежде чем он принял решение в пользу лингвистической корректности и против благозвучия. Причем эта ошибка – не был вместо ни был сейчас настолько типична, что громогласное ни не в рифму звучит почти как вопль отчаяния.

Пожалуй, тут дело не только в личных вкусах режиссера, но и в веяниях времени. Сейчас художник чувствует себя в своем праве, коль скоро дело касается рифм и прочих средств художественной выразительности. А вот погрешить против грамматики для интеллигентного человека пока еще невыносимо.

[2006]

Лингвистика против

Недавно мне на глаза попалась новая книга, посвященная судебной лингвистической экспертизе. Называлась она так: “Лингвистика VS экстремизма. В помощь судьям, следователям, экспертам”.

Латинское сокращение VS в данном случае указывает на слово versus – “против”. Это слово и его сокращение, иногда с точкой, иногда без, большими или маленькими буквами, широко используется в разных языках – издавна в научных текстах, в юриспруденции, а теперь и в спорте и компьютерных играх. Интересный вопрос: в какой форме стоит в русском языке второе слово? В латыни тоже есть падежи, и там должен быть Accusativus – винительный. Но в русском раньше оба слова ставились в начальной форме: искусство vs наука, матч Россия vs Испания, фундаментальный vs прикладной и т. п. Vs использовалось именно для того, чтобы соединить и противопоставить два обозначения, не подчиняя синтаксически одно другому, чтобы они были равноправны.

Я всегда думала, что в русском языке существует единственный способ употребления существительного после версус – начальная форма. И очень удивилась, увидев это “VS экстремизма”.

Понятно, что родительный падеж возник здесь по аналогии с русским предлогом против: против чего-то, ну и версус чего-то, однако это абсолютно противоречит русской традиции. Я знаю, что некоторые коллеги даже вообще не поняли, что имеется в виду, предположив, что почему-то слово экстремизм употреблено в женском роде – такая экстремизма.

Я стала выяснять, и оказалось, что на форумах в интернете все-таки можно найти родительный после версус – обычно в спортивных контекстах:

“Нашу команду разгромили вчистую в пяти поединках на товарищеском матче Китайское кунфу VS профессионалов карате со всего мира.

“В субботу в “Хороших шутках” команда “Камеди клаб” vs. команды “Не родись красивой”.

“Команда девушек VS команды юношей.

Некто даже поясняет, что такое vs:

“A по поводу vs. В русский язык (да-да, уже пишут в спортивных новостях “команда такая-то vs такой-то”) оно пришло с английского (Sic!), в который, в свою очередь, действительно пришло с латинского.

Я нашла еще и случай употребления творительного падежа после версус – по аналогии с русскими предлогами с и между:

“Завершились первые 2 матча 22-го тура Чемпионата Украины, что касается игры Металлист vs Черноморцем, нужно сказать, что игра получилась очень интересной.

Обнаружилось даже такое: одна команда vs против другой. Вообще выбор падежа после иностранных предложных оборотов – вопрос непростой. Еще один пример на эту тему – это французское а propos – “кстати” (от латинского выражения – ad propositum – “к цели”).

Обычно апропо используется в русском языке как вводное слово: “Апропо – а как вы считаете…” Но иногда оно выступает как предложный оборот со значением “кстати о, по поводу”. По-французски здесь а propos de, и раньше всегда по-русски использовался соответственно родительный падеж. Вот пример из “Старой записной книжки” Петра Вяземского:

“A` propos в анекдотах вещь важная; a` propos одного анекдота, вспомнишь другой, и часто целый вечер сыплются анекдоты, будто с неба. Вот еще один а propos.

A вот пример из статьи Льва Троцкого:

“Эта парадоксальная гипотеза, казавшаяся мне очень заманчивой с самого начала, получила в моих глазах высокую степень вероятности по сопоставлении ее с одним поучительным анекдотом, рассказанным г-ном Струве а propos Азефа.

Не утрачена эта модель управления и сейчас, в интернете без труда находятся примеры типа: апропо остального: nomen est omen, Апропо натурщицы, апропо замены и т. п.

Но в последнее время встречаются и другие варианты, в первую очередь именительный падеж: апропо жара – а не апропо жары, апропо нелюбимое море, Апропо танки, я читал как-то год назад, что в Ираке произошел неординарный случай с одним из американских танков, апропо наш разговор месяца полтора назад и т. п.

Другая возможность – дательный падеж, как в реплике политика Осовцова в одном интервью: “A propos тому, что Илья говорил, я, кстати, абсолютно не утверждал, что это достаточное или даже одно из основных необходимых условий”.

Конечно, проблема здесь более общая. При вхождении в ткань речи иноязычного компонента могут возникать трения. Так бывает, скажем, с числовыми формами заимствованных слов – вспомним варианты битлз, битлы или битлзы. Но это, пожалуй, отдельная тема.

А книжку все же лучше было назвать “Лингвистика vs экстремизм” или “Лингвистика против экстремизма”. Лингвистика как-никак.

[2006]

Апропейство

Вот я только что упомянула слово апропо (франц. а propos). Собственно, там это и было апропо – “кстати, по поводу”. И вот, рыская по интернету в поисках вариантов модели управления этого самого апропо, я наткнулась на разные интересные истории, связанные с этим словом.

Во-первых, забавно комментирует апропо Даль:

“АПРОПО нареч. франц. кстати, к делу; да бишь, чтоб не забыть.

Я не апропо, а я 35 лет своему государю служу, сказал выслужившийся из рядовых капитан, услышавший слово это впервые и принявший его за бранное.

Вполне понятно, что некто обратился к капитану, например: “Апропо, а не знаете ли…” Слово стояло в начале фразы и, как и положено вводному слову, было произнесено с интонацией обособления. Вот капитан и принял незнакомое слово за обращение. Да к тому же, вероятно, собеседник капитана произнес слово апропо соответствующим его смыслу небрежным тоном, и капитану показалось, что обращение это еще и неуважительное.

Эта история напоминает известный случай, описанный в письме Татищева Тредиаковскому. Генерал Лука Чириков, который очень любил иностранные слова, во время Прутского похода 1711 года написал приказ: в пять утра собраться фуражирам, первым марширует полковник с бедекен (Bedecken – по-немецки “конвой”, “прикрытие”). Но в полку непонятное слово восприняли как имя собственное – и стали ждать полковника Себедекина. Не дождавшись, послали справиться о полковнике в штаб и стали ждать ответа. В общем, день был потерян, лошади остались голодными, ну и как водится – “конница разбита, армия бежит…”, потому что в полку не было словаря.

Другая история со словом апропо, которая мне понравилась, обнаружилась в Записках Ф. Ф. Вигеля (1786–1856). Речь идет о драматурге В. А. Озерове, который, по Пушкину,

“…невольны дани

Народных слез, рукоплесканий

С младой Семеновой делил… –

и об одной из его трагедий.

““Дмитрий Донской” был представлен в самую ту минуту когда загорелась у нас предпоследняя война с Наполеоном. Ничего не могло быть апропее, как говаривал один старинный забавник. Аристократия наполняла все ложи первого яруса с видом живейшего участия; при последнем слове последнего стиха: велик российский Бог – рыдания раздались в партере, восторг был неописанный. Озеров был поднят до облаков, как говорят французы.

И наконец, еще история, уже современная. В одном интервью, которое дала известная телеведущая, стоявшая, можно сказать, у истоков советского телевидения, я прочитала:

“И, отдав сорок лет своей профессии, я совершенно убеждена в том, что на телевидении есть только одна чисто “человеческая” профессия, представители которой общаются напрямую только со зрителями, – дикторы. Все ведущие а propos с аудиторией, они – ведут. А от дикторов напрямую к зрителю идет желание смотреть телевидение. Причем сам диктор должен быть заинтересован материалом настолько, что если зритель протянул руку, чтобы выключить телевизор, и услышал что-то интересное, он уже никуда от экрана не денется.

Я глубоко задумалась: во-первых, что значит а propos с аудиторией, а во-вторых – откуда взялось такое странное словоупотребление. И, как мне кажется, нашла ответ на оба вопроса сразу. Имеется в виду “Ведущие заодно с аудиторией” (в отличие от диктора, который парит и царит). Ну вот, а слово заодно, кроме значения “вместе”, имеет и значение “кстати”. А слово кстати и, соответственно, “заодно” в синонимичном ему значении, имеет еще и синоним апропо. Действительно, можно сказать: Отметим заодно и то, что… или Отметим апропо и то, что… Отсюда и возникает заблуждение, что апропо – вообще то же, что заодно, и фраза ведущие апропо с аудиторией. Вот такая лингвистическая задача, взятая, как нас учит Зощенко, “с источника жизни”.

[2006]

Словарный диктант

Настенная орфография

Я ехала в метро, и мое внимание привлек один из многочисленных рекламных плакатов, расклеенных по вагону. Некий торговый центр рекламировал себя при помощи следующего слогана: “Одеваем одетых, искушаем искушенных”. Но привлек этот плакат мое внимание потому, что во фразе “Искушаем искушенных” какой-то шутник выцарапал в первом слове две первые буквы, а во втором – первую и третью, так что получилось “кушаем сушенных”. Конечно, нехорошо выцарапывать на плакатах буквы, подрисовывать усы и так далее, но вышло смешно. Только вот беда: слово сушеный пишется с одним “н”, в отличие от слова искушенный, в котором их два. Ведь у сушеного нет ни приставки, ни зависимого слова – в общем, вы помните. А вот остроумный выцарапыватель то ли не знал правила, то ли поленился сцарапать второе “н”, решив, что это не важно, и так смешно. Надо сказать, что всю дорогу это лишнее “н” очень меня мучило. Ну в самом деле, не подходить же и не сцарапывать его на глазах изумленной публики…

Вообще, как должен поступить интеллигентный человек, если, например, в лифте неприличное слово написано с орфографической ошибкой?

Конечно, в том слове, которое чаще всего пишут на стенах, ошибиться практически невозможно, но во многих других можно – и ошибаются. Один коллега рассказывал: в лифте красовалась надпись, сообщающая о легком поведении некоторой неизвестной особы женского пола. При этом на конце соответствующего слова было написано “-ть”. “Хоть бы в интервокальную позицию поставили!” – раздраженно заметил другой коллега, тоже ехавший в этом лифте. Действительно, ведь в первом классе проходят про “сомнительные” согласные, которые надо проверять, поставив перед гласной.

А в последние годы подростки повадились писать неприличности по-английски, и уж в английском-то непристойном глаголе ошибается не меньше половины авторов надписей. Так что должен сделать интеллигентный человек?

Если он исправит ошибку, то получится, что он сам царапает в лифте неприличности. Приходится молча страдать. А ведь для многих грамотных людей сам вид безграмотного текста мучителен, как скрип пенопласта.

Я знаю людей, особенно преподавателей, которые, например, в ресторанном меню исправляют орфографические ошибки, да еще и красной ручкой, да еще и палочки ставят на полях, как в ученической тетради. А в воспоминаниях Ходасевича о Горьком рассказывается, что основоположник соцреализма имел обыкновение, читая газеты, исправлять в них опечатки, после чего немедленно выбрасывать.

Мне вспоминается одна история о моем научном руководителе Юрии Дерениковиче Апресяне. Однажды я на работе оставила на столе какую-то записку. Она была написана на так называемой “оборотке”. На другой стороне листа был текст старого, ненужного, давно уже куда-то там отправленного английского письма. Придя в следующий раз на работу, я обнаружила, что в этом письме каллиграфическим почерком исправлена ошибка. Видимо, он сделал это автоматически: просто не мог видеть неправильно употребленное слово.

[2006]

Ликбез

На Масленицу многие кафе быстрого обслуживания и прочие предприятия общепита радуют своих клиентов специальным блинным меню. И вот в одной из сетей таких предприятий появился рекламный плакат. На нем были, естественно, изображены блины, а сверху красовалось: Масленица – с двумя “н”. А как вы помните, правило здесь такое, что в существительных на -ник/-ница пишется столько же “н”, сколько в прилагательных, а в прилагательном масленый пишется одно “н” по правилу насчет приставки и зависимого слова.

Причем плакат был напечатан типографским способом, наверное, не маленьким тиражом! Замечательно здесь не то, что кто-то сделал ошибку в слове Масленица, – сама по себе ошибка не такая уж вопиющая. Интереснее другое: никто из многочисленных людей, принимавших участие в утверждении, согласовании, наборе, печатании текста, его развешивании, наконец, – никто ошибку не заметил или не счел нужным исправить. Думаю, что эта история никого не удивит: такое сейчас происходит на каждом шагу.

Вот недавно у меня был такой случай. Когда мы были в Калининграде, нам помогал в организации нашего пребывания некий молодой человек – очень милый и вполне интеллигентный. И вот он предложил нам посетить мемориальный корабль и записал на бумажке его название – “Витязь”. Причем написал он “Витизь” – с и вместо я во втором слоге.

Двадцать лет назад подобное было просто невозможно. Такую ошибку не мог сделать служащий с университетским образованием, даже бывший троечник и оболтус. Только какой-нибудь совсем уж полуграмотный, средней школы не окончивший человек.

Я думаю, что дело здесь не просто в общем падении уровня владения нормами орфографии и пунктуации. Мы сталкиваемся с важным культурным феноменом: прямо на наших глазах происходит понижение статуса грамотности. Умение грамотно писать перестает быть атрибутом культурного человека, непременным условием принадлежности к образованному слою.

Я знаю, что сейчас в РГГУ у филологов на первом курсе есть практикум по орфографии и пунктуации, где студенты изучают н и нн, обособление причастных оборотов и тому подобные материи. Когда я училась на филфаке МГУ, такая мысль даже в голову никому не могла прийти: ведь если человек поступил на филфак, то нормы орфографии и пунктуации он наверняка давно освоил. Для современных же студентов такой курс обычно небесполезен, а зачастую и весьма труден. Сейчас среди молодежи встречается новый тип человека: с прекрасной грамотной устной речью, богатым словарным запасом, широким кругозором, но при этом совершенно безграмотно пишущего.

Такое уже бывало. Например, в пушкинскую эпоху представления об орфографической корректности были гораздо более либеральными, чем в наши дни.

Причины того, что сейчас происходит с грамотностью, разнообразны. Это и общая культурная ситуация, и изменение практики школьного преподавания русского языка, а кроме того – развитие техники. Впрочем, техника не только приводит к падению навыков грамотного письма – она же и помогает писать грамотно.

Те, кто пользуется компьютером, знают, что в ворде, самом популярном редакторе, есть функция проверки правописания. Если слово написано с ошибкой, ворд его подчеркнет и предложит варианты. Конечно, это работает не всегда: например, выбрать между не и ни компьютер не поможет, потому что оба слова существуют. Но вот в случае с масленицей, если бы человек набрал это слово так, как было написано на том плакате, компьютер бы сразу его подчеркнул и указал, что следует писать его с одной буквой н. Конечно, техника всегда работает механически, поэтому иногда получаются забавные штуки, но в новых версиях программ они быстро устраняются.

Так, до недавнего времени компьютер не знал слова интернет – просто потому, что его не было в словаре Ожегова, – и предлагал исправить на интернат. Слово мобильник он и сейчас не узнает и предлагает писать могильник. Про слово заморочки он робко интересуется: может быть, закорочки или заморозки? А лучшая и еще недавно работавшая шутка ворда – это слово стриптизерша, вместо которого предлагалось писать стриптиз ерша.

С этой программой у меня недавно был такой случай. Звонит мне знакомый и спрашивает, как пишется на скаку (ну, в смысле коня на скаку остановит). Я говорю, отдельно, конечно, ты бы набрал в ворде, если лень в словаре посмотреть. Он отвечает: так в том-то и дело, что я набираю, а он мне вместе не подчеркивает. Я напечатала слово – ничего подобного, все нормально. Ну как же, говорит, вот, я пишу: на скоку… Так что, если ошибок слишком много, любой компьютер запутается.

[2005]

Минускул

Перед выборами Медведева много писали о “50 событиях эпохи Путина”. Я тоже написала – про одно. Не такое уж важное, наверное, в мировом масштабе. Но для меня как раз такое, которое эту самую эпоху характеризует. Главная героиня этой истории – Лариса Тесленко. Ах, вы не знаете, кто это? Щас спою. В смысле, сейчас расскажу. А это моя коллега, лингвист и судебный эксперт. Дело было так. Весной 2004 года главный редактор нижегородской “Правозащиты” Станислав Дмитриевский опубликовал в своей газете обращения Ахмеда Закаева к российскому народу и Аслана Масхадова к Европейскому парламенту. Он был подвергнут уголовному преследованию за разжигание межнациональной вражды. На суде главным доказательством стало лингвистическое заключение, составленное экспертом Тесленко. Особенно примечателен такой фрагмент.

В обращении Масхадова есть слова: “…войну, навязанную Чечне путинским режимом”. Эксперт по этому поводу пишет: “В данном примере обращает на себя внимание написание слова путинский со строчной буквы, а не прописной – Путинский. Это стилистический прием, с помощью которого передается презрительная экспрессия”.

Я даже не задаюсь вопросом о том, каким образом “презрительная экспрессия” по отношению к режиму разжигает межнациональную рознь. Мне случалось читать в других подобных лингвистических заключениях простодушные объяснения: автор, мол, ругает власть, а власть русская по преимуществу, а значит, автор разжигает ненависть к русским. Тут мне все понятно. Я опять только примус починяю, мне про строчную букву интересно.

Между тем “Правила русской орфографии и пунктуации” 1956 года, которые пока никто не отменял, гласят:

“§ 99. Пишутся с прописной буквы прилагательные, образованные от индивидуальных названий людей, мифологических существ и т. п. (см. §§ 95–98):

а) если они являются в полном смысле слова притяжательными (т. е. выражают принадлежность чего-либо данному человеку, мифологическому существу) и содержат в своём составе суффикс -ов (-ев) или -ин (без последующего суффикса -СК-), например: Марксов “Капитал”, Далев словарь, Зевсов гнев, Лизина работа;

это то есть, если бы, например, надо было написать Вовин режим, то тут только, только с большой буквы!

“б) если они входят в состав названий, равных по смыслу “имени”, “памяти” такого-то, например: Ломоносовские чтения.

“Режим памяти Путина?” Гм. Не-а, не годится. “Режим имени Путина?” Это потом.

“Примечание 1. Прилагательные, образованные от индивидуальных названий людей, пишутся со строчной буквы: ‹…›

б) если они являются в полном смысле притяжательными, но содержат в своём составе суффикс -овск- (-евск-) или -инск-, например: толстовская усадьба, тургеневские “Записки охотника”, пушкинская квартира.

В новом, подготовленном в нашем Институте русского языка им. В. В. Виноградова РАН академическом справочнике “Правила русской орфографии и пунктуации”, правда, либерально ДОПУСКАЕТСЯ “написание с прописной буквы прилагательных на -ский в тех случаях, когда они имеют значение индивидуальной принадлежности”. И приводится пример из Пастернака насчет того, что “Живаговский дом был ближе Микулицынского”. Ну вот, так же можно написать, например, что “Путинский режим мягче Лукашенковского”. В смысле индивидуальной принадлежности. Это допускается, а значит, можно и судить за то, что это не выполняется. Как выразился в свое время сам герой, “могу, а значит, считаю, обязан”.

Да вообще зря коллега растерялась, когда на суде адвокат стал допытываться у нее про правила. Судя по опубликованной в интернете стенограмме, три раза заставила вопрос повторить, потом сказала, что пушкинский стиль не имеет отношения к путинскому режиму… А могла ведь сослаться, например, на § 102 старых Правил:

В названиях исторических событий, эпох и явлений, а также исторических документов, произведений искусства и иных вещественных памятников с прописной буквы пишется первое слово, а также входящие в их состав имена собственные.

Ну там, Петровская реформа, Парижская коммуна, Ленский расстрел. Ну и Путинский режим. А то вообще можно было указать на правила написания названий праздников.

Но меня заинтересовало совсем другое. Почему эксперта смутила строчная буква, но не смутило само слово режим? Дело в том, что у слова режим в политическом значении два, простите за каламбур, режима употребления, которые можно условно обозначить как терминологический и оценочный. В первом случае слово режим указывает на разные типы организации государства: демократический режим, авторитарный режим и т. д. – и не выражает никакой оценки. Во втором случае слово режим в сочетании с указанием на конкретного правителя выражает если не негативное, то, во всяком случае, отчужденное отношение говорящего к способу правления. Вы можете спросить, как меня часто спрашивают, когда я выступаю как эксперт в суде: а в каком словаре это написано? Да ни в каком, черт побери, что делать, если в словарях, увы, написано не все? Но вы, скорее всего, согласитесь, что сочетание сталинский режим едва ли будет уместно в устах пламенного любителя этого самого режима. Поэтому требовать, чтобы в сочетании путинский режим первое слово уважительно писали исключительно с большой буквы, – это все равно что требовать, чтобы с прописной писали путинская клика или, скажем, путинская камарилья.

Я хотела закончить объяснением того, почему этот случай кажется мне столь характерным для эпохи in question. Но потом подумала, что это, в сущности, и так понятно. Скажу лучше другое, утешительное.

Как все-таки трудно обмануть язык! Хитрит человек, старается угодить, а язык раз – и выдает его с головой.

По этому поводу не могу не рассказать историю, услышанную от математика и лингвиста Владимира Андреевича Успенского (разрешение на пересказ получено). Августовский путч 1991 года застиг его далеко от Москвы, на отдыхе. Он ничего о событиях не знал, как вдруг услышал крик: “Горбачева сняли!” Но не таков человек Владимир Андреевич, чтобы даже в этот критический момент не задуматься о смысле слов. И правда, не сказали ведь свергли. Свергают действительно снизу, а снимают-то сверху. И кто эти они, которые сняли первое лицо государства? Этот выбор глагола больше говорит о том, что у людей в головах, чем тома социологических исследований.

[2008]

Смотри не перекотлеть!

Сейчас в Москве много разных ресторанчиков и закусочных, в том числе несколько сетей кафе быстрого обслуживания. Они, конечно, конкурируют между собой, и каждая стремится привлечь к себе внимание – разными способами. Например, при помощи забавной и запоминающейся рекламы. И вот одна такая сеть рекламирует предлагаемый ею комплексный обед следующим образом.

На специальной листовке сверху написано: борщь, причем с мягким знаком на конце, запятая, котлеть (да-да, не котлеты, на конце не ы, а все тот же мягкий знак), запятая, гарнирь (опять с мягким знаком на конце), запятая и компоть – с мягким знаком. И ниже: Готовь 99 рублей. Значит, получается: “Борщь, котлеть, гарнирь, и компоть. Готовь 99 рублей”.

Этот комплексный обед существует у них довольно давно, и каждый раз, как я прохожу мимо и мне вручают рекламную листовку, я долго вчитываюсь и силюсь понять, что, собственно, имеется в виду. Пыталась даже выяснить у сотрудников кафе, но они не смогли помочь.

Итак, перечислены четыре блюда, и почему-то все слова с мягким знаком на конце, хотя ни в одном его не должно быть. Причем в слове борщ мягкого знака нет не только в русском, но и в украинском написании, – а поскольку кафе с украинским “акцентом”, украинское написание могло бы иметь значение. Оно, однако, разгадать загадку не помогает.

Стоп… Впрочем, может быть, авторы думали, что слово борщ, по-русски ли, по-украински ли, пишется с мягким знаком на конце? Эта гипотеза не кажется столь уж невероятной, если обратить внимание на то, что перед и в этой строчке стоит запятая: Борщь, котлеть, гарнирь – запятая – и компоть.

Почему запятая? Ведь это союз и между однородными членами предложения! Так если автор не знал этого простого правила, может, не знал и другого, про то, когда мягкий знак на конце слов после шипящих ставится, а когда нет? В существительных третьего склонения женского рода ставится, в существительных второго склонения мужского рода не ставится и так далее. Ну а если он думал, что в слове борщ мягкий знак законный, может быть, в остальных трех словах поставил его по аналогии? Это версия, так сказать, орфографическая.

Есть еще версия грамматическая. Возможно, все дело в призыве готовить 99 рублей. Повелительное наклонение готовь как раз оканчивается на этот самый мягкий знак. Ну вот, может быть, по аналогии с готовь появилось и котлеть – как бы повелительное наклонение от несуществующего глагола котлетить, гарнирь – от столь же мнимого глагола гарнирить, ну и компоть – от компотить.

Правда, с борщом опять загвоздка выходит. Если представить себе глагол борщить, что, кстати, как раз нетрудно (ведь есть глагол переборщить), то в повелительном наклонении он должен быть скорее не борщь, а борщи – как переборщи. Так что тоже хоть и получается, но с натяжкой.

А вот версия культурно-историческая. Возможно, у автора были отдаленные воспоминания о том, что вроде по старой орфографии на конце слов писали что-то еще такое лишнее. Ну, там, мягкий знак или твердый – это уже детали. Некоторые, между прочим, думают, что на конце слов писали ять.

Но ведь что-то же они имели в виду! Так что же? Впрочем, если цель рекламы состоит в привлечении внимания, то в моем случае она достигнута. Мое внимание этому кафе было обеспечено. Правда, комплексный обед я так и не попробовала.

[2005]

Корректность

Несколько лет назад под маркой одного из крупнейших издательств были напечатаны школьные тетради, на обложках которых были нарисованы бритые парни и девушки в кожаных куртках и тяжелых ботинках, а на обратной стороне обложки напечатан словарик скинхеда. В него включены такие термины, упасть на очко (“испугаться”), просквозить стрелку (“не прийти на встречу”), снять слепок (“ударить по лицу”), старшаки (“наиболее активные скинхеды”), модники (“неагрессивная и наименее авторитетная часть скинов”, носят скиновскую символику, но не участвуют в “подвигах”). Тираж тетрадок составил 200 тысяч экземпляров. Последовали протесты общественности, разразился скандал. Издательство заявило, что не имеет к тетрадям отношения, что его маркой воспользовались мошенники, причем произошло это еще в 2002 году, а три года спустя националистические тетрадки откуда-то выплыли вновь. Разгневанные родители школьников завалили тетрадками прокуратуру: мол, какие-то влиятельные силы упорно занимаются насаждением нацистской идеологии среди российской молодежи. В издательстве все это назвали грязной пиар-акцией с целью опорочить его доброе имя.

Скорее всего, тетрадки не были задуманы ни как провокация против издательства, ни как националистическая вылазка. Просто люди, выпустившие тетрадки, решили, что, сделав их дизайн максимально неформальным и непохожим на традиционный – с гимном или таблицей умножения на задней обложке, они увеличат их привлекательность для школьников, а значит, возрастет и объем продаж, а остальное им было безразлично.

Но меня в этой истории заинтересовало другое. Скандал активно освещался в прессе, при этом разные издания напечатали изображение задней обложки тетради с пресловутым словариком скинхеда. И почему-то никто из журналистов не обратил внимания на интересную деталь. В словарике есть выражение просквозить стрелку – “не прийти на встречу” (кстати, не знаю, что авторы нашли в нем уж такого специфически скиновского – это просто элемент молодежного сленга). Но я не об этом. В толковании написано: не приДти на встречу.

Действительно, написание приДти наряду с прийти до 1956 года считалось допустимым, но в “Правилах русской орфографии и пунктуации” в качестве единственно правильного варианта было утверждено написание прийти.

Для этого решения имелись определенные основания. В написании приДти “д” появилось под действием аналогии идти. В самом же глаголе идти “д” принадлежит основе настоящего времени (иду, идешь), а в форме инфинитива идти тоже возникло по аналогии. И его нет в приставочных глаголах зайти, дойти, перейти и т. д. И вот в 1956 году прийти было решено писать по аналогии с ними, поскольку прийти – тоже приставочный глагол. В общем, так или иначе, но сейчас орфографические словари допускают только написание прийти, но не придти и не притти. Правда, по непонятным для меня причинам, система проверки орфографии в ворде вопреки всему разрешает написание придти. Но это дела не меняет. Забавно, между прочим, что при таком стремлении к ультрасовременности авторы злополучных тетрадок допустили столь архаическое написание.

В общем, наверно, плохо, когда школьные тетради идеологически не выдержанны. Но если они оформлены с орфографическими ошибками, то это уж точно никуда не годится.

Чему же тогда бедный школьник должен верить, если не собственным тетрадям? Эта история напомнила мне наше семейное предание. Мой папа, будучи первоклассником, принес из школы тетрадь, в которой под его каракулями красовалось указание учительницы: “Пиши чистее!” Но дело-то было в 30-е годы прошлого века. С тех пор можно было и подучиться.

[2006]

Сверстницы в колготках

Зашла я тут недавно в супермаркет. Ну, покидала в корзинку какой-то еды и еще кое-что по мелочи, встала в очередь в кассу. Стою, думаю о своем. Очнулась, а очередь моя давно подошла, молоденькая кассирша все уже пересчитала, только на дне корзинки лежат детские колготки. Кассирша колотит в отчаянии по клавишам своего кассового компьютера, а на экране снова и снова загорается надпись: “Товар не найден”. Очередь волнуется. Я пригляделась, а она, оказывается, написала: кАлготки. Вот компьютер и не находил товар.

Из этой истории можно, конечно, вывести субъективно мне приятную мораль: знание орфографии все еще кое-где у нас порой не совсем бесполезно. Но я бы не стала преувеличивать.

Когда моя подруга Лена Вигдорова, услышав мой рассказ, назидательно произнесла: “Вот! Нужен курс русского языка для продавцов”, я пораженчески ответила, что, пожалуй, проще в кассовую программу ввести возможность поиска с опечаткой, как это сделано во многих искалках.

А потом я задумалась вот о чем: почему, собственно, слово колготки пишется через о? Происхождение его хорошо известно. Это слово, заимствованное из чешского (по-чешски kalhoty – штаны) и пришедшее в русский язык вместе с самим предметом на рубеже 50-х и 60-х годов XX века.

Замечательно при этом, что в русском языке есть старое, у Даля отмеченное слово колготиться (и его производные – колгота, колготной). Даже трудно поверить, что между этими словами нет связи.

Действительно, натягивание колготок утром спросонья на сонного и мягкого со сна ребенка – это ли не яркий пример колготы?

Даже те, кто знает про чешское происхождение, часто думают, что это, мол, конечно, заимствование, но корень-то, наверно, общий, славянский. А вот и нет! В чешский это слово пришло из итальянского – от слова, обозначающего род обуви. Сам корень, между прочим, хорошо нам известен по слову Калигула. Этот римский император провел свое детство в военных лагерях, так как его мать постоянно сопровождала своего мужа Германика. Прозвище Калигула значит Сапожок – уменьшительное от caliga (название солдатской обуви). Такое имя дали ему солдаты, видимо, умиленные видом ребенка в военной одежде и обуви. А вот к французскому culotte, известному всем по слову санкюлоты (“бесштанники”) и связанному с латинским culus – “зад”, колготки, вопреки моей первоначальной гипотезе, отношения не имеют.

Так вот. Те, кто пережил пришествие колготок, помнят это очень хорошо. Девочек чудное изобретение спасало от вечного страха сверкнуть из-под короткого форменного платья полоской голого тела над чулками или – того хуже – уродливыми теплыми штанами.

Сначала о колготках ходили слухи: “Ты представляешь, как удобно, штанишки прямо с чулочками”.

Лена Вигдорова точно помнит, что в 1961 году, когда она училась в первом классе, у одной девочки из их класса были колготки – предмет всеобщей зависти. Две пары. К концу первого класса они совсем истерлись, мама девочки их штопала, а потом и надставляла. Но уж ко второму классу, в 1962 году, пара колготок появилась и у самой Лены. И это было счастье.

Подобные воспоминания есть у многих женщин. В литературном проекте Екатерины Деготь “Память тела. Нижнее белье советской эпохи” есть рассказ одной из участниц о ярчайшем воспоминании детства – чешских колготках.

Она ежедневно любовалась упаковкой, на которой было написано “Детские чулковые рейтузы”. И по-чешски kalhoty.

Тогдашний директор “Детского мира” в одном из интервью говорил о том, что закупки колготок и обуви в свое время изрядно поддержали экономику братской Чехословакии. Через какое-то время колготки стала производить и советская легкая промышленность. Ну и пошло-поехало. Окраска бежевых колготок Тушинской чулочной фабрики в экзотические цвета и борьба со стрелками при помощи лака для ногтей – это уже мои личные воспоминания. Кстати, А. Вознесенский в поэтическом сборнике, вышедшем в 1976 году, упоминает “нашу сверстницу в колготках” – воспринимая колготки как самую яркую примету своей современницы.

Итак, вернемся к слову. Как мы видим, импортируя колготки, пуристически настроенная советская власть сначала не собиралась импортировать и слово.

Но чулковые рейтузы не имели шансов выжить. Это неуклюжее обозначение, видимо, было вытеснено неофициальным наименованием колготки.

Отсюда и написание. Судя по всему, слово какое-то время бытовало как неформальное устное обозначение в околоторговой среде, а уж потом было зафиксировано на бумаге. О вместо а в нем появилось в соответствии с некоторыми внутриязыковыми закономерностями, а возможно, и под влиянием глагола колготиться. Все это произошло, по-видимому, еще до массового выброса колготок на советские прилавки. И вот почему я так думаю.

В том же разговоре Лена Вигдорова поделилась со мной еще одним детским воспоминанием. У них дома шел ожесточенный спор: где ставить ударение в слове колготки. Победила точка зрения, которой придерживались, в частности, писательницы Фрида Вигдорова и И. Грекова, – что надо говорить с ударением на последнем слоге – колготкъ. Поскольку коготкъ, а также чулкъ и носкъ. Лена помнит, как папа сказал, что уж если Фрида так считает, то и он будет говорить колготкъ. Что до ударения, то я спросила об этом у Андрея Анатольевича Зализняка. Он сказал, что прав народ, а не интеллигенция.

Не буду сейчас воспроизводить все акцентологические рассуждения, но суть в том, что именно вариант колгутки, колгуток, а не вариант колготкъ, колготкув соответствует тенденциям оформления обозначений парных предметов в русском языке.

У меня нет сведений, распространилось ли произношение с ударением на последнем слоге сколько-нибудь широко или осталось в пределах нескольких московских семей, но во всяком случае оно не закрепилось и не оставило следов в словарях (даже с пометой “не рек.”). Однако сама возможность подобной дискуссии говорит о том, что многие люди узнавали слово колготки сначала написанным – скорее всего, на ценнике.

[2006]

Орфографическая подстава

Мой отец родился в 1928 году, 5 декабря. Ну, число – это так, а вот год важен для дальнейшего повествования. Читатель легко может прикинуть, в каком примерно году он окончил институт. Учился он в МАИ. Я тут случайно нашла интересный документ, который лежит на сайте Спортивного клуба МАИ: “Публикации газеты «Пропеллер» на темы, связанные с туризмом”. Вот что там, в частности, есть:

“№ 41 (809), 3 декабря. А. Иванов. “Отлично учиться – культурно отдыхать”. “Лето 1948 года. Альпинистский лагерь встречает студентов МАИ. Много и новичков, которые попали в лагерь впервые. Среди них студент моторостроительного факультета Борис Левонтин. День зачетного восхождения на гору Софруджу. Окончив занятия в лагере, большинство спортсменов-студентов группы, в которой был Борис, через Клухорский перевал вышли к берегу Черного моря у Сухуми. Этим летом Левонтин снова поехал в горы. Осенью и зимой альпинисты занимаются близким по духу альпинизму горнолыжным спортом. Ходит на тренировки и Борис Левонтин. Комсомолец Левонтин отлично учится и руководит курсовым бюро ВЛКСМ”.

Читатель, наверное, недоумевает, при чем здесь орфография. Как сказано в анекдоте про экзамен по русскому языку в украинской школе, далi буде.

Ну вот.

Человек, знакомый немного с отечественной историей, в частности с тем, что знаменитое “дело врачей” было лишь наиболее яркой частью “плана Сталина”, не очень удивится, узнав, как сложилась карьера этого энтуазиастического молодого специалиста по авиационным моторам, комсомольца, спортсмена и просто красавца, отец которого, крупный инженер-строитель, был в качестве израильского шпиона своевременно арестован.

Не буду углубляться в эти страницы семейной истории, и так понятно, с какими распростертыми объятиями ждали юного авиамоторостроителя на соответствующих предприятиях.

Короче, в результате он сменил специальность и стал заниматься торговым машиностроением. И в этой области добился-таки успеха и даже защитил диссертацию. Ах, орфография? Далi буде. Теперь уже совсем скоро.

Итак, диссертация.

Защита диссертации явно была отчаянным вызовом судьбе, доказательством того, что несмотря ни на что. Мама говорила, что никогда не видела отца более счастливым, чем после защиты диссертации. Но до последнего момента было неясно, чем все закончится. Мама рассказывала, что она на защите не присутствовала, что даже не покупала заранее цветов, чтобы не сглазить, что потом уже было поздно и приличного букета было не достать и что шофер такси, в котором она ехала на банкет, подарил ей пышный георгин, украсивший ее убогий букетик.

Но это потом. А сначала папа пришел в институт в день своей защиты и увидел объявление, взглянув на которое решил, что все кончено. И вот мы добрались до орфографии. Объявление гласило, что такого-то числа в такое-то время состоится защита диссертации на соискание ученой степени кандидата технических наук на такую-то тему тов. Левонтином Б. Н. Понимаете? Возможно, пока не понимаете. Окончание творительного падежа. Не Левонтиным, а Левонтином. Строго говоря, тут не орфографическая, а грамматическая проблема, ну да это сейчас не так важно.

Это действительно трудное место русской грамматики. Собственные имена на -ов и -ин при склонении по-разному выбирают окончания существительных и прилагательных. Например, города типа Ростов имеют окончания существительных (живет под Ростовом, – ом, как домом), а фамилии имеют набор окончаний притяжательных прилагательных (с Николаем Ростовым, – ым как отцовым (домом) и как красивым). Но то русские фамилии. А иностранные склоняются как существительные. С Петей Цаплиным, но с Чарли Чаплином. Поэтому многие фамилии звучат двусмысленно – орфография дает возможность признать человека за своего или нет. В общем, как у Ильфа и Петрова: “Галкин, Палкин, Малкин, Чалкин и Залкинд”.

Я еще вспоминаю, как в застойное время некий асоциальный художник, которому все же надо было на что-то жить и который поэтому пробавлялся то ли бюстами основоположников, то ли чем-то еще в этом роде, угрюмо говорил, что он, мол, Ленинов делал. За формой Ленинов вместо Лениных – как бы непонимание внутренней формы слова, незнание того, что это фамилия (ну, псевдоним, по легенде в честь Ленского расстрела демонстрации рабочих). Ленин при этом предстает как некий мифологический персонаж – и как арт-объект.

А вот еще яркий случай, который я знаю от коллеги, Владимира Ивановича Беликова. Книга: Проф. Д. Н. Ушаков. “Орфографический словарь”. Учпедгиз. М., 1935. Вот примеры из раздела “Важнейшие сокращения, пишущиеся сплошь прописными буквами”, стр. 160:

“ВКП(б) (вэкапэбэ) – Всесоюзная коммунистическая партия (большевиков); РСФСР (эрэсэфэсэр) – Российская социалистическая федеративная советская республика. СССР (эсэсэсэр) – Союз советских социалистических республик.

А что, есть ведь общее, до сих пор действующее правило, что в собственных именах, состоящих из нескольких слов, с прописной буквы пишется только первое слово, а остальные со строчной. Но только из этого правила на каждом историческом этапе делаются почтительнейшие исключения.

Сейчас, например, пишут Государственная Дума (по общему правилу, естественно, должно быть Государственная дума, а когда без определения, то Дума). Ну а раньше – понятное дело. И вот – поверить невозможно. Профессор Ушаков! Орфографический словарь! Учпедгиз! Москва! 1935 год! И – коммунистическая с маленькой буквы, партия с маленькой буквы… Потому что общее правило. Вот уж где действительно можно сказать: твердость в каждом знаке.

Сейчас моя история про диссертацию кажется странной. Ну написала какая-то тетенька как попало объявление. А если и не как попало, а точно по правилам? Да даже если и нарочно свредничала? Вообще, когда человека зовут Борис Натанович, то что уж смотреть на буквы в окончании! Но нет – просто мы забыли, как была устроена культура еще недавно. Это сейчас все кричат кто во что горазд и никто никого не слышит. А в то время умели читать между строк газеты “Правда” и определять перспективы по расположению вождей на трибуне. Намек на намек улавливался всеми и безошибочно считывался. И в шепоте громоподобно звучала каждая замененная буква.

[2006]

Всюду жизнь

Иногда нервы не выдерживают.

Вообще-то обычно я отлавливаю и описываю всевозможные языковые казусы с плохо скрываемым удовольствием. С охотничьим, я бы сказала, азартом. В исследовательском любопытстве есть что-то людоедское. Я помню, много лет назад на меня произвела большое впечатление одна телевизионная передача. Там рассказывалось о двух чрезвычайно симпатичных биологах, супружеской паре, которые живут в лесу посреди Чернобыльской зоны и там занимаются своими исследованиями. Материал богатейший – всякие там мутации, возникшие под влиянием радиации. Они только что руки не потирали и с трудом сдерживались, чтоб не воскликнуть: какая, мол, удача! Я запомнила выражение: прямо слюни капают. В смысле, так интересно. При этом, будучи нормальными людьми, они, конечно, стесняются этих своих чувств, но противостоять им почти не могут.

Вот и у меня обычно слюни если не капают, то пузырятся.

Но иногда простые человеческие чувства захлестывают. Причем как-то внезапно и как раз по пустякам.

В передаче “Культурная революция” как-то говорили о русском языке. Тема была: “Грамотность – пережиток прошлого”. И вот за кадром женский голос демонстрировал эту самую грамотность, которая, мол, не пережиток. Для этого голос разбирал само предложение “Грамотность – пережиток прошлого”: что одной чертой подчеркивается, что двумя, ну и там “существительна-прилагательна”. Такой аттракцион. В частности, нам сообщили, что прошлое – это существительное второго склонения.

Тут во мне скоропостижно умер исследователь и ожил репетитор, и я начала шизофренически объяснять телевизору, что второе склонение – это значит, что склоняется, как поле, то есть прошлое, прошлоя, прошлою, прошлоем и т. д. На самом деле существительное прошлое – это бывшее прилагательное (ср. прошлые заслуги), и падежные окончания у него – как у прилагательных. Да нет, конечно, это заковыристое место. Я всегда на него обращала внимание учеников и подсовывала для разбора слова типа мороженое, заведующий или кондитерская. Ну просто – кто за язык-то тянул? Позвонили бы хоть кому-нибудь, проверили. Вот удивительно, ну почему так: стоит человеку начать с пафосом обличать всеобщую неграмотность, как он что-нибудь сам и ляпнет? Да пустяк, конечно, полно и похуже ошибок, чего я так раскипятилась, сама не знаю.

А на следующий день я отправилась на праздничный концерт по случаю юбилея детского досугового центра, где занималась моя дочь. Концерт вела приглашенная профессионалка – такая, с прической, с профессионально приподнятой и профессионально задушевной интонацией и профессиональными стихами.

Меня, кстати, всегда удивляет: ведь эти стихи пишут за деньги специально обученные люди, ну черт с ним, с художественным качеством, но стопность можно выдержать? И не рифмовать моя и всегда?

Так и сыпалось: нравственность, духовность, призвание, вдохновение, а среди них нет-нет да и проскакивало (для задушевности) словцо типа симпатулистый. В общем, надо быть Владимиром Сорокиным, чтобы достоверно воспроизвести этот дискурс. Венцом всего явилась история о сыне преподавательницы балета, который тоже почувствовал в себе Призвание, его сейчас с нами нет, он танцует в Америке. И дальше фраза, произнесенная с этой интонацией… В классификации интонационных конструкций (ИК) Елены Андреевны Брызгуновой это называется ИК-6: подъем тона, который (тон) потом не падает, а так и держится “на высоте” некоторое время. Получается так… взволнованно. Фраза следующая (после сообщения, что его нет с нами): “Но пусть ему по-доброму икнётся!”

Вот только не надо мне говорить, что это я такая эстетка, придираюсь, а человек дарит людям радость. Я сама слышала, как сидящие рядом мамашки, забыв даже на время волноваться за своих чад, которым предстояло выступать, оживленно обсуждали, что будет, если икнется по-злому.

А впрочем, все не так плохо.

Одна из моих любимых реклам (тут, признаюсь, исследовательский восторг безоговорочно побеждает) – это реклама жвачки про долгий вкус с жидким центром. И вот недавно я краем уха уловила в рекламе что-то вроде с мягким наполнителем.

Мягкий наполнитель – конечно, не бог весть какая замена жидкому центру, но это значит, что там, в сферах, которые, в отличие от Академии наук, могут реально повлиять на язык, кому-то что-то когда-то режет ухо. Ура!

Да и мои любимые пастила со вкусом йогурт и зефир с ароматом клубника фабрики “Ударница” тоже, видимо, в результате происков зануд вроде меня были переименованы в пастилу со вкусом йогурта и зефир с ароматом клубники.

Или вот еще: торговый центр “Мега” проводит предновогоднюю рекламную кампанию. Ну, помимо чудной формулировки шопинг подарков (шопинг здесь управляет родительным падежом по аналогии со словом покупка), замечательно вот что. В прошлых рекламных кампаниях “Мега” писала ключевое слово шопинг через два п (Отдайся шоппингу, Шоппинг от всей души), а теперь последовательно пишет через одно п, как рекомендуют авторитетные словари.

Вообще орфографисты выбрали написание без удвоения согласной скорее на том основании, что в произношении никакого долгого согласного тут нет, а многие заимствованные слова в русском языке не сохраняют написание с двойной согласной (например, слова офис или адрес). Но, по-моему, тут важно еще вот что. При написании шоппинг слово shopping заимствуется в готовом виде, а написание шопинг наводит на мысль о том, что оно прямо в русском языке имеет свою внутреннюю форму: что -инг – это почти уже русский суффикс (есть же слова типа зацепинг), при помощи которого от почти уже русского слова шоп и образуется почти совсем уже русское слово шопинг. И удвоению согласной тут взяться тогда неоткуда, правило же действует в английском языке, а не в русском.

Но авторы новой рекламной кампании едва ли руководствовались этими соображениями. Они ПРОСТО ПРОВЕРИЛИ ПО СЛОВАРЮ. А проверив, пересмотрели всю свою рекламную продукцию и все исправили. Ура! Ну, почти все. Трогательный след этой титанической борьбы виден на рекламном буклете: “Ваш путеводитель в мир Мега”, где крупно написано Шопинг подарков, а повыше более мелко – шоппинг, досуг, комфорт. Проглядели. Ну да ничего, прощаем, старались же.

[2007]

Роскошь человеческой коммуникации

Снова о словах

В телепередаче Александра Архангельского “Тем временем” говорили как-то о феномене Живого Журнала. И вот в какой-то момент состоялась короткая пикировка между журналисткой Анной Наринской, весьма критически отзывавшейся о ЖЖ, и Антоном Носиком – создателем Lenta.ru и одним из отцов-основателей русского ЖЖ. В ответ на какую-то реплику Наринской Носик, слегка даже раздраженно, сказал: “Ну зачем употреблять слово общение, когда есть слово коммуникация?” Все развеселились, так что ответ журналистки “Мы же по-русски говорим!” потонул в общем смехе. Такая реакция понятна: реплика Носика прозвучала как парадокс, поскольку в ней вывернута наизнанку стандартная формула блюстителей чистоты языка – мол, зачем новое заимствованное слово, когда уже есть старое (хотя зачастую старое – тоже заимствование или, как в случае с общением, калька). Ну там, зачем нам чужое слово брокер, когда есть хорошее русское слово маклер. Или тем более – зачем слово имидж, когда есть образ.

Услышав слова Носика, я чуть не подпрыгнула от восторга.

Приятно все-таки, когда жизнь подтверждает науку. Дело в том, что лингвисты уже обратили внимание на специфику русских слов общаться и общение.

Анна Вежбицка отметила эти слова в числе “культурных” русских слов, не имеющих английских эквивалентов. По ее мнению, в русском языке существует “культурный скрипт”: “Хорошо, если человек хочет сказать другим людям, что он думает/чувствует”, что и проявляется в таких выражениях, как излить душу, душа нараспашку, а также и в слове общение.

О специфике русского общаться написала Анна Зализняк. Это слово обычно подразумевает, что люди разговаривают в течение некоторого времени, преимущественно с целью поддержания душевного контакта, ощущения общности. Общение в русской языковой картине мира – это большая ценность и источник радости.

В последнее время появились смешные употребления глагола общаться и его производных применительно к конкретным ситуациям:

“Маша там общается по телефону с Петей, дообщается и придет.

“Прообщались три часа.

“Надо общнуться.

Театральный критик Майя Туровская связывает такое распространение глагола общаться в обиходном языке с театральным жаргоном (в системе Станиславского общение – одно из центральных понятий).

В русском языке и раньше существовала идея разговора, который ведется не столько ради предмета разговора, сколько ради самого процесса, ведется неспешно и незлобно. Это слово беседа – а также глагол беседовать. Как сказано у Саши Соколова:

“Между собакой и волком –

Время для частных бесед:

Пусть незатейлив обед,

Все вы обсудите толком

Вместе с собакой и волком.

Но в случае беседы имеет место удовольствие больше интеллектуального свойства, а радость общения связана именно со слиянием душ.

Надо сказать, что русский язык вообще отличается пристальным вниманием к нюансам человеческих отношений (вот еще специфическое русское слово). Ничего удивительного, что слово общение приобрело в русском языке все эти оттенки теплоты, душевной близости и вообще – отношений.

Излишне говорить, что в слове коммуникация всего этого нет.

Поэтому спор Антона Носика и Анны Наринской – это спор вовсе не стилистический, а концептуальный. В возгласе “Зачем употреблять слово общение, когда есть слово коммуникация?”, собственно, вся суть разногласий уже определена.

Если концептуализовать ЖЖ как способ общения, то дальнейший ход рассуждений очевиден. Это общение суррогатное, поскольку ты не видишь глаз собеседника и вообще. На такое общение идут люди одинокие, которые не могут найти родные души в реальном мире, а с другой стороны, выросшие на суррогатном общении подростки потом уже не могут общаться полноценно. Примерно в этом смысле и высказывалась Наринская.

Если же использовать не слово общение, а слово коммуникация, то все выглядит совершенно иначе. ЖЖ дает возможность связываться и вести диалог не только с теми людьми, с которыми и так знаком. Круг собеседников оказывается принципиально незакрытым, и вовсе не обязательно с каждым из них вступать в отношения в этом самом русском смысле, не обязательно каждого впускать в свою душу. Конечно, с кем-то из бесконечного числа собеседников можно и подружиться, но это уже вопрос отдельный. Примерно в таком ключе и высказывался Носик.

[2007]

Вы не скажете?..

Как-то раз я со взрослым уже тогда сыном и маленькой дочкой собралась съездить на дачу. Дело было в начале лета, нового расписания электричек у нас еще не было, так что пошли наугад. Увидев на станции народ, мы подумали, что поезд скоро, поэтому надо бы сыну пойти побыстрее за билетами.

У стоявшей на платформе бабушки я спросила: “Скажите, пожалуйста, во сколько поезд?” Она раздумчиво ответила: “Нет, это вы не успеете”.

Не дожидаясь продолжения, сын с тяжеленным рюкзаком рванул к кассе. Бабуля между тем развивала свою мысль: “Ну, если только поезд задержат…” Я не выдержала: “Простите, вы можете мне сказать, во сколько электричка?” – “В десять тридцать четыре”. Я говорю: “Боже мой, так это еще через целых шесть минут!” В результате мы прогулочным шагом дошли до кассы, где нас ждал запыхавшийся Гриша с билетами, и еще минуты три стояли все вместе на платформе.

Я понимаю, что у людей разный темп ходьбы, что у всех свои представления о времени и о том, насколько заранее нужно приходить на станцию, но почему нельзя было просто ответить на заданный вопрос, а не делиться вместо этого своими соображениями в духе гоголевских мужиков: доедет это колесо до Москвы или не доедет?

На такую манеру отвечать на вопросы как-то обратила внимание замечательная лингвистка и наблюдательная женщина Татьяна Михайловна Николаева (в новом издании вынуждена отметить, что, увы, покойная). Человек идет в гости в дом, где раньше не был. Дорогу ему объяснили, в качестве ориентира указав булочную. “Скажите, пожалуйста, где здесь булочная?” – спрашивает он у прохожего. “Нет, она уже закрыта”, – отвечает тот и идет дальше.

Противоположную манеру отвечать на вопросы демонстрирует Джером К. Джером. В повести “Как мы писали роман” он, в частности, рассказывает про свою служанку Аменду, которая всегда отвечала точно на поставленный вопрос. Однажды он спросил у нее: “Аменда, вы не знаете, который час?” – “Знаю, сэр”, – ответила она и замолчала. “Аменда, я спросил у вас, который час!” – “Нет, сэр, вы спросили, не знаю ли я, который час, и я ответила, что знаю”.

Нетрудно заметить, что это очень типичный пример английского юмора. Впрочем, приведенные диалоги из российской жизни тоже хорошо вписываются в русскую картину мира. Это ведь оборотная сторона пресловутой русской душевности. Когда вы обращаетесь к человеку, ему мало просто формально ответить на ваш вопрос, он хочет проникнуть в ваши намерения, озаботиться вашими проблемами, дать дельный совет или хотя бы посочувствовать.

Вспоминается очень смешной анекдот, в котором необыкновенно ярко виден затравленный модными на Западе психоаналитиками бедняга. Человек спрашивает у прохожего: “Скажите, пожалуйста, где находится вокзал?” Тот отвечает: “Не знаю. Но хорошо, что мы с вами об этом поговорили”.

Наконец, говоря о вопросах и ответах, нельзя не вспомнить забавную еврейскую манеру отвечать вопросом на вопрос. По этому поводу лингвист Григорий Ефимович Крейдлин как-то написал даже специальную статью. Эпиграфом к ней служил известный еврейский анекдот: “Почему вы отвечаете вопросом на вопрос?” – “А как надо?”

[2006]

Ой, мамочки!

В одном психологическом журнале я прочитала обсуждение вопроса о том, почему мы испытываем неловкость, когда слышим слово мать? Нет-нет, не в смысле мать-перемать, а в самом обычном. Оно кажется нам слишком официальным – и в то же время грубым. Ну, там, мама подростка обижается, услышав, что он в разговоре с друзьями говорит моя мать, и т. п.

Проблема эта возникает, только когда речь идет о выборе говорящим обозначения для собственной матери или матери собеседника. В остальных случаях слово мать обычно звучит совершенно естественно и даже единственно возможно. Нам едва ли придет в голову требовать заменить мать на мама в таких контекстах: “Мать Пушкина звали Надежда Осиповна”, “Я хотела бы стать хорошей матерью”, “Настоящая мать – не та, которая родила, а та, которая воспитала”. Можно еще себе представить выражение приемная мама, но уж совсем странно для непривычного уха суррогатная мама, биологическая мама. Хотя в последние годы очень распространилось уже не только сочетание суррогатная мама, но и прелестное сокращение сурмама, но это скорее элемент специфического жаргона.

Вообще-то ситуация, когда имеется некоторый термин родства, а кроме него – слово или несколько слов для более интимного и персонального упоминания соответствующего родственника, совершенно нормальна.

В других языках тоже есть аналоги пары мать – мама. Но дьявол, как всегда, в деталях. Например, по-немецки есть слово Mutter (“мать”) и слова Mutti и Mama. Но распределение немного не такое, как в русском языке. Конечно, в обоих языках человек в анкете напишет мать (Mutter), а дома обратится мама (Mutti или Mama). Однако по-русски мы скорее скажем: “Передайте привет маме”, тогда как по-немецки – Grüßen Sie Ihre Mutter. Слыша от хорошо говорящего по-русски немца вопрос: “Твоя мать еще живет?” (буквальный перевод нейтральной фразы Deine Mutter lebt noch?), вздрагиваешь и отчетливо понимаешь, что по-русски надо сказать: “Твоя мама жива?” По-русски, рассказывая о своей семье по радио или телевидению, человек вполне может сказать: моя мама делала то-то и то-то. Если сказать моя мать, это может прозвучать грубовато. По-немецки же здесь нейтрально сказать Mutter, тогда как Mutti или Mama прозвучит неуместно по-домашнему. В русском слово мама выходит за пределы домашнего круга и захватывает часть контекстов, которые в других языках, как еще недавно и в русском, числятся за словом мать. Которое, в свою очередь, теряет позиции и начинает восприниматься как слегка отчужденное наименование. Впрочем, такой захват не всегда проходит безболезненно. Часто человек вообще не может выбрать ни одно из двух слов: мать кажется ему слишком официальным или грубым, а мама – слишком интимным. Многие выходят из положения при помощи различных стилизованных наименований (скажем, матушка) или нарочито игровых (например, мамашка, маман, родительница).

Это не стоит слишком психологизировать. Во всяком случае, не так прямолинейно. Вот, мол, раз мы предпочитаем говорить не мать, а мама, значит, мы инфантильны. Существует речевой этикет, и он меняется. Речевой этикет – вещь очень условная. Конечно, какие-то его особенности у тех или иных групп, культур и т. п. могут что-то там отражать. Так, традиция обращаться к родителям на вы практически исчезла (хотя я знаю людей, в семьях которых это было принято до самого последнего времени). Вероятно, в таком изменении разумно усмотреть отражение эволюции семейных отношений. Однако невозможно в каждом случае устанавливать связь между конкретной речевой формулой и душевной жизнью людей.

Юрий Михайлович Лотман в своих лекциях приводил такой пример из переписки XIX века: на письмо, начинавшееся с обращения “Милостивый государь мой” страшно обиженный адресат ответил письмом, которое начиналось так: “Милостивый государь мой, мой, мой”. Сейчас нам трудно понять его обиду, а на тогдашний слух нейтрально было милостивый государь, а лишнее мой сообщало обращению то ли неуместную фривольность, что ли пренебрежительность, то ли что-то еще. Но это ведь чистая условность. Вот сейчас часто приходится слышать: какой ужас, отчество выходит из употребления, кому пришло бы в XIX веке сказать об уважаемом человеке, например, Александр Пушкин. А как раз в XIX веке именно так и было: “Сочинения Александра Пушкина”. Это потом писателей стали именовать с отчеством. Между прочим, раньше обращение к человеку по имени-отчеству само по себе звучало иначе, чем сейчас, – это было обращение скорее частное, неофициальное, в отличие от разных милостивых государей, превосходительств и сиятельств.

А вот какую забавную и характерную историю я прочла в Фейсбуке незнакомого мне Андрея Гудина:

“Примерно в 1973 году, может и в 1974-м, в московской школе на политинформации я, будучи третьеклассником (или четвероклассником), отвечал на вопрос учительницы об очередной внешнеэкономической победе СССР. Не помню сути этой победы, но о ней трубили все советские газеты. Несколько иной взгляд на это событие был у “Радио Свобода” и у “Голоса Америки”. Я рассказал так, как писали в газетах. Учительнице ответ понравился, но она задала дополнительный вопрос:

– А как зовут министра иностранных дел?

И тут я сознательно, делая вид, что это у меня вырвалось автоматически, сказал:

– Андрей Громыко…

Весь класс весело ухмыльнулся!

Мудрая учительница поняла мою выходку и не сдержала улыбки, но, мгновенно взяв себя в руки, аккуратно уточнила:

– Надо же полностью называть!

Я исправился: – Андрей Андреевич Громыко.

По реакции моего класса и учительницы на это я понял, что “Голоса” слушали все. Но помалкивали.

А вот после урока на перемене мои товарищи одобрительно мне сказали: “Ништяк ты прокололся!” (Слов “классно” и “круто” тогда не было.)

Я был доволен…

Возвращаясь к обозначениям матери (мать, мама, мамка, маманя, мамаша, матушка и т. д.), можно заметить, что каждое из них имеет свои стилистические особенности и свою историю.

Возьмем, например, слово мамаша. Если обратиться к русской классической литературе, видно, что когда-то в этом слове не было ни иронии, ни высокомерия, ни грубоватости.

У Толстого, например, Николенька из “Детства” ласково обращается к своей любимой матери: “Ах, милая, милая мамаша, как я тебя люблю!” Так же обращается к матери Раскольников у Достоевского. Да, собственно, и другие герои Достоевского, Толстого, Тургенева. Однако потом с этим словом что-то происходит: оно приобретает вульгарную окраску. Обращение мамаша типично для героев Зощенко. Например, тип с усиками, которого сопровождала в поезде нагруженная узлами старуха и которого пассажиры сначала осудили за эксплуатацию домработницы, но потом амнистировали, узнав, что старуха не домработница, а мать, говорит: “Положите, мамаша, ногу на узел – унести могут”.

Одна знакомая рассказала мне такую историю. Она позвонила в английскую школу, чтобы справиться насчет собеседования, и начала так: “Мне одна мамаша сказала…” На это завуч резко ответила: “У нас здесь таких слов не употребляют” – и не стала продолжать разговор. “Ну почему? – жаловалась знакомая. – Ведь так всегда говорят в поликлинике, в детском саду. А как сказать? Одна мать? Одна знакомая, у которой тоже есть ребенок?” В общем, девочка учится в другой школе, не английской.

[2007]

Зайка моя!

В числе прочих необходимых для жизни речевых навыков человек осваивает то или иное количество ласкательных обращений. На русском Севере мне довелось видеть, как во время свадебного обряда жених, в частности, должен был, поднимаясь по лестнице и входя в дом, сопровождать каждый шаг новым обращением, адресованным невесте.

Любовные обращения – вполне самодостаточный способ выражения любви.

Если сказать – как в названии фильма – Милый, дорогой, любимый, единственный, то дальше можно ничего не говорить, нужная мысль уже выражена.

Одни люди предпочитают одно обращение, другие – другое, одни изобретательны, другие однообразны. Некоторым кажется, что слово милая ничего не значит, а дорогая значит весьма много, другие считают в точности наоборот. Для кого-то легче умереть, чем произнести слово любимый, а кто-то говорит его направо и налево.

Может показаться, что ласкательные обращения сами по себе малосодержательны, что все зависит от интонации, от чувства, которое вкладывает в них говорящий, от того, как и когда он их произносит. Многие из этих слов, например дорогой и милая, легко утрачивают интимный характер и употребляются по отношению к малознакомым людям, что, правда, иной раз вызывает их раздражение. А слово милочка в современном языке вряд ли вообще может быть использовано для выражения подлинной нежности. В нем слышится покровительственно-высокомерная интонация.

Вдумываясь тем не менее в значение слов любви, можно заметить, что они группируются вокруг трех идей.

Некоторые прямо указывают на соответствующее чувство: любимый, желанная, любовь моя, радость моя, счастье мое, ненаглядная и т. п.

Другие основаны на идее ценности и уникальности объекта чувства: дорогой, единственная, бесценный, золотой, сокровище мое, золотце. Вспомним также замечательное лесковское “Изумруд ты мой бралиянтовый!”.

Третья группа слов указывает на приятность, симпатичность объекта чувства. Это не только слова типа хорошая или сладкий, но и множество более изысканных определений. (В суровой англосаксонской культуре используются выразительные гастрономические обращения: honey (“медовый”), sweetie pie (буквально – “сладкий пирожок”) и sweetheart (буквально – “сладкое сердце”.) Характерны сравнения с разными симпатичными существами или предметами – отсюда всевозможные зайки и киски, а также ласкательные обращения типа малыш, маленький, детка и т. п. (прежде всего по отношению к женщинам): существо небольшого размера и юного возраста вызывает симпатию.

Здесь вообще простор для фантазии наибольший.

Так, об одном московском юродивом читаем: “Петруша любит молодых горничных, которых называет вербочками, малиновками, пеночками, кинареечками, лапушками”.

Некоторые из таких слов, например голубчик или лапочка, уже практически утратили связь с тем образом, который когда-то лежал в их основе.

Во многих случаях разные идеи совмещаются. В обращении солнышко можно усмотреть ссылку как на приятность, так и на уникальность. В обращениях душа моя или сердце мое сочетаются идеи ценности и чувства. А в слове милый мерцают два разных смысла: милый – это то ли тот, кто хорош, то ли тот, кто нравится.

Правда, среди русских ласкательных обращений есть такое, которое стоит особняком. Это одно из главных и, несомненно, самое своеобразное русское обращение – родной или родная (у него есть вариант родненький и еще ряд производных; к нему близки по смыслу устаревшие обращения родимый и кровиночка). Парадоксальным образом наименее эротическое любовное слово оказывается наиболее интимным. Некоторые люди утверждают, что вообще не имеют слова родной в своем любовном лексиконе, так как оно кажется им шокирующе откровенным.

Обращение родной значит примерно следующее: я к тебе так отношусь, как будто ты мой кровный родственник. Здесь проявляется характерное для русской культуры отношение к кровному родству – одновременно чрезвычайно прочувствованное и очень неформальное.

[2006]

И сбоку бантик

Выбирая кому-нибудь подарок, каждый раз задумываюсь: а что, собственно, значит – подарить? Это, между прочим, не такой простой вопрос. В современном русском языке четко противопоставлены глаголы дарить и давать. Фразу “Она дала мне это платье” невозможно понять в том смысле, что это был подарок. Это естественно понимается как “дала поносить”. А если насовсем, то либо подарила, либо отдала так.

Подарить – значит дать бесплатно и навсегда. Но этого мало. Все зависит от цели. Например, если эта цель состоит в том, чтобы поощрить другого человека за его достижения, то это будет не подарок, а награда, премия или приз. И суконное сочетание наградить ценным подарком нас не собьет с толку.

Если дающий хочет помочь другому человеку, поддержать его, то это опять не подарок, а пожертвование, милостыня, подаяние, подачка, возможно, дотация, субсидия, грант или же гуманитарная помощь – она же гумпомощь или гуманитарка.

А подарок – это когда кто-то хочет доставить другому человеку удовольствие или выразить свое хорошее отношение к нему и именно с этой целью вручает ему некий предмет. Подарки дарят на день рождения, на Новый год, на свадьбу и новоселье, многие на 8 Марта, а иногда просто чтобы создать ощущение праздника, без всякой специальной даты. Овеществленная функция подарка – это особая подарочная упаковка, которая помогает самый простой предмет представить как подарок.

Постепенно подарок без яркого пакетика становится почти неприличным. У бедных, но продвинутых студентов зачастую пакетик оказывается самой дорогостоящей частью подарка.

Притом подарок – в первую очередь не для пользы, а для души. Стиральный порошок или мусорное ведро – вещи, безусловно, полезные, однако они далеко не всегда уместны в качестве подарков. Дети особенно чувствительны к этой стороне дела, они обычно твердо заявляют: Куртка – это не подарок, Диван – это не подарок, Еда – не подарок. Хотя тут все не так просто. Нам трудно мыслить кило сахару или мешок картошки как подарок, но вспомним один из фильмов о войне, где в качестве роскошного подарка на день рождения фигурировали хлебные карточки в ювелирной коробочке.

Итак, подарок – это форма проявления любви.

Когда в магазине нам говорят: фирма вам дарит, подарок от фирмы, мы понимаем, что это не настоящий подарок, потому что здесь нет личных отношений, избирательности.

Мы чувствуем, что это только называется подарок, а на самом деле халява, если не ловушка. Между прочим, ребенку в Новый год дома подарки дарят, а на елке в Лужниках подарок дают. Язык не обманешь.

А то еще покупателю любят посулить бесплатный подарок. Как будто подарок может быть не бесплатным! Тут вспоминается Сова из мультфильма про Винни-Пуха, которая подарила ослику Иа-Иа на день рождения его собственный хвост, сообщив при этом, что это безвозмездно, то есть даром. Неуклюжее сочетание бесплатный подарок несет в себе два разных послания. С одной стороны, фирма сообщает адресату, что по непонятной причине воспылала к нему нежными чувствами и хочет подарить ему подарок. С другой же стороны, фирма в курсе, что адресат – известный халявщик, и потому подчеркивает еще раз, что подарок этот будет ему вручен бесплатно. Безвозмездно. То есть даром. Только пусть сначала закажет товар. Нужный или не очень.

Я как-то слышала диалог между матерью и ребенком. Ребенок: “Мне кроссовки бесплатно дали!” Мать: “Да не бесплатно, а подарили!” Как говорится, почувствуйте разницу.

[2007]

День Золушки

В пятилетнем возрасте моя дочь поинтересовалась, будут ли на Первое мая подарки. Ну, раз это праздник. Я сказала, что подарков не будет, а просто выходной и можно погулять. Тогда она спросила, что это, собственно, за праздник. Пришлось, конечно, слегка упростить: международную солидарность я опустила, а трудное субстантивированное причастие трансформировала. “Это, – говорю, – такой праздник в честь тех, кто много трудится”. – “Понятно, – говорит, – день Золушки?” А что, пожалуй, это не лишено.

Вообще люди стремятся даже новым праздникам придать какой-то свой, близкий им смысл. И как на Масленицу или на Святки ясно чувствуется память о языческом прошлом русского народа, так и в советских праздниках люди всегда находили что-то, связанное с фундаментальными основами бытия.

Проще всего было с Международным днем борьбы женщин за свои права – 8 Марта. Разумеется, ни для кого этот праздник не ассоциировался ни с какой борьбой за права, а называли его всегда просто 8 Марта или женский день, женский праздник. Героиня Наталии Гундаревой из фильма “Сладкая женщина” говорит: “Я ведь как раз под женский праздник оформилась” (в смысле, “поступила работать на завод”). День 7 ноября – красный день календаря, день революции, получил народное название октябрьские праздники или просто октябрьские. У Федора Абрамова читаем:

“Пожар вспыхнул под утро в Октябрьские праздники, и пока подгулявшие накануне люди приходили в себя да раскачивались, поселок сгорел начисто (Братья и сестры, 1958).

А вот из Василия Аксенова:

“На гулянке под Октябрьские завели на патефоне старую пластинку “Саша, ты помнишь наши встречи в приморском парке на берегу?” (Товарищ красивый Фуражкин, 1964)

Между прочим, уже мало кто помнит, что этот праздник переименовали было в День примирения и согласия – или согласия и примирения? Не прижилось, для всех так и осталось – октябрьские и октябрьские. Хотя и в ноябре. Теперь, правда, все запуталось окончательно, поскольку седьмое переименовали в четвертое, примирение в единство, а Ленина в Минина и Пожарского.

День международной солидарности трудящихся тоже не мог существовать под таким названием. Не спасал и официально-задушевный вариант Праздник весны и труда – слишком неочевидна была связь между тем и другим. И 1 Мая получило в народе название майские.

Таким образом, основные идеологические праздники превратились в сезонные: октябрьские и майские, осень и весна. А вскоре за майскими следовало 9 Мая – праздник совершенно особый. Тут тебе никаких умозрительных солидарностей и единств. День Победы – это все понимают.

Но в последнее время многие люди под майскими праздниками стали подразумевать сразу все: и несколько выходных на 1-е мая, и выходные на 9-е, и поскольку во многих организациях делают нерабочими также и дни между праздниками, то получается, что майские – это такие большие, дней на десять, весенние каникулы, когда можно куда-нибудь уехать или заняться сельским хозяйством на садовом участке. Кстати, во многих странах есть такое понятие – мост между праздниками, время, когда официально не выходные дни, но практически никто не работает. Думаю, скоро оно привьется и у нас. Появились даже такие сочетания, как первые и вторые майские праздники, например: “Между первыми и вторыми майскими праздниками остается очень мало рабочих дней”.

Тут надо сказать, что разные люди употребляют слова майские праздники или майские по-разному, причем различие это в значительной степени поколенческое. Пару лет назад в конце апреля у меня произошел примечательный разговор с кассиром нашего института. Я спросила у нее, когда будет зарплата, и услышала в ответ: “После майских!” Я огорчилась: “Значит, числа тринадцатого?” – “Да нет, почему же? Числа шестого. Я же вам сказала: после майских”. – “Ну, – говорю, – я думала, после вторых…” – “Нет, – твердо ответила она. – Майские – это майские, а девятого мая – это девятого мая, День Победы”.

[2006]

Попроси как следует

В великой книге “Москва – Петушки” сказано: “Вот видите – сколько в природе загадок, роковых и радостных, сколько белых пятен повсюду!” Лично для меня самая жгучая загадка: как в иных самых мелких словах помещается невероятное количество смысла? Приведу лишь один пример.

Допустим, вы обратились к своему собеседнику с просьбой, но с первого раза у вас ничего не вышло. Тогда у вас, как говорится по-английски, два выбора. Можно плюнуть, а можно решиться повторить просьбу. В этом последнем случае язык предписывает снабдить вашу просьбу специальным ярлычком, чем-то вроде пометки “Повторно” на почтовом извещении. Проще всего выбрать одну из трех частиц: ну, да или же. Как, например, в одном из рассказов Аркадия Аверченко:

““Нельзя”, – сказал губернаторский чиновник. Я зачесал затылок, забегал из угла в угол и забормотал: “Ну разрешите, ну пожалуйста” (Хлопотливая нация, 1909).

Казалось бы, какая разница – хватай первое, что на язык попадется: “Ну скажи мне!” или “Да ответь же!” Однако за каждой частицей стоит своя, особая стратегия уговаривания.

Проще всего воспользоваться ну-стратегией. Услышав отказ, надо набрать побольше воздуха и начать: “Ну давай, ну пожалуйста, ну прошу тебя!” Что означает: у меня нет никаких новых аргументов, я не знаю, чем мне подкрепить свою просьбу, но мне очень хочется, чтобы ты ее выполнил, и я от тебя не отстану, пока она не будет выполнена. Это называется умолять, канючить или клянчить. Данная метода имеет ряд достоинств. Во-первых, ну допускает бесконечное повторение, так что все зависит от упорства просящего. Во-вторых, эта частица не требует изобретательности и интеллектуального напряжения. И наконец, она довольно результативна (это известный эффект зануды). Однако есть и существенный недостаток: канючащий жалок, налицо потеря достоинства. Поэтому если маленькие дети без колебаний прибегают к ну-стратегии, то взрослые обычно предпочитают сначала попробовать что-нибудь другое. Например, да-стратегию.

“Скажи!” – “Нет!” – “Да скажи!” Что это значит? Да скажи, произносимое со специфической небрежной интонацией, значит примерно следующее: не ломайся, я-то знаю, что у тебя нет никаких причин отказывать мне в этой мелкой просьбе; все твои аргументы мне заранее известны и просто смешны, мы с тобой хорошо это понимаем. Да не предполагает бесконечного повторения. В отличие от предыдущего случая, где собеседник берется измором, да – это скорее наскок.

Для успешного выполнения здесь требуются внезапность и то, что называется понт. Просящий должен быть абсолютно уверен в себе – настолько, чтобы его уверенность передалась собеседнику. Тогда тот, может быть, растеряется и выполнит просьбу, прежде чем поймет, что произошло.

Если да-атака удалась, то она покрывает победителя неувядаемой славой: он добился своего, не только не потеряв достоинства, но и доказав свое моральное превосходство. Впрочем, если да-атака захлебнулась, можно переходить к ну-осаде.

Воспользуемся примером из другого рассказа Аверченко. Пожилой чиновник, гуляя по берегу реки, смутно видит у другого берега силуэт купальщицы. Он отчаянно пытается рассмотреть хоть какие-нибудь подробности, но все бесполезно. Вдруг он замечает гимназиста, который разглядывает купальщицу в бинокль.

“Плюмажев протянул дрожащую руку. “Дайте на минутку!” – “Ни-ни! Даром я, что ли, его у тетки утащил? Небось, если бы у вас был бинокль, вы бы мне своего не дали?” – “Да дайте!” (Красивая женщина, 1916)

За этим Да дайте! слышится совсем другая интонация, чем за откровенной мольбой Ну дайте! О многом говорит это да! Рука у чиновника дрожит, душа пылает, но он еще не сломлен, он не хочет терять лицо. Он пытается сделать вид, что просьба-то пустяковая, что бинокль и не очень ему нужен, просто умный мальчик не станет отказывать в такой ерунде солидному человеку.

Бедняга! Уже через несколько минут он будет умолять, потом угрожать, потом отдаст алчному юнцу все деньги – чтобы в финале узреть в бинокль собственную престарелую супругу.

Есть еще частица же. Ею можно воспользоваться, если вы не получили прямого отказа – например, на вашу первую просьбу просто не обратили внимания. Или, скажем, вы не можете утащить своего спутника из гостей. Он не спорит, а говорит: “Сейчас, сейчас” – и продолжает беседу. Тогда можно дернуть его за рукав: “Идем же!” А если к ну добавить же, то в голосе молящего начинают звучать нетерпеливые нотки. Можно еще скомбинировать да и же… и так далее, до бесконечности.

Занятия лингвистикой вообще настраивают на гуманистический лад. Действительно, раз самый заурядный человек умеет так ловко управляться со всеми этими смыслами, к роду человеческому стоит относиться со священным трепетом.

[2006]

А паразиты никогда

Есть такой анекдот. Едет новый русский в “мерседесе” и видит, что по тротуару старушка идет, а перед ней люк открытый, сейчас она упадет. Новый русский высовывается из окна и дружелюбно кричит: “Бабка! Это… типа… опа!”

Так называемые слова-паразиты человек употребляет, когда ему не хватает обычных слов, как в песне из фильма “Карнавальная ночь”:

“Я не знаю, как начать,

В общем, значит, так сказать…

Но действительно ли эти слова лишние в языке?

Наша обычная речь – спонтанная, то есть неподготовленная. Мы одновременно говорим и думаем. Человек не всегда успевает сформулировать свою мысль, ему приходится останавливаться, чтобы подумать или подыскать подходящее слово. Конечно, вы можете замолчать и держать паузу до тех пор, пока не придумаете абсолютно гладкую фразу. Но тогда собеседник будет сомневаться: то ли вы все еще формулируете, то ли уже заснули или отвлеклись. Вот тут и приходят на помощь всевозможные э-э-э, мэ-э-э, ну, это и так далее. Это своего рода сигналы: я здесь, я на связи, сейчас уже скажу, ждите ответа. Кроме того, в режиме цейтнота не всегда удается найти точное слово и приходится удовлетворяться более или менее подходящим. Многие слова-паразиты: вроде, типа, как бы и так далее – имеют именно такую функцию: мол, слово, может, и не совсем то, но другое что-то пока в голову не приходит.

Соответственно, наличие в речи слов-паразитов – это своего рода знак естественности, неподготовленности речи. У Грибоедова о Чацком: “И говорит как пишет!” – но хорошо ли принимаются его пламенные монологи? Часто собеседник гораздо лучше вас воспринимает, если вы прямо на его глазах и вместе с ним формулируете мысль, ищете слово. Этот эффект знаком любому преподавателю. Бывает, объясняешь что-то, что объяснял уже тысячу раз, и точно знаешь, что надо сказать и какими словами. Но если просто отбарабанить готовый текст, никто ничего не усвоит. Гораздо лучше, если слегка имитировать спонтанность: остановиться, призадуматься, как бы поискать слово: ученик тогда будет думать вместе с вами, тоже искать это слово – и поймет и запомнит вашу мысль гораздо лучше. Замечательны в этом отношении телевизионные лекции ныне покойного профессора Тартуского университета Юрия Михайловича Лотмана о русской культуре. Речь Лотмана никак нельзя назвать гладкой: он экает, хмыкает, хихикает. Но слушать его – истинное наслаждение: полная иллюзия, что он только что поговорил лично, например, с Чаадаевым, а теперь говорит лично с вами. Причем говорить с вами ему страшно интересно, он вот как раз нечто увлекательное узнал или придумал и спешит поделиться. Возможно, если экать начнет другой человек, который не умеет так замечательно рассказывать, – это только испортит его речь. Но в случае с Лотманом, как поется в песенке Окуджавы, “мне это ничуть не мешает и даже меня возвышает”.

Любое из на первый взгляд бессмысленных слов-паразитов на самом деле имеет свой особый смысл, и все они друг от друга отличаются. Кажется, что не важно, пересыпает ли человек свою речь бесконечными так сказать или предпочитает это, типа или как бы. В действительности это совсем разные люди.

Например, человек, который через слово говорит это, это человек, которому вообще каждое слово дается с трудом, это тугодум, или, как теперь говорят, тормоз. Напротив того, так сказать – точнее обычно тскать – часто говорят люди, которые за словом в карман не лезут, говорят очень быстро и с помощью этого тскать пытаются расчленить свою речь на отрезки, чтобы облегчить слушателю понимание.

Особая история со словом как бы. Оно приобрело популярность, по-моему, в позднесоветский период как интеллигентское словцо. Первоначально в нем была даже некоторая фронда, поскольку постоянное как бы означало демонстративный отказ от категоричности суждений, присущей официальным текстам. Не исключено, что мода на как бы тогда была связана с интересом интеллигенции к Достоевскому: известно, что как бы – одно из особенно любимых им слов. Потом, как это происходит со многими культурными явлениями, как бы опустилось в более низкие социальные слои, растеряв при этом большую часть своего содержания. Теперь вечное как бы стало проявлением простого жеманства. Характерно оно в основном для женской речи.

Другая, даже отчасти противоположная судьба у слова-паразита типа. Мода на него пришла из речи братвы. Внимательный к деталям тележурналист Леонид Парфенов в одной из своих передач даже говорил о произносимом со специфическим прононсом типа-а как об особой примете середины 90-х годов XX века. Потом, однако, типа замелькало и в речи интеллигенции, потеснив утратившее свое обаяние как бы. В последнее время у типа наметилась и новая функция – показателя пересказа чужой речи (подобного мол): “Он говорит, что не приедет, типа теща заболела”. Этим типа, произносимым уже без всякого особого прононса, пока еще чуть ироничным и цитатным, человек показывает, что он не какой-нибудь кабинетный червь, ему не чужды современные общественные процессы, а может быть, он даже и сам крутой. “А ты здесь типа работаешь?” – “Да типа того”. Так теперь разговаривают многие интеллектуалы.

[2007]

Картина мира

Метафоры, которые нам вешают на уши

Предлагаю всем желающим повторить нехитрый эксперимент: войти в интернет и задать в поисковой строке сочетание холерный эмбрион. Да-да, не вибрион (микроорганизм, имеющий вид изогнутой палочки, запятой), а именно эмбрион (зародыш). Вы удивитесь, как много этих самых холерных эмбрионов во вполне даже серьезных газетах. Ошибка тут совершенно очевидна. Однако бывают и другие ошибки: ложная метафора, став общепринятой, способна сформировать в сознании общества искаженное представление о том или ином явлении.

В последнее время мы постоянно слышим и читаем: “Расшифрован геном человека”. Если не вдумываться, эта формулировка кажется вполне ясной: ведь мы уже давно привыкли к понятию генетического кода. Ну а где код, там и расшифровка.

Нам кажется, что мы понимаем. Однако это лишь иллюзия. Что же стоит за торжественной формулировкой “Расшифрован геном человека”? Адекватно ли описывается метафорой зашифрованного текста и его расшифровки реальное состояние науки? Итак, геном – это полная цепочка ДНК в организме. Она состоит из повторения в самых разных комбинациях четырех стандартных последовательностей, фрагментов молекулы – нуклеотидов. В ДНК есть участки – гены, которые отвечают за то, какие белки производятся в организме, и регуляторные сигналы (другие участки ДНК), которые регулируют работу генов.

Если воспользоваться метафорой текста, то можно сказать, что имеется алфавит из четырех букв – нуклеотидов, которым записаны гены – слова. Причем если алфавит очень маленький, то длина такого “слова” огромна – 1500–2000 букв-нуклеотидов.

Таким образом, если развернуть лингвистическую метафору, геном – это строка или текст, состоящий из 3 миллиардов букв, которыми записано около 30 000 генов. Этот текст, как в древних рукописях, не разбит на слова и не содержит знаков препинания, так что прежде всего цепочку надо разделить на “значимые” кусочки – понять, где кончается один ген и начинается другой. Дело осложняется тем, что значимые для молекулярного биолога фрагменты составляют меньше 5 % ДНК. Это можно сравнить со статьей в журнале, который финансируется за счет рекламных объявлений: кусочки текста нужно вылавливать среди бесконечного количества инородных фрагментов.

Что сделано в науке на данный момент, на какой стадии находится работа над геномом человека? Приблизительно выписана сама последовательность – этот длинный текст в четырехбуквенном алфавите. Кроме того, многие гены (несколько тысяч) в той или иной степени изучены экспериментально. Это значит, что данный ген вычленен в последовательности и, возможно, установлены его функции – так сказать, понят смысл слова. Правильно ли назвать это расшифровкой? Конечно нет.

Доктор биологических наук Михаил Гельфанд, который как раз и занимается анализом нуклеотидных последовательностей, предлагает свою метафору: поймали профессора Плейшнера из фильма “Семнадцать мгновений весны” и отобрали у него бумажку с цифрами, где зашифровано послание Штирлица. Теперь представим себе, что ее принесли Мюллеру со словами: вот, мол, расшифровано письмо русского разведчика.

Действительно, есть последовательность цифр, а цифры все известны, вот вам и расшифровка. Однако вряд ли Мюллер был бы удовлетворен.

Но это еще полбеды, если нужно только привести непонятные значки в соответствие с буквами известного языка.

В случае с геномом сам текст на неизвестном языке и то, что мы в результате долгой и кропотливой работы разобрали, из каких букв этот текст состоит, еще не делает его понятным.

Прочесть этот текст, то есть действительно расшифровать геном человека, – дело будущего.

[2005]

Вход и выход

Как известно, языки по-разному концептуализуют действительность. Когда появляется какое-то явление, язык, чтобы его назвать, должен сначала как-то его себе представить. Вот Франция и Германия – соседние страны. В обеих, чтобы поехать на поезде, нужно купить билет, а потом, уже на перроне, его закомпостировать (можно и прямо в поезде купить, но речь сейчас не о том). При этом по одну сторону границы действие по продырявливанию билета назовут словом, которое означает “сделать ценным”, а по другую – словом со значением “лишить ценности”. И то и другое понятно. Пока билет не прокомпостирован, он не дает права ехать на поезде, то есть он не имеет ценности. С другой стороны, если вы продырявили билет, то тем самым его нельзя будет больше использовать, он как бы уже использован, то есть лишен ценности.

Или, например, как надо говорить – войти в интернет или выйти в интернет? Действительно, когда мы говорим выйти, а когда войти? Лингвисты изучали эту проблему. Выйти значит переместиться из замкнутого пространства в более открытое.

“Можно выйти из комнаты в коридор или со двора на улицу, но нельзя выйти из коридора в комнату или с улицы во двор. При этом различия между более замкнутыми и менее замкнутыми (более открытыми) пространствами, по-видимому, объективны: в более замкнутых пространствах меньше возможностей входа и выхода и больше препятствий для перемещения (вышел из леса на поляну, но не вышел с поляны в лес).

(Я цитирую академика Юрия Дерениковича Апресяна, а звездочками в лингвистических работах часто обозначаются неправильные фразы.) Ну а войти – естественно, наоборот. В кладовку, в ванную, в спальню всегда входят, тогда как на сцену, на крышу, на балкон – всегда выходят.

Интересно при этом, что есть помещения, в которые можно и выйти и войти. Например, можно выйти в гостиную или войти в гостиную. Войти в гостиную значит просто переместиться в помещение. Выйти в гостиную значит сделать себя доступным для общения с гостями. Нельзя выйти в пустую гостиную, в которой нет людей, – в пустую гостиную входят. Официант с подносом не может выйти в гостиную – он входит в гостиную.

Примерно так же обстоит дело и с интернетом. Говорят и войти в интернет, и выйти в интернет. Вот некоторые фразы, взятые из этого самого интернета:

“Каждый раз, выходя в интернет, вы подвергаете себя опасности несанкционированного вторжения.

“По какой технологии доступа вы выходите в интернет?

“В Москве теперь можно отправлять SMS и выходить в интернет с таксофона.

“Аяцков заявил, что через 3 года выйти в интернет сможет каждый желающий из любого учебного заведения.

И с другой стороны –

“Глава Ericsson утверждает, что через 2 года большинство пользователей будут входить в интернет через сотовые телефоны.

“Не могу войти в интернет: программа дозвона сообщает о неправильном пароле…

“В интернет вошел каждый десятый гражданин России.

“Мы хотим, чтобы была регистрация всех входящих в интернет лиц.

Очевидно, сочетаниям выйти в интернет и войти в интернет соответствуют несколько разные картинки. Когда говорят выйти в интернет, имеют в виду, что всемирная сеть – это огромный мир, на просторы которого человек и выходит из своего узкого мирка. Возможно, даже не имея определенной цели. Когда же говорят войти в интернет, скорее имеют в виду, что интернет – это нечто вроде большой виртуальной библиотеки, в которую человек входит, чтобы найти там нужную информацию.

[2006]

Собирательный образ

Когда московские власти собрались застраивать Ходынское поле, окрестные жители были очень недовольны, они устраивали митинги и пикеты – как водится, без результата. О возникшем конфликте даже рассказывали по телевизору.

И вот одна журналистка с большим пафосом заявила: “В конце концов, это просто неуважение к памяти людей, погибших во время Кровавого воскресенья на Ходынском поле!”

Разумеется, нет нужды напоминать, что Кровавое воскресенье не имеет никакого отношения к Ходынскому полю – журналистка просто смешала в одну кучу два устойчивых сочетания и два совершенно разных события. В 1896 году на Ходынском поле под Москвой (теперь оно уже находится на территории Москвы) при праздновании коронации императора Николая II произошла давка и паника, во время которой погибло несколько тысяч человек. Тогда и возникло выражение устроить ходынку – в смысле устроить давку, сутолоку. А в 1905 году в Санкт-Петербурге, утром 9 января, 140-тысячная толпа мужчин, женщин, стариков и детей, возглавляемая знаменитым попом Гапоном (не все, кстати, знают, что Гапон – это не имя, а фамилия), с хоругвями, иконами и портретами царя двинулась к Зимнему дворцу. Демонстранты хотели подать царю петицию о своих нуждах. Но на Дворцовой площади им перекрыла путь заградительная цепь солдат, которая открыла по толпе огонь. Это событие, расстрел мирной демонстрации, и вошло в историю под названием Кровавое воскресенье. Оно стало началом Первой русской революции 1905–1907 годов.

Итак, разные города: Ходынка в Москве, а Кровавое воскресенье в Петербурге. Разрыв во времени почти в десятилетие, не только разные годы, но разные века. Да и события разные – в одном случае давка, в другом – расстрел мирной демонстрации.

Наконец, разные причины: в одном случае плохая организация торжеств, в другом… ну, о причинах революции можно рассуждать долго. И все же не случайно журналистка спутала эти два события.

Видимо, когда человек плохо знает историю, в голове у него остаются от ее изучения в школе, с одной стороны, отдельные слова и выражения, а с другой – смутные образы каких-то событий. Причем одно с другим не всегда связано. И вот Ходынка и Кровавое воскресенье объединяются в некий собирательный образ. Это гиперсобытие можно описать примерно так: в столичном городе России по вине властей произошла массовая гибель граждан, которые с мирными намерениями пришли к последнему русскому царю, царствование которого было бездарным и привело к революциям и крушению России. Для довершения сходства двух эпизодов можно упомянуть, что в обоих случаях был назначен бал, который власти не посчитали нужным ввиду печальных событий отменить.

[2005]

Особое приглашение

В детективном романе Татьяны Устиновой герой, услышав в свой адрес стандартную для русского языка формулу поторапливания “А тебе что, особое приглашение нужно?”, рассуждает: вот, мол, с детства удивляюсь, что за особое приглашение такое? Всем обыкновенные приглашения, а мне какое-то необыкновенное?

Да нет, на самом деле ничего такого: просто слово особый имеет здесь значение “отдельный”. Так же могло употребляться и слово особенный. Одно дело особенный человек Рахметов, другое – детей посадили за особенный стол.

А вот и пример особого приглашения – только в данном случае не предназначенного отдельно для кого-то, а исходящего отдельно от кого-то:

“Получив приглашение ехать в Киев от братьи – Владимира Мстиславича, Рюрика и Давида Ростиславичей, также особое приглашение от киевлян и особое от черных клобуков, Мстислав отправил немедленно в Киев племянника Василька Ярополчича с своим тиуном (С. М. Соловьев. История России с древнейших времен).

Другой характерный случай – выражение кровь с молоком. По тому, как его обычно произносят (с эмфазой на слове кровь, а часто с эдаким раскатистым ррр, да еще и энергично сжав кулак), слышно, что воспринимают это выражение сейчас в том смысле, что вот, мол, какой здоровый – прямо кровь у него пополам с молоком.

Да вот примеры, из которых это ясно видно:

“А потому что детинка был кровь с молоком, да подбавил черт горилки (А. Солженицын. Архипелаг ГУЛАГ, 1958–1968).

“Все пятеро – верзилы-громобои, кровь с молоком и медом, растворенная водками и наливками (В. Пикуль. Фаворит, 1984).

Да и я тоже думала, что в выражении подразумевается кровь пополам с молоком, пока в диалектологической экспедиции в Архангельской области не услышала в том же значении выражение красно да бело. Я подумала, что ведь и кровь с молоком, наверное, значит “румянец на белой коже” – старинный идеал красоты. Действительно, в некоторых других европейских языках есть выражение как молоко и кровь. Вот характерный пример из повести современника Пушкина Ореста Сомова:

“Внучка эта, маленькая Варя, спала всегда с старою Марфой, в особой светелке (тут весьма кстати и “особый” в значении “отдельный”. – И. Л.). Вот когда Варе исполнилось семь лет, бабушка стала замечать диковинку невиданную: с вечера, бывало, уложит ребенка спать, как малютка умается, играя, с растрепанными волосами, с запыленным лицом; поутру старуха посмотрит – лицо у Вари чистехонько, бело и румяно, как кровь с молоком, волосы причесаны и приглажены (Кикимора, 1829).

Любопытно и то, как поменялась внутренняя форма выражения в интересном положении. Сейчас это воспринимается в смысле указания на беременность как пикантное положение, повод для общего внимания и пересудов. Изначально же имелось в виду прибыльное положение. Это значение было заимствовано у исходного французского прилагательного: affaire intéressante – “выгодное дело”; acheter а un prix intéressant – “купить по сходной цене”. Такое значение сохранилось у формы русского множественного числа интересы (это не в моих интересах), у слова заинтересованность и др., а в просторечии и у самих слов интересный, интересно. Рабочие, торгуясь, говорят: “Нам это будет неинтересно” – невыгодно, значит. Мой коллега Алексей Шмелев обратил внимание на то, что разные люди противоположным образом понимают выражение играть на интерес: половина считает, что оно значит играть на деньги, а другая – что без денег, ради самого азарта игры.

[2006]

Откуда есть пошла русская душа?

Как часто мы слышим и читаем о широкой русской душе, об истинно русской бесшабашности, о том, что мы по-прежнему надеемся на русский авось и тому подобное. Власть таких стереотипов поразительна. Мне особенно запомнилось, как телеведущая Анэля Меркулова в одном интервью определила русский характер: “Мы можем завидовать, делать гадости, поджигать, грабить, убивать друг друга, но в горе объединиться, вместе опуститься вниз и подняться до невероятных высот” (МК, 12.10.1995). Вот спрашивается, если мы убиваем друг друга, то это не горе? И куда еще ниже можно вместе опуститься? А поубивав и ограбив друг друга, до каких зияющих высот мы должны подняться?

Разумеется, многие люди воспринимают высказывания о национальном характере примерно так же, как описания, скажем, козерогов в гороскопах или как рассуждения о том, что брюнетки темпераментные, блондинки глупые и т. п.

Тем не менее национальные стереотипы тиражируются массовой культурой, воспроизводятся в анекдотах и т. п. А политики и рекламщики зачастую сознательно пытаются их обыгрывать.

Кажется, что этот облик русского человека – удалого, широкого и душевного, склонного к безудержному веселью и загулу, переходящему в тоску, существовал искони. Его черты закреплены в языке, в частности, в отдельных словах. О таких словах мы с соавторами написали в книжке “Ключевые идеи русской языковой картины мира” (Зализняк Анна А., Левонтина И. Б., Шмелев А. Д., 2005). Некоторые русские слова – например, душа, судьба, тоска, счастье, разлука, справедливость, обида, попрек, собираться, добираться, постараться, сложилось, довелось, заодно мы называем ключевыми словами русской языковой картины мира, потому что они дают ключ к ее пониманию. Они лингвоспецифичны, так как содержат в своем значении концептуальные конфигурации, отсутствующие в готовом виде в других языках (в книжке проводится сравнение с наиболее распространенными языками Западной Европы). Направление исследований, представленное в книге, в значительной степени восходит к идеям Анны Вежбицкой.

Так что же, русская душа – это и вправду наследие далеких предков? Между тем само представление о нации как некой коллективной личности, обладающей, подобно отдельному человеку, своим особым характером, появляется в культуре достаточно поздно – во второй половине XVIII века, в философии Гердера, с одной стороны, и Руссо (сочетание национальный характер впервые встречается у него) и других идеологов Французской революции – с другой. Так, Иоганн Готфрид Гердер, немецкий писатель-просветитель, философ и собиратель народной поэзии, создал теорию народной поэзии как выражения духовной жизни и “нравов” народа. В 1773 году при участии Гёте был издан целый сборник “О немецком характере и искусстве”, где Гердер опубликовал “Отрывок из переписки об Оссиане и песнях древних народов”, ставший литературным манифестом “Бури и натиска”. Между прочим, это сейчас нам кажется вполне естественным интерес к фольклору, никто не возмущается, даже когда диссертации пишутся о таких его “низких” жанрах, как анекдоты. А ведь когда-то вообще не было идеи, что собирание и изучение народных песен для чего-то нужно и что в них что-то там отражается. Идеи Гердера были в России весьма популярны, особенно в кружке Николая Михайловича Карамзина. Гердер писал и о славянах, так что русские гердерианцы свой народ, вероятно, воспринимали отчасти сквозь призму высказываний Гердера. В конце XVIII – начале XIX века концепция нации как целостной личности, единство которой основано на кровном родстве и закреплено общностью обычаев и языка, продолжала активно развиваться в немецкой философии, например у Фридриха Шлегеля. А об увлечении немецкой романтической философией в России что и говорить.

Популярные в Европе идеи в то время попадали в Россию практически немедленно и интенсивно обсуждались. Уже в 1783 году Денис Иванович Фонвизин на страницах “Собеседника любителей российского слова” задает Екатерине II вопрос: “В чем состоит наш национальный характер?” Ответ: “В остром и скором понятии всего, в образцовом послушании и в корени всех добродетелей, от творца человеку данных”. Ответ этот свидетельствует скорее об отсутствии в тот момент устойчивого культурного стереотипа. Однако работа над его созданием продолжалась.

Одним из первых текстов этого рода является, по-видимому, следующий фрагмент из “Путешествия из Петербурга в Москву” Александра Николаевича Радищева (1790):

“Лошади меня мчат; извощик мой затянул песню по обыкновению заунывную. Кто знает голоса руских народных песен, тот признается, что есть в них нечто скорбь душевную означающее. ‹…› Посмотри на рускаго человека; найдеш его задумчива. Если захочет разогнать скуку, или как то он сам называет, если захочет повеселиться, то идет в кабак. В веселии своем порывист, отважен, сварлив. Если что либо случиться не по нем, то скоро начинает спор или битву. – Бурлак идущей в кабак повеся голову и возвращающейся обагренной кровью от оплеух, многое может решить доселе гадательное в Истории Российской.

Нельзя не заметить, что сам образ русского человека, нарисованный Радищевым, очень близок к представлению, бытующему и теперь. Но с современной точки зрения этот текст выглядит как обратный перевод с какого-то иностранного языка. Дело в том, что в современном русском языке все эти смыслы устойчиво выражаются другими словами: тоска, удаль, загул и т. д. Так это было уже в языке Пушкина: хрестоматийное четверостишье из стихотворения “Зимняя дорога” (1826) по содержанию поразительно похоже на приведенное рассуждение Радищева:

“Что-то слышится родное

В долгих песнях ямщика:

То разгулье удалое,

То сердечная тоска…

Пожалуй, можно сказать, что набор соответствующих стереотипов был сформулирован уже в программной статье Николая Надеждина “Европеизм и народность, в отношении к русской словесности”, опубликованной в 1836 году в “Телескопе”, и дожил до сегодняшнего дня практически без изменений. Чтобы в этом убедиться, достаточно заглянуть, например, в многочисленные сочинения Николая Бердяева о русской душе или в “Заметки о русском” Дмитрия Сергеевича Лихачева. Надеждин, в частности, писал:

“Да и что такое Европа – Европа? Наше отечество, по своей беспредельной обширности, простирающейся чрез целые три части света, наше отечество имеет полное право быть особенною, самобытною, самостоятельною частью вселенной. Ему ли считать для себя честью быть примкнутым к Европе, к этой частичке земли, которой не достанет на иную из его губерний?

Как тут не вспомнить хрестоматийное равняется четырем Франциям!

Нам в каком-то смысле повезло. В отличие от многих европейских языков, интенсивное формирование современного литературного русского языка замечательным образом хронологически совпало с формированием национального самосознания. Отсюда две важные особенности русской культурно-языковой ситуации. Во-первых, стереотипы “национального характера” выражены в русском языке особенно ярко: ведь они складывались в период, когда язык, обычно весьма консервативный, был пластичен и готов к закреплению новых смыслов. Во-вторых, русской культуре и до сих пор свойственна повышенная языковая рефлексия и представление о непереводимости русских слов и понятий. Изучение истории труднопереводимых русских слов показывает, что они напитывались культурной спецификой в основном на протяжении XIX века.

Итак, культурный миф русского национального характера начал складываться в конце XVIII века, а лексическое оформление для него было найдено несколько позже, но к 30-м годам XIX века оно уже было вполне устойчивым. Далее этот культурный стереотип был существенно обогащен во второй половине XIX века, и ключевую роль сыграли здесь тексты Достоевского. Чего стоит одно слово надрыв (в психологическом смысле), которое тоже вовсе не “из глубины веков”, а из романа “Братья Карамазовы” (1880).

[2005]

“Достоевский надрыв”

У Льва Лосева есть стихотворение, в котором он перечисляет постылые приметы безумной русской жизни. Среди прочего там говорится:

“И еще он сказал, распаляясь:

“Не люблю этих пьяных ночей,

Покаянную искренность пьяниц,

Достоевский надрыв стукачей,

Эту водочку, эти грибочки…”

Слово надрыв принадлежит к числу наиболее емких, выразительных, укорененных в русской культуре и потому плохо поддающихся переводу. В этом слове, помимо идеи напряжения всех сил, есть и некое мазохистское самолюбование, и истерическая исповедальность.

Вероятно, душевный надрыв связан с представлением о надрывном, нутряном кашле и с пониманием надрыва как прорехи. Внешняя оболочка расползается, сквозь прореху зияет нутро, и окружающие смущенно отводят глаза.

Слово надрыв описывает неконтролируемый эмоциональный выплеск и/или выражение форсированных, искусственных эмоций. В первом случае человек просто извлекает на свет слишком глубоко запрятанные, интимные чувства, с пугающей откровенностью обнажая то, чему надлежит оставаться сокровенным. Во втором – человек так упоенно предается самокопанию, что может найти в своей душе то, чего в ней вовсе или почти нет. Поэтому с надрывом часто выражаются мнимые, непомерно преувеличенные или искаженные чувства, что граничит либо с фальшью, либо с гротеском.

Лев Лосев, говоря о достоевском надрыве, прав не только в том отношении, что пьяная исповедь стукача – это именно то, что очень естественно назвать достоевщиной, но еще и в том, что само слово надрыв – достоевское слово, из “Братьев Карамазовых” (одна из частей романа так и называется “Надрывы”). Между прочим, если раньше переводчики романа ограничивались примечаниями по поводу этого слова, автор нового немецкого перевода и вовсе оставила слово nadryv как есть, пояснив: если уж слово перестройка не переводится, то о надрыве что и говорить.

Герои все время твердят: “Надрыв, надрыв”, особенно когда обсуждают вымученную, надуманную, истерически-жертвенную страсть Катерины Ивановны к Мите Карамазову. Появление у позднего Достоевского, на закате эпохи так называемого шестидесятничества, понятия надрыва весьма знаменательно. Слово найдено – и слово, звучащее отнюдь не апологетически. Обобщив и отрефлектировав симптоматику надрыва, Достоевский в некотором смысле вывел одну из фундаментальных категорий поведения и мышления русского разночинца.

Одной из ценностей дворянской культуры, отвергнутой разночинцами, было то, что можно назвать внешним лоском, или хорошими манерами, или comme il faut, или светскостью, или дендизмом, а отсутствие оного – вульгарностью или дурным тоном. Толстой в “Юности” выразительно описал мироощущение юного дворянина, для которого лучше умереть, чем оказаться не comme il faut. Разночинцы увидели в этом поверхностность и фальшь и противопоставили условностям, канону культ искренности и глубины. Особенностью разночинской поведенческой модели стала гремучая смесь безудержной откровенности с романтической патетикой и тягой к “безднам”, столь знакомая тому, кто когда-либо читал письма Белинского Бакунину, дневники Чернышевского или другие документы внутренней жизни людей этого социально-психологического типа.

Возвращаясь к теме кашля, вспомним и чахотку – разночинскую болезнь. Чахоточный надрывный кашель – как нельзя более подходящее обрамление для “кашля души” – надрывных признаний в “стыдной” и “гадкой” правде о себе.

Яркой чертой культивируемой разночинцами эстетики надрыва явилось демонстративное пьянство. Конечно, пили и дворяне. Но теперь на смену гусарскому кутежу и пьяному буйству в духе Дениса Давыдова пришел пьяный надрыв и пьяный кураж. Как известно, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке: алкогольное опьянение – замечательная мотивировка отказа от сдержанности в выражении своих чувств. Этот отказ становился фактом культуры, омут алкоголизма – метафорой душевной глубины.

Никогда уже больше такой тип поведения не имел столь высокого культурного статуса. Очень скоро он выродился в пародию на себя, однако до сих пор сохраняет по старой памяти претензию на духовные искания. Этот русский дискурс замечательно воспроизвел Вен. Ерофеев:

“А потом кричу: “Ты хоть душу-то любишь во мне? Душу – любишь?” А он все трясется и чернеет: “Сердцем, – орет, – сердцем – да, сердцем люблю твою душу, но душою – нет, не люблю!”

Двадцатый век сообщил слову надрыв новую интонацию. В нем появилось эстетическое измерение. Для Достоевского надрыв был еще интересен и эстетически привлекателен, хотя и чреват неправдой. Сейчас он обычно оценивается как безвкусица. “Вы любите Андреева?” – “Нет, – с характерной для него афористичностью формулирует свою позицию Довлатов. – Он пышный и с надрывом”.

[2006]

Осторожно, пошлость!

В свое время Пушкин сетовал по поводу английского слова vulgar:

“Люблю я очень это слово,

Но не могу перевести.

Оно у нас покамест ново,

И вряд ли быть ему в чести.

Однако теперь оно отлично переводится русским словом вульгарный. Мало того, с тех пор для выражения похожей эстетической оценки стало активно употребляться еще и слово пошлый, во времена Пушкина имевшее несколько иное значение. И теперь, наоборот, русское слово пошлость, как утверждает Набоков, трудно объяснить иностранцу.

Как это вульгарно! или О Боже, что за пошлятина! – морщит нос человек “со вкусом” по поводу самых разных вещей: фильма, абажура, предвыборного выступления, женского кокетства, анекдота, монографии, манеры вести себя за столом или отвечать по телефону. В пошлых анекдотах встречаются вульгарные выражения, а вульгаризаторы имеют обыкновение опошлять научные концепции.

В основе представления о вульгарном и пошлом лежит одна и та же идея – идея обыкновенности, расхожести. И вульгарность, и пошлость присущи толпе или, как любил говорить Пушкин, черни.

Представления о хорошем вкусе и о вкусе черни, конечно, разные у разных эпох, социальных групп, да и просто у разных людей. Легко себе представить двух дам, пришедших в некое собрание, одна – в вечернем туалете, а другая – в джинсах и свитере, и каждая на этом основании считает другую вульгарной.

Салтыков-Щедрин и Чехов когда-то клеймили пошлость, имея в виду подлую обыденность, которая подобно зловонному болоту засасывает человека, постепенно убивая в нем высокие устремления, прекрасные мечты. Потом обличение мещанского уюта (особенно досталось канарейкам и гераням, отвлекающим человека от движения к светлому будущему) стало обычным в советской литературе. Окуджаве кричали: “Осторожно, пошлость!”, потому что многих раздражали непривычная будничность его интонации и “мелкотемье”. Однако если взглянуть на жизнь иначе – глазами Булгакова с его кремовыми шторами, глазами Розанова с его вареньем и “малосольным огурцом в конце июня, да чтоб сбоку прилипла ниточка укропа (не надо снимать)”, то представляется чудовищной пошлостью презрение к живой, теплой и милой обыденности во имя мертвых высокопарных фраз. Для Маяковского пошлость сродни мещанству, а Кибиров зовет быть мещанами (хотя понимает, что это трудно), явно считая жуткой пошлятиной весь “романтизм развитой, и реальный, и зрелый”.

И все же, хотя понятия вульгарного и пошлого, с одной стороны, близки, а с другой – трудноопределимы, между ними есть ощутимые различия. Ярко-красный лак для ногтей больше рискует быть названным вульгарным, а бледно-розовый – пошлым.

Вульгарность может быть самобытной и по-своему привлекательной. В одной статье о соблазнах вульгарности М. Ямпольский привел слова Брехта: “Великое искусство всегда немного вульгарно”. К этому можно добавить то, что есть тип женщин, которым присуще особое обаяние вульгарности, и тип мужчин, весьма падких на это обаяние. В пошлости же очарования совсем нет. Это нечто серое и унылое. Пошлость – скорее не соблазн, а зараза.

Вульгарность – понятие в какой-то степени социальное. Вульгарным человек называет то, в чем он опознает вкус той социальной группы, над которой он поднялся, от которой хочет дистанцироваться, но которая, возможно, втайне привлекает его, потому что для него она олицетворяет народ.

Пошлость – понятие чисто эстетическое и, может быть, столь же всеобъемлющее, как понятие прекрасного. Это слово выражает самую убийственную эстетическую оценку, какая есть в русском языке. Пошлое гораздо хуже безобразного. Безобразное контрастирует с прекрасным, тем самым только подтверждая наше представление о красоте. Пошлость компрометирует прекрасное, потому что обычно подражает ему, причем пародия иногда лишь неуловимо отличается от оригинала. Но пошлость убивает в каждом явлении то, что составляет его сокровенный смысл, и поэтому она невыносимо оскорбительна для вкуса.

[2006]

Стеснительность

У моего коллеги и соавтора по исследованиям о русской душе или, говоря научно, русской языковой картине мира, Алексея Шмелева, есть любимая мысль. Мысль такая: чтобы обнаружить важные для данного языка и данной культуры смыслы, нужно обращать внимание в первую очередь не на то, что прокламируется, а на то, что полагается само собою разумеющимся и запихивается в разного рода пресуппозиции, рамки, исходные предположения и пр. К мысли прилагается любимый пример: из речения “Любовь зла, полюбишь и козла” мало что можно заключить о месте института любви в соответствующей культуре, зато можно с полной уверенностью утверждать, что козел в ней почитается животным малосимпатичным. Тут вся соль в этом и: и козла, то есть даже козла. Значение частицы примерно такое: от данного объекта, козла то есть, чего-то подобного можно было ожидать в наименьшей степени.

И правда: человек может заявлять сегодня одно, а завтра другое, причем в обоих случаях неискренне. А какая-нибудь мелкая пресуппозиция-то и выдаст, что для него является ценностью на самом деле.

Все эти соображения, как пишут в художественной литературе, вихрем пронеслись в моей голове, когда я увидела в магазине чудесный плакат: “Не стесняйтесь предъявлять бонусную карту перед покупкой”. Это напомнило мне сцену из фильма Киры Муратовой, где девушка рассказывает, что вот дома она как наварит борща да как наестся, а в столовую придет, деньги заплатит, а есть не может. “Почему?” – спрашивают ее. “Стесняюсь”.

Но как трогательно: автор плаката исходит из того, что вообще-то ожидать разного рода копеечных скидок и бонусов – это мелко и немного стыдно. Западло, проще говоря. Потому призывает этот стыд отринуть. И читателям плаката призыв понятен. Ведь не написали же: “Не стесняйтесь примерять обувь перед покупкой” или там “Не стесняйтесь платить наличными”, “Не стесняйтесь оформлять кредит”. А написали бы – это выглядело бы совершенно загадочно. Поэтому объяснение, что не стесняйтесь – это в нашем случае всего лишь перевод английского don’t hesitate ничего не объясняет.

При этом легко себе представить культуру, в которой снимание туфель воспринимается как очень интимная процедура, поэтому публичная примерка обуви вызывает затруднения. Или, скажем, культуру, в которой так постыдно признаться в нехватке денег, что обратиться за кредитом к чужому человеку, да еще для приобретения не жизненно необходимой вещи, морально тяжело. Для нас же ни босоногость, ни признание ограниченности собственных финансовых ресурсов не являются культурными табу. Зато у нас другое.

Как известно, в русской языковой картине мира одобряются широта, размах и бескорыстие и не приветствуются мелочность и крохоборство. Само слово выгода окрашено слегка отрицательно, а уж о сочетании грошовая выгода что и говорить.

Но ведь трех- или пятипроцентные скидочные карточки, кредитные карты Cash Back (один процент с каждой покупки обратно на счет), начисляемые за каждую покупку бонусы и очки – это и есть та самая грошовая выгода. Сейчас все это хлынуло в нашу жизнь, и нельзя сказать, что не имеет успеха. Впрочем, кажется, что людьми движет тут скорее не страсть к экономии, а охотничий азарт.

Однако оказывается, что отчасти нами владеют еще старые стереотипы. Кое-где у нас порой людям кажется, что достать из широких штанин карточку, чтобы получить скидку или бонус 2 %, как-то неудобно. Неловко. Да ну, не стоит. Или, во всяком случае, кто-то думает, что людям неловко. Поэтому дружелюбно подбадривает: Не стесняйтесь!

[2007]

Гостеприимство головой об стенку

В пору работы над синонимическим словарем я обратила внимание на то, сколько в русском языке слов на тему гостеприимства: гостеприимство, радушие, хлебосольство… Радушие указывает в первую очередь на любезность и приветливость по отношению к гостям. Это скорее черта поведения, чем состояние души. Радушие может быть и не вполне искренним, показным. В слове гостеприимство на первом плане – готовность впустить чужого человека в свой дом или даже предоставить ему кров. Для гостеприимного человека его дом не крепость, а место, куда он рад пригласить гостей. Гость для него не обуза, а подарок. Наиболее специфичное качество обозначается словом хлебосольство.

Хлебосольный хозяин любит потчевать своих гостей, искренне радуясь, когда они едят много и с удовольствием.

Вообще оказывается, что все это отлично вписывается в русскую языковую картину мира, о чем мы неоднократно писали с Алексеем Шмелевым. Хлебосольство согласуется с представлением о широте русской души, о любви к размаху и нелюбви к мелочности. Гостеприимство и радушие могут быть присущи самым разным народам, но странно было бы говорить о грузинском или итальянском хлебосольстве. Хлебосольство обычно бывает русским или украинским. Чаще всего хлебосольство упоминается как сугубо московская черта. Она играет важную роль в традиционном для русской культуры противопоставлении Москвы и Петербурга (даже само сочетание петербургское хлебосольство звучало бы странно).

Да и слово потчевать весьма характерно – эта наступательная теплота, от всей души и с полным отсутствием представления о чужой личной сфере, так что доходит часто до “демьяновой ухи”.

Впрочем, с семантическими, а тем более с этнокультурными исследованиями связана одна трудность. Тут наши рассуждения могут быть сколь угодно убедительными, но едва ли по-настоящему доказательными. И найдется кто-то, кто встанет в позу Станиславского и скажет: “Не верю!” Всегда можно заявить, что исследователь, мол, находится в плену собственных культурных стереотипов и “вчитывает” в слово то, чего в нем вовсе нет. А в океане интернета на любое утверждение о слове легко выловить парочку контрпримеров. Поэтому так приятно бывает получить своего рода привет издалека – скажем, похожий вывод, только сделанный на другом материале, в другой науке, в другое время.

И вот недавно я неожиданно получила такой привет. Я читала книгу знаменитого сиониста Владимира Жаботинского “Пятеро” – роман об Одессе начала XX века, в центре повествования там колоритное еврейское семейство.

Книга написана в 1936 году по-русски, и замечательная филологическая одаренность автора видна на каждой странице. И вот что я там вычитала:

“В жизни я, ни до того, ни после, не видал такого гостеприимного дома. Это не было русское гостеприимство, активно-радушное, милости просим. Тут скорее приходилось припомнить слово из обряда еврейской Пасхи: “всякий, кому угодно, да придет и ест”. После я узнал, что Игнац Альбертович выражал эту же мысль формулой на языке своего житомирского детства, и это была одна из его любимых поговорок: “А гаст? митн коп ин ванд!”, т. е. открой ему, гостю, двери на звонок, скажи: вот стулья, а вот чай и сдобные булочки: и больше ничего, не потчуй его, не заботься о нем, пусть делает что угодно – “хоть головой об стенку”. Должен признаться, что это и в самом деле помогало гостям сразу чувствовать себя как дома.

Жаботинский – человек другого времени, совсем другого контекста, вообще к русской культуре относившийся довольно прохладно, а вот поди ж ты – начинает рассуждать о русском гостеприимстве, и сразу картинка получается “правильная”: эта обволакивающая душевность (“активно-радушное”, как он пишет, гостеприимство), это напористое угощение – потчевание. Слово хлебосольство, правда, не фигурирует, но слово потчевать тут как тут. Особенно ценно, что в фокусе внимания находится здесь не русское гостеприимство, а еврейское, русское же привлекается лишь для сравнения, и свойства его полагаются очевидными.

Но как чудесен этот еврейский способ выражения, когда словесная форма несет лишь ничтожную часть смысла! Можно ли догадаться, что формула “Гость? Головой об стенку!” выражает крайнюю степень гостеприимства?

В словах сказано так мало и даже совсем не то, все же остальное: и про сдобные булочки, и хоть, – все это, видимо, должно передаваться интонацией, мимикой, жестикуляцией или просто подразумеваться. Вспоминаются многочисленные анекдоты, которые невозможно передать на письме, ну там, как старый еврей получил телеграмму от сына и возмущается: “Вот наглец, пишет: «Папа, пришли деньги!» Неужели нельзя было нормально написать: «Папа, пришли деньги?»”

[2007]

Лирические отступления

Один мой коллега говаривал, что, когда человек цитирует с ошибками, это даже хорошо, интеллигентно: сразу видно, что по памяти.

По-моему, это хорошо и еще в одном отношении. Ошибаясь в цитате, человек часто невольно редактирует цитируемого автора в соответствии со своими представлениями о разумном и прекрасном и тем выдает себя с головой. Вот, к примеру, знаменитые строки Сергея Есенина из стихотворения “Мы теперь уходим понемногу…”:

“И на этой на земле угрюмой

Счастлив тем, что я дышал и жил.

Счастлив тем, что целовал я женщин,

Мял цветы, валялся на траве,

И зверье, как братьев наших меньших,

Никогда не бил по голове.

Как раз мой выше не указанный коллега по какому-то поводу процитировал эти строки в таком виде: “Счастлив тем, что целовал я женщин [в этой части содержание счастья редактированию не подвергалось], / Пил вино, катался по траве…”

Нетрудно заметить, что здесь мы имеем дело не просто с заменой запамятованного слова на аналогичное. У Есенина шла речь о тихой радости и умилении, а в цитате получились буйство и разгул.

Это я все вот к чему.

Как-то раз в подмосковной резиденции главы российского государства (тогда им был Путин) в Ново-Огареве состоялась первая встреча президентов России и Франции в рамках визита Николя Саркози в Москву. В ходе встречи произошел примечательный диалог. Французский президент сказал, что хотел бы понять Россию.

“У нас есть очень известное стихотворение на этот счет, – ответил Путин. – Не знаю, как переводчик переведет, но на русском оно весьма убедительно:

“Умом Россию не понять.

Аршином общим не измерить.

У ней особенная стать.

В Россию нужно просто верить”.

С большим чувством, надо сказать, продекламировал. И в глаза посмотрел со значением. Конечно, убедительно – в особенности в новой редакции. Тютчев-то мямлил: “В Россию можно только верить”.

Казалось бы, разница небольшая: “можно только” или “нужно просто”. Ан нет, разница существенная.

Ну насчет можно или нужно – так у Путина давно не различаются эти две модальности. Многие помнят, как в 2004 году, представляя Касьянова, он сказал:

“В моем положении действующего президента и одновременно кандидата в президенты России, я могу, а значит, считаю, обязан, познакомить общественность России с человеком, которого буду предлагать в качестве председателя правительства.

Не знаю, как там перевел переводчик, не слышно было, но в интернете нашлось несколько вариантов перевода тютчевского текста. Вот один из них:

“On ne peut pas comprendre la Russie par la voie de la raison,

On ne peut pas la mesurer,

Elle a un caracture particulier,

On ne peut que croire en elle!

Здесь интересно, что по-французски модальность возможности (а не долженствования) видна еще более ясно, ведь русские инфинитивные конструкции не понять, не измерить тоже переведены конструкцией с глаголом pouvoir – “мочь”. Так что получается: невозможно понять, невозможно измерить, возможно только верить.

А замена только на просто еще более замечательна. Только – частица, которая в традиционных грамматиках называется ограничительной, она указывает на единственность данного варианта. Имеется в виду, что Россия не может быть понята рационально и единственный путь – это вера.

А частица просто выражает идею некоторой редукции, отсечения того, что не является необходимым (Ехать не обязательно, просто позвони, Не стирала, а просто почистила щеткой).

Таким образом, вместо идеи непостижимости России (со всеми вытекающими: загадочная русская душа, третий путь, далее везде) возникает отказ объясняться.

Да ты чё, брателло, не парься – просто поверь, отвечаю. В общем, как говорится, Just say yes.

[2007]

Цитирую по памяти

Есть расхожие цитаты, которые так часто фигурируют в искаженном виде, что само это искажение становится фактом культуры. Пример – начало четвертой главы “Евгения Онегина”: “Чем меньше женщину мы любим, / Тем легче нравимся мы ей”. Очень многие люди считают, что там написано: “Тем больше нравимся мы ей”.

Это, казалось бы, незначительное искажение страшно вульгаризирует мысль Пушкина. Получается, Пушкин считал, что женщины любят, чтобы их обижали, всячески демонстрировали им свое пренебрежение. Было бы ужасно, если бы это было так: в этом случае взаимная любовь была бы вообще невозможна. И Пушкин, конечно, так не считал.

“Чем меньше женщину мы любим,

Тем легче нравимся мы ей

И тем ее вернее губим

Средь обольстительных сетей.

Пушкин говорит здесь о науке обольщения. Когда обольститель пытается уловить понравившуюся ему женщину в свои сети, пуская в ход тонкие комплименты, томные взгляды, лживые клятвы, внезапное безразличие и так далее, то все эти ухищрения лучше удаются, если за ними не стоит подлинное глубокое чувство. Онегину наскучила вся эта наука, надоело вечное лицемерие, и потому он был “живо тронут” искренностью письма Татьяны.

На еще более яркий случай искажения пушкинской цитаты обратил внимание замечательный математик и лингвист Владимир Андреевич Успенский. Практически все, даже филологи, помнят известную фразу Пушкина о том, что его угораздило родиться в России – дальше все помнят именно в таком виде – “с умом и талантом”.

Между тем 18 мая 1836 года в письме жене из Москвы в Петербург Пушкин писал: “Черт догадал меня родиться в России с душою и с талантом”. Итак, на самом деле не “с умом и талантом”, а “с душою и талантом”. С умом и талантом – это эдакое горе от ума, скорее про Чацкого. Пушкин же говорил о том, как тяжела грубая российская действительность для человека, способного чувствовать.

Успенский так комментирует эту подмену в общественном сознании души умом:

“В высказывании Пушкина речь идет о как бы неуместности в России некоторых качеств. Российский менталитет готов согласиться, что уму, возможно, действительно, естественнее пребывать в Германии, а таланту – в Италии, но не может поверить, что Пушкин намекал на неприкаянность в России души. ‹…› Уж чего-чего, а души, душевности и духовности у нас хоть отбавляй (Владимир А. Успенский. Привычные вывихи // Неприкосновенный запас. № 3, 2002).

Разумеется, причина искажения именно в этом. Можно только добавить вот что.

Это сейчас сказать о неуместности в России души – все равно что сказать о неуместности в России тоски, удали, воли или невозможности жить в России на авось. Действительно, с душой именно в России и родиться. Так и говорят – русская душа, русская бесшабашность, русская удаль. Ведь не скажешь французская душа или английская удаль.

В общем, мы говорим душа – подразумеваем Россия, ну и соответственно. Однако в пушкинское время душа еще не превратилась в русский бренд, и слова о непригодности России для человека с душой вовсе не звучали как парадокс.

[2005]

Коварные цикады

Одна моя коллега как-то возмущалась тем, что журналисты страшно злоупотребляют стихотворными цитатами. Ну почему, говорила она, если заметка о том, что молодой артист дебютировал на сцене Пензенского драматического театра, то она обязательно будет называться “Гул затих. Я вышел на подмостки”?

Иногда такая любовь к цитатам приводит к разнообразным казусам. Вот недоброй памяти АО МММ. Его рекламный слоган звучал красиво: “Из тени в свет перелетая…” А когда пирамида рухнула, некоторые разоренные вкладчики догадались почитать стихотворение Арсения Тарковского “Бабочка в госпитальном саду”, из которого эта строка. Там, в частности, написано:

“Она клянется: навсегда! –

Не держит слова никогда,

Она едва до двух считает,

Не понимает ничего,

Из целой азбуки читает

Две гласных буквы – А и О.

А имя бабочки – рисунок,

Нельзя произнести его…

Мистика какая-то. Кажется, поэт уже в 1946 году все знал – даже про буквы А и О (АО, то есть акционерное общество) и имя – рисунок (МММ, действительно, больше похоже не на слово, а просто на зигзаг). А возможно, это строители пирамиды мило подшутили над будущими жертвами, заранее предупредив их обо всем.

Неувязочка с цитатой произошла, когда появилось черномырдинское движение “Наш дом – Россия”. Поначалу оно вышло на выборы под лозунгом “Если дорог тебе твой дом” (и портрет задумчивого Черномырдина, сложившего руки масонским домиком). Авторы рекламной кампании явно слышали где-то эту цитату, но не удосужились узнать, откуда она. Скандал не замедлил разразиться – ведь это начало хрестоматийного военного стихотворения К. Симонова с красноречивым названием “Убей его” (собственно, Симонов зарифмовал текст, принадлежащий перу Эренбурга):

“Пусть фашиста убил твой брат,

Пусть фашиста убил сосед.

Это брат и сосед твой мстят,

А тебе оправданья нет.

И далее:

“Пусть исплачется не твоя,

А его родившая мать,

Не твоя, а его семья

Понапрасну пусть будут ждать.

Так убей же хоть одного!

Так убей же его скорей!

Сколько раз увидишь его,

Столько раз его и убей!

Сейчас-то, возможно, подобные ассоциации партстроителей и не смутили бы. Но тогда этот тренинг по ненависти казался совершенно неуместным. Подумать только, на дворе эпоха примирения и согласия, а движение, которое собирается “обустраивать Россию”, вдруг – убей его! Одно слово – скандал. Девиз скоро заменили.

Подобные истории тем более удивительны, что с появлением интернета нахождение источника цитаты (ну, разумеется, не любой, но уж такой-то – конечно, со всеми возможными оговорками, с поправкой на то, что в интернете тоже случаются странные вещи) стало делом нескольких минут, если не секунд. Вот тут недавно в телепередаче модная писательница лирически рассказывала: она, мол, когда-то давно прочитала одно стихотворение, не помнит чье, и так всю жизнь его и повторяет: “Я бы хотела жить с вами в маленьком городе” – и далее довольно близко к тексту. Ну не помнит и не помнит, в конце концов, это даже не из школьной программы. Но просто раз уж любимое – Яндекс ведь дает ссылку на Цветаеву одной из первых, если банально набрать в поисковой строке: хотела жить маленьком городе.

Иногда теряешься в догадках: это автор так шутит или правда не знает контекста?

Скажем, когда путеводитель называется “Лучший вид на этот город”, намекает ли автор на то, что следующая строчка у Бродского звучит: “Если сесть в бомбардировщик”?

Или вот одно время по телевидению шла реклама пельменей, в которой есть цитата из довольно известного неприличного анекдота. А поскольку это реклама пельменей, то люди, которые знают этот анекдот, услышав рекламу, просто давятся. И уж пельменей этих они точно в рот не возьмут! Текст про пельмени был такой:

“Во-первых, это красиво,

а главное, на вкус бесподобно[1].

[2007]

Субчик-голубчик

На одном высоком совещании в Новочеркасске произошел курьезный диалог. Докладчик из города Снежинска обратился к тогдашнему президенту Путину:

“Большое спасибо, Владимир Владимирович. Женщины поддержали ваш апрельский тезис о повышении рождаемости. И не только женщины. Мы у себя ночью запретили торговать спиртным, и мужчины поняли, что есть другой объект, которым можно заниматься вплотную.

“Вплотную – в прямом смысле слова”, – в свойственной ему манере пошутил Путин. А потом поправил товарища: “Но то, что вы сказали, это не объект, не предмет. То, что вы назвали предметом, это равноценный субъект демографической программы”. В общем, “просто мы на крыльях носим то, что носят на руках”.

Максима насчет субъекта демографической программы, что бы она ни значила, скроена по очевидному образцу: “Народ – не объект истории, а ее субъект”. А вообще у слова субъект в русском языке судьба непростая.

Как смешно актер Эраст Гарин в старом фильме “Свадьба” произносит эту чеховскую фразу: “Я не субъект какой-нибудь, у меня тоже в душе свой жанр есть!” Нам смешно еще и потому, что герой несколько неуместно употребляет слово субъект (в смысле “субчик”, “подозрительная личность”). Ну, как если бы, доказывая, что он выгодный жених, сказал: “Я не хмырь какой-нибудь!”

А ведь у Чехова в этой фразе говорится не про субчика или хмыря. У слова субъект в XIX веке было такое странное на современный слух значение – “пациент” или “объект”. В медицинских контекстах постоянно встречаются примеры типа:

““Александр Матвеич, интересный субъект! – говорят они, запыхавшись, – сейчас привезли, чрезвычайно редкое осложнение” (Н. Г. Чернышевский. Что делать?).

А употребления слова субъект в соответствии с современным объект вообще едва ли не самые типичные для второй половины XIX века. У Достоевского читаем:

““Зачем же я тогда вам так понадобился? Ведь вы же около меня ухаживали?” – “Да просто как любопытный субъект для наблюдения” (Преступление и наказание).

Распространением этого типа словоупотребления русский язык, видимо, обязан моде на естественнонаучную атрибутику, столь хорошо известную нам по “Отцам и детям”. И у Чехова фраза “Я не субъект какой-нибудь” – не про пустое тщеславие, а про самозащиту маленького человека. Классический мотив русской классической литературы: да, я маленький человек, но не предмет, не объект, не вещь, не страдательное лицо – у меня есть душа.

Сейчас употребление слова субъект в значении “объект” – то есть почти противоположном современному – вызывает недоумение. Между тем возникновение такого значения вполне объяснимо. Мы просто слишком привыкли к противопоставлению субъект vs объект, а есть столь же естественное противопоставление субъект vs предикат. В логико-грамматической традиции субъект понимается как то, о чем речь, как то, чему приписываются определенные свойства. Роль его в суждении, таким образом, в определенном смысле пассивная. В русских переводах грамматической терминологии это представление проявляется очень выпукло: подлежащее – то, что подлежит (в отличие от сказуемого, то есть говоримого). Слово подлежать, даже в большей степени, чем исходное латинское подбросить, указывает на страдательную роль и провоцирует соответствующую метафору субъекта как подлежащего не только обсуждению, но и исследованию – а затем и просто воздействию.

Практически с самого начала бытования слова субъект на русской почве у него прослеживаются эти конкурирующие значения: субъект как объект и субъект как противоположность объекта. Так, у А. Д. Михельсона (“30000 иностранных слов, вошедших в русский язык, с объяснением их корней”. М., 1866) читаем: “Субъект – лат. subjectum, от subjecere, подвергать. Предмет, подлежащий действию другого”. А почти одновременно с этим в “Настольном словаре для справок по всем отраслям знаний” Ф. Толя (СПб., 1863–1864) субъект определяется как “лицо действующее, говорящее” и отмечается, что он “противополагается объекту”.

В XX веке субъект-объект был уже полностью вытеснен субъектом – противоположностью объекта. Носители литературного языка уже, видимо, не столь массово владели логической терминологией и, соответственно, пара субъект – предикат не была столь напрашивающейся. Не всем стала очевидной внутренняя форма латинского слова subjectum и связь слова субъект с русским подлежащее. В то же время пара субъект – объект легко воспринимается в силу того, что для любого человека ясно, что там явно один корень, но разные приставки. Да кроме того, существительное субъект подравнялось под прилагательное субъективный, а укрепление контрастной пары субъект – объект обусловлено активным функционированием контрастной пары субъективный – объективный.

[2007]

О преемственности

Как-то по телевизору показывали вечер юмора. Я вообще-то юмористические передачи не люблю, но, прежде чем переключить, я успела услышать, что чествуют Жванецкого. И что – цитата – “все мы выросли из Жванецкого, как русская литература из гоголевской шинели”. Действительно, существует расхожая фраза о русских писателях: “Все мы вышли из «Шинели» Гоголя”. Тут есть один нюанс. “Все мы вышли из «Шинели»” означает, что гоголевское произведение столь велико и неисчерпаемо, что идей и образов хватило для многих произведений других писателей. А что же получается в том варианте, который прозвучал в передаче? Что, мол, русская литература выросла из гоголевской “Шинели”? Например, говорят: “Из этой статьи может вырасти большая книга”. То есть статья содержит только зачатки, которые сулят появление книги. Так и гоголевская “Шинель” – если доработать, может, что путное и получится. И вот представим себе, Жванецкого поздравляют так: “Вы, дорогой Михал Михалыч, это мы в зародыше. Мы, великие, выросли из вас, маленького”. Не очень-то лестно, если вдуматься.

Фразу “Все мы вышли из «Шинели» Гоголя” обыкновенно приписывают Достоевскому. Но люди, прочесывающие в поисках этой цитаты полное собрание сочинений Достоевского, ничего не обнаруживают. Это такая же ситуация, как с цитатой “У России две беды – дороги и дураки”. Все знают, что это Гоголь, но у Гоголя этого нет.

А с фразой про “Шинель” получилось вот что: в 1887 году в России вышла книга “Современные русские писатели. Толстой – Тургенев – Достоевский”, принадлежащая перу французского критика Эжена Вогюэ, который сыграл огромную роль в знакомстве Запада с русской классической литературой. Из этой книги фраза о “Шинели” и стала широко известна. Говорил ли Достоевский когда-либо что-то подобное, никто не знает. Собственно, у Вогюэ во французском тексте говорится, что так сказал один писатель, а уж переводчик “уточнил”: да Достоевский, больше некому. Это выяснил еще в 1968 году советский литературовед Соломон Абрамович Рейсер, сопоставив перевод с оригиналом.

Трудно сказать, по какой причине, но фразочка прижилась. Сейчас она превратилась в журналистское клише – эдакую универсальную формулу преемственности.

Писатель-фантаст Ник Перумов говорит: “Мы все вышли из шинели Стругацких, другое дело, куда мы после этого направились”. “Мы вышли из шинели и литинститута”, – вторит ему другой писатель. Литературой дело не ограничивается: петербургский музыковед Владимир Фейертаг, говоря о джазе, замечает: “Все мы вышли из шинели Миллера”. А его же лекция о саксофоне озаглавлена “Все мы вышли из шинели Паркера”. Григорий Ревзин, описывая выставку, посвященную главному архитектуру брежневской эпохи Посохину, формулирует так: “Все они как бы вышли из шинели Посохина и теперь вернулись в лоно этой суконной матери”. Эдвард Радзинский считает николаевскую эпоху концентрированным выражением российской истории: “Все мы вышли из шинели Николая – не Васильевича, а Павловича”. А у другого автора читаем: “Все адвокаты вышли из шинели Александра II”. Даже европейские футбольные тренеры, оказывается, признаются, что вышли из “шинели Лобановского”.

А уж что говорить про политику! Вот только несколько цитат из разных газет и радиопередач:

“Илюхин хочет показать, что режим Путина вышел из шинели Ельцина.

“Но выдержит ли эта конструкция подспудно назревающий конфликт с Кремлем? Точнее – с той частью политэлиты, которая вышла из шинели ФСБ и борется с бизнесом за место под экономическим солнцем?

“Итак, нам за 5 минут позвонило 1802 человека, и из них все-таки 75 % считают, что президент Путин, скорее, вышел из шинели Дзержинского, чем из пальто Собчака.

“Это вряд ли реально сделать при сохранении у власти большинства нынешних лидеров СНГ, особенно тех, что вышли из шинели ЦК КПСС.

Даже туркменские аналитики выражаются так:

“Такова, вероятно, судьба оппозиционеров, вышедших из шинели власти, вначале они соратники с президентом, потом они томятся в неволе и тайно умирают.

А в заключение – цитата из стихотворения Игоря Иртеньева об автомате Калашникова:

“Достигла высшей меры цели

Твоя душа,

Поскольку вышла из “Шинели”

И “Калаша”.

[2005]

Не русский не язык

Как-то раз я слушала доклад замечательного лингвиста Александра Борисовича Пеньковского “О тайных смыслах стихотворения в прозе Тургенева «Русский язык»”. Ну все помнят:

“Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины, – ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык! – Не будь тебя – как не впасть в отчаяние при виде всего, что совершается дома? Но нельзя верить, чтобы такой язык не был дан великому народу!

Докладчик, человек уже очень пожилой, начал с детского воспоминания. Однажды ему было поручено прочитать на школьном празднике этот самый “Русский язык”. Он добросовестно все выучил, отрепетировал и продекламировал. Учительница погладила его по головке и сказала: “Все хорошо, только в последней фразе ты вставил лишнее не. Ты сказал «Нельзя НЕ верить»”.

Мальчик был потрясен: как он, отличник, все выучив и сто раз повторив, все-таки мог так ужасно ошибиться? Недоумение осталось у него на всю жизнь и в конце концов привело к написанию научной работы об этом произведении.

“Русский язык” Тургенева – произведение не просто хрестоматийное, а хрестоматийнейшее из хрестоматийных. Оно висело во всех кабинетах русского языка во всех школах Советского Союза, оно было напечатано на задней обложке тетрадей в линейку, оно было раздергано на цитаты. Такая хрестоматийность вообще-то вредит пониманию текста. Можно сказать, что карьера у этого произведения блестящая, а судьба грустная. А ведь это своего рода завещание Тургенева.

“Русский язык” был написан в 1882 году. Вскоре писатель умер, и “Русский язык” был последним произведением Тургенева, которое автор успел увидеть напечатанным. Перед смертью Тургенев оказался в крайне тяжелых обстоятельствах – и личных и всех прочих. Настроение у него было соответствующим. В России в это время обстановка, после убийства Александра II, тоже была весьма мрачная. О свойствах русского языка и русского народа Тургенев думал давно.

Еще в письме 1859 года он говорил, что в русском языке есть честность, простота, свобода и сила – а в народе этих четырех качеств нет. Но в языке они есть, значит, будут и в народе.

Это было написано в 1859-м, в 1861-м освободили крестьян, а к 80-м Тургенев был уже очень разочарован и настроен пессимистически.

Но вернемся к тексту “Русского языка”. Почему он заканчивается такой корявой фразой: “Но нельзя верить, чтобы такой язык не был дан великому народу?” “Нельзя верить”, “верить, чтобы…”, “Нельзя… не был дан” – все здесь как-то не по-русски. На эту корявость обращали внимание многие читатели. Ведь мы просто знаем, что должно быть тут сказано: великий язык, великий народ. Но попробуем построить другую фразу по этой модели: “Нельзя верить, чтобы Петров не был замешан в преступлении”. Так был он замешан или нет – сразу и не разберешь. Теперь ясно, почему тургеневский текст так часто цитируют с ошибкой, вставляя лишнее отрицание – нельзя НЕ верить… А то я еще слышала с пафосом произнесенную иначе перевранную цитату: “Нельзя верить, чтобы такой язык не был дан НЕ великому народу”. Иными словами, такой язык мог быть дан только завалящему народу. Просто тургеневская фраза сама по себе очень мутная.

И это Тургенев – писатель, у которого не найдешь слова, которое не было бы идеально подогнано к своему месту (тут я на всякий случай пересчитала отрицания). Пеньковский еще сказал, что для современников эта фраза звучала несколько по-французски, а ведь Тургенев яростно боролся с галлицизмами – конструкциями, возникшими в русском языке под влиянием французского.

Прочтем еще раз: “Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины… – как не впасть в отчаяние… Нельзя верить…” Почему верить? Кто-то считает, что русский народ не великий? С кем спорит Тургенев? Не иначе с самим собой.

Смысл всего текста такой: все плохо, будущее ужасно, и если за что и можно схватиться, как за соломинку, то только за чудесный русский язык.

Стихотворение начинается с сомнения. И заканчивает его Тургенев фразой, весь ломаный синтаксис которой это сомнение и выражает – вольно или невольно.

[2007]

Не задушишь, не убьешь!

В холле детского сада красочно оформленный стенд. Его необходимый элемент, естественно, составляют типовые речения, которые используются как подписи к фотографиям, заголовки и т. п. Фонд таких общеизвестных клише – часть культуры. Тут, естественно, и “Друзья, прекрасен наш союз!”. Интересно, что это клише бытует именно в такой форме, а не как у Пушкина – “Друзья мои, прекрасен наш союз!” Правда, сам Пушкин предлагал оставить четырехстопный ямб мальчикам в забаву. Вот и сделали из пятистопного ямба четырехстопный – в забаву мальчикам и девочкам. Действительно, эта фраза давно превратилась в универсальный лозунг, пригодный для любого детского учреждения. Пушкин-наше-всё в действии. Рядышком еще одно навязшее в зубах речение:

“Дети разных народов,

Мы мечтою о мире живем.

Тоже клише, предназначенное для того, чтобы взгляд по нему скользил не задерживаясь. Но что-то меня зацепило, и я вгляделась повнимательнее.

Этот лозунг венчает фотографию, на которой сидят детки, подобранные так, чтобы обеспечивалось максимальное разнообразие этнических типов. Так, хорошо. Тогда вспомним, откуда цитата.

Текст и впрямь знаменитый – “Гимн демократической молодежи мира”. Это в котором припев:

“Песню дружбы запевает молодежь,

Молодежь, молодежь.

Эту песню не задушишь, не убьешь!

Не убьешь! Не убьешь!

Бродский в “Представлении” на эту самую песню ссылается:

“Что попишешь? Молодежь.

Не задушишь, не убьешь.

Песня была написана поэтом Львом Ошаниным и композитором Анатолием Новиковым в качестве музыкальной эмблемы Всемирного фестиваля молодежи и студентов и впервые исполнена в Праге 25 июля 1947 года, в день открытия первого фестиваля.

На эти фестивали приезжали не только делегации из соцстран, но и представители левых, иногда слегка экстремистских, молодежных организаций из капстран. Текст гимна, между прочим, звучит местами весьма воинственно.

Оно конечно, песня дружбы, но:

“Кровью праведной, алой

Наша дружба навек скреплена.

Или вот:

“Молодыми сердцами

Повторяем мы клятвы слова.

Поднимаем мы знамя

За священные наши права!

Снова черные силы

Роют миру могилу, –

Каждый, кто честен,

Встань с нами вместе

Против огня войны!

Так что девиз первого фестиваля “Молодежь, объединяйся, вперед к будущему миру!” вызывает ассоциации с такой борьбой за мир, что камня на камне не останется, а также с другой известной шуткой: “Нам нужен мир. Весь мир”. А уж в 1949 году в Будапеште девиз фестиваля уточнили: “Молодежь, объединяйся, вперед к будущему миру, демократии, национальной независимости и лучшему будущему для людей”, и оставим на совести авторов вопрос о том, каким образом борьба за национальную независимость приближает нас к будущему миру.

Но вернемся к первым строкам гимна – “Дети разных народов, / Мы мечтою о мире живем”. Дети разных народов – это в данном случае люди вполне призывного возраста, которые в эти трудные годы идут бороться за счастье и за свои священные права и которых вид алой праведной крови не должен смущать. Разные народы понимаются тут, конечно, не в этническом, а в государственном смысле – ну примерно как пролетарии всех стран. А мечта о мире не исключает здесь призыва к классовой борьбе и реализации права наций на самоопределение. Сейчас вся эта агрессивная борьба за мир, честно говоря, не особо актуальна.

И вот те же самые слова: “Дети разных народов, / Мы мечтою о мире живем” – попадают на детсадовский стенд. И что получается? Дети – это и правда дети, малыши. Разные народы – это, как теперь принято выражаться, и коренные, и некоренные национальности. А мечта о мире обретает вполне ясное содержание: чтобы не было контртеррористических операций в форме ковровых бомбардировок, и борьбы с нелегальной иммиграцией в форме тоже понятно какой, и вообще понятно чего.

Это, конечно, мелочь, но в этой истории реализуется, по-моему, очень важный культурный механизм.

Меняются времена, цели и ценности. И что делать с фондом затертых клише, оставшимся от прошлой эпохи? Выбросить, забыть, отказаться от всех старых штампов, ждать, пока наработаются новые? Но это путь очень травматичный.

Я помню, в начале Перестройки, когда в Москве был бум переименований, я придумала дешевый способ переименования. Можно улицу Вавилова переименовать в улицу Вавилова, только при этом считать, что теперь имеется в виду не Вавилов Сергей Иванович, а его незаконно репрессированный брат Вавилов Николай Иванович. Нечто подобное постоянно происходит в языке и культуре. Словесная оболочка сохраняется, а содержание незаметно подменяется. Кое-что, конечно, не пригодится (тьфу, тьфу, чтоб не сглазить), вроде кандидатов нерушимого блока коммунистов и беспартийных. Но не выбрасывать же из языка половину слов и выражений – в том числе детей и мир?

[2006]

Местный колорит

В Москве по-прежнему говорят подъезд, а в Петербурге парадное, в Москве белый хлеб, а в Петербурге булка. Кое-какие различия исчезают (телевизор-то у всех один), зато другие появляются. Например, в Москве кусочки поджаренного на вертеле мяса в лепешке называют шаурма, а в Петербурге – шаве́рма. На Невском, правда, я видела одно заведение, которое называлось “Шаурма”. Глобализация, однако.

Локальные различия лучше сохраняются в детском фольклоре – он ведь передается только из уст в уста и почти не попадает в средства массовой информации. Кроме того, дети обычно живут на одном и том же месте и путешествуют меньше взрослых. А во взрослом состоянии детский фольклор практически уже не усваивается, да и подзабывается. Поэтому он консервативен.

Мне рассказали интересную историю. Все знают выражение жадина-говядина. Но вот продолжение этой дразнилки разные люди говорят по-разному. Кто-то, заинтересовавшись этим феноменом, провел большой опрос в интернете, и вот что оказалось. Москвичи, согласно результатам этого опроса, дразнятся так: “Жадина-говядина, турецкий барабан, кто на нем играет? Петька (Мишка, Васька) таракан”. Петербуржцы дразнят жадин иначе: “Жадина-говядина, пустая шоколадина”. А на остальной территории России распространена совсем другая дразнилка для жадин: “Жадина-говядина, соленый огурец, на полу валяется, никто его не ест”. Конечно, эти дразнилки, как и любые фольклорные тексты, имеют несколько разные варианты, кроме того, есть некоторое количество авторских вариаций на ту же тему, однако в целом картина такова.

Сама я, когда меня опросили, чуть не опрокинула всю науку. Коллега предложил продолжить про жадину-говядину, и я сначала сказала пустая шоколадина, чем страшно его изумила.

“А вы в Москве родились?” – подозрительно спросил он. “В роддоме Грауэрмана на Арбате”, – говорю. Но тут я добавила, что еще знаю про жадину-говядину – турецкий барабан. “Ну, какой для вас основной вариант?” Я честно ответила, что одинаково. Но когда мне объяснили про Москву и Петербург, я сказала, что все сходится. Я действительно родилась в Москве, но моя мама была ленинградка, и в детстве я много времени проводила у бабушки в Ленинграде.

Потом я обнаружила еще один яркий вариант этой дразнилки: “Жадина-говядина – жареный пупок”. Этот жареный пупок меня, конечно, заинтриговал. Оказалось, что есть еще считалка: “Шиндыр-мындыр, лопупындыр, Лопупындыр, шиндыр-мындыр, Шиндыр-мындыр, лопупок, Вышел жареный пупок!” Этот же жареный пупок, да еще от акулы, упоминается в песне из репертуара барда Константина Беляева “Случай на именинах у Лёвы”:

“Там было угощенье: варенье и печенье,

От акулы жареный пупок,

Соловьиные яички, две общипанные птички

И морковно-вареный шматок.

В словаре Даля находится, в частности, такое значение слова пупок: “Рыбьи пупки, тёжка, тонкая и жирная полоса вдоль, снизу”. То есть “От акулы жареный пупок” – это вовсе не нечто несуществующее, типа птичьего молока, как я сначала подумала.

В некоторых словарях есть еще и зоологическое значение слова пупок: “Нижняя мускульная часть желудка птиц. / Как часть потрохов”. Впрочем, в старых текстах на кулинарные темы находятся не только куриные и утиные, но особенно часто и заячьи пупки. Уже в “Домострое”, составленном в XVII веке, читаем:

“С Пасхи в мясоед подают: лебедей, потроха лебяжьи, журавлей, цапель, уток, тетеревов, рябчиков, почки заячьи на вертеле, кур соленых, баранину соленую да баранину печеную, куриный бульон, крутую кашу, – зайчатину соленую, заячьи пупки, кур жареных, жаворонков, – зайчатину заливную, свинину да ветчину…

Список я сильно сократила.

Так что, оказывается, жареный пупок в детских считалках и дразнилках – это вовсе не какая-то ерунда, как пустая шоколадина. Хотя, собственно, почему ерунда? Пустая шоколадина – это киндер-сюрприз.

Во всей этой истории больше всего меня развеселила такая деталь. Яндекс на запрос жареный пупок среди прочего выдал цитату: “Журналисты надрывают пупок в погоне за жареными фактами”.

[2008]

Во глубине сибирских руд

Как ни трудно себе это представить, у Пушкина не встречается слово декабрист. Весьма вероятно, что он и не слышал его никогда. Странно подумать, что Пестель с Рылеевым погибли, так и не узнав, что были декабристами. А когда, собственно, возникло слово декабристы? Ясно, что позже восстания на Сенатской площади 14 декабря 1825 года, но когда? Я хорошо помню, что этот простой вопрос пришел мне в голову всего несколько лет назад в Иркутске, в Музее декабристов. Удивительно, но до того я как-то об этом не задумывалась.

Писательница Лариса Васильева в книге “Жены русской короны” утверждает, что слово это придумала императрица Мария Федоровна, жена, вернее, к тому времени уже вдова Павла Первого:

“За всю жизнь Мария Федоровна не научилась более или менее сносно говорить по-русски, хотя очень старалась. Но она была афористична, метка на слово, и если уж припечатывала кого, то на века.

– Тоже мне, декабристы! – сказала она вечером 14 декабря 1825 года, когда ей было уже ясно, что Николай победил.

Такая гипотеза кажется мне крайне неправдоподобной с лингвистической точки зрения. Представим себе, что, скажем, в пятницу произошла попытка переворота, а в субботу мы говорим: “Вчера пятничники выступили с заявлением”. Припечатываем, так сказать. Это очень странно и непонятно, здесь нет никакого образа, в основе наименования лежит простая смежность. А фразу “Тоже мне, декабристы!” можно сказать разве что по отношению к каким-то другим людям, которые тоже, как и дворянские революционеры, что-то такое сделали в декабре – тогда, когда само это слово было давно известно.

Иное дело, когда нужно выбрать кому-то собственное имя: это делается произвольно, и часто именно по принципу смежности. Робинзон назвал своего компаньона Пятницей, поскольку тот появился в пятницу. По этому же принципу часто придумываются фамилии для подкидышей. А здесь – если бы Мария Федоровна хотела “припечатать”, она бы скорее сказала, например: “Тоже мне, революционеры”.

На мой взгляд, предположение, что слово декабристы возникло позже, в качестве сокращения выражения осужденные по делу 14 декабря, выглядит куда более правдоподобно. Кстати, другое аналогичное русское слово – октябристы – тоже возникло как замена сочетания “члены партии «Союз 17 октября»”.

Идентификация разного рода объектов, событий и институций часто так и происходит – при помощи номеров, дат и т. п.: Третье отделение, Первый отдел, пятый пункт. Часто фигурируют и названия месяцев: Апрельские тезисы, Февральская революция, Октябрьская революция, или Октябрьский переворот (это как кому нравится), или просто Октябрь, Августовский путч.

Так повелось, что главным кодовым словом для обозначения событий на Сенатской площади в декабре 1825 года стало слово декабрь. Возможно, начало этой традиции положил Николай I своим эвфемистическим выражением “мои друзья 14 декабря”. Поэтому появление слова декабрист вполне естественно.

Чаще всего считают, что слово придумал Герцен, впервые употребив его в некрологе о декабристе Якушкине, опубликованном в “Колоколе” 1 ноября 1857 года. А С. А. Рейсер в свое время обнаружил, что впервые Герцен использует это слово уже в дневнике в 1842 году, причем без пояснений.

Но, например, в одной статье Милицы Васильевны Нечкиной сообщается поразительный факт: в 1849 году в Петропавловской крепости арестованный по делу петрашевцев отставной поручик, сибирский золотопромышленник Рафаил Александрович Черносвитов давал письменные показания следственной комиссии. В них, в частности, сказано: “Случилось говорить мне о государственных преступниках в Сибири, сосланных по 14 декабря, их вообще в Сибири называют декабристами” (показательно, что он считает необходимым такое пояснение, предполагая, что в столицах слова могут не знать). Значит, если верить свидетельству Черносвитова – а он долго жил в Сибири и хорошо ее знал, – то получается, что, по крайней мере, в 40-е годы слово декабристы там уже существовало. Скорее всего, оно вовсе не было придумано Герценом, а пришло из живой сибирской речи, а уж потом через статьи Герцена стало известно широкой публике.

Действительно, в Сибирь прибыли сотни людей, осужденных по делу о восстании на Сенатской площади. Их много раз перемещали из одного места заключения или ссылки в другое, условия их содержания менялись, к некоторым приезжали жены и невесты, у многих были влиятельные родственники, которые стремились облегчить участь осужденных. В общем, узники это были непростые. Можно представить себе, какой огромной официальной и неофициальной перепиской все это сопровождалось и как активно обсуждалось в устных беседах. Ясно, что было необходимо какое-то неформальное наименование всей этой массы людей – тем более что это был и определенный типаж. Собственно, версия, что источником слова декабрист был профессиональный жаргон сибирской администрации, возникла еще в 20-е годы XX века. Об этом писал С. Я. Штрайх.

Подобные внутренние наименования возникают мгновенно и быстро становятся привычными для людей, которые связаны с соответствующей сферой жизни. Из истории XX века можно вспомнить слово указницы (осужденные по указу 1940 года за самовольное оставление места работы или по указу 1947 года об усилении борьбы с хищениями и др.). Конечно, широкой общественности такие полужаргонные слова становятся известными обычно благодаря писателям. Но Евгения Гинзбург (автор “Крутого маршрута”) очень удивилась бы, если бы кто-то приписал ей честь изобретения слова указница. Точно так же, думаю, удивился бы и Герцен, если бы узнал, что он якобы слово декабристы придумал. По всей вероятности, он его узнал, осмыслил, написал на щите и ввел в общий литературный язык. Сами бывшие декабристы по-разному относились к этому слову. Некоторые, как Лунин и Якушкин, считали, что декабристами нужно называть только тех, кто был на площади. Другие, как Александр Поджио или Свистунов, настаивали на обобщающем значении слова декабристы. Именно в таком смысле это слово и стал использовать разбуженный этими самыми декабристами Герцен. Причем возникло слово в недрах пенитенциарной системы, вероятно, вскоре после самих событий, а вот стало актуальным для общества тогда, когда после смерти Николая I узники начали массово возвращаться из Сибири и стали заметным общественным явлением (как и после смерти Сталина начали возвращаться из небытия жертвы репрессий). Мне кажется, источник слова был тогда настолько очевиден, что и не нуждался в пояснениях. А потом история забылась, так и не оставив следов. И слово декабристы стало восприниматься как нечто само собой разумеющееся и неотделимое от событий того дня, когда, как писал Юрий Тынянов, “На очень холодной площади в декабре месяце тысяча восемьсот двадцать пятого года перестали существовать люди двадцатых годов с их прыгающей походкой”.

[2008]

Провалы в памяти

Несколько лет назад на вступительном тесте по русскому языку в одном из московских вузов абитуриентам предлагалось определить, является ли слово советский историзмом или архаизмом. Напомню, что историзмы и архаизмы – это две разновидности устаревших слов.

Историзмы – это слова, которые устарели потому, что вышли из употребления обозначаемые ими предметы (например, латы, кольчуга). Архаизмы же устарели сами по себе, соответствующий объект или явление мы теперь называем иначе – например, говорим не кручина, а грусть или тоска. Слово советский, конечно, ближе к историзмам, чем к архаизмам, но вообще-то авторы вопроса поторопились: это слово все-таки еще не устарело.

Но действительно, историзмы – это не только такие слова, как кольчуга и латы, но и такие, которые еще 20–30 лет назад были совершенно обычными, а теперь молодежь их без исторического комментария не понимает. Вот несколько строф из стихотворения Марины Бородицкой – московской поэтессы и переводчицы:

“Встаньте, кто помнит чернильницу-непроливайку,

Светлый пенал из дощечек и дальше по списку:

Кеды китайские, с белой каемочкой майку,

И промокашку, и вставочку, и перочистку.

Финские снежные, в синих обложках тетради,

День, когда всем принести самописки велели,

Как перочистки сшивали, усердия ради,

С пуговкой посередине, – и пачкать жалели.

Встаньте, кто помнит стаканчик за семь и за десять,

Пар над тележками уличных сиплых кудесниц, –

С дедом однажды мы в скверике при Моссовете

Сгрызли по три эскимо, холоднейших на свете.

Например, перочистки я отлично помню (мы тоже в первом классе их сшивали из нескольких кружочков плотной ткани), а для нынешних школьников это нечто гораздо более экзотическое, чем кольчуга. Шариковые ручки тогда только-только начали появляться и казались совершеннейшим чудом. Их привозили из редких заграничных поездок, а в школе писать ими запрещалось: мол, почерк портится. А вот слова самописка в моей собственной жизни не было. Я его знаю откуда-то. Например, в фильме “Пять вечеров” старательную студентку называют “самописка-вечное-перо”, но я лично никакими самописками не писала, только ручками – перьевыми и шариковыми. Кстати, удивляет меня в этом стихотворении соседство вставочки и Моссовета. Вставочка в значении ручка – не московское слово, а ленинградское. Так говорила и моя ленинградская бабушка, а меня в детстве это забавляло. Может быть, у Марины Бородицкой тоже была ленинградская бабушка? Кстати, и финских тетрадей я что-то не помню. Или они продавались в СССР короткое время и я их не застала, или это тоже питерская деталь. Мороженое в стаканчике за семь копеек я хорошо помню, а вот за десять – в моем детстве такого не было. Было за девять.

Мы – к счастью или к несчастью – живем в эпоху больших перемен, а в такие времена стремительно устаревают целые пласты лексики. Нашим детям нужно уже объяснять, кто такие кандидаты нерушимого блока коммунистов и беспартийных и что такое продуктовый заказ. Впрочем, не стоит забывать, что исчезнувшие было слова могут опять стать общеупотребительными.

Я хорошо помню историю с бабушкой моей подруги Лены Шмелевой. Дело было в конце 80-х – время голодное, тогда как раз ввели талоны на сахар и водку, визитные карточки москвича и другие радости, с которыми мы в Москве на нашем веку до этого не сталкивались. Бабушка была уже очень старенькая и, как многие старики, забывала то, что было несколько часов назад, но ясно помнила то, что было во времена ее молодости. Однажды Лена растерянно говорит ей: “Бабушка, сахара нет, талоны не отоварили”. Старушка не затруднилась с ответом: “Но ведь можно купить в коммерческом магазине!”

[2005]

День рождения Захара Кузьмича

Как-то раз я смотрела телепередачу “Следствие вели”. Речь в ней шла о сложных взаимоотношениях криминальных авторитетов с Советской властью. В частности, рассказывалось, как некто Натан Френкель, находясь в лагере, написал письмо Сталину, в котором предложил использовать на стройках социализма даровой труд заключенных. Френкеля срочно доставили в кабинет Сталина. Дальше такой текст: “Вождь народов одобрил план зэка”. И далее: “Услышав слово товарищ, Френкель понял, что он уже бывший зэк”.

Тут вот что интересно. По версии авторов, Френкель придумал бизнес-план, из которого вырос Беломорканал, а потом и другие подобные стройки. То есть разговор происходит, когда никакого Беломорканала еще нет.

Между тем само слово зэк, скорее всего, возникло из сокращения з/к (зэка) – заключенный каналоармеец. Так что Беломор едва ли мог быть задуман бывшим зэком. Это примерно то же, что древняя монета с надписью: такой-то год до нашей эры. Или что декабристы организовали Северное и Южное общества.

Беломорско-Балтийский канал им. Сталина соединил Белое море с Онежским озером. Он был построен вручную силами 175 тыс. заключенных. Строительство было начато в сентябре 1931 года и закончено к 1 мая 1933 года. Как известно, по Беломорканалу совершили прогулку на пароходе 120 писателей во главе с Горьким. Результатом поездки стала печально знаменитая книга “Беломорско-Балтийский канал имени Сталина”, где воспевалась перековка строителей-заключенных работниками ОГПУ. Книга вышла в 1934 году, и в ней, в частности, излагается легенда о возникновении слова каналоармеец. В марте 1932 года стройку посетил Микоян. К нему якобы обратился начальник ГУЛАГа:

“– Товарищ Микоян, как их называть? Сказать “товарищ” – еще не время. Заключенный – обидно. Лагерник – бесцветно. Вот я и придумал слово – “каналоармеец”. Как вы смотрите?

– Что ж, это правильно. Они у вас каналоармейцы, – сказал Микоян.

Надо же, обидно. Какие нежности.

Но определение заключенный при слове каналоармеец в документах все-таки сохранялось, отсюда и сокращение з/к. Народ расшифровывал его по-своему: Захар Кузьмич (по той же модели образованы Софья Власьевна и Георгий Борисович) или заполярные комсомольцы.

В последнем варианте – явный намек на попытки официальной пропаганды выдать рабский труд за бурление энтузиазма. Вроде даже появилась в какой-то момент у этой аббревиатуры обновленная официальная расшифровка – заключенный контингент.

Но в общем-то, конечно, и вариант зэк (зек) и даже вариант зэка со временем – почти сразу же – стали связываться просто со словом заключенный (вспомним современное –зак в слове автозак). Однако реально возникнуть сокращение з/к из этого слова едва ли могло. Представим себе, например, что слово сотрудник кто-то сократил бы как с/т или слово рабочий – как р/б. Вряд ли. Особенно с этой косой чертой. Хотя как раз слеш раньше довольно широко использовался в сокращениях не только типа ж/д или л/с, но даже и типа ч/к (человек).

Правда, Александр Исаевич Солженицын в “Архипелаге ГУЛАГ”, а следом за ним и некоторые словари предлагают именно такую версию:

“Два слова о самом термине зэки. До 1934 года официальный термин был “лишённые свободы”. ‹…› Но с 1934 года термин сменили на “заключённые” ‹…›. Сокращённо стали писать: для единственного числа з/к (зэ-ка), для множественного – з/к з/к (зэ-ка зэ-ка).

Заметим, однако, что и в этом случае слово возникло позже Беломора, не ранее 1934 года.

Как указала мне переводчица Клара Страда, по-видимому, первая книга, в которой обсуждается это слово, – это “Путешествие в страну Зе-Ка” Юлия Марголина. Книга была написана задолго до “Архипелага”, в конце сороковых годов, когда Солженицын еще сидел, а сам автор лишь незадолго до этого вернулся из сталинского лагеря, где провел несколько лет, поскольку его угораздило приехать из Палестины в Польшу как раз перед началом Второй мировой войны; но издана книга была в первый раз только в 1952 году в Нью-Йорке, по-русски, и долгое время была мало известна:

“Люди, проживающие в лагере, называются “заключенными”. Техническое и разговорное сокращение: “з/к” – читай – зэ-кб. В лагере, о котором идет речь, находилось в половине августа 40 года 650 “з/к” из города Пинска. Через несколько дней в тот же лагерь прибыла партия в 350 з/к из города Злочева из окрестностей Львова. Общее число з/к дошло до 1000. Все это были польские евреи. Поляков было среди них несколько десятков. Затем на разные должности в лагерь было переведено около 50 русских з/к. Личный состав лагеря: 1050 з/к. Это – лагерь средней величины: бывают меньше – и много больше.

Правда, у Солженицына есть примечание, что кто-то вроде слышал слово зэк еще в 1931 году.

Тем не менее с бывшим зэком Френкелем и его остроумной придумкой, скорее всего, получился легкий анахронизм.

[2006]

Единство времени

Как-то раз я смотрела телепередачу “Преступление в стиле модерн”, в которой историк Лев Лурье рассказывал об одном эпизоде российской истории начала XX века. Речь шла о конфликте полиции и жандармерии по поводу черносотенной организации “Союз русского народа”.

Герою этой истории, почти раскрывшему серию убийств сыщику Филиппову, жандармы велят прекратить расследование. И вот автор передачи говорит: “Возникает классический конфликт драматургии – конфликт между долгом и честью”.

Имеется в виду, что долг государственного служащего, состоящий в подчинении начальству, в данном случае желающему прикрыть дело против антисемитской организации, которую, как оказалось, само и поддерживало, вступает в противоречие с представлением Филиппова о личной чести. Но вот насчет классического конфликта драматургии автор слегка ошибся. На самом деле классический конфликт – не между долгом и честью, а между долгом и чувством.

Классицистическая трагедия строилась именно на таком конфликте. Так, в 1653 году во Франции была поставлена трагедия Пьера Корнеля “Сид”, действие которой происходит в средневековой Испании. В центре трагедии – любовь Родриго и его невесты Химены. Отцы влюбленных ссорятся, и Родриго должен вызвать на дуэль отца Химены. Сыновний долг вступает в противоречие с любовью. Родриго произносит монолог:

“Пронзен нежданною стрелой,

Что в грудь мне бросил рок,

Мой яростный гонитель,

За дело правое я выступил как мститель,

Но горестно кляну удел неправый свой

И медлю, теша дух надеждою бесцельной

Стерпеть удар смертельный.

Не ждал я, близким счастьем ослеплен,

От злой судьбы измены,

Но тут родитель мой был оскорблен,

И оскорбил его отец Химены.

(Перевод Ю. Б. Корнеева)

Родриго убивает отца Химены, и теперь уже Химена разрывается между любовью и дочерним долгом. Долг здесь не противопоставлен чести, напротив, честь требует от человека, чтобы он выполнил свой долг, а поддаться чувству – значит преступить долг и тем самым поступиться честью.

Еще более наглядно реализуется конфликт чувства и долга в политической трагедии, где государственный или общественный деятель отказывается от любви во имя интересов государства, как в трагедиях Пьера Корнеля “Цинна” и “Гораций” на сюжеты из истории античного Рима.

Все это, конечно, имеет мало общего с конфликтом полиции и жандармерии.

Подмена, как это часто бывает, вызвана не только созвучием сочетаний конфликт между долгом и честью – конфликт между долгом и чувством. Здесь проговаривается подсознание российского интеллигента.

Дело в том, что русская интеллигенция с самого начала осознавала себя не только как социальная, но и как духовная общность. При этом интеллигенция в России всегда была более или менее оппозиционной. Она почти ни в какие моменты нашей истории не отождествляла себя с государством, а с другой стороны, имела свои отдельные отношения с народом: представление о том, в чем состоит ее долг перед русским народом и по какому пути должна идти Россия. В советское время государство и само относилось к интеллигенции подозрительно: оно ведь себя обозначало как государство рабочих и крестьян, интеллигенция в советском обществе была лишь прослойкой. Так что неприязнь интеллигенции и государства была взаимной.

Естественно поэтому, что поступление на службу к этому государству интеллигент всегда воспринимал как рискованное предприятие, чреватое конфликтом интересов. Выполнение долга перед государством в любой момент грозило вступить в противоречие с честью русского интеллигента. Конечно, именно в этом контексте историк, автор передачи, воспринимает и положение своего героя – честного и талантливого сыщика, который хочет служить интересам России, но сталкивается с противодействием государства. Потому и память историка так услужливо искажает формулировку хрестоматийного драматургического конфликта.

Действительно, что там конфликт долга и чувства: кровная месть, семейная вражда, дуэль с отцом возлюбленной – все это не так уж актуально. Вот когда ты преступников ловишь, а начальство их покрывает – это драма так драма.

[2005]

Символ, конечно, дерзновенный

За несколько дней до Нового года мы с дочкой открыли новогодний марафон – пошли на первую в том сезоне елку. Елка, как водится, проходила в интерактивном режиме: персонажи периодически обращались к юным зрителям с вопросами. Дед Мороз загадывал загадки, а также осведомлялся, всегда ли детки говорят правду. Волк интересовался, в какую сторону пошла Снегурочка (тут, конечно, следовало ответить сугубую неправду). И вот в какой-то момент Снегурочка спрашивает: “Ребята, вот скажите мне, а сколько лет-то Дедушке Морозу?” Я задумалась: интересно, какого же ответа они ожидают от четырехлетних детей, если я – с высшим образованием и ученой степенью – оказалась в затруднении. Дети, впрочем, не смутились. Самая бойкая девочка (это не была моя дочь) уверенно ответила: “Семьдесят пять!” – “О, если бы! – вздохнула Снегурочка. – Год-то мы какой встречаем? 2006! Ну вот!” От изумления я только и могла растерянно прошептать сидевшей рядом мамаше: “По-моему, 2005 лет назад родился кто-то другой…”

А действительно, это ведь замечательно: 2006 год от рождества Дедаморозова. Интересно, родился он тоже в яслях? А волхвы приходили? В общем, вопросов много.

Вообще-то это очень естественно, что разные праздники, принадлежащие разным культурам, сливаются, смешиваются в народном сознании. Яркий пример такого смешения – Масленица, предшествующая Великому посту. В Масленице ясно просматривается языческий культ солнца, он виден даже в самой форме блина.

Так и зимние праздники: все смешалось в голове современного русского человека – два Рождества, два Новых года, Святки, звезда рождественская и звезда кремлевская. Собачка (мышка, коровка) из восточного календаря в колпачке Санта-Клауса, а для полноты картины стоило бы дать ей в лапу горящую менору, чтобы уж заодно учесть и Хануку (в Америке теперь, кстати, в видах политкорректности в декабре вешают плакаты с надписью просто Happy Holidays!). Да и сам Дед Мороз, конечно, побратался с Санта-Клаусом – святым Николаем. Прототип Санта-Клауса Святитель Николай Мирликийский жил в IV веке и прославился разными не очень фантастическими, но очень добрыми чудесами. А теперь вот обнаружились новые астральные близнецы…

[2005]

Who is who?

Хорошо известно, что есть такие памятники, про которые почти никто не знает, кого эти самые памятники изображают. Например, в Москве около метро “Кропоткинская” стоит памятник. Мало кто в курсе, что Фридриху Энгельсу. И очень многие думают, что Петру Кропоткину. Наш институт находится как раз на Волхонке, напротив храма Христа Спасителя. Очень часто, выходя из института, ловишь обрывок фразы: “…есть Кропоткин…” – и сразу достраиваешь ситуацию. Вот люди приехали в Москву, они только что осмотрели храм Христа, а теперь идут в метро. А может, направляются из Музея изобразительных искусств на Волхонке в мемориальный музей Пушкина на Пречистенке.

Естественно, увидев у метро “Кропоткинская” памятник, они соображают: а вот это, наверное, и есть Кропоткин. Надо сказать, что, по мере того как личность и облик Энгельса теряют свою актуальность, заблуждение становится все более распространенным. Но спутать Кропоткина с Энгельсом – это еще что.

Все-таки, как сказано в фильме “Джентльмены удачи”, “мужик в пиджаке” – точнее, в сюртуке. Со мной однажды был случай гораздо более яркий.

Мы плыли на теплоходе по Волге. И приплыли в славный город Козьмодемьянск. Славен он, в частности, тем, что стал прототипом Васюков в знаменитом романе Ильи Ильфа и Евгения Петрова. В память об этом в городе ежегодно проходит шахматный турнир. Путеводитель гласит:

“Козьмодемьянск – старейший город марийского Поволжья – по преданию, основан Иваном Грозным при возвращении из Казанского похода. Первыми поселенцами были стрельцы и ямщики. После Азовской кампании в 1695 году стрельцы получили разрешение у Петра I на строительство часовни, которая до сих пор стоит на берегу Волги. Сохранились также Смоленский собор, Троицкая и Тихвинская церкви. Улицы старой части города украшены ажурной резьбой.

В память о первых поселенцах в Козьмодемьянске у пристани стоит огромная фигура стрельца в соответствующем костюме и с соответствующим же вооружением. Вокруг местное население торгует туесками и прочими изделиями народных промыслов, а также брусникой, воблой и т. д.

Спрашиваем про скульптуру у одной тетеньки: “А кто это?” Она говорит: “Ой, а я не знаю”, – и переадресует вопрос соседке, старушке. Та тоже не знает, но высказывает гипотезу: “Дак Эшпай, чай”. Ответ, прямо скажем, неожиданный и крайне малоправдоподобный.

Большая советская энциклопедия сообщает:

“Эшпай Андрей Яковлевич (р. в 1925, советский композитор, народный артист РСФСР (1975). Первоначально обучался музыке под руководством отца – марийского композитора и фольклориста Якова Андреевича Э. (1890–1963). ‹…› К лучшим достижениям композитора принадлежат балет “Ангара” (1976, Большой театр), кантата “Ленин с нами” (1968). ‹…› 1-й секретарь правления Союза композиторов РСФСР (с 1973). Государственная премия СССР (1976). Награжден 3 орденами, а также медалями.

В той же энциклопедии можно почерпнуть сведение о том, что родился композитор Эшпай, как вы уже догадались, как раз в Козьмодемьянске. Видимо, это один из самых знаменитых уроженцев городка. Но, честное слово, 1-й секретарь правления Союза композиторов РСФСР гораздо меньше похож на стрельца, чем Кропоткин на Энгельса.

[2005]

На страже

Сидела я тут как-то вечером на кухне и вяло тюкала по клавишам компьютера. А в телевизоре говорящие головы обсуждали актуальное искусство. Оказалось, что я их хоть и вполуха, но все-таки слушала. Потому что вдруг в обалдении уставилась в экран, уловив одну фразу. Речь шла о 70-х годах и одном левом (в эстетическом смысле) художнике. И вот Леонид Бажанов, руководитель Центра современного искусства, сказал: “Ну разумеется, он был в конфликте с правозащитными организациями”.

Я удивилась. Если бы такое сказали о современном художнике, это было бы еще понятно: скажем, в контексте противоречия между идеалом полной свободы художественного самовыражения и идеалом политкорректности. Но в 70-е годы? Вроде враг у всех был один, чего делить-то? Нет, делить всегда есть что, и в конфликте может оказаться кто угодно с кем угодно. Но почему же художник, РАЗУМЕЕТСЯ, должен был быть в конфликте с правозащитными организациями? Вот тут моя картина мира зашаталась.

Нельзя было не вспомнить Грибоедова, который говорит, что в его пьесе, кроме Чацкого, нет “ни одного здравомыслящего человека; и этот человек разумеется в противуречии с обществом его окружающим”. В школе на уроках литературы особенно упирали на это “разумеется”, делая из него вывод о революционных взглядах Грибоедова.

Все эти мысли за доли секунды успели пронестись в моей голове, и тут оратор поправился: “…с правозащитными организациями… То есть с правоохранительными органами”. Я выдохнула. Картина мира плюхнулась на место: художника-экспериментатора гнобили власти.

Но как хитро устроен язык! Два таких похожих выражения: тут право- и там право-, тут защитный, там охранительный, почти одно и то же, и один и тот же греческий корень в словах орган и организация. А в сумме – вещи почти противоположные. И как досталось в свое время правозащитным организациям от правоохранительных органов! Как раз таки в 70-е годы.

Надо, впрочем, сказать, что фрагмент право- в словах правоохранительный и правозащитный имеет разный смысл. В слове правоохранительный имеется в виду право, право вообще, то есть закон, правопорядок. А в слове правозащитный имеются в виду права – права человека. Отдельного человека, и притом вовсе не того, которого видел чукча из анекдота.

Я хорошо помню, как звучало сочетание права человека в позднесоветское время. Звучало оно абсолютно диссидентски и связывалось в первую очередь с деятельностью Хельсинкской группы. У многих людей выражение права человека вызывало страшное раздражение и отторжение: что, мол, они правда такие идиоты и не понимают? Донкихоты малахольные. Ну какие могут быть у человека права? Как будто не видят, что права есть у государства, а у человека… Все равно что прийти на избирательный участок и спросить: а этот кандидат от какой партии? А чем его программа отличается от программ конкурентов? С такими вопросами можно было и в психушку загреметь. Права человека. Хельсинкские соглашения. Вы слушаете голос Америки из Вашингтона. Обзор “События и размышления” ведет Наталья Кларксон.

Абсолютно не могу себе представить, чтобы тогда кто-то мог спутать правозащитные организации и правоохранительные органы. А теперь вот такая оговорка стала возможна. Это хорошо или плохо? Как посмотреть. Хорошо, что сочетание права человека уже не звучит так утопично и так вызывающе. Плохо, что оно превратилось в очередное общее место.

[2006]

Коэффициент поэтичности

А теперь о высоком. Как сказано у Льва Лосева, “О лирике и прочих пустяках”.

Как-то по телевизору говорили о так называемых чирлидерах – специально обученных людях, которые образуют группу поддержки певца, спортивной команды, политика и так далее. Обычно это хорошенькие девушки в мини-юбках, которые машут большими помпонами и выкрикивают не очень глубокомысленные речовки (слово cheer обозначает аплодисменты, одобрительные или приветственные восклицания, ну a leader – соответственно). Рассказывая о девушках-чирлидерах, корреспондент выразился так: “Почти по Пушкину – кричали женщины ура и в воздух вместо чепчиков бросались”. Разумеется, фраза “Кричали женщины ура и в воздух чепчики бросали” принадлежит перу хотя и Александра Сергеевича, но не Пушкина, а Грибоедова. Поскольку Пушкин олицетворяет собою всю поэзию, то если кто-то что-то написал по-русски в стихах, то естественно приписать это Пушкину.

Чьих только строк не подписывали пушкинским именем! И “Средь шумного бала”, и “Белеет парус одинокий”, а уж “Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые” – так это почти всегда.

Здесь интереснее другое. У Пушкина ведь действительно можно найти слова о женщинах и бросаемых в воздух чепчиках. В повести “Метель” так описывается настроение русского общества после победы над Наполеоном: “Время незабвенное! Время славы и восторга! Как сильно билось русское сердце при слове Отечество!..” И далее: “Женщины, русские женщины были тогда бесподобны. Обыкновенная холодность их исчезла. Восторг их был истинно упоителен, когда, встречая победителей, кричали они: ура! И в воздух чепчики бросали”.

Так что корреспондент, пожалуй, и Яндексом прилежно поискал. Точно, вот же, Пушкин. Только “Метель” написана во время Болдинской осени в 1830 году, и Пушкин цитирует здесь комедию Грибоедова, написанную шестью годами ранее.

Забавно при этом, что у Грибоедова эта фраза находится в совершенно другом контексте. Это из монолога Чацкого “А судьи кто?”, а точнее из фрагмента, который начинается словами “Мундир, один мундир!”. Чацкий обличает страсть русского общества, в частности жен и дочерей, к мундиру. И бросание чепчиков вовсе не связано у него с победой над Наполеоном:

“Когда из гвардии, иные от двора

Сюда на время приезжали, –

Кричали женщины: ура!

И в воздух чепчики бросали.

А вот какое исследование однажды провел известный московский лингвист Сергей Крылов. Он собрал все антологии русской поэзии, какие ему удалось добыть, всего около семидесяти. Потом он ввел в базу данных информацию о входящих во все эти антологии и хрестоматии стихотворениях (автор, название, первая строка, год написания). Всего получилось почти 13 тысяч вхождений, и это количество позволяет сделать много разных занятных статистических выводов.

Прежде всего, можно судить об уровне “хрестоматийности” отдельных стихотворений. Дело в том, что важным элементом культуры того или иного народа является “золотой фонд” стихотворений, более или менее общий для всех представителей этого народа.

Именно эти стихотворения большая часть людей помнит хотя бы частично наизусть или не совсем уже помнит, но помнит, что учила когда-то для концерта художественной самодеятельности, или просто читала, или хотя бы слышала краем уха. Так или иначе, именно эти стихотворения формируют общие для данного народа представления о поэзии, а отчасти также о любви, красоте и многом другом. Да-да, и о любви. Действительно, если человек с детства слышал про чудное мгновенье и про то, что как дай вам Бог любимой быть другим, – это ли не “воспитанье чувств”?

Как вы думаете, какое стихотворение оказалось самым хрестоматийным? Для меня это было неожиданно. Самый высокий рейтинг у трех стихотворений: у “Есть в осени первоначальной…” Тютчева (ну там –

“Есть в осени первоначальной

Короткая, но дивная пора,

Весь день стоит как бы хрустальный

И лучезарны вечера),

у стихотворения Фета

“Я пришел к тебе с приветом,

Рассказать, что солнце встало,

Что оно горячим светом

По листам затрепетало –

и т. д., а также у лермонтовского “Выхожу один я на дорогу…”. А уж потом идут пушкинские “На холмах Грузии лежит ночная мгла” и то самое “Я помню чудное мгновенье”. Удивительно, но самыми хрестоматийными оказались не стихотворения Пушкина. Хотя самый хрестоматийный поэт – конечно, Пушкин. Его стихотворения встречаются в этих хрестоматиях в сумме 1079 раз. Затем идет Тютчев, затем Лермонтов, Фет, Блок и так далее.

Разумеется, в каждом конкретном случае включение стихотворения в антологию – в значительной степени дело вкуса составителя. Однако статистические показатели много говорят о месте этого стихотворения или поэта в культуре.

При помощи созданной Крыловым базы данных можно решать и другие задачи. Например, сравнив частоту, с какой данное слово попадается в первых строчках всех стихотворений, с его встречаемостью в языке, можно определить коэффициент его поэтичности.

[2009]

Sic transit

Мы гораздо лучше замечаем назойливое мелькание новых слов, чем исчезновение тех, что вот еще недавно были у всех на языке. А потом встретишь такое слово в каком-нибудь тексте и подумаешь: действительно, было такое… Что-то давно его не слышно – куда же оно делось-то?

К примеру, все ли читатели помнят слово сейшн? А если помнят – давно ли в последний раз его встречали? Я имею в виду в первую очередь сейшн не как музыкальный термин, а в качестве синонима слова вечеринка. История слова сейшн совершенно замечательна. Начнем с цитаты с сайта agranovsky.ru:

“Люди, о которых я пишу эти строки, были молодыми в начале 70-х. Они слушали рок и презирали советскую эстраду. Они много читали на родном языке, но говорили на своем особом. Слов “круто” и “отстой” еще не было. Были слова “клёво” и “лажа”, просочившиеся из музыкантского и тюремного сленга. Другие слова напоминали английские. “Лети за кайфом!” – с этими словами гонцу вручали смятые рубли, и он приносил на сейшн портвейн.

Слово сейшн пришло из джаза через неформальный термин jam session (особый вид совместного музицирования с большой долей импровизации) в рок-музыку, в частности в русский рок – получив при этом вид сейшн вместо корректного сешн, затем закрепилось уже в более широком значении “тусовка” в языке русских хиппи и вообще неформально и прозападно ориентированной молодежи. В более позднем апокрифическом “Евангелии от Митьков” (1990; апокрифическом – разумеется, в смысле митьковского авторства) говорится, в частности:

“Придя из пустыни, собрал Иисус сейшн из братушек и чуваков. И учил сынков, говоря: Не напрягайтесь ни в жизни своей, ни в помыслах, ибо лишь оттянувшиеся кайфуют.

Интересно тут, конечно, это искажение английского слова, которое прочно закрепилось, хотя и продолжает вызывать разнообразные эмоции – от недоумения до возмущения:

“Американское жаргонное джазовое слово Jam session читается по-русски как “джем-сэшн”, и буквы “й” там нет и в помине. Тем не менее даже наши уважаемые критики и музыковеды, блюдя русские традиции любви к “самопалу”, произносят это как “джем сэйшн”. Между прочим, в хипповые 70-е годы рок-музыканты домакаревичевского периода, признававшие только англоязычный рок, произносили это слово правильно, когда собирались на подпольные “сэшена”. Трансформация в совковый “сейшн” произошла уже позднее (Алексей Козлов. “Козел на саксе”, 1998).

Языковые причины такого искажения вполне понятны: здесь сработала аналогия со словами типа situation, immigration. Похожий механизм действовал, например, в истории русского слова вынуть.

Первоначальное вынять (ср. отнять, занять) было переразложено, и в безударной позиции ня было понято как суффикс и заменено на ну, по аналогии со словами типа кинуть, дернуть. Так в русском языке возникло слово, в котором как бы нет корня: после приставки вы- сразу идет суффикс – ну-.

Споры о том, как надо говорить: сешн или сейшн – продолжаются до сих пор. Я наткнулась на любопытный диалог на одном сайте:

“– Для тех, кто не знает – слово “сейшн” пишется с Й, ну уж никак не “сешн”. Если уж этого не знали, могли бы прочитать на плакате на рок-фестивале (о котором собственно и писали, употребив неверно слово). А говорите, у вас работают в основном молодые. Слово это, кстати, в употреблении и не меньше шести лет точно! (Эх, молодо-зелено! – И. Л.) Так что… делайте выводы…

– уважаемый/-ая посетитель/-ница нашего сайта! во-первых, отрадно, что мы читаемы!! во-вторых, слово session на русском (сешн) написано верно. Вот вам ссылка, если разберетесь в транскрипции, значение 5. http://lingvo.yandex.ru/en?text=session да простят нас участники фестиваля, но подобный недочет в произнесении мы допустить не могли

– И все же!!!!!! Сешн (session – англ.) относится не к слэнгу, в отличие от слова сейшн, которое вовсю употребляет молодежь. Вашему вниманию предлагаем синонимы этого слова: пир, вечер, мальчишник, гулянка, пирушка, девичник, посиделки, вечерка, бардак, сейшен, сейшн, погулянки, поддача, междусобойчик, бордальеро, гудеж, пати, спрайтопитие, суарэ. Так что организаторы вечерины употребили данное слово в правильном контексте. А вот вам надо бы больше интересоваться не только политикой, а жизнью вообще, в том числе и жизнью молодежи. Может, тогда вы сможете говорить с ней на одном языке.

– уподобляться тому, как использует его в русифицированных вариантах наша молодежь (и не только), когда один неграмотный ляпнул, а все дружно подхватили, – увольте!! и вообще, ребята, пора уже начинать английский учить…

Ну и так далее. Было бы неверно думать, что эта дилемма: говорить как правильно или как освящено культурной традицией – связана здесь с маргинальностью предмета спора.

Точно таким же неразрешимым является вопрос о том, говорить ли власть предержащим или властям предержащим.

Но вернемся к слову сейшн. Когда происходит легализация рока, отход от хипповских ценностей, слово сейшн постепенно возвращается на исходные позиции, теперь употребляясь в основном в составе музыкального термина джем-сейшн. Или отдельно – для указания на концерт определенного рода, несколько неформальный. Кроме того, слово сейшн все в той же нестандартной огласовке сейчас используется для перевода английского слова session в контекстах, не связанных с музыкой (рекламный сейшн).

Сейшн в значении “встреча, тусовка” из языка еще не совсем ушло, но малоупотребительно. Постаревший пипл горюет в интернете:

“Кстати, куда пропало слово “сейшн” из нашего современного языка?

Ты вот, прости, и слова такого не знаешь – “сейшн”. А как оно сладко звучало! И каждый, еще не так давно, знал, что оно значит. А, интернетовцы?

Помните, у нас сегодня сейшн, мол… А то ребята такого молодые не знают, у них все пати и пати.

Впрочем, в каких-то кругах слово сейшн снова в ходу. Но уже с совершенно другим набором ассоциаций и совсем иным социальным портретом говорящего:

“В моей компании в преддверии Дня строителя сегодня корпоративный сейшн в Лосеве – рафтинг и всякие шашлыки-дискотеки…

“Основная цель “GT-Сейшна 2007” – собрать в одном прекрасном и подходящем для автоспортивных соревнований месте всех людей региона, увлеченных столь популярными во всём мире GT-Гонками и автомобильным тюнингом. Организаторы мероприятия – “GT-Клуб Красноярск”, “Автомагазин”, kolenval.ru, “КрасноярскАвто”. Основное действие сейшена – соревновательные заезды, пройдут на взлетно-посадочной полосе аэродрома, заасфальтированной специально для автомобильных гонок на 402 метра (!).

Да, это вам не клёвый сейшн на флэту…

[2008]

Талмуд и мобильник

Не так давно в средствах массовой информации бурно обсуждался арест банды неофашистов в Израиле. По телевизору показывали, как арестованных ведут в наручниках, как они натягивают майки на головы, чтобы не быть узнанными. И вот в одном репортаже корреспондент очень старательно и увлеченно описывал обстановку судебного заседания: “На столе перед судьей толстые талмуды уголовного дела”. По частям все нормально.

Ну, в Израиле Талмуд. И уголовные дела в Израиле – тоже понятно. Да и толстое уголовное дело назвать талмудом – тоже нормально. А вот вместе – талмуды уголовного дела в Израиле – просто смех.

Да к тому же вызывает представление о каком-то аналоге шариатского суда. Фраза про талмуды напоминает торжествующий юбилейный возглас другого журналиста: “И в свои пятьдесят он выглядит на все сто!”

Конечно, в русском языке у слова талмуд, естественно, есть переносное значение, не связанное с иудаизмом.

Конечно, в отличие от слова хохма, про которое можно и не знать, что оно еврейской национальности и значит, собственно, “мудрость”, со словом талмуд в нарицательном значении всем все понятно. Видимо, у журналиста оно и сорвалось с языка, поскольку он говорил об Израиле.

Между прочим, слово талмуд в переносном употреблении за последние годы несколько изменило значение. Сейчас это слово образно используется для обозначения толстенного тома, фолианта, кирпича. Скажем, “Желтые страницы”. А вот словари в основном дают другое значение – “большой блокнот, ежедневник, в котором записаны необходимые сведения, адреса и т. п. Потрудись заглянуть в свой талмуд!” В таких контекстах сейчас как-то больше используется не нерусское слово талмуд, а тоже не вполне русские органайзер и agenda.

А есть еще слово талмудик – и тут уж ясно, что размер не то чтобы не имеет значения, но не самое главное.

Талмудик – тетрадка или блокнот с именами и явками. Талмудик – потому что человек без него ни шагу, ходит и все время туда заглядывает, сверяется. Вполне ясный образ, но я что-то давненько этого слова не слышала. Мне казалось, что оно выходит из употребления. Однако выяснилось, что это не совсем так. Заглянув в интернет, я увидела, что слово талмудик очень даже популярно. Нет, блокнотики-то не на слуху. Зато в последние годы появился новый предмет – книжечка, которая прилагается к мобильному телефону, Bluetooth или подобным штукам. Она обычно маленькая, соизмеримая с самим девайсом, но толстенькая, особенно если, в видах избежания мировой однополярности, написана сразу на нескольких языках. И главное, предполагается, что человек поминутно проверяет по ней, все ли он правильно делает. А если не знает, как поступить, то должен книжечку полистать, и ответ обязательно найдется. Это как в Талмуде, говорят, можно найти ответ на вопрос о том, как еврею определять время наступления субботы в космосе.

Правда, современная разновидность удали состоит в том, чтобы ни в какие инструкции принципиально не заглядывать. Что ж, с этой точки зрения человека, который осваивает новый мобильник, сверяясь с книжечкой, можно назвать талмудистом и начетчиком.

[2007]

История с географией

Как известно, во многих пословицах и поговорках фигурируют названия населенных пунктов. Ну, скажем, в огороде бузина, а в Киеве дядька, Москва слезам не верит, показать Москву (т. е. потянуть вверх за уши), уехать в Могилевскую губернию (смысл прозрачен), поехать в Ригу (даже в двух значениях, чаще всего в смысле “рожать”), смотрит глаз, видит Арзамас (о косоглазии), через Бердичев (т. е. кружным путем – тоже вполне понятно, связано с чертой оседлости). А вот какую историю рассказал мне как-то раз мой отец, предавшись по случаю дачной расслабленности детским воспоминаниям. Когда ребенок сидел за столом, слишком далеко отставив стул, у них дома и в кругу их знакомых такому ребенку обыкновенно говорили: “Ну вот, опять сам здесь, а стул в Кондарьяловке”. И они всё недоумевали: где же эта загадочная Кондарьяловка?

Надо сказать, что у меня сразу появилась гипотеза, где этот населенный пункт и на каких картах его искать. Я, правда, не могу эту гипотезу доказать, но мне она кажется правдоподобной. По-моему, Кондарьяловка – это испорченное и русифицированное слово Кордильеры.

Я легко могу себе представить гимназического учителя – не типа Беликова или Передонова, а вроде кого-то из их более веселых коллег. Он следит за правильной осанкой учеников – а как же без нее – и делает им замечания. Но, так сказать, с выдумкой: Сам здесь, а стул в Кордильерах.

Кордильеры действительно далеко, на другой стороне карты полушарий, а слово и вправду забавное. Анды, допустим, здесь бы не смотрелись. Мне кажется, родилось это выражение именно в связи с правильной позой при письме, а не по отношению к хорошим манерам за обедом. Возможно даже, что не просто какой-то отдельный учитель так говорил, а это было устойчивое выражение, во всяком случае, где-то и в какой-то период. Ну, как наши учителя отзывались на сообщение о забытом дневнике стандартной фразой: “А голову ты дома не забыл?”

И вот приходит ученик из гимназии домой – эдакий румяный первоклассник, воспитанник чеховской Душечки. Садится он чай пить с пирогами и важно рассказывает, как ему замечание сделали. И сам-то он слово Кордильеры неточно запомнил, а уж Душечка и подавно.

Но примерно все-таки запомнила, по-своему поняла и пошла рассказывать знакомым, как много в первом классе задают и какие смешные замечания делают.

По этому поводу не могу не вспомнить замечательный рассказ поэта Евгения Рейна: некто просит у граждан денег, мотивируя свою просьбу тем, что он, мол, бывший заключенный, сидел по делу громкому, государственному – делу Ахмедова и Зайченко. А когда у него требуют подробностей, сообщает заговорщическим шепотом: “Зайченко не виноват. Его Ахмедов затянул”. Ахматовой – а Ахмедов и Зайченко суть не кто иные, как перевранные Ахматова и Зощенко, а их “подельник” просто наслушался разговоров вокруг известного постановления – история, по свидетельству Рейна, понравилась.

[2006]

Так начинают

У Бориса Пастернака есть стихотворение 1921 года:

“Так начинают. Года в два

От мамки рвутся в тьму мелодий,

Щебечут, свищут, – а слова

Являются о третьем годе.

Ну и далее по тексту. Заканчивается стихотворение строчкой: “Так начинают жить стихом”. Ну, с поэтами, музыкантами, художниками еще более или менее понятно. А вот как с наукой? Как будущих ученых находит их призвание? В особенности, когда они не рождаются в академической среде, не окружены с детства научными разговорами.

Много лет назад Андрей Анатольевич Зализняк рассказал мне одно свое детское воспоминание. Рассказ произвел на меня сильнейшее впечатление, и я все мечтала его записать, чтоб не пропал.

Позже я попросила Андрея Анатольевича рассказать мне то же самое еще раз и, с его разрешения, собираюсь рассказ воспроизвести. Тут надо заметить, что ценность этой истории придает личность героя. Дело в том, что Зализняк – не просто крупнейший лингвист, автор классических “Русского именного словоизменения” и “Грамматического словаря”, исследователь берестяных грамот и “Слова о полку Игореве” и автор “Древненовгородского диалекта”.

Для меня и многих коллег Зализняк – это живое воплощение лингвистики, так сказать, лингвистика собственной персоной. И если Пастернак жил стихом, то о Зализняке можно сказать, что он живет языком.

История эта произошла вскоре после войны, будущий прославленный лингвист был тогда одиннадцатилетним школьником.

Итак, 1946 год, в Москве голодно. Внезапно объявляются дальние родственники отца нашего героя из Западной Белоруссии. Они приезжают в Москву по каким-то юридическим делам и живут, естественно, у родни, в единственной полуподвальной комнате. В благодарность за приют и помощь они предлагают прислать к ним на лето мальчика – подкормиться и подышать воздухом. Предложение с радостью принимается.

И вот одиннадцатилетний герой уже едет на поезде, один, страшно гордый своей самостоятельностью.

А ехать нужно почти до самого Бреста, немного не доезжая, выйти на небольшой станции и оттуда добраться до городка Пружаны. Сейчас трудно себе представить, что маленького мальчика отпустили в такое путешествие одного, но тогда время было другое и, видимо, выбора у взрослых не было. Ну, так или иначе, поезд подошел к нужной станции. Вот тут-то и произошла сцена, которая, по словам А. А., до сих пор стоит у него перед глазами.

Вот он сходит с поезда, поезд моментально уходит, и мальчик остается на платформе совершенно один. Вечереет, вокруг никого и ничего, только станционное здание, а прямо за ним – врезавшийся в землю немецкий самолет. Одно крыло торчит немного кверху, другое смято. А на здании название станции – латиницей – Orańczyce.

1946 год, у властей руки не дошли заменить надпись на русскую. Какое потрясение это было для московского мальчика – внезапно выпасть в совершенно другую реальность! И началась эта новая реальность с польской надписи.

Тут еще надо заметить, что до этого у юного Зализняка было одно столкновение с лингвистикой. В шестилетнем возрасте он был отчислен из группы детей, изучающих немецкий язык, за отсутствием способностей. Эту историю лингвисты передают из уст в уста – как анекдот.

Однако с надписи Orańczyce началась новая эпоха в отношениях Зализняка с языками.

Конечно, дело не только и не столько в самой надписи, которая послужила лишь первотолчком. Добравшись до Пружан, он попал в удивительную обстановку: вокруг говорили по-русски, по-украински, по-белорусски и по-польски, притом еще и ходили в разные церкви, да и вообще одновременно существовали разные культурные традиции (должна была бы присутствовать и еврейская составляющая, но она, понятное дело, в 1946 году в тех краях слабо прослеживалась).

Самым престижным и “европейским” языком был польский. Да, собственно, все польское традиционно имело в русской культуре ореол элитарности. Легко себе представить, какое это удовольствие было для восприимчивого мальчика, к тому же, как оказалось, необыкновенно способного к языкам, – когда вдруг он очень быстро стал осваивать этот так непривычно звучащий (со своими шипящими и носовыми), а все же славянский и потому нетрудный для русского человека язык. Да к тому же обнаружилось, что между разными языками легко можно устанавливать соответствия и таким образом догадываться о значении слов, а то и конструировать слова другого языка. В общем, мир наполнился увлекательными лингвистическими задачками.

Как ясно виден в мальчике, пытающемся разобрать почти стертую польскую надпись на доме, тот, кто полвека спустя точно так же вглядывается в черточки и царапины на цере!

Местная родня была семьей священника одной из церквей, при церкви и жили. Так что советский школьник еще и оказался в совершенно непривычной культурной среде и стал жадно впитывать эту новую для себя культуру. Все церковное страшно ему понравилось. Там же, в Пружанах, он и крестился, для чего нужно было самостоятельно прочесть “Верую”. С этим новоиспеченный христианин, к собственной гордости и гордости родни, блестяще справился. Да тут еще и крестная мать – молодая красавица, к тому же взявшаяся учить крестника польскому… В общем, жизнь заиграла всеми красками.

С того лета все и началось. Иначе с чего бы мальчику вдруг пришла в голову фантазия самостоятельно изучать латынь. А потом – взять с собой в пионерский лагерь знаменитый “Англо-русский словарь” Владимира Карловича Мюллера. Будучи самоучкой, Зализняк не очень знал тогда, как пользоваться словарем. Ну и – читал, как книжку. “Процентов восемьдесят запомнил”, – скромно комментирует он этот эпизод. Ну, потом прибавились итальянский, испанский. А в четырнадцать лет в его жизни появилась Библиотека иностранной литературы на Петровских линиях. Там детям давали на дом книги на иностранных языках. Главное впечатление того времени – “Жизнь Бенвенуто Челлини” по-итальянски. В общем, дальше уже все понятно.

Тут надо добавить, что страсть к языкам, скажем, в 50-е годы выглядела совершенно иначе, чем сейчас. Еще бы, ведь увидеть живого иностранца в те годы было событием редкостным, а поговорить с ним – рискованным приключением. Изучая, скажем, итальянский язык, человек практиковался, беседуя с таким же соотечественником-фанатиком, даже не думая о том, что когда-нибудь можно попасть в Италию. Да в глубине души и не до конца веря, что города с волшебными названиями Флоренция или Падуя реально существуют.

Лингвистика же была чистой игрой в бисер – о ее прикладных аспектах тогда еще не было слышно. Лингвистов было мало, и профессия эта казалась экзотической. Как говорит А. А., что-то вроде специалиста по жизни на Марсе.

А дальше рассказ, в лучших традициях жанра, начинает закольцовываться.

Сначала возвращается польская тема. Уже студентом Зализняк обнаружил свое знание польского языка перед барышнями из польской группы. И тут выяснилось страшное. Его польский, элитарный польский его детства оказался чудовищным, простецким, окраинным польским диалектом! Так что пришлось срочно переучиваться. В этом месте рассказа я изумилась: “Но ведь зато у них-то, у девиц из польской группы, язык был выученным, из книжки, а у вас натуральным, из жизни!” А вот к этому – был ответ – никогда у него не было почтения: мол, из глубин, живое и неустойчивое, исконное-посконное-домотканое. Наоборот, был вкус ко всему жестко регламентированному, освященному культурной традицией и по возможности для жизни бесполезному.

А в финале снова возникает станция Orańczyce. Так вышло, что после Перестройки Зализняк стал ездить в Европу по нескольку раз в год, причем обычно на поезде через Брест. И вот, десятки раз проезжая этот отрезок пути, он каждый раз смотрел в окно, пытаясь углядеть знакомую станцию. Но она мистическим образом не показывалась, хотя станция “Оранчицы” существует и сейчас. Только надпись там, естественно, кириллицей.

И вот недавно, дожидаясь в Бресте смены колес, А. А. заснул и проснулся, когда поезд уже какое-то время шел. Ну и решил на этот раз не идти в коридор ловить станцию детства. И вдруг – поглядев случайно в окно, увидел, как мимо, как раз со стороны купе, проплывает эта самая станция, только буквы действительно русские и самолета нет.

Оказалось, детское воспоминание немного подвело: неправильно запомнилось, в каком направлении уезжал тогда поезд, оставляя мальчика стоять на пустой платформе перед разбитым самолетом и польской надписью. Картина так ясно стояла перед глазами, что за все годы не пришло в голову усомниться ни в одной детали.

[2006]

Что новенького

Навешивание ярлыков

Считается, что бурное развитие моды провоцирует легкая промышленность. Ну еще бы: вот закупила себе модница полный гардероб цвета анемона или фуксии, а потом бац – и в следующем сезоне нужны экологические цвета – оттенки зеленого, бежевого, мой любимый цвет половой тряпки. Фуксия же с анемоном, даром что цветочки, цвета-то у них неэкологические. И чем моднее вещь сегодня, тем старомоднее она завтра. Вот и приходится весь гардероб обновлять, а швейники, производители тканей, ниток, красок только руки потирают. Ну хорошо, допустим, что с модой на одежду так. Но кто провоцирует изменение моды на слова? Точно не составители словарей и вообще не лингвисты. В языке, как, собственно, и в моде, действует другой механизм – тот, который когда-то описали формалисты для искусства: прием – минус-прием, появляется новое и непривычное, вытесняет старое на периферию, потом это новое автоматизируется, становится массовым и неинтересным и само смещается на периферию, вытесняемое чем-то еще более новым.

Я не случайно заговорила об одежде. Я все думаю о словах бренд, брендовый. О том, что нового они принесли в русский язык, какой новый смысл. И еще: а что было на этом месте в русском языке раньше? Как мы об этом говорили? Ну, были, скажем, сочетания торговая марка, товарный знак – не будем слишком углубляться в терминологию. Мне кажутся чрезвычайно показательными слова фирменный и фирмб – с ударением на последнем слоге. Джинсы фирмб – то есть на них есть заветный лейбл Lee, Wrangler или Levi’s. И еще: что это объект совсем другого сорта, класса. Кстати, фирмб могло означать и просто положительную оценку. Вот характерный пример:

“Он был очень расстроен. Оказалось, что у него возле киоска украли замечательную шерстяную рубашку, “фирменную”, как он сказал. ‹…› Рапирский ругался – он любил “фирменные” вещи (В. Аксенов. Пора, мой друг, пора, 1963).

А вот и более поздний пример, уже без кавычек:

“Теперь я заметил, что нижнее белье, трусы и майка, были у него европейские, фирменные. Пижонство его отнюдь не было поверхностным (Ф. Искандер. Муки совести, или Байская кровать, 1990).

Что такое европейские, фирменные? Какой фирмы? Просто шикарные, явно произведенные не отечественным легпромом. Похоже вело себя слово импортный, которое могло использоваться как синоним слов элегантный, шикарный:

“Я люблю смотреть на ноги танцующих. Они часто говорят больше, чем лица. А обувь? Туфельки, туфельки, туфельки – импортные, остроносые, невесомые, с тонкими, почти фиктивными каблуками (И. Грекова. Дамский мастер, 1963).

“Уже стоя в дверях, Левикова снова посмотрела на Наташу, на ее ладный импортный костюмчик, и недобрый огонь засветился в ее взгляде (Г. Полонский. Доживем до понедельника, 1968).

“Сволочи, куркули проклятые, ничего в жизни не знают, кроме ковров, телевизоров, сберкнижки. Ничего, кроме импортного тряпья, знать не хотят. На дефиците мозги свихнули. Ненавижу! (О. Куваев. Территория, 1974).

А еще у Жванецкого: “Сандалий импортных нет?” (М. Жванецкий. На складе, 1979). Хоть каких-нибудь, то есть только не “наших”. А “импортные туфельки” – значит, красивые, у нас таких не делают.

Вспомним тогдашний патриотичный лозунг: “Советское – значит отличное” (а теперь, кажется, говорят: “Отечественное – значит качественное”). Но язык предательски сообщает нам, что граждане думали об этом на самом деле. Раз слово импортный выражало положительную оценку, то думали они примерно так: “Отличное – значит несоветское”. Да собственно, мы же помним, как интерпретировал народ знак качества: как будто фигурка разводит руками, говоря: “Извините…”

Но вернемся к словам бренд и брендовый. Кажется, их смысл очень похож на тот, который в свое время выражался словом фирменный. Вот что пишут на сайте одного одежного интернет-магазина:

“Самоощущение. Это чувство невозможно передать словами. А может, и не стоит. Просто попробуйте надеть брендовую вещь, и вы больше не сможете носить ничего другого. Сравните свое самоощущение, когда вы “пролетаете” по улице в стильной элегантной одежде от европейских дизайнеров и при этом понимаете, что ваш внешний вид – само совершенство. Разве могут вырасти такие “крылышки” от вещей производства подпольных китайских фабрик? Подарите себе это чувство прекрасного, ведь вы достойны только самого лучшего (http://zapp.ru/brands.php).

Казалось бы, все очень похоже на “самоощущение” советского человека, которому вдруг перепали фирменные джинсы. Но есть одна тонкость. Вот очень характерная запись из блога, где обыгрываются несколько популярных одежных брендов:

“Чувства – как Burberry – или настоящие, или не надо…

Секс – как Henry Lloyd – много не бывает…

Клубы – как Lacoste – дорого и пафосно…

Алкоголь – как Ben Sherman – только в меру…

Скромность – как Fred Perry – украшает…

(http://lubimochka.blog.ru/)81700083.html

Я подсократила, там было больше. Боюсь, что значительная часть моих читателей не сможет оценить этот юмор. Что, впрочем, несущественно: важен сам ход мысли. За каждым брендом закреплен определенный имидж, а значит, брендовая шмотка на человеке – это послание. Различия тут, кстати, довольно тонкие, неочевидные и даже спорные – насколько я понимаю, все перечисленные бренды примерно одного плана: ни Prada, ни Chanel, ни, скажем, D&G здесь нет. А дьявол-то, как известно, носит Prada, а не Lacoste.

Здесь кроется важное различие. Да, и фирменный лейбл, и брендовая вещь приобщают человека к миру прекрасного (иначе зачем так сильно переплачивать за лейбл). Но слово фирменный не требует дальнейшей конкретизации. Фирменный и фирменный. Какой-нибудь настоящей фирмы. А вот брендовый – значит принадлежащий одному из раскрученных брендов. Одному из – и человек выбирает подходящие ему по установке и мироощущению бренды. Потому что какой-то бренд фанатский, какой-то пафосно-клубный, какой-то непафосно-солидный и т. д. Ключевые слова здесь – разнообразие и выбор. Выбирая свои бренды, человек себя определенным образом позиционирует.

Очень интересно, что фирмб используется в единственном числе – обобщенно или собирательно. А с брендом не так. Бренд – это только один бренд, а бренды – это разные.

Так что пуристы могут сколько угодно высмеивать слова бренд и брендовый – они уже прижились, потому что нужны для описания нового устройства жизни.

[2011]

Пафосня́

Кто не знает, это слово произносится с ударением на последнем слоге. Ну, типа гламурьё и пафосня́, как теперь говорят. Это я вот к чему. Давно хотела написать о слове пафосный, но все ждала, пока оно немного отстоится, утрясется, займет свою определенную нишу. А то ведь, когда новое слово имплантируется в язык, оно поначалу иногда вызывает такое воспаление, что ничего и не разглядишь. Но сейчас уже вроде нормально.

Слово пафосный – из серии не так давно вошедших в моду прилагательных типа элитный (наряду со старым элитарный), комфортный (плюс к старому комфортабельный). Так и тут: было слово патетический, потом появилось и пафосный. И во всех случаях история похожая: сначала более простой словообразовательный вариант входит в язык с новым значением, разделяя со старым и более сложным вариантом сферы влияния, а потом новый вариант попросту вытесняет старый, захватывая все значения.

Я, правда, думала, что слова пафосный раньше не было вовсе. Оказалось, я ошибалась. Нечасто, но вариант пафосный использовался наряду с патетический. Вот забавный пример. Н. Крупская написала в свое время разгромную рецензию на детские стихи Чуковского:

“Автор влагает в уста крокодила пафосную речь, пародию на Некрасова.

Узнайте, милые друзья,

Потрясена душа моя.

Я столько горя видел там,

Что даже ты, гиппопотам,

И то завыл бы, как щенок,

Когда б его увидеть мог…

(О “Крокодиле” Чуковского, 1928)

За Чуковского вступился Горький:

“Во-первых: почему это “пафосная пародия”? А уж если пародия, то скорее на “Мцыри” или на какие-то другие стихи Лермонтова. Очень странная и очень несправедливая рецензия (Письмо в редакцию, 1928).

И патетический, и пафосный восходят к понятию пафоса. Пафос – категория античной риторики; Аристотель (он выделял пафос, этос и логос как элементы риторики) связывал пафос с идеей, что трагедия героя вызывает эстетическое переживание и эмоциональный подъем у аудитории. Гегель связал пафос не только с трагедией, но и с торжественной и возвышенной эстетикой. Как термин пафос и до сих пор используется в теории литературы, эстетике и пр. Даже говорят и так: “пафос моего выступления…” – основная мысль, цель то есть.

В отличие от слов пафос и патетический, которые всегда могли, конечно, указывать на чрезмерную эмоциональность и экзальтацию, но могли и не выражать идеи преувеличенности и фальши, прилагательное пафосный (как и наречие пафосно) с самого начала тяготело именно к последнему типу контекстов:

“Сперва, как всегда, все не нравилось: и безвкусный собор, и театральный священник с пафосной речью, даже подумал: ну, совсем как коммунист-агитатор на заводе по манере говорить (Н. Н. Пунин. Мир светел любовью. Из дневника 1923 г.).

“Никогда не обращаю внимания на придурков, которые считают, что если человек поет про родину, то он пафосный какой-то… (А. Розенбаум. Бультерьер, 1998).

“Слова эти показались мне ненастоящими, а тон пафосным, наигранным (М. Тарковский. С людьми и без людей, 1983).

“– Я поверила в любовь, – ответила я так пафосно, что самой захотелось сплюнуть (Г. Щербакова. Уткоместь, или Моление о Еве, 2000).

Это старое значение слова пафосный чрезвычайно активно и сейчас.

То, что в таком слове закрепилась отрицательная оценка, вполне понятно: для русской культуры вообще характерно, что, при чрезвычайной любви к искренности, она настороженно относится к демонстративному вербальному выражению высоких чувств.

Но вот на рубеже тысячелетий у слова пафосный появилось новое значение. Стали говорить: пафосные бренды, пафосный автомобиль, пафосная вечеринка, пафосный клуб.

Пафосная тачка – не совсем то же, что престижная, не совсем то же, что статусная, не совсем то же, что крутая, не совсем то же, что понтовая. Не то же, что элитная. И уж конечно, не то же, что просто дорогая.

Хотя идея дороговизны есть, разумеется. Пафосное не может быть общедоступным. И идея “напоказ” есть, конечно, тоже. Но в отличие от понта, который обычно на пустом месте, пафос, по замыслу во всяком случае, основан на реальных достоинствах. Пафосный – значит содержащий некоторое послание, сообщение о статусе человека. Но не так, как статусный. Статусный фиксирует статус человека, но не кричит о нем. А в пафосном очень важен жест, некая претензия, именно заявка на особый статус.

На автомобильных форумах люди активно обсуждают, какие именно модели Mercedes или BMW можно считать пафосными. Кстати, вовсе не обязательно самые дорогие.

Слово пафосный часто употребляется вполне всерьез и с положительной оценкой:

“Часы Breitling абсолютно нетипичный люксовый бренд, но столь же уважаемый, пафосный и технологичный, как и все остальные произведения швейцарских мастеров (http://www.lontime.ru/breitling/article_breitling_3.html).

Но для многих людей в слове пафосный есть идеи нуворишества, недостатка вкуса, нарочитости, претенциозности – что неудивительно, если вспомнить старое значение этого слова:

““пафосный бренд Chanel” нет уж, пафос это “Gucci,” а “Chanel” – это классика (http://www.lookatme.ru/flows/fashion_news/posts/80095-chanel-protiv-dc).

Эта отрицательная оценка в концентрированном виде представлена в пренебрежительном слове слове пафосня́, которое соотносится с разными значениями слова пафосный и может характеризовать и людей (мажоров), и бренды, и тексты, и много разного другого:

“Фотоотчет голяк полный. Одна пафосня на пустом месте (http://falcon-clubmusic.at.nightparty.ru/comments/).

“Кстати про бренды – всякая пафосня типа Барберри и иже с ними тоже доставляют… (http://www.ma3da.ru/forum/viewtopic.php?p=228800).

“Цены космос, народ пафосня, в самом плохом смысле слова. На тусовки дресс код и фейс внедряют. Цены в барах московские почти (http://forum.camry-club.su/viewtopic.php?f=19&t=958&start=15).

“Сейчас бровь колят все кому не лень и клубная пафосня и сочувствующие хип хоп культуре и много кто еще…. web-korolev.ru› forum/viewtopic.php…; Туфтовый фильм, жалко потраченного времени, пафосня короче. ИМХО (http://www.lvhh.lv/forum/archive/index.php/t-1605-p-43.html).

“Мне кажется, что вот это пафосня (иначе не назовешь) про воинов-идеологов нехилый пиарход… А так вот… порасспрашивать ветеранов… сколько из них за Сталина-то воевали? (http://forumtyurem.net/index.php?showtopic=5099&st=40&start=40)

Мне нравится новое значение слова пафосный. Нравится не только интеллигентным происхождением, но и тем, что в нем очень ясно отразилось время. Когда настала новая эпоха, социальная структура общества стала усложняться. Поэтому не могли не измениться и те фрагменты лексики, которые описывают общественное признание самого человека и окружающей его среды. Конечно, были и раньше такие слова, как престижный и авторитетный, но этого оказалось мало (да, кстати, вспомним, что произошло со словом авторитетный в Перестройку). Такие слова несут непонятно чью оценку. Вот и появились в дополнение к ним новые (пафосный, статусный, имиджевый и др.). За словом пафосный стояла оценка со стороны вполне четко очерченного социального типа человека, с определенными ценностями и предпочтениями – первоначально, во всяком случае.

Слово пафосный нравится мне и еще в одном отношении. Ведь никто не скажет, что это опять английская калька, как будто своих слов не хватает. Потому что в английском-то слово pathetic, придя из того же греческого источника, развило почти противоположные значения – “жалостный”, “трогательный”, “душераздирающий”, “жалкий”…

[2011]

Скромное обаяние нормы

На одном из сайтов знакомств объявление девушки из Нижнего Тагила:

“Умная, привлекательная, самодостаточная, сексуальная девушка желает познакомиться с умным, симпатичным, порядочным, самодостаточным молодым человеком для серьезных отношений.

Очень тонко: девушка привлекательная, а молодой человек должен быть симпатичным (т. е. красота не обязательна, пусть будет хоть минимальное обаяние); девушка сексуальная, а мужчина нужен порядочный (логично). А вот остальное совпадает: умной нужен умный (понятно, глуповатый будет раздражать), и оба самодостаточны (правда, если они такие самодостаточные, неясно, так ли они нужны друг другу).

И вообще – что, собственно, девушка имела в виду?

Может быть, самодостаточный – это современный эвфемизм для выражения без материальных проблем? Отчасти, наверно, так, но не только.

Девушка, вероятно, хотела сказать, что она не только материально вполне самостоятельна, но и психологически уравновешенна и способна реализоваться в работе, что у нее есть друзья, хобби. В общем, молодой человек нужен ей не в качестве жилетки, не в качестве соломинки для утопающего, она не планирует вцепиться в него бульдогом и повесить на него все свои проблемы. Но и сама не готова жертвовать собой, спасать от нищеты или алкогольной зависимости и вообще шастать по горящим избам.

Конечно, слово самодостаточный используется не только в брачных объявлениях. Говорят, например, самодостаточный ребенок – то есть такой, которого не надо непрерывно развлекать. Сидит себе подолгу, рисует, в игрушки играет. Вообще это слово сейчас очень модно. В интернете полно дискуссий о том, кто такой самодостаточный человек. Не то чтобы оно было совсем новым, но раньше оно употреблялось нечасто и было совершенно книжным. (Между прочим, вот я пишу, а Word мне слово самодостаточный подчеркивает: не знает он такого слова.) Притом относилось оно обычно не к конкретному человеку. Вот типичные примеры:

“В литературе классицизма и Просвещения выработался особый тип афористического мышления, то есть мышления отдельными закругленными и самодостаточными мыслями, по самому замыслу своему независимыми от контекста. (М. Бахтин. Проблемы поэтики Достоевского, 1963).

“Гуманистическая антропология, признавшая человека существом самодостаточным, была естественной реакцией против подавленности человека в традиционном христианском сознании (Н. Бердяев. Проблема человека, 1936).

Сейчас же от былой книжности осталась разве что легкая претензия на глубокомыслие.

До последнего времени словари толковали слово самодостаточный как “то же, что самодовлеющий”. Тут история слова самодостаточный пересекается с другой историей. Я говорю о непростой судьбе глагола довлеть.

Он значил “быть достаточным” (ср.: “Довлеет дневи злоба его”, т. е. “достаточно для каждого дня своей заботы”; отсюда – злободневный). Собственно, довлеть – того же корня, что довольно. Однако в современном русском языке он закрепился в совсем ином значении – “подавлять, тяготеть”, возникшем по созвучию со словами давление, подавлять. Ср.: “Памятник довлеет над площадью”, “Над ним довлеет одна мысль”… Еще в середине прошлого века словари признали это значение (хотя оно до сих пор остается несколько вульгарным). Это вызвало протесты пуристов. Академик В. В. Виноградов ответил заметкой, в которой проследил смысловые колебания глагола довлеть аж с конца XVII века. Сохранился замечательный документ – письмо писателя Федора Гладкова на имя президента Академии наук СССР А. Н. Несмеянова, содержащее полемику с В. В. Виноградовым (оно опубликовано в комментариях к трудам Виноградова). Прекрасен его финал:

“Я нисколько не сомневаюсь, что культура языка для Вас не менее дорога, чем литераторам. И я думаю, что к этому сигналу писателя Вы не отнесетесь безучастно. Может быть, у Вас найдется минута затребовать гранку или верстку с этим злополучным словом и взглянуть, как толкуется оно в образцовом Словаре Академии Наук в противовес исторической лингвистике и здравому смыслу (1952).

По мере того как забывалось старое значение глагола довлеть, утрачивало свою внутреннюю форму и книжное прилагательное самодовлеющий. Соответственно его синоним самодостаточный получал преимущество.

К концу прошлого века он стал предпочтительным, а попав в массовый обиход, обзавелся и новым смыслом. Никак нельзя ведь сказать: “самодовлеющий ребенок”, “Самодовлеющая девушка познакомится с самодовлеющим мужчиной”…

Мода на слово самодостаточный вполне объяснима. В последнее время русский язык стал гораздо благосклоннее, чем раньше, смотреть на простое соответствие человека психической норме. Особенно ярко это заметно по возникновению новых значений у слов адекватный и вменяемый. Слово адекватный сейчас чрезвычайно активно используется применительно к человеку. При этом не указывается, чему этот человек адекватен. Просто – адекватный, то есть без тараканов в голове, без неожиданных и странных проявлений, без комплексов, сверхценных или фиксированных идей. И главное, подразумевается, что все это – хорошо. Вменяемый – тоже хорошее качество человека. В юридическом смысле вменяемость предполагает, что человек отдает себе отчет в совершаемых поступках, поэтому его можно за них судить. Однако в обиходе это слово вовсе не связано с преступлениями: вменяемый – значит достаточно разумный, способный понять, что ему говорят. Причем говорят уже не только о вменяемых людях, но и о вменямых текстах, вменяемых взглядах и даже о вменяемых ценах. На самом пике моды на это слово мне попалась небольшая статья М. Берга “Западник на Западе” (Ежедневный журнал. 15.12.2010), в которой чуть ли не все было вменяемым:

“Что пишут вполне вменяемые демократы-интеллектуалы о системной и несистемной оппозиции?

Но его позиция освящена культурой, она культурно вменяемая.

…А либо просто плюнет, либо пробормочет что-то про русский максимализм и идеализм, про не очень вменяемую российскую интеллигенцию.

“В основном это были культурно вменяемые люди – они ругали Маргарет Тэтчер, которая сокращает расходы на культуру и образование, ругали Рейгана, который просто пошляк-ковбой.

“Я это к тому, что примерно так же реагируют культурно вменяемые люди на Западе, когда они слышат, как Россию сравнивают с хорошо знакомой им страной, словно реальность с раем.

“Он человек очень адекватный и абсолютно вменяемый” – это сейчас едва ли не высшая возможная похвала. И за ней стоит какое-то совсем новое представление о жизни. Вспомним “Обыкновенное чудо” Шварца: “Вы сумасшедший?” – “Что вы, напротив! Я так нормален, что сам удивляюсь”. Конечно, эту фразу говорит главный негодяй – Министр-администратор, и невозможно себе представить, чтобы ее произносил другой герой пьесы.

Подчеркиваю, тут дело не в том, чтобы обзываться сумасшедшим – это не фокус. Каждый без труда вспомнит обозначения разных видов психических расстройств, которые используются как бранные слова. И слова неадекват и невменько, хотя как раз вполне новые, но в концептуальном отношении неинтересные. Потому что ругать за интеллектуальную неполноценность – это сколько угодно, а вот хвалить за нормальность – это нечто для нашей культуры действительно новенькое.

[2010]

Дела и делишки

Недавно по телевизору шел какой-то старый советский фильм, а в нем звучала исполняемая бодрыми женскими голосами песня. Эту-то песню я краем уха и услышала. Тут все дело в характерной манере пения – голос журчит, согласных вообще не слышно. И вот мне показалось, что я слышу строку припева: “Энергичные / И практичные” (это о друзьях). Я была изумлена: вот уж никак не ожидала услышать слово практичный в этом контексте. Оно скорее из рекламы бытовой техники Hansa: “Немецкая практичность во всем”. В немецких магазинах женской одежды русское ухо поражает частота, с которой звучат два слова – praktisch и günstig. Конечно, русское практичный не вполне тождественно немецкому praktisch, а русское дешевый тем более отличается от немецкого günstig, но все же трудно представить себе русскую даму, которая, примеряя в магазине нарядное платье, одобрительно восклицает: “Дешево и практично!”

Для нас такое сочетание намертво связано с диалогом Миронова и Папанова из фильма “Бриллиантовая рука”: “Лелик, но ведь это неэстетично!” – “Зато дешево, надежно и практично”. Я особенно люблю рекламный слоган шоколадок Ritter Sport: “Quadratisch. Praktisch. Gut”. Ну, с quadratisch понятно: такие шоколадки действительно отличаются от большинства других своей квадратной формой. Gut – тоже понятно: это слово значит не только “хороший”, но и “вкусный”. Но praktisch? Для нас такой эпитет никак не соединяется с представлением о шоколадке. Реклама Ritter Sport идет и в России, и не случайно этот слоган обычно дается без перевода. Как сказано в той же “Бриллиантовой руке”, “непереводимая игра слов”. Пробовали одно время по-русски: “Квадратный, практичный, хороший”. Но это, право слово… Еще был громоздкий вариант: “Отличный шоколад в практичной упаковке”. Он, оказывается, назывался практичным в том смысле, что его открывать удобно.

Пока я все это соображала, на экране спели следующий куплет и снова затянули припев. Я вслушалась и разобрала: “Энергичные, / Симпатичные…” Но это же другое дело! У слова симпатичный тоже, конечно, непростая история в русском языке, и все же энергичные и симпатичные друзья – это нормально.

Однако вернемся к слову практичный. В практичности, конечно, нет ничего плохого, для жизни это качество очень даже полезно. Но русская культура так устроена, что все утилитарное, все связанное с расчетом и выгодой располагается в ее иерархии ценностей довольно низко. Практичность – это свойство Штольца, а он, как известно, всем хорош, да только любим и жалеем мы Обломова.

Впрочем, тут стоит задуматься вот о чем. Сейчас в русском языке целый пласт лексики меняет свой концептуальный и оценочный потенциал: слова карьерист и амбициозный перестали быть однозначно отрицательными, слова успешный и эффективный теперь могут характеризовать людей. По логике вещей, польза, выгода, практичность – следующие в очереди на реабилитацию. Правда, практичность пока не пробилась в число признаваемых русским языком ценностей. Есть в этом слове какая-то мелкотравчатость, а от своей любви к широте и размаху русский язык не готов отказаться. Пока, во всяком случае.

И все же. Все же то, что должно происходить, происходит. Только полем битвы оказалось не слово практичный (греч. praktike, от praktikys – “деятельный”), а слово с родственным греческим корнем – прагматичный (от греч. pragma, pragmatos – “дело, действие”).

До недавнего времени слова прагматичный, прагматик за пределами специальных (лингвистических, семиотических, философских, исторических) контекстов употреблялись нечасто. Однако за последнее десятилетие они стали необыкновенно популярными, при этом прямо на наших глазах меняя свой смысл и оценку. Поначалу слово прагматик выражало осуждение:

“…Дмитрий Сергеевич Лихачев был одним из последних, реликтовых представителей вымершей русской интеллигенции, оказавшейся невостребованной в век циничных прагматиков и пиарщиков (А. Городницкий. У Геркулесовых столбов…, 1965).

“Что взять с сухаря-прагматика? Его послушать, так и любви не существует (Вл. Быков, О. Деркач. Книга века. 1901–2000, 2000).

“Хруща давно сняли, романтика завяла, процветал новый советский бюрократизм… Комсомольский деятель пошел совсем иной – прагматичный, абсолютно циничный, вежливый и скользкий (А. Козлов. “Козел на саксе”, 1998).

То есть прагматик здесь – беспринципный человек, циник, расчетливый, мелочный, бездушный. Это слово вписалось в ряд таких слов, как приспособленец, конформист, соглашатель. Между прочим, в других языках совершенно необязательно имеется в виду, что бескомпромиссность – хорошая черта характера.

При этом прагматизм воспринимается как черта западная и современная: прагматичные американцы, по-западному прагматичный, европейцы – прагматики, в наше прагматичное время, прагматичная молодежь.

Но чем дальше, тем чаще мы слышим слово прагматик в сугубо положительном смысле: “Амбициозный и прагматичный. Таков типичный портрет молодого специалиста из Приморья”; “Как построить команду нового бизнеса: прагматичный подход”. А сколько автомобильных, мебельных, страховых и прочих фирм называется “Прагматик” или “Прагматика”!

Зюганов мечтает о правительстве “национального спасения, состоящем из прагматиков и профессионалов”; “Единая Россия” хвастается “позитивным и прагматичным подходом”.

Так что сейчас сразу и не поймешь: если кого-то назвали прагматичным политиком, то это его эвфемистически обругали “продажным политиканом” – или похвалили: мол, не долдон и не горлопан, а разумный и стремящийся принести реальную пользу слуга народа.

[2009]

Контент-анализ

Очень часто, когда людей раздражает новое слово, они концептуализуют это таким образом, что вот, мол, совершенно лишнее и ненужное заимствование, то же самое можно сказать по-человечески – по-русски то есть. На самом же деле в большинстве случаев оказывается, что раздражает как раз тот новый смысл, ради которого слово и было заведено в языке. Вот, к примеру, модное слово конте́нт. У меня есть коллега, которого от этого слова прямо трясет. Он возмущается: “Они же про нашу работу даже не говорят «словарь», – это он про одно технически «продвинутое» издательство. – Они же говорят «контееент». Для них это просто контент! Слово-то какое дурацкое…”

Русское слово контент – это не то же, что английское content – содержание. У русского слова, как часто случается с заимствованиями, значение гораздо более узкое. Контент – это информационно значимое наполнение информационного ресурса. Текст, картинки, музыка, да что угодно. В первую очередь, конечно, применительно к интернету, но не только. Ну вот, скажем, те же словари. Лексикограф составил словарь: указал грамматические формы слов, разбил слова на значения, привел примеры, переводы. То есть это он думает, что составил словарь. Но для издательства тут-то все только и начинается. Дальше это сырье – контент – поступает в руки мастеров: его можно “залить” в ту или другую форму, сделать из него бумажную и/или электронную версию, и так переформатировать, и эдак, с поворотом и с прискоком, можно слить с другим, а можно отобрать (автоматически, разумеется), скажем, только новые слова – или только разговорные. Можно совсем дешево из того же материала сделать словарь глагольного управления. Картинки еще неплохо бы подобрать – ну, к предметной лексике (можно тогда будет назвать визуальным словарем). А то перевернуть… В общем, вариантов много.

Вот несколько примеров употребления слова контент:

“Наполнение качественным контентом ресурса – задача особой важности для владельцев. Уникальный контент, а именно статьи для сайта – средство продвижения сайта номер один (http://kontenta.ru/).

“Давайте рассмотрим основные законы раскрутки через контент: 1. Чем больше контента на вашем сайте, тем больше посетителей будут его посещать (http://shkolazhizni.ru/archive/0/n-42956/).

“Контент-менеджер отвечает за информационное наполнение интернет-сайта необходимым контентом (текстовой и графической информацией) (http://www.ucheba.ru/prof/745.html).

“Контент Советский – творческий проект, посвященный советскому прошлому. Наполняется он по принципу “запостить что-то новое, незаезженное” (http://www.content.su/).

“Контент Алексея Навального заправят в автонавигаторы. Партнером […] производителя навигаторов “Контент мастер” стал известный блогер Алексей Навальный. Придуманный им сервис “РосЯма” будет поставлять в навигаторы данные о повреждениях дорог (http://www.vedomosti.ru/tech/news/1401841/shturman_navalnyj#ixzz1c8t404kI).

Совершенно, между прочим, понятно, почему в русском языке прижилось слово контент: старое доброе содержание обладает несколько другим набором ассоциаций. Ведь как нас учили в школе: у произведения есть содержание – то есть сюжет, герои, идеи, и есть форма, художественные особенности. И форма должна находиться в гармонии с содержанием. “Единство формы и содержания”. “Содержательность формы”. Старая шутка (ее Ардов цитирует): “Вы формалистка?” – “Нет, я содержанка!” Я, кстати, нашла в какой-то коммунистической газете забавную статейку (http://tr.rkrp-rpk.ru/get.php?3198). Автор, наверно, учился на каком-нибудь филфаке, об этом говорит заголовок: “О содержательности формы”. Речь там об истории с переименованием милиции в полицию (статья тогда и написана):

“Дмитрий Медведев на совещании по поправкам в закон “О милиции” высказался о том, что пора бы “вернуть милиции ее прежнее наименование и именовать в дальнейшем наши органы правопорядка полицией”.

И вот автор заключает:

“Сегодня основной задачей органов по факту стала защита частной собственности и господ-собственников, обеспечение спокойствия и покоя элите общества и имущим слоям. Конечно, этому содержанию более соответствует наименование “полиция”. По сути сегодняшние органы МВД ею уже являются.

В этом рассуждении очень ясно видно именно то представление, к которому мы привыкли: главное – содержание, а основная задача формы – соответствовать содержанию.

Тут дело, кстати, не в том или ином слове. Само по себе слово контент уже появлялось в русском языке, в первую очередь в сочетании контент-анализ. Такой анализ существует в разных науках. В социологии, психологии и т. п. это более или менее строгий метод качественно-количественного анализа содержания документов в целях выявления или измерения социальных фактов и тенденций. При этом в соответствии с целями исследования выделяются определенные параметры (скажем, психологические характеристики персонажей, фигурирующих в сообщениях массовой коммуникации). Количественный анализ текстовых массивов производится с целью последующей содержательной интерпретации выявленных числовых закономерностей. Как нетрудно заметить, контент-анализ подразумевает контент как самое обычное содержание, в старом понимании.

Но сейчас появилось совершенно другое представление об информационном объекте. Первична некая оболочка, в которую можно “залить” совершенно разное. Вот это-то аморфное, которое “заливают”, и есть контент – то есть как бы то же содержание, но пониженное в статусе. А форма – первичная и диктующая все остальное, называется сейчас еще другим модным словом – формат. Новое значение слова контент отразило важную идею: развитие информационных технологий привело к отрыву формы от содержания. Причем парадоксальным образом это черта именно русского слова контент.

Скажем, английское слово shopping совершенно не имеет того консьюмеристского накала, как русское шопинг. Поэтому, как это ни смешно, русское слово шопинг трудно перевести на английский. Точно так же и тот технологический азарт, который звучит в русском слове контент, теряется при переводе на английский. Собственно, такая же петрушка со словами гаджет и девайс – об этом я уже когда-то писала. Такое вообще часто бывает с заимствованиями. Но тут у русского языка, пожалуй, есть одна особенность. Наше хроническое технологическое отставание и догонялки, а с другой стороны – наша склонность к культурной и языковой рефлексии приводит к тому, что именно для русского языка особенно характерно возникновение дурацких на первый взгляд словечек, в которых так точно схвачена суть цивилизационных сломов.

[2011]

Дематериализация

Когда я была на передаче “Школа злословия” у Татьяны Толстой и Авдотьи Смирновой (прекрасный, кстати, был проект, страшно жаль, что его закрыли), зашла речь, в частности, как раз о модном слове проект. Действительно – в последнее время кругом одни проекты. “Независимый театральный проект”. “Национальный проект «Здоровье»”. “Блог проекта авто-информ.рф на blogspot”. “Хакасская делегация приняла участие в IX Красноярском экономическом форуме, где презентовала пилотный проект «Развитие Абакано-Черногорской агломерации»”. Да, вот еще замечательная новая конструкция: Прохоров – “проект Кремля” или “кремлевский проект”.

В соответствии с проектом (Sic!) новых образовательных стандартов “самостоятельный проект”, кажется, включался в короткий список обязательных предметов – наряду с ОБЖ (основами безопасности жизнедеятельности), но в отличие от русского языка – правда, не знаю, чем дело закончилось. Подросло уже целое поколение младших школьников, которые уверены, что слово проект означает “доклад с презентацией”. И вот Авдотья Смирнова сказала, что для нее и ее коллег-киношников слово проект вместо сценарий или фильм – это отражение зыбкости и неопределенности нынешнего существования. Мол, начинаешь какую-то работу, и непонятно, будет ли, состоится ли, и страшно назвать ее правильно – сценарий там или картина. Вдруг сорвется. А проект – что ж, это еще почти что ничего, можно не бояться сглазить.

У меня тоже есть кое-какие соображения по поводу этого слова. Как мне кажется, за последние лет двадцать с ним произошли два важных изменения. Во-первых, оно в значительной степени утратило свою проспективность – устремленность в будущее. Изначально ведь проект – это некий замысел, перспективный план. То, что еще только предстоит осуществить. Теперь же говорят: “Я работаю на нескольких проектах”; “Проект начался месяц назад” и даже “Проект завершен” или “закрыт”. Думаю, распространению такого употребления способствовала грантовая система финансирования в науке, искусстве, социальной деятельности. Человек подает заявку на конкурс для финансирования научной разработки, радиопередачи, художественной акции, какой-то общественно-полезной идеи. В заявке он излагает свой проект. Проект имеет название, номер. Дальше происходит конкурс проектов. Но вот человек получает деньги и осуществляет задуманное. Продолжая называть это проектом.

И еще одна очень важная вещь. Выше я упомянула близкие по значению слова замысел и план. Между тем они немного разные по значению. Замысел всегда предполагает некую творческую идею, общую концепцию чего-либо, но обычно не слишком детально разработанную. Особенность плана в том, что в нем акцент делается на временном развертывании. Сначала это, потом то. Это могут быть даже не связанные между собою действия. И вот на таком фоне особенность проекта – того проекта, который был раньше, – в том, что здесь на первом плане конструкция, структура. Может быть проект моста, но не проект романа. У романа замысел. Может быть проект реформы и план реформы. Но проект реформы выражает ее суть, а план – разбиение на этапы. Проект – такое в широком смысле инженерное слово. Было. Вот тут как раз мы подходим ко второму изменению. О проектах стали говорить применительно к кино, к литературе, к театру – да к чему угодно. Стали говорить: “Это не вписывается в мой жизненный проект”. Видимо, как-то не хватало в нашей жизни и в нашем языке такой бодрой конструктивности, оптимистической деловитости. Проект – слово для успешного человека, нацеленного на социальное признание.

В новом употреблении слова проект, как мне кажется, очень важна его субстанциальная неопределенность. “У меня новый проект” – это, собственно, что? А кто его знает. Важно, что человек что-то задумал, и вот теперь оно осуществляется. Есть еще одно модное слово, очень похожее в этом отношении на проект. Оно не так бросается в глаза, но в каком-то смысле не менее характерно. Я говорю о слове площадка. “Они предоставляют нам площадку”. Это что предоставляют? Может, книжный магазин разрешил поставить столик, где автор будет подписывать книжки, которые читатели предварительно покупают (автограф-сессия). Может, институт предоставил свой конференц-зал общественной организации для сходки. Возможно, это поляна в лесу, удобная для спортивно-оздоровительного или тимбилдингового мероприятия. Может, партия подыскивает подходящую площадь для митинга. А то, может, речь вообще идет о сайте, который готов что-то такое у себя повесить. То есть площадка – это место, на котором можно что-то расположить – не важно, реальное или виртуальное. Чистая функция. Место для…

Со словом площадка недавно произошла весьма характерная история. Коллега из Екатеринбурга профессор УрФУ Елена Березович пишет:

“Сегодня на стенах родного университета мы увидели указатели с надписью “1 Всероссийский гражданский собор патриотов” (ну, и стрелочки, ведущие в столовую, актовый зал и проч.). Никто из сотрудников факультета, кто видел указатели, не мог поверить, что это “взаправду”. ‹…› Но уж больно официальные указатели… И эмблема на них университета. И заметили в университете вчера казаков… И нашли мы тогда в сети вот такую ссылку: http://ruskline.ru/anonsy/v_ekaterinburge_budet_sozvan_pervyj_vserossijskij_grazhdanskij_sobor_patriotov/. ‹…› Не сказать, что уже страшно. Но невероятно тревожно, неудобно, СТЫДНО. Впервые за 30 лет, что я в этих стенах, почувствовала “остранение”… Очень неловко за наше руководство: зачем пустили в университет этот собор? Так хочется быть флагманом ВСЕГО??? И этого тоже?..

Преподавателям объяснили: “Это не наше мероприятие, а Росмолодежи и Роспатриотцентра… УрФУ – просто площадка”.

А надо сказать, что слово площадка вызвало сильное раздражение:

“Просто площадка… и информационная база.: ((Все онлайн-ресурсы УрФУ об этом пели. По-моему это называется красивым поэтичным словом “использовать”. Грустно (Георгий Цеплаков).

“…очень боюсь идеологии “просто площадки”:))). Ужасаюсь ей. Университет – не “площадка”. Университет, пардон за пафос (это я для себя скорее формулирую) – научно-воспитательный организм, где учить должно всё (Елена Березович).

И еще Лена написала об этом новом употреблении слова площадка: “…По другой линии ассоциация ведет к площадной девке:)))…”

Пожалуй, можно упомянуть и еще одно слово на ту же тему. Это слово позиция, которое теперь употребляется очень широко. Например, “заказать пять позиций” – то есть пять наименований товара по списку. Или есть еще позиция в смысле “вакансия, должность”.

В общем, для проекта нашли площадку и набрали людей, но две позиции пока свободны… Где, что будут делать? Кто эти люди, наконец? Неизвестно. Мне кажется, здесь очень ясно виден, я бы сказала, менеджерский взгляд на жизнь: не важно что, для кого, зачем – важно все правильно организовать. Эффективно. Разумеется, само наличие слов с весьма абстрактными значениями для русского языка совершенно не новость. Но то, что так стремительно входят в моду такие слова, связанные с организацией деятельности, – это, как теперь говорят, тренд. Человек стал более мобилен, менее привязан к материальным подробностям своей работы. И может не только на работу, но и на саму жизнь посмотреть как на амбициозный проект.

[2012]

До востребования

В свое время тогдашнему министру образования и науки РФ А. Фурсенко в ходе одного из интервью задали вопрос: “Какие критерии Министерство образования и науки полагает основными для оценки результатов образования?” Министр ответил: “Если в целом, то самое главное – насколько востребован человек и насколько он считает себя успешным после завершения того или иного уровня образования”. Замечательно, что в ответе фигурируют сразу два ключевых для современного русского языка слова: успешный и востребованный. Ну, про слово успешный я уже много раз писала: само сочетание успешный человек появилось в русском языке недавно как калька с английского successful man. В нем проявилось фундаментальное изменение в отношении к человеку, к категориям успеха и достижения в русской культуре. Востребованный (англ. in demand) – слово тоже необыкновенно популярное в современном языке. Мы все время слышим и читаем: “Имидж профессионала: как быть востребованным в своей профессии”; “Если нормальный востребованный человек работает, то лузер ищет подходы к работе”; “Уже сейчас чрезвычайно востребованы люди, разбирающиеся одновременно в последних технологиях, в разработке новых финансовых инструментов и операционных схем, а также в математике и в проектировании”; “Могущественный Назарбаев, без сомнения, востребованный человек, особенно с тех пор, как Запад занялся поиском альтернатив дорогим российским нефти и газу”; “Можно не огорчаться, что годы труда прошли впустую, а порадоваться тому, что в музыкальных учебных заведениях вырастают востребованные люди, способные вырваться на первые места в борьбе за успех и благополучие”. Из примеров видно, что слово востребованный связано с социальной успешностью человека, прежде всего с возможностью реализоваться в профессиональной деятельности.

Разумеется, само по себе слово востребованный существовало давно (востребованные – или невостребованные – бандероли, трупы, кредиты и т. п.). А прилагательное невостребованный и раньше могло метафорически употребляться по отношению к человеку, его свойствам и способностям:

“В комнате было чисто и уютно, у Регины был красивый четкий профиль, но все это – ее опрятность и красота – оставалось невостребованным (В. Токарева. О том, чего не было, 1969).

“Но уже отсеялся от нас Лева Рубин, отъехал в далекие края, в мир загнивающего капитализма, нейрохирург высшего класса, которому не давали, хотя он мог бы запросто стать знаменитостью, гордостью, светилом, славой, с его-то руками и глазом, с его интуицией и выносливостью, и все это, невостребованное, распирало его, выдавливалось наружу колючестью, резкостью… (Е. Шкловский. Состояние невесомости, 1996).

Именно благодаря существованию таких контекстов слово востребованный так быстро и легко приспособилось передавать новый смысл, когда он понадобился языку – или, скажем иначе, когда он оказался востребованным. А смысл этот связан с “западным” представлением о том, что ценность человека определяется его рейтингом на рынке. Он может предложить то-то и то-то, а многие ли готовы это купить и почем, да многие ли еще предлагают на рынке то же самое?

Готового слова на эту тему в русском языке, естественно, не было. Ну, было слово популярный – но оно про другое. Тут не соотношение спроса и предложения, а массовая любовь. Еще было слово нужный, но у него слишком широкий смысл. “Ты мне нужен” – это высказывание совсем не про свойства другого человека, а про мои личные пристрастия. Как у Цветаевой:

“Наконец-то встретила

Надобного – мне:

У кого-то смертная

Надоба – во мне.

А еще было, да и сейчас есть сочетание нужные люди – то есть полезные, такие, из знакомства с которыми можно извлечь пользу. Было еще слегка презрительное слово нужники. Презрительным оно было потому, что считалось зазорным водить дружбу с человеком не ради его душевных качеств или близости взглядов, а из-за того, что он вхож в мясной отдел гастронома или умеет доставать дефицитные книги.

Еще интересно, как востребованность соотносится с занятостью:

“Каждый из нас служил в других местах, мы все были сильно занятыми или, как сейчас говорят, востребованными людьми, но КАЖДЫЙ ДЕНЬ мы собирались на репетицию, и образовалось нечто подобное братству, художественной группе единомышленников (С. Юрский. Вспышки, 2001).

Да, конечно, для актера занятость и востребованность – очень близкие вещи. Артист должен играть, играть что-то интересное, и побольше, и это не вопрос денег. Но в большинстве случаев, если кто-то корячится на пяти работах, мы понимаем, что это, скорее всего, не от большой востребованности, а от большой малооплачиваемости. Востребованность – не перегруженность. О советской продавщице с ее знаменитым “Вас много, а я одна!” только в шутку можно сказать, что она востребована.

Итак, человек востребован – это значит, что спрос на него, на его умения или продукцию превышает предложение, так что он может выбирать, какие варианты ему более интересны или выгодны. Он может торговаться и ставить условия. Не факт, что он наберет работы больше, чем способен сделать. Не факт, что он пойдет туда, где больше заплатят. Не исключено, что у него другие приоритеты. Главное, что у него есть выбор.

Кстати о потребностях – а вы заметили, как скукожилось слово дефицит? Нет, конечно, говорят: бюджетный дефицит, дефицит внимания, даже дефицит любви. Но слово дефицит совершенно утратило свой экзистенциальный накал. И вот что интересно. Сейчас ведь тоже бывает, что долго не удается купить какую-то вещь. Но мы больше не говорим об этом в терминах дефицита. Потому что мы думаем об этом по-другому: не “все хотят, но на всех не хватит”, а наоборот: “я хочу чего-то такого, что, наверно, мало кто хочет, – поэтому это трудно найти”. Помню давний рассказ о какой-то западной знакомой, которая говорила: “Вот интересно, а у нас популярны совсем другие русские писатели, чем в СССР. У нас любят Ахматову, Пастернака, а у вас их в книжных магазинах вообще нет, а продаются какие-то совсем другие”. Господи, как мы хохотали над этой историей! Бывает сейчас, конечно, и так, что появляется очень удачная модель чего-то, и ее сразу все хотят, а сделать столько сразу невозможно. Потом-то выпустят сколько нужно, или рынок предложит что-то аналогичное или лучше, или появятся более дешевые подделки, или просто мода на эту вещь пройдет. Но сначала возникает этот самый дефицит. Забавно, что часто, говоря об этом, люди вспоминают советское прошлое и Райкина: “Как говорил Райкин, «дифсит»”.

[2010]

Какчество

Раз уж про Райкина вспомнили…

Летом 2011 года тогдашний премьер-министр Путин встретился с представителями молодежных организаций Северо-Кавказского федерального округа. На этой встрече он, в частности, сказал:

“Кавказ, Северный Кавказ для России не балласт, это одна из жемчужин России. Прежде всего потому, что здесь очень качественный, очень мощный человеческий потенциал, очень глубокий культурный пласт.

Меня заинтересовало определение качественный. Слова качество, качественный за последнее время значительно расширили сферу употребления. Вообще качество – это так называемое параметрическое слово, такое, как, скажем, высота, глубина, вес, температура, скорость. Интересно, что у таких слов часто возникает значение большого, простите за тавтологию, значения соответствующего параметра. Например, во фразе “Какая у него температура?” температура – параметр, а во фразе “Он заболел, у него температура” – значение параметра. В этом случае температура – то же, что высокая температура. Точно то же самое и с качеством: оценка качества – параметр, а ценю качество – значение параметра. Я не говорю здесь, разумеется, о слове качество в значении “свойство” (душевные качества), в котором оно, кстати, имеет форму и единственного, и множественного числа.

Прилагательные могут быть образованы от обоих значений параметрических существительных. Скажем, слово возрастной. Одно дело возрастной ценз, другое – новое возрастная роженица (немолодая то есть). Так и слово качественный: качественные показатели – это показатели качества (уж хорошее оно там или не особенно – неизвестно), а качественный товар – хороший, правильный, не вредный, надежный. Конечно, слово качественный можно употребить и расширительно – например, в видах избежания банальностей и штампов, сказать, что у девушки качественная улыбка. Это будет такая игра. Впрочем, стоматолог может сказать это и в прямом смысле.

Кстати о товаре. Качество – это характеристика не любого объекта, а прежде всего продукции, товара. Если цветы растут в поле, да даже и выращены в цветнике, мы не скажем, что они хорошего качества. А вот если поставляются в цветочный магазин – тогда да. О хорошем или плохом качестве котлет в норме говорят не тогда, когда они приготовлены дома. То же и со словом качественный. Качественные носки – это скорее об изделиях чулочной фабрики, а не о носочках, связанных бабушкой любимому внучку на день рождения. Поэтому многих людей так травмирует популярное сейчас выражение качество жизни. Им видится за этим представление о жизни как об огромном супермаркете, где у всего есть своя цена, где нет ничего штучного, а все изготовлено по ГОСТу или там по ТУ.

Так вот, вернемся к Путину. “Качественный человеческий потенциал” – это такой технологический взгляд на людей. Не случайно в сети появился комментарий: “А уж про качество человеческого матерьяла уж совсем по нацистски звучит!” (http://nr2.com.ua/society/342218.html/discussion/). Забавно, что пишущий ошибся при цитировании: вместо потенциал запомнил материал. Скорее всего, именно благодаря определению качественный возникли промышленные ассоциации.

Но интересно здесь другое. Было бы ошибкой думать, что слово качественный по отношению к людям могут употреблять только начальники. Так же может выразиться и интеллигент, однако вкладывая в это определение совершенно другой смысл. Вот, например, что написал поэт и эссеист Лев Рубинштейн о Дине Годер, театральном критике и чудесном человеке, в деньрожденном поздравлении:

“Ты, я знаю, высоко ценишь такую категорию, как качество. “Качественный человек” – высшая похвала в твоих устах. И не так уж ты, прямо скажем, безгранично толерантна, чтобы расточать подобные характеристики направо и налево. Я тоже ценю эту категорию. И тоже не склонен к беспринципному благодушию. Поэтому я твердо скажу: ты, Дина, необычайно качественный человек. С полной гарантией качества на сто двадцать лет. А дальше – проверим (http://stengazeta.net/article.html?article=7409).

Совершенно понятно, чем хорошо такое определение, как качественный. Тут, по-моему, две причины.

Во-первых, наша вечная боязнь пафоса. Боязнь эта, кажется, даже усилилась по сравнению с советским временем. Еще бы, теперь кроме официозного пафоса есть еще и куча других пафосов, и от всех хочется как-то дистанцироваться. И слово качественный годится именно в силу своей технологичности.

А во-вторых, в нашу постмодернистскую, релятивистскую и пр. эпоху очень уж небезопасны слова, характеризующие моральный облик человека. Слишком они легко присваиваются кем попало, наполняются каким-то не тем смыслом. Мы знаем, как легко передергивать в этой игре. Мы понимаем, как все в жизни сложно и неоднозначно. Но от этого мы не перестали видеть и ценить в людях простые вещи: человеческую надежность, способность к дружбе и органическую неспособность к предательству. Поэтому удобно воспользоваться словом, максимально далеким от сферы моральных оценок, материалистическим и деловито-объективным. Можно долго спорить о том, кто такой хороший человек. Еще бы, тут придется вспомнить всю мировую литературу вместе с театром и кинематографом (ну, там “Плохой хороший человек” и пр.). А кто такой качественный человек, в общем-то, понятно.

Да, возвращаясь к заголовку. Слово какчество все помнят по монологам Аркадия Райкина, где слесарь обирает новоселов, устраняя собственные недоделки. Марк Азов, один из райкинских авторов, написал, что это слово “почерпнуто из лексикона евреев-портных: «Это, по-вашему, качество? Это какчество!» Но именно тут Аркадий Исаакович учуял что-то родное и как сел на это словечко, так и не захотел слезать: придумал и «рекбус», и «кроксворд», а главное, вытянул всю «большую промблему»: «Государство мне платит за коликчество, а за мое какчество будешь платить ты, жилец»” (http://berkovich-zametki.com/2010/Zametki/Nomer6/ Azov1.php). Забавно, кстати, что в слове какчество обнажена внутренняя форма слова качество – от как, какой, чего не скажешь о чисто балагурных словечках рекбус, кроксворд, промблема. Да они и не так запомнились, как какчество. То есть количество – это сколько (колико), а качество – это как (ср. аналогично: лат. quālitās – от quālis). Чудесный и прозрачный, но редкий способ словообразования. Вот разве у философов еще есть слово из этой серии – чтойность.

[2011]

Здоровое равнодушие

Когда-то уже довольно давно я увидела по телевизору интервью с журналистом и деятелем Рунета (весьма охранительного толка) Антоном Коробковым-Землянским. В частности, его спросили о гей-парадах, и он ответил, что к этому надо относиться со здоровым равнодушием. Если, мол, что-то меня напрямую не касается, то на это лучше не обращать внимания. И пояснил: если соседи бьют ребенка, то это меня, да, касается. Но если соседи бьют посуду, то пусть бьют, это их дело. Мысль вполне понятная. Весь вопрос в том, что человека, по его представлениям, касается, а что нет.

Но я задумалась над этим сочетанием – здоровое равнодушие. По какой причине Коробков не захотел воспользоваться дежурным словом толерантность, а выбрал нестандартное, даже парадоксальное сочетание? Парадоксальное оно вот почему. Дело в том, что русское слово равнодушие окрашено в особые тона. Конечно, можно сказать, например, твое равнодушие к пиву – и тогда мы почти ничего не узнаем о человеке, о котором говорим. Может, вообще он пламенный, а вот к пиву равнодушен, то есть безразличен. Другое дело – равнодушный человек. Это холодный, плохой человек. А неравнодушный человек – отзывчивый и хороший. И равнодушие просто так, без контекста, – это скорее что-то плохое. У Достоевского в “Бесах” есть сочетание болезнь равнодушия. И вот поди ж ты. Нам говорят о здоровом равнодушии, и мы прекрасно понимаем, о чем речь. И даже примерно понимаем, почему человек избегает слова толерантность.

Вообще русское слово толерантность имеет интересную историю. Оно употреблялось еще в середине XIX века – у Лескова, Достоевского и т. д. Вот пример, где оно использовано вполне современно:

“Общество упорно отказывается дать свидетельство своей толерантности по отношению к людскому разномыслию, разночувствию и разностремлению, а в то же время само в собирательном составе своем не обнаруживает, чтобы оно опиралось на твердой почве самостоятельных мнений, и в несогласном шуме своем напоминает лишь ветром колеблемые трости (Н. С. Лесков. Русские общественные заметки, 1869).

На английский это слово здесь вполне можно было бы перевести как tolerance. Аналогично и с другими европейскими языками. Потом слово толерантность как-то подзабылось за ненадобностью, вернее, осталось только в качестве биологического термина. А в последнее время, в ходе интенсивного освоения “западных” ценностей, вошло в моду. Однако многие люди сразу его невзлюбили.

Вот представим себе: узнают люди новое слово. Что же оно значит? Им говорят: ну, это по-русски терпимость. Да и словари пишут: толерантность, мол, – это терпимость к чужому образу жизни, поведению, чужим обычаям, чувствам, верованиям, мнениям, идеям (Брокгауз и Ефрон, правда, толкуют толерантность более узко, как веротерпимость). Ну хорошо, вот есть два слова – терпимость и толерантность. Но язык не терпит дуплетов. И они сразу начинают как-то притираться, распределять сферы влияния, диссимилироваться. А как они распределяются – это вообще-то довольно предсказуемо. Когда одно и то же в русском языке обозначается и русским словом, даже если это и калька с иностранного, и заимствованием, то можно предположить, что первое будет дрейфовать в направлении чего-то исконного, а также внутреннего, связанного с чувствами, искреннего и относящегося скорее к отдельному человеку, а второе будет осмысленно как что-то несколько чуждое, связанное с поведением, возможно, фальшивое, а также скорее социальное. Например, верность и преданность – это в душе конкретного человека, а лояльность – в поведении, возможно и лицемерном, и это нечто более общественное. Когда слово лояльность только появилось в русском языке, этого в нем не было.

Так примерно и вышло с терпимостью и толерантностью. Сейчас очень часто противопоставляют плохую толерантность хорошей терпимости. Вот типичный заголовок статьи: “Толерантность: терпимость или вседозволенность?” Многие люди говорят: ненавижу толерантность, потому что толерантность значит “Моя хата с краю, ничего не знаю”. Другие говорят: не надо учить детей толерантности, толерантность – это пораженчество. Толерантность часто связывают с равнодушием, опять-таки по контрасту с терпимостью. В терпимости очень ясно ощущается глагол терпеть, в частности, возникает ассоциация с другим его значением: терпеть боль. Мол, мы, страдая, терпеливо выносим недостатки других людей, как терпят боль, холод, голод. Соответственно в случае толерантности мы не то что терпим, а просто ничего не чувствуем. Особенно же характерна подобная риторика для православных текстов:

“Терпимость – это русское понятие, которое возникло из православного отношения к жизни. ‹…› Мы должны терпеть несовершенство других, понимая, что и сами несовершенны. Таким образом, терпимость предполагает активную оценку действительности: четкое разделение хорошего и плохого, и терпение по отношению к тому, что еще не в силах измениться к лучшему. Толерантность – это западный термин, который возник из либерального отношения к жизни. Он не синоним терпимости, потому что за ним стоит совершенно другая концепция. ‹…› Поэтому толерантность безразлична к понятиям хорошо или плохо в абсолютном смысле этих слов. Она ориентируется на временные понятия, которые обеспечивают текущее спокойствие. ‹…› Человек должен быть безразличен ко греху, извращениям и растлению других людей, т. е. ко всему, что его лично не касается. При этом он сам может все это совершать, требуя толерантности к себе со стороны других (http://www.missionary.su/theology/13.htm).

Между тем, например, у философа Владимира Соловьева было другое понимание терпимости:

“Так называется допущение чужой свободы, хотя бы предполагалось, что она ведет к теоретическим и практическим заблуждениям. И это свойство и отношение не есть само по себе ни добродетель, ни порок, а может быть в различных случаях тем или другим, смотря по предмету (наприм., торжествующее злодеяние сильного над слабым не должно быть терпимо, и потому “терпимость” к нему не добродетельна, а безнравственна), главным же образом смотря по внутренним мотивам, каковыми могут быть здесь и великодушие, и малодушие, и уважение к правам других, и пренебрежение к их благу, и глубокая уверенность в побеждающей силе высшей истины, и равнодушие к этой истине (Оправдание добра, 1897).

Это очень близко к тому, как понимают толерантность те люди, которые являются ее адептами: даже не соглашаясь с позицией другого, пытаться его понять, и даже не понимая, признавать право другого человека жить по-своему. До тех пор, разумеется, пока это не затрагивает права других людей.

Часто заимствуется слово, которое как будто имеет аналог в языке. Но у аналога совсем другие ассоциации, другая культурная “бахрома”. И вот берется новое слово, берется вместе с целым пластом представлений и ассоциаций. Но тогда слов оказывается два, и тут уж они начинают конкурировать по внутренним законам языка. Пока непонятно, чем дело кончится с толерантностью и терпимостью. Поживем – увидим.

[2011]

Бэд карма и мастдай

У меня уже был рассказ о том, как один деятель искусства, повествуя о своей тяжелой жизни, с подобающим смирением произнес: “Ну что ж, такая моя харизма”. Я предположила, что он спутал слова харизма и планида (“судьба, участь”). И вот одна моя знакомая написала: “Я, конечно, не знаю, что это был за «деятель» и какого именно «искусства», но рискну предположить, что имел он в виду не старомодно-литературную «планиду», а новомодную «карму», которая вошла в речевой обиход относительно недавно – вместе с «харизмой»”. Что ж, могло быть и такое. Хотя по типажу мне показалось, что скорее у него могло быть в пассиве старое слово планида, которое послужило субстратом для нового – харизма. А слово карма как-то с ним не вязалось. Но поди пойми, что там у человека в голове.

Однако я задумалась о самом слове карма. Оно пришло к нам извилистыми путями. Если посмотреть Национальный корпус русского языка (http://www.ruscorpora.ru), легко заметить, что в текстах до 1970 года это слово встречается, но нечасто. Есть оно у Лескова, Толстого, Лосского, С. Булгакова, В. Соловьева, Рериха и т. д. – и всё в нормальном буддийском контексте. Ну, у Андрея Белого, конечно, не без метафор и фантазий. Вообще карма – это одно из центральных понятий в индийских религиях и философии, некий вселенский причинно-следственный закон, по которому праведные или греховные действия человека определяют его судьбу, причем не только в текущем, но и в последующих существованиях.

А на исходе тысячелетия на нас хлынул мутный поток оккультно-эзотерического варева, в котором булькала и карма:

“Без специальных знаний невозможно определить, что является источником проблем: порча, сглаз, проклятие или карма.

“Снятие порчи, коррекция кармы, целитель, снятие проклятия, экзорцизм.

“Восковой отливкой можно достать даже на уровне зрелой, а при необходимости, и скрытой Кармы.

“Плохие экстрасенсы нарушают закон кармы, когда устраняют последствия болезни. Одни латают ауру, другие чистят карму, но все это временно.

“Любая подверженность порчам связана с кармой человека.

“Здесь самое время обратиться к специалисту по карме. Дело в том, что на каждый род, семью отводится определенное количество кармической энергетики.

И вот уже Гребенщиков, который в свое время изрядно способствовал и увлечению эзотерикой, и популяризации самого слова карма (вспомним “Балладу о Кроки, Ништяке и Карме”, которую он пел вместе с Майком Науменко), раздраженно отвечает на вопрос журналиста: “Может, нищенская пенсия – это карма, против которой, как вы сами как-то спели, не попрешь?” – “Я думаю, непонятное чужеземное слово карма здесь ни при чем. Существует социальная справедливость, которую можно обеспечить тем или иным образом”.

А в последнее время слово карма употребляется и совершенно иначе. Говорят слегка иронически: карма такая, то есть попросту непруха. Например, обсуждается на каком-то сайте некий магазин бытовой техники, и кто-то пишет: вот его ругают, а у меня вся техника оттуда, да и у родителей, так что это если у кого-то бэд карма… (в смысле, кому как повезет).

А еще – еще бывает такая постановка вопроса: “Что такое Карма и как ей пользоваться на форуме?” Это уже, конечно, не про то, что, как пел Высоцкий, “если был как дерево, родишься баобабом”, да и не про везение. Это некий цифровой показатель авторитета:

“Если ты активный участник и постоянно участвуешь в жизни форума, например, отвечаешь на вопросы пользователей, то карма увеличивается, а если ты флудер и постоянно нарушаешь правила форума, то карма уменьшается. Это некое общественное мнение. Отношение к твоим постам. Чем больше карма, тем, значит, вас больше уважают и любят на форуме.

Тоже, между прочим, своего рода причинно-следственный закон. Кстати, в этом контексте бэд карма – плохой, значит, пост.

А вот еще одна история в тему. Недавно я наткнулась в сети на забавную запись: “Смотрю фильм и не понимаю. Исус Христос суперзвезда, рок опера вот все понятно, но причем тут виндоуз???”

Здесь я прерву цитату и спрошу: догадался ли кто-нибудь, о чем речь? Нет? Тогда цитирую дальше:

“Первосвященники несколько раз повторили МАСТДАЙ. причем они явно кричали и возмущались что и тогда уже проблема виндусей была актуальна? или это пророчество/провидство???

Все помнят конечно же этот фрагмент из Jesus Christ Superstar:

“So like John before him, this Jesus must die.

For the sake of the nation, this Jesus must die.

ALL (inside). Must die, must die, this Jesus must die.

Вот молодой человек услышал это впервые и шутит: он решил, что обнаружил просто случайное и смешное созвучие. Нет, юноша, это даже не просто формально то же самое сочетание слов must die, это действительно именно то мастдай (масдай, маздай), которое Windows. Потому что зря многие программисты думают, что “выражение «мастдай» появилось в среде сисадминов в 90-е годы. Так на жаргоне называли (и продолжают называть) Windows из-за ее ненадежности”. Действительно, Windows часто так называют: “А я вчера мастдаище 98-е поставил”; “Re: Поработал я с Линуксом… Мастдай имхо лучше”. – “Гнать в шею отсюда, пришедших под флагом M$ Die’я!!! Тошнит от етих юзверей”; “Что такое недопатченный мастдай или энциклопедия начинающего крекера”; “ВЫНЬДОС – Windows, она же МАСТДАЙ. (Син.: ВИНДА, ВИНДУЗА, ВИНДЮК, ОКОШКИ, СТЕКЛА и др.)”. Однако говорят и по-другому, например: “Это просто мастдай / полный мастдай” в смысле “очень плохо” (хочется сказать: “бэд карма”). И здесь антонимом будет вовсе не Линукс, а форевер: “Прапорщик МАСТДАЙ! Сержант ФОРЕВА!”; “Универ мастдай, митхт тоже мастдай, учеба мастдай, все мастдай, прикладная медицина форевер”; “Тупы и примитивны. Полный мастдай!!!”; “Материализм мастдай, вы правы… но все же… не поверить ли вам хоть немного в светлое?”

По-моему, очевидно, что слово мастдай первоначально возникло вовсе не для обозначения Windows. Оно более раннего и более возвышенного происхождения. Его подхватили поклонники великой рок-оперы как некий западный вариант клича “Банзай!”. А Microsoft, программы – это уж потом.

[2010]

На ход ноги

Вообще-то возникновение новых слов обычно связано с изменениями картины мира. Ну, появился новый смысл, а слова-то для него нет, вот и… Однако в языке есть и другие механизмы. Прежде всего существуют разные подъязыки, в частности, жаргоны – молодежные, профессиональные и пр. Здесь специфические словечки нужны как опознавательные знаки для своих, а то и как шифр – от чужих. И они, разумеется, должны меняться, а то постепенно словечки просачиваются за пределы узкого круга своих и теряют эксклюзивность. Но, кроме того, в языке явно действует и механизм обновления: людям надоедают одни и те же слова, хочется чего-то новенького. Старые слова затираются, новые кажутся яркими и свежими. Потом и они приедаются, и снова откуда-то берутся новые.

Это особенно хорошо видно на всяких формулах речевого общения: у каждого поколения свои коммуникативные обыкновения. А еще очень характерны “слова-паразиты” – мода на них тоже меняется. Вот в последние годы – эпидемия на словечко по ходу (в интернете видим также написания походу и по-ходу). Ну, там: “Ты что по ходу совсем дурак?” (будет ниже); “А у тебя по ходу самое длинное сочинение”. Вот несколько примеров, выловленных в сети (орфография, само собой, аутентичная):

“Набираю в гугле “что делать”, найдено 11 900 000 результатов. по ходу проблема очень актуальна…

“По-ходу забился бензиновый фильтр в машине. Не завелся.

“Каждый раз после визита к родителям (что своих, что жены) у меня в голове крутится один вопрос, по ходу не имеющий ответа: “зачем, НУ ЗАЧЕМ?! Ну вот нафига я ТАК ОБОЖРАЛСЯ?!”:).

“В городе Н как-то все дует и красный восход не впечатляет. На набережной дубак по ходу.

“И написала Насте в 23 часа, что МОЖЕТ не поеду (почему я выделяю “может”, потому что по ходу Настя именно этого слова не заметила).

“Походу я правда ф-ленты сильно засоряю.

“Я по ходу заболела. Температура маленькая, но голову долбит конкретно!

“Был отвратительный вечер, по пьяному делу люди расплатились с офицанткой, а та походу воспользовалась и попросила расплатиться их еще раз.

“Но сейчас-то я ничего не пишу. И поэтому через два года я, может, пролистаю страницу в 20 постов и скажу “ээ, чувак, да я так посмотрю с 2007 по 2009 ты ваще ничерта не делал походу”.

И вот самый замечательный:

“В хлебопечке сварил варенье из мякоти мандаринок, а потом подумал и из шкурок тоже. Первое вкусно кушать ложкой, второй походу хорошо на начинку пустить для какой-нибудь вкусняшки.

Тут все, что я люблю – и мандаринки, и кушать, и особенно – бр-р!.. – вкусняшка. Ну и тут же наше походу.

Вообще это слово довольно вульгарное. Правда, в молодежном сленге, кажется, сейчас почти общепринятое. При этом мне не раз приходилось слышать от коллег: “Да брось ты! Нет такого слова”. Не попадалось. А ведь оно на каждом шагу – если места знать, конечно.

Судьба выражения по ходу в качестве “паразита” складывается так удачно, потому-то у него очень подходящий семантический потенциал. Подобные слова призваны помочь человеку в нелегком деле речевого общения. Трудно ведь одновременно говорить и думать, слова могут подвернуться какие-нибудь неточные. Вот язык и предлагает целый арсенал словечек, снимающих с говорящего ответственность за такие неточности. Классика жанра здесь – знаменитые как бы и типа (типо). Действительно, одно дело “Он профессор”, и другое – “Он типа профессор” или “Он как бы профессор”. А тут еще Грайс со своими постулатами!

Один из столпов лингвистической прагматики Г. П. Грайс выделил четыре принципа речевого общения (коммуникативные постулаты): 1) количества (требование информативности высказывания); 2) качества (требование истинности); 3) отношения (соответствие высказывания теме коммуникации); 4) способа (требование ясности – однозначности, упорядоченности и т. п.). Грайс называет это Принципом Кооперации. Он, конечно, признает, что люди часто в своем общении отклоняются от его постулатов. Он говорит лишь о том, что люди при говорении бессознательно стремятся следовать этим постулатам, а при восприятии речи друг друга интерпретируют ее исходя из предположения, что собеседник, скорее всего, им следует. Отсюда и фундаментальное понятие коммуникативной импликатуры.

Ничего себе: “Будь информативен”; “Не отклоняйся от темы”. А как тут быть информативным и тем более как не отклоняться от темы, если говорится как-то само собой, а зачем – “затем, что ветру и орлу…” Поэтому очень удобно на всякий случай пересыпать речь словечками, которые помогают сделать вид, что вот это говорится так, между делом, как будто вообще-то человек открыл рот, чтобы сказать нечто важное, просто случайно отвлекся на что-то другое. Тут возможны такие выражения, как между прочим, между тем, кстати – и наше славное по ходу из этой когорты. Постепенно в выражении по ходу, конечно, остается лишь слабый след первоначальной идеи. В вариантах по ходу дела или, как сейчас часто говорят, по ходу пьесы, смысла гораздо больше. Но и употребляются они гораздо более ограниченно. По ходу содержит, так сказать, гомеопатическую дозу. Вроде почти что ничего, но при регулярном применении довольно эффективно.

Вообще было бы неверно считать, что подобное слово каждый раз конкретно указывает на то, что такая-то часть высказывания недостоверна, нерелевантна, неинформативна и т. п. Это некие словесные жесты, передающие определенную установку говорящего. Мол, не предъявляйте ко мне повышенных требований: это я так просто, пусть Грайс со своими постулатами пока покурит.

Между прочим, а почему мы так часто начинаем речь со слова а? Потому что очень трудно начать речь, вступить в словесный контакт. Вот мы и говорим “А скажите, пожалуйста…”; “А можно войти?” Как будто мы уже до этого с человеком разговаривали, а сейчас просто хотим тему сменить. А то действительно – как это прямо так и брякнуть: “Можно войти?” Или там: “Где найти директора?”

Да и закончить речь непросто, именно поэтому люди так часто в конце фразы прибавляют ни к селу ни к городу: во-о-о-т или еще что-нибудь в этом роде. Скажем, как в русском переводе “Над пропастью во ржи” – трогательно-беспомощное и все такое… Сейчас, кстати, в моде вариант вот это все…, до него – как-то так…

[2010]

Похоже ли походу на похоже?

Итак, в моде словечко по ходу. За последние годы даже его вульгарная стилистическая окраска несколько стерлась. У по ходу часто встречаются, особенно в интернет-коммуникации, орфографические варианты походу и по-ходу – как есть варианты у других “паразитов” – кагбэ, типо и кароч.

Один из ранних и очень концентрированных случаев употребления этого выражения находим в “культовом” фильме “Бумер” (2002):

“По ходу / кто-то цемканул / что мы у Кулибина были. ‹…› Я уже Санычу отзвонил / у него на даче отсидимся. Ситуация / по ходу / серьёзная. ‹…› Тишина какая-то. ‹…› Да / по ходу / пробивоны. Вычисляют / где мы. ‹…› Ничё се / вы мне такое говорите! Укачало вас / по ходу? ‹…› Ну чё / по ходу / к Санычу лукаться без мазы. ‹…› Автоответчик срабатывает. Надо ехать / он там по ходу. ‹…› У них там две фуры стоят / я к ним подходил / они сладкие по ходу. ‹…› Тёма / да там по ходу / водяра в ящиках. ‹…› Тихонько / тихонько. [машина забуксовала] ‹…› Всё / сели по ходу. ‹…› Петь / давай назад потихоньку / а потом вперёд в натяг. Тока сильно не газуй. ‹…› Слышь / Килл / да она умерла по ходу.

Кстати, очень возможно, что “Бумер” стимулировал моду на это выражение.

Собственно, по своей внутренней форме походу – то же, что английское by the way. Постепенно, конечно, в нем остался лишь слабый след первоначальной идеи, придающий высказыванию просто некоторую необязательность. Существует распространенное мнение, что походу – это испорченное похоже:

“А откуда это взялось “походу (по ходу?)” вместо “похоже”. Раньше такого не замечала в разговорной речи. И не жаргон, вроде (lady.mail.ru›Форум›…_pohodu_vmesto_pohozhe).

“Уже около полугода постоянно слышу употребление “походу” вместо “похоже”. Употребляется повсеместно: подростками (практически поголовно) (rus.proz.com›forum/russian/161086-“походу…похоже…”).

Это мнение, кстати, представлено и в вики-словаре https://ru.wiktionary.org/wiki/походу

Действительно, во многих примерах походу можно заменить на похоже. Однако есть и случаи, где походу никак не заменяется на похоже:

“В городе Н как-то все дует и красный восход не впечатляет. На набережной дубак по ходу.

“я ходила на кастинг / чтобы быть промоутером / таким / не каким-то там промоутером / они походу разные бывают / а тем / который впаривают людям всякую фигню за подарки дурацкие

“Но раз есть такая зарядка для iPhone (причем официальная, походу), почему не быть для других телефонов?

“кстати, просвяти походу, зачем на выходе построена цепь R17 R18 C11

“а ты походу откуда такая появилась????)))))) расфуфыренная?))))))))))))))

“Ты походу чем думаешь, бесстыдница?

“И, походу, почему каналы вдруг пропадают)).

Конечно, можно заподозрить, что такие употребления появились поздно, уже на том этапе, когда походу совсем стерлось. Однако следующие примеры довольно ранние:

“[№ 2, жен, 19] Скажи / почему именно джаз? [задумывается] [№ 1, муж, 21] Честно / никогда об этом не думал… [задумывается] Ммм… Наверное / потому / что это… красивая / спокойная музыка / спокойная в плане / как бы / отношения к жизни что ли / вот… Во / загнул / ну я / по ходу / так считаю. [усмехается] [№ 2, жен, 19] Интересная точка зрения… (Интервью с участником проекта “Гражданская смена” // Из коллекции НКРЯ, 2006)

“[Вова, муж] Короче / вигвам этот они нашли / Купер в него вперся и походу потерялся там навсегда / среди красных бархатных занавесов (Обсуждение фильмов // Из коллекции НКРЯ, 2006)

Да и уже процитированный пример о промоутерах, которые походу разные бывают, относится к 2009 г.

Еще один аргумент против интерпретации походу как испорченного похоже состоит в том, что непонятно, как такое было бы технически возможно. Слово похоже имеет абсолютно прозрачную внутреннюю форму, и странно было бы его “переразлагать”. Кроме того, похоже не труднопроизносимое слово, и по смыслу оно никак не сложнее, чем походу. Для сравнения возьмем, например, часто звучащее выражение до белого колена вместо до белого каления: колено – и фонетически более простое, и более привычное слово, отсюда и искажение. Или, скажем, весьма частотное сочетание холерный эмбрион вместо холерный вибрион, где малоизвестное слово подменяется созвучным более известным.

Стоит отметить и еще один частый источник искажений – языковую игру, каламбур, как в популярном слове устаканиться вместо успокоиться или в сленговом по чесноку (по честнаку, по честноку и т. п.). Однако в этом случае нужно, чтобы замена была забавной, парадоксальной: обычно абстрактное подменяется конкретным, часто сниженным, – говорящие понимают, что тут игра, и делают это “для веселья” (хотя, в принципе, шутливость может со временем пропадать). В случае же с похоже и по ходу ни для какого каламбурного эффекта материала нет.

Наконец, наблюдения за живой речью показывают, что перед появлением нашего походу активизировалось выражение по ходу дела и вариант по ходу пьесы – а ведь эти выражения едва ли можно связать с похоже. Приведем примеры употреблений по ходу дела и по ходу пьесы в качестве “слов-паразитов”:

“Ну там как бы учебный центр сделали / по ходу дела/ эМВэДэ (Разговор по телефону с приятелем // Из коллекции НКРЯ, 2009).

“Водолазку я не могу найти / она по ходу дела у матери (Разговор двух девушек о выборе одежды // Из коллекции НКРЯ, 2008).

“Ибо когда я выносил бандитов, мои 6 доблестных скелетов гоблинов не нанесли ему и царапины! Походу дела мужик бессмертный (Приколы в Готике-2 (форум), 2004).

“Следим за Ираном… По ходу дела, начинается нешуточная движуха (http://politikus.ru/events/60454-sledim-za-iranompo-hodu-dela-nachinaetsya-neshutochnaya-dvizhuha.html).

Как мы видим, функционально эти употребления аналогичны “паразитическим” употреблениям походу, только на них почему-то обычно не обращают внимания.

Итак, считать, что походу – испорченное похоже, оснований не больше, чем считать, что это калька английского by the way. Это типичная народная этимология. Возможно, на ее популярность повлияла сцена из знаменитого фильма “Квартета И” “О чем еще говорят мужчины” (2011):

“– Слушай, а че это такое – “походу”?

– В смысле?

– Ну вот ты сейчас сказал: “Походу да” – че это значит?

– Ну, типа да, похоже да, а что?

– А че вот так вот сразу не сказать – похоже да?

– Я не знаю, походу все так говорят, а че?

Однако, как свойственно народной этимологии, появившись, она начинает оказывать обратное влияние на значение слова, и между походу и похоже, видимо, происходит так называемая паронимическая аттракция, то есть притяжение по созвучию.

[2020]

Лишняя информация и обманутые ожидания

И еще немного о Грайсе. 9 октября 2011 года Владимир Путин, в то время премьер-министр, сказал в каком-то интервью: “…и я, и действующий президент…” Отлично сказал. То есть на самом-то деле я сам уже практически президент, но будем корректны – пока что президентом считается Медведев. Тут все дело в этом слове – действующий. Почему действующий, а не просто президент? Это как если мужчина скажет: “Позвольте представить вас моей нынешней жене”. Вполне вроде вежливо, но жена, скорее всего, обидится.

Наука, а именно как раз постулаты речевого общения Г. Грайса, учит нас: “Твое высказывание не должно содержать больше информации, чем требуется”. По умолчанию президент и так действующий, а жена актуальная. Поэтому лишние определения вносят дополнительный смысл: мол, пока-то президент (жена), а там посмотрим.

Или вот еще показательный случай. На следующий день после взрыва в белорусском метро 11 апреля 2011 года одна из новостных программ рассказывала о том, как в Москве люди приходят к посольству Белоруссии, чтобы выразить соболезнования белорусскому народу: “Люди идут, несут цветы. И это не флешмоб!”

Потом эту новость с чудесной фразой, что это, мол, не флешмоб, несколько раз повторяли в разных выпусках новостей, и я каждый раз вздрагивала.

Флешмоб (на данный момент рекомендованное написание таково), а также флэшмоб, флэш моб, флэш-моб или просто моб, от англ. flash (“вспышка”, “миг”); mob (“толпа”, “народ”) – это заранее спланированная массовая акция, организованная через современные средства связи, в основном через интернет, в которой большая группа людей внезапно появляется в общественном месте, в течение нескольких минут выполняет заранее оговоренные действия, а затем быстро расходится. У классического флешмоба не должно быть никакой посторонней цели – ни коммерческой, ни политической. Чистый выплеск творческой энергии, и делается это для “фана” – для удовольствия то есть. Не случайно участников обычно предупреждают: не смеяться, сохранять серьезность. Участники флешмоба не знакомы друг с другом или делают вид, что не знакомы, – так их согласованные действия выглядят загадочнее. Придя на место немного заранее, надо сориентироваться, а потом отойти и заняться, скажем, покупкой жвачки, делая вид, что ты вообще здесь случайно. И быть наготове, чтобы в нужный момент мгновенно включиться в общее действо. В настоящем флешмобе всегда есть элемент абсурда – чтобы прохожие останавливались в недоумении, не понимая, что происходит. Конечно, сейчас границы жанра размываются, появились, например, рекламные флешмобы, но классический флешмоб именно таков.

Вот недавно школа “Класс-Центр”, где учится моя дочь, проводила танцевальный флешмоб в большом торговом центре. Представьте себе картину: ровно в семь вечера грянула музыка, и, как по волшебству, огромную площадь в середине торгового центра заполнили нарядные дети, которые стали абсолютно синхронно танцевать. Причем музыка все время менялась – от вальса до хип-хопа и летки-енки. Надо ли говорить, что преподаватели танца все тщательно отрепетировали во всех классах, а потом была общая репетиция во дворе школы. Минут через десять музыка прекратилась, и дети разбежались. Было здорово.

И вот спрашивается: какое все это имеет отношение к людям, которые приносят цветы в знак соболезнования? Ну так что ж – корреспондент же и сказал: НЕ флешмоб. Здесь, однако, есть одна тонкость. Отрицание в естественном языке – не совсем то же, что отрицание в логике. Говоря, что что-то не является чем-то, мы тем самым указываем на то, что можно было ожидать, что оно таковым является, что кто-то утверждает, что является, и т. п. То есть корреспондент как бы говорит: вот вы небось подумали, что это такой флешмоб – синхронно нести цветы к посольству. Ан нет, не флешмоб! Поэтому фраза и звучит так дико. Тем более что сейчас большинству людей совершенно понятно, зачем можно приносить цветы к посольству страны на следующий день после трагедии в этой стране, но не вполне понятно, что вообще такое флешмоб.

[2011]

Неуловимое

В новогоднем (2011 года) поздравлении тогдашний президент Медведев пожелал россиянам жить в счастливой, безопасной, благополучной стране. Вообще-то он тут верен себе: и раньше говорил, что Россия должна стать лучшей страной для безопасной и комфортной жизни. Но я задумалась о слове благополучный. Нет, разумеется, это не новое слово. Просто я подумала, что раньше было бы странно услышать его в таком контексте. Говорили, например, благополучное завершение путешествия – обошлось, значит. Или благополучная геомагнитная обстановка – нигде вроде не рвануло и не собирается. Но это о ситуациях и событиях. Но еще говорили: благополучный человек. Это ведь не просто человек, у которого все хорошо, но это еще и человек, который потому несколько скучноват, лишен сильных страстей и не вполне способен к сопереживанию. Что-то есть в таком человеке мелкое. Что-то глубоко неинтересное. И вообще – да что он может понимать в настоящей жизни, благополучный человек?

Вот несколько характерных примеров из Национального корпуса русского языка:

““Еще в полях белеет снег, а воды уж весной шумят…” Рахманиновская музыка на эти стихи мне не нравится. Светлой грусти весенней нет в этой музыке. А надо сказать, что благополучные, так сказать, спортивно-здоровые люди в большинстве случаев равнодушны, не замечают, не ценят да и не подозревают великого значения, несказанной значимости красот природы. Здоровые не ценят… Это не значит, конечно, что всякий человек, заполучив острое или хроническое заболевание, начнет переживать отражение облаков в луже. Сказываю о тех, кто может вместить, кому дано (Б. В. Шергин. Из дневников 1930–1960 гг.).

“Кипренский уговорил Тамаринского вместе пойти к Торвальдсену посмотреть бюст Байрона и поговорить о поэте. ‹…› Когда я кончил бюст, Байрон мельком взглянул на него и сказал: “Вы сделали не меня, а благополучного человека. На вашем бюсте я не похож”. – “Что же дурного, если человек счастлив?” – спросил я. “Торвальдсен, – сказал он, и лицо его побледнело от гнева, – счастье и благополучие так же различны, как мрамор и глина” (К. Г. Паустовский. Орест Кипренский, 1936).

“Благополучные, нарядные люди! Я сразу подумала о своей старой шубе, о незавитых волосах и незакрашенной седине. Оказывается, здесь буду не только я со своей памятью и работой, наедине с лесом, небом и книгами, а я и чужие люди, да еще такие, которым скучновато и хочется поразвлечься (Л. К. Чуковская. Спуск под воду, 1972).

Еще было такое слово – сытый. С еще более выраженным негативным оттенком. Сытый – читай равнодушный, душевно черствый, глухой к чужим переживаниям. Потому и у Цветаевой:

“Если душа родилась крылатой…

…………………..

Два на миру у меня врага,

Два близнеца, неразрывно – слитых:

Голод голодных – и сытость сытых!

“Голод голодных” ненавистен, потому что для человека с душой мучительно чужое страдание, а “сытость сытых” – вовсе не потому, что крылатая душа завистлива. Просто сытые не разумеют голодных, не чувствуют их страдания, их души не крылаты.

Возможно, было раньше и сочетание благополучная страна – это, к примеру, Швейцария. В войнах не участвует, революций не практикует, держит себе в банках золотые слитки – не будем говорить чьи; шоколад, сыр, часы, перочинные ножики производит. Я, кстати, очень люблю Швейцарию, тут просто речь об определенном культурном стереотипе. Как написал Лев Лосев,

“В Женеве важной, нет, в Женеве нежной,

в Швейцарии, вальяжной и смешной,

в Швейцарии, со всей Европой смежной,

в Женеве вежливой, в Швейцарии с мошной,

набитой золотом, коровами, горами,

пластами сыра с каплями росы…

(У женевского часовщика)

А и правда – поди плохо, если и у нас все будет так же чистенько и шоколадно. Вполне себе новогоднее пожелание. Сюжет для небольшого рождественского рассказа.

Почему я говорю “неуловимое”? Тут ведь не само слово благополучный как-то особенно изменилось. Изменились представления о мире, ценности и ориентиры, и потому слово вдруг естественно возникает в таком контексте, в каком раньше едва ли могло фигурировать. Может, благополучный человек, благополучная страна – это вовсе не мелко, не скучно, а очень даже хорошо? Правда, теперь все опять поменялось, и у нас новый приступ мании величия… Ну дождемся следующего исторического витка.

Еще я все думаю о слове менять. Сейчас часто стали говорить: менять машину, поменять телефон. Такое значение было у слова менять и раньше: “Меняет женщин, как перчатки”. И все-таки во фразах: “Хочу поменять машину”, “Пора менять телефон” – есть, воля ваша, что-то остросовременное.

Потому что изменилось само отношение к вещам. Раньше вещи должны были служить долго. У нас на даче до сих пор функционирует стиральная машина ЗВИ (кто не помнит: ЗВИ – это “Завод Владимира Ильича”), которой уже более полувека. У нее две секции: в одной (воду туда заливать надо шлангом) белье стирается, скручиваясь в тугие жгуты, для борьбы с чем предусмотрено нечто вроде огромного деревянного пинцета, другая представляет собой центрифугу, в которой белье вращается с дикой скоростью, выжимаясь почти досуха – и иногда до дыр. Понятия о деликатной машинной стирке тогда не было. Вещи из деликатных тканей просто стирали руками. Что-то там на центрифуге такое написано, не соответствующее нормам современной орфографии. Каждое лето обращаю внимание, но потом за зиму забываю. Вот, правда, холодильник “Саратов” все-таки уже лет десять как сдох. Теперь не то. Приятельница спрашивает: “Там никому не нужна посудомоечная машина, а то я собираюсь менять?” Я говорю по старинке: “Так она что, плохо работает?” – “Да нет, – говорит, – работает отлично, просто сколько можно”.

С автомобилями еще понятно: через сколько-то лет эксплуатация дорожает, страховка становится менее выгодной, так что в некоторых случаях лучше старую машину поскорей продать и купить новую – благо дефицита сейчас нет. Но вот с телефонами – совсем чистый случай. Телефон меняют часто только потому, что появилась новая модель. Не то что старая чем-то не устраивает, а просто зачем старая, если есть новая. Вещи морально устаревают быстрее, чем выходят из строя. Все должно обновляться, потому что жизнь не стоит на месте.

И вот опять неуловимое: вроде со словом менять ничего особенного не произошло, но зазвучало оно как-то по-иному. Контекст изменился. Такие вещи забываются: трудно уже через несколько лет вспомнить, что какое-то сочетание резануло слух или только чуть-чуть остановило внимание, а тем более – чтó в нем казалось странным. И тогда-то никакие корпусные исследования, никакая статистика не смогут заменить сегодняшнего живого уха. Моего, в частности. Я знаю, что, плохо ли, хорошо ли я описываю языковые казусы, но в любом случае мои заметки – свидетельства, которые пригодятся. И это утешает.

[2011]

Так на минуточку если что[2]

В книге “Звезды и немного нервно” филолог Александр Жолковский упоминает

“английского джентльмена, на примере которого иллюстрируется понятие understatement. Когда среди его гостей возникает спор о том, что такое Занзибар, и кто-то говорит, что это такая птица, кто-то – что это рыба, и т. д., – он долго отмалчивается, пока наконец не позволяет себе осторожно предположить, что, кажется, Занзибар где-то в Африке, – и это при том, что в свое время он двадцать лет прослужил губернатором Занзибара!

Understatement – риторический прием, состоящий в том, что делается утверждение более слабое, чем могло бы быть сделано (приуменьшенное, менее уверенное, представленное как неважное).

Действительно, understatement воспринимается как типично английский modus dicendi и как сердцевина специфически английского юмора. Это, конечно, не означает, что по-русски такой риторический прием невозможен. И по-русски, в принципе, можно сказать “Боюсь, что я не в Москве” или назвать “не очень удачным” провальное выступление. Снижение категоричности – один из стандартных приемов придания речи вежливости. Мы часто мягко говорим: “Мне кажется, вы не совсем правы”, когда на самом деле уверены, что собеседник несет совершенную чушь.

Кроме того, для русского языка весьма характерно сочетание приуменьшения, смягчения с сарказмом или иронией (то есть использованием слов “в обратном смысле” в риторических целях), как у Грибоедова:

“Фамусов. …Скажи, тебе понравилась она?

Обрыскал свет; не хочешь ли жениться?

Чацкий. А вам на что?

Фамусов. Меня не худо бы спроситься,

Ведь я ей несколько сродни;

По крайней мере, искони

Отцом недаром называли.

Понятно, что отец – это ближайший родственник, и занижающее выражение несколько сродни Фамусов использует здесь саркастически, чтобы поддеть Чацкого. Так могут употребляться самые разные слова со значением малой степени: немного, чуть-чуть, слегка – в том числе всевозможные сленговые и сниженные выражения: слегонца, полразика, на полшишечки и т. п.

Этот прием широко применяется в так называемом конфликтном диалоге:

“Я тебя, по-моему, не спрашивал!

“Я, кажется, велела помолчать!

“Я вроде не просил совета!

Во всех этих случаях говорящий на самом деле просто констатирует факт, что он не спрашивал, велел, не просил и т. п., и добавление маркера мнения или неуверенности делает высказывание особенно раздраженным.

Аналогично используются показатели важности (так называемые тимиологические): “Что-то случилось?” – “Да так, меня уволили”.

Да так указывает на низкую важность, при этом, скорее всего, увольнение – важное для человека событие, и поэтому ответ звучит полемически. Сравним два примера:

“– Я не вовремя?

– Ну, я вообще-то сплю, но если что-то срочное…

“– Ты чего звонишь в час ночи? Я вообще-то сплю!

В первом примере вообще-то употреблено в прямом режиме: то, что я сплю, – это обстоятельство, которым можно пренебречь в экстренном случае. Во втором примере нейтральным было бы, например, “Я же сплю”, то есть подчеркивание неуместности столь позднего звонка, но саркастически используется вообще-то, понижающее важность аргумента. Из-за этого упрек становится более выразительным, даже агрессивным.

Очень типично и “склочное” употребление между прочим:

“– Цена изменилась, мы просто ценники не успели переписать!

– Между прочим, ценник является публичной офертой, и вы обязаны продать мне товар по этой цене!

То, что ценник является публичной офертой, – это на самом деле совершенно не “между прочим”, а как раз и есть самое главное, то, к чему апеллирует говорящий. Как будто такое “ослабляющее” слово ухудшает позицию говорящего, но на самом деле оно придает реплике некоторую задорность и напор, как и в речи известной скандальной официантки: “А с язвой, между прочим, по ресторанам не ходят! С язвой дома сидят!..” (Эльдар Рязанов, Эмиль Брагинский. Вокзал для двоих, 1983)

В последнее время вошли в моду и новые языковые единицы, которые по смыслу должны снижать напряженность ситуации, однако используются для полемического заострения: на минуточку / на секундочку (Это на минуточку моя квартира!), если что (Это, если что, моя квартира!), а ничего, что…? (А ничего, что он мой начальник?).

Так, выражение на минуточку сейчас часто употребляется не только в смысле “ненадолго” (взять ножницы на минуточку), но и в особом значении, не имеющем отношения к указанию на время:

“Что значит / откуда я это знаю? Это на минуточку моя профессия! (Дмитрий Дьяченко и др. День радио. К/ф, 2008)

Нельзя не упомянуть также замечательный “порошок”, героями которого являются Дмитрий Менделеев и Александр Блок:

“потом допишешь про аптеку

я на минуточку твой тесть

я тут спиртягу разбодяжил

потесть

Аналогично используется выражение на секундочку. Особенность этих выражений в том, что вне временного контекста они всегда употребляются саркастически. При этом – в отличие от на минуточку и на секундочку – на минуту, на минутку, на секунду, на миг, на мгновение так не используются. Таким образом, здесь перед нами полностью лексикализованная фигура речи. Это особые единицы, которые следует фиксировать в словаре.

Следующее модное выражение из этой серии – если что (есть еще похожий оборот на всякий случай, но он пока не столь популярен). В отличие от на минуточку, если что как раз может употребляться в “прямом” (понижающем) режиме: “Если что, звони” [предложение звонить ненавязчиво ограничено особыми случаями, звонить просто так не предлагается, и от этого предложение звучит менее энтузиастически].

В последние годы это выражение стало активно использоваться в расширенном значении, приблизительно синонимично кстати: “Бюджет доверили считать мне. Я, если что, гуманитарий, и вообще не смыслю в сметах и цифрах” (https://performance360.ru/epicfail/). Здесь если что понимается примерно как “если вдруг вы не знали” или “если вам вдруг интересно”.

А кроме того, оно используется и для “саркастического понижения”. Вот автор жалуется, что из-за сбоя в компьютерной программе пришлось все переустанавливать:

“А Я, ЕСЛИ ЧТО, РАБОТАЮ БЕЗ ВЫХОДНЫХ ПО 12 ЧАСОВ В ДЕНЬ, ДАЖЕ ФРЕНДЛЕНТУ ПОЧИТАТЬ И НА КОММЕНТЫ ОТВЕТИТЬ НЕКОГДА (https://jo-pa57.livejournal.com/439349.html).

В следующем примере человек пеняет в Твиттере своей собеседнице, что она не сразу отвечает, она темпераментно оправдывается, что, мол, не успевает, но он не принимает оправданий:

“– ты меня вк игноришь!!!!!!!!

– я тебе не успеваю отвечать потому что!!!!!!

– А ДОЛЖНА УСПЕВАТЬ ВООБЩЕ-ТО ЕСЛИ ЧТО ТАК (https://twitter.com/liyuom/status/910179754023833600)

Здесь интересно, что пишущий использует для убедительности сразу три оборота, выражающие низкую тимиологическую оценку: вообще-то, если что и так.

И, пожалуй, выражение с наибольшим “полемическим задором” из этой серии – это оборот (а) ничего, что?.. У него тоже есть “прямой” режим употребления: “А ничего, что я в обуви?” – “Ничего, я еще пол не мыла”.

Однако в последние годы необычайно популярно его использование в саркастическом смысле. Причем поскольку в прямом режиме ничего что?.. оформляет просьбу о разрешении или извинение, предполагающие зависимость говорящего от адресата, то при саркастическом употреблении фразы с ничего что звучат издевательски. Например, адвокат Анна Ставицкая язвительно пишет в соцсети:

“Сегодня Генпрокуратура РФ подала кассационное представление на приговор по делу Константина Котова и просила снизить наказание Котову до 1 года лишения свободы! ‹…› А ничего что прокурор в суде первой инстанции просил 4,5 года лишения свободы Котову, а в апелляции прокуратура тоже была согласна с наказанием!? Получается, что не правы были прокуроры, которые такое суровое наказание просили и их теперь тоже надо наказать?!!! (https://www.facebook.com/permalink.php?story_fbid=3401467319923990&id=100001822665357)

Приведем здесь также невероятно смешную запись, которая целиком построена на обороте ничего, что?.. Сюжет состоит в том, что девушке показалось, будто бы продавщица бутика была с ней недостаточно любезна:

“И вот я стою в этом злачном магазине, а внутри всё разрывает смех!!! ‹…› Потому что, если говорить, как есть – ничего, что я свои первые “Своровски” купила в Париже, просто так – как память о Лувре? А ничего, что я была одета в натуральные замшевые сапоги со вставками змеиной кожи? А ничего, что я хожу только в натуральном Wilson? А ничего, что у меня всё золото украшено брюликами? А ничего, что у меня крутой телефон? А ничего, что я не ношу ни каких часов кроме “Swatch”? А ни чего, что я не работаю, а просто сижу дома и занимаюсь чем захочу? А ничего, что я стригусь у модных парикмахеров? А ничего, что у меня вся косметика и парфумерия куплена в Sefora (Брокар – даже и рядом не стоял)? А ничего, что я живу в крутом районе? А ни чего, что у меня парень работает в Майкрасофт и на него молятся пол Украины Ит – шников? А ничего, что я еще тольком и сумки не распаковала после прогулок в Барселоне? А ничего, что еще утром я сдавала документы для поездки в Швейцарию на Новый год? и т. д….

И после всего вышеперечисленного, мне какая то тупая продавщица будет своим жалким ртом, спрашивать – это я для себя цену узнаю??? Или хватит ли у меня денег??? (http://kangelka.spaces.live.com/blog/cns!CB1A849DC712789E!1034.entry?sa=38114978)

Очень часто это выражение записывается как ниче что..? (реже ничо что):

“Я настаиваю, чтобы звонки из вашего банка меня в ночное и любое другое время больше меня не беспокоили, вы там не офигели-ли, ночью звонить? Ниче, что людям на работу утром и они уже спят? После следующего звонка напишу жалобу в ФАС (https://www.banki.ru/services/responses/bank/response/7620603/).

Любопытно здесь то, что прямо на наших глазах не просто появляются отдельные выражения, а входит в моду особый речевой жест, характерный способ реагировать на слова собеседника. Для этой манеры сама собой подбирается словесная оболочка: подтягиваются, активизируются старые выражения, а там и придумываются новые, и сразу целой когортой. Так это работает в языке.

[2020]

Слова и случаи

Я вкус в нем нахожу

Прочитала я однажды в Фейсбуке запись литератора Константина Кропоткина: “Кстати, задумался, вот. А может ли вино быть «вкусным» (или даже «вкусненьким»)? Есть в этом прилагательном и – точность, и излишество. Поймать не могу, в чем”. Я стала отвечать про слово вкусный, написав в частности: “Это языковая игра, и смысл ясен: он хочет подчеркнуть… – И потом спохватилась: – Ну, это ведь Вы про интервью Антона Красовского говорили?” Да, конечно, речь была именно о нашумевшем интервью, которое как раз в тот день опубликовал “Сноб”. Я тоже сразу обратила внимание на употребление слова вкусненький:

“Меня, наверное, поймет Ксения Собчак. И, может, Леонид Парфенов. И многие другие. Это борьба между собственным конформизмом, любовью к вкусненькому шабли и какой-то такой правдой, которая вдруг врывается, и никуда от нее не деться. Наступает момент, когда тебе все становится кристально ясно, и ты думаешь с тоской: “Господи, шабли такое вкусненькое-вкусненькое”, – а потом все равно выходишь и говоришь то, что говоришь (http://www.snob.ru/selected/entry/57187).

Последовал живой обмен мнениями:

“Да, так говорят про дешевое вино. – Я слышал не раз о вкусном вине – такое салонно-девочковое словосочетание. – Конечно, оно бывает вкусным. “купи вина повкусней” – говорит гёрлфренд, и я беру сладкую массандру. не знаю, бывает ли вкусным шабли – не пил. – “вкусность” к вину у меня плохо подклеивается, потому что я не пью сладкого вина, считая его ‹…› сахарным, конфетным, убивающим винный вкус в конце концов. – Дурное, да, хорошее, да, отличное, да, интересное – я тоже могу сказать, а еще и с послевкусием, с букетом, в конце концов, но вкусным (как и невкусным) ему быть не получается. Котлетные возникают ассоциации. Хотя формально все в порядке.

В общем, все согласились, что что-то в этом сочетании не так: вкусное вино – это говорит не знаток и ценитель, а тот, для кого вино – такой хмельной компотик, скорее всего приторный (вряд ли так назовут сухое вино). Все дело в том, что по-настоящему в вине важен не только вкус и послевкусие, но и букет меняющихся ароматов, и какие-то ощущения, которые ближе к осязательным, чем к вкусовым, плюс еще крепость и эффект (в голову, в ноги ударяет, какое-то настроение создает), – то есть оно воспринимается не только при помощи вкусовых рецепторов, а сложнее. Вот лишь некоторые определения, характеризующие разные вина: бархатистое вино, маслянистое, гибкое вино, животное вино (обладающее букетом ароматов кожи, мускуса, дичи), мягкое вино, уравновешенное вино, вяжущее, нервное вино, агрессивное, округленное вино. А вот что пишут про то самое шабли (Chablis): “…Живое белое вино, утонченное и изысканное, с тонами зрелых фруктов с минеральными оттенками” (http://lrdv.ru/frantsiya/shabli-chablis.html). В общем, именно такое вино особенно странно назвать вкусненьким.

Вкусное вино – это примерно как когда говорят: “Хорошо поет, громко” или “Хороший чай, горячий и сладкий”. Для ценителей чая такая фраза звучит абсурдно. Дж. Оруэлл в своем эссе 1946 года “Чашка отменного чая” называет “заблудшими” людей, которые “вовсе не любят чай как таковой и пьют его лишь для того, чтобы взбодриться и согреться, и кладут сахар, чтобы отбить привкус чая”.

Тем не менее автор в данном случае знает, что говорит. И мне почему-то кажется, что Красовский нормально разбирается в вине. Это языковая игра, и смысл ее ясен: он хочет подчеркнуть органичность стремления человека к простым и ясным приятным ощущениям. Иными словами, автор противопоставляет мучительную жажду правды и непреодолимую тягу человека к комфорту и удовольствию. И в таком контексте сказать, что шабли “такое изысканное” или “такое утонченное” – это было бы не то.

Тут вот что еще интересно. Вполне нормально говорить о вкусе вина – ну там, ягодном, кисловатом, свежем. Но не о вкусном вине. Получается, что слова вкус и вкусный различаются сильнее, чем кажется на первый взгляд. Недостаточно сказать, что вкусный – это имеющий приятный вкус. Видимо, вкусный предполагает, что вкус – это основной критерий, по которому оценивается данный объект. То есть имеет приятный вкус и именно этим ценен.

И еще забавная деталь. Как известно, у слова вкус есть, кроме прямого, переносное, эстетическое значение (одеваться со вкусом). Когда-то, в XVIII веке, так пробовали употреблять и прилагательное вкусный (вкусные стихи), но почему-то не прижилось. А сейчас снова можно встретить сочетания вкусный текст или те же вкусные стихи, которые, кстати, многих людей ужасно раздражают. Однако вкусный текст в этом новом модном смысле указывает вовсе не на то, что у автора тонкий вкус, а на то, что от чтения этого произведения испытываешь почти физиологическое удовольствие.

И наконец, очень важное замечание. Иногда говорят также вкусная водка – и это тоже не вполне стандартное, слегка игровое сочетание. Однако вкусная водка и вкусное вино – совсем разные вещи. Если сочетание вкусное вино или там вкусный коньяк обличает человека как профана, не знающего толка в винах и коньяках, то сочетание вкусная водка, напротив, указывает на подлинного ценителя этого напитка. Как раз профан думает, что в водке важен не вкус, а достигаемый результат. А вкус – чего там, чем его меньше, тем лучше (водка чище, меньше сивушных масел, меньше потом голова болит). На эту же тему старая шутка, что “водка бывает хорошая – и очень хорошая”. Водку вообще проглотить трудно, особенно первую рюмку (“первая колом”), – не случайно, выпив, человек часто морщится и осипшим голосом говорит что-нибудь вроде: “И как ее беспартийные пьют”. “Выпей, как лекарство”, – уговаривают человека, которому надо согреться или успокоиться.

Но есть у нас особая культура пития водки: со своим ритуалом, приемами, ритмом, закусками, тостами и обязательным душевным общением:

“Водку нельзя “жрать”, водку нужно “кушать”. Недаром так аппетитно звучит старинная фраза: “откушать водочки”. Именно “откушать”. Никакой другой крепкий напиток в мире, кроме водки, не вызывает после выпивания желания смачно и аппетитно крякнуть и немедленно закусить выпитое (Е. Гришковец. Из личного (про водку), 2011 (http://vodka-baikal.com/files/docs/iz_lichnogo_opyta_pro_vodku.pdf).

В этом контексте водка – это именно вкусно, и с ее специфическим вкусом связан целый мир (кстати, у Гришковца как раз все это очень подробно и со знанием дела описано). Здесь (спасибо, кстати, за ссылки М. Горбаневскому) http://2006–2009.littleone.ru/archive/index.php/t-776928.html большая дискуссия на тему “Вкусная водка”. Особенно меня поразило замечание, что хорошую водку лучше не замораживать, а то не почувствуешь ее вкуса. Настоящие ценители собрались.

А вот как лингвист И. А. Мельчук вспоминает о старшем коллеге А. А. Реформатском:

“Он любил друзей и учеников ‹…›, застолье и водку (“Игорь, она же вку-у-усная!” – сказал он мне как-то, лукаво поглядывая на меня поверх рюмки, которую подносил к губам) (И. А. Мельчук. Памяти А. А. Реформатского. Russian Linguistics. 1980. № 4).

[2013]

Могём!

В 90-е на телевидении появился странный продукт под названием “Русский проект” ОРТ. Это было нечто вроде социальной рекламы, только посвященной национальной рефлексии. Один из наиболее удачных клипов назывался “Все у нас получится”: там был показан человек, который, невзирая на страшную бурю за окном, вдруг обретает уверенность в победе в битве за урожай от взгляда на ушастого зайца и фотографию дочурки с бантами. Его добрая отрешенная улыбка и сопровождается подписью: “Все у нас получится!” Я тогда обратила внимание на то, как хорошо этот клип отражает русские культурные стереотипы и как правильно выбрана грамматическая форма (“Все у нас получится”), в которой субъект (мы) не является подлежащим (у нас). Мы даже с А. Шмелевым упомянули этот клип в заметке о словах типа авось, угораздило, обойдется, пронесет. Действительно, рассуждали мы, что должно вселять в человека оптимизм и бодрость духа? Если “по-западному”, нам должны были бы показать людей, которые уверены в успехе, потому что обладают высокой квалификацией, опытом и чувством ответственности. Клип мог бы называться, например, “Мы справимся” (заметим, что подлежащее здесь – мы). Вместо этого – зайцы, бантики, иррациональная вера в то, что все обойдется, сложится или получится.

Я, конечно, не могла не вспомнить эту историю, когда в 2008 году Барак Обама триумфально прошествовал к президентскому креслу с предвыборным слоганом Yes, we can! (“Да, мы можем!”). Вообще риторика его замечательна.

А как он произносит вновь и вновь этот свой рефрен Yes, we can! – без надрыва и истерики, без малейшей агрессии! Так, я бы сказала, вежливо, но твердо. Прямо завидно слушать. Нет, конечно, завидую я не Обаме, а народу, с которым ТАК говорят.

Правда, как раз по поводу того, что Запад есть Запад, а Восток, соответственно, есть Восток, тут у Обамы вышла история: татарские СМИ обвинили его в том, что он украл национальный лозунг президента Минтимера Шаймиева “Без булдырабыз!” (“Мы можем!”). Да вообще плагиатор. Если кто не заметил, другой свой слоган We need change! Обама тоже попятил – у группы “Кино” и лично Виктора Цоя. Помните: “Перемен! Мы ждем перемен!”?

Все сказанное – такое длинное предисловие. На самом деле я хочу поделиться одним лингвистическим наблюдением, касающимся именно Yes, we can! Как ни удивительно, но столь простая фраза – это, как сказано в знаменитой комедии, непереводимая игра слов. Все дело в yes. Английское yes может, в отличие от русского да, использоваться не только для подтверждения, но и для опровержения. Возможен и, более того, совершенно типичен диалог: You can’t do it! – Yes, I can. По-русски же неправильно: “Вы этого не можете!” – “Да, могу!” Тут надо сказать: “Нет, могу”. Наше да выражает скорее согласие с собеседником, а не удостоверение правильности содержания высказывания. Кстати, и в немецком нельзя здесь употребить слово ja (“да”). Там для этой ситуации существует отдельное замечательное слово doch (нечто вроде “нет да”). Замечу попутно, что мы с моим коллегой Д. Добровольским сравнивали употребление русского нет и немецкого nein, и обнаружились весьма нетривиальные различия.

Так вот, в “Винни Пухе”говорится о Пятачке, что он настаивал, будто надпись на обломанной табличке у его дома “ПОСТОРОННИМ В” – это имя его дедушки. Дальше по-английски так: “Christopher Robin said you couldn’t be called Trespassers W, and Piglet said yes, you could, because his grandfather was”. А в заходеровском тексте так: “Кристофер Робин сказал, что не может быть такого имени – Посторонним В., а Пятачок ответил, что нет, может, нет, может, потому что дедушку же так звали!” Даже читатель, не знающий немецкого, уже догадался, что окажется в этом месте немецкого перевода. Естественно: “Christopher Robin sagte, man könne nicht Betreten V heißen, und Ferkel sagte, doch, das könne man, sein Großvater habe ja so geheißen”.

И вот теперь как же быть с формулой Обамы? Ведь на русский она должна была бы не всегда переводиться как “Да, мы можем” – а иной раз и как “Нет, мы можем”.

У него есть пассажи, которые в буквальном переводе выглядят примерно так: “Нам говорили, что мы не готовы к переменам, что мы не можем… Да, мы можем”. По-русски получается полное отсутствие связности. Но переводить подобный рефрен по-разному – это разрушать все НЛП (нейро-лингвистическое программирование), не говоря уж о художественных достоинствах. Самый простой выход состоял бы в том, чтобы просто опустить yes, ограничившись формулировкой “Мы можем!”. Но это yes в начале фразы очень важно. Во-первых, оно придает формуле диалогичность, а во-вторых, дает мощную позитивную установку. Так что без yes никак невозможно. Вот ведь проблема.

Только кажется, что да и нет выражают такие простые и очевидные идеи, что должны вести себя в разных языках одинаково. А это совершенно не так. Что касается русского нет, самая, пожалуй, забавная особенность, которая больше всего бросается в глаза (вернее, в уши) иностранцам, – наше обыкновение говорить нет в смысле да. Диалог “Ты придешь?” – “Нет, я приду!” в написанном виде выглядит абсурдно, а между тем мы именно так и разговариваем.

Вот еще несколько примеров “подтверждающего” нет:

“– Почему ты не сдал работу вовремя? Нет, это просто дурь какая-то!

“– Смотри! Наш сын убрал свою комнату. Нет, какой хороший мальчик!

“– Давай напишем статью вместе!

– Нет, я тоже уже об этом думал.

“– Поедем лучше на машине!

– Нет, да, это намного дешевле.

“– Мне нужно обязательно поесть. Я ведь только вечером окажусь дома.

– Нет, правда. В поезде нормально не поешь.

“– Мы должны позвонить Пете.

– Нет, правильно. А то он опоздает.

“– Он правильно поступил.

– Нет, точно. Он молодец.

Здесь очень показательны сочетания нет, правда, нет, да, нет, правильно и т. п.

Такая особенность русского нет возникла не вчера. Вот пример из “Идиота” Достоевского: “«Нет, вы найдите-ка такую раскрасавицу, ура!» – кричали ближайшие”.

Итак, парадоксальным образом русское отрицание нет часто используется для выражения энергичного согласия с собеседником. Этим нет человек как бы отрицает саму возможность каких бы то ни было сомнений, допустимость самого предположения, что он думает иначе. Кроме того, это нет можно связать с тем, что человек настолько согласен с собеседником, что торопится перебить его, перехватить инициативу и высказаться. Отрицание, таким образом, в русском непринужденном разговоре часто служит сигналом turn-taking: стоп, теперь я беру слово!

А может быть, и наоборот. Вот человек возмущается: “Какой дурак! Нет, ну какой дурак!” Без нет вторая фраза звучала бы не очень ловко. А с нет – хорошо. Просто человек уже сказал один раз: “Какой дурак!” – и вроде он уже высказался. Говорить второй раз то же самое как-то странно. А этим нет он первое высказывание как бы отменяет и получает санкцию выплеснуть свои эмоции еще раз. А вместе с тем сигнализирует собеседнику, что не готов передать ему слово, что еще не до конца самовыразился…

В общем, все непросто. И вот спрашивается, можем ли мы в таких условиях мечтать о демократии? Yes, we can! Yes, we can! Yes, we can!

[2010]

Умом олимпиаду не понять

Ну и уж заодно о культурных стереотипах. Специалисты по этнолингвистике, этнокультурологии часто слышат раздраженное: да бросьте вы носиться со своей национальной спецификой! Все это такая архаика, все эти ваши авось, воля, просторы! У людей уже совсем другие ценности, а это язык сохраняет по инерции. И правда, многое изменилось. И все же некоторые культурные стереотипы поразительно живучи – например, представление о том, каковы “мы”.

Вот реклама Сочинской олимпиады 2014 года (начали крутить лет за пять до События). Характерный голос Познера за кадром:

“Мы люди крайностей. Мы трудно зарабатываем на Севере и легко тратим на Юге. Мы ездим по бездорожью так же хорошо, как и по дорогам. У нас даже Новый год может быть старым. Когда мы занимаем места, то на всех, когда мы выигрываем – это надолго. Мы верим в себя так, что заставляем поверить в себя других. У нас не получится обыкновенно: это будет великая Олимпиада. Олимпиада для всей страны. Олимпиада каждого. Поехали.

В другом ролике (а их целая серия):

“Мы люди крайностей. Даже в космосе мы можем быть первыми на земле. У нас даже слабость может быть силой. У нас даже в жару бывает мороз по коже. Мы проигрываем так же красиво, как и выигрываем. Мы любим таким, какой есть. Мы встречаем так, что с нами уже не расстаться. Мы проводим зимнюю олимпиаду там, где вся страна отдыхает летом.

И опять слоган, который произносит Познер в конце каждого ролика: “У нас не получится обыкновенно: это будет великая Олимпиада. Олимпиада всей страны, Олимпиада каждого”. И опять гагаринское “Поехали!”.

Что ж, очень духоподъемно и весьма объединяюще. Но прочтем еще раз медленно.

“Мы люди крайностей”.

Ну, понятно дело – “…Коль грозить, так не на шутку… коли пир, так пир горой”. В общем, как говорит герой Достоевского, “я бы сузил”.

“Мы трудно зарабатываем на Севере и легко тратим на Юге”.

Опять всевозможные контрасты: Север – Юг, трудно – легко, зарабатываем – тратим. Ну и, естественно, просторы: “широка страна моя родная”, “с южных гор до северных морей”. “От Японии до Англии”. “Равняется четырем Франциям”. Шоколадные конфеты “Родные просторы”.

“Мы ездим по бездорожью так же хорошо, как и по дорогам”.

Ну, это удаль. Хлопнул стакан, взял колхозный трактор – и ну по ухабам, по развороченным и раскисшим дорогам. Пусть это и не привлечет на Олимпиаду туристов, но важнее, что мы самые-самые. Если нечем похвастаться, можно бахвалиться тем, что ни у кого нет таких плохих дорог, как у нас. Правда, после катастрофы Невского экспресса как раз в 2009 году пострадавшие несколько часов не могли дождаться помощи, потому что “скорые” все же не умеют “ездить по бездорожью так же хорошо, как и по дорогам”.

“У нас даже Новый год может быть старым”.

Это так, для пущей парадоксальности.

“Когда мы занимаем места, то на всех, когда мы выигрываем – это надолго”.

На всех – ясно: всем миром, общинность, соборность, коллективизм. Не без некоторого шапкозакидательства, как водится.

“Мы верим в себя так, что заставляем поверить в себя других”.

Ага, в Россию же “можно только верить”.

“У нас не получится обыкновенно: это будет великая Олимпиада”.

О, это да. “Особенная стать… аршином общим не измерить”. Третий путь. В общем, мы опять настаиваем, что мы не как все. И захотели бы, так обыкновенно не получится.

И снова: “Мы люди крайностей”.

Да, да, знаем. Далее эти крайности иллюстрируются довольно случайным набором формулировок:

“Даже в космосе мы можем быть первыми на земле”.

“У нас даже слабость может быть силой”.

“У нас даже в жару бывает мороз по коже”.

Надо сказать, что вообще во втором ролике вдохновение как-то изменяет авторам. Матрица остается той же, но материал уже наскребается с трудом.

“Мы проигрываем так же красиво, как и выигрываем”.

Это, конечно, немного не из той оперы. Авторы решили напомнить, кто тут именинник, поэтому возникла тема спорта.

“Мы любим таким, какой есть”.

Это я не знаю к чему. В смысле что “по милу хорош”? Или что “полюбишь и козла”?

“Мы встречаем так, что с нами уже не расстаться”.

О, вот, вспомнили еще важную вещь – гостеприимство, хлебосольство. Причем настойчивое – как в глаголе потчевать (“Демьянова уха”). Эдакая агрессивная задушевность. Попалась, мол, птичка, стой, не уйдешь из сети, не расстанемся с тобой ни за что на свете.

“Мы проводим зимнюю олимпиаду там, где вся страна отдыхает летом”.

И опять иррациональность (ну не понять Россию умом!) – хотя и внешняя. Что такого сверхъестественного в том, что летом в Сочи, как и в Италии или Болгарии, можно купаться в море, а зимой кататься на горных лыжах? Хотя идея зимней олимпиады в субтропиках действительно оказалась весьма разорительной…

Вообще-то тут не требуется никакой особой деконструкции: все это считывается элементарно. Авторы и сами говорили что-то насчет специфики русского национального характера. Интересно другое.

Предположим, это было бы озвучено голосом, скажем, Надежды Бабкиной. Выглядело бы как вполне естественный антураж для олимпиады в России. Местный колорит: гжель-хохлома, рушники-кокошники, караваи и матрешки, русские недели в Макдоналдсе, удаль, размах, широкая русская душа, эхма – была не была. Или, например, фирменным фальцетом Никиты Михалкова. Тоже ничего – была бы такая мелодекламация на темы русской национальной мифологии: “…А цыганская дочь – за любимым в ночь по родству бродяжьей души”. “Он русский, это многое объясняет”.

Но нет. Авторы поступили нетривиально. В. В. Познер – ведущий аналитических программ. Интеллектуал и мыслитель. Говорит вдумчиво и взвешенно. И произнесенные его вкрадчивым голосом, с интеллигентными интонациями и легким иностранным акцентом слова обретают совсем иной статус. Как будто это все говорится всерьез, без тени улыбки.

И тем самым двухсотлетней давности придумка, давно превратившаяся в лубок и китч, выдается за национальную идею. Долго думали, напряженно искали – и что же? Крайности и иррационализм, напористая душевность, особый путь – и обязательно чтобы куда-то нестись по ухабам. Куда? Не дает ответа. А другие государства и народы все “постораниваются” и “постораниваются”. Таков он, русский пиар, “бессмысленный и беспощадный”.

[2009]

Концептуализация

Как научил нас еще в 1892 году немецкий математик, логик, философ Готлоб Фреге, в содержательной стороне языкового знака есть разные составляющие – то, что он назвал смыслом (der Sinn) и значением (die Bedeutung). Часто это переводят как смысл и денотат, но меня завораживает именно то, что два слова на первый взгляд про одно и то же. Да и немецкой паре слов русские смысл и значение вполне хорошо соответствуют. Речь вот о чем. Значение (денотат) – тот фрагмент внеязыковой действительности, с которым соотносится данное языковое выражение, а смысл – то, как объект представлен. Например, пишет Фреге, Утренняя звезда и Вечерняя звезда – это одно и то же (это, собственно, Венера). Значит, у двух выражений одинаковое значение, но разный смысл.

Рассказывая о языковой концептуализации, я люблю приводить два примера. По-русски мы говорим, что птичка на дереве, а по-английски или по-французски она, буквально, “в дереве”. Картинка немного разная. В русском варианте дерево – это совокупность веточек, на которых и сидят птицы, в английском и французском – скорее крона, полупрозрачный шарик, и птицы внутри. Если ехать на поезде из Германии во Францию, можно заметить забавный факт: по разные стороны границы одно и то же действие по компостированию билета описывают прямо противоположным образом. Немецкое слово буквально означает “лишить ценности”, а французское “сделать ценным”. И то и другое понятно. Если билет прокомпостировать, то он уже как бы использован, то есть лишен ценности. А с другой стороны, пока он не прокомпостирован, это еще не полноценный проездной документ.

Проблема здесь вот в чем: в языке подобные вещи фразеологизуются, костенеют, так что в каждом случае непонятно, влияет ли языковая концептуализация на наше представление об объекте. Ну в самом деле – какая нам разница, надо ли говорить на почте и в аптеке или в почте и на аптеке? Видим ли мы из-за этого по-разному? Поэтому так ценны случаи, когда язык предоставляет разные возможности концептуализации одного и того же и говорящий может выбрать.

Как читатель догадался, я это рассказываю не просто так. Когда в храме Христа Спасителя был выставлен пояс Богородицы, я, приехав на Кропоткинскую в свой институт, услышала в метро объявление, что “начало очереди” к храму в настоящий момент у станции метро “Воробьевы горы” (для иногородних читателей: это на четыре остановки дальше). Я сразу вспомнила советский анекдот про троллейбус: “Остановка винный магазин. Следующая остановка – конец очереди”. Действительно, ведь про одно и то же можно сказать и конец очереди, и начало очереди. Подходя к очереди, человек ищет последнего, а не первого. А первый в очереди – это не тот, кто только что подошел, а тот, кто давно стоит и уже у цели. Ну, или как-то протырился в начало очереди. В этом случае очередь для нас – это хвост из людей, которые пристраиваются чередом друг за другом. Но можно мыслить и иначе: вот человек пришел и начал свое стояние. Для него лично очередь на Воробьевых горах начинается, длится много часов и заканчивается у входа в храм. Концептуализация, однако.

Я просмотрела публикации про пояс Богородицы. Писали и про конец очереди, и про начало очереди, иногда прямо в рамках одной заметки. Но отчетливо преобладала формулировка начало очереди. И думаю, что это не случайно. Выходя из храма, многие люди говорили примерно одно и то же: если хочешь почувствовать, то надо отстоять всю очередь. И даже так: те, которые без очереди по спецпропускам, – на тех не подействует. То есть многочасовое стояние – необходимое условие религиозного экстаза, благодати, чудодейственного эффекта. Очередь концептуализуется как паломничество, и поэтому естественно говорить о начале очереди как о начале пути.

И последнее. А все же приятно, что подзабылась стандартная советская сочетаемость: вот и выражение конец очереди уже не срывается само собой с горячих губ, как ночной ястреб.

[2011]

Запад есть Запад, Восток есть Восток

В последние годы в сети время от времени всплывает (иногда в виде демотиватора, иногда просто как цитата) некое высказывание:

“Наши демократические писаки и оппозиционеры поливают нашу страну грязью, отрабатывая деньги, которые им платит Запад. Эти оппозиционеры существуют на деньги США и являются послушными псами своих заокеанских хозяев; не секрет, что все так называемые “оппозиционеры” – враги нашего народа – финансируются Западом, живут на его подачки…

При этом сообщается обычно, что это слова Йозефа Геббельса, сказанные им на открытии Министерства пропаганды 12 марта 1933 года. Ну, цитирующие имеют в виду, что вот, мол, как эта риторика нам знакома.

Однако в Сети же находятся и расследования по поводу этой цитаты: ее не удается найти у Геббельса. Вот здесь, например, – http://labas.livejournal.com/945525.html – подробно рассказывается, что на одном белорусском форуме есть подборка, в которую входит эта и подобные цитаты, приписываемые Гитлеру, Геббельсу и т. д., причем даются ссылки на источники, но автор поста проверил: книг таких не существует, а в указанных речах Гитлера и Геббельса цитированные пассажи отсутствуют, и следы ведут к рукописной неопубликованной статье неизвестного русскоязычного автора.

Тем не менее другие сетевые писатели настаивают, что хотя

“Геббельс действительно не говорил этого, это говорил сам Гитлер в разговоре с Hans Ritter von Lex. И было это 13-го марта 1933, а не 12-го. Перевод тоже получился у автора довольно вольным, но суть дела это никак не изменяет. Вот документальное подтверждение: www.ifz-muenchen.de/heftarchiv/2002_1_5_dierker.pdf (страницы: 27–29). По всей видимости, переводчик либо все сильно переврал, либо это был очень вольный перевод, либо существует более ранний текст Геббельса, где он позволил себе выразиться более откровенно. Финансового аспекта в данном тексте не прослеживается, хотя в изначальной цитате весь упор идет именно на “продажность западу” (http://ehrte.livejournal.com/29878.html).

В общем, не очень-то похоже.

К чему я все это рассказываю? Дело в том, что даже без этих разысканий в исходной цитате кое-что должно было бы читателя насторожить. Среди прочего я имею в виду слово Запад. Сразу вспоминается пушкинское:

“А далеко, на севере – в Париже –

Быть может, небо тучами покрыто,

Холодный дождь идет и ветер дует.

А нам какое дело?

(Каменный гость)

Благодаря этому “на севере – в Париже” читатель сразу как бы переносится в Испанию.

Конечно, географически Англия и тем более Америка западнее Германии, но с чего бы Германии вдруг исключать себя из списка западных, а не восточных стран и выдумывать какой-то фантастический Запад, который вредит ей? Нет, это слово сразу перенаправляет нас в Россию, это наш родной культурный миф: Евразия или Азиопа, “Да, скифы – мы! ‹…› держали щит меж двух враждебных рас – монголов и Европы!” А уж “острый галльский смысл” или “сумрачный германский гений”, “парижских улиц ад” или “Кельна дымные громады” – это для нас почти что одно и то же. И Drang nach Osten – “натиск на восток” – это совсем не из Франции к Германии, а дальше, дальше.

Кстати о Франции и Германии. Знаменитая книжка Ремарка 1929 года, впоследствии запрещенная и сожженная в нацистской Германии, которая в русском переводе называется “На Западном фронте без перемен” и в английском примерно так же, в оригинале озаглавлена Im Westen nichts Neues – дословно “На Западе ничего нового”. Конечно, если бы название перевели буквально, и по-русски, и по-английски оно было бы совершенно дезориентирующим.

В каждой культуре страны света обладают своими коннотациями. У американцев насыщено множеством смыслов и ассоциаций противопоставление Севера и Юга, а в русской картине мира Юг не всегда хорошо отличим от Востока: одного и того же человека одни назовут южным, другие восточным. А уж сколько в Америке своих ассоциаций с Западом (ковбои, вестерны и т. п.)! Об украинском понятии западенцев я вообще молчу (ну и тем более не будем отвлекаться на пропагандистскую функцию выражения “юго-восток Украины” для обозначения восточных областей Украины).

Конечно, есть общее для европейской культуры противопоставление Восток – Запад (Rudyard Kipling. The Ballad of East and West):

“Oh, East is East, and West is West, and never the twain shall meet,

Till Earth and Sky stand presently at God’s great Judgment Seat…

– О, Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с мест они не сойдут,

Пока не предстанет Небо с Землей на Страшный Господень суд.

(Перевод Е. Полонской)

И когда в фильме “Белое солнце пустыни” (истерне, а не вестерне, кстати) говорят: “Восток – дело тонкое”, – мы прекрасно понимаем, о чем тут речь, и это в русле “киплинговской” традиции. Но кроме этого, есть еще и другое.

В русской культуре Запад давно потерял четкие географические координаты. До такой степени, что сейчас часто, говоря о западных странах, упоминают Израиль и даже Японию, совершенно не смущаясь глобусом. Пропили, наверно. Хотя чего там, Земля круглая, можно и с той стороны подъехать. Мы хорошо помним (да и напоминают в последнее время) про загнивающий Запад (в советское время шутили: почему это, мол, Запад загнивает, распространяя аромат французских духов?), помним Галича:

“…И в моральном, говорю, моем облике

Есть растленное влияние Запада,

Но живем ведь, говорю, не на облаке,

Это ж только, говорю, соль без запаха!

(Красный треугольник)

Это представление о таинственном и зловредном Западе настолько укоренилось, что кажется носителю русского языка чем-то само собой разумеющимся. Один из комментаторов нашей исходной цитаты пишет в подтверждение ее достоверности, что вот, мол, Геббельс всегда винит во всех бедах рейха Запад – и цитирует немецкие фразы, в которых нет ни малейшего Запада, а есть “Лондон, Париж и Вашингтон” или “Лондон и Париж”. Между прочим, если вернуться к тому загадочному списку цитат фашистских лидеров, о котором шла речь вначале, там слова Запад и западный буквально через слово. Даже Франко у них там сетует на ужасы Запада, хотя Пушкин уже объяснил, что Запад у испанцев на севере.

Кстати о Пушкине. Вот что он нам еще пишет:

“Вы поняли великое достоинство французского историка. Поймите же и то, что Россия никогда ничего не имела общего с остальною Европою; что история ее требует другой мысли, другой формулы, как мысли и формулы, выведенные Гизотом из истории християнского Запада (О втором томе “Истории русского народа” Полевого).

Так что это давнее дело. Вот с тех пор эти другие мысли и формулы всё ищем, и ищем, и ищем, и ищем.

[2014]

Черта местности

И еще немного истории с географией. Когда вспоминают августовский путч (трясущиеся руки Янаева, Ельцин на танке…), каждый раз в обращении ГКЧП меня цепляет формулировка: “в отдельных местностях Советского Союза”. Она какая-то неловкая. Не случайно, когда пересказывают это заявление, обычно слово местность бессознательно заменяют на какое-нибудь другое. Я почему-то всегда представляла себе, как заговорщики сочиняют свой манифест, как подбирают слово, даже как спорят об ударении в странной форме местностях. Я ошибалась. То есть об ударении, может, и спорили. Но саму формулировку они просто списали из Закона о чрезвычайном положении. Собственно, и в действующем сейчас Федеральном конституционном законе от 30.05.2001 года № 3-ФКЗ написано: “Статья 4. Введение чрезвычайного положения. 1. Чрезвычайное положение на всей территории Российской Федерации или в ее отдельных местностях вводится указом Президента Российской Федерации…” Если что, опять услышим про отдельные местности. Интересно, что это слово употребляется только в Статье 4, во всем же остальном тексте фигурирует слово территория.

Итак, почему же слово местность так нелепо смотрится в законе о чрезвычайном положении? А как вообще оно обычно употребляется? Ну, сразу приходит в голову: “бег по пересеченной местности”, “привязка к местности”, “ориентироваться на местности”, “сойдет для сельской местности”. Вот еще Бродский вспоминается: “Эта местность мне знакома, / Как окраина Китая!” (“Представление”). В общем, местность – слово, так сказать, ландшафтное, топографическое и скорее природное. Местность – не просто кусок территории определенной площади или конфигурации, это территория, заполненная пригорками и ручейками, как сказал бы Гоголь, притом с достаточно однородным ландшафтом. У местности нет четких границ, зато есть характер – болотистая или горная местность, например. Местность, кстати, в старом значении – вообще скорее некоторое свойство, а не территория: “Все помнил он, умел всему придать / Блеск поэтический и местности печать” (П. А. Вяземский. Дом Ивана Ивановича Дмитриева,1860). Между прочим, заголовок “Черта местности” – название другого стихотворения Вяземского. Местность не бывает обычно даже большой или маленькой. Хотя при этом местностью нельзя назвать ни слишком маленький участок, ни слишком большой регион. Местность – слово совершенно не административное. Этим оно напоминает слово места (“Места там очень красивые”; “Места у нас глухие”; “В тех местах лесные пожары не редкость”). Кстати, слова местность и места трудно употребить по отношению, скажем, к Москве – это к вопросу о ЧП. Поэтому так смешно в отдельных местностях. Получается, что президент, прежде чем ввести ЧП, как будто мысленно летит над страной на своем дельтаплане и окидывает взором леса и холмы, реки и озера.

Совсем иная оптика, например, у слова территория. Территорию можно измерить, можно показать на карте, можно четко очертить ее границы. О территории можно говорить, ничего не зная о характере ландшафта. Независимо от того, располагаются ли на ней большие города. Независимо от того, однородный там ландшафт или совершенно разный.

Вообще слова, описывающие места и территории, весьма интересны. Есть, например, слова (их в свое время подробно разбирала моя коллега Е. В. Урысон, в частности, в Новом объяснительном словаре синонимов русского языка), которые обозначают не имеющие четких границ территории, выделяемые относительно какого-то объекта. Это слова окрестности, окрэга, а также район в одном из значений (район трех вокзалов). Особенно симпатично слово окрэга: оно обязательно предполагает людей, которые живут на данной территории и объединены соседскими отношениями. Окрэга, как, например, дом, составляет часть их личной сферы. Собственно, окрэга и выделяется не относительно каких-то сооружений или улиц (не говорят в окрэге Арбата), а как раз относительно жителей (говорят у нас в окрэге). Окрэга – фон, на котором происходят события в жизни ее обитателей.

А вот похожее слово укруг – совершенно из другой серии. Тут, напротив, ничего личного. Округ – чисто административная единица, выделяемая более или менее произвольно (“К какому укругу Москвы относится район «Аэропорт»?” – “К Северному”).

Забавно получилось со словом регион. Оно вошло в моду не так давно, и явно потому, что другие слова уже обросли подробностями и коннотациями, а нужно было что-то нейтральное. Но прошло совсем немного времени, и у этого слова появились свои коннотации. Говорят: “из регионов, а не из центра”. Из регионов – как раньше бы сказали из провинции, а потом – с периферии. Еще бывают регионалы – в отличие от федералов.

Вот, казалось бы, пространство – что-то очень простое и ясное. Геометрия, в общем. Но когда пространство обитаемо, все оказывается гораздо сложнее.

Вообще надо заметить, что язык любит обживать такие абстрактные и космические категории, как пространство и время, и заводить слова, которые воплощают частный, человеческий взгляд на них. Так, я очень люблю предлог под (под Новый год). Во-первых, данный предлог задает более или менее определенный временной отрезок: “канун” какого-либо события, соизмеримый с ним по длительности: под Рождество – день-два, под утро – два-три часа, под старость – несколько лет, под закрытие магазина – несколько минут. Этот период, скорее всего, уже окрашен ожиданием события, “подготовкой” к нему. Во-вторых, под связано не просто со временем, а с личным временем людей. Предлог под не может использоваться, например, при описании доисторических событий или космических катаклизмов. Временным ориентиром для под обычно служат события и явления, ощутимые в жизни отдельного человека, – праздники, смена дня и ночи, смена времен года и другие достаточно стабильные, фиксированные элементы мироздания. Этим под отличается, например от перед: можно ведь сказать и перед Восьмым марта, и перед Большим взрывом. Помните, как в фильме “Сладкая женщина” героиня Гундаревой, работница фабрики, вспоминает: “А я ведь как раз под женский праздник оформилась…”?

[2012]

Извини-подвинься

Включаю я раз в Прощеное воскресенье ближе к вечеру телевизор… Мне многие знакомые говорят: “А зачем ты его вообще включаешь?” Так ведь вот не включила бы в тот раз – не услышала бы, как ведущий “Новостей” говорит: “Если кто-то еще не успел извиниться перед своими близкими…” Ну, в том смысле, что Прощеное воскресенье еще не закончилось и не поздно это сделать.

Глагол извиниться здесь, разумеется, совершенно неуместен, нужно было бы сказать “попросить прощения у своих близких”. Извинить и простить – это разные вещи. Извинить – более умственное, а зачастую и формальное, ритуальное действие. И обычно по достаточно конкретному поводу. Простить – это душевное движение. Не зря же говорят простить всей душой, всем сердцем, искренне простить. Извинить всей душой или всем сердцем невозможно, да и искренне извинить тоже. Извиняют иначе: взвесив все обстоятельства, сопоставив вину, принесенные извинения, понесенное наказание, приняв решение, что инцидент исчерпан. Прощения можно просить и не будучи виноватым, можно просить прощения огульно – за все, в чем был и не был виноват. Прощение может быть длительным процессом, требующим душевной работы. Поэтому можно сказать “Я тебя давно простила”, но едва ли – “Я тебя давно извинила”. И наоборот, “Я тебя никогда не прощу” – это почти проклятие, а “Я тебя никогда не извиню” – довольно слабенькая угроза. Я уж не говорю о том, что от христианина требуется прощать. Извинять он, конечно, тоже может, но это вещь сугубо светская. А вот, кстати, вспомнила Блока:

“Страстная, безбожная, пустая,

Незабвенная, прости меня!

(“Перед судом”)

Теперь представим себе, что Блок написал бы так:

“Страстная, безбожная, пустая,

Дорогая, извини меня!

Смешно.

То есть, конечно, если в метро наступишь человеку на ногу, то все равно, сказать ли “Простите” или “Извините”. Или “Прошу прощения”. Можно сказать и “Извиняюсь”, только будет слегка просторечно. Да, собственно, простительная слабость и извинительная слабость – более или менее одно и то же. Но в серьезных ситуациях это важно – прощаете вы или извиняете. Вот, скажем, случилась неприятность в отношениях между двумя странами – например, несознательные граждане побили окна в резиденции посла. Тогда властям следует принести официальные извинения. Но уж конечно, не попросить прощения. А вот другая ситуация. 25 августа 1991 года в Москве хоронили трех молодых людей, погибших при защите Белого дома. И Ельцин сказал тогда, обращаясь к родителям погибших: “Простите меня, вашего президента”. Он просил прощения за то, что он не уберег их детей. Странно в этой ситуации было бы, если бы он сказал: извините, мол. Правда, мне попался некий текст покойного Немцова, в котором он, в частности, рассказывает:

“Когда в 95-м убили Влада Листьева, Ельцин приехал в Останкино и плакал. Он сказал: “Я прошу извинить меня за то, что и я не уберег” (http://www.kchetverg.ru/2011/02/01/boris-nemcov-nashel-10-otlichij-u-putina-i-elcina/).

Но это так в пересказе, а как там на самом деле выразился Ельцин, кто знает?

Тут вот что еще интересно. В немецком, например, языке тоже есть два глагола, которые различаются похожим образом: entschuldigen (“извинить”) и verzeihen (“простить”). Да, кстати, есть еще и третий – vergeben (“отпустить”). Но немецкий глагол verzeihen – он такой несколько приподнятый, не на каждый день. А русский глагол простить изумителен именно сочетанием эмоциональной насыщенности и глубины с абсолютной применимостью к обычной человеческой жизни.

Психологичность этого глагола особенно хорошо видна на фоне даже не извинить, а еще одного глагола – спустить (спустить ему хамство). Для спустить важно то, что человек не стал наказывать кого-то за плохой поступок, причем говорящий не одобряет такое его поведение. Мол, хуже будет, совсем обнаглеет грубиян от безнаказанности. Что же до мотивов – нам о них не сообщают, но говорящий намекает, что такая готовность мириться с плохими поступками другого человека – скорей не от душевной щедрости, а от лени и равнодушия. Разумеется, разные люди могут видеть одно и то же по-разному. Сам человек может считать, что он простил обидчика всей душой. А кто-то скажет, что он зря все спускает обидчику.

Есть, конечно, и другие глаголы, которые означают вроде бы одно и то же действие, но различаются субъективными побуждениями к этому действию, представление о которых запрятано где-то глубоко в значении глагола. Вот я тут вспомнила, как когда-то давно историк культуры и переводчик Нина Брагинская, говоря о заштампованности тоталитарного языка, привела в качестве примера такой случай. Она в какой-то инстанции написала заявление, которое начала со слов “Прошу позволить мне…”, а ее заставили заявление переписать, заменив “прошу позволить” на “прошу разрешить”. И вот я тогда подумала: а ведь тоталитарный чиновник в данном случае был не так уж неправ. Как известно, глаголы разрешить и позволить имеют не вполне одинаковое значение. В позволить очень важна идея личной воли, личного произволения. Разрешить же часто предполагает ссылку на норму, право, санкцию. Конечно, когда человек в трамвае проталкивается к выходу, все равно, бормочет ли он “Разрешите пройти” или “Позвольте пройти”. Но в случае с чиновником не то. Чиновник-то ведь претендует, что он представитель власти и дает или не дает добро на что-либо не потому, что ему так вздумалось, а потому, что таковы правила или требования целесообразности.

А кстати, интересно, что слова позволительный и разрешительный имеют совсем разное значение. Позволительный – это о чем-то, что человек может позволить себе, а разрешительный связан с необходимостью получения разрешения. Вот, например, митинг по закону у нас предполагает процедуру не разрешительную, а уведомительную… По закону.

[2012]

Чтоб не пропасть поодиночке

А еще я случайно увидела кусочек телепередачи “Суд времени”, в которой под председательством Николая Сванидзе две стороны спорили по поводу оценки того или иного исторического деятеля, события или явления. В тот раз обсуждали, был ли маршал Тухачевский безвинной жертвой сталинских репрессий – или же в правящей верхушке действительно существовал антисталинский заговор, участники которого готовы были уничтожить Сталина, но он оказался ловчее и уничтожил их первым. И вот противника “теории заговора” спрашивают: “Но вы согласны, что в руководстве страны существовали определенные кланы?..” И тут он поправляет: “Я предпочитаю говорить группировки”.

Я задумалась. Человек, похоже, считает, что слово клан компрометирует политического деятеля, а слово группировка нет. Словари, впрочем, ни про то, ни про другое слово ничего плохого не пишут – в отличие, скажем, от слова клика, где обычно есть и помета неодобр., и в толковании про “неблаговидные цели”. Но и клан, и группировка часто фигурируют в негативном контексте – особенно в связи со всякими мафиозными кланами и преступными группировками. Я бы, однако, сказала, что для клана это даже менее характерно (как всегда, при изучении узуса неоценимую помощь оказывает Национальный корпус русского языка). Много контекстов вполне нейтральных; ср.:

“Я из старинной путейской семьи. Отец мой был инженер путей сообщения, и оба дяди, и дед. И по материнской линии тоже все путейцы. Целый клан. А из меня путейца не вышло. Я захотел быть художником (И. Грекова. Хозяева жизни, 1960).

“Оказывается, они были уже давным-давно знакомы и принадлежали еще к дореволюционной элите, к одному и тому же клану тогда начинающих, но уже известных столичных поэтов (В. П. Катаев. Алмазный мой венец, 1978).

“Молодые женщины передавали друг другу (или скрывали от) выкройки платьев, затрепанные сентиментальные книги, предметы обихода, делились на кланы, дружили, сплетничали и враждовали (Э. Лимонов. У нас была Великая Эпоха, 1987).

А вот на слово группировка (не в специальном военном или других не относящихся к делу значениях) нейтральные контексты найти труднее. Проведем мысленный эксперимент. Помните, была такая Межрегиональная депутатская группа (МДГ)? Она сформировалась (http://ru.wikipedia.org/wiki/1989) в 1989-м на I Съезде народных депутатов вокруг демократических депутатов от Москвы: академика Сахарова, Ю. Афанасьева, Г. Попова. Помните? По улицам ходили люди, держащие у уха транзисторные приемники – чтобы не пропустить ни слова из прямой трансляции съезда. Могли бы демократические депутаты назваться Межрегиональной депутатской группировкой? Едва ли. А неприменимость к себе – верный признак того, что в слове есть-таки легкое неодобрение. То есть бывают, конечно, и другие причины, по которым чего-то нельзя сказать о себе: например, когда слово предполагает внешнего наблюдателя (“Я показался на дороге”), или если что-то сказать о себе не позволяет скромность (“моя гениальность”). Однако здесь не то: сочетание наша группировка сомнительно именно по причине какого-то намека необязательно на комплот и конспирацию, но на что-то нехорошее в самом слове группировка.

А вот сказать: наш клан, у нас целый клан – ничего, не так рискованно.

Тем не менее, мне кажется, понятно, почему защитник Тухачевского и Ќ° предпочитает группировку клану. Клан (от кельтского clann) – в первом значении это родовая община, род, а уж затем – достаточно закрытая общность людей, связанных определенными узами. Под влиянием первого значения и во втором клан предполагает связи если не родственные, то достаточно устойчивые, традиционные, требующие заведомой преданности. Группировка же – это объединение необязательно столь устойчивое. Оно может быть временным, эфемерным – только для решения той или иной конкретной задачи. Так вот получается, что если в правящей верхушке образовалась группировка во главе с Тухачевским, то это для Сталина еще полбеды: группировку можно как-то развалить, частично перевербовать, сбить с толку. А вот если там уже клан – то дело плохо. Тут только каленым железом. Так что логика защитника Тухачевского такова: не говорите клан, потому что тогда получается, что Сталин и вправду был вынужден пойти на репрессии, а говорите группировка, потому что существование группировок – это нормальное явление политической жизни, и Сталин мог бы действовать не людоедскими, а политическими методами.

Все это напомнило мне известную историю, которая, по преданию, произошла в 1955 году. Когда Хрущев решил помириться с Югославией, состоялся дружественный обмен партийно-правительственными делегациями. И вот в одном провинциальном городе СССР югославскую делегацию встречал плакат “Братский привет товарищу Тито и его клике!”.

Словари нам сообщают, что клика (от франц. clique – “шайка, банда”) неодобр. – это “группа, сообщество людей, стремящихся к достижению каких-л. корыстных, неблаговидных целей. Придворная к. К. финансовых дельцов. Фашистская к.”.

История сочетания клика Тито такова. В годы Второй мировой войны Иосиф Броз Тито был организатором партизанской борьбы в Югославии. С декабря 1945 года он возглавил правительство ФНРЮ. Тито был награжден советским орденом “Победа”, орденами Ленина и Суворова I степени. Но в 1948-м отношения Югославии с СССР резко ухудшились. Это было связано в первую очередь с тем, что руководители Компартии Югославии без всякого восторга отнеслись к идее включения Югославии в Советскую федерацию. В 1949-м советское руководство разорвало Договор о дружбе, взаимной помощи и послевоенном сотрудничестве от 1945 года. Было заявлено, что в Югославии утвердился “антикоммунистический полицейский режим фашистского типа”. Руководство КПЮ теперь стало характеризоваться в советской пропаганде исключительно так: “клика Тито – наемные шпионы и убийцы”. Вот, например, заголовок: “Фашистская клика Тито – злейший враг мира” (Труд. 1952. 12 сентября). Да, не забудем еще жемчужину: “кровавая собака Тито”. Как утверждал на XX съезде Н. С. Хрущев, Сталин даже сказал: “Достаточно мне пальцем шевельнуть, и Тито больше не будет”. И вот в 1955 году отношение к Тито снова изменилось. Не мудрено, что многие люди запутались и не успели перестроиться, особенно если само слова клика знали только из сочетания клика Тито – Ранковича.

[2010]

Колыбельная для лифта

Когда я была студенткой, то несколько раз ездила в диалектологические экспедиции в Архангельскую область. Дело было в начале 80-х. Я училась тогда в университете, и летом мы поехали в такую экспедицию. И вот идем мы из одной деревни в другую, это несколько километров, кругом, сколько хватает глаз, каргопольские просторы. Вдруг навстречу нам – живописная группа с рюкзаками, ну явно же москвичи. Мы их, не говоря худого слова, и спрашиваем: “Что нового в Москве?” А они нам тоже без лишних слов: “Да вот, ОСиПЛ закрывают”. ОСиПЛ, кто не знает, – это Отделение структурной и прикладной лингвистики (теперь теоретической и прикладной – ОТиПЛ то есть) филфака МГУ – тогдашний оазис лингвистической мысли и, естественно, объект постоянных нападок гонителей всего живого и прогрессивного.

Итак, о наших экспедициях. В основном это были вымирающие деревни, населенные по преимуществу старушками. Многие из них были уже в том возрасте, когда недавнее прошлое изглаживается из памяти, зато отчетливо рисуется прошлое давнее. Конечно, нас прежде всего интересовали всякие там закрытые “о”, рефлексы “ять”, причастный перфект, функции творительного падежа или, скажем, названия частей ткацкого станка, но кое-что было и про жизнь. И вот вспоминаю, как одна такая старушка рассказывала о своей давней поездке в Ленинград. По ее рассказу выходило, что едва ли не самым ярким впечатлением было то, что она “в зыбке каталась”. Зыбкой она называла лифт, а вообще-то зыбка – это подвесная колыбель. Кстати, строительный подъемник и у нас ведь называют люлькой. Меня тогда очень заинтересовала эта метафора. Я подумала, что, хотя диалектное зыбка на первый взгляд хорошо переводится литературным словом колыбель, трудно себе представить, чтобы носитель литературного языка сравнил лифт с колыбелью. Видимо, в этих словах, хотя оба они этимологически связаны с идеей качания (ср. зыбкий, колебать) и описывают одну и ту же реальность, на первом плане разные признаки объекта: в зыбке главное то, что она болтается, а в колыбели – то, что в ней лежит и подрастает ребенок. Он лежит, а ему поют колыбельную. Нормальная метафора представлена, скажем, во фразе “Ленинград – колыбель революции”. Сомнительно, чтобы подобное употребление могло быть у слов зыбка или люлька.

Слово зыбка по отношению к лифту занятно еще и тем, что в нем очень ясно виден деревенский житель, который недоверчиво ступает на зыбкий пол лифта, а потом ойкает и зажмуривается, когда лифт дергается и начинается рискованный подъем. Современный городской житель при слове лифт обычно ни о чем таком не думает. Для него лифт – это возможность не тащиться по лестнице. Вошел, нажал кнопку – и пожалуйста, поднимайся хоть на сто этажей.

Это я все к чему рассказываю. В последнее время невероятно популярным стало выражение социальный лифт. Конечно, в качестве научного термина оно существовало давно, но сейчас сделалось пропагандистским штампом. Причем синонимичное выражение вертикальная мобильность так общество не возбуждает. Конечно, ведь слово мобильность наводит на мысль о том, что надо самому как-то пошевеливаться. А слово лифт скорее рисует другой образ: нужно только исхитриться и влезть в него – дальше уж он гарантированно вознесет тебя к ослепительным вершинам. Невозможно не заметить, что эта идея лифта легла на образ вертикали, властной вертикали, который столь характерен для последнего времени.

А есть ли кто-то, кто не вписывается в эту радостную картинку? Да, конечно. Вот что сообщает нам Тина Канделаки, телеведущая, в прошлом член Общественной палаты (она, кстати, любит порассуждать и о социальном лифте, в котором сама проехалась и всем рекомендует):

“Я все думаю, когда же свалят все несогласные и недовольные, которые, переваривая в самых дорогих московских ресторанах фуа-гра и блинчики с черной икрой, попутно выражают глубочайшее сожаление о сегодняшней политической ситуации в России (http://vz.ru/opinions/2011/9/30/526705.html).

Между прочим, по сообщениям прессы, фуа-гра – любимое блюдо Ксении Собчак. Интересно, что через пару дней после выступления Канделаки пресс-секретарь премьер-министра Дмитрий Песков сказал на телеканале “Дождь”:

“Об этом (то есть о достижениях Путина. – И. Л.) хочется рассказать тому социуму, который сидит в дорогих ресторанах, ест вкусную итальянскую еду и страдает по родине (http://www.liberty.ru/events/Dmitrij-Peskov-Brezhnev-dlya-nashej-strany-eto-ogromnyj-plyus).

Спасибо, хоть класс ресторанов немного понизил. Шпаргалка у них общая, что ли? А вообще-то тут не недостаток фантазии, а методичное создание образа. Вся страна согласна и довольна и в едином порыве устремилась к лифтам, а отдельные несогласные и недовольные отщепенцы сидят в ресторанах и обжираются деликатесами. Риторика знакомая: “Кто был ничем, тот станет всем”, и при этом “Ешь ананасы, рябчиков жуй…” – и далее насчет последнего дня. Только вместо “буржуя” – другой персонаж, да и меню претерпело изменения. Ну, что-то вроде: “Ешь фуа-гра и жуй свой эклер”. Ну а рифма к “эклеру” – “оппозиционер”. Тут вся суть в этом парадоксальном сочетании революционной риторики и охранительного содержания. Обыкновенно подобная социальная демагогия – прерогатива критиков режима. Мол, сидите там со своими гигантскими зарплатами, привилегиями, спецпайками, служебными машинами с мигалками и рассуждаете об инновациях и вставании с колен, а вы бы на зарплату сельского учителя встать с колен попробовали, тогда бы и говорили. Тут же все наоборот: власть присваивает эту риторику и говорит как бы от имени сельского учителя. И выходит, что обожрался фуа-гра и черной икрой и бесится с жиру – кто? Сотрудник академического института с крошечной зарплатой, подрабатывающий еще в трех местах? Перегруженный сверх всякой меры университетский преподаватель? Не знаю, я как-то не много видела среди них больших любителей Путина, но и не замечала их и за пожиранием черной икры в товарных количествах.

Однако вернемся к архангельским старушкам. Дмитрий Песков в том же интервью говорил, что за время правления Брежнева СССР много добился: “Брежнев – это не знак минус. Для нашей страны – это огромный плюс”. Так вот, те старушки тоже симпатизировали Брежневу. Одна заявила соседкам: “Брежнев ладит на всей земле мир установить, а вы, три старухи, ругаетесь”. Другая сокрушалась: “Уж я Брежнева-то до того дожалела, до того дожалела! Тут еще япошка кака-то заворошилась…” Что, впрочем, совершенно не мешало им говорить о своем соседе: “В партию пошел – ну, тоже воровать будет”. А кстати, вспоминаю историю как раз брежневских времен про диалектных старушек и икру – красную, правда. Одна студентка, вернувшись в Москву из экспедиции, послала своим информанткам, к которым за время экспедиции прониклась нежностью и сочувствием, посылку: ну, понятное дело, чай индийский “со слоном”, конфеты шоколадные и банку красной икры. Через какое-то время получает письмо, в котором старушки благодарят за чай и конфеты, а также сообщают: “Ягоды твои испортились, и мы их выбросили”.

[2011]

Вопрос ребром

Тринадцатого апреля 2014 года в городке Краматорске случился захват административного здания, который был заснят на видео: http://youtu.be/qmxBjsU2rig. Ролик, как теперь говорят, взорвал интернет – зеленый человек там кричал: “Мы с вами приехали, мы за вас, на поребрик отойдите”. Ага, закричали интернет-пользователи, против лингвистики не попрешь: кто теперь поверит в самооборону Донбасса? Питерский дончанин-то. Известно, что поребрик бывает в Петербурге (причем это дежурный пример питерской речи, как и, например, парадная или как булка в значении белый хлеб), а также в Карелии, Владимире, Екатеринбурге, Норильске и Новосибирске (см.: http://community.lingvo.ru/goroda/dictionary.asp?word=754).

Разумеется, всерьез сделать вывод об участии российских спецназовцев на основании одного словоупотребления невозможно. Мало ли что там у этого человека в анамнезе: может, он детство провел с питерской бабушкой или няней, вот словцо и прицепилось. Просто в ситуации, когда все, в общем-то, и так понятно, это напоминало анекдот про американского шпиона, которого почему-то все время разоблачали в вологодской глубинке, – а в финале выяснялось, что он негр. Впрочем, через год практическая сторона дела вообще потеряла актуальность, поскольку никто ничего уже и не отрицает.

Кстати, в случае с языком непосредственные ощущения не стоит недооценивать. Скажем, в песочницу приходит женщина с ребенком и говорит тому: “Бери свои пбски”. Разве не хватит вам, если вы коренной москвич, этой фразы, чтобы уверенно предположить, что женщина приезжая? И скорее всего, вы окажетесь правы – потому что в Москве говорят формочки и куличики и никогда москвичи не используют в этих значениях слово паска (по происхождению – то же, что Пасха; тут, кстати, замечательно это типичное смешение пасхи и кулича). Да и вообще не используют, разве что знают такой предмет, как пасочница – но это не для песочницы.

Шум по поводу поребрика поднялся невообразимый: шуточки, демотиваторы, плакаты, лингвистические дискуссии. В считанные дни у слова появилось и новое значение: поребриками стали называть тех, кого в Крыму звали “зелеными человечками” (“Поребрики незаконно подключили российские телеканалы”).

Но сразу же посыпались и возражения, в том числе от коллег-лингвистов: да нормально все в Донбассе с поребриком, Гугл вам в помощь, филологи доморощенные. Сложилась любопытная ситуация – пишут тамошние обитатели: я, мол, в Краматорске родился-учился, в Горловке у бабушки лето проводил, в Славянске пиво пил, в Донецке на танцы ходил – ну не слышал я ни о каких поребриках, бордюры у нас! А в ответ: ничего не знаем, анализ яндекс-запросов говорит другое (http://wordstat.yandex.ru/#!/regions?map=ua&type=map&words=поребрик).

Нет, у нас нет поребриков, пишет мне коллега из Славянска Вадим Овчаренко – преподаватель филологического факультета Донбасского государственного педагогического университета. Он рассказал еще интересную вещь: у них после появления пресловутого ролика все стали обсуждать этот поребрик – именно потому, что резануло. Я попросила его поговорить со знакомыми, спросить сначала так: как называется длинный брусок, ограничивающий тротуар, а если это не поребрик, то знают ли они вообще такое слово. “Конечно, знаю! – обиженно ответил ему один из коллег. – Я же читаю лингвистические статьи!”

“Сейчас все легко проверяется”, – авторитетно сообщил мне знакомый, прислав очередную выдачу на запрос “поребрик купить в Харькове”. Но в том-то и дело, что это иллюзия. Полезные и простые технологии чреваты ложным чувством легкой доступности знания. Вот и в данном случае мы имеем результат, явно противоречащий тому, что получается при непосредственном обращении к носителям языка. Это объясняется следующим. Бывает поребрик как обиходное слово, а бывает поребрик номенклатурный. В частности, полно поребриков в прайс-листах на стройматериалы, в жаргоне дорожников и кладбищенских работников, иногда у архитекторов.

Например, в одном из ГОСТов (“Камни бетонные и железобетонные бортовые”; www.vansib.ru/gost/1.php) “бортовой камень” расшифрован как бордюр дорожный, поребрик садовый. Разница, впрочем, не указана. Встречается также и представление о том, что бордюр и поребрик – два разных способа укладки: поребрик – на ребро, а бордюр – плашмя (вот тут, например, человек разъясняет про способ укладки, явно считая, что закрывает вопрос: https://www.facebook.com/photo.php?fbid=921247454602318&set=a.108725705854501.13499.100001512161794&type=1&theater. Так, говорит он, рушатся стереотипы). Но не поручусь, что такое понимание сколько-нибудь широко распространено. То есть очень возможно, что человек закупает поребрик, а спотыкается о бордюр.

Кстати, в разных местах в обиходном языке бывает еще бровка (см.: http://forum.lingvo.ru/actualsearch.aspx). Что до языка номенклатурного, то тут у поребрика своя география, совершенно не совпадающая с распространенностью поребрика в обиходном языке. Например, почему-то продают поребрик очень активно в Ростовской и Белгородской областях. Но их житель запросто может этого слова так никогда и не услышать – как человек, не пользующийся прачечной, может за всю жизнь не узнать выражения фасонное белье.

С чем наш случай с поребриком можно сравнить? Вот есть такая вещь, как чайный бокал. В Москве этот предмет назовут кружкой, но во многих других местах – бокалом. При этом если набрать в Яндексе “чайный бокал купить в Москве”, – выскочит огромное количество сайтов интернет-магазинов, набитых картиночками разноцветных фаянсовых кружек с подписью бокал чайный. Человек со стороны мог бы сказать: ну вот, не выдумывайте, говорят в Москве чайный бокал. Но мы же знаем, что не говорят. Мне рассказывала подруга, как она веселилась, в первый раз столкнувшись с таким словоупотреблением, – явно приезжая соседка по палате в роддоме жаловалась: “Целый бокал кефира выпила, а стула все нет”.

Я совсем не хочу сказать, что не надо пользоваться инструментальными методами. Просто не так в лоб. Лингвист Александр Пиперски проанализировал области распространения слова поребрик несколько более изощренным способом:

“В пилотной версии Генерального интернет-корпуса русского языка (ГИКРЯ) есть 16 подкорпусов текстов из ЖЖ с надежной региональной привязкой. Объем этих подкорпусов – от 5 до 45 млн словоформ; они охватывают 14 регионов России и 2 региона Украины (Донецкая и Киевская области). Хотя бы один раз слово поребрик встречается в 13 подкорпусах, но если просматривать примеры, в большинстве случаев это металингвистические рассуждения об особенностях русского языка в Петербурге.

Далее он отмечает, что

“реально слово поребрик употребляется только в 3 из этих 16 регионов: разумеется, в Санкт-Петербурге, а также в Свердловской и в Новосибирской области (видимо, в первую очередь в областных центрах – в Екатеринбурге и в Новосибирске, – но для проверки этого мало данных). В 11-миллионном корпусе текстов из Донецкой области слово бордюр встречается 14 раз, поребрик – ни разу. То же самое можно проверить по расширенному поиску Яндекс. Блогов, вводя поребрик и задавая город – например, Краматорск или Донецк. Видно, что поребрика там нет (частное письмо).

А Вадим Овчаренко из Славянска написал мне:

Всё, я нашел книгу, в которой впервые встретил слово поребрик. Это чудесное фэнтези “Многорукий бог далайна” Святослава Логинова. 20 лет назад. “Шооран открыл глаза и понял, что остался жив. Он сам не заметил, когда перескочил невысокий каменный поребрик, ограничивающий мокрый оройхон, и теперь у него под ногами была сухая твердая земля пограничного оройхона”.

Надо ли говорить, что несложный гуглвпомощь показывает, что писатель Святослав Логинов – из Ленинграда.

[2014]

Стыд в узде

На одной конференции мне довелось слушать доклад М. Гельфанда – что-то биоинформатическое для чайников. И вот, сказав в очередной раз фразу типа “Бактерии умеют то-то и то-то”, он оговорился, что во всех подобных случаях может сформулировать это строго и верифицируемо, но будет длинно. И я в очередной раз завистливо подумала, что у нас в науке не так. Нет, конечно, мы стараемся и многое уже можем сказать строго. Но не всё, увы, далеко не всё. Пока, во всяком случае.

Вот и то, что я собираюсь поведать сейчас, я не могу изложить верифицируемо и фальсифицируемо. Скажете, ненаучно. Ну и пусть, я не претендую в данном случае. Тем не менее думаю, что это правда. Вот она: в последнее время как-то вдруг очень активизировались слова стыд, стыдно, стыдиться. Только не надо мне рассказывать про статистику в интернете и про корпуса. Во-первых, такая статистика совершенно не точна и улавливать тонкие колебания не может. И в интернете ведь одни и те же ссылки фигурируют неизвестно по скольку раз, да и вообще механизм подсчета специфический. А корпуса… В общем, корпуса тоже не помогут. Да кроме того, дело не в частотности как таковой. Слово может и зачастить, но в каких-то все незначащих употреблениях. А тут другое: при обсуждении разных жизненных ситуаций люди в последнее время говорят: “Да это же так стыдно!” Я об этом задумалась, когда сама без всякой задней мысли написала что-то подобное в дискуссии по поводу одного морально сомнительного казуса – и неожиданно моя реплика имела большой успех: ее все стали лайкать, постить и цитировать. Тогда я и стала обращать внимание на замелькавшие повсюду тексты о том, что что-то стыдно, а что-то не стыдно – и что вообще такое стыд и даже христианское ли это понятие. Кстати, Вл. Соловьев стыд наряду с жалостью и благоговением считал одной из первичных основ нравственной жизни. При этом только стыд он рассматривал как исключительную принадлежность человека и называл “корнем собственно человеческой нравственности”.

О словах стыд, стыдиться, стыдно написаны замечательные лингвистические исследования. Для Толково-комбинаторного словаря эти слова в свое время описала чудесная Л. Н. Иорданская (а для Нового объяснительного словаря синонимов глагол стыдиться описан Ю. Д. Апресяном), об этих словах писали А. Вежбицка и Н. Д. Арутюнова, и еще есть чрезвычайно проницательная статья А. Д. Шмелева, написанная вместе с покойной Т. В. Булыгиной, “Грамматика позора”, в которой как раз обсуждаются слова стыд и позор (стыдно, позорно, стыдиться, позориться и т. д.). Там много поразительных наблюдений. Например, в строчках Маршака

“Стыд и позор Пустякову Василию:

Он нацарапал на парте фамилию… –

в каком падеже стоят слова стыд и позор? В именительном – по аналогии с лозунгами типа “Слава КПСС!”? Здесь-то ясно, что слава – именительный, винительный был бы славу. Или в винительном – как в лозунге “Свободу Луису Корвалану!”? Что называется, ученые спорят.

У слова стыдно есть весьма интересное свойство. Стыдно может указывать как на чувство, которое человек испытывает, так и на чувство, которое он, по мнению говорящего, должен испытывать. “Вам не стыдно так поступать?” = “Вы не испытываете стыда, поступая так?”, а “Стыдно вам так поступать!” = “Вы должны испытывать стыд” (это вовсе не сообщение о том, какие чувства собеседник в действительности испытывает).

Между прочим, похоже ведет себя глагол сметь. Следующие две фразы могут быть почти синонимичны: “И ты смеешь так обращаться с матерью!” = “Ты обращаешься с матерью недопустимым образом” и “Ты не смеешь так обращаться с матерью!” = “Недопустимо обращаться таким образом с матерью”.

Очень важно принципиальное различие между стыдом и позором. Если позор подразумевает общественное мнение (чтобы избежать позора, человек может не отказываться от плохого поступка, а просто тщательно скрыть его), то стыд – самооценку. Стыдиться человек может не обязательно под чужими взглядами, но он сам как бы смотрит на себя сквозь призму общепринятых норм – даже находясь наедине с самим собой. Он давно уже эти общепринятые нормы и представления о добре и зле интериоризовал. Иными словами, как сказано в статье Булыгиной и Шмелева, позор – это субъективное описание объективной ситуации, а стыд – объективированное описание субъективных чувств.

Когда человек стыдится, ему кажется, что все видят, как он плох, некрасив или гол. И тогда его лицо заливает краска стыда, человек сгорает со стыда, и от стыда он готов провалиться сквозь землю (чтобы не видели). Забавно, кстати, что стыд для нас ассоциируется с жаром, а ведь этимологически он связан со стужей. В диалектах и до сих пор можно услышать не стыдно, а остудно.

Разумеется, это лишь ничтожная часть того, что мы сейчас знаем о значении слова стыд, о разных контекстах его употребления, о различиях между стыдом и позором, а также между стыдом и срамом. Итак, стыд – очень непосредственное и очень телесное чувство, а при этом в нем воплощен взгляд на себя со стороны. Поэтому в этом чувстве есть что-то детское: ребенок ведь узнает о том, что хорошо, а что плохо, по реакции близких на свое поведение.

Почему вдруг так актуален стал мотив стыда?

Вот, например, лет двадцать пять назад многие люди независимо друг от друга стали замечать, что куда-то подевалось слово порядочность. То есть оно не то чтобы исчезло совсем, но как-то потеряло свою силу. Это, пожалуй, было еще до начала эпохи тотального и циничного прагматизма и постмодернистского релятивизма. Мы еще не знали, что нас ждет, а язык уже знал. Миша Гельфанд! Да, я не умею выражение язык знал переформулировать верифицируемо.

Обратное, мне кажется, происходит сейчас со словом стыд. Солидные люди, все понимающие и умеющие объяснить про сложность жизни и относительность всех оценок, любое понятие способные ловко обратить в его противоположность, вдруг с наслаждением обращаются к этому детскому слову. Это похоже на то, как из-под отсыхающей коросты показывается тонкая розовая кожица, когда рана заживает. Может, это добрый знак?

Приведу здесь еще слова Льва Рубинштейна:

“Когда я натыкаюсь на какой-нибудь новостной текст, начинающийся со слов: “Медведев считает…”, или “Медведев заявил…”, или “Медведев распорядился…”, я испытываю такой мучительный стыд, как будто бы не Медведев, а лично я оказался вдруг без штанов при ярком свете и при большом стечении народа. Какое же стыдное время! (http://www.facebook.com/permalink.php?story_fbid=496768743667205&id=100000022518126)

В общем, как пел Галич:

“И стыжусь я до дрожи,

И желвак на виске!..

(Желание славы)

А вы говорите, ненаучно.

[2012]

Обмолвясь

Приравниваются

Тут как-то в телепередаче жизнерадостный ведущий по случаю окончания Масленицы давал народу указания: если, говорит, “вы сидите на посту…” – и далее насчет грибов, орехов и прочих необходимых для организма, но не скоромных белков.

Выражение сидеть на посту совершенно очаровательно. Возникает образ не часового даже – тот на своем посту стоит, а вахтерши или консьержки в теплой кофте, встречающей каждого проходящего сакраментальной фразой: “Вы далеко?” Я когда-то жила в доме, где была такая тетка. Она мне запомнилась другой гостеприимной формулой: “Я ж вас не спрашиваю зачем, я только спрашиваю, к кому!”

Сидеть на посту возникло, понятное дело, по аналогии с сидеть на диете. В 60-е годы для описания нетривиальной сочетаемости лингвисты придумали аппарат так называемых лексических функций. Например, функция Magn означает высокую степень, и при разных словах она выражается по-разному: “брюнетка будет жгучая”, “тьма кромешная”, “аплодисменты бурные”, “дурак круглый”, “холод собачий” и т. д. Есть слова, у которых почти нет собственно значения, а есть только способность выполнять определенную функцию; например, типичный лексико-функциональный глагол оказывать: оказывать помощь, оказывать давление, оказывать уважение. Значение сосредоточено в основном в существительном (помощь и т. п.), а глагол оказать – это так называемый Oper, и он, грубо говоря, делает из существительного помощь глагол. Если вы узнали новое слово иностранного языка, то вряд ли сможете правильно его использовать, не зная, как реализуются при нем важнейшие лексические функции. Ведь это по-русски, например, решение принимают, а по-немецки его, буквально, встречают. Да и в родном языке – хотите вы блеснуть модным сленговым словом, например, – предъява (претензия). Ну хорошо, претензии предъявляют, а с предъявами что делают? А их кидают: “Чего ты тут мне предъявы кидаешь!”

Так вот, в сочетании “сидеть на диете” глагол сидеть – это, разумеется, реализация определенной лексической функции. Это функция так называемого семейства Real. И как же она выражается при слове пост? Что делают с постом? Пост держат, или блюдут, или же соблюдают (но в этом последнем случае есть еще идея постоянства, обычного способа поведения). Конечно, держать пост или блюсти пост звучит чуть-чуть слишком торжественно или немного архаично, но ведь можно просто сказать: поститься.

Тут вот еще что интересно. С 60-х годов, когда лексические функции были открыты – или изобретены, – лингвистическая наука далеко продвинулась не только в составлении их инвентаря, но и в осознании того факта, что выбор реализации определенной лексической функции при той или иной единице не произволен, а семантически мотивирован – хотя отчасти. Академик Ю. Д. Апресян, который как раз и является одним из разработчиков аппарата лексических функций, любит приводить такой пример: не случайно контроль строгий, а восторг бурный. Тут действует закон семантического согласования. В слове контроль есть идея иерархии, и та же идея есть в слове строгий. Родители контролируют детей, но обычно не наоборот, и родители могут быть строгими к детям, а дети к родителям – разве что дерзкими или жестокими. Повтор смыслового компонента и обеспечивает сочетаемость. Ну, а с бурным восторгом тоже понятно.

Разумеется, выражение бурный контроль отнюдь не лишено смысла и даже абсолютно понятно (вспомним административный восторг). Это тоже известный механизм. Неправильная реализация лексических функций дает определенный смысловой сдвиг, иногда с комическим, иногда с поэтическим эффектом: скажем, закадычный враг, нанести пользу или причинить любовь.

Но вернемся к сочетаниям сидеть на диете и держать пост. На самом деле, если вдуматься, выбор глаголов здесь вполне осмыслен. В сидеть есть какая-то идея вынужденности или зависимости: сидеть можно на хлебе и воде, на игле, на героине, на кефире, на транквилизаторах – да, да, сюда же и печально известное подсадить на гранты. При этом не говорят обычно сидеть на витаминах, даже если человек принимает витамины постоянно. А глаголы держать или блюсти выражают скорее идею свободной воли, сознательного выбора и ценности чего-либо для данного человека (держать слово, блюсти целомудрие и т. д.).

Употребление глагола сидеть в сочетании с существительным пост показывает, что пост воспринимается не как некий обет, связанный с духовным очищением, а просто как разновидность диеты. Если почитать, что пишут в интернете, можно заметить, что для многих людей это так и есть: вот, мол, я пост хорошо переношу, вообще люблю вегетарианство, а кефирчика точно нельзя?

По этому поводу я задумалась вот о чем. В свое время тогдашний министр образования Фурсенко пошел недавно навстречу Русской православной церкви, заявив, что в Минобрнауки уже подготовлены и утверждены подзаконные акты “кадрового обеспечения духовных вузов” в соответствии с принятыми Госдумой в феврале 2008 года поправками в Закон “Об образовании”. Дипломы и диссертации выпускников духовных академий, согласно принятым поправкам, приравниваются к светским.

Так это приравнивание поста к диете – не оборотная ли сторона приравнивания ученой степени по теологии к ученой степени по биологии?

[2009]

Отверженные

Пятого марта 2010 года на МКАДе сотрудники ГИБДД, чтобы поймать вора, остановили несколько машин и велели водителям развернуть их так, чтобы перегородить дорогу в качестве “живого щита”. Преступник, впрочем, скрылся, протаранив заграждение. Когда история попала в интернет и разразился скандал, глава управления ГИБДД Москвы Казанцев принял соломоново решение: он вручил благодарственные грамоты владельцам машин, которые были выставлены в качестве “живого щита”. Как сказано, водители поощрены за самоотверженные действия при задержании особо опасных преступников.

Я не устаю удивляться премудрости языка, который вот так, одним словом, способен обнажить весь простодушный цинизм этих людей. Получается: “не виноватая я, он сам пришел”. Самоотверженно. Сам себя, значит, отверг, и спасибо ему. Подпись, печать.

Слово самоотверженный вообще очень интересно. Мне как-то уже доводилось писать о нем в связи с тем, как плохо подходит дежурное сочетание самоотверженный труд для характеристики труда ученого. Самоотверженность предполагает жертву, а настоящий ученый одержим страстью к истине и как раз отказ от науки, скажем, ради зарабатывания денег для семьи воспринимает как жертву. То же можно сказать и о художнике. Не случайно у Пушкина о самоотвержении говорит именно Сальери, а не Моцарт:

“…О небо!

Где ж правота, когда священный дар,

Когда бессмертный гений – не в награду

Любви горящей, самоотверженья,

Трудов, усердия, молений послан –

А озаряет голову безумца,

Гуляки праздного?..

Я прошу не понять меня неправильно, я вовсе не хочу сказать, что самоотверженность – это плохо. Увы, в жизни невозможно делать только то, что хочется, и прекрасно, если человек способен пожертвовать своими желаниями и интересами ради чего-то, что ему дорого. Я о другом. В советское время сочетание самоотверженный труд стало штампом, да и вообще прилагательное самоотверженный, как я уже упоминала, сделалось стандартным способом выражения смысла “хороший” при существительных, обозначающих поступки и деятельность человека, – по-научному это называется лексическая функция Bon. То есть от человека, если он хотел поступать хорошо, заведомо ожидался отказ от собственных интересов. Это было чем-то само собой разумеющимся, и человек впитывал такое представление вместе с языком.

Я говорю “было”, потому что сейчас ситуация меняется. Дело тут не только в том, что в последнее время слово самоотверженность стало использоваться с большим разбором. Меняется целый пласт лексики, связанный с отношением человека к себе, своим интересам и своим достижениям. Слово успешный за последнее десятилетие стало активно использоваться по отношению к людям (раньше не говорили успешный человек, а только успешная работа, успешные переговоры), то же произошло и со словом эффективный. Постепенно уходит неприятный привкус из слова преуспевающий, а на слове неудачник, напротив, стирается “золотое клеймо”. Удивительно быстро закрепилась положительная оценка в слове амбициозный, не столь стремительно, но достаточно уверенно движутся в том же направлении слова агрессивный, карьерист и даже апломб. Я уже раньше осторожно отмечала первые намеки на реабилитацию апломба. И вот 26 июня 2013 года журналист Кирилл Рогов поздравляет Михаила Ходорковского с юбилеем такими словами:

“Вы могли не сидеть в тюрьме < …> Вы могли отдать часть активов и жить как рантье на оставшееся. Признав тем, что все, чего мы добились, это размен нищенской несвободы коммунизма на несвободу, пропитанную баблом. Этого и ждали от Вас. Что не позволило Вам выбрать этот практичный путь? Ваш апломб, Ваша дерзость и гордость (https://www.facebook.com/kirill.rogov.39/posts/613742135310077/).

А карьера-то уже в порядке. Кто теперь вспомнит, что совсем недавно требовалась оговорка карьера в хорошем смысле. Потому что вообще-то карьера была подозрительна. Этот самый “хороший смысл” появляется и у других близких слов. Недавно моя коллега Елена Шмелева изучила, что происходит в интернете со словами индивидуалист и эгоист. И вот что выяснилось.

В рекламе, в учебниках бизнеса, да и вообще в речи многих, особенно молодых людей слово индивидуалист употребляется скорее с положительной оценкой. Например:

“Удачный start-up могут обеспечить только индивидуалисты.

“Современный российский предприниматель должен быть прагматиком и индивидуалистом.

“Сейчас ставка делается на амбициозных индивидуалистов.

“Создан этот автомобиль, скорее всего, для ярких индивидуалистов, для эгоистов в хорошем смысле этого слова, для людей, которые любят кайф и упоение скоростью!!!

Максима о том, что не надо себя любить (ср. слова себялюбие и себялюбец), постепенно утрачивает силу, и в слове эгоист естественным образом угасает неодобрение: “«Эгоист generation» – журнал для тех, кто себя любит”, “ресторан «Эгоист» создан эгоистами для эгоистов”, “магазин «Эгоист» – мужское белье”, “тарифный план «Эгоист»”, “мужской одеколон «Эгоист»”. Конечно, нельзя сказать, что слово эгоист уже совсем превратилось в похвалу – для многих это все еще ругательство. Но, судя по текстам, бытующим в интернете, для многих других, особенно молодых, у слова эгоист есть только “хороший смысл”:

““Позитивные эгоисты” – активные, целеустремленные, стремящиеся жить яркой и насыщенной жизнью мужчины в возрасте от 20 до 35 лет. Такое описание применимо практически к любому мужчине. Однако отличием “позитивных эгоистов” от остальных мужчин является их независимость от оценок окружающих, свободное от стереотипов мышление и в то же время сильная потребность в самовыражении, которое проявляется не только в выборе автомобиля, но и во всех элементах жизненного стиля.

Все мы хорошо помним из школы, как Чернышевский когда-то пытался реабилитировать слово эгоист своей теорией “разумного эгоизма”. И все мы помним, что его рассуждения звучали как парадокс и провокация. Боюсь, что вся эта провокационность, весь, как теперь говорят, вызов пропадает втуне для современной барышни, которая с восторгом говорит о своем приятеле, что он, мол, позитивный эгоист, успешный карьерист и эффективный еще-какой-нибудь -ист. И то сказать, в чем парадокс, если она ему на 23 Февраля подарила одеколон “Эгоист”. Хотя, возможно, это было и неразумно.

[2010]

Незавершенка

В свое время меня поразила услышанная по телевизору фраза: “В начале заседания (Думы) речь зашла об убийстве Анны Политковской”. Вот так, как будто сидели, болтали, ну и – слово за слово… Бред какой-то. Вот уж действительно – “поэта далеко заводит речь”. А ведь журналист всего только чуть-чуть ошибся с выбором слова. Сказал бы речь шла – и было бы нормально.

А вот Дмитрий Медведев в бытность свою президентом как-то давал Татьяне Митковой интервью, которое, естественно, потом показали по телевизору. Ну, показали и показали, ладно. Но перед показом по сто раз на дню крутили трейлер с одним фрагментом этой беседы. Речь у них там “зашла” о программе строительства жилья, и в этом смысле понятно, почему для трейлера был выбран именно такой фрагмент. Про жилье – это, конечно, народу важно. А рекламный ролик и должен как-то зацепить зрителя, намекнуть, что в передаче будет что-то интересное.

И все же любопытно, что именно сказал президент про жилье в этой растиражированной фразе. А сказал он следующее: “Мы эту программу начали, и мы ее завершать не собираемся, несмотря на кризис”.

Как тут не вспомнить известную шутку про ремонт, который нельзя закончить, а можно только прекратить! Смысл ее очевиден: нельзя довести ремонт до такой стадии, чтобы можно было считать, что все готово. Всегда найдется что-то, что надо бы доделать или переделать. Можно только одно – в более или менее произвольный момент волевым решением остановить работы.

Слова закончить, завершить, прекратить близки по смыслу и в словарях часто толкуются друг через друга. Во многих случаях одно из них можно без ущерба для смысла заменить на другое. Например, “Роман не был завершен” – то же, что “Роман не был закончен”, а вместо “Заканчивайте скандал” можно сказать “Прекращайте скандал”. Общий смысл всех трех слов таков: до определенного момента времени человек делал нечто, а после данного момента он этого не делает.

Но все же слова имеют существенные смысловые различия. Слово завершить применимо только к целенаправленной деятельности человека, причем скорее созидательной (разграбление или убийство обычно не завершают, а доводят до конца или довершают). К тому же завершают обычно что-то более или менее масштабное: к мелким действиям типа пришивания пуговицы это слово едва ли применимо. Главное в слове завершить – идея достижения результата, а не идея смены деятельности не-деятельностью. Можно сказать: “Мы завершили первый этап работ и сразу приступили ко второму”. Работы никто и не думал останавливать, просто задачи, намеченные для первого этапа, выполнены. Поэтому фразу “Мы не собираемся завершать строительство” естественно понять в том смысле, что результат не будет достигнут.

Слово прекратить во всех этих отношениях отличается от слова завершить. Прекращают не только деятельность – можно сказать: “Прекрати истерику”. Прекращают не только нечто созидательное, но и жевание жвачки, и избиение, и грабеж, и погром, и т. д. Прекратить можно и мелкое действие – скажем, точку карандаша. И главное в слове прекратить совсем нет идеи достижения. Прекращают нечто волевым усилием независимо от достижения результата – и даже, скорее всего, тогда, когда результат не достигнут. “Не собираемся прекращать строительство” – значит, будем строить дальше, пока не достроим. Собственно, Медведев хотел выразить именно эту мысль.

Слово заканчивать устроено более сложно. Оно имеет более широкое значение и применимо к самым разным ситуациям – в частности, как к естественному исчерпанию действия ввиду достижения результата, так и к его волюнтаристскому прерыванию. Поэтому, скажем, фраза “Ты собираешься заканчивать обед?” неоднозначна. Можно понять ее в том смысле, что вот человек сидит и болтает, а еда стынет, и нужно, чтобы он перестал болтать и продолжил есть. А можно понять и иначе: ну сколько можно есть, давно пора уже вернуться к работе. То есть фраза значит либо “Ешь!”, либо “Не ешь!”. Это то, что в лингвистике называется “энантиосемия” (от греч. enantios – “противолежащий”, “противоположный” + sema – “знак”) – вид многозначности, при котором у языковой единицы имеются два противоположных значения. Дежурный пример на эту тему – глагол переизбрать. “Его переизбрали” – значит либо “избрали на новый срок”, либо “не избрали на новый срок”.

В общем, глагол Медведев, конечно, выбрал не совсем удачно. Получилось, что он сказал: кризис – не кризис, не будем мы ничего достраивать! Между прочим, совершенно понятно, почему выскочило слово завершать. Это из-за масштабности, о которой я уже говорила. Обычно какие-то серьезные дела, а тут жилищное строительство, ну вот и… Воздержимся от соблазнительных спекуляций о коварстве языка и фрейдовских обмолвках. Тут забавно другое. Благодаря столь блестящей работе авторов рекламного ролика, обеспечивших неловкой фразе бесконечное повторение, получился настоящий гимн – выражаясь советским языком – долгострою и незавершенке.

Вообще, насколько я понимаю, на телевидении создание рекламных трейлеров – это некая отдельная работа, которую люди часто делают, не особо вдумываясь в смысл рекламируемого объекта. Вот, помню, в свое время в рекламных роликах сериала “Доктор Живаго” торжественно звучал слоган: “Одна жизнь, одна судьба, одна любовь”. Красиво, спору нет. Но фильм при чем? Про одну жизнь и судьбу ладно, что бы это ни значило, но по части одной любви у Юрия Живаго, да и у его автора как раз таки были проблемы…

[2009]

Охота к перемене мест

Перед Новым, 2014 годом, когда разворачивалась удивительная история с внезапным освобождением Михаила Ходорковского и его последующим этапированием в Германию, телеканал РБК нашел особенно изящную формулировку для описания этого происшествия: “После того, как Ходорковский перебрался в Берлин…” Вот оно как. “Перебрался”. Теперь это так называется.

В русском языке есть ряд замечательных однокоренных глаголов, на которые лингвисты уже не раз обращали внимание: собраться, добраться, выбраться.

“Все собираюсь, да никак не соберусь.

““Почему не сделал?” – “Да как-то не собрался”.

““Чем ты сегодня занимался?” – “Да вот все утро собирался поработать, а потом гости пришли”.

Такие фразы совершенно не бессмысленны и вполне понятны. Они выражают характерное для русского языка представление, что самое трудное в любом действии – это некий предварительный этап, особый процесс мобилизации внутренних ресурсов. Притом внутренняя инерция, затрудняющая начало действия, изображается как объективное препятствие, фактор, который человек не вполне может контролировать. Ну, а коль скоро собрался – уже не так трудно заодно сделать и еще кучу дел.

“Как туда добраться?” – самый естественный способ сформулировать по-русски вопрос о местонахождении и маршруте (хотя сказать, к примеру, “Как туда попасть?” тоже, конечно, можно). “Как добраться” – стандартный заголовок соответствующего раздела сайтов. При этом говорящий уже заведомо исходит из того, что потребуются особые усилия или более или менее сложный алгоритм. Добраться можно пешком, на машине, на самолете или корабле, но в любом случае в фокусе внимания оказывается не конечная точка путешествия, а сам процесс перемещения. Как написала Анна Зализняк, глагол добираться выражает идею преодоления пространства. И было бы ошибкой думать, что это просто такая формула, за которой никаких презумпций о препятствиях и трудностях не стоит. На вопрос “Как до вас добраться?” вполне можно получить ответ: “Да не надо добираться – две минуты от метро «Театральная»”.

“Простите, я к вам вчера так и не выбрался” – тоже полезная фраза. Она вводит представление о том, что человеку трудно покинуть дом. Его удерживает множество факторов – домашние дела, дети, а также просто внутренняя инерция. Но даже собственная лень в этой картине предстает как некое внешнее обстоятельство, не вполне подконтрольное человеку.

И вот среди этих замечательных и несколько лукавых глаголов есть и еще один – глагол перебраться. Подобно добраться и выбраться, перебраться тоже заключает в себе представление о преодолении пространства. Это хорошо видно в более конкретных употреблениях этого глагола: “перебраться через канаву”, “перебраться с одного балкона на другой”. Можно перебраться по карнизу, но едва ли “перебраться на лифте”. И вот когда мы говорим, что человек “перебрался в другой город”, мы тоже представляем себе некий сложный процесс, как, скажем, в таком случае:

“Так и получилось, что прошлогодний дачный сезон растянулся на целый год. Тане все не удавалось перебраться в Москву. Она довольно часто приезжала на несколько дней, и только теперь, к началу июля, все стало складываться. Павлу Алексеевичу перед самым выходом на пенсию удалось выхлопотать однокомнатную кооперативную квартиру в новом академическом доме – для Томы. Бывшая девичья должна была вернуться в Танино владение, правда, владение это было не единоличным, а семейным, вместе с Сергеем и Женей (Л. Улицкая. Казус Кукоцкого, 2001).

Эта идея сохраняется, даже когда речь идет о самых простых перемещениях. Когда мы говорим: “В комнате стало прохладно, и она перебралась поближе к камину”, то у нас перед глазами, скорее всего, такая картина: человек медленно бредет по комнате, зажав под мышкой книжку, теряя по дороге тапки и волоча за собой плед. В фокусе внимания опять оказывается сам процесс перемещения.

И особенно существенно то, что в перебраться есть идея преодоления инерции. Основное препятствие может состоять в том, что человеку просто трудно собраться и покинуть то место, где он находился. И вот это препятствие язык представляет как почти объективное обстоятельство. Когда мы говорим “Компания перебралась на кухню”, мы имеем в виду, что вот хорошо сидели в комнате, но выхода нет, детям спать пора, приходится сделать усилие, со вздохом встать с насиженных мест и, прихватив чашки или рюмки, переместиться на кухню.

Теперь вернемся к замечательной фразе про Ходорковского, который, мол, “перебрался в Берлин”. Как мы видели, такую фразу следует понять в том смысле, что человек самостоятельно перемещается куда-то, причем это процесс, скорее всего, не быстрый, на каждом этапе его человек преодолевает какие-то препятствия. Возможно, даже просто собственную лень и нерешительность. Трудно представить себе менее подходящий глагол в ситуации, когда заключенного везут куда-то, не только не давая ему выбрать маршрут, но даже не ставя его в известность о пункте назначения. И какая там постепенность, когда все волшебные перемещения совершаются за считанные часы? Тут впору говорить не о перебирании, а о телепортации. Какие там препятствия, когда фантастическим образом материализуется заграничный паспорт с визой?

Но эта фраза смешно или издевательски звучит только для тех, кто следил за тем, как разворачивалась ситуация. У человека, который именно из нее узнает о перемещении Ходорковского, складывается вполне понятная картинка: ну да, мы-то тут остаемся, а он подумал-подумал, да чего я тут с вами буду, я лучше потихоньку двину туда, где почище да поспокойнее. Ну, ясное дело, рассуждает человек, деньги-то есть, чего не перебраться.

Мне вспоминается возмущение Лидии Корнеевны по поводу “умолчательных предисловий”:

“А поэт Осип Мандельштам пером А. Дымшица просто обращен в путешественника. Этакий поэт-непоседа. Жил в Петербурге; до революции побывал в Западной Европе, в Италии, в Париже, ну а потом принялся колесить по родной стране. На страницах предисловия А. Дымшица к тому “Стихотворений” Мандельштама, вышедшему после пятнадцатилетних мытарств в Большой серии “Библиотеки поэта”, рассказывается, что Мандельштам живал в Крыму, в Москве, в Петрограде, опять в Крыму, потом в Тифлисе, потом опять в Петрограде, опять в Москве, снова в Тбилиси, потом в Ереване, в Ростове, в Перми, в Абхазии, – потом, представьте себе, в крохотном городке Чердыни (на Каме), потом в Воронеже, – ну а потом, потом – “оборвался творческий путь Мандельштама”. Комар носу не подточит – все правда. А что Чердынь и Воронеж были ссылкою, а умер Мандельштам арестованным и, после тюрьмы, в пересыльном лагере под Владивостоком, на творческом пути в тундру, – об этом предисловщик умалчивает (Л. К. Чуковская. Процесс исключения, 1979).

А в истории с Ходорковским ведь в чем лукавство? В русском языке много возможностей представить собственные действия человека как нечто вроде природных процессов, которые человек не вполне контролирует, тем самым отчасти снимая с него ответственность. Ну, не выбрался… не собрался… Здесь же описывается ситуация, когда от человека мало что зависит, но выбор глагола деликатно затушевывает это обстоятельство. Можно было бы еще так, например, сказать: “Почему Ходорковский десять лет не встречал Новый год дома?” – “Да как-то не выбрался…”

Ну что ж, выбрался наконец, и то ладно.

[2014]

Странные сближения

Знакомые часто спрашивают, не придумываю ли я те высказывания, о которых пишу в своих текстах. Мол, да брось, ну не может такого быть. А я только повторяю, как герой пьесы “На дне”: “Да было, было же!” Поэтому я стараюсь все, что можно, фотографировать, протоколировать – в общем, фиксировать. Правда, это получается не всегда. Вот и сейчас вы скажете, что такого не может быть. Да было же, поверьте на честное слово: “Прежде чем надевать купальник топлес, вам следует обзавестись крепкими ягодицами”. Интересно, человек не знает нерусского слова топлес или книжного слова ягодицы? Или оба знает неточно? Это, кстати, был телеканал “Культура”. Правда, переводная передача – французская. Может, переводчик что напутал.

Это я вспомнила в связи с другим примером, в котором тоже есть странное сближение двух слов. Причем тут уж, если кто не верит, я могу не клясться и не божиться, а послать сомневающихся прямиком на сайт Совета безопасности, где опубликована “Стратегия национальной безопасности Российской Федерации до 2020 года” (утверждена Указом Президента РФ от 12 мая 2009 года № 537). И там под номером 80 нам пишут: “Главными угрозами национальной безопасности в сфере культуры являются засилие продукции массовой культуры, ориентированной на духовные потребности маргинальных слоев, а также противоправные посягательства на объекты культуры”. Должна признаться, что я не сама выловила эту жемчужину: я не в состоянии прочесть столь длинный текст такого жанра. Но политическим обозревателям положено по должности, так что фразочка была замечена и прокомментирована: вы, мол, ребята, как-то определитесь, что вас не устраивает – что культура массовая, то есть ориентированная на большинство, или – что она маргинальная, то есть адресованная меньшинствам, находящимся на обочине, вне магистральных путей. Маргинал (от латинского margo, – inis – “межа”, “край”) – это человек, отбившийся от своей социальной группы, испытывающий влияние разных культур, норм, ценностей, и т. д.

Конечно, такое сочетание вполне объяснимо. Слова часто группируются по оценке, хотя по смыслу вроде бы и не согласуются друг с другом. Например, если в рекламе говорится про один и тот же товар, что он эксклюзивный или, скажем, элитный, то как это согласуется с тем, что про него же сообщается, что он доступный или по демократичным ценам? А никак, главное – что все это хорошее. Так в “Стратегии”. Поскольку перед нами раздел “Культура”, должно рассматриваться все плохое, что этой самой культуре угрожает. А что есть тут плохого? Конечно, массовая культура: все на продажу, песни и фильмы-однодневки, созданные на потребу толпе (“черни”, в пушкинском смысле). Классическая формула “Пипл хавает”. Что там еще? Ах, да! Надо не опускаться до уровня читателя, а поднимать его, воспитывать, вести за собой. В свое время замечательный ученый М. Л. Гаспаров призывал относиться к массовой культуре без высокомерия, писал о неоднородности и многослойности любой культуры, в которой все пласты имеют право на существование и уважение. Но для большинства интеллектуалов “массовая” – это все же ругательство, выражающее отчужденное презрение носителя иного, более высокого и изысканного, вкуса. Ну а уж маргинал – это ругательство очевидное: мол, пошел вон, ты не считаешься.

Тут еще вот что интересно. Эти два ругательства – немного из разного времени. Сочетание их очень естественно при коллективном творчестве. Хотя сейчас, конечно, бывает, что такие разные элементы смешиваются и в речи одного человека. Но так и видишь, как сочиняется “Стратегия”: каждый член авторского коллектива норовит протащить побольше своих формулировок. Один кричит, что надо обязательно массовую культуру заклеймить. Ясное дело, он учился, скорее всего, еще при советской власти, твердо запомнил, что эта самая массовая культура бывает в буржуазном обществе. Что вражеское окружение, не сумев победить нас в “холодной войне”, коварно задумало разложить нашу страну изнутри, при помощи идеологической диверсии, расколоть и поработить. Потому что нас боятся. Впрочем, возможно, он говорит уже слегка по-новому: при помощи экспорта массовой культуры нас хотят лишить национальной идентичности.

Его коллега же разговаривает совсем на другом языке. Он прочитал как раз много западных книжек, а то и вообще в этом рассаднике изучал социологию или политологию. Он тоже хочет протащить свой проект “Стратегии”. Про маргиналов – это то, что осталось от его так красиво написанного абзаца. Сволочи, все выкинули, с боем удалось впихнуть одну формулировку в причастный оборот.

А вообще-то можно посмотреть на дело и с другой стороны. Последние пару веков всевозможные мыслители говорят о народе: о благе народа, о характере или душе народа, о счастье народа и его будущем. Однако сам народ как-то всегда ускользал: это оказывались не живые люди, а некий конструкт. Как сейчас, помню софистику, которой нас пичкали в школе: народность Пушкина не в том, что он нравится народу. Народ, может, еще не дорос и все продолжает нести с базара “милорда глупого”. Народность Пушкина в том, что в его произведениях отразилась душа народа и его сокровенные чаяния. Каждый отдельный человек мог быть против повышения цены на проезд в трамвае с трех копеек до пяти, но народ – народ был за. Мыслителей никогда не смущало, если врагами народа оказывалось чуть не все население.

В сущности, в этом парадоксальном обвинении массовой культуры в маргинальности отразилось старое доброе романтическое представление о народе как некой идеальной ипостаси населения. Да, массам нравится шансон и Петросян. Но народ – народ ждет от художника высоких образцов парения духа.

[2009]

Грехи наши тяжкие

В начале августа 2009 года тогдашний президент Медведев отругал чиновников за завышенные цены на лицензии для малого бизнеса, заявив: “Достали уже этими деньгами”. Это было ответом на сообщение главы Общероссийской общественной организации малого и среднего предпринимательства “ОПОРА России” Сергея Борисова о том, что руководителям малых предприятий, например хлебопекарен, приходится приобретать “индульгенцию на получение разрешения на взрывоопасность объекта” за 600 тысяч рублей.

В этой истории меня заинтересовало вовсе не слово достали, а слово индульгенция. Подобное употребление попадается мне не в первый раз. Например, как-то в новостях передали, что “российский предприниматель Анатолий Каганов заключил договор с Фиделем Кастро, по которому получил индульгенцию на большую уборку Острова свободы” (попросту говоря, получил подряд на вывоз мусора).

Слово индульгенция происходит от латинского indulgentia (“снисходительность, милость”). В словаре Брокгауза и Ефрона читаем:

“Индульгенция, лат., в катол. церкви разрешение от наложенной церковью эпитимии, отпущение грехов. И. давалась первоначально при наличности раскаяния, проявляющегося в добрых делах (пост, милостыня, паломничество). Позже выработалось учение, что заслуги Христа, Богоматери, святых и мучеников образовали в распоряжении церкви неисчерпаемую сокровищницу “сверхпотребных добрых дел” для раздачи спасения достойным. И. стали раздаваться за денежные пожертвования в отпущение прошлых и будущих грехов; право раздавать И. папы сдавали епископам в аренду за ежегодный взнос.

Впервые слово индульгенция в таком значении было употреблено в булле Папы Урбана II в 1095 году на соборе в Клермоне, когда Папа дал индульгенцию участникам первого крестового похода. В 1507-м Папа Юлий II издал полные индульгенции в целях сбора средств на строительство собора Святого Петра в Риме. В 1513-м Папа Лев X возобновил их. В 1517-м было напечатано огромное количество индульгенций (это, кстати, был первый известный заказ типографии Гутенберга) с целью покрыть долги, возникшие из-за завершения строительства собора. Самым успешным продавцом индульгенций был упитанный доминиканец Иоганн Тецель. Злоупотребления монаха Тецеля и другие скандалы с индульгенциями вызвали протест Мартина Лютера: он сформулировал “Девяносто пять тезисов об индульгенциях”, с которых, собственно, и началась Реформация. Лютер настаивал, что без веры и покаяния отпущение грехов недействительно. Это и была легшая в основу протестантизма знаменитая доктрина “оправдания верой” (Sola fide – “только верою”).

Разумеется, было бы неправильно говорить, что слово индульгенция используется исключительно по отношению к ситуации отпущения грехов в Католической церкви. У этого слова есть и расширительные, образные употребления.

Так, в одной газете говорилось по поводу праздника 8 Марта:

“Наличие женского праздника, в который мужчины проявляют чудеса заботы и внимания к дамам, весьма напоминает своеобразную индульгенцию на последующие неуважение и равнодушие. Отмучились мужики 8 марта, можно спокойно жить по-прежнему до следующего “отпущения грехов”.

Здесь автор описывает ситуацию, когда человек, делая что-то хорошее, тем самым как бы заранее получает прощение за то плохое, что он сделает в будущем. Поэтому образное использование слова индульгенция и выражения отпущение грехов вполне уместно. Или вот статья из “Независимой газеты” о ситуации на Украине (февраль 2005 года), где говорилось, что у нового кабинета министров теперь, мол, есть целый год на пробы и ошибки: в течение этого срока парламент, по Конституции, не имеет права инициировать отставку правительства. В статье сказано, что министры “фактически получили карт-бланш на решения и действия”. Интересен заголовок статьи: “Юлия Тимошенко получила индульгенцию на год”. Индульгенция понимается здесь как право на промахи.

Казалось бы, современные употребления слова индульгенция типа довольно устрашающего “индульгенция на получение разрешения на взрывоопасность объекта” – это просто ошибки в выборе слова. Но, воля ваша, это никакие не ошибки.

В них есть глубокий смысл. Именно так сейчас и понимаются разного рода разрешительные документы: заплати некие сомнительные деньги, получи бумажку с печатью и живи спокойно, ибо тебе не только простятся прошлые нарушения – например, градостроительных норм, – но ты можешь и дальше нарушать в свое удовольствие. Дороговато, конечно, но оно того стоит.

Так что Медведев выступил здесь в роли Мартина Лютера, и его “Достали уже этими деньгами” – это своего рода Sola fide. Мог бы еще добавить: Hier stehe ich – “На том стою”.

Впрочем, я опасаюсь, что пострадают от этого Sola fide как раз-таки не чиновники, которые всегда найдут, как получить свои деньги, а несчастные эксперты, которых будут заставлять исследовать – совершенно бесплатно – объекты на предмет взрывоопасности или, к примеру, тексты на предмет наличия в них порочащих сведений.

[2009]

Сдача и гибель

С вашего позволения, я пропущу рассуждения о том, что я, разумеется, не против языковых изменений, я всецело за, но…

Многие иностранные слова, даже активно используемые, не вполне надежно удерживают свое значение. Забавно, например, что в русском языке систематически путаются слова фиеста и сиеста.

Скажем, одна из инструкций для туристов, посвященная Испании и кочующая с одного туристического сайта на другой, гласит: “Национальные особенности. Не следует назначать встречи в полдень – это час фиесты”. Здесь, конечно, должно быть слово сиеста – послеполуденный отдых в южных странах. Как говорят сами испанцы: “Сиеста гораздо больше, чем сиеста, – это просвет”. Большая испанская сиеста началась в XVII веке, когда короли и придворные ввели эту традицию. Слово сиеста восходит к латинскому hora sexta – “шестой час” (часы отсчитывались от рассвета). Жители Древнего Рима любили вздремнуть после обеда. И то сказать – в самую жару какая работа? Да и веселья никакого. Лучше днем выспаться, а ближе к ночи начинать веселиться. Сейчас, несмотря на изобретение кондиционеров и тотальную глобализацию, обычай не совсем утрачен. В этом может убедиться всякий, кто в Испании решит перекусить часа в четыре. Ну, не в Макдональдсе, конечно. Впрочем, представление о том, что в Испании вообще все закрывается на четыре часа среди дня, не соответствует действительности.

А фиеста – “празднество” – связана с латинским словом festus – “праздничный”. От этого же корня и слово фестиваль. Ежегодно в Испании проводится более 200 праздников и фестивалей. Вместе с общенациональными и местными фиестами праздников получается так много, что говорят, будто в Испании не бывает ни одной недели, когда бы все испанцы работали. Знаменитый роман Хемингуэя “Фиеста” посвящен “потерянному поколению”: герои романа, вернувшиеся с Первой мировой войны, стремятся убежать от воспоминаний и жадно отдаются любви, дружбе, общению с природой. Это и есть их фиеста.

Надо сказать, что такая ошибка – фиеста вместо сиеста – встречается довольно часто. Вот еще примеры: “Сицилийцы не носят шляп, ни в коем случае не работают с полудня до четырех часов (фиеста – дело святое)”, “В гамаке в час фиесты…” Ну, понятно, и слова похожи, да и вообще. И то, и другое – про отдых и про теплые страны. Оба слова даже и произнести приятно, в наших-то широтах.

Или возьмем слово апеллировать. Оно имеет два значения: “подавать апелляцию” и “взывать, обращаться к кому-либо или чему-либо”:

““Победа, Татьяна Павловна; в суде выиграно, а апеллировать, конечно, князья не решатся” (Ф. М. Достоевский. Подросток, 1875).

“Эти детки часто друг с другом спорили о разных вызывающих житейских предметах, причем Настя, как старшая, всегда одерживала верх, Костя же, если не соглашался с нею, то всегда почти шел апеллировать к Коле Красоткину, и уж как тот решал, так оно и оставалось в виде абсолютного приговора для всех сторон (Ф. М. Достоевский. Братья Карамазовы, 1880).

“Квантовая физика позволила обойти запреты оптики, к которым ранее апеллировали оппоненты Толстого (А. Толстой. Гиперболоид инженера Гарина, 1927).

“Тут остроумно сыграл молодой поэт на умении описывать вещи; тут апеллирует он к антикварным склонностям читателя; тут блеснул он осведомленностью в живописи (Вл. Ходасевич. О новых стихах, 1916).

Но я давно замечаю, что люди все чаще говорят апеллировать чем-то, например фактами, явно по созвучию с другим глаголом – оперировать:

“Катя, ты апеллируешь понятиями, о которых тебе самой ни черта не известно!

“Ранее мир апеллировал понятиями человеческого капитала и человеческого ресурса и человек рассматривался как придаток к машине.

“Чтобы легче было апеллировать понятиями “коммунизм”, “капитализм”, “социализм”, у наших основоположников было такое определение.

“И знаете, отчего я не апеллирую понятиями типа “кристальная честность”?

Повторяю: в отличие от тебя, я апеллирую фактами, ты же… апеллируешь оскорблениями. Тебе ясна разница между нами?

“Во время дебатов в верховном суде представители Виктора Ющенко призвали представителей Виктора Януковича апеллировать не политическими, а юридическими категориями.

А ведь тут даже не обязательно апеллировать к латинскому appellare – английское-то слово appeal многие знают, хотя бы из слова сексапильный (вечный зов, так сказать). Хотя, судя по тому, что часто люди пишут сексопильный…

И все же стоит задуматься. Есть выражение апеллировать к фактам, то есть обращаться к фактам.

А многие люди понимают обращение к фактам как манипуляцию этими фактами, поэтому форма творительного падежа им как раз подходит. Вот и говорят: апеллировать фактами – то есть оперировать – орудовать – манипулировать этими фактами.

А чего с ними, с фактами-то, делать? Правда, что ли, обращаться к ним? Дорогие, мол, факты, помогите понять, как обстоит дело в действительности. Вот еще, много чести.

И даже более безнадежный (или более продвинутый, как посмотреть) случай.

Недавно я прочитала в некой книжке слова Маленкова, что приговор по одному из расстрельных дел, мол, “апробирован народом” – в том смысле, что сомневаться в нем недопустимо. Я подумала, что в людоедской формулировке “приговор апробирован народом” есть своего рода выразительность и некая приятная старомодность. Дело в том, что слово апробировать на наших глазах меняет свое значение.

Словари по-прежнему в основном пишут, что апробировать – значит произвести апробацию, а апробация – это официальное утверждение, одобрение чего-либо. Это связано с идеей пробы, которая ставится на изделиях из драгоценных металлов (отсюда “пробирная палата”, отсюда же и выражение “Пробы негде ставить”). Раньше слово апробировать употреблялось довольно редко и, конечно, иначе, чем теперь:

“Мне о всем этом сообщил сегодня утром, от ее лица и по ее просьбе, сын мой, а ее брат Андрей Андреевич, с которым ты, кажется, незнаком и с которым я вижусь аккуратно раз в полгода. Он почтительно апробирует шаг ее (Ф. М. Достоевский. Подросток, 1875).

Сейчас это слово стало употребляться очень часто, но в другом смысле. Апробировать смешалось с опробовать, и теперь пишут: “Метод апробирован на мышах”. Как мы видим, изменилось не только значение, но и управление глагола:

“Материалы сборника апробированы в детской аудитории.

“Эта принципиально новая стратегия, совмещающая доразведку и эксплуатацию, была успешно апробирована в крупном масштабе как на нефтяных, так и на газовых месторождениях России.

“Сама экскурсия сначала была апробирована с учителями округа.

“Насколько тот или иной продукт апробирован на рынке.

“Достоверность рекомендуемого метода расчетов апробирована сопоставлением расчетов с результатами экспериментов.

У фокусника Кио читаем: “Потом дать репризу «Повар» – тоже апробированную и очень смешную” (И. Э. Кио. Иллюзии без иллюзий, 1999). Очевидно, что под апробированной репризой здесь имеется в виду не официально разрешенный, допущенный к исполнению номер, а номер, проверенный на зрителях, обкатанный. Собственно, читаем дальше: “И глупо, наверное, отказываться от возможности получить в наследство номер, уже апробированный на публике”.

Это новое значение глагола апробировать уже фиксируется некоторыми словарями, особенно специальными, а старое теперь мало кому известно. Боюсь, что фраза Маленкова, не говоря уже о фразе Достоевского, сейчас даже не вполне понятна. Кстати, с орфографией у этого слова тоже возникли проблемы. Довольно распространено написание опробировать (как опробовать или как какое-нибудь там обилетить).

А впрочем, я что, я ведь не против языковых изменений… Апеллировать фактами тоже, наверно, рано или поздно попадет в словари.

[2009]

Ускользающий предмет

Так вот: как быть, если слово массово употребляется в речи неправильно? И не надо ли тут слово неправильно взять в кавычки? Скажем, почти все знают, что у слова плечо есть анатомическое значение (часть руки от места ее прикрепления до локтя) – и бытовое. Когда мы говорим о “платье с открытыми плечами”, мы не имеем ведь в виду платье без рукавов. И пальто “набросить на плечи”, имея в виду плечо в медицинском смысле, было бы затруднительно. Не говоря уже о том, чтобы “подставить плечо”. Это вовсе не единичный случай: много сюжетов такого рода собрал Борис Иомдин в работе “О «неправильном» использовании терминов: может ли язык ошибаться?” (2012). Например, все неправильно называют мимозу мимозой. У Булгакова читаем: “Она несла в руках отвратительные, тревожные желтые цветы. Черт их знает, как их зовут, но они первые почему-то появляются в Москве”. Мы именно это называем мимозой и думаем, что Мастер, как и многие мужчины, вообще не разбирается в цветах. Однако же растение с желтыми пушистыми шариками – совсем не мимоза, а разновидность акации, а настоящая мимоза стыдливая – абсолютно другое растение вовсе даже не желтого, а сиреневого цвета. Биологи не устают возмущаться, но ошибка закрепилась еще в первой половине XIX века. Уже лет пятьдесят как словари признают новое значение слова мимоза. Многие люди говорят “нажать на курок”, ошибочно называя курком спусковой крючок (на самом деле курок взводят, и это другая деталь оружия). Хотя что значит “на самом деле”? Разве язык не явлен нам в узусе? Большинство немузыкантов думают, что литавры – это тарелки (на самом деле – вид барабана). Да что говорить, нередко известные нам значения слов вообще появились в результате ошибки. Так, наше слово слон, вероятно, возникло в результате заимствования тюркского слова, которое означает… лев. Но даже биологу не придет в голову поправлять людей, говоря, что слово слон употребляется “неправильно”. Хотя когда какое-то слово используется и как термин, и – в несколько другом значении – как слово обиходного языка, очень трудно объяснить специалисту, что это не то что неправильно, а просто другое значение. Да что греха таить, когда я слышу подобное из своей области, мне тоже хочется поправить. Вот термин безличное предложение в обиходе постоянно используют не так, скажем: “Меня попросили…” – “Кто попросил? Не говори безличными предложениями”. Мне всегда хочется сказать: это, мол, не безличное, а неопределенно-личное, и чему только вас в школе учили?..

Собственно, пафос работы Бориса Иомдина лексикографический: он говорит о том, что распространенные “неправильные” употребления слов надо фиксировать в толковых словарях, как фиксируют в орфоэпических словарях типичные ошибки в ударениях (с пометой “не рек.” или “неправ.”). Потом “неправ.”, возможно, придется заменить на “обиходн.”, а потом оно, может, и вовсе вытеснит “правильное” употребление в специальные словари.

Но тут еще другое интересно.

Где, собственно, предмет нашей науки? Язык существует в виде речи конкретных людей. А люди, увы, часто говорят всякую ерунду. Причем развитие технологий ставит нас в такую ситуацию, что на любую ерунду можно найти некоторое количество примеров. И чем дальше, тем большее количество примеров можно будет находить буквально на все. Я как-то обнаружила, что огромное число людей пишет “обстоятельства неопределимой силы” – вместо “непреодолимой силы”. И куда мне теперь с этим знанием?

Вот мне тут один возмущенный читатель написал по поводу заметки, в которой я рассказывала о словах букашка и козявка и тех наивно-биологических представлениях, которые в них воплощены (она дальше есть в этой книжке):

“Поразительно, что какой-нибудь плохо образованный недотепа ляпнет что-нибудь несуразное в своей книжонке, а потом на основе просто того, что кто-то это ляпнул, составляются словари. Ндааа… (http://trv-science.ru/2012/10/09/zhidkonogaya-kozyavochka-bukashechka/#more-19347).

Ну да, словари действительно так и составляются – на основе того, что недотепы просто что-то ляпают, если они это ляпают постоянно.

Ну, допустим, можно придумать какую-то очень сложную статистику, чтобы отсеивать те употребления, которыми, наверно, можно пренебречь, хотя договориться тут будет трудно. Ну, допустим, если мы изучаем не просто язык, а более или менее литературный язык, можно отсечь совсем уж безграмотные употребления, далеко выходящие за пределы нормы, и ориентироваться прежде всего на речь авторитетных носителей языка. Можно везде расставлять стилистические пометы (волюнтаризм, конечно). Но проблема же не только в этом.

На самом деле язык – это не только весь массив существующих на нем текстов. Это еще и совокупность моделей, конструкций, матриц, по которым порождаются новые тексты, совокупность разного рода возможностей – грамматических, семантических и прочих других. Вот, скажем, люди часто в спонтанной речи путают падежи – иногда используют один падеж вместо другого по аналогии с другим словом, иногда просто ставят падежное окончание под влиянием контекста (рядом такое же). Причем путают достаточно систематически. Однако если человек сам заметит, что произнес, то исправится, если рассказать, что он так выразился, – не поверит, а дать послушать запись – ужаснется. Матрица у него в голове “правильная”. Конечно, разного рода оговорки – тоже факты бытования языка. Но это факты какого-то иного уровня. Вот я и говорю: объект у нас какой-то ускользающий. Наверно, в естественных науках не так. Хотя в биологии, возможно, отчасти похоже…

[2012]

We shall overcome

Однажды “Новая газета” опубликовала фотокопию оборотной стороны военкоматской повестки, на которой был напечатан текст с огромным количеством опечаток и ошибок. Бесспорным перлом там было сочетание “обстоятельства неопределимой силы”. “Новая”, собственно, так – “Неопределимая сила” – и назвала свою публикацию, в которой делается вывод: “Как же надо не уважать свой язык, людей и тех, кто призван то и другое защищать?!”

“Обстоятельства неопределимой силы” – и вправду феерически смешно. Это типичное “нарочно не придумаешь” – и захочешь, так глупее не скажешь. Сразу тянет по этому поводу хихикать: тогда уж американскую песню We shall overcome надо переводить как “Мы определим”. Или вот еще: не вылетел самолет из-за шторма там или землетрясения, а деньги за билет или по страховке отказываются выплачивать, ссылаясь на форс-мажор. А человек – в суд: мол, в договоре ясно сказано “об обстоятельствах неопределимой силы”, а тут сила не является неопределимой. Вот, определено же: шторм силой девять баллов.

Комично здесь еще и сочетание суконного языка повестки и возвышенного прилагательного неопределимый. Ну надо же, военкомат и вдруг – взгляд и нечто. Почему-то вспоминается старинный эвфемизм невыразимые для указания на исподнее. Неопределимая сила – это типа “Молчи, скрывайся и таи… Мысль изреченная есть ложь…” Вот каким примером иллюстрируют слово неопределимый словари:

“Эта картина укрепилась в голове Фомы и каждый раз все более яркая, огромная, живая возникала перед ним, возбуждая в груди его неопределимое чувство, в которое ‹…› вливались и страх, и возмущение, и жалость, и злоба (М. Горький. Фома Гордеев, 1899).

Нет, есть, конечно, у этого слова употребления и другого рода: “Расчет статически неопределимых систем: Практикум по сопротивлению материалов”. Авторы: Захаров А. А., Скопинский В. Н. А вот какое чудо я нашла на “Интернет-Сервере по Интегральной Йоге”:

“Ибо даже если все вещи являются иллюзорным порождением, то они должны иметь, по крайней мере, субъективное существование, и они не могут существовать нигде более, кроме как в сознании Единственного Существования; тогда они суть субъективные определенности Неопределимого. ‹…› Совершенно понятно, что Абсолют является и должен быть неопределимым в том смысле, что он не может быть ограничен любым определением или какой-либо суммой возможных определенностей, но не в том смысле, что он неспособен к самоопределению.

В смешении слов непреодолимый и неопределимый нет, в сущности, ничего удивительного. Тут надо иметь в виду несколько обстоятельств. Во-первых, для русского языка вообще не очень типичны скопления гласных – так называемые зияния (если совсем по-научному, это называется хиатус). Недаром Пушкин в свое время против строки Батюшкова “Любви и очи и ланиты” написал: “Звуки италианские!” Во многих случаях слова с сочетаниями гласных упрощаются: [ка] ператив, [ва] бще и даже [са] бразить абсолютно нормальны в разговорной речи, [выграл] или [при] бретать звучат слегка просторечно. На то, будет ли сочетание гласных в речи упрощаться, влияет качество гласных, место ударения и т. д. Фонетисты наверняка все это уже изучили и описали.

Во-вторых, поскольку тут трудное место, то в речи действует и механизм так называемой гиперкоррекции: гласный растягивается там, где это не нужно. Пожалуй, самый яркий пример – произношение [каар] динальный. Я его слышу постоянно, даже от более или менее образованных людей. То есть, с одной стороны существует произношение, скажем, слова координаты с коротким гласным в первом слоге – [кар] динаты, а с другой – в похожем слове кардинальный гласный гиперкорректно растягивается. Забавно, что сейчас встречаются, причем в довольно больших количествах, написания и координальный (по аналогии с координатами), и каардинальный.

В-третьих, хорошо известно, что в словах могут происходить так называемые метатезы – перестановки. Как сказал бы Ельцин, “рокировочки”. Например, в русском слове тарелка поменялись местами “р” и “л”. Должно было бы быть талерка. Ср. немецкое слово Teller (тарелка). Кстати, народная этимология приписывает то же происхождение и слову доллар (хотя реально оно связано со словом Joachimsthaler). Слова неопределимый и непреодолимый почти точно получаются друг из друга перестановкой слогов (о-пре или пре-о). Тоже материал для путаницы.

Трудно сказать, какой из этих факторов больше повлиял на возникновение ошибки – неопределимый вместо непреодолимый, но ошибка возникла.

Вот. А теперь выхожу на коду. Я буду последним человеком, который кинет камень в военкоматскую девочку-секретаршу, которая печатает “препятдствие”, “прызыв”, ну и – насчет неопределимого. Но дело в том, что Яндекс на запрос “обстоятельства неопределимой силы” выдает десятки тысяч употреблений. В договорах, в официальных документах… Иногда так и пишут – “форс-мажор (обстоятельства неопределимой силы)”. Это практически штамп канцелярского языка. То есть люди не то что путают, а прямо в такой форме и выучивают от старших товарищей. И ничто их не смущает, ничто не кажется глупым и смешным.

[2009]

Пустое “вы” сердечным “ты”

Шестого июня 2010 года я случайно наткнулась на какую-то телепередачу, участники которой говорили, естественно, о Пушкине. Общий пафос, как водится, состоял в том, что культура, мол, гибнет (почему-то принято, что так считать интеллигентно). В этой связи кто-то из участников рассказал забавную историю времен празднования 200-летнего юбилея Пушкина. В ходе празднеств где-то там, я не запомнила где, лежала книга для почетных гостей, в которой какой-то чиновник прочувствованно записал: “Александр Сергеевич, мы с тобой!” Конечно, участники передачи всласть, как теперь говорят, оттоптались по поводу “партийного” сочетания “ты” и отчества и вообще того, что было в голове у чиновника и с какого бодуна он это писал. Особенно хотелось бы знать, где бедолага собрался быть с Пушкиным: то ли на Парнасе, то ли в лучшем мире. Что же до “ты”, то тут все сложнее.

Распределение между ты и вы в современном русском языке лингвисты неоднократно описывали. В частности, статья “Ты” есть в легендарном ТКСе –“Толково-комбинаторном словаре”, который составлялся блестящей командой лингвистов во второй половине 60-х – первой половине 70-х годов, но так никогда и не был издан в СССР. Это, впрочем, отдельная история. Написана статья “Ты”, кстати, отцами-основателями ТКСа – И. А. Мельчуком и А. К. Жолковским, и можно себе представить, как развлеклись авторы, описывая это слово при помощи мощного аппарата лексических функций. Ну там, “посредством ритуального выпивания алкогольного напитка IncepOperb”. Это в смысле “пить на брудершафт”. В статье перечислены случаи, когда в литературном русском языке употребляется ты. Понятное дело, между близкими родственниками (сейчас уже трудно найти архаическую семью, где дети обращаются к родителям на вы). Вне семьи – между людьми близкого возраста при тесных личных отношениях. Между детьми и при обращении к детям. Это тоже ясно. Ну а дальше интереснее. Ты используется при обращении к Богу (“Господи, мой Боже, зеленоглазый мой… Дай же ты всем понемногу…”). Конечно, никто не скажет: “Господи, простите и помилуйте меня”. Ты употребляется по отношению к разного рода фиктивным собеседникам: животным (“Буренушка ты моя!”), предметам и всевозможным объектам и сущностям (“Ты один мне поддержка и опора… русский язык”; “Свет мой, зеркальце, скажи…”; “Родина, тебе я славу пою”; “Жизнь моя, иль ты приснилась мне?”; “Сердце, тебе не хочется покоя”), к покойникам (“Спи спокойно, дорогой Петр Иванович”), к великим людям (“Пушкин! тайную свободу / Пели мы вослед тебе! / Дай нам руку в непогоду, / Помоги в немой борьбе”). Вообще при мысленном диалоге с человеком часто мы не обращаемся к нему на вы, как обратились бы лично. Слушая политика по телевизору, даже самый церемонный человек может воскликнуть: “Что ж ты, гад, врешь и даже не краснеешь!”

Это только на первый взгляд может показаться, что список случаев, когда используется местоимение ты, имеет довольно произвольный характер. На самом деле все это семантически детерминировано. Система ты – вы устроена так. Обращение на вы маркировано и указывает на определенное социальное соотношение между говорящими. Поэтому на ты обращаются не только к тому, с кем находятся в иных, более близких, отношениях, но и к тому, кто вообще вне социальной иерархии (Бог, Муза, душа, покойник, животное, вещь и т. д.). Так что Пушкин был для того чиновника сразу и дорогой покойник, и великий человек, и памятник. Конечно, в сочетании с отчеством смешно получилось. Вот Маяковский говорил на вы: “Александр Сергеевич, разрешите представиться”. И далее: “Я люблю вас, но живого, а не мумию”. Вот как к живому вежливо и обратился. А тот хотел как к божеству, а вышло наоборот. Да еще в товарищи набился. “С тобой”, мол…

Зато через пару дней после дня рождения Пушкина виртуозное владение личными местоимениями продемонстрировал тогдашний премьер-министр Путин. В одном из интервью он рассказал о том, какие у них теплые отношения с президентом Медведевым.

“Я так же, как прежде, не считаю зазорным снять трубку и сказать ему: “Слушай, давай согласуем, давай посоветуемся”. Да и тот нет-нет, да и позвонит: “Знаете, надо переговорить, давайте подумаем, такая проблема, хотел бы услышать ваше мнение”.

И Государь, узнавши о такой их дружбе, пожаловал их генералами. Впрочем, о чем это я. И такая еще приятная симметрия: в первом случае для надежности три раза единственное число (“слушай”, “давай”, “давай”), а во втором – те же три раза множественное (“знаете”, “давайте”, “ваше мнение”). Надо заметить, что общение на ты или на вы – это вопрос личного выбора, и тут все может быть очень по-разному. С одной стороны, “пустое «вы» сердечным «ты»”, но с другой – “Зачем мы перешли на «ты»? За это нам и перепало…” Но вот асимметричная ситуация, когда один тыкает, а другой выкает – это вещь очень специфическая.

Кстати, интересно, что русский глагол тыкать указывает на несколько неуместное поведение – как, впрочем, и выкать. Естественно: “Не надо мне тыкать!”, но странно: “Могу я вам тыкать?” Этим он отличается от аналогичного немецкого глагола duzen (от du – “ты”), который вполне возможен в такой фразе.

Так вот. Асимметричное обращение, когда из двоих взрослых людей первый называет второго на вы, а второй первого – на ты, нейтрально в основном, если один человек знал другого еще ребенком, сам будучи уже при этом взрослым. Обращаться к ребенку на ты было для взрослого естественно, а потом так и повелось, даже когда ребенок вырос. Переход на вы – вообще странная процедура, ничего обратного брудершафту в нашей культуре вроде бы нет. А чтобы и второй перешел на ты, тоже не всегда есть основания. Мы обращаемся на ты к повзрослевшим друзьям детей, которые с нами на вы. Ну а нам по-прежнему тыкают бывшие учителя, с которыми мы, естественно, обычно по-прежнему на вы, даже если со временем разница в возрасте стала пренебрежимо малой. Ну, может, еще священники и врачи бывают склонны к одностороннему тыканью. Если же начальник тыкает подчиненным, хотя узнал их уже взрослыми, притом никоим образом не ожидая от них ответного панибратства, – то это типичное начальственное хамство.

Так о чем же нам хотел сообщить премьер своим рассказом, в котором как бы невзначай шесть раз упомянул, как они с Медведевым друг к другу обращаются? Ну, наверно, о том, что знал президента чуть не с пеленок. Что это для других он Президент, а для него, Путина, – по-прежнему меньшой брат. И уж конечно, об “обмолвясь” тут не может быть и речи. Ну, в смысле пушкинского “Пустое «вы» сердечным «ты» / Она, обмолвясь, заменила…”.

[2010]

История слов

Да скроется тьма

Принято восхищаться языкотворческим талантом Черномырдина. А между прочим, Грызлов был в чем-то не хуже. Только Черномырдин – яркий представитель, так сказать, гоголевского направления, а Грызлов – тот скорее продолжает линию Салтыкова-Щедрина. Как-то раз, например, он (не писатель Салтыков-Щедрин, а тогдашний спикер Грызлов) посетовал, что, мол, непростая судьба у инноваций в нашем обществе:

“Есть конкретные предложения, которые встречают преграды на пути либо нерадивых чиновников, которых мы называем бюрократами, либо даже на пути обсуждения в наших научных структурах, таких как Академия наук. Сегодня вот было сказано одним из выступающих, что у нас в Академии наук даже есть Комиссия по борьбе с лженаукой. Интересно, как они, эти представители Комиссии, взяли на себя право судить тех, кто предлагает новые идеи. Я не думаю, что нам нужно возвращаться в Средние века и создавать инквизицию. Это просто мракобесие.

Точно. Желание академических кругов провести научную экспертизу проекта, прежде чем направить на его реализацию прорву бюджетных денег, – это не просто инквизиция, это фашизм какой-то.

Но мне понравилось здесь употребление слова мракобесие. У этого слова, кстати, весьма интересная история, о которой писал более полувека назад В. В. Виноградов (уж извините – академик).

Словом мракобесие в русской литературе, и особенно в публицистике, с середины XIX века клеймят слепую вражду к прогрессу, к просвещению, ко всяким передовым идеям – обскурантизм. Типичный обскурант в русской литературе – Фамусов:

“Уж коли зло пресечь:

Забрать все книги бы да сжечь.

Может показаться, что слова мракобесие, мракобес – церковнославянского происхождения: они напоминают мрак бесовский. Однако, пишет Виноградов, это не так. Эти слова не встречаются в древнерусских и южнославянских памятниках XI–XVI веков, не указываются и в лексикографических трудах XVI–XVII веков, не фигурируют в русском литературном языке XVIII века. Они не были зарегистрированы ни словарями Академии Российской (1789–1794 и 1806–1822), ни словарем 1847 года. Их не поместил в свой словарь даже В. И. Даль. Слово мракобесие возникло раньше, чем мракобес, и вошло в русский литературный обиход только в первой четверти XIX века. Однако в старых текстах встречается компонент -бесие для перевода греческого -mania (-мания): чревобесие (“обжорство”), гортанобесие (в разных значениях, в том числе тоже “обжорство”), женобесие (“похотливость, болезненное женолюбие”). До начала XIX века этот тип образования сложных слов был непродуктивным. Но с 10–20-х годов XIX века компонент -бесие активизировался: появляются стихобесие (metromanie), чинобесие, книгобесие, итальянобесие, славянобесие, москвобесие, кнутобесие, плясобесие. В 1845 году В. А. Соллогуб написал водевиль “Букеты, или Петербургское цветобесие”, который был поставлен на сцене Александринского театра. Толчок к этому движению был дан распространением интернациональных терминов, содержащих во второй части -manie.

На этом историко-языковом фоне возникло и слово мракобесие (“маниакальная любовь к мраку”). Зародилось оно, по словам В. В. Виноградова, “в кругах передовой, революционно настроенной интеллигенции конца 10-х годов XIX в.”. В журнале “Сын Отечества” было напечатано письмо под псевдонимом Петр Светолюбов, в котором обсуждается возможность перевода французской комедии La manie des ténèbres – “Мракобесие”. Забавно, что автор письма предлагает четыре варианта имени для главного героя: Гасильников, Гасителев, Погашенко и Щипцов (по ассоциации со щипцами, которыми гасят свечи), издатель же в ответ предлагает свои четыре варианта: Барщин, Рабовский, Поклоненко и Погасилиус – тоже весьма показательные.

Кто из русских писателей начала XIX века скрывался за говорящим псевдонимом Петр Светолюбов, неизвестно. Виноградов предположил, что это был Бестужев-Марлинский. Во всяком случае, слово, начиная с 20-х годов XIX века, распространяется в передовых кругах; особенно же возросло его употребление в 30–40-е годы. Широкому распространению слова мракобесие в русском публицистическом стиле сильно способствовало следующее место из знаменитого письма В. Г. Белинского к Гоголю (1847) по поводу “Выбранных мест из переписки с друзьями”:

“Проповедник кнута, апостол невежества, поборник обскурантизма и мракобесия, панегирист татарских нравов – что Вы делаете?.. Взгляните себе под ноги: ведь Вы стоите над бездною.

Вслед за Белинским словом начал пользоваться в своих литературных произведениях весь кружок Белинского, а затем и вся передовая русская критика 50–60-х годов XIX века. К 60-м годам оно вошло в литературную норму. У И. С. Тургенева в статье “По поводу «Отцов и детей»” (1869) читаем:

“…В то время, как одни обвиняют меня в оскорблении молодого поколения, в отсталости, в мракобесии… – другие, напротив, с негодованием упрекают меня в низкопоклонстве перед самым этим молодым поколением.

Замечательно, сколько всего сошлось в слове мракобесие: и греческий субстрат, и французский прототип, и лингвистическая активность Белинского. И главное – как ясно видно в этом слове его время, как дышит оно верой в разум, в просвещение и прогресс. Тут нельзя не вспомнить Пушкина:

“Как эта лампада бледнеет

Пред ясным восходом зари,

Так ложная мудрость мерцает и тлеет

Пред солнцем бессмертным ума.

Да здравствует солнце, да скроется тьма!

(Вакхическая песня)

Так что напрасно журналисты хихикают по поводу спикерского словоупотребления. И вовсе не случайно он ляпнул про мракобесие. Тут все дело в том, что считать светом, а что – тьмой. Почему бы не решить, что Комиссия по лженауке, созданная, кстати, по инициативе нобелевского лауреата В. Л. Гинзбурга, – это гнездо врагов просвещения и поборников невежества, а изобретатель вечного двигателя Петрик – светоч передовой научной мысли. Он практически Прометей, а академики – злобные обскуранты и гасители. Коперника, Галилея, Джордано Бруно тоже ведь в свое время не признавали.

А впрочем… Как говорят, Грызлов и Петрик – соавторы суперпатента на суперинновационный суперфильтр… Может быть, дело было вообще не в каком-то особом светолюбии спикера? Тут напрашивается слово в духе передовой публицистики XIX века – скажем, сребробесие.

[2010]

Урбанистическое

Когда зимой 2012 года начались массовые митинги, было много разговоров о том, что протест людей, вышедших на Болотную площадь и на проспект Сахарова, по своей сути не политический, а гражданский. Эта фраза дает повод лишний раз задуматься о неисповедимых путях слов. Дело в том, что слова политик и гражданин аналогичного происхождения. Первое связано с греческим полис – город (отсюда же и метрополитен, и полиция, и -поль в названиях городов), а второе – с церковнославянским град – тоже город. Собственно, это не случайное сходство: русское слово и было в этом значении калькой с греческого.

Более того, в русском языке есть еще слово мещанин, которое происходит от слова место в старом значении “город” (по-польски город и сейчас miasto – да, кстати, вспомним и русские слова местечко, местечковый), а также и слово бюргер (понятное дело, от немецкого бурга, то есть города); оно же, собственно, только во французском варианте, – слово буржуа. Не говоря уже о слове горожанин, про которое, впрочем, позже. Я не буду выходить за пределы русского языка, но читатель, несомненно, уже подумал о том, что слова citizen или там citoyen (гражданин) вызывают в памяти слово city, а там недалеко и до слова цитадель, не Михалковым будь помянуто.

Ну ладно, оставим в покое политику: древнегреческие полисы были городами-государствами, и в производных этого слова идея города и идея государства разошлись задолго до попадания в русский язык. Но как поразительно непохожи совершенно уже аналогичные по устройству русские слова горожанин, гражданин и мещанин!

Горожанин – просто житель города, и не более того.

Гражданин – слово с весьма бурной историей. Еще во времена Павла I высочайше предписывалось слова гражданин не употреблять. А вот цитата из рассказа Н. С. Лескова “Кадетский монастырь”:

“Книжечка всеобщей истории, не знаю кем составленная, была у нас едва ли не в двадцать страничек, и на обертке ее было обозначено: “для воинов и для жителей”. Прежде она была надписана: “для воинов и для граждан” – так надписал ее искусный составитель, – но это было кем-то признано за неудобное и вместо “для граждан” было поставлено “для жителей” (1880).

На протяжении всего XIX века слово гражданин сохраняло революционно-демократическое звучание и было успешно опошлено в советском языке: “гражданин в шляпе”, “Гражданин, пройдемте!”. Это слово было, конечно, сильно скомпрометировано тем, что оно стало, так сказать, обращением второго сорта: первое, что терял человек, попавший в лапы правоохранительной системы, – это было право обращаться к другим людям “товарищ” (он сразу получал в ответ: “Тамбовский волк тебе товарищ”). И к нему начинали обращаться “гражданин”, и он должен был говорить: “гражданин следователь”, “гражданин судья”. А сейчас слово гражданин невероятно активизировалось – это, может быть, ключевое слово нашего времени. Тут не только разговоры о пробуждении гражданского общества, но и проекты “Гражданин наблюдатель” и (уже закончившийся) “Гражданин поэт”. С последним, кстати, интересно вот что. Если читать это название, то вспоминается, конечно, прежде всего некрасовское “Поэт и гражданин” с максимой “Поэтом можешь ты не быть, / Но гражданином быть обязан” (собственно, это отсылка к известной формуле поэта-декабриста Рылеева из его посвящения к поэме “Войнаровский”: “Я не Поэт, а Гражданин”). Однако, если послушать, как звучит анонс проекта, то там отчетлива интонация обращения, причем весьма панибратская, с ударением на слове гражданин. Не буду сейчас вдаваться в лингвистические тонкости, но исследователи интонации учат нас, что именно такое ударение на первом слове двухсловных обращений (“ДОКТОР Петров!”, “ИВАН Иваныч!”) при неформальном общении – специфическая черта русской интонации. Ну, например: “ГРАЖДАНИН поэт, что это вы себе позволяете?”

А уж о слове мещанин и его истории можно говорить бесконечно. У него есть старое сословное значение, в котором оно указывает на городского обывателя. Ну, и есть, конечно, то, что мы помним из школы: “Обличение пошлости и мещанства у Чехова”, “вылезло из-за спины СССР мурло мещанина” – это, конечно, Маяковский, призывавший свернуть канарейкам шеи во имя торжества коммунизма. Мещанин и здесь – человек, сосредоточенный на материальных благах, не способный к полету и духовным исканиям и при этом придающий большое значение внешним приличиям и тому, чтобы все было “как у людей” и “красиво”. Русское слово мещанин очень напоминает немецкое der Bürger. У того точно так же первое, старое значение нейтрально, во втором же оно выражает романтическое презрение к пошлякам-обывателям. В русской литературе тип немецкого бюргера с яростным отвращением описан в цветаевском “Крысолове”. Вообще коллизия борьбы с пошлостью и мещанством в русской культуре, безусловно, восходит к немецкому романтизму. Сквозной сюжет не только романтизма, но и всей немецкой литературы нового времени – противостояние поэта и бюргера или, как формулировал Гофман, энтузиаста и филистера. У Томаса Манна герой новеллы “Тонио Крёгер” позиционирует себя как художника, который выше толпы, но втайне его влечет к незамысловатым, белокурым и голубоглазым. Он борется с бюргерством, но сам получает обвинение в том, что он не более чем заплутавший бюргер.

Надо, впрочем, заметить, что время от времени случаются попытки реабилитировать слово мещанин, представив мещанина как частного человека, хранителя простых человеческих ценностей. Самая яркая, пожалуй, представлена в одном из стихотворений Тимура Кибирова (“Послание Ленке”), где призыв “быть мещанами” понимается в смысле противостояния двум “романтизмам” – люмпенскому и интеллигентскому. Кибиров предлагает квасить капусту, варить варенье, снимая с него вкусную пенку (привет Розанову), осознать “метафизику влажной уборки” – в общем, любить живую материю жизни и не давать увлечь себя разнообразными химерами. Тем не менее, при всем обаянии образа частного человека с томиком Пушкина “за кремовыми шторами”, для которого гражданская позиция состоит в том, чтобы быть лично порядочным и защищать своих близких, само слово мещанин в русском языке остается малопривлекательным и ассоциируется вовсе не с булгаковско-розановской традицией.

Так что слова горожанин, гражданин и мещанин разошлись весьма радикально, причем последние два стали едва ли не антонимами.

Но бывают иногда, как заметил Пушкин, “странные сближения”. Политтехнолог Сурков (кажется, это был он) подарил нам прощальное, как тогда казалось, мо: “партия рассерженных горожан” – явно желая подчеркнуть умеренно-бюргерский настрой протестантов. Однако вот тут как раз и уместно вспомнить историю слов: из горожанина получается не только мещанин, но и гражданин.

[2012]

О странных и смешных словах

Часто люди смеются, говоря о словах, которые когда-то пытались проникнуть в язык, да не попали и забылись. А те слова, что удачно в языке обустроились, кажутся совершенно нормальными. Совсем как в анекдоте про “смешную фамилию Зайцев”.

Ха-ха-ха, мокроступы! Какая потеха! Кто мог даже предположить такую глупость, что столь дурацкое слово приживется? А интересно, почему глупость-то? Самокат и паровоз прижились – и ничего. Мокроступы совершенно в том же духе. Повезло бы больше – и никто бы не смеялся, а, наоборот, потешались бы над тем, что за уморительное слово было когда-то – не то галоши, не то калоши. Вместо нормальных обычных мокроступов.

А какой-нибудь летчик? Слово используется где-то с 1910 года (“Реалисты на руках перенесли его из экипажа к аэроплану, взобравшись на который летчик на открытом воздухе прочел лекцию об авиации”; “Московские ведомости”, 1910), но еще в 1912 году Блок называет стихотворение “Авиатор” и использует в нем слово летун. Видимо, какое-то время слово летчик казалось странным и искусственным. Наверно, летчик вместо авиатор – это было как мокроступы вместо калош. Не зря же возникла легенда, что слово летчик изобрел поэт Хлебников в 1915 году. В 1984 году Б. Слуцкий писал:

“Понадобилось перешагнуть порог

небес,

чтобы без всяких отсрочек

слово “летун” придумал Блок

и Хлебников чуть поправил:

“Летчик”.

(Мудрость языка)

Мой любимый сюжет с неприжившимся словом – это печальная история слова неделимое. Как часто случалось в русском языке, одно и то же слово и заимствовалось, и калькировалось. Иной раз приживались оба, распределив между собой сферы влияния (как объект и предмет). Французское individu, восходящее к латинскому individuus (“неразделимый, неделимый”), было вполне усвоено русским языком (индивид, индивидуум, индивидуальность). Хотя тоже, между прочим, не сразу приладились, как его склонять-то. Сначала писали: индивидуов, индивидуам. Ну, потом приспособили – ненужное отрезали, суффиксов прилепили. Однако в языке любомудров стала использоваться и калька – неделимое, точный перевод этого individu. Например, у Н. В. Станкевича в письме А. М. Неверову (“Моя метафизика”, 1833):

“Целое природы составлено из неделимых; каждое неделимое живет на основании общих законов, есть часть общей жизни природы… ‹…› Многие неделимые не сознают себя.

В дневнике А. В. Никитенко под 1841 годом:

“Не целое живет, а живут неделимые, которые одни могут страдать или не страдать. Заботьтесь же о неделимых, а целое всегда будет, так или иначе хорошо, независимо от вашей воли.

В книге К. П. Зеленецкого “Опыт исследования некоторых теоретических вопросов” (1836) читаем:

“Сие-то преимущественное, исключительное начало в истории народа сообщает ему особый его характер, неделимость, национальность и отличает его всем этим от других народов.

Значение это просуществовало в русском языке достаточно долго, хотя потом уже в качестве редкого. Так, Даль использует его для толкования слова особь: “Особь – неделимое, индивид; всякое отдельное существо или растенье”. А вот дневниковая запись Пришвина: “Реальность в мире одна – это творческая личность (творческое неделимое)”, 1928). Или у Бердяева: “Индивидуум есть неделимое, атом” (“Проблема человека”, 1936).

Однако в целом можно сказать, что слово неделимое в этом значении в русском языке не прижилось. Причина, видимо, кроется в сбивающей с толку внутренней форме слова. Как и латинский прототип, неделимое призвано было выражать идею того, что далее не делится, то есть единицы, или, как у Бердяева, атома, или кванта. Но из-за внутренней формы это слово тяготело к выражению несколько иной идеи – идеи слитности, цельности, неразрывной связи; то есть не единицы, а единства. Впрочем, и сам европейский прототип слова неделимое оказался носителем двух разных идей, постепенно дрейфуя от “схоластического” понимания в смысле “единица” к “романтическому” пониманию в смысле “единство”.

Интересно, что в русском языке два понимания для прямого заимствования размежевались словообразовательно: для нас индивид – единица общества, его атом, а индивидуальность – уникальное единство свойств человека в его цельности и неповторимости. Кальке же найти свое место в этом тонком семантическом процессе мешала внутренняя форма, провоцировавшая употребления одного типа, в то время как терминологическое представление о том, что неделимое – русский вариант слова индивид, подразумевало употребления другого типа; и калька так и не была вполне усвоена.

Любопытно, что это слово критиковал уже В. А. Жуковский в заметке конца 40-х годов XIX века “Философический язык”:

“Говорят неделимое, чтобы выразить individu; едва ли это слово останется в употреблении: оно не выражает вполне соединенного с ним понятия. Неделимость не значит единство; оно означает одну только материальную сторону предмета, только его неразделимость на части. Слово лицо выражает, кажется мне, его полнее и точнее. Впрочем, понятие individu не может быть выражено в разных случаях одним и тем же словом; например, мы не можем употреблять слово неделимое, как французы употребляют свое individu; никто не скажет: это неделимое у меня нынче обедает; этот неделимый очень глуп; его неделимость мне несносна. Это понятие должно быть раздроблено на многие выражения: лицо, личность – когда дело идет о человеке; единица, единичность – для выражения единства вообще; неделимость – для выражения единства материального. Не выдаю здесь предлагаемых выражений за счастливую находку; думаю, напротив, что они будут новым доказательством, сколь трудно выдумывать слова отдельно. Слово упрямо и причудливо: его нельзя взять силою; оно прячется от нас, когда мы его ищем и кличем, и вдруг нам является там, где мы найти его не ожидаем. Слово есть откровение.

“Слово упрямо и причудливо” – лучше и не скажешь. Как мы теперь знаем, русский язык приспособил для описания человека и слово лицо, и слово личность, и индивид, и индивидуальность, и индивидуум. А вот неделимому места не нашлось. А могли бы ведь как ни в чем не бывало говорить: “Меня восхищает его яркое неделимое…”

[2014]

Обидная личность

Недавно я услышала чудное выражение – прощеный выходной. Тут, конечно, все дело в поэзии. Прощеное воскресенье трудно вставить в стишок, а вот прощеный выходной запросто – это три ямбические стопы. Так что легко получается четырехстопный ямб, надоевший еще Пушкину: “Прости в прощеный выходной” – или, по образцу самой строки, “Четырехстопный ямб мне надоел”, ямб пятистопный: “Прошу простить в прощеный выходной”. Ну действительно, если есть Прощеный день и Прощеное воскресенье, а воскресенье – выходной день, почему бы и не сказать: прощеный выходной? Звучит это, конечно, своеобразно: непривычно сочетаются ссылки на христианское прощение и на то, что день нерабочий. Вроде как бузина с дядькой.

Но это только на первый взгляд: вспомним, что само слово воскресенье, тоже отсылающее к христианскому сюжету, в свое время вытеснило старое название этого дня – неделя (собственно, в украинском оно так и осталось). А не вытеснило бы – так бы и было: прощеная неделя, т. е. тот же прощеный выходной. Тут вспомним уж, кстати, что и русское слово праздник связано с идеей праздности, безделья, тогда как во многих других языках на этом месте будет слово, означающее “святой день”. С этой точки зрения прощеный выходной ничем не хуже, чем, скажем, праздник Пасхи.

Продолжая тему прощения обид и казусов, происходящих со словами, обратимся к еще одной любопытной истории. В последнее время в разных интернет-дискуссиях то и дело можно прочитать, что не надо, мол, переходить на личности.

Но интересно, что с выражением этим все не так просто. В современном языке переходить на личности большинство людей понимают в смысле “начинать говорить о конкретных людях”. Вот, например, ответы на вопрос о значении этого выражения:

…Отход от темы и обсуждение личных качеств оппонента / Когда конкретно на кого-то наезд / Люди спорят о футболе, а потом, когда у кого-то заканчиваются аргументы, он начинает обзывать второго, оскорблять. Это и называется “переходить на личности” /…это означает, что твой собеседник начинает лезть в твои личные дела / Допустим, вы делаете замечание кому-то о том, что данная работа выполнена недостаточно хорошо. Если после этого вы припоминаете прошлые недоделки, говорите: вот, ты такая бездарная, тупая, у тебя никогда ничего нормально не получается, это называется переход на личности. Вообще переходить на личности в споре не рекомендуется (http://otvet.mail.ru/question/38454592).

Обычно подразумевается, что человек упоминается в оскорбительном ключе. Но часто предостережение: “Не будем переходить на личности” – звучит сразу, как только упоминается конкретная фамилия.

А ведь еще не так давно у слова личность были другие значения: оскорбительный выпад против определенного лица, эгоистический корыстный мотив, интриги против кого-либо и т. п. Вот всего несколько примеров:

“Тот, который ни одной строчкой своею не красил порока, который сердцем служил всегда добродетели, подозреваем, благодаря личностям, Бог весть в чем (А. А. Бестужев-Марлинский. Письмо Н. А. Полевому от 18 мая 1833 г.).

Здесь, вероятно, личности – это, как мы бы сказали сейчас, интриги, подсиживание.

“Сперанский будет оценен в надлежащей мере только по смерти, когда начнется для него потомство и угаснут зависть и личности (М. Корф. Из дневника 1843 г.).

“Ничего доброго, ничего благородного, ничего достойного уважения или подражания не было в России. Везде и всегда были безграмотность, неправосудие, разбой, крамолы, личности, угнетение, бедность, неустройство, непросвещение и разврат (А. С. Хомяков. О старом и новом, 1839).

Кстати, это ведь не сейчас написано и не про сейчас, ну да ладно, не будем о грустном.

“Партии эти постепенно удалились от первоначального предмета спора и обратились к личностям, к сплетням, к настоящим размолвкам (В. А. Соллогуб. Теменевская ярмарка, 1845).

И тоже не про нашу оппозицию сказано… “Ах, боже мой, да это уже личности!..” (М. Н. Загоскин. Москва и москвичи. 1842–1850). Так что “Не будем переходить на личности” первоначально означало: “Не будем оскорблять друг друга”.

С. П. Шевырев в “Очерках современной русской словесности” (Москвитянин. 1848. № 1) писал о том, как изменилось значение слова личность:

“Прежде под именем личности разумели оскорбление, наносимое лицу; в таком смысле говорили: “Он сказал мне личность”. Теперь разумеют под именем личности все права человеческого лица на развитие и уважение.

Известен каламбур И. С. Тургенева, переданный Н. Златовратским в мемуарных очерках:

“…Вместо того, чтобы нам, романистам, пыжиться и во что бы то ни стало выдумывать “из себя” современных героев, – взять, знаете, просто, самым добросовестным образом биографию (а лучше, если найдется автобиография) какой-нибудь выдающейся современной личности и на этой канве уже выводить свое художественное здание. Конечно, при условии, что из этого не выйдет “личностей”!.. (Тургенев, Салтыков и Гаршин, 1897)

Возможность такого каламбура показывает, что какое-то время оставались активными оба значения слова личность – и старое, и новое. Потом, однако, старое было вытеснено. Утвердилось новое значение лишь в 20–30-х годах XIX века. Причем еще в 1858 году состоялся примечательный разговор Д. А. Смирнова с А. А. Жандром:

“В отношении к языку он (А. C. Грибоедов. – И. Л.), как сам признавался, пурист. Например, я спрашиваю о Завадовском:

– Скажите, пожалуйста, что это была за личность?

– Ради бога не убивайте меня.

Я вытаращил глаза.

– Не говорите “личность”, у нас под этим словом разумеется совершенно другое понятие.

– Да ведь это прямой перевод слова personnalité. То-то, что не прямой: personnalité – особа. Старик, видимо, ошибается.

Особа l’individu, – замечаю я.

– И personnalité. Ну бог с ним (А. С. Грибоедов в воспоминаниях современников, 1929),

Тут вот что любопытно. Разговор этот происходит в год (1858), когда написаны романы “Дворянское гнездо” Тургенева и “Обломов” Гончарова. И – есть человек, пусть и старый чудак, который не признает новомодного значения слова личность, а считает, что личность – только оскорбительное высказывание. Стоит задуматься об этом, ругая новые значения слов типа вызов или проект.

[2013]

Из какого сора

Чем приятна моя наука лингвистика, так это тем, что можно собирать материал или оттачивать инструментарий без отрыва от обычной жизни – разумеется, если держать уши открытыми. Разумеется, и физик, и астроботаник могут думать в троллейбусе, но вот находиться “в поле”, сидя при этом у телевизора или стоя в очереди, – так повезло не каждому. Особенно это, конечно, относится к тем, кто живет в стране изучаемого языка. Но даже если ты специалист, например, по санскриту, все равно полезно подумать и про русский: языковые механизмы-то везде одни. Да и вообще – любое наблюдение рано или поздно пригождается.

Так вот. Сижу я как-то раз на уроке музыки у своей дочери. И с интересом слушаю, как любимый педагог ей говорит: “Сейчас я тебе фонарь поставлю. – И дальше: – Играй от фонаря”. Разумеется, речь шла не о том, что он собрался поставить ребенку бланш под глазом. Фонарь – круглый, крестообразно перечеркнутый значок, которым обозначается пропуск в тексте: играть до фонаря, потом не играть, а от фонаря снова играть.

И тут меня постигло озарение.

Я подумала, что, наверно, популярные выражения от фонаря (“Все цифры написали от фонаря”) и до фонаря (“А ему все до фонаря”) пришли из жаргона лабухов. Он вообще очень обогатил язык. Дело в том, что профессия музыканта весьма сложная, требующая длительного обучения, специальных знаний и терминологии. При этом, скажем, приемы игры на скрипке веками остаются почти неизменными. Из поколения в поколение передаются и словечки. Кроме того, это работа очень массовая (если брать не элитарный слой музыкантов, а тех самых лабухов, играющих в ресторанах, на свадьбах и похоронах). Заметим, что лабухи работают не где-то в цехах и лабораториях, а в самой гуще народной жизни, и их профессиональный жаргон на слуху. А с другой стороны, ресторанные музыканты зачастую вплотную соприкасаются с криминальной средой, и жаргон их смешивается с блатным жаргоном. Наконец, стоит отметить, что этот язык включает не только большое количество иностранной, в основном итальянской, терминологии, но и еврейские элементы – ведь среди музыкантов традиционно было много евреев.

Конечно, в этом жаргоне много такого, что никогда не выходит за его рамки – просто потому, что непосвященному непонятно, а если и понятно, то не смешно. Например, такие выражения, как в до мажоре (“нагишом”), полный бекар (“неудача”), залиговать (“присвоить”), синкопа (“хромой человек”). С до мажором понятно, это самая простая тональность – мажорная и без знаков при ключе. Отсюда и идея наготы. Бекар – знак, отменяющий диез или бемоль, то есть тут выражена идея “ничего”. Отсюда и ассоциация с неудачей. Хотя было бы понятно, если бы неудача называлась и бемоль, ведь это знак понижения на полтона. Но бемоль в жаргоне музыкантов имеет другое значение – пузо (значок действительно “пузатенький”). Залиговать – значит соединить, сыграть ноты слитно, отсюда и новое значение. Как бы прихватил чужое заодно со своим. Ну, с синкопой тоже ясно. Но все это чисто цеховое. Как, например, и чрезвычайно выразительное лабать жмурб (“играть на похоронах”).

А вот выражение под сурдинку давно вошло даже и в литературный язык. Сурдина – приспособление, меняющее звучание музыкального инструмента. У струнных это что-то типа гребешка или зажима, с которым инструмент звучит приглушенно. Отсюда и переносное значение – “втихомолку”. А вот что касается жаргона, то тут утверждать я не могу, самостоятельных исследований не проводила, да и вообще происхождение подобных единиц – обычно дело темное, но считается, что именно из языка лабухов (во всяком случае, через него, а потом через жаргон стиляг) пришли не только такие малоизвестные за пределами сленга слова, как берлять (“есть”) и качумать (“молчать”), но и всем знакомые лажа (“Не лажает тот, кто не лабает”), хилять (“идти”), чувак (в переводе не нуждается) и многие другие. Вспоминается популяризированная Аксеновым формулировка: “Чувак на коду похилял” (о смерти Сталина). Вообще выражение хилять на коду в прямом (“выходить на коду”) и переносном (“умирать”) смысле очень характерно. Во-первых, в нем сочетается чисто жаргонное слово и музыкальный термин, а во-вторых, по нему видно, что этот язык приспособлен для описания как музыки, так и жизни.

На таком фоне от фонаря и до фонаря смотрятся весьма органично. Ну а лампочка может появляться на месте фонаря (“Мне все до лампочки”) под действием типичного для фразеологии механизма замены элементов по признаку смысловой или фонетической близости: катить бочку – катить баллон на кого-л.; потом появляется и вариант крошить батон на кого-л., с собственным вариантом крошить булочку. И уже трудно увидеть что-то общее в выражениях катить бочку и крошить булочку.

Предаваясь этим увлекательным размышлениям, я добралась до дома и стала смотреть, что говорят о происхождении выражений от фонаря и до фонаря. Оказалось, есть версия, что они связаны с фонарщиками, которые ходили от фонаря к фонарю и зажигали их – или, соответственно, гасили. Ну не знаю, по-моему, это фантазия.

Обнаружилась и еще одна версия – что, впрочем, было ожидаемо: во фразеологии все как в психоанализе. Чуть ли не любое выражение можно выводить из понятно чего. Так вот, есть теория, что выражения до фонаря, до лампочки, от фонаря происходят из языка шахтеров. В прежние времена они использовали для освещения не налобный фонарь на батарейках, а нечто вроде подсвечника, окруженного специальной защитной решеткой, который носили на поясе. Соответственно осветительный прибор оказывался в непосредственной близости от причинного места. Поэтому слово фонарь стало заменять в разных выражениях неприличное слово (метонимия, то есть перенос наименования по смежности). Что ж, определенная логика в этом есть. Во всяком случае, в слове офонареть “фонарь” точно заменяет слово из трех букв. Косвенное подтверждение такому объяснению состоит в том, что аналогично можно описать и выражение по барабану (“А мне все по барабану”). Имеется в виду барабан, который висит на шее барабанщика. Все это тогда попадает в ряд выражений типа от балды или до звезды.

Признаться честно, мне больше нравится моя версия о приличном, музыкальном, происхождении выражений от фонаря и до фонаря. Но самое интересное состоит в том, что в каком-то смысле это не важно. Языковые выражения, по-видимому, часто имеют множественную мотивацию. Человек, который первым употребил выражение, имел в виду одно, а тот, который подхватил выражение, – услышал в нем что-то свое и вбросил его в речь уже с этой новой внутренней формой. То есть этимология выражения необязательно линейна, причем касается это не только фразеологических единиц, но и слов. А кстати, если в речи есть частотное выражение от фонаря (скажем, в музыкальном смысле), вполне естественно его переосмыслить как эвфемизм, даже и без привлечения шахтерского фонаря.

[2010]

Я согласен на медаль

Область согласия в нашем обществе страшно мала и все уменьшается. Единственной, пожалуй, несомненной точкой консенсуса было 9 Мая, теперь вот и этот символический капитал в значительной части профукан, поставленный на карту в политических играх. Но все же есть кое-что. Например, едва ли найдется кто-то, кто без уважения относится к медали “За отвагу”. Тому есть две причины. Во-первых, это медаль за личную, индивидуальную храбрость, проявленную именно и конкретно на поле боя. Во-вторых, эта награда не для начальников, а для солдат, сержантов, максимум младших офицеров, т. е. тех, кто рискует в первую очередь своей, а не чужой жизнью.

В силу этих обстоятельств медаль “За отвагу” обладает некой непосредственной нравственной очевидностью. Она продолжает традицию солдатского Георгиевского креста за “неустрашимую храбрость”, о котором в Статуте было сказано: “Сей знак отличия приобретается только на поле сражения, при осаде и обороне крепостей, и на водах в морских битвах. Оный дается единственно тем нижним чинам, кои, действительно служа в Сухопутных и Морских войсках, отличат себя особенною храбростию против неприятеля”. Трогательно, впрочем, продолжение: “Само собою разумеется, что во всяком случае право на удостоение знаком отличия Военного Ордена приобретают те только нижние чины, кои, при совершении подвигов, соединят с храбростию точное послушание начальникам”.

Медаль “За отвагу” была учреждена в 1938 году. Нельзя не признать, что выбор названия был необыкновенно удачным. Такие стилистические находки случались иногда в эпоху Большого стиля. В русском языке очень много слов с похожими значениями: храбрость, смелость, бесстрашие, неустрашимость, доблесть, мужество, стойкость, геройство, героизм, подвиг. Удаль, отчаянность, лихость и молодечество, в конце концов. Все они, конечно, уникальны. Слово отвага обладает рядом важных особенностей. В нем есть некая приподнятость, но без чрезмерного пафоса.

Пафос – продукт скоропортящийся. В отличие от слов доблесть, подвиг или героизм, в которых силен элемент интерпретации, в отваге есть та самая непосредственная очевидность. В этом слове есть ссылка на конкретное действие (то, на которое человек отважился). Тут отвага отличается от смелости и храбрости, которые указывают просто на присущие человеку свойства (хотя и эти свойства, конечно, должны в чем-то проявляться, но об отваге говорится именно по поводу конкретного поступка). А также от мужества, которое может проявляться и пассивно – скажем, человек может мужественно, но неотважно выносить голод, холод и лишения. Наконец, в отваге есть указание на благородный мотив.

В свое время, когда появился советский фильм про трех мушкетеров, я сразу обратила внимание на строчку в одной из песен из этого фильма: “Враги полны отваги”. Вообще-то отвага обычно бывает у своих, а у врагов – ну, разве что храбрость.

Страх – одна из базовых эмоций, которая есть не только у человека, но и у животных. И слова, которые указывают на победу над страхом, в разной степени физиологичны. Так вот, в отваге, в отличие, например, от той же храбрости, вообще нет никакой психосоматики. Отвага – это чистое торжество духа.

История слова отвага весьма интересна и поучительна. Недавно мой коллега Ю. Кагарлицкий изучил историю “позитивных характеристик воина на поле боя” в русском языке. Выяснилось, как, впрочем, обычно и происходит с историей слов, что изменение смыслового наполнения и оценочного потенциала слов храбрость, смелость, мужество, отвага связано с изменением представлений о человеке вообще и о воинской доблести в частности. Со словом отвага дело, коротко говоря, обстояло так.

Русское слово отвага, согласно Фасмеру, восходит к немецкому wagen (“рисковать”) и попало в русский язык через польское и чешское посредство во второй половине XVII века. Первоначально оно указывало на отчаянную решимость, причем могло использоваться как в положительном, так и в отрицательном контексте. Для Петра, который мечтал превратить армию в отлаженный механизм, отвага была сомнительной воинской доблестью, граничащей с безответственностью. Он это слово недолюбливал. В рационалистическую екатерининскую эпоху уже общепринятым было мнение о том, что тактическая выучка и правильное оружие важнее для исхода битвы, чем персональная храбрость. Кстати, к врагам тогда как раз часто применялось слово отвага. Интересно, что Суворов придавал огромное значение смелости солдата как его способности держаться бодро, неробко отвечать начальству. Он полагал, что из запуганного крестьянина не получится настоящий солдат. Нужно сначала воспитать в нем хотя бы какое-то самосознание и достоинство. Отвага же не попала в число ключевых слов “Науки побеждать”.

В XIX веке ситуация меняется. Осмысление итогов Отечественной войны и роли в ней “воинственного народа” – казаков – на фоне общих романтических устремлений того времени привело к тому, что понятие отваги оказалось очень даже востребованным. Чрезвычайно любил это слово, понятное дело, Денис Давыдов. С другой стороны, кавказский военный опыт и вся проблематика борьбы с дикими и гордыми горцами, в особенности популяризованная Бестужевым-Марлинским, повысили ценностный статус индивидуальной смелости и даже безрассудства. В результате всего этого слово отвага постепенно окрасилось исключительно положительно. Таковым оно осталось и в XX веке, только обросло новыми смыслами. Дикость из него постепенно ушла, сменившись чистотой помыслов. Как мы помним, Пастернак назвал отвагу даже “корнем красоты”.

И вот я еще о чем подумала. В “Горе от ума” есть такой эпизод. Фамусов восторженно рассказывает об умеющем жить Максиме Петровиче, который нарочно оступается и падает, чтобы посмешить вышестоящих, и карьера его в полном порядке. Чацкий же оптимистично возражает, что никто не захочет

“Хоть в раболепстве самом пылком

Теперь, чтобы смешить народ,

Отважно жертвовать затылком…

Очень хлестко, “пылкое раболепство” – смешно, и насчет затылка тоже обхохочешься. Но вот что интересно. И самому автору, и его герою Чацкому совсем не чужда была военная романтика. Но вот Грибоедов язвительно описывает угодничество и готовность подслужиться и согнуться вперегиб при помощи слова отважно, связанного тогда в первую очередь с образом всадника в бурке, который с жутким визгом мчится по горам, подняв над головой саблю, не ведая страха, не зная жалости. Так что для современников этот пассаж звучал еще намного гротескнее, чем для нас.

[2010]

Заместительница

Моя в то время девятилетняя дочь спросила, что значит: “И будет карточка пылиться / На полке пожелтевших книг” из песни “На поле танки грохотали”. Это мне напомнило, как заинтригован был знакомый иностранный профессор, увидевший в Москве надпись “Замена элементов питания”. Я его разочаровала, объяснив, что речь всего лишь о батарейках в часах. Дочке я, естественно, сказала, что карточка – это фотография (как теперь говорят, фотка). Конечно, сразу напомнила:

“Видишь – карточка помята,

В лыжных курточках щенята –

смерти ни одной

из песни Д. Сухарева “Альма-матер” (не знаю, кстати, почему через дефис, но так традиционно пишут по-русски). Разумеется, продекламировала и пастернаковское “Я живу с твоей карточкой, с той, что хохочет” (“Заместительница”). Да что там, моя питерская тетя до сих пор иногда называет фотографии карточками.

Дочь была совершенно удовлетворена, но сама я продолжала думать над словом карточка. Дело в том, что карточка, в принципе, – это прямоугольный кусочек картона (сейчас иногда не картона, а пластика), который что-то такое фиксирует, подтверждает, удостоверяет. Действительно, некоторым образом заместительница. Не мудрено, что со временем меняются те объекты, на которые это слово указывает. Вспоминается наблюдение В. Шендеровича:

“Знаки времени

На дне рождения моей шестилетней дочери, в 1992 году, чинно беседовали два ее кавалера – сын журналиста и сын бизнесмена.

– У тебя есть визитная карточка? – поинтересовался сын журналиста.

– Только кредитная, – не переставая жевать, ответил сын бизнесмена.

И правда – раньше снимались на карточку, а теперь снимают с карточки. Визитные карточки, впрочем, это у Бунина, теперь их чаще называют визитками, а раньше-то визиткой называли вид полуфрака, кафтанчика, сюртука. Именно и только такое значение представлено в словарях В. И. Даля и Д. Н. Ушакова. Сейчас визитками называют еще маленькие сумочки, обычно мужские (они же борсетки, они же… лучше умолчим). Но не будем отвлекаться.

Слово карточка есть еще у Пушкина (да и раньше есть, еще в XVIII веке), причем сразу в двух значениях – и как визитная карточка, и как уменьшительно-ласкательное по отношению к игральной карте. Вообще в текстах XIX века слово карточка в подавляющем большинстве случаев относится либо к визитной карточке, либо – уже позже – к фотографии (в составе сочетания фотографическая карточка или просто – карточка):

“Хорошо еще, что сегодня в четырнадцати домах не было хозяек у себя, я оставила карточки, а в восьми домах приняли – надо было тащиться на лестницу! – со вздохом прибавила она (И. А. Гончаров. Май месяц в Петербурге, 1891).

“Она встала и, сняв шляпу, взяла на столике альбом, в котором были фотографические карточки сына в других возрастах. Она хотела сличить карточки и стала вынимать их из альбома. Она вынула их все. Оставалась одна, последняя, лучшая карточка. Он в белой рубашке сидел верхом на стуле, хмурился глазами и улыбался ртом. Это было самое особенное, лучшее его выражение (Л. Н. Толстой. Анна Каренина, 1878).

Впрочем, например, у Чехова, помимо карточек фотографических и визитных, есть и много карточек, связанных с переписью населения:

“Для переписи я пользовался карточками, которые были напечатаны для меня в типографии при полицейском управлении. ‹…› Я записывал только наличных членов семьи; если мне говорили, что старший сын уехал во Владивосток на заработки, а второй служит в селении Рыковском в работниках, то я первого не записывал вовсе, а второго заносил на карточку в месте его жительства. ‹…› У меня отмечено на карточках немало мастеров, без которых не обойтись в городе: столяры, обойщики, ювелиры, часовые мастера, портные и т. п. (А. П. Чехов. Остров Сахалин, 1895).

Боюсь, что с тех пор ситуация с переписью изрядно ухудшилась.

Двадцатый век знает и множество других карточек: и хлебные, и почтовые, и учетные, и пр. Любопытно вот что. В словаре Ушакова (1-й том вышел в 1935 году) значения даются в таком порядке: 1. Фотографический снимок; 2. Визитка в современном смысле; 3. Удостоверение (членская карточка); 4. Здесь процитирую: “Бланк с отрезными купонами для получения служебных пайков, нормированных продуктов и товаров (нов. офиц.)” (продовольственная карточка, сахар по карточкам); 5. Меню (это значение было и в XIX веке, потом пропало. Есть, впрочем, карта вин); 6. Картонный прямоугольник – каталожная, библиотечная карточка (когда мы начинали работать над синонимическим словарем, а было это четверть века назад, компьютеров у нас еще не было, и мы собирали примеры, выписывая их на карточки); 7. Игральная карта.

В современном словаре под редакцией Кузнецова – примерно то же, только в другом порядке, начиная с каталожной. Конечно, в новых словарях должны быть всякие банковские, кредитные, дебетовые, скидочные, бонусные и прочие карточки. Тут еще интересно, что в современном языке все эти карточки все чаще называются картами. Это результат типичного для нынешней ситуации повторного заимствования: платежное средство называют картой, потому что есть английское слово card, хотя по значению больше подходило бы русское карточка. И социальная карта официально называется именно картой, и в объявлениях пишут: “Кредитные карты временно не принимаются”, хотя спрашиваем мы часто: “Карточкой можно заплатить?”

Что до словаря Кузнецова, забавно только, что там есть “автобусная, трамвайная карточка (месячный билет для проезда в общественном транспорте)”. Конечно, словарь же питерский. В Москве слова карточка в этом значении не знали, а говорили проездной или проездной билет (в транспорте объявляли: “Проездные и единые билеты предъявляйте окружающим вас пассажирам”). Нынешние электронные картонки официально называются билетами, хотя устно их могут называть и карточками.

Вообще слово билет имеет похожий смысл и во многих контекстах конкурирует с карточкой. Я, кстати, вспомнила, фрагмент из “Войны и мира”, где княжна Марья обсуждает с мужем воспитание детей:

““…Когда я вечером дала ему билетец, он опять жалостно расплакался, целуя меня. С ним все можно сделать нежностью”.

– Что такое билетец? – спросил Николай.

– Я начала давать старшим по вечерам записочки, как они вели себя.

Мне в детстве еще казалось странным употребление здесь слова билетец (признаться, педагогический прием казался странным тоже, но это ладно).

Билет и карточка конкурируют и в значении “удостоверение, мандат”. Я тут посмотрела знаменитый Safire’s Political Dictionary. Умерший несколько лет назад Уильям Сэфайр много лет вел еженедельную колонку On Language в New York Times Magazine. Из этих колонок и составился его политический словарь. Так вот, там, в частности, фигурирует выражение card-carrying – первоначально, в 30-е годы, о коммунистах – чтобы отличить настоящего ярого и рьяного коммуниста от попутчиков и сочувствующих, – а потом и о республиканцах и прочих. Я подумала, что card-carrying Communist надо, пожалуй, переводить как “коммунист с партбилетом”.

[2011]

Разосвоение

Пару лет назад, 29 октября, накануне Дня памяти жертв политических репрессий, у Соловецкого камня на Лубянке проходила ежегодная акция “Возвращение имен”. С десяти утра до десяти вечера читали имена – только расстрелянных, и только в Москве. Читают уже несколько лет, и еще на несколько лет осталось. Это действо трагическое и прекрасное, и огромная очередь – лучшая очередь в мире, наверно. Кто побывал там, тому бесполезно уже рассказывать, что “убивали друг друга” или “уничтожали именно интеллигенцию”. Да, и друг друга, и профессоров со священниками, но, Боже мой, – колхозники, кустари, сторожа церкви при кладбище, конюхи, пастухи, работники артелей инвалидов.

Вот я, собственно, об этих артелях – перехожу к лингвистике. Вы меня извините, но даже в такой день я не могу заткнуть уши. Этот день, среди прочего, показал мне, что ушло или решительно уходит из активного словарного запаса слово артель. Я слышала, как не меньше пяти человек произнесли его как артэль.

Дело тут вот в чем. Вообще звук “э” после парных твердых согласных русскому языку не свойствен, и сначала даже в заимствованных словах согласные перед “э”, видимо, смягчали (Пушкин рифмует свете – Гете). Потом возникла мода не смягчать, чтоб ближе к иностранному произношению. Но все это так и осталось непоследовательно и индивидуально. В целом произношение с твердым – знак иностранности и новизны. Но у каждого слова своя судьба. Компьютер с мягким “т” говорит лишь небольшая часть даже уверенных пользователей. Большинство говорит тэмп и тэзис, но всегда тема и скорее термин, чем тэрмин. Доходит до смешного. Все говорят текст, но можно услышать интертэкст. А произношение терапэвт часто встречается в медицинском жаргоне. Ну и так далее. Помните, кстати, Папанова в “Бриллиантовой руке”: “Достаточно одной таблэтки?” Между прочим, слово таблэтка сейчас есть в компьютерном сленге.

Тут важно, что если человек увидит незнакомое иностранное слово, то прочтет его скорее без смягчения. Интересно, кстати, что певец Александр Градский уже лет тридцать упорно произносит стэзя – хотя это пусть и книжное, но вполне славянское слово: там тот же корень, что в слове стёжки (-дорожки). Впрочем, не только он. Немосквичи часто говорят Срэтенка.

Так вот. Если заглянуть в орфоэпический словарь под редакцией Аванесова, мы увидим, что произношение пионэр, музэй и шинэль помечены там как “неправ!”, а к артель – даже варианта артэль там не дается, пусть и в качестве ошибочного. То есть лексикографы не предполагали, что кто-то может захотеть так произнести.

Слово артель очень старое, произносилось всегда со смягчением. Вообще артель много веков была важной формой экономической организации в России. Это было что-то вроде мобильной общины с коллективной ответственностью и круговой порукой – так примерно ее суть определяли многочисленные бытописатели. И каких только артелей не было – от артелей бурлаков до артелей переводчиц. Роль артели долго сохранялась в экономике СССР, пока Хрущев не уничтожил артель как класс во второй половине 50-х – уничтожил грубо, злодейски, с безвозмездным отобранием собственности, с аннулированием обязательств. Закатал в асфальт, словом. Осталось по мелочи – старательские, художественные артели, да и те сильно урезанные в правах.

Я родилась вскоре после этих драматических событий, и на моей памяти слово артель еще сохраняло непрерывность своего активного бытования. Мне и в голову не приходило, что его можно произносить иначе, чем с мягким “т”. В мультимедийном Корпусе на слово артель выпадают одиннадцать кусочков из классических советских фильмов, начиная с 50-х годов, и во всех четко звучит артель с мягким согласным. Мои знакомые, кого спросила, ровесники плюс-минус, тоже ответили, что никакой артэли не слыхивали (увы, нет возможности здесь рассказать про региональные особенности, в другой раз). Я, естественно, посмотрела поэтический корпус. Ну, ни рифма постель – артель, ни рифма цель – артель нам тут ничего не доказывают. Но вот М. Шейнкер напомнил мне прекрасное стихотворение молодого Бродского “Теперь все чаще чувствую усталость” с изумительной неточной рифмой теперь – артель. Очевидно, что при такой рифме тэ здесь быть не может, иначе сама рифма пропадает. Я решила поискать, нет ли записи этого стихотворения. Бродского не нашла, зато нашла двух мелодекламаторов, из которых один читает нормально, а другой умудряется произносить артэль. Бродский, думаю, переворачивается в гробу.

И вот тут начинается самое интересное. Мой младший коллега Борис Иомдин написал мне: “Я до сегодняшнего дня даже не знал, что нормативно «артЕль» (и точно никогда не слышал такого произношения)”. А потом написал снова: “Удивительно: я послушал в МУРКО, там во всех примерах только «артЕль». И большинство из этих фильмов я явно видел. А тем не менее ощущение таково, что произношения «артЕль» я никогда не слышал и оно очень режет слух”. Мы с ним прослушали десятки исполнений “Дубинушки” (это тоже Боря придумал, там ведь – помните? – “Это песня рабочей артели”), но не сошлись во мнениях, что произносит Шаляпин. К сожалению, объем не позволяет мне рассказать об этом подробнее, но фонетика оперного пения – это вообще немножко отдельная вещь. Впрочем, опыт каждый может повторить в домашних условиях.

Важнее другое. Боря провел опрос вКонтакте, сразу набежало 200 человек, в основном молодежь, и варианты те и тэ распределились примерно поровну. Не забудем, что кто-то наверняка жульнически заглянул в словарь, что слегка исказило результаты в сторону произношения с мягким “т”.

Что же мы видим? Слово артель существовало в русском языке за века до того, как вообще возникла манера не смягчать в иностранных словах согласные перед “э”. Это было активное слово, и оттого существовала непрерывная традиция его произнесения. И вот лет через двадцать после того, как артели были разгромлены, появляется поколение носителей русского языка, для которых это слово уже в пассиве. Они его знают, читали, даже, возможно, слышали иногда, но в ушах не навязло. Поэтому, столкнувшись с ситуацией, когда его надо прочесть, читают как малознакомое иностранное: артель – как картэль (кстати в “Евгении Онегине” – то “дуэльный вызов или картель” – “т”, наверно, стоит смягчать?). Подчеркну: слово артель интересно не тем, что “т” в нем может смягчаться или не смягчаться (это-то пустяки, очень многие слова имеют произносительные варианты), а именно разрывом – старшее поколение и представить себе не может произношения этого слова с твердым “т”, а младшему и в голову не приходит, что можно смягчать. Вот, замечу апропо, что я больше всего люблю в моей науке – эту возможность пощупать живую и теплую материю языка.

Один читатель написал мне:

“Вообще – тяжелое чувство оставляет это понятие. Сколько с ним было связано надежд на лучшую долю… Только почему один Хрущёв? Да, там, печати некуда ставить: http://gavposad-kraeved.ru/dokumenty-iz-istorii-goroda-i-rajona/1900–1950-god/1923-god/1923-00-00-istoriya-skomovskoj-arteli-krasnyj-skomovec/ Дело в том, что артель последовательно выхолащивали. Выбивали даже сам признак вольной и сытой жизни. Превратив, последовательно, в аналог бригадного подряда, дальше – в шабашку, дальше – в вахтовый метод. А ведь это, по смыслу – венчур, стартап (19.11.2013 в 20:24).

Да, видимо, история артели вообще чрезвычайно важна для понимания экономической истории нашей страны. Вот я тут нашла небольшую поэму Бориса Ручьева “Артель-бригада” (1932), сюжет которой состоит как раз в том, что вольная плотницкая артель превращается в бригаду – “боевую единицу” и “звено”. Ясно сформулировано, чем плоха артель – “лишь себя спросив”:

“Так без перебоев,

зноем ли, метелью,

вызнав все четыре

дальних стороны,

проходили крепкой

да сквозной артелью

двадцать безыменных

плотников страны.

…………..

Тут бы нашей сказке

и конец. Да только –

дождевою осенью,

ветровой порой

нашу молодую

звонкую артёлку

привели дороги

на Магнитострой.

…………………….

Дали нам старшину другого,

дали нового вожака.

…………………….

он сказал нам, что мы – бригада,

и всегда шагал впереди.

– Разве дело, – в упор сказал он, –

если вы, лишь себя спросив,

век шатаетесь по вокзалам,

а республика просит сил?

В тридцать первом, научившись с толком

силы, дружбу, честь оберегать,

умерла последняя артёлка,

чтоб родиться лучшей из бригад.

А бригада – слово не водица,

главное, железное, одно,

это – боевая единица,

наступленья верное звено.

Здесь, кстати, еще замечательно ласкательное артёлка, невозможное, конечно, при произношении артэль.

Итак, произошло “разосвоение”. А хорошее слово, жаль. Вот переводчик В. Голышев чудесно сказал недавно в интервью на Colta.ru о трудности перевода Джойса: “Разве что какую-то артель собрать, которая будет советовать…” Но что поделаешь, жизнь.

А как же, возможно, спросите вы, выражение артель Напрасный труд (бессмысленная, плохо организованная работа)? Нет, оно пока не исчезло, только все чаще можно увидеть вариант кооператив Напрасный труд. Погуглите, если не верите.

2013

Ковбойские панталоны

Лет сорок назад считалось, что самое интересное, самое важное для лексикологии – это описывать абстрактные слова. А конкретная лексика – что, там ведь никакой системности, красивого строгого толкования не составишь. А сейчас наука поворачивается лицом к конкретным словам. И вот тут возникает множество проблем, одна из которых – это проблема уходящей натуры.

Недавно я читала разбор некоторых ошибок словарей, написанный известным лингвистом В. И. Беликовым (он для лексикографов как та самая щука в море. А поисковая машина “Яндекс” уважительно спрашивает его: “Вы робот?”). Меня позабавил такой сюжет.

В советском варианте русского языка слово панталоны в значении “мужские брюки” быстро устарело, что и было отражено во всех толковых словарях, начиная с довоенного под редакцией Д. Н. Ушакова; так во всех ленинградско-петербургских словарях, в частности в БТС. Так было и в разных изданиях словаря Ожегова. Но в словаре с двойным авторством (С. И. Ожегов и Н. Ю. Шведова) и в последнем словаре Шведовой (2007) помета “устар.” пропадает, а толкование меняется: “Длинные мужские штаны (в прежнее время обычно белые)”. Конечно, “устранение пометы – ошибка: панталонами брюки давно никто не зовет, но что относительно их цвета «в прежнее время»? У Гоголя в «Мертвых душах» упомянуты панталоны белые, красные и серенькие. Разнообразие цветов характерно и для всех текстов XVIII – начала XX века, то же и в ранних текстах советского времени: у Александра Грина в «Блистающем мире» (1923) упомянуты черные панталоны, у Ильфа и Петрова в «Двенадцати стульях» (1927) – кофейные с черными лампасами” (В. И. Беликов.…Справочники устаревают и требуют корректив? 2009).

От себя добавлю знаменитое мандельштамовское: “И клетчатые панталоны, / Рыдая, обнимает дочь” (“Домби и сын”, 1913, 1914).

Конечно, в языке эмиграции это слово держалось дольше (как тут не вспомнить рассказ Е. А. Земской, гостившей в Америке у коллеги, которая была из старых эмигрантов. Та объясняла, что можно помыться в кадке, или купели, – имея в виду джакузи). Беликов цитирует В. В. Набокова, который, кажется, последний раз воспользовался словом панталоны в собственном переводе “Лолиты” (1965): “Она [Долорес] была в клетчатой рубашке, синих ковбойских панталонах и полотняных тапочках”. “Чтобы яснее представить внешний вид этих синих панталон, стоит заглянуть в английский оригинал, где сказано: She wore a plaid shirt, blue jeans and sneakers; современный переводчик, не задумываясь, перевел бы в синих джинсах и кроссовках”.

Безусловно, современный переводчик так бы и поступил, но был ли бы он прав? Нет, с джинсами-то все ясно, но кроссовки… Слово sneakers может обозначать разные вещи: кеды, теннисные туфли, обувь на каучуковой или резиновой подошве, кроссовки. Но что касается кроссовок, то тут важно иметь в виду, что действие у Набокова начинает разворачиваться в 1947 году (не считая предыстории героя). При этом в течение первой половины XX века спортивную обувь использовали для занятий спортом. Только в 50-е годы возникла подростковая мода носить кроссовки с обычной одеждой. Особенно этому способствовал культовый фильм 1955 года “Бунтарь без идеала” (Rebel without a Cause) с Джеймсом Дином. Так что в 1947 году на Лолите, видимо, были так называемые парусиновые туфли. Такая летняя обувь на плоской подошве, из грубой ткани. А до фильма “Бунтарь без идеала” (он же “Бунтовщик без причины”) она и вовсе не дожила трех лет. И если бы даже не было собственного набоковского перевода с его полотняными тапочками, переводчик не должен был бы писать кроссовки. Но разве же за такими вещами можно уследить? И где тот словарь, в котором это сведение можно почерпнуть? Увы!

Вот вернемся к джинсам. Помню, в детстве было еще такое слово – техасы. Конечно, оно не успело получить лексикографической фиксации. И вот поди теперь узнай, что это было – то ли синоним джинсов, то ли название советской подделки под джинсы.

В связи с джинсами я задумалась еще о шароварах. Сейчас шаровары в большой моде; их еще называют афгани, али-баба, зуавы, аладдины, а то и просто штаны с мотней. Но вот откуда-то из глубин детской памяти выплыли совсем другие шаровары: детские зимние штаны, у которых внизу были продернуты резинки, они натягивались на валенки, и можно было спокойно кататься с горки – снег в это сооружение не попадал. Шаровары, наверно, потому что свободные и внизу собранные на резинку. Я решила посмотреть, много ли людей помнит этот предмет. Поспрашивала ровесников – помнят. Собралась поискать в интернете. Но как выловить нужные шаровары в море современных зуавов? Поискала на шаровары с начесом. Ну, разумеется:

“Зимой на детей надевали широкие шаровары с начесом поверх валенок.

Я еще помню (удивительно, что еще помню…), как девочки носили толстые шаровары с начесом зимой, а поверх обязательно было надето платье с шерстяной кофтой или юбка с оной кофтой. Потому что как в шароварах и кофте вроде как не прилично (шаровары не брюки же).

“Бывало, прибежишь домой к ночи – шаровары “начесом” до того заледенеют, что ставишь их к печке вместе с примерзшими к ним валенками…

“А одеться мне – раз плюнуть: шапка завязана, шарф на шее, ноги – в валенки, поверх – шаровары с начесом… Ремни креплений покрепче застегнуть… И вперед!

В памяти эти шаровары лежат где-то в соседней клетке с простыми колготками (простые противопоставлялись эластичным). Вот мы состаримся, умрем, и никто не вспомнит про шаровары с начесом.

Проводя изыскания в интернете, я обнаружила, что еще одни шаровары (короткие шаровары) остались вне моего личного опыта. Это были свободные, собранные внизу на резинки, черные пузырящиеся трусы (можно было изготовить из сатиновых семейных трусов, вставив резинки), которые девочки носили на физкультуру. Когда я в 1970 году поступила в школу, физкультурная форма – по крайней мере в Москве – была уже другой.

Говорят, шароварами называли еще такой жуткий предмет женского туалета: длинные, чуть не до колена, невероятных цветов штаны, которые носились под юбку “для тепла” (почему шаровары, а не панталоны? Ведь больше похожи!). Я, впрочем, их знала под названием штаны или теплые штаны. Но такие вещи вообще плохо отражаются в словарях по соображениям деликатности. В свое время коллеги обнаружили, что слова трусы и майка не входят ни в какие лексические минимумы и не попадают даже в некоторые довольно большие словари.

Что до шаровар, то кто-то называл так и тренировочные брюки. Наверно, были и еще варианты. И все это, все это пропадет, как будто и не было. Современные шаровары соединятся – уже соединились – напрямую с шароварами Тараса Бульбы, а столь непохожие на них несчастные сиротские шаровары с начесом, в которых миллионы советских детей проводили счастливые часы на горках, уйдут, не оставив следа. Потому что лексикография неповоротлива, а жизнь скоротечна.

[2010]

Старые новые слова

Появление в языке каждого нового слова – это отдельная история, иной раз долгая, запутанная или загадочная. Иногда людям кажутся новыми слова, которые на самом деле существуют в языке не одну сотню лет, а иногда о совсем новых словах люди уверенно заявляют, что слышат их всю свою жизнь, что все всегда только так и говорили. Нередко люди воспринимают одно и то же слово совершенно по-разному, и при этом они непримиримы.

Недавно у нас в Институте русского языка им. В. В. Виноградова РАН был такой случай. При обсуждении словарных статей один из коллег сказал, что ему не нравится слово задействовать, которое другой коллега употребил в своем словарном толковании. Началось жаркое обсуждение. Некоторые, особенно молодые, говорили, что, мол, обычное слово, ничего такого, даже очень полезное, и непонятно, чем его можно было бы заменить (использовать, привлечь подходят, но не всегда хорошо). Другие, особенно те, что постарше, говорили, что слово действительно так себе – что-то в нем есть неприятное: то ли оно канцелярское, то ли просто какое-то новое и в языке не прижившееся, то ли еще что.

Что же мы увидим, если заглянем в Национальный корпус русского языка (ruscorpora.ru)? Действительно, в последние лет тридцать это слово используется нередко и в довольно разнообразных контекстах:

“Были интересные вопросы: о перестройке (что нужно задействовать страх, кроме пряника (Н. М. Амосов. Дневник, 1987).

“Дайте хоть в этом году возможность задействовать наши резервы, включить хозрасчетные стимулы (Труд. 01.01.1989).

“В наших перформансах-акциях в качестве зрителей и участников были задействованы также многие московские художники, литераторы, музыканты (Родник. 1989).

“В этом году организаторы впервые отступили от традиции, не задействовав старинное строение в качестве естественной декорации, – уж очень ненадежна погода! (Театральная жизнь. 05.26.2003)

“Сотни две камер сразу задействованы, павильонов съемочных под сотню, не чета нашим киностудиям (Техника – молодежи. 1977).

“В проекте задействованы около 70 актеров, и 40 из них – основные персонажи (Культура. 04.01.2002).

Об актерах раньше говорили: занят в постановке, но все чаще мы слышим: задействован в постановке.

Обращаясь к Корпусу, мы с изумлением видим, что слово задействовать использовали еще Зинаида Гиппиус и Андрей Белый. Впрочем, при ближайшем рассмотрении оказывается, что это вовсе не наше суконное задействовать, а совершенно другое – задействовать значит у них “начать действовать”:

“Ленин немедленно, в тот же вечер, задействовал: объявил, что отрекается от социал-демократии (даже большевизма), а называет себя отныне “социал-коммунистом” (З. Н. Гиппиус. Дневники 1914–1928 гг.).

“Я верю Керенскому, лишь бы ему не мешали. Со связанными руками не задействуешь. Ни твердости, ни власти не проявишь (именно власть нужна) (З. Н. Гиппиус. Дневники 1914–1928 гг.).

“…Открыл перочинный свой ножик, – давайте попробуем, как патентованный ножик задействует над патентованным мясом (Андрей Белый. Москва под ударом, 1926).

Собственно, начинательное значение и потом не исчезло из языка:

“Если в газетах замелькали пространные сообщения о конкурсах балетных и музыкальных, если целые полосы сверстаны из материалов об отдыхе трудящихся, спорте, туризме, альпинизме и призывах сдавать нормы ГТО – значит, задействовал “громоотвод” (Виктор Астафьев. Зрячий посох, 1978–1982).

Задействовал – значит “начал действовать”. Однако глагол задействовать в начинательном значении – скорее потенциальное слово. Вспоминается фрагмент из “Москвы – Петушков” Вен. Ерофеева, как раз построенный на игре с начинательной приставкой за-: “И наутро смотрю: открылось окошко, он в него высунулся и потихоньку закурил. Потом – потихоньку заработал, заучился, запил… И стал человек как человек”. Что же касается задействовать в значении “использовать, привлечь”, то Корпус показывает довольно ясную картину.

До войны оно если и мелькало в текстах, то изредка и в очень специальных контекстах: “Эмоции-аффекты, по Ланге, определяются состоянием иннервации и шириной сосудов, которые задействованы при этих эмоциях” (С. Л. Рубинштейн. Основы общей психологии, 1940).

В общий язык это слово выплеснулось в результате войны: оно используется в военных документах, а главное – в огромном массиве военной прозы и воспоминаний о войне, в военном кино и в текстах вокруг съемок фильмов о войне. Из речи советских номенклатурных работников с военным прошлым оно распространилось в советском административном языке, а позже перешло и в язык бизнеса и менеджмента:

“Во всех дивизиях тщательно проверить число задействованных пулеметов и максимально увеличить их число (Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. 1941–1944. Выпуск 11, 1950).

“Не были задействованы имевшиеся противоторпедные сети и аэростаты, радарный контроль осуществлялся только с 4 до 7 часов утра (Е. П. Петров. Фронтовой дневник. 1941–1942).

“30 сентября. По возвращении в Москву сняли несколько сцен из “Спутников”. Возле Рижского вокзала стоял санитарный поезд времен войны, даже еще пахло лекарствами. Все носилки, ведра, костыли и проч. были задействованы настоящие. Нам разрешили снимать на фоне поезда (Василий Катанян. Лоскутное одеяло. 1943–1949).

“ – Час назад немцы подавили выдвинутые вперед батареи на том берегу ‹…› Против них задействована истребительная противотанковая бригада. Введен танковый полк… (Юрий Бондарев. Горячий снег, 1969)

“Я знал, что к розыску и проверке привлечены тысячи людей, задействованы многие сотни оперативных групп (Владимир Богомолов. В августе сорок четвертого, 1974).

Интересная подробность. Обратимся к военным воспоминаниям Николая Никулина. Это, на мой взгляд, самые потрясающие и трагические военные воспоминания, впечатляет и судьба их автора. После школы он сразу ушел в Ленинградское ополчение, а потом попал на фронт и прошел всю войну, закончив ее в Берлине, и – воевал все время на передовой; вернувшись, поступил в Ленинградский университет, а потом всю жизнь работал в Эрмитаже, писал научные работы о западноевропейской живописи – а в 1975 году написал военные воспоминания. Опубликованы они, однако, были, лишь в 2007-м, за два года до его смерти, – причем в издательстве Эрмитажа. Это неудивительно: настолько непарадна та война, которая описана у Никулина, и настолько неудобна его военная правда. Так вот, у Никулина тоже встретилось слово задействовать: “Чтобы взять город, надо «задействовать» 200 тысяч солдат!” (Н. Н. Никулин. Воспоминания о войне, 1975) Обратим внимание, что слово здесь взято в кавычки. То есть, когда в 1975 году Николай Никулин писал свои воспоминания, он ощущал это слово как чужое, как цитату из военного жаргона.

Вот еще один любопытный пример, в котором это слово закавычено:

“В сложных ситуациях, а их было много, да и вообще почти всегда на завершающем этапе работы все “задействованные” в ней собирались у Андропова в кабинете, снимали пиджаки, он брал ручку – и начиналось коллективное творчество (Георгий Арбатов. Человек Системы, 2002).

Здесь автор в XXI веке все еще ощущает это слово как “чужое”, хотя, скорее всего, воспринимает его как слово не военного, а бюрократического жаргона.

И до сих пор за словом задействовать тянется этот шлейф. Вроде как будто и ничего, но вот все же, воля ваша, но в следующем примере оно выглядит странно:

“Но потом режиссер со сценаристом Александром Бородянским решили задействовать другие слова – Иоанна Богослова, обработав их в призывно-жанровом духе: как-никак политический триллер (Парадокс. 05.01.2004).

[2019]

Слова-попаданцы

В фильмах, где описывается прошлая жизнь, нет-нет да и выскакивают заблудившиеся во времени вызывающе современные слова. Например, действие в фильме происходит в Москве в 60-е годы ХХ века, и милиционер говорит: “Это не ее функционал!” – в смысле, это не входит в ее должностные обязанности. Нет, не то чтобы этого слова тогда не было, как математический термин оно было, но в должностном значении появилось в русском языке совсем недавно.

Бывает и еще сложнее. В многосерийном фильме “Григорий Р.” фрейлина Вырубова говорит Распутину: “Я привезла журналиста, чтобы вы с ним пообщались”.

И как-то это пообщались очень резануло, показалось ужасным анахронизмом.

Парадокс, однако, в том, что слово это вовсе не новое.

Так, оно несколько раз встречается в тибетских дневниках Петра Козлова – а это первая половина 20-х годов:

“И если бы только было возможно слетать на аэроплане в умственные центры родной страны месяца на три, пожить там, сдать научный материал, пообщаться с друзьями науки, со специалистами, поделиться сведениями с широкой публикой.

“Мне лично было очень приятно свидеться и побеседовать, пообщаться с петроградцем, с человеком, который в курсе всего научного.

“Мне очень интересно пообщаться с Виноградовым, Царевским, Кузнецовым и его единомышленниками.

“Очень хочется пообщаться, узнать, что там делается, каких достигли результатов не только путем раскопок, но и путем живых изучений, наблюдений и сборов по части монгольской природы.

Правда, дневники были подготовлены к печати вдовой Козлова уже после его смерти и опубликованы в 40-е годы, но нет оснований считать, что она вписала туда именно это слово.

Вот еще один довольно ранний пример:

“Местное население тяготеет к католическому зарубежью, перебегает за кордон без особого труда, чтобы пообщаться со своими единоверцами, а то просто занимаясь мелкой контрабандой (Митрополит Евлогий (Георгиевский), Т. Манухина (литературная запись). Путь моей жизни. 1935–1940).

А уж глагол общаться использовался в русском языке и еще намного раньше:

“Герой, о коем идет речь, ‹…› общается только с честными людьми; честь и честность составляют его достояние (А. В. Суворов. Письма, 1787–1800).

“Когда в 1755 году в Петербурге свирепствовали эпидемические сыпные болезни – оспа, корь и лопуха, то чрез посредство Святейшего Синода было опубликовано, чтобы больные не общались со здоровыми (Н. И. Костомаров. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. Второй отдел. Выпуск седьмой: XVIII столетие, 1862–1875).

О словах общаться, общение я уже писала в рассказе “Снова о словах”. Но вернемся к пообщаться. С середины XX века слово начинает употребляться довольно широко:

“Когда у меня бывала потребность с ними пообщаться, они не являлись. Некогда им было (В. Ф. Панова. Который час? Сон в зимнюю ночь, 1962).

“Встречаясь с новым человеком, мы прежде всего замечаем, мужчина это или женщина, затем отмечаем возраст и, наконец, уже некоторое время пообщавшись, узнаем или догадываемся о профессии (Химия и жизнь, 1967).

“Вот помести мертвого грешника в обыкновенный гроб, закопай, и пусть он там лежит в одиночестве без надежды пообщаться даже с судьями в день Страшного суда (Виктор Конецкий. Начало конца комедии, 1978).

Как мы видим из этих примеров, пообщаться – это обычно не просто поговорить. Везде просматривается идея сближения, общности. Это какой-то тесный контакт, или глубокие или длительные отношения с человеком, или что-то подобное:

“Причина для парения духом у меня одна: мы снова собрались всей компанией. Очень здорово было увидеть вблизи Алика (Гинзбурга. – И. Л.) и пообщаться с ним (Юлий Даниэль. Письма из заключения, 1966–1970).

Особенно характерны следующие два примера:

“Сеанс, как мы говорили, кончался в полночь. У входа никого из жаждавших билетика не было. А жаль! Вот тут-то и пообщаться бы! Тут-то и поговорить по душам или, точнее, отвести душу. Ибо душа, что называется, кипела (Советский экран, 1963).

“Тот, кто думает, что баня существует исключительно для мытья, глубоко заблуждается. В баню ходят главным образом для того, чтобы пообщаться друг с другом. Где еще можно спокойно поговорить? (Эльдар Рязанов, Эмиль Брагинский. Ирония судьбы, или С легким паром, 1969)

В последнее время слово стало еще популярнее, так что некоторые люди воспринимают его как новое, как будто молодежное. Не случайно в следующем примере оно закавычено:

“В Печатном дворе на территории РГГУ на улице Никольской, дом 15 (начало в 12.00), студенты московских вузов познакомятся с историей создания первой печатной книги на Руси и традициями книгоиздания, “пообщаются” со своими сверстниками… (Вечерняя Москва. 05.12.2002)

Кавычками автор показывает, что сам он, может быть, этого слова бы не сказал, а вот современная молодежь, мол, говорит.

Итак, мы увидели, что слово не новое. Но кое-что новое с ним в последнее время случилось. Дело в том, что пообщаться стало употребляться применительно к чисто функциональному контакту, не предполагающему “ничего личного”:

“Пообщался и с одной из многочисленных фирм, предлагающих помощь в быстром получении заветного гражданства (Аргументы и факты. 01.02.2003).

“Мне удалось пообщаться с жильцами разных этажей, и все они в один голос говорили о Севрюгиной только хорошее (Вечерняя Москва. 05.12.2002).

Произошла парадоксальная вещь: раньше пообщаться – это было больше, чем просто поговорить, а теперь пообщаться может указывать на куцый, вырожденный, сугубо формальный разговор, без душевного контакта. “Можно пообщаться с менеджером/заведующим/ответственным?” – становится формулой современного делового этикета:

“Можно ли пообщаться с администратором? С тем, кто сможет помочь со сменой пароля на почте, не помня ответа на Контр. Вопрос (wvw.hx9.ru›question/22073382)

Ясно, что здесь о душевном контакте речь не идет, ожидаются лишь указания по смене пароля электронной почты.

Именно поэтому так анахронично звучит фраза Вырубовой: “Я привезла журналиста, чтобы вы с ним пообщались”. Здесь слово использовано в этом новом режиме. Никакое задушевное общение Распутина с репортером, разумеется, не предполагается. Имеется в виду, что журналист должен записать и транслировать ценные соображения Распутина о жизни и смерти, о войне и мире, о судьбах России.

[2019]

Ламповые няши

1 марта 2019 года поэт Лев Рубинштейн написал:

“Скажите мне, мои дорогие друзья, кто-нибудь из вас употребляет время от времени – впрямую, а не в кавычках, не в интересах стилизации – такое слово, как “ламповый”. А то я тут время от времени об него стал регулярно спотыкаться и всякий раз невольно произношу про себя то самое, что обычно произносят, когда спотыкаются, то есть совсем на “ламповые” слова (https://www.facebook.com/permalink.php?story_fbid=2352330651444329&id=100000022518126).

Имеется в виду довольно новое значение слова ламповый – такое, как в популярном одно время в интернете клипе про ламповую няшу – скромную и мечтательную ламповую тян (тян – в смысле девушка). Ламповая – значит милая, уютная.

Вот еще примеры:

“Мои черничные ночи – это фильм, для мечтающих и одиноких. Тёплый, атмосферный, ламповый фильм.

“Появлялось ли у Вас когда-нибудь желание вечером сесть, завернувшись в плед, и окунуться в просмотр спокойного и приятного кино? Ни за что не поверим, что нет. Поэтому подготовили для Вас список “ламповых” фильмов: “Амели” 2001…

“Редакторы будут отбирать из предложенных произведений самые лучшие, самые ламповые стихи и озвучивать их в эфире…

Вставлю сюда и более поздний пример, уже из ковидно-карантинного 2020 года:

“Но как же хочется в уютный, ламповый, олдскульный офлайн. С шутками, eye-contact и возможностью совместно прибухнуть после. И чтоб если видеозапись, то все красивые и два плана (https://www.facebook.com/xenia.loutchenko/posts/10220657405698372).

У слова ламповый в этом значении весьма интересная история. Его источник – это мем теплый ламповый звук. Выражение возникло в языке звукооператоров и других “звукачей” и было связано с тем, что переход с ламповых усилителей на транзисторные при обработке звука, по мнению некоторых “аудиофилов”, привел к тому, что звук стал неживым и холодным, а живой и теплый получается только при старорежимном использовании ламповых усилителей.

Так что речь тут была не о настольных лампах, бра, торшерах или люстрах, а о ламповых приборах. Вспоминается советский анекдот:

“– Товарищи бойцы! На бронетранспортере сломалась рация. Кто может починить?

– Товарищ прапорщик! А рация на чем: на полупроводниках или на лампах?

– Для тупых повторяю: рация на бронетранспортере.

Постепенно выражение теплый ламповый звук стало иронически указывать на сочетание старомодности с претензией на “подлинность” и “душевность”. Только хардкор: только лампы, только пленочные фотоаппараты, только винил, только ч/б. И, разумеется, только бумажные книги – у электронных нет того особого запаха, нет шелеста страниц… Кстати, сейчас для указания на “олдскульность” иногда используется и слово аналоговый.

До этого места история развития слова ламповый вполне понятна. Но вот дальше происходит нечто интересное: слово ламповый в значении “милый, уютный” обнаруживается в языке современных подростков. Моя дочь-первокурсница по моей просьбе провела у себя вКонтакте опрос. Среди ее информантов практически не оказалось людей (оказался один из 104), не знающих это новое ламповый, меньше половины его слышали, но не употребляют, а из употребляющих почти половина считает, что оно даже уже и устарело. Как же получилось, что оно так легко прижилось в среде людей, которые, возможно, ни одного прибора на лампах в своей жизни и не видели? Почему они так естественно воспринимают заключенный в нем образ?

Дело в том, что само слово лампа в русской культуре имеет специфический ореол. Лампа, особенно с абажуром, – один из главных атрибутов домашнего уюта. Все, наверно, помнят рассуждение из “Белой гвардии” Булгакова:

“В комнате противно, как во всякой комнате, где хаос укладки, и еще хуже, когда абажур сдернут с лампы. Никогда. Никогда не сдергивайте абажур с лампы! Абажур священен. Никогда не убегайте крысьей побежкой на неизвестность от опасности. У абажура дремлите, читайте – пусть воет вьюга, – ждите, пока к вам придут.

Лампа с абажуром создает круг мягкого света, объединяющий близких людей и отделяющий от чужого и даже страшного внешнего мира. Вспомним еще булгаковские кремовые шторы, за которыми герои укрываются от хаоса. Не случайно абажур – и один из главных объектов нападок на “мещанство”. В этом отношении показательны слова П. Вайля и А. Гениса о 60-х годах ХХ века:

“Если когда-то бичевали только абажуры и слоников на комодах, то постепенно мещанство становилось источником всех бед – от невыученных уроков до фашизма (П. Вайль, А. Генис. 60-е. Мир советского человека, 2013).

Замечательно, что связь между мещанством и абажурами представлена как само собой разумеющаяся. О связи абажуров с уютом и мещанством в русской языковой картине мира мы не раз писали с моим соавтором Алексеем Шмелевым.

В 1982 году Булат Окуджава в стихотворении “Обожаю настольные лампы…” говорит несколько полемически (мол, пусть старомодно, зато это подлинное и одухотворенное):

“Обожаю на них абажуры…

………………..

Свет, растекшийся под абажуром,

вновь рождает надежду и раж,

………………..

Потому что чего не отдашь

за полуночный замысел зыбкий…

Конечно, лампа в русской культуре – это еще и зеленая лампа. Так называлось дружеское общество петербургской дворянской, в основном военной, молодежи в 19–20 годах XIX века, в которое входили, в частности, Пушкин и Дельвиг. В комнате заседаний был зеленый абажур на лампе – и название символизировало “свет и надежду”. В Париже в 1927–1939 годах было одноименное литературное общество, созданное Д. С. Мережковским и З. Н. Гиппиус. Так же назывался и рассказ Александра Грина, в котором человек год за годом зажигает на окне лампу, разрывающую тьму ночи и дарящую надежду. А еще “Зеленая лампа” – литературный подкаст для детей.

В общем, лампа нагружена в русской культуре ассоциациями, которых вполне достаточно, чтобы слово ламповый в значении “уютный, теплый” легко воспринимали даже люди, ничего не знающие о звукоусилителях.

Тут вот что еще интересно. Как видно из опроса вКонтакте, очень многие подростки считают, что слово ламповый уже вышло из моды (“Да так уже сто лет никто не говорит!”). Но одновременно некоторые взрослые как раз начинают потихоньку использовать это слово, сначала в кавычках, а потом и без (что, кстати, видно по комментариям к процитированному посту Льва Рубинштейна в Фейсбуке).

При этом для подростков ламповый встраивается в ряд кавайный, няшный, мимимишный – словом, в субкультуру милоты, во многом связанную с аниме (японской анимацией). Подростки, особенно девочки, носители этой субкультуры, решительно отринули традиционное презрение к сюсюканью и умильности.

Для взрослых же слово ламповый включается в другой контекст. Долгое время уют, милая обыденность, вообще все нормальное и обыкновенное были у нас ценностями низшего порядка, а то и не были ценностями вовсе. Сочетания красивые уюты, уютный мирок звучали презрительно. Ситуация резко изменилось в конце ХХ века – не случайно так стремительно распространились слова гламурный (оно указывает на красивость, не претендующую на художественную ценность), комфортный (в том числе об отношениях между людьми), адекватный (о человеке) и т. п. Оказалось, что в русском языке было маловато слов, сочувственно указывающих на неэкстремальную приятность, хорошесть без крайностей, привлекательность без катарсиса. Поэтому и слово ламповый пришлось вполне кстати.

[2019]

История и слова

Носил бы стеганый халат

Тринадцатого января 2012 года потерпело крушение итальянское круизное судно Costa Concordia (15 палуб, 14 лифтов, 4 бассейна, 5 ресторанов, 1450 комфортабельных кают, двухуровневый фитнес-центр). Погибло 32 человека. Это событие заставило вновь вспомнить и обстоятельства крушения российского судна “Булгария”, которое затонуло в Волге 10 июля 2011 года. Тогда погибло 122 человека. И вот в рассуждениях по поводу этих катастроф постоянно звучало слово халатность. Причем в таких примерно контекстах: “Чем итальянская / европейская халатность отличается от российского разгильдяйства / русского «авось»?” То есть получалось так, что халатность – это нечто, что бывает везде, в отличие от всякой нашей культурной специфики, от аршиномобщимнеизмерить и от третьего пути. Между тем, халатность – как раз специфическое русское слово. Достаточно заглянуть в двуязычные словари, чтобы увидеть, что на европейские языки оно переводится словами со значением “небрежность”, “беспечность” или что-нибудь в этом роде. Халатность мы вырастили в своем коллективе. Причем это слово с занятной и совершенно литературной историей.

Само слово халат, как нам докладывает Фасмер, заимствовано “через тур. cilat «кафтан» из араб. hil’at «почетное платье»”. Ну, русские дворяне халаты носили в качестве домашней одежды (как мы помним, у Пушкина: “В деревне, счастлив и рогат, / Носил бы стеганый халат”). Так вот, в первой трети XIX века в русской поэзии царил настоящий культ халата, главным певцом которого был П. А. Вяземский:

“Прости, халат! товарищ неги праздной,

Досугов друг, свидетель тайных дум!

……………………

Как жалкий раб, платящий дань злодею,

И день и ночь, в неволе изнурясь,

Вкушает рай, от уз освободясь,

Так, сдернув с плеч гостиную ливрею

И с ней ярмо взыскательной тщеты,

Я оживал, когда, одет халатом,

Мирился вновь с покинутым Пенатом…

……………………

Анакреон, друг красоты и Вакха,

Поверьте мне, в халате пил и пел…

(Прощание с халатом)

Ода халату здесь не случайна. Герой этой поэзии – ленивец (стандартная рифма – счастливец), поэтическая натура, отринувшая соблазны богатства и карьеры ради мирных утех дружбы и любви: “философы ленивцы, враги придворных уз” (К. Батюшков. “Мои пенаты”). Лень воспринимается здесь как состояние, родственное вдохновению – во всяком случае, помогающее отрешиться от житейской суеты: “Приди, о Лень! приди в мою пустыню. / Тебя зовут прохлада и покой…” (А. С. Пушкин. “Сон”). Этот комплекс идей, детально разработанный и с успехом привитый русской культуре Батюшковым и Пушкиным, был, вероятно, заимствован ими из французской анакреонтики XVIII века (la sainte paresse – “святая лень”).

Дальнейшая история слова халат и производных халатный, халатность весьма примечательна. У Гоголя Кифа Мокиевич был “человек нрава кроткого, проводивший жизнь халатным образом”. Там же, в “Мертвых душах”, говорится о “халатных побуждениях русской натуры”. А вот характерное высказывание Достоевского:

“Всякий ревностный и разумный отец знает, например, сколь важно воздерживаться перед детьми своими в обыденной семейной жизни от известной, так сказать, халатности семейных отношений, от известной распущенности их и разнузданности (Ф. М. Достоевский. Дневник писателя, 1877).

И. С. Аксаков указывал на двойственную природу халата: “…Халат – это ведь эмблема лени, бесцеремонности, простоты – это все же ‹…› нечто сердечное и человечное” (Письма Касьянова, 1863).

Однако чем дальше, тем менее халатность связывается с уютной домашней расслабленностью и тем сильнее становится в этом слове отрицательная оценка. При этом халатность начинает считаться типично российской чертой, укорененной в патриархальном укладе жизни; еще Ленин говорит о “нашей интеллигенции, большей частью немножко по-российски халатной и неповоротливой” (“Что делать? Наболевшие вопросы нашего движения”, 1902). Потом же слово начинает указывать исключительно на плохую, небрежную работу:

“Производящееся дознание устанавливает крайне халатное отношение к переустройству дворца (Неизвестный. Хроника // Родная земля. 18.03.1907).

“Специальная следственная комиссия выяснила невероятно халатные порядки, царившие в музее (Неизвестный. Похищение “Джиоконды” // Русское слово. 08.06.1911).

Тут, пожалуй, стоит еще отметить, что на такую эволюцию слова халатный, вероятно, повлияло и похожее по внутренней форме выражение спустя рукава. Оно тоже первоначально указывало на некую общую блаженную расслабленность:

“Чай, матушка-государыня ходит теперь спустя рукава или поваливается на пуховиках! (И. И. Лажечников. Ледяной дом, 1835).

“Ни о чем он не хлопотал, не заботился, на все смотрел спустя рукава (О. М. Сомов. Сказка о Никите Вдовиниче, 1833).

“Азиатец искони живет день до вечера, не вспоминая, что было третьего дня, не заботясь, что случится послезавтра; живет именно спустя рукава, потому что лень и беспечность – его лучшие наслаждения (А. А. Бестужев-Марлинский. Мулла-Нур, 1836).

А теперь оно и используется-то только в сочетании работать спустя рукава.

В современном языке халатность – это уже термин из Уголовного кодекса (преступная халатность). Впервые понятие халатность получило официальное закрепление в УК РСФСР 1922 года (до того использовалась формулировка “нерадивое отношение к служебным обязанностям”).

В русской литературе был и другой символ лени – диван (не оттоманка, не козетка, не кушетка, не шезлонг, не кресло-качалка, а именно диван). В “культовом”, как бы теперь сказали, произведении – “Обломове” И. А. Гончарова – диван в качестве атрибута Обломова представлен даже в большей степени, чем халат (и тем более, чем шлепанцы – тоже важный элемент снаряжения ленивца):

“Он испытал чувство мирной радости, что он с девяти до трех, с восьми до девяти может пробыть у себя на диване, и гордился, что не надо идти с докладом, писать бумаг, что есть простор его чувствам, воображению.

Вот что нам пишет заклеймивший “обломовщину” Добролюбов:

“…Обломов является пред нами разоблаченный, как он есть, молчаливый, сведенный с красивого пьедестала на мягкий диван, прикрытый вместо мантии только просторным халатом. ‹…› Он не поклонится идолу зла! Да ведь почему это? Потому, что ему лень встать с дивана (Что такое обломовщина?).

Двадцать восьмого октября 2005 года в Ульяновске был установлен символический “философский диван Обломова”. Надпись на философском диване гласит: “Здесь я понял поэзию лени и буду верен ей до гроба, если только нужда не заставит взяться за лом и лопату. Иван Гончаров. Симбирск. 1849 год”. Через год, 12 июня 2006 года, в день рождения И. А. Гончарова рядом с диваном появились и “тапочки Обломова”. Тапочки были отлиты кузнецами местной кузнечной артели “Корч”.

И вот я думаю: все могло сложиться несколько иначе, и диван победил бы халат в качестве главной эмблемы “креативной” лени. Представляете, тогда в нашем УК запросто могла бы появиться статья про преступную диванность. И мы как ни в чем не бывало использовали бы это словосочетание – как сейчас не моргнув глазом говорим о преступной халатности.

[2012]

Всечеловечность

Несколько лет назад, когда Россия не была еще не-Европой, министр иностранных дел Лавров в одном выступлении произнес следующее: “Толстой сказал, что ответом на вызов петровской модернизации был гений Пушкина”. Прозвучало настолько модернизированно (слова вызов, модернизация), что я подумала: не иначе как этот фрагмент министр взял из речи, которая изначально была написана по-английски некоторое время назад, так что сама русская цитата уже подзабылась. Получилось, как в моей любимой истории про Брежнева и Индиру Ганди: Индира Ганди на встрече с Брежневым произнесла слова, которые переводчик перевел так: “Как сказал ваш поэт Тютчев, счастлив тот, кто пришел в этот мир, когда решается его судьба”. Имелись в виду, естественно, строки из тютчевского стихотворения “Цицерон”: “Блажен, кто посетил сей мир / В его минуты роковые! – Помните, дальше еще: – Его призвали всеблагие / Как собеседника на пир” (есть у Тютчева, правда, и вариант “Счастли́в, кто посетил…”, но в нашей истории лучше смотрится блажен). Из этого сюжета выросла целая лингвистическая игра, в которой известные строки даются как бы в обратном переводе и надо восстановить оригинал: ну, например, “Не надо меня провоцировать без необходимости” (Баратынский. “Не искушай меня без нужды”).

Так на какую же цитату ссылался Лавров? У меня есть научная гипотеза. Рискну предположить, что имеется в виду знаменитая “Пушкинская речь” Достоевского, произнесенная в 1880 году по случаю открытия памятника Пушкину в Москве:

“Пушкин как раз приходит в самом начале правильного самосознания нашего, едва лишь начавшегося и зародившегося в обществе нашем после целого столетия с петровской реформы, и появление его сильно способствует освещению темной дороги нашей новым направляющим светом.

То, что это Достоевский, а не Толстой, значения не имеет. Как известно, в русской культуре, вообще склонной к разного рода дуальностям, и некоторые писатели ходят парами: Толстой – Достоевский, Ахматова – Цветаева, Пастернак – Мандельштам. Ну, Пушкин, правда, на особом положении: ему часто приписывают все, написанное русскими поэтами. В частности, и про “минуты роковые” – тем более что тютчевского “Цицерона” он опубликовал в своем “Современнике”.

“Пушкинская речь” – один из самых важных, или опять же культовых, текстов русской культуры. Но такое принципиальное значение этого текста связано не с определением в нем места Пушкина в литературе, а с провозглашением “всемирной отзывчивости” как конституирующего признака русского человека:

“Нет, положительно скажу, не было поэта с такою всемирною отзывчивостью, как Пушкин ‹…›. Ибо что такое сила духа русской народности как не стремление ее в конечных целях своих ко всемирности и ко всечеловечности? ‹…› Стать настоящим русским, стать вполне русским, может быть, и значит только (в конце концов, это подчеркните) стать братом всех людей, всечеловеком, если хотите.

В общем, как напишет позже Блок,

“Мы любим всё – и жар холодных числ,

И дар божественных видений,

Нам внятно всё – и острый галльский смысл,

И сумрачный германский гений…

Мы помним всё – парижских улиц ад,

И венецьянские прохлады,

Лимонных рощ далекий аромат,

И Кельна дымные громады…

Блоковские “Скифы”, впрочем, – привет в большей степени Владимиру Соловьеву, чем Достоевскому.

Говоря о “всемирной отзывчивости”, Достоевский вступил в диалог, который начался более чем за сто лет до того. Во второй половине XVIII века умами европейцев овладела мысль, что народы имеют характеры. Нации стали мыслиться как коллективные субъекты. Руссо в своем “Общественном договоре” (1762) писал, что русские никогда не станут по-настоящему цивилизованным народом, связывая это с тем, что деспотизм подавляет национальный дух. Другие западные авторы также держались того мнения, что у русских нет национального характера и они могут лишь заимствовать. Для Екатерины II, провозгласившей, что “Россия есть европейская держава”, а не восточная деспотия, утверждение национального своеобразия оказалось, таким образом, принципиальным. В качестве свойств русского национального характера Екатерина выдвигала на первый план “живую сообразительность”, “острое и скорое понятие всего”, “образцовое послушание”, укорененные христианские добродетели и способность к обучению. Она считала, что национальный характер необходимо воспитывать путем распространения просвещения и утверждения правильных и единых законов на всей территории империи. Образование национального характера было для нее неотделимо от воспитания верноподданного и насаждения европейских норм. Однако параллельно с универсальной концепцией национального характера развивалось и представление о “русской душе” как о чем-то имманентном и неизменном, что сохраняется лучше всего в простонародных, не европеизированных слоях и отражается в фольклоре и языке народа. Эта концепция в духе Гердера прослеживается, например, у оппонента Екатерины II Радищева:

“Кто знает голоса русских народных песен, тот признается, что есть в них нечто, скорбь душевную означающее. ‹…› В них найдешь образование души нашего народа (Путешествие из Петербурга в Москву, 1790).

Уже у Радищева отмечены те свойства “русской души”, которые вскоре превратятся в культурный стереотип, сохраняющийся и до сих пор: иррациональность, эмоциональность, тяга к крайностям. Как напишет Пушкин, “то разгулье удалое, то сердечная тоска”. Да, кстати, и Достоевский приложил тут руку: вспомним хоть Рогожина или Митю Карамазова. Как мы видим, это совсем другой образ русского человека, чем тот, который стремилась сформировать Екатерина.

И вот через столетие Достоевский в “Пушкинской речи” возвращается к мысли о том, что наша самобытность интимно связана с переимчивостью:

“В самом деле, что такое для нас петровская реформа, и не в будущем только, а даже и в том, что уже было, произошло, что уже явилось воочию? Что означала для нас эта реформа? Ведь не была же она только для нас усвоением европейских костюмов, обычаев, изобретений и европейской науки. ‹…› Мы не враждебно (как, казалось, должно бы было случиться), а дружественно, с полною любовию приняли в душу нашу гении чужих наций, всех вместе, не делая преимущественных племенных различий, умея инстинктом, почти с самого первого шагу различать, снимать противоречия, извинять и примирять различия, и тем уже выказали готовность и наклонность нашу, нам самим только что объявившуюся и сказавшуюся, ко всеобщему общечеловеческому воссоединению со всеми племенами великого арийского рода. Да, назначение русского человека есть бесспорно всеевропейское и всемирное.

Как мы видим, однако, столетие возгонки “русскости” не прошло бесследно: там, где Екатерина усматривала лишь возможности для цивилизации подданных, Достоевский прозревает всемирную миссию.

[2011]

Где же кружка?

Ну и еще немного местного колорита. Про водку. Дело в том, что всегда тема водки вызывает живейший интерес, в частности вполне умозрительного свойства: ну, не приятно ли предаться просвещенным беседам о том, что такое белая головка или бескозырка? Можно с уклоном в историю (что такое рыковка?), в литературу (профессор Преображенский, сорок градусов и далее по тексту), в юриспруденцию (название водки “Беленькая” не есть ли попытка запатентовать в качестве собственного наименования общепринятое обозначение продукта?) или в чистую лингвистику (вот, мол, слово белое имело раньше, да и сейчас не во всех социальных слоях утратило значение “водка”, так что фраза “Тебе белого налить?” неоднозначна). В общем, вариантов бесконечное количество, что сулит бесконечные же спиритуальные удовольствия. Я, например, вообще очень мало пью, особенно с тех пор, как села за руль, мне в основном поговорить. Когда-то я придумала лингвистическую задачу, решением – а вернее критикой и редактированием – которой предлагаю развлечься всем желающим.

“Задача. Расположите в порядке увеличения объема: чекушка, поллитровка, сабонис, мерзавчик, жулик, раиска.

Думаю, что из этих слов только слово поллитровка ясно абсолютно всем. У него есть еще вариант поллитра (в качестве существительного: купил поллитру – написание, правда, спорно). Впрочем, существенно, что это бутылка правильной водочной формы, потому что пол-литровые пивные бутылки назывались чебурашками – из-за того, что в таких в норме продавались детские напитки, а не водка. Сабонис – бутылка 0,75 или даже литровая, по фамилии легендарного литовского баскетболиста. Если помнить, кто такой Сабонис, то можно примерно догадаться. И название раиска отсылает к вполне понятному эпизоду нашей недавней истории. Это бутылка 0,33 – их, кстати, тоже иногда называли чебурашками. В такой непривычной таре стали продавать водку в период антиалкогольной кампании. Далее изложение будет по необходимости очень упрощенным, со всеми возможными реверансами и извинениями в адрес знатоков и ценителей. Чекушка (слово с неясной этимологией, хотя версии есть), в современном смысле этого слова, она же четвертинка, – бутылка 0,25. Она же, кстати, маленькая. Четвертинку не путать с четвертью (бутыль характерной формы с удлиненным горлом объемом больше трех литров, она же гусь).

Четвертинка-то – это четверть литра, а четверть – это четверть ведра. Тут столкнулись две номенклатуры. Старой мерой алкоголя было ведро: 1 ведро – 12,29 литра. Водочная четверть, соответственно (1/4 ведра) – 3,08 литра.

Собственно, четвертинкой раньше называлась четверть старого штофа, она же четверть банки (1/48 ведра = 256 мл). Таким образом, при легком недоливе получается то же самое, что четверть литра. Повезло и слову сотка (соточка). Сейчас говорят: “Налей соточку”, то есть 100 мл. А раньше имелась в виду сотая часть ведра. В первом случае надо умножать, во втором делить. Но, в общем, те же полстакана, только стакан сейчас поменьше. Система, конечно, была сложной: были старый штоф и новый штоф, старый и новый полуштоф, старая и новая кружка, такая же петрушка была и со шкаликом. Поэтому, кстати, добавить слов в задачу не так просто, как кажется на первый взгляд: получается совсем уж бесконечное количество правильных вариантов ответа. В особенности с маленькими бутылочками все неоднозначно.

Слово мерзавчик было в более или менее современном языке почти столь же популярным, как чекушка, и подразумевало бутылочку в 125 (иногда 100) мл. Сейчас оно как будто даже активизировалось, поскольку такие бутылочки дают в самолетах и ставят в мини-бары в гостиничных номерах: “В гостинице «Барбизон» он снял номер за 450 гульденов в сутки, принял ванну, достал из бара мерзавчик шотландского виски, завалился на постель” (В. Пьецух. Государственное Дитя, 1997). А слово жулик почти забылось, но все же связывалось скорее с еще более мелкой бутылочкой, которую прячут в кармане персонажи Гиляровского:

“– …А сегодня пил?

– Вот только глотнул половину. – И показал ему из кармана “жулика” (Москва и москвичи, 1926).

Однако сначала было не совсем так. И чекушка не была четвертинкой – была гораздо больше, около полутора литров. А с “порционными” бутылочками такая история.

На рубеже веков (XIX и XX) по инициативе министра финансов С. Ю. Витте было решено заменить водочный акциз государственной винной монополией. Питейным заведениям в основном разрешалось продавать только казенную водку, причем в запечатанной посуде и без наценки. В Москве и Московской губернии действие монополии началось с 1 июля 1901 года. Как писал один из критиков режима,

“до винной монополии продавались наименьшей мерою только полубутылки, т. называемые сороковки.

Витте вводит еще меньшую меру в 1/100 и даже 1/200 ведра, которые стоят каких-нибудь 8 и даже 4 копейки. И народ вполне справедливо назвал первую “жуликом”, а вторую “мерзавчиком”.

Действительно, эти ничтожные дозы водки начали у нищего вытягивать последнюю копейку! ‹…› Народ этими ничтожными дозами алкоголя, стоящими гроши, постоянно вводится во искушение; и за маленькой дозой водки, если имеются деньги, по роковой необходимости следуют все большие и большие, а затем помимо воли – и бесшабашный разгул (А. Шипов. Алкоголизм и революция, 1908).

Но вернемся к нашей задаче. Ответ, если ориентироваться на, грубо говоря, послереволюционное словоупотребление, будет таким: жулик, мерзавчик, чекушка, раиска, поллитровка, сабонис. Однако если пытаться докопаться до корней и истоков, то в левой части списка возникает путаница. А и правда, чего мелочиться. И с поллитровкой можно разобраться при помощи волшебной формулы: “Третьим будешь?” Помните, была такая загадка: “Как разделить 500 на 3 без остатка?” Ответ: “Три граненых стакана”.

[2009]

Исключительно надежный парень

Каждый год 5 марта я с утра, даже с ночи еще, читаю в интернете сообщения типа: “С всемирным днем Чейна и Стокса!”, “Чейну и Стоксу слава!” Правда, когда 5 марта 2012 года был митинг на Пушкинской и у меня был плакат “5 марта. Дыхание Чейн-Стокса”, я убедилась, что понимают его, увы, не многие – особенно среди молодежи. Помню, как фотограф Илья Варламов равнодушно скользнул по моему плакату взглядом и решительно направился фотографировать человека-яйцо. Но зато те, кто понимал, те ОЧЕНЬ понимали. Особенно старики. Подходили, улыбались, кивали: “Мы помним. Каждый год отмечаем”. Поэтому я расскажу, поскольку очень хочу, чтобы все знали про Чейна и Стокса. Ну, а те, кто и без меня знал, те не будут в претензии.

Утром 5 марта 1953 года в очередном бюллетене о состоянии здоровья “родного товарища Сталина” диктор Левитан сообщил, что у него “наступило чейнстоксово дыхание”. Широкие народные массы не знали, что этот вид дыхания, названный в честь двух шотландских врачей, означает скорое наступление смерти. Но кое-кто, конечно, знал. И сказал близким: всё, мол, агония. На эту тему есть много историй. Особенно популярна среди интеллигенции была история математика и философа Юрия Гастева про диссертацию.

Юрий Алексеевич Гастев (1928–1993) – сын известного пролетарского поэта и создателя теории НОТ (научной организации труда), расстрелянного в 1939-м, отбывал срок в 1945–1949 годах. И вот в описываемый день врач, сосед Гастева по туберкулезной палате санатория в Прибалтике, где тот лечился, услышав бюллетень, “аж вскочил: Чейн-Стокс – парень исключительно надежный, ни разу еще не подвел. Пора сбегать!” Завмаг-эстонец лишь спросил: “Расфе уше? Там какой-то тыкание…”, но получив ответ: “Все в порядке!”, вынес водку и не взял денег: “…Та прихотите, пошалуйста, кокта только сакотите!” Таким образом, обмывание генералиссимуса произошло за несколько часов до официального объявления о его смерти (см.: Ю. Гастев. Дыхание смерти знаменует возрождение духа, 1975). И про диссертацию:

“Прошли реабилитации, “оттепель”, снова заморозило. В самом начале семьдесят первого года мне, хоть и выгнанному по “подписантским” делам в шестьдесят восьмом с университетской кафедры, приспела, наконец, пора диссертацию защищать. ‹…› К концу ритуала защиты мне, как водится, дали несколько минут для дежурных благодарностей. ‹…› “особенно мне бы хотелось отметить глубокое и плодотворное влияние, оказанное на меня выдающимися работами доктора Джона Чейна и доктора Уильяма Стокса, и в первую очередь их замечательный результат 1953 года, которому не только я в значительной мере обязан своими успехами, но и все мое поколение” ‹…› Вечером у нас собрались человек пятьдесят ‹…› главными героями застолья были, естественно, доктора Чейн и Стокс…

В самой же диссертации Гастева по математической логике не упоминались классики марксизма, но во вступлении, в числе лиц, которым автор выражал благодарность, были названы профессора Дж. Чейн и У. Стокс со ссылкой на вымышленную статью The Breath of the Death marks the Rebirth of Spirit (“Дыхание смерти знаменует возрождение духа”), датированную мартом 1953 года. Потом, естественно, кто-то настучал, и в 1976 году появилось специальное постановление Редакционно-издательского совета Академии наук СССР за подписью ее тогдашнего вице-президента Федосеева: “О грубых ошибках, допущенных издательством «Наука» при издании книги Ю. А. Гастева «Гомоморфизмы и модели»”. Подробно про эту историю в неподражаемом изложении самого Гастева можно почитать вот тут, например: http://www.serafim.spb.ru/index.php?lan=0&module=98.

О дне 5 марта 1953 года есть огромное количество воспоминаний. О рыданиях и отчаянии, о последовавшей жуткой давке на похоронах, но и других – о том, как заключенные, которым велели молчать и снять шапки, молча подбросили шапки вверх (описано у Солженицына в “Раковом корпусе”). Или вот Алексей Муравьев пишет: “Утром 5 марта 53 г. моя бабушка Ирина Игнатьевна в ссылке, узнав новость, три раза проскакала на одной ножке вокруг дома. Обет такой был у нее”. В воспоминаниях Григория Агеева говорится, как в лагере, в котором он сидел, заключенные объявили конкурс на лучшую эпитафию Сталину. Агеев за несколько секунд сочинил экспромт и тут же его огласил:

“Как ветер над морем

Проносится вздох –

Жил Сталин на горе,

На радость подох.

Ему сразу же была присуждена первая премия (на эту историю мне указал А. Д. Шмелев). И во многих, многих семьях до сих пор в этот день поднимают рюмку водки со словами: “Ну, чтоб не воскресал!”

Так что теперь этот надежный парень Чейн-Стокс – часть русской идиоматики. И еще из лингвистического на ту же тему. Многие, наверно, помнят позднесоветский анекдот: в Кремле звонит телефон. Брежнев берет трубку: “Дорогой Леонид Ильич слушает”. Конечно, Брежнев был “дорогой”, да плюс еще была лингвистическая аномалия – сочетание слова товарищ с именем, отчеством и фамилией: “товарищ Леонид Ильич Брежнев” (стандартно было бы либо “товарищ Брежнев”, либо “Леонид Ильич Брежнев”). А что до Сталина, то он, конечно, в первую очередь был “родным”, начиная с пионерской песни:

“Завтра на год будем старше –

Я и вся моя страна!

Всех друзей в нарядном зале

Наша елка соберет,

И родной товарищ Сталин

Встретит с нами Новый год!

В нашем языке были тогда устойчивыми сочетания не только родной товарищ Сталин, но и родная советская власть и особенно каноническое родная Коммунистическая партия:

“Бабы и мужики! Теперь, когда случилось такое несчастье, нам больше и делать ничего не остается, как сплотиться вокруг нашей родной партии, вокруг лично товарища Сталина. Вот буду в Москве, увижу его, родного, разрешите сказать от вашего имени, что все труженики нашего хозяйства все свои силы отдадут (В. Войнович. Приключения солдата Ивана Чонкина, 1975).

““Раз взяли Петьку, значит, было за что взять”. Вот так думает простой мужик-колхозник про свою родную советскую власть (Ю. Домбровский. Факультет ненужных вещей, 1978).

Совершенно понятно, какое мироощущение стояло за этим выбором эпитета – самого нутряного, самого кровного. В общем… чтоб не воскресало оно, это мироощущение!

[2013]

Над законом

Tempora mutantur et nos mutamur in illis – “Времена меняются, и мы меняемся с ними”. Я вот вспоминаю, как начинался новый капитализм. Невероятно распространилось слово кооператор. Сначала-то частная инициатива пришла через кооперативы. Закон СССР от 26 мая 1988 года № 8998-XI “О кооперации в СССР” гласил:

“Настоящий Закон в соответствии с Конституцией СССР определяет экономические, социальные, организационные и правовые условия деятельности кооперативов на основе развития ленинских идей о кооперации применительно к современному этапу строительства социализма в СССР. Закон призван раскрыть огромные потенциальные возможности кооперации, возрастание ее роли в ускорении социально-экономического развития страны, усилить процесс демократизации хозяйственной жизни, придать новый импульс колхозному движению, создать условия для вовлечения в кооперативы широких слоев населения. Он направлен на всемерное использование кооперативных форм для удовлетворения растущих потребностей народного хозяйства и населения в продовольствии, товарах народного потребления, жилище, разнообразной продукции производственно-технического назначения, работах и услугах.

Мы ведь еще помним вдруг откуда ни возьмись появившиеся кооперативные рестораны, кооперативные туалеты, мы помним даже понятие кооперативное кино. Разговоры были такие: “Не буду покупать у кооператоров, поищу по госцене”, “У нас там кооператоры пекарню открыли”, “Да он кооператор какой-то, богатый”. Запомнились еще база отдыха “Кооператор”, магазин “Кооператор Кубани”.

Конечно, само слово кооператор отнюдь не новое. Мы же помним, как Ленин определял социализм как “строй цивилизованных кооператоров”, да и наш “Кооператор Кубани” – еще тот, старый. Но тут через кооперативы, напротив, просочился дух капитализма, а социализм очень быстро затрещал по швам. Кооперативная эпоха скоро прошла, она оказалась лишь прелюдией к дикому капитализму с малиновыми пиджаками и бандитскими стрелками, но еще какое-то время народ называл любых бизнесменов кооператорами.

Оно и понятно. Хорошего-то слова не было. Самого бизнесмена словари до последнего определяли так: “В США: делец, предприниматель, стремящийся из всего извлечь крупные барыши в целях личной наживы”. Вот так. Как говорил товарищ Сталин, “нэ у нас, канэшна”. Это определение так и дышит социальной неприязнью. Барыши, нажива – ужас. Да и делец, между прочим, в словарях определялся, в частности, как человек, ведущий свои коммерческие дела, “не стесняясь в средствах для достижения цели”. Некоторое время слово бизнесмен еще употребляли иронически, в кавычках – потом кавычки потерялись. Предприниматель же сначала казался чем-то не из нашей жизни (из серии “Мне в Париж по делу срочно” у Жванецкого). Это сейчас человек спокойно говорит о себе: “Я индивидуальный предприниматель”, а тогда это слово вызывало в воображении разве что какого-нибудь дореволюционного фабриканта и заводчика или же иностранного мистера Твистера – владельца заводов, газет, пароходов. С течением времени предприниматель, как и бизнесмен, стали чем-то привычным, а слово кооператор рассосалось, сделав свое дело, то есть расчистив место для слов с капиталистическим значением, но без оценки.

Или вспомним Первый съезд народных депутатов СССР (25 мая – 9 июня 1989 года). Там ведь только и речи было, кроме, разумеется, пресловутой “шестой статьи” (для молодежи – это статья Конституции о том, что КПСС – руководящая и направляющая сила советского общества), что о привилегиях. Ну, немножко еще о секретных протоколах к пакту Молотова – Риббентропа. Знаменитый филолог Вяч. Вс. Иванов еще вопрос о них задавал. Так вот эти самые привилегии стали просто мемом своего времени. На идее борьбы с привилегиями партийной номенклатуры в значительной степени построил свою позицию Ельцин. Помнится, он как-то даже в трамвае проехался в порядке борьбы с этими самыми привилегиями. Ельцин победил, началась новая эпоха…

А потом слово привилегии постепенно как-то растеряло свой пафос и накал, а там и забылось. Вернее, слово-то никуда не исчезло, но раньше, если сказать привилегии, то никому не надо было объяснять, чьи это привилегии и в чем они состоят. Теперь не то.

Никто уже ни о каких привилегиях не говорит. Зато есть другое мегаслово, в котором сосредоточилось жизненное зло. Это слово коррупция. Человек, недовольный устройством нашей жизни, объясняя причины своего недовольства, обязательно скажет слово коррупция (расскажет про кооператив “Озеро”, про “дочь построила бизнес с нуля”, про особенности нашей судебной системы, а также и про разные мелкие поборы и несправедливости, с которыми сталкивается каждый день). На борьбе с тотальной коррупцией теперь строит свою позицию Алексей Навальный (“РосПил”). Но и защитники режима не спорят с тем, что коррупция есть. Во время избирательной кампании Путина руководитель штаба Путина режиссер Станислав Говорухин заявил, что в России, мол, есть коррупция, но она “цивилизованная”.

Это я к чему говорю. Если задуматься о словах, то становится поразительно ясно, насколько идеалистическими были наши представления тогда, четверть века назад. Просто хочется спеть: “Боже, какими мы были наивными, / Как же мы молоды были тогда”. Ведь само слово привилегии содержит представление о том, что в мире есть закон, перед которым вообще-то все равны, только вот плохо, что есть такие, которые “равнее прочих”. Имеют привилегии то есть. Надо это поправить, и все станет хорошо.

Насколько это более радужное представление по сравнению с нынешней картиной, в которой закона нет вообще, а коррупция стала нормой. Замечательно иллюстрируют современные установления популярные в обиходе слова распил, откат и занос. В них никакого пафоса нет, в них отражена позиция человека, который уже привык к такому устройству жизни, оно уже стало для него обыденностью.

[2012]

Товарно-денежные отношения

И еще про общественный строй. Через пару лет после августовского путча взошла звезда Лени Голубкова, главного персонажа рекламной кампании МММ. Напомню, если кто забыл. В первом ролике Леня покупает акции МММ, а придя через две недели, получает кучу денег и обещает купить жене сапоги. Во втором ролике Леня купил сапоги и обещает купить шубу. В третьем он планирует купить мебель, автомобиль и дом в Париже. В четвертом Леня объясняет брату: “Я не халявщик. Я партнер!” Меня больше всего интересует второй ролик, а именно чеканная формулировка: “Сапоги жене справил, теперь буду на шубу копить”. Замечательно, по-моему, здесь употреблен глагол справить. Уже тогда он звучал в этом значении довольно архаично. В словаре Д. Н. Ушакова читаем, в частности:

“Справить что кому-чему. Приобрести, изготовить для чьего-нибудь обзаведения (простореч.). Чуйку хотим справить. Горбунов. Она справит себе зеленую шерстяную юбку и две-три кофточки. Сейфуллина.

Чем же справить отличается от простого купить? Ну, во-первых, справить пальто – это не обязательно купить, а, возможно, и сшить (пошить) у портнихи, купив предварительно ткань (отрез). Но Леня-то Голубков сапоги явно не тачал, а просто купил. Потом, справить – это некоторое дело, событие. Если я загляну на досуге в магазин и куплю понравившуюся кофточку, то нельзя будет это событие описать словом справить. А главное – справляют необходимое (чаще всего одежду и обувь), как бы оснащение для жизни. Не брильянтовое колье, не пятую шубу. Как-то чувствуется здесь корень -прав-. В этом слове есть какое-то минималистское, умеренное представление о человеческих потребностях. Вот человеку нужно зимнее пальто, действительно нужно, он планирует им обзавестись, откладывает на него деньги, потом справляет, чтобы носить его много лет, то есть зим – и уж конечно не покупать другое зимнее пальто, пока это не сносится. Вспоминается Некрасов, про женщину в русских селеньях:

“В ней ясно и крепко сознанье,

Что все их спасенье в труде,

И труд ей несет воздаянье:

Семейство не бьется в нужде,

Всегда у них теплая хата,

Хлеб выпечен, вкусен квасок,

Здоровы и сыты ребята,

На праздник есть лишний кусок.

(Мороз, Красный нос)

Трудно не заметить, сколь скромно это “воздаяние” – всего-то “не бьется в нужде”.

Так вот этот самый Леня Голубков своим простодушным “Сапоги жене справил” показывает не только, что он простой парень, но и что он живет жизнью правильной и праведной – и как бы даже трудовой. Что, покупая и продавая акции АО МММ, он как будто бы честно зарабатывает на жизнь и участвует в обустройстве мира. В общем, “не халявщик, а партнер”.

Вообще в лингвистике слова, описывающие товарно-денежные отношения, весьма популярны. У них прозрачная смысловая структура, разветвленная модель управления, богатые семантические связи. Ну какое-нибудь арендовать: кто арендует, что арендует, у кого, за какую сумму, на какой срок, для какой цели (модель управления); арендовать – взять в аренду (синоним) – сдать в аренду (конверсив); арендатор, арендодатель, арендная плата (синтаксические производные). Но поразительно еще и то, как ясно в некоторых из таких слов отражается эпоха.

В советское, во всяком случае позднесоветское, время было такое яркое слово – достать. У Грибоедова Хлестова говорит о Загорецком:

“Лгунишка он, картежник, вор;

Я от него было и двери на запор,

Да мастер услужить: мне и сестре Прасковье

Двоих арапченков на ярмарке достал;

Купил, он говорит, чай, в карты сплутовал…

Так вот это совершенно другое достать. Здесь достал – это просто раздобыл. Советское достать значит “купить то, что трудно найти в магазинах, по знакомству или с переплатой”. Кстати, занятно сравнить тогдашнее слово переплата и послеперестроечное накрутки. Переплата – это когда есть госцена, а спекулянт продает дороже. А в слове накрутки просвечивает представление о том, что между товаром и потребителем целая цепочка посредников и что экономика – это в основном перепродажа. Помню, в детстве я случайно подслушала, как мама по телефону сговаривается с тетей подарить мне на день рождения что-то дефицитное. Мама твердым шепотом произносила: “Переплата МОЯ”.

Да, так о слове достать. В 1986 году у меня родился сын. Перед этим мы ездили куда-то к черту на рога в магазин “Лоскуты” покупать кусочки ситца и фланели на пеленки. Отдельно надо было где-то изыскать марлю на подгузники. Сейчас во все это уже трудно поверить. В общем, через несколько месяцев ребенку понадобилась прогулочная коляска. Мой отец раздобыл ее на каком-то заводе у “смежников”. По знакомству. Но при этом смущенно сказал: “Ты там не очень рассказывай, что, мол, папа… достал… Противно”.

А уже после Перестройки одна моя подруга в порядке эксперимента сказала дочери: “Сходи в магазин, там гречку дают”. Дочь изумилась: “Как дают? Что, бесплатно?” Я предложила еще попробовать сказать: “Гречку выбросили”. Примерно тогда же мой уже подросший сын спросил, что такое продуктовый заказ. Ну, говорю, раньше давали такие заказы на предприятиях: хочешь чай индийский и курицу, должен взять еще морскую капусту и “Завтрак туриста”. “Ну и что? – сказал ребенок. – Вышел на улицу и выбросил то, что тебе не нужно”. – “Ну, – говорю, – выбросить можно, но заплатить все равно должен”. – “Что??? Так это еще и за деньги?”

[2011]

Жанр мероприятия

Прошло уже больше двадцати лет после трагических событий октября 1993 года в Москве. И мне, конечно, интересно, какими словами об этом говорят сейчас. И не то что именно для меня важно. Вообще очень важно – под каким именем событие остается в истории. А в обсуждаемой истории нэйминг имеет особенное значение.

Прежде всего надо заметить, что сторона Руцкого – Хасбулатова одержала безусловную номинационную победу, которая состояла в том, что словосочетание расстрел парламента сразу стало устойчивым обозначением соответствующего действия. Настолько устойчивым, что сейчас не сразу и сообразишь, как бы еще это можно было назвать. Между тем выбор обоих слов здесь весьма нетривиален.

Слова расстрел, расстрелять обыкновенно указывают на действие, в результате которого наступает смерть живого существа (расстрел партизана, расстрелять конкурента из автомата) или – реже – уничтожение объекта (расстрелять взрывное устройство, бесхозный пакет). Как мы помним, депутаты не были убиты, а здание не было уничтожено. Так что в буквальном смысле о расстреле здесь говорить невозможно, что особенно заметно при попытке перевести это сочетание. Об этом написал живущий в Германии философ Николай Плотников: “Кстати, я не мог жене объяснить, что значит «Erschießung des Parlaments». Она все время спрашивала: «Du meinst «Beschuss»? «Обстрел парламента»? И это еще одна ловушка”.

Но и слово парламент здесь интересно. Парламент – это в первую очередь орган власти, а уж потом здание. И не назывался тогдашний Верховный Совет официально парламентом. Да и неофициально тоже нечасто. Но получилось, конечно, очень выразительно: парламент – это не просто Верховный Совет, а идея представительной власти вообще. В сочетании со словом расстрел возникает представление о крушении парламентаризма и полной гибели всерьез.

Так что расстрел парламента – это вам не обстрел здания Верховного Совета.

Все любят цитировать переведенную Маршаком эпиграмму:

“Мятеж не может кончиться удачей,

В противном случае его зовут иначе.

Речь в ней о том, что право дать имя событию принадлежит победившей стороне. Однако мы видим, что не всегда это так. Расстрел парламента – имя, данное побежденной стороной. И это имя оказалось миной замедленного действия, заложенной в основание ельцинской победы.

В 2013 году было некоторое количество фильмов и телепередач, показанных к памятной дате – двадцатилетию событий; среди них был фильм журналистки Н. Метлиной “Путч”. И в аннотации к нему говорилось, что те события “позже войдут в историю России как «Октябрьский путч»”. Между тем в самом фильме слово путч помимо заголовка употребляется один раз, а во многих других аналогичных фильмах и передачах, которые я посмотрела, – ни разу.

Вот в августе 1991-го необычное слово путч действительно с первых же дней стало основным наименованием, которое использовалось по отношению к событию. Возможно, это немецкое слово (der Putsch) первым “вбросил” кто-то из иностранных корреспондентов, хотя история не очень понятная, потому что в английском языке для этих случаев чаще используется французское выражение coup d’état. Слово путч настолько срослось с теми событиями, что сейчас некоторые люди, вспоминая о них, думают, что именно это слово произнесла журналистка Татьяна Малкина, задавая на исторической пресс-конференции свой знаменитый вопрос Янаеву. Нет, она спросила тогда: понимаете ли вы, мол, что совершили государственный переворот, – и это было очень здорово, потому что предельно ясно. Слово же путч само по себе не было столь понятным. Некоторая его экзотичность и незанятость ассоциациями с какими-либо другими событиями (ну разве что помнилось сочетание путч Пиночета, но это было давно и далеко) как раз помогли ему стать почти что собственным наименованием тех событий 91-го года. Вот они действительно вошли в историю именно как августовский путч.

Когда же грянул октябрь 1993-го, ассоциаций с августом 1991-го избежать было уже невозможно. Конечно, основными были другие номинации: одна сторона называла это антиконституционным переворотом, другая – коммуно-фашистским или красно-коричневым мятежом. Но газеты заговорили и о вооруженном коммунистическом и фашистском путче, а Макашова обзывали путчистом. Интересно, однако, что слово путч звучало и с другой стороны. По воспоминаниям Ирины Иновели, тогда парламентского корреспондента, в кулуарах ВС “банду Ельцина” также ругали путчистами. Собственно, и в одной из юбилейных передач 2013 года, на “Дожде”, Илья Константинов сказал буквально следующее: “Наши действия были законны и легитимны, а нам противостояли путчисты”.

Прошедшие двадцать лет определенности в номинации не прибавили, как не принесли и согласия в понимании тех событий. Время от времени использовались и обозначения путч 93-го года, второй путч или октябрьский путч, особенно когда речь шла о сравнении событий 91-го и 93-го годов: “Являясь представителем одной из групп, я, тем не менее, понимаю, что нельзя, например, недооценивать роль Коржакова в подавлении путча 1993 года” (Е. Гайдар, А. Кох. Беседы с Гайдаром, 2007). Сочетание октябрьский путч, впрочем, иногда обозначает и некоторое событие в истории Югославии, и даже другое событие в нашей истории: “В 30-е годы Пришвин пытался уйти от моральной оценки истории, вовсе не революция как таковая занимала писателя в год двадцатой годовщины октябрьского путча” (А. Варламов. Пришвин, или Гений жизни, 2002).

При этом просто слово путч – без уточнений и сравнений – связывалось до сих пор с событиями 91-го года. Впрочем, очень быстро люди начали путать и смешивать 91-й и 93-й. Действительно: тут Белый дом – и там Белый дом, тут Ельцин и Руцкой – там Ельцин и Руцкой, тут амнистия – там амнистия. Даже на одном из юбилейных ток-шоу про 93-й год кто-то из приглашенных экспертов сбился и начал что-то говорить о генерале Варенникове. Его, впрочем, быстро зашикали, но там все же в студии сидели непосредственные участники событий. А рядовые граждане очень путаются, конечно.

Тем удивительнее для меня было это название метлинского фильма – “Путч”. Казалось бы, неудачное название – отсылает не к тому событию. Чего не назвать “Кровавый октябрь” или там “Тревожная осень 93-го”? Но, возможно, весь фильм и создавался ради этого названия. Чтобы в головах наших сограждан окончательно все перемешалось и слиплось. Ну, путч – а кто там путчист: Руцкой или Ельцин, в 91-м или в 93-м году – поди разбери. Да и какая, в сущности, разница.

[2013]

Забыть слово

“К концу 2013 года мы должны забыть слово портянки”, – заявил в ходе селекторного совещания глава военного ведомства генерал армии Сергей Шойгу (http://www.interfax.ru/society/txt.asp?id=285071).

Похоже, тут действительно немаловажно само слово. Портянки – слово, которое ассоциируется с чем-то кондовым, застарелым и незатейливым. В нем слышится прямо-таки вызов модернизации. Поэтому, кстати, столь выразительно и сочетание кремлевские портянки из интернет-сленга, ну да мы сейчас не будем на него отвлекаться.

Вот только бы не получилось так, что деньги, выделенные на носки, окажутся разворованными и для армии будет закуплена расползающаяся дрянь, да еще и в ничтожном количестве. А то окажется, что, забыв успешно слово портянки, придется вспомнить другое уже было подзабытое слово – штопать. Кто, кстати, помнит такой предмет – специальный гриб для штопания? Наверно, он даже как-то назывался, только я слово забыла.

Еще занятная история вышла с писателем Лимоновым и дубленками. Вот что он заявил 12 января 2013 года по поводу марша против антисиротского закона (содержание без комментариев):

“Одна из журналисток сообщила, что все тепло оделись “в дубленках”. И это собственно ключевое слово, спецодежда российской буржуазии. Оппозиция в дубленках. Несколько тысяч состоятельных москвичей, около десятка тысяч, из числа потомственной московской интеллигенции и наследственной советской номенклатуры, устроители выманили-таки, сыграв на чувствах, использовав детей-инвалидов (больше воображаемых, чем реальных) в качестве приманки. Воспаленные детьми-инвалидами между тем перешли сегодня в своих дубленках Рубикон, ушли от страны и народа (http://limonov-eduard.livejournal.com/287974.html?utm_source=twitterfeed&utm_medium=twitter).

Вот оно что! Ключевое слово, оказывается. Это совершенно поразительно. Я хорошо помню время, когда дубленка действительно была символом благополучия. В СССР это было в 70-е – 80-е годы. Тогда в самом слове дубленка прямо так и звучало: жизнь у человека удалась. Помню, когда я училась в школе, в журнале “Юность” напечатали написанный какой-то девочкой рассказ “Белое чудо”: старшекласснице откуда-то привезли белую дубленку, и вот она переживает это как событие огромного экзистенциального накала и в конце концов отказывается ее носить: хочет быть уверена, что потенциальным кавалерам понравится она сама, а не ее прекрасная дубленка. А помните чудный фильм с Тереховой и Гафтом “Дневной поезд” 1976 года (любимый фильм моей мамы)? Там была такая сентенция: “Престижная женщина! Как дубленка! Как третья модель «Жигули»!”

Когда я поступила в университет (было это, чего скрывать, в 1980 году), сама, без репетиторов и блата, родители очень меня приветствовали и обещали подарить мне дубленку. Однако осилили они это, лишь когда я была на пятом курсе. Дубленка была, как я тогда шутила, “из шкуры афганского народа”, она была страшно холодная, потому что мех ее состоял буквально из отдельных редких волосков, и долгими зимними вечерами я занималась тем, что сшивала расходящиеся из-за гнилых ниток (видимо, месть афганского народа) швы. Но все равно я свою дубленку обожала, как, наверно, никакой в моей жизни предмет одежды, и казалась себе в ней безумно элегантной. Славные были времена, но с тех пор все же прошло лет тридцать и жизнь сильно изменилась. Кстати – на ловца, как известно, и зверь бежит, – мне попалась в Фейсбуке запись моей коллеги Анны Птенцовой:

“Маша Шевелева вчера пересказала воспоминание своей мамы, работавшей в МАСе (это четырехтомный Малый академический словарь. – И. Л.). А. П. Евгеньева (знаменитый лексикограф, глава авторского коллектива Словаря. – И. Л.) в 70-е годы настаивала, что слово дубленка означает одежду бедняков:) Как она умудрилась не заметить, что весь советский народ к тому моменту уж лет 10 сходил с ума по дубленке Анук Эме в “Мужчине и женщине”, – загадка…

И вот, как в 70-е дубленка уже совсем не ассоциировалась с одеждой бедняков, так сейчас она не служит эмблемой процветания. Между прочим, когда в начале протестов сурковская пропаганда пыталась представить “болотников” бесящимися с жиру москвичами, особенно муссировался образ норковой шубы – “революция норок” и пр. На самом деле и это уже было немного смешно. Все же после Перестройки московские рынки были наводнены шубами из Греции, из Турции – часто низкокачественными, но не всегда такими уж дорогими. Их купили многие женщины, которых никто бы не назвал богачками. Ну и потом – это ведь как: купила, потом стала мала, продала совсем дешево или родственнице отдала, а себе другую купила… Недавно я была на отпевании, и вот там у церкви стояли нищие. Одна из них была довольно молодая статная женщина в длинной шубе, кажется, из нутрии. “Подайте, пожалуйста”, – с достоинством говорила она. Дело тут не в том, что нищий не может на самом деле оказаться богачом, а в том, что дама не считает, что шуба как-то ее в качестве нищей компрометирует. Да кроме того, если уж говорить о митингах и московском “креативном классе” – необычно тут было не обилие шуб, а скорее обилие курток из волшебных материалов – невесомых, но теплых, горнолыжных костюмов (да, и еще народ активно осваивал термобелье, это слово даже попало в разные списки типа “слово декабря”). Кстати, кое-кто из “креативных” натуральный мех и вовсе не носит по идейным соображениям. В общем, шуб на Болотной было никак не больше, чем на Поклонной (на провластных митингах – путингах). Так что и это было пропагандистской натяжкой. Но уж лимоновские дубленки – это полный анахронизм. Что-то из глубин всплыло, из завистливых доотъездных представлений о прекрасном. Лимонов ведь в 73-м году уехал.

Ну вот. А после марша произошла еще одна яркая история про слова. Там, как известно, несли портреты политиков, голосовавших за принятый в отместку за “Акт Магнитского” одиозный закон, запрещающий, в частности, усыновление российских сирот американцами, и продвигавших его. И бывшая фигуристка, а ныне депутат Ирина Роднина, портрет которой тоже был пронесен по бульварам и в конце шествия выброшен в мусорный контейнер, написала у себя в Твиттере: “Конечно я очень расстроена… расстроена, что мою фотографию несла не яркая личность «опы», а как говорят в Москве: тетка из очереди: (((” (https://twitter.com/IRodnina/status/290479891969880064).

Замечу в скобках, что и выражение тетка из очереди уже не так выразительно, как было когда-то: пожалуй, самые длинные очереди в Москве, если не считать храма Христа Спасителя с поясом Богородицы, сейчас выстраиваются к Пушкинскому музею, когда там выставка какого-нибудь Пикассо. Кстати, та “тетка” оказалась как раз примерно из такой очереди – библиотекарь из “Вышки” (НИУ ВШЭ). Но обсудить я собиралась не это – и уж, конечно, не содержание, прискорбное, безусловно. Но вот слово опа вызвало целый переполох. Люди совершенно не могли понять, что бы оно могло значить, а некоторые даже предположили, что это грубое слово без первой буквы (так иногда с подобными словами поступают в видах благозвучия). Наконец кто сам догадался, а кому подсказали, что опа или оппа – это оппозиция. Знающие люди, знакомые с жаргоном кремлевских портянок, разъяснили, что опп там – стандартное сокращение слова оппозиционер. Попутно выяснилось, что опой иногда называют еще и Общественную палату. Вот ведь, век живи – век учись. А тем временем после нашумевшей статьи П. Пряникова стремительно ворвалось в язык слово креаклы – нарочито уродливое сокращение сочетания креативный класс, которое и само-то без кавычек не произнесешь. Я даже у себя в Фейсбуке провела опрос: можете ли вы, мол, дорогие друзья, употребить не цитатно и не в шутку слова опа и креаклы. Получила больше сотни ответов: никто, как и ожидалось, не сказал, что может, зато многие – что нет даже под пытками, а еще больше – что и слов-то таких мерзких не знают и знать не хотят.

Это я все вот к чему рассказываю: как много есть в словах всякого, помимо того, что они непосредственно обозначают…

[2012]

Дети-цветы и дети цветов

В седьмом классе моя дочь Варя вместе с соавтором Арсением Шапиро выступала на детской лингвистической конференции “Языкознание для всех”. Доклад назывался “Жив ли системный сленг?”. Система, если кто помнит, – это было самоназвание общности хиппи в СССР. Суть исследования такова. Юные лингвисты, взяв за основу замечательный словарик “Сленг хиппи” Федора Рожанского, выписали оттуда некоторое количество слов и составили анкету. В первой части надо было определить значение слов (выбрав из трех вариантов). Во второй – отметить слова, которые сам отвечающий употребляет (последнее, конечно, неточно: люди часто плохо понимают, какие слова они говорят, а какие нет, но все равно познавательно). Анкету (50 экземпляров) раздали соученикам, школьникам седьмых и восьмых классов, а потом все посчитали. Результаты получились любопытные. Так, никто, включая и самих исследователей, не знал слова аск в значении “выпрашивание денег у прохожих” (ну там, жить на аске, или, если взять глагол, нааскать три рубля). И с другой стороны, практически все знали слова фенечка, отпад, стебать. Почти все – линять в значении “быстро уходить”. К моему удивлению, хайратник – веревочку для волос (от hair) – знала почти половина информантов, а ксивник – мало кто. Как и такие слова, как динамист (“человек, нарушающий обещания”) и мочалка (“девушка”), – и это несмотря даже на “Мочалкин блюз”, который, казалось бы, нашим музыкальным детям должен быть знаком.

Мало кто знал и слово винтить в значении “арестовывать”. Между тем во взрослой речи, особенно “креативного класса”, оно как раз очень актуализовалось. Многие мои знакомые его прямо сейчас и узнали и даже думают, что оно новое. Как, кстати, и его синоним принимать. Только принимать – слово полицейское, а винтить – наше, хипповское.

Интеллигентные тетеньки пишут в эсэмэсках: “Меня свинтили, еду в автозаке”. А вот что действительно довольно новое – это популярное производное винтиться: “Мне сегодня нельзя винтиться – у меня доклад вечером”. В этом слове интересно то, что оно указывает на возможную целенаправленность – человек отчасти нарочно нарывается в видах достижения большего просветительского эффекта: “Надо идти с плакатом и винтиться!” Заметим, что вообще хипповский дискурс в последнее время неожиданно – а впрочем, ожидаемо – оживился: все эти цветы, голуби, пацифики, плакатики Make love, not war…

Но вернемся к анкете. Во второй части дети отмечали слова, которые сами употребляют. Оказалось, что слово стебаться говорят все поголовно, драйв, ништяк, мажор – больше половины, а вот герла, сэйшн и шузы – практически никто. Хотя, казалось бы… Забавно, что сравнение двух частей анкеты показывает, что слово ништяк употреблять-то употребляют, но знают его только в оценочном значении (“Во ништяк!”), а о существовании значения “объедки” даже не подозревают.

Оказавшееся самым популярным и живучим слово стебаться (“иронизировать, высмеивать, издеваться, ёрничать”), в отличие от большинства хипповских слов, пришло не из английского языка, а из диалектов, где оно значит “стегать”. Несмотря на простонародное происхождение, слово это довольно эстетизированное, с элементами даже некоторого постмодернизма. Ну, вы понимаете, я уже отвлеклась от детского научного творчества и делюсь собственными соображениями. Так вот, есть слово аналогичного происхождения, но с совершенно иной судьбой и окраской. Татьяна Толстая спросила меня о слове голимый. Сама я его не употребляю: на мой слух оно нахрапистое и вульгарное. Я пошла к диалектологам – советоваться и смотреть словари. Как я и предполагала, голимый тоже крестьянского происхождения. Во многих диалектных словарях оно присутствует в значении “сплошной, полный”. В диалектах есть глагол голить, то есть выкашивать траву под ноль, он связан со словом голый. Собственно, и у голый ведь есть такое значение – “беспримесный, чистый, без дополнений”: голый чай, голая зарплата. Так и голимый – голимая соль (“очень пересоленное”). Географическое распределение у этого слова сложное, но особенно оно характерно для территорий, где жили казаки, или районов Урала и Сибири, которые заселялись казаками. Мне рассказали, что, оказывается, был диалектологический доклад про русских казаков, давно живущих в Америке, но сохраняющих родной язык. Они там нанимают мексиканцев на сельхозработы, неполиткорректно называя их мексиканьё голимое. Так вот, слово голимый есть в словаре Рожанского: оно в какой-то период было в сленге хиппи. Но при этом у меня ощущение, что в моду оно вошло не через него. Кажется, это произошло позже и скорей через людей, приехавших, например, из Ростова или Перми, которых очень много оказалось, в частности, в шоу-бизнесе. Впрочем, я не могла бы написать это в научной статье, потому что не знаю способа такие вещи достоверно устанавливать.

А кроме того, со словами ведь происходят самые разные метаморфозы. Знаменитое “Пипл хавает”, произнесенное в начале 90-х Богданом Титомиром и ставшее лозунгом, с позволения сказать, голимой попсы, тоже использует слово, которое было, наряду со словом волосатый, самоназванием хиппи: “Привет, пипл! Ты пипл?”

Но вернемся опять к анкете. Интересно получилось со словом чувак. Вообще-то это не собственно хипповское слово, его и в словаре Рожанского-то нет, но его уж заодно привлекли. Оно пришло из джаза (вспомним знаменитое “Чувак на коду похилял” в начале марта 1953 года), через стиляг и рок-музыкантов, и оно до сих пор живет в речи молодежи. Но вот что новое. Многие чуткие родители, в том числе и я, заметили, что дети сейчас используют слово чувак и по отношению к девочкам: “Чувак, это ты мне звонила?”, “Позови вон того чувака” (об однокласснице). Друзья родителей не верят: мол, не может быть, а как же чувиха? Так вот, в анкете слово чувак признали своим 33 человека, а чувиха – только 12, при этом я вообще не припомню, чтобы слышала слово чувиха от детей. Кстати, сейчас популярны и новые обращения “унисекс”: бро (на американский манер) или там братюнь. Сын друзей вот сказал своей маме, не обнаружив утром в школьных брюках ремня: “Братюнь, чё за негатив?” Цветы жизни, в общем.

[2014]

Чумовые винилы

И продолжая тему хиппи. Тут по телевизору показывали фильм Гарика Сукачева “Дом Солнца”, и я посмотрела. У меня, как, судя по отзывам в интернете, и у многих людей, фильм вызвал волну воспоминаний. Действие должно происходить около 70-го года, если, во всяком случае, ориентироваться на то, что там прямо в кадре рождается название “Машина времени”. А скорее всего, в 71-м, ведь они смотрят “Генералов песчаных карьеров”, фильм 71-го, который был показан в том же году на Московском кинофестивале (можно было бы считать, что в 74-м, когда фильм вышел в прокат, но тогда с “Машиной времени” совсем не получается). Значит, я лет на десять моложе героини. В фильме она поступает в институт, а я в 70-м как раз поступила в школу. Но все очень знакомо. У меня, кстати, была точно такая же мини-юбка, хотя и намного позже. Впрочем, время тогда двигалось гораздо медленнее. Менялось все, в том числе и мода, не так стремительно, как сейчас.

В общем, приличная московская девочка влюбляется в хиппи по имени Солнце и сбегает вместе с ним и его друзьями в Крым, где с ними происходят разные приключения и любовь.

Насколько я понимаю, “Дом Солнца” задуман как фильм-воспоминание, попытка воспроизвести фактуру и атмосферу того времени, памятник собственной юности. И конечно, тут не только мороженое за девятнадцать с розочкой, не только музыка и “Генералы песчаных карьеров”, не только одежда и конная милиция, но и речь.

Речь хиппарей вообще-то имитировать легко, в ней много узнаваемых элементов: пипл, система, чувак, шузы, крезануться, кайф, прикольно и пр. Все это, конечно, в фильме есть. Проблема в другом. Еще до того, как я посмотрела фильм, в трейлере к нему меня зацепило выражение чумовые винилы (в смысле, отличные пластинки). Причем меня смутили оба слова. Я точно помню, что слово чумовой для выражения положительной оценки мне стало попадаться лет на двадцать пять позже. Разумеется, определенно утверждать тут что-либо трудно: мой личный опыт ограничен, тем более что сама я не хипповала. Опыт этот, впрочем, подтверждается Национальным корпусом русского языка, который не дает примеров на слово чумовой в таком значении до самого конца века. Потом – да. Но Корпус не всемогущ. Словари тоже не дают такого значения, но что словари! Есть, правда, упомянутый уже словарь Ф. Рожанского “Сленг хиппи” (вернее, материалы к словарю). Ему можно верить, поскольку, во-первых, автор – профессиональный лингвист и “в теме”, а во-вторых, словарь издан в 1992-м, то есть не слишком поздно. Там чумового конечно же нет. Теперь о винилах. Я не специалист, но мне кажется, что этот термин относится к более позднему времени, когда виниловые пластинки стали уже антиквариатом, а массовый потребитель слушал CD. То есть их так называли, чтобы противопоставить виниловые пластинки лазерным дискам. Я нигде не нашла старых примеров на слово винил. В общем, если бы вместо чумовые винилы было клевые пласты или классные рекорды́, мне бы это показалось более аутентичным. Но не знаю, может, я что пропустила.

Дальше. В фильме несколько раз встречаются слова реальный, реально. Например, “Это реально круче, чем «Приобретение»!” – говорят про “Машину времени”. Круче – да, а вот реально – увольте, так стали говорить гораздо позже. Как и нереально. Кстати, слово круто с тех пор очень распространилось, так что может показаться, что и оно слишком новое. Однако в словаре Рожанского слова крутой и круто даны с пометой “нач. 70”. “Что за тема, чуваки?” Здесь точно анахронизм. Слово тема так стало употребляться на четверть века позже. “Менты закрыли” (одного из волосатых). Не знаю, было ли тогда у слова закрыть значение “задержать” (за пределами сугубого милицейско-тюремно-блатного жаргона – точно нет). Мент вроде старое слово, но… Фраза, на мой слух, звучит как-то очень уж современно. Мне кажется, что тогдашний хиппи выразил бы эту мысль скорее иначе: “Полис повинтил”. Или вот еще: “Уйди, овца!” Не помню, чтоб в 70-е слово овца использовалось как ругательство. Сейчас – сколько угодно, но тогда – сомневаюсь. Слово, кстати, тоже пришло из уголовного жаргона. “Ты гонишь!” – и это, похоже, новодел. Хотя и чуть-чуть. Может, лет на десять – пятнадцать опередили события. Гнать телегу было пораньше, но просто гнать – тогда едва ли. И восходит оно, на мой слух, не к вполне принятому в хипповской среде гнать телегу, а скорей к гнать пургу – выражению совсем иного колорита. Хотя точно сказать трудно.

По ходу действия власти устраивают провокацию: предлагают хиппам провести демонстрацию с антивоенными лозунгами у американского посольства, но это оказывается ловушка, и все заканчивается побоищем. И вот один из героев, увидев милицию, кричит: “Подстава!” Я как-то этого не слышу. Слово-то старое, но в этом значении тогда массово не употреблялось. Вообще экспансия блатного жаргона – дело гораздо более позднее.

Кстати о блатном жаргоне. Меня позабавил один отзыв на фильм в интернете. Некто саркастически замечает: как это, мол, хорошая девочка за два дня влюбилась в “законченного лоха без денег и положения в обществе”. Не верю, типа. Писал либо человек очень молодой, либо он/она просто ничего не помнит. Как у Лермонтова: “Или не знал, или забыл”. В кого же еще влюбляться тогдашней хорошей девочке, как не в загадочного длинноволосого красавца в джинсах. И какое там еще положение в обществе, если его боготворят друзья и обожают подруги. А деньги – их в то время у большей части молодежи все равно особенно не было. Да и кого тогда в семнадцать лет волновали деньги! Я вот точно такую девочку видела в Коктебеле. Она так же была из “приличной” семьи и так же сорвалась и уехала за неким авторитетным хиппи. Так и вижу: стоит группа волосатых у коктебельской кофейни, и эта девочка среди них – как белая ворона. Даже джинсы на ней сидели как-то по-другому, и волосы хоть и длинные, но идеально чистые и расчесанные, и не футболка растянутая, а белая кофточка. Я даже подумала, не она ли прототип героини, но быстро сообразила, что дело было лет на семнадцать позже.

Но интересно тут другое. Очень показательно, что автор отзыва назвал героя фильма лохом. Лох – яркий пример слова из блатного жаргона, которое в конце прошлого века триумфально ворвалось в русский язык и стало общеупотребительным. С блатной точки зрения лох – это простофиля, самой природой предназначенный для того, чтобы стать жертвой преступления. В современном сленге лох или лошара – не победитель, человек, не способный за себя постоять, добиться успеха, неудачник, лопух, вызывающий пренебрежение. Автор отзыва, современный зритель, в голове которого смешались блатная мораль и “западный” культ успеха, из сегодняшнего дня посмотрел на романтического хиппи 70-х: подумаешь, Солнце! Да лох, как есть лох – ни денег, ни положения. И что в нем все находят?

Только очень прошу не интерпретировать мои заметки в смысле поиска “киноляпов”. Тут я в Википедии прочитала, что кто-то углядел в одном из кадров фильма вышку сотовой связи, в другом – полоски от стрингов на телах голых купальщиц, а еще в одном эпизоде – слишком новую модель магнитофона. Не знаю, не заметила. Но язык – это другое. Невозможно ожидать, что если фильм про Петра I, то герои будут точно воспроизводить язык того времени. Конечно, если они будут говорить: “Вот жесть!” или “Ты типа четкий пацан”, – это будет смешно. Но чтобы точно воспроизводить – разумеется, нет. Да чего там – бывают и фильмы из иностранной жизни, а герои говорят по-русски. Это условность. Так что я о другом.

Вот мне показались анахронизмами какие-то слова в фильме. Может быть, я где-то ошиблась. Но как мне проверить свои ощущения? Интернета в 70-е не было. В письменные тексты попадало далеко не все. Людей спрашивать почти бесполезно. Через пару лет они обычно забывают, что такого-то слова раньше не было. Картинки как-то получше сохраняются в памяти. А язык – язык изменчив безвозвратно. И оптимистическая формула Бродского: “Время, столкнувшись с памятью, узнает о своем бесправии” – увы, работает здесь не очень хорошо.

[2011]

Ничто иное

Тут недавно я читала воспоминания Евгения Бунимовича о “Второй школе”. И один фрагмент меня озадачил:

“Да и годы, выпавшие на наше второшкольное отрочество, оказались не ахти. Мы пришли в школу в том самом 68-м, когда советскими танками в кровь раздавили Пражскую весну, а с ней и все надежды наших учителей-шестидесятников, рыцарей недолгой оттепели.

В стране началась тоскливая и бездарная реакция, гонения на “инакомыслящих” (гэбэшное словцо). И происходило это не где-то там, а тут же, рядом. Инакомыслящий Якобсон, преподававший историю, а затем литературу, был вынужден уйти из школы, следом за ним – и собравшийся на одноименную историческую родину математик Израиль Ефимович Сивашинский. Но это никого и ничего не спасло (Девятый класс. Вторя школа, 2012).

Собственно, все здесь мне понятно, кроме одного: почему инакомыслящий – “гэбэшное словцо”? Это совершенно не соответствует моим личным воспоминаниям и ощущениям. О них, впрочем, позже.

Если обратиться к Национальному корпусу русского языка (www.ruscorpora.ru), то получается такая примерно картина. До ХХ века слово инакомыслящий почти не встречается, потом начинает довольно активно использоваться философами в расширительно-религиозном значении, как тут, например:

“Не то же ли самое творилось и в английскую революцию, где строгие добродетельные пуритане с именем Бога на устах после ежедневной утренней молитвы беспощадно истребляли мирных инакомыслящих людей, в которых они видели “безбожных амалекитян и филистимлян”, и на радость сатаны мечом и разрушением пытались насаждать в личной и общественной жизни чистое пуританское благочестие? (С. Л. Франк. Крушение кумиров, 1923).

“Кто жил в интеллигентских кругах, хорошо знает это высокомерие и самомнение, сознание своей непогрешимости, и пренебрежение к инакомыслящим, и этот отвлеченный догматизм, в который отливается здесь всякое учение (С. Н. Булгаков. Героизм и подвижничество, 1909).

“Социализм принципиально нетерпим и эксклюзивен, он по идее своей не может предоставить никаких свобод своим противникам, инакомыслящим (Н. А. Бердяев. Демократия, социализм и теократия, 1924).

“В 20-е годы прибавляется много партийно-демократических употреблений (понятно, отстаивание принципа плюрализма, который потом сник).

“Тогда, может быть, и социалисты, добравшись до власти, начнут затыкать рот инакомыслящим, сажать в тюрьмы, а то и расстреливать “за вредную агитацию”? (В. М. Чернов. Записки социалиста революционера, 1922).

“В будущем этот приказ для каждого инакомыслящего и не в такт приказу ступающего по освобожденной земле явится смертью и разрушением его свободы и независимой жизни, к которой мы стремимся (Н. И. Махно. Воспоминания, 1929).

“Уничтожить институт тайных расправ с инакомыслящими рабочими, крестьянами и интеллигенцией, путем упразднения судебных функций ГПУ, обеспечивая возможность за каждым тружеником гласности суда и защиты (Г. И. Мясников. Программа “рабочего государства”, 1931).

Здесь важно то, что в слове инакомыслящий есть некая оправдательность: мол, не так считает, но не потому, что враг, ревизионист, отщепенец или путаник, а просто потому, что как-то по-другому мозгами шевелит. Даже какое-то уважение в этом есть. Постепенно употребления этого слова становятся редкими, а вновь оно замелькало уже в связи с диссидентами, но тут всё сложно. Занятно, кстати, что это слово дважды фигурирует в “Семнадцати мгновениях весны” – в частности, в беседе Штирлица с пастором. Ну так там ведь про иностранную жизнь. Конечно, Корпус не дает исчерпывающей информации, но общая тенденция хорошо видна.

Так вот, к моим воспоминаниям. Есть мало слов, про которые я так ясно помню, откуда их знаю. Мои дедушка и бабушка по маминой линии жили в Питере. Люди они были простые. Дедушка был военным. Жили, между прочим, сначала в доме на Литейном, соседнем с тем, где жил Бродский. Но этого я не помню, маленькая была. А помню очень хорошо вот что. Каждое лето дедушке и его семье выделяли дачу – дом или полдома где-нибудь в районе Зеленогорска, среди волшебных северных лесов и озер. Там прошла счастливейшая часть моего детства: сосны, грибы, черника – и книги, книги.

Дедушка общением с малолетними внучками не очень интересовался и вообще, кажется, был человек довольно суровый. В сущности, я мало о нем знаю, он рано умер. В то время, о котором я говорю, он уже сильно болел, у него не было одной ноги, он не вставал с кровати. По ночам, когда все спали, а я еще не спала – может, книжку под одеялом читала с фонариком, может, просто мечтала, раздавалось таинственное шуршание и скрежет – это дедушка включал приемник: “Вы слушаете «Голос Америки» из Вашингтона. Обзор «События и размышления» ведет Наталья Кларксон”.

Как говорил иностранный профессор из фильма “Осенний марафон”, там было много новых слов. Слов, впрочем, не так много, непривычными были скорей интонации. Но и некоторые слова были отчетливо “не нашими”: Московская группа содействия выполнению Хельсинкских соглашений, права человека – и вот эти самые инакомыслящие. Еще читали “Архипелаг”, это уже, вероятно, была “Свобода”, но эта передача, видно, выходила попозже, потому что я самого текста почти не запомнила, засыпала, что ли, помню только, как сквозь сон всё гадала, что ж за название такое странное в рифму: архипелаг-гулаг – и что за слово непонятное. Спросить было немыслимо – это значило бы обнаружить, что я знаю страшную тайну. Но меня, признаться, больше интересовало, что же такого отчетливо “не нашего” в этих интонациях. И странно было, что дедушка такое слушает…

Да, ну вы поняли – была середина семидесятых. Я провела мини-опрос про слово инакомыслящий, и несколько моих знакомых сказали почти дословно то же самое: лето, дача, отцовский приемник, 74–76 годы. Понятно, кстати, почему дача: глушилки работают хуже, а соседи хуже слышат. Да, собственно, эти воспоминания подтверждаются и таким, например, высказыванием Лидии Чуковской:

“Протестую ли я от имени “инакомыслящих”, как называют за границей преследуемых у нас протестантов? Нет, я говорю от самой себя; “инакомыслящие” не поручали мне говорить от их имени; да ведь и организации у нас такой нет: “инакомыслящие”. Самое слово представляется мне неточным. Чтобы мыслить “инако” – надо, чтобы у того, от кого ты отличаешь себя своей “инакостью”, существовала какая-нибудь мысль. Но стереотипное газетное пустословие не есть мышление (Л. К. Чуковская. Гнев народа, 1973).

А тем временем для советских пропагандистов это было слово из “языка врага”:

“Объявив “инакомыслящими” жалкую группу отщепенцев, платных агентов империалистических или сионистской разведок, организаторы антисоветской кампании на Западе не желают замечать, что эти враги социализма нарушили те или иные уголовные законы и административные правила или прямо стали на путь предательства своих народов (В. А. Зорин. Конституция СССР и международное сотрудничество в осуществлении прав человека // Человек и закон. № 10, 1978).

При этом я совсем не хочу сказать, что Бунимович непременно ошибается. Жизнь слов устроена сложно. Бывает и так: вот есть чье-то слово, с вполне отчетливой социальной окраской, а идеологический противник перехватывает его, с глумливой ухмылочкой передразнивает, цитирует, кривляясь. И вот оно уже опошлено и стало вроде как чужим. К примеру, когда в серьезное интернет-обсуждение набегают боты и начинают строчить в комментариях: “Ой, как рукопожатные заверещали”.

Так что вполне допускаю, что и в гэбэшных кругах в какой-то момент начали употреблять термин инакомыслящие – сначала в кавычках и иронически, а потом и совсем по-хозяйски. И что кто-то мог его впервые в таком гнусном контексте услышать и невзлюбить навсегда.

[2014]

Всех на дно

Белорусские события вновь подогрели интерес к слову каратель. Журналистка Анна Наринская написала на своей странице в Фейсбуке:

“17 августа в 12:15

Совершенно уверена, что важным рычагом состоятельности белорусского протеста стало повсеместное переименование “силовиков” – омоновцев, нацгвардейцев, милиции итд – в “карателей” (это, по-моему, запустил канал NEXTA, но в любом случае это прижилось). ‹…› Они – каратели. Это их название. Язык проясняет и определяет многое. И дает важнейшее для таких ситуаций разделение на “мы” и “они”.

Мы – это мы. А они – каратели.

Большинство из нас приходит в ужас от самого звука этого слова: оно вызывает совершенно однозначные ассоциации – с Великой Отечественной войной. Полицаи и каратели. Каратели приходят в деревню, хватают жителей, расстреливают, вешают, жгут дома – наказывают за помощь партизанам. Все эти жуткие картины из фильмов и книг о войне застряли у нас в памяти с детства:

“И когда сопротивление было сломлено, патроны у бойцов кончились, и сами бойцы были убиты, и звуки выстрелов перестали заглушаться криками и стонами раненых, тогда каратели ворвались в дома и добили оставшихся там стариков, больных и калек; собаки обнюхивали дворы, эсэсовцы пристреливали спрятавшихся детей (Анатолий Рыбаков. Тяжелый песок, 1975–1977).

“Двадцать пять партизан, непосредственно участвовавших в схватке, справились со ста шестьюдесятью врагами. Было убито свыше сорока карателей, в том числе семь офицеров, захвачены ценные трофеи – ручные пулеметы, винтовки, гранаты и пистолеты (Д. Н. Медведев. Это было под Ровно, 1948).

В последней цитате важно не столько содержание, сколько дата написания текста. Интересно здесь вот что. Сам по себе глагол карать указывает на справедливое возмездие, часто исходящее от высшей силы: вспомним, как молится Богородице Елена в булгаковской “Белой гвардии”: “Отымаешь, отымай, но этого смертью не карай… Все мы в крови повинны, но ты не карай. Не карай”.

Невозможно не вспомнить и страшную сцену из фильма “Торпедоносцы” (режиссер С. Аранович, 1983). Летчик Белобров (Р. Нахапетов) только что увидел из самолета, что немцы потопили транспорт, которым вывозили женщин и детей, а там были в том числе и близкие летчиков. И вот он заметил немецкие корабли и кричит в микрофон: “Атака! Атака! Будем карать гадов! Всех на дно!” (почти пушкинское “Всё утопить”). И повторяет: “Карать!” И так и погибает с этим словом. Различия между глаголами наказывать и карать подробно описаны Ю. Д. Апресяном в “Новом объяснительном словаре синонимов русского языка”.

Те же идеи выражаются и словом кара. Если преступник застрелил заложника, который попытался бежать, – это не кара. А кара ждет самого преступника – хочется верить, во всяком случае. В прилагательном карательный эти идеи представлены лишь отчасти: идея власти есть, а идея правоты частично или совсем стерлась – карательная психиатрия, карательные органы.

А вот существительное каратель совершенно перевернулось. Как и следовало ожидать, первоначально и оно подразумевало тот же круг представлений, что и кара, и карать:

“Центром дома был папа. Он являлся для всех высшим авторитетом, для нас – высшим судьею и карателем (В. В. Вересаев. В юные годы, 1927).

“– Что же вы думаете: немцы нас, что ли, завоюют? – спросил Иван Ильич.

– Кто их знает. Кого господь пошлет карателем – от того и примем муку… (А. Н. Толстой. Хождение по мукам. Сестры, 1922).

Бестужев-Марлинский с восторгом пишет о генерале Ермолове:

“Но тот вовсе не знает Ермолова, кто станет судить о нем по мертвому портрету. Мне кажется, ни одно лицо не одарено такою беглостию выражения, как его! Глядя на эти черты, вылитые в исполинскую форму старины, невольно переносишься ко временам римского величия; про него недаром сказал поэт: Беги, чеченец, – блещет меч Карателя Кубани! (Аммалат-бек, 1831)

В описаниях Кавказской войны встречаются одобрительные упоминания о карательных экспедициях:

“По ночам, бывало, на станичных улицах убивали казаков, уводили со двора лошадей и скотину, а не раз случалось, партии их степью проходили к устью Волги. Два года мы оставались в оборонительном положении, изредка отыскивая неприятеля в его воинственных пределах для отплаты за слишком уже дерзкое нарушение безопасности на Линии. Не все наши карательные экспедиции были успешны в течение этого периода. В 1831 году начальник Кавказской Линии, генерал Эмануэль, потерял в Аухе до тысячи человек и принужден был вернуться, дав только новую пищу дерзости чеченцев (Ф. Ф. Торнау. Воспоминания кавказского офицера, 1866–1880).

Любопытно, что в текстах XIX века очень распространены сочетания типа каратель пороков, каратель злодеев, каратель за кощунство – сейчас это слово так не используется.

Современное употребление слова каратель закрепилось не во время Великой Отечественной войны, а гораздо раньше – еще в Гражданскую. Причем использовалось оно с разных сторон: встречаются и колчаковские каратели, и большевистские каратели:

“Там – по линии железной дороги и в городах – колчаковщина еще казалась живой. Важно разгуливали на станциях щеголеватые люди. Матерно, с вывертами ругались, блевали и скандалили колчаковские каратели. Отчаянно копошился спекулянт. Изредка мимо станций пробегала “американка”. Через широкие зеркальные окна вагонов можно было тогда видеть “новых хозяев” Сибири (П. П. Бажов. За советскую правду, 1924–1925).

“Груша запыхалась – бегом бежала от самых Столбцов:

– Каратели пришли… С пулеметами… Человек полтораста… ‹…› А каратели – шасть по дворам, коров, овец, лошадей, даже собак считают, оружия ищут, все допытываются, кто тех гадов убил. Стон на деревне стоит. Сказывают, всех стариков пороть будут, а молодых так в Сибирь ушлют… Господи, неужто погибнем, как мухи?.. (Б. В. Савинков (В. Ропшин). Конь вороной. Париж, 1923)

[Герои повести – зеленые, карателями названы большевики.]

Интересно, что на украинской почве судьба этого слова другая. Здесь ввести слово каратели в обиход попыталась как раз российская пропаганда, в одном ряду с бандеровцами, хунтой и др. На это различие мне указала украинская лингвистка Галина Яворская.

Совершенно естественно, что к слову каратель притягивается отрицательная оценка. Точно так же и слово палач имеет переносное значение “мучитель, садист”, хотя первоначально это человек, по должности убивающий приговоренных. И с другой стороны, даже не удивительно использование слова каратель в качестве полуофициального названия загадочной бронемашины предположительно для ФСБ. Думаю, тут не языковая глухота, а откровенное глумление.

[2020]

Вы хотите поговорить об этом?

Подходит к концу 2020 год, и в разных странах разные институции называют “слово года” – слово, которое было особенно на слуху и в котором отразился век – то есть год.

В каком-то смысле этот год не очень интересен: слишком он был полон “судьбоносными” событиями, о которых, естественно, много говорили. Поэтому можно было ожидать, что слова года в разных странах будут связаны с пандемией, а в нашей стране еще и с ревизией Конституции и фокусом обнуления. Пока так и происходит: британский словарь Collins назвал словом 2020 года локдаун (ограничительные меры на поездки, социальное взаимодействие и доступ к общественным местам). Самоизоляция и обнуление стали словами года по версии Института русского языка имени Пушкина, который также отмечает, что популярными словами в 2020-м стали голосование, карантин, коронавирус, поправки и удаленка.

Мы видим, что все это не совсем про язык – то есть про язык, конечно, но лишь в той мере, в которой он, как теперь говорят, зеркалит жизнь. Это заслоняет более тонкие и глубокие процессы, которые идут в языке.

А между тем сейчас как раз происходит важный, хотя и не очень заметный сдвиг.

В конце 2018-го я говорила, тоже по поводу “слова года”, что в последнее время на передний план выходят новые слова и значения, связанные с психотравмой и психологической защитой – такие, как токсичный (токсичные родители, токсичные отношения), газлайтить (от названия старого фильма “Газовый свет”, в котором муж намеренно сводил жену с ума, заставляя ее поверить в собственную неадекватность), триггерить и триггернуть (то есть зацепить, послужить спусковым крючком для эмоции – меня так триггернуло…), хейтить, обесценить, буллинг (и травля в новом специфическом значении) и т. п. “Вы обесцениваете мою травму!”, “Давай проговорим твою травму” – такая домашняя психотерапия.

Тут общемировая тенденция (слова toxic и gaslight в 2018-м входили и в английские списки слов года), а термин поколение снежинок (snowflake generation), то есть особо ранимых и чувствительных людей, Collins и Financial Times признали словом года в 2016-м. Но в русском языке всё происходит стремительно, прямо на наших глазах, а к тому же накладывается на особое внимание русской культуры к тонкостям человеческих отношений и разного рода “обидам”.

Все это остается очень актуальным, даже набирает обороты, однако сквозь еще довольно новую моду уже прорастает другая, где ключевую роль играет не идея защиты от боли, а идея правоты и правильности. Например, страшно преуспело слово этичный. “Поздравляем тех, кто живет этично” – я даже не сразу сообразила, что это поздравление с днем вегана (веганы не едят ни мяса, ни рыбы, ни молока, ни даже меда, поскольку мед – результат эксплуатации пчел). Этичная бытовая химия, как и этичная косметика, – натуральная, не включает животных жиров и не тестируется на животных. Здесь важно для нас то, что веганы, экоактивисты и зеровейстеры (Zero-waste – “ноль отходов”) концептуализуют свои установки в терминах этичности, представляя соответствующие способы поведения как социально одобряемые.

Конечно, представление о правильности не исчерпывается экологией и идеей разумного потребления. Так, очень характерное слово нашей с вами современности – заканселить (чаще, кажется, произносится как закэнселить), то есть “отменить, стереть”. Яркий пример канселинга – история, которая случилась с Джоан Роулинг. Она имела неосторожность высказаться в том смысле, что полов бывает только два, и ее обвинили в трансфобии. Началось бешеное шельмование в интернете, призывы не покупать и не читать книг о Гарри Поттере, а в радикальном варианте – даже сжигать эти книги. В такой ситуации предполагается, что человек должен покаяться, принести извинения трансгендерным людям (или другой группе, которая почувствовала себя оскорбленной) и пожертвовать круглую сумму в какой-нибудь профильный фонд. Тогда общество его, может быть, простит. Так поступили проштрафившиеся Скарлет Йоханссон и телеведущая Регина Тодоренко – и были почти прощены. В канселинге важна вот эта идея: ты вычеркнут, ты стерт, тебя нет и не было никогда, и книг твоих не существует. Можно сказать, что ранний случай канселинга наблюдался после восстания 14 декабря 1825 года на Сенатской площади, когда из галереи героев войны 1812 года в Зимнем дворце были удалены портреты декабристов. Только раньше вычеркивание и вымарывание производилось тихо, а теперь канселят как можно демонстративнее.

Подчеркну, речь не о том, хорошо или плохо подвергать кого-то обструкции. Например, бойкотировать кафе, которое закрывает двери перед спасающимися от ОМОНа протестующими, а потом подает иск к ним о возмещении упущенной из-за закрытия выгоды, по мне так очень хорошо и правильно. Тут снова речь о концептуализации. Кстати, вот я использовала слова остракизм, бойкот и обструкция, и пурист может сказать: ну и зачем же еще нужно заканселить, слов и так достаточно. Но ведь заканселить не просто обозначает некоторое действие, оно отсылает к определенному кругу представлений эпохи политкорректности, с которыми связана вся cancel-culture, и канселингу подвергают за вполне определенные прегрешения (например, расизм, гомофобию, сексизм, аутинг – обнародование интимной информации о человеке, который сам не собирался совершать каминг-аут).

Обратим внимание, что слова травля из психологического репертуара и канселинг – из условно этического – вполне могут описывать одну и ту же ситуацию. Просто в эти слова встроена разная оптика. Травля предполагает эмпатию к страдающему, к тому, кто подвергся травле, и вопрос о том, не дал ли он сам повод к такому обращению, не ставится (если поставить такой вопрос, это уже будет виктим-блейминг – обвинение жертвы, надевшей короткую юбку). Кансел-культура ставит во главу угла тезис, что человек (обычно звезда, инфлюенсер) сделал или сказал что-то неправильно – именно за это он “отменяется”. Тут уже не ставится вопрос, не страдает ли человек от такого обращения, впрочем, если страдает, то и хорошо – нечего было говорить или делать неправильное. Противоречия здесь может и не усматриваться. Зная, как надо, и будучи готовым заканселить того, кто поступил неправильно, человек при этом не отказывается от своей лелеемой ранимости.

Два дискурса существуют одновременно, и трудно их упорядочить во времени. Частота модного слова нередко даже увеличивается после того, как слово проходит свой пик значимости, входит в язык и его начинают массово и часто не по делу употреблять обычные носители языка, а не только те, кто находится на переднем крае битвы идей. И все же, если постоянно наблюдать за жизнью языка, сдвиг центра тяжести с чувствительности на правоту заметить можно.

Есть модное слово – причем из самых модных, – которое одинаково органично существует и в психологических, и в “этических” контекстах, но в немного разном смысле. Это слово осознанный. Термин осознанность попал в обиходную речь из психологии, где он означает непрерывное отслеживание текущих переживаний, состояние, в котором субъект сосредоточивается на переживании настоящего момента, не отвлекаясь на рефлексию о прошлом и будущем. Это понятие лежит в основе различных практик, которые помогают жить, получая от жизни удовольствие. Однако, например, осознанное родительство – это несколько про другое, а если обратиться к публикациям в интернете с названиями типа “Как начать жить осознанно?”, мы увидим, что очень часто и они о другом: например, об осознанном потреблении (не покупать лишнего, чтобы не перегружать окружающую среду и экономить ресурсы, отдавать нуждающимся или хотя бы продавать ненужные вещи, есть этичную еду и пользоваться этичной косметикой) – и вообще о том, как построить свою жизнь разумно, рационально, без лишней показухи и не слишком вредным для мира способом.

Не вдаваясь в обсуждение всех возможных контекстов и оттенков смысла слова осознанный (осознанная кухня, осознанное здоровье и даже осознанное самопознание), отметим, что оно вытеснило из многих контекстов слово сознательный. Например, теперь говорят осознанный человек (и даже Будь осознан!), а не сознательный человек. Видимо, так стали говорить потому, что слово сознательный слишком ассоциировалось с верностью коммунистической идеологии, что мешало восприятию его в психологическом значении.

Интересно, что такая же идеологизация значения произошла и с украинским словом: свiдомi (от польск. Świadomi – сознательные) закрепилось за украинскими националистами, а потом слово свидомые пришло в российскую антиукраинскую риторику как уничижительное название украинца.

Впрочем, наблюдая за современными употреблениями слова осознанный, можно заметить, что и у него есть все шансы закрепиться (не в специальном психологическом употреблении, а в обиходном, разумеется) за определенной идеологией, только другой.

[2020]

Грамматическое

О душе подумать

Открыв родную газету “Троицкий вариант” от 13 сентября 2011 года (№ 87), я едва не заплакала от умиления. Заметка называлась: “Антибактериальный секрет защищает личинок”. В ней, в частности, говорилось: “Чтобы обеспечить появляющихся на свет личинок пищей, могильщики отыскивают трупы птиц или мелких млекопитающих и откладывают поблизости яйца”.

Речь идет о существующем в грамматике современного русского языка различии между существительными одушевленными и неодушевленными. Неодушевленными называются существительные, у которых винительный падеж множественного числа совпадает с именительным, а одушевленными – те, у которых он совпадает с родительным. Например, “вижу столы” – “как стоят столы”, но “вижу тараканов”, “как нет тараканов”. У существительных второго склонения мужского рода то же соотношение и в единственном числе: “вижу стол” – “как стоит стол”, но “вижу таракана”, “как нет таракана”. Кстати, даже несклоняемые существительные различаются по одушевленности: если “вижу эти киви” – это про фрукты, а если “вижу этих киви” – так это уж про птичек. Казалось бы, в чем тут проблема: стол неживой, ну, он и грамматически неодушевленный, а таракан живой – соответственно и одушевленный. В большинстве случаев это так и есть, но не всегда. Есть несколько групп неодушевленных существительных, которые обозначают живые существа – и наоборот. Как известно, слова покойник и мертвец одушевленные: действительно, ведь “Тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца”, а не “мертвец”. А вот слово труп неодушевленное – притащили труп, а не трупа. Оно и понятно, ведь мертвец или покойник – это умерший человек, а труп – только мертвое тело. Король в картах и в шахматах одушевленный, а туз в картах – одушевленный в единственном числе, но не во множественном: “сдал туза”, но “сдал тузы”, а не “тузов”. Мы говорим “сел на пень”, но “ненавижу этого пня” – как и “этих мочалок”, и “этих старых грибов”, но “недолюбливаю этот ходячий мозг” и никак не “этого ходячего мозга”.

“Цыпленок жареный, цыпленок пареный” в современном языке одушевленный, но вот у Вяземского читаем о человеке, который все делает не так: “Он рябчик ложкой ест, он суп хлебает вилкой…” “Ест рябчик” – а сейчас мы бы сказали “ест рябчика”. Интересно, как у них было с мехом – пока не попадались подходящие примеры. Я имею в виду, что слова типа хорек, песец сейчас употребляются как одушевленные, даже если обозначают мех: “поднялись цены на песца и хорька”, а не “на песец и хорек”.

А с рыбами и вовсе сплошные проблемы: “ел килек” или “ел кильки”? Еще хуже с креветками, устрицами, омарами, улитками и прочей нечистью. Вроде бы едят скорее устрицы, а не устриц, но скорее улиток, а не улитки. Независимо от степени живости в момент съедения. Вирусы, бактерии и микробы тоже относятся к таким трудным словам, и, например, в грамматическом словаре А. А. Зализняка все три слова по признаку одушевленности охарактеризованы по-разному (только неодушевленное вирус, одушевленное или неодушевленное с разными предпочтениями бактерия и микроб). В рекламе одного средства против тараканов говорится, что оно “уничтожает не только тараканов, но и бактерий, которых они переносят”. В рекламе одного моющего средства – что оно уничтожает все известные микробы. И вирусы, и бактерии, и микробы в общих словарях определяются как микроорганизмы. А вот поди ж ты – мера одушевленности разная. Конечно, вирус неодушевленный, сказал мне Зализняк. Вирус – это же яд! Действительно, латинское virus означает “яд”. Но, между прочим, в том же номере “ТрВ”, с которого я начала, есть биологическая статья Елены Наймарк “Биологические факты, которые следует знать современному человеку, претендующему именоваться Homo sapiens”. Один из фактов таков: “Все живое состоит из клеток. Кроме вирусов, которых обычно не считают живыми”. Заметим, что которых, а не которые – то есть вирус здесь одушевленное существительное. Закрадывается подозрение, что сам-то автор все же не вполне согласен, что вирусы неживые.

Надо сказать, что до последнего времени словари вообще мало внимания обращали на одушевленность. А ведь на самом деле этот вопрос не всегда легко решается, и слов, с которыми не все понятно, не так уж мало. Вечные проблемы со словами типа субъект, прототип, персонаж и подобными. “Указать на прототип” или “на прототипа”? “Создать персонаж” или “персонажа”? А вот из передачи о фальшивых поп-звездах: “Мы разоблачили всех клонов!” При этом говорят “создать клон овечки”, а не “создать клона овечки”. Но все-таки, наверно, невозможно сказать: “Мы разоблачили всех копий”. Есть и другие группы существительных, у которых проблемы с одушевленностью. Плохо дело с куклами, манекенами и пр. Кстати, современные игрушки разной степени антропоморфности – это настоящий полигон для категории одушевленности. С каждой новой игрушкой говорящие должны отдельно решать: купили ребенку покемоны или покемонов? Ребенок потерял новый бакуган или нового бакугана? А тут еще мода на зомби и привидений – или привидения… Про это тоже хоть отдельное исследование проводи. Кстати, моя дочь в 6-м классе проводила небольшое исследование именно про призраков с бакугагнами – анкетировала одноклассников.

Сейчас можно часто услышать, как автолюбители употребляют названия машин как одушевленные существительные: ну там, взял джипа, разбил бумера, подрезал мерса. Кстати, недавно, после крушения самолета ЯК-42, специалисты в своих комментариях называли его все время яковлевым – естественно, в качестве одушевленного существительного. В свою очередь, в польском языке одушевленными в последнее время часто оказываются обозначения разных гаджетов (“купил айфона” и т. п.).

А особенно в русском языке трогательно с алкогольными напитками – когда о них говорят так: “Только успел одного коньяка взять, так с работы позвонили”, “…Потому все пьют разное – кто сухаря, кто бормотуху из бракованной краски, а кто и водочку из обрезной доски, – потому что все настроены на разную заправку горючим” (И. Адамацкий. Утешитель, 1983).

Мне вспоминается одна история. Существительное плод в значении ребенок в норме все равно остается неодушевленным. Помните, у Пушкина: “И царицу и приплод / Тайно бросить в бездну вод”. Конечно не приплода. Но я помню, как врач в женской консультации убеждала беременных регулярно являться на прием. В качестве аргумента она рассказывала историю о женщине, которая относилась к своей беременности недостаточно ответственно. “И она потеряла своего плода”, – заключила врач назидательно. Видимо, у нее просто язык не повернулся обозначить ребенка неодушевленным существительным, и никакая грамматика ей была не указ.

Так вот, вернемся к личинкам. Словари обычно подают личинки как неодушевленные:

“Стадия развития некоторых животных организмов (червей, насекомых, рыб и т. п.), на которой организм уже освободился от зародышевых оболочек, но отличается по виду и строению от окончательно сформировавшегося животного; животный организм на этой стадии. Личинки майского жука. Уничтожать личинки насекомых-вредителей.

Как мы видим, винительный здесь совпал с именительным. У Зализняка допускается и одушевленность, и неодушевленность. В речи тоже по-разному, но чаще личинка используется как неодушевленное существительное:

“Но смерть к нам всего ближе, ближе даже, чем воздух, она откладывает личинки в поры нашей кожи, и мы, в сущности, сражаемся с жизнью на ее территории (И. Полянская. Прохождение тени, 1996).

“Специальной суспензией опрыскивают хлопчатник, сады, а порошком зелени обрабатывают водоемы, чтобы уничтожить личинки малярийного комара (Из писем в редакцию // Химия и жизнь. 1970).

“Мы, правда, не знаем, сколько лет будет действовать такая маленькая доза: чтобы уничтожить личинки на три года вперед, понадобилось 700–1000 г на гектар (Л. Тимофеева. Можно ли искоренить гнус? // Химия и жизнь. 1969).

Но есть и одушевленные употребления:

“Обнаружив личинок в норах, Латышев, естественно, предположил, что хозяева нор и есть те постоянные носители инфекции, которых он искал целых два года (Ю. Дубровский. Компас эпидемиолога // Химия и жизнь. 1967).

Здесь, как и в примере, с которого я начала, личинки – это такие как бы существа. Вспоминаю, как один знакомый биолог, когда при нем кто-то попробовал сырое тесто, сказал с отвращением: “Как можно есть живых дрожжей!” Так что тут все дело во взгляде на вещи.

[2011]

Чувствительность

Хорошо, что вокруг есть умные и наблюдательные люди. А то ведь мир так многообразен, что наблюдательности одного отдельно взятого человека совершенно недостаточно. Это я о том, что филолог и литератор Ольга Кушлина поделилась со мной следующим поразительным наблюдением. Сейчас мы то и дело слышим о защите религиозных чувств верующих (www.rg.ru/2013/06/30/zashita-site-dok.html), при этом защитники чувств подчеркивают, что, мол, так было и в России, которую мы потеряли. Между тем тут есть одна тонкость лингвистического свойства. В дореволюционной России бытовала преимущественно формулировка: оскорбление религиозного чувства – в единственном числе. Так, у Брокгауза и Ефрона читаем:

“Святотатство ‹…› – имущественное посягательство, направленное на священные или освященные предметы, заключает в себе два момента: корыстную цель ‹…› и оскорбление религиозного чувства верующих.

Сейчас же резко преобладает форма множественного числа – религиозные чувства. Обращение к Национальному корпусу русского языка показывает, что статистически это изменение прослеживается абсолютно четко.

Категория числа у существительных устроена весьма нетривиально. Это только в самых простых случаях формы единственного и множественного числа соотносятся как один – более одного (стул – стулья). В иных же случаях все не так очевидно. Если речь идет не о легко считаемых предметах, то может иметься только одна числовая форма, все равно какая. Например, сметана всегда в форме единственного числа, а сливки – множественного. Но разницы, в общем-то, никакой. Да в диалектах часто можно услышать не сливки, а сливок – в единственном числе.

Или, скажем, неприятность и неприятности, скорее всего, различаются не тем, что неприятность одна, а неприятностей непременно много. Дело в другом: если сказать “У меня неприятность”, собеседник будет смотреть на вас выжидательно, готовый сочувственно выслушать рассказ о ваших злоключениях. Если же сказать: “У меня неприятности”, то продолжение уже не обязательно. Человек может таким образом просто пояснять, почему опоздал на работу или не пойдет на банкет. И с другой стороны, продолжением фразы “У меня неприятности” может служить и указание всего на одну неприятность, а не только на целый перечень. “У меня неприятности: компьютер сломался”. Просто неприятность здесь – это что-то конкретное, неприятности же – нечто неопределенное. Или вот сравним фразы: “Какой у тебя план?” и “Какие у тебя планы?” Если я спрашиваю “Какой у тебя план?”, я исхожу из того, что у собеседника есть в голове последовательность предполагаемых действий, и хочу выяснить, что это за последовательность. Если же я спрашиваю “Какие у тебя планы?”, я интересуюсь видами собеседника на будущее в самом общем виде, никаких предварительных гипотез у меня нет: “Какие у тебя планы? Может, сходим куда-нибудь?”

Теперь вернемся к религиозным чувствам. Многим людям эта формулировка кажется немного странной: сколько, мол, религиозных чувств у человека? Некоторые даже говорят, что защита религиозных чувств – это как защита честей и достоинств. Однако множественное число чувства выражает здесь не идею множественности, а скорее идею неопределенности, как в примерах с неприятностями и планами. Грубо говоря, оскорбить религиозное чувство – значит оскорбить человека в его вере. Точнее, религиозное чувство – это не совсем вера, а эмоциональное переживание веры или эмоциональная составляющая веры. Если же говорится, что человек оскорблен в религиозных чувствах (во множественном числе), это может указывать на очень широкий и неопределенный спектр эмоций. Например, человеку помешали испытывать умиление или усомнились в его моральном превосходстве над иноверцами. Или, скажем, поколебали его вековые предрассудки и суеверия, которые, может, он и не так уж сильно переживал, но которые придавали его жизни простоту и устойчивость.

Вот, например, что пишет нам философ Владимир Соловьев о религиозном чувстве:

“Если там, среди представителей просвещения, остаток религиозного чувства заставлял его бледнеть от богохульств передового литератора, то тут, в мертвом доме, это чувство должно было воскреснуть и обновиться под впечатлением смиренной и благочестивой веры каторжников (В. С. Соловьев. Три речи в память Достоевского, 1881–1883).

Весьма показательная история с религиозным чувством произошла в России в начале прошлого века. Великий князь Константин Константинович Романов был, как известно, литератором, подписывавшим свои сочинения К. Р. И вот его драма “Царь иудейский” была запрещена к представлению на театре. По этому поводу есть совершенно замечательное письмо архиепископа Сергия (Страгородского) от 28 июля 1912 года (Одинцов М. И. Русские патриархи ХХ века. Судьбы Отечества и Церкви на страницах архивных документов, 1999). Автор пишет:

“Вашему Императорскому Высочеству благоугодно было почтить меня письмом по вопросу о разрешении к сценической постановке драмы “Царь Иудейский”.

Святейший Синод обсудил этот вопрос, пришел к заключению, что драма ‹…› излагает события, которых она касается, с соблюдением верности евангельскому повествованию и, проникнутая благоговейною настроенностью, может вызвать в душе верующего ‹…› много высоких, чистых переживаний, способных укрепить его веру и любовь к Пострадавшему за спасение мира.

Далее говорится о том, что в виде театральной постановки драма произведет на душу зрителя еще более благотворное влияние, однако намного большим будет вред, ибо драма,

“отданная на современные театральные подмостки ‹…› утратит свой возвышенный, духовный характер, превратившись в обычное театральное лицедейство, при котором главный интерес не в содержании, а в том, насколько искусно играет тот или другой актер. Но если религиозное чувство оскорбляется так называемым театральным чтением и пением в церкви, то тем более оно должно будет возмущаться, когда наивысший предмет его благоговения сделается Материалом для сценических опытов заведомых профессиональных лицедеев.

И далее есть еще примечательная формулировка: “щадя религиозную совесть зрителя”.

Какой бы странной ни казалась эта логика многим современным людям, особенно с детства привыкшим к прекрасной рок-опере Jesus Christ Superstar и выросшим с ее гениальными мелодиями, но, по крайней мере, здесь вполне ясно изложено, каким именно образом пострадает религиозное чувство: зритель будет развлекаться, отвлекаться, собственно религиозное переживание будет перебиваться переживанием эстетическим.

Что же касается представления об оскорблении религиозных чувств, с которым мы сталкиваемся сейчас, боюсь, едва ли кто-то сможет столь же четко очертить круг этих чувств и тех вещей, которые их могут оскорбить. Хитроумный язык нашел способ дать нам знак, что сейчас речь идет о чем-то другом, хотя на первый взгляд и похожем. Как говорится, то, да не то.

[2011]

Склонение к склонению

В “Записках об Анне Ахматовой” Л. К. Чуковской есть такой знаменитый фрагмент. Ахматова говорит:

“Вы знаете, я считаю неприличным делать замечания людям, если они неверно говорят. Неприличным и пошлым. Ничего не поправляю, все переношу. Но вот “во сколько” вместо “в котором часу” или вместо “когда”, – тут она задохнулась от гнева и дальше произнесла по складам, – я вы-нес-ти не мо-гу. И “мы живем в Кратово” вместо “в Кратове” – тоже не могу.

Я тоже. Но в отличие от нее совершаю пошлые поступки: ору на собеседника. Или спрашиваю: почему вы говорите “живу в Переделкино”, а не “в Переделкине”? С чего бы? Ведь русский язык склонен к склонению. Почему же вы не склоняете названий? Или почему бы тогда не говорить: “Я живу в Москва”?

Надо, впрочем, заметить, что в другом месте Лидия Корнеевна возмущается:

“Беда глубже. Повскакали с мест приставки и кинулись невпопад на ни в чем не повинные существительные и глаголы. Торжествует победу приставка “по”: “помыть”, “постирать”, “погладить”, “поменять” (вместо “вымыть”, “выстирать”, “выгладить”, “выменять”, “променять”, “заменить”, “переменить”, “обменять”, “поменяться”). Почему вместо “я не счел возможным” стали говорить “я не посчитал возможным”? Почему вместо “разобраться в этом деле” стали говорить “с этим делом”… А склонения, повторяю, склонения! “Я живу в Одинцово”, “я живу в Кратово” – почему не в “Одинцове”, не в “Кратове”?

Вряд ли сейчас найдется много людей, которые готовы будут разделить негодование по поводу помыть или посчитать. Так что с Кратовом и Одинцовом мы еще пали не так низко: часть людей до сих пор не признает варианта “живу в Кратово”.

В целом, конечно, очевидно, что старая норма (“в Кратове”) постепенно вытесняется новой (“живем в Кратово”). Зрители даже постоянно пишут возмущенные письма, что вот, мол, как неграмотно сказали на Первом канале – “у нас в Останкине”. Недавно я была на фестивале в Болдине и имела возможность убедиться, что большинство его – вполне, естественно, интеллигентных – участников говорят “здесь в Болдино”, а у тех, кто говорит “в Болдине”, во многих случаях это норма выученная, а не исконная. Одна коллега написала мне по этому поводу: “В Твиттере меня закидали тухлыми яйцами за мое напоминание про склонение. Искренне никто не подозревает даже”.

Принято все валить на военных. Собственно, и сама Лидия Чуковская говорила: все дело, мол, в том, что военным удобнее, чтобы названия были в именительном падеже – во избежание путаницы. А то как же: в Пушкине – это про Пушкин или про Пушкино? Конечно, подобные прикладные соображения не могли бы сами по себе привести к столь существенному изменению грамматики, однако в русском языке уже давно действует так называемая тенденция к усилению аналитизма – увеличивается доля конструкций без морфологических показателей зависимости и количество разного рода неизменяемых элементов.

Лингвисты особенно активно писали об этом в 60–70-е годы прошлого века. Ну там, “номер шесть” вместо “номер шестой”, “уловка двадцать два”, а также всевозможные беж, квази, псевдо и пр. К началу нового тысячелетия тенденция стала нарастать лавинообразно: все эти монстры “Пейте кока-кола”, “Покупайте в Евросеть”, “со вкусом клубника”, не говоря уже о вполне привычных “интернет образование”, “душ гель”, или “актимель малина клюква”.

Правда, “Покупайте в Евросеть” и пастилу “со вкусом клубника” под натиском зануд и пуристов поправили, но в целом стоять на пути внутриязыковых процессов – дело неблагодарное. Лингвисты мало на что тут могут повлиять. Тем удивительнее вот что: раздражавшая еще Ахматову манера не склонять слова типа Переделкино с тех пор совсем было победила, но почему-то именно в этом месте телевизионные деятели искусств решили прислушаться к лингвистам и возрождают старую норму: в Переделкине.

Это стало очень заметно во время межэтнических беспорядков в Бирюлеве осенью 2013 года, когда сообщениями о них были полны все выпуски теленовостей. На всех, кажется, федеральных каналах журналисты говорили в Бирюлеве и в Чертанове, а гости – не склоняли. В какой-то из дней было совсем уж забавно. С утра ведущий теленовостей заговорил о беспорядках в Бирюлево, но не успела я удивиться, как через несколько секунд уже прозвучало в Бирюлеве. То ли в ухо редактор поправил, то ли сам вспомнил указание на планерке. Одна знакомая написала мне: “После Бирюлева в моей газете пришлось просклонять даже Гольяново. Хотя раньше этого не делали. Действительно, раз в Бирюлеве, значит, и в Люблине-Строгине, и в Парголове-Кавголове”. И, скорее всего, в Косове-Сараеве.

Что ж, я лично всецело за, хотя в успехе этого предприятия сомневаюсь. Но вот что меня тут живо интересует. Если бы получилось, это был бы редкий случай обратного развития в языке. Можно сказать, это была бы лингвистическая реставрация.

Мы любим говорить, что язык живет по своим законам, – и сравнивать его жизнь с жизнью природы. Это верно, разумеется. Какая таинственная сила, например, заставила все ударения в некоторых диалектах сдвинуться на один слог вперед (фонетический процесс в истории славянских языков – так называемая “штокавская ретракция”)? Но важно понимать, что язык – особенно литературный язык – все же функционирует не совсем так, как природа.

В частности, некоторые лингвистические объекты по какой-то причине приобретают статус культурно охраняемых. Так, все знают, что звунишь – это страшная ошибка, причем ошибка знаковая, диагностическая, сулящая репутационные потери. При этом то, что мы говорим вбришь, а Пушкин говорил варъшь (“Печной горшок тебе дороже: / Ты пищу в нем себе вари́шь”), никто культурной катастрофой не считает. А ведь в этих словах сдвиг ударения – это проявление одного и того же морфонологического процесса.

Никто и не заметил, что слово метро утратило свой мужской род (было ведь московский метро) и перешло в средний, но все знают, что мужской род слова кофе – это практически последний бастион цивилизации (хотя на самом деле и средний всегда был допустим в разговорной речи). Звонъшь и черный кофе – успели отхватить себе охранную грамоту. И, похоже, в обозримом будущем этим нормам ничего не угрожает.

Да ведь, собственно, вся культура – борьба с природой. Столь же безнадежная, сколь и прекрасная. Впрочем, если бы это была не книга, а пост в интернете, я бы поставила тут смайлик.

[2013]

Словообразование

Чичиков говорил о себе, что он “интересуется познанием всякого рода мест”. Вот и я – интересуюсь познанием всякого рода языковых казусов. Зная это, моя коллега принесла мне баночку от йогурта с замечательной надписью: “Активиа ложковая”. “Зачем же так людей-то пугать?! – возмущалась она. – И что, собственно, это значит? Хоть бы в словаре посмотрели, есть ли вообще в русском языке такое слово?!!” Вот тут она не совсем права. Нет, в общих словарях такого слова, конечно, не найдешь, но в русском языке есть прилагательное ложкувый, с ударением на втором “о” от слова ложок.

Ложковый ряд кладки – ряд кирпичной кладки, в котором кирпич уложен своими длинными сторонами вдоль плоскости стены. Кирпичи ложкового ряда обращены к внешней стороне своими ложками (противоположность ложка – тычок).

Очевидно, однако, что в сочетании “активиа ложковая” не имеется в виду, каким боком нужно выставлять баночки йогурта на витрине. Тут не от слова ложок, а от слова ложка. С ударением неясно – то ли лужковый, то ли ложковуй – как бочковой.

Это прилагательное – ложковый – явно из номенклатурного лексикона. Человек видит такие слова на ценниках в магазине или на бланках в прачечной, но в его собственный язык они не проникают (чайный бокал или фасонное белье).

Возвращаясь к теме йогуртов, тут было еще одно приобретение – “йогурт в ванночках”. То, что не стаканчик, а такое… ну, в общем, у которого овал в сечении – это теперь называется ванночка.

Вообще-то эта “ложковая активиа” выглядит и правда диковато. Во-первых, образование прилагательных при помощи суффикса -ов– от существительных женского рода на -ка не очень типично. Действительно, пушка – пушечный, бутылка – бутылочный, водка – водочный, ну, не водковый же, в самом деле! Правда, я придумала парочку исключений: фиалковый и лайковый. Потом еще – норковый и цигейковый. Кстати, недавно видела в магазине продукт, обозначенный как “сыр сметанковый”. Решив поставить дело на научную основу, я взяла Грамматический словарь Зализняка (помимо всех прочих достоинств, он обратный) и просмотрела слова на -ковый – их оказалось около 400. Да, среди них нашлись прилагательные от существительных женского рода, которые я могла бы и сама вспомнить: майоликовый, оливковый, байковый, косточковый, ромашковый, фисташковый, пеньковый, нанковый, холстинковый, мерлушковый. И еще с десяток прилагательных, которых я никогда не слышала – типа резинковый, грядковый, уликовый. Да, еще бучковый (а не бочковуй). Для вящей научности я просмотрела еще слова на -ковой. Там прилагательных, образованных от существительных женского рода на -ка, не оказалось вовсе, поскольку нет слова бочковуй, только бучковый (см. выше). Оговорюсь, что, наверно, в русской морфонологии это все известно и сто раз описано, но мне быстрее было посчитать самой. В общем, совершенно понятно, что куда более естественным прилагательным от ложка было бы не ложковый, а ложечный. Мне, кстати, Word его красным не подчеркнул. Действительно, такое прилагательное фиксируется словарями и даже реально существует: бывает ложечный массаж, ложечный ансамбль, ложечная трава и т. д. Ну это прилагательное, допустим, не все знают, но уж слово ложечник всем известно (у него два значения: это либо ложкарь – мастер, делающий деревянные ложки, либо на этих ложках игрец). Так что активиа должна была бы быть как минимум ложечной.

Во-вторых, что бы это все-таки могло значить?

Если вспомнить слово бочковой, то можно думать, что ложковый – значит готовый к поеданию прямо из баночки, только ложка нужна. Сельдь бочковая, пиво баночное, квас бутылочный. Ну, ложка, правда, не то, в чем содержится продукт, а, так сказать, орудие. Ничего, бывают ведь, например, смычковые музыкальные инструменты – те, на которых играют смычком. А йогурт едят ложкой. Ложечный, значит.

Но более глубокое изучение вопроса показывает, что дело тут не в этом. Ложковой – это тот, который едят, в противоположность тому, который пьют – питьевому.

Вот был просто йогурт, потом появился еще и новый – питьевой. А как тогда обозначить тот, первый? Срочно нужно прилагательное, связанное со словами есть, еда. Съедобный не предлагать, это понятно.

Ну как – яственный? Такое слово можно выловить в интернете не только как явственный с опечаткой, но и в нужном смысле (например, яственные подношения). Но слишком уж изысканно и не вполне понятно. Едальный? Такое прилагательное встречается даже довольно часто, но по отношению к заведениям, помещениям, мероприятиям, а не к продуктам. В нужном же смысле постоянно фигурирует малоаппетитное прилагательное едовой. А что? Езда – ездовой, еда – едовой. И получается вполне симметрично: вот вам йогурт питьевой, а вот вам йогурт едовой. Для продвижения товаров очень важно все время ставить потребителя перед мнимой альтернативой, заставляя его выбирать из предложенного списка. Поэтому надо, чтобы пространство выбора членилось без остатка: не хотите питьевой, значит, берете едовой, он же ложковый. Само слово ложковый, кстати, похоже на кальку, но я пока не могу обнаружить, с чего: носители других языков так же не обращают внимания на номенклатурный лексикон, как мы. Никто не помнит, что пишут на баночках йогурта, нужны специальные полевые исследования.

Вам не нравятся прилагательные ложковый и едовой? А что прикажете делать?

В языке ведь полно лакун и разного рода избегаемых форм. По-русски даже нельзя глагол победить употребить в форме будущего времени первого лица единственного числа. А шуточный тост “За сбычу мечт”? В случае необходимости лакуны чем-то заполняют, нужные формы порождаются, и не всегда получается изящно. Если бы меня заставили сочинять этикетку для йогурта, который не питьевой, а этот, наоборот, ну, вы понимаете, – уж не знаю, как бы я выкручивалась.

[2009]

Подтяги в поряде

Все, наверно, помнят из школьного курса русского языка, что бывают разные способы словообразования – ну, там, приставочный, суффиксальный, приставочно-суффиксальный, сложение основ с соединительной гласной и пр. И уверяю вас, если вы с детства привыкли считать это скучной материей, вы неправы. Дьявол, как всегда, в деталях.

Вот, к примеру, одно время в моде была такая суффиксальная модель: кидалово, гасилово, винтилово, мочилово, зажигалово – похоже на названия неких населенных пунктов. Соблазнительно было бы интеллигентно провести здесь параллель с некрасовскими “говорящими” названиями деревень: “Заплатово, Дырявино, Разутово, Знобишино, Горелово, Неелово, Неурожайка тож…” Я прочитала в одном словаре сленга гипотезу о происхождении жаргонного ботан (кстати, в последнее время это слово все чаще ударяют на первом слоге) от грибоедовского “Он химик, он ботаник – / Князь Федор, мой племянник”. Но в обоих случаях, думаю, литература ни при чем. В случае с кидаловым (или кидаловом? Вопрос на самом деле непростой) и т. п. дело, скорее всего, в электричках, идущих с Финляндского вокзала: Парголово, Кавголово… Эта словообразовательная модель вообще имеет питерский оттенок, особенно она была популярна в питерском изводе системного сленга, то есть языка хиппи (упомянутое выше винтилово – милицейские задержания – как раз оттуда), недавно распространилась и в Москве (вот зажигалово – это явно относительно новое), а сейчас мода вроде сходит на нет. Пожалуй, только слово кидалово закрепилось надежно (не вдаваясь в подробности, оговорюсь, что палево и гонево – другая модель).

Сейчас есть очень забавный и творческий способ словообразования, не из школьного списка, когда освоение иностранного слова происходит путем подбора созвучного русского: это знаменитые аська (ICQ), мыло (“электронная почта”), хомяк (“домашняя страница”), мерин (“мерседес”), тойота корова, джип широкий, масло Кастрюль. О подобных словах уже много написано.

Еще сейчас стало очень популярно обрубание длинных слов – на европейский манер: магаз, мерс, препод, комп, подгуз, клава, туса, с полтом (с полтиной то есть). Магаз, кажется, постарше прочих, как и комис (комиссионный магазин). Последнее, кстати, опять скорее питерское – в Москве был комок, про другие места не знаю. Интересно прихотливое сокращение – комбез (комбинезон). В интернете мне попалось даже замечательное сочетание: комбез для приседа (это такая спортивная одежда, видела картинку на сайте). Вот только не знаю, как ударяется последнее слово, вероятно, пръсед. Вообще тут есть над чем задуматься акцентологам: почему, например, магбз, но пре́под?

Сокращение часто производится путем усекновения суффикса или того, что на самом деле суффиксом не является, но похоже на него. Само по себе это не новость: вспомним хотя бы историю слова зонт. Как нам пишет Фасмер, первоначально заимствовано было голландское zondek (защита от солнца), а уж потом прижившийся в русском зонтик был переосмыслен как уменьшительное, а из него был обратным словообразованием получен зонт.

Точно такая же ситуация с современным словом пробб (автомобильная пробка). Еще есть вечерина, мобила (а также и труба – в смысле мобильный телефон), московские топонимы Новокэза (Новокузнецкая), Преобрбга (Преображенская площадь), пятера или там восьмера – это про “Жигули”, но пятера может означать еще и пять тысяч. А вот слово треха почти было исчезло, потому что нет ни такой купюры, ни таких “Жигулей”, но тут появилось Третье транспортное кольцо – и вуаля: проба на трехе. Еще хорошее слово – игруха (игрушка). Пацан в поряде – значит, правильный пацан. Кстати, “Подтяги в поряде” – это фраза, которую сказал мой сын, покупая своему годовалому тогда сыну джинсы с подтяжками, в которых тот был совершенно уморителен. Уже по приведенным примерам можно видеть, каков эффект подобных преобразований. Как писал Высоцкий, “Слова выходят коротки и смачны…”. Получается так грубовато и по-свойски. Эффект, обратный тому, который дают столь характерные для русского обиходного языка и особенно для просторечия ласкательные производные (мое любимое, подслушанное у телефонистки – дежурненькая). Обратный, впрочем, лишь отчасти: фамильярны и те, и другие. В старом советском фильме одна из героинь все время приговаривает: “Елки-палочки”, демонстрируя парадоксальное сочетание свойскости и жеманства. Другое дело – елы-палы. Тут жеманству места нет.

Форма елы очень показательна. В слове елка, в отличие от палки, – к- как раз живой суффикс, и исходное слово без него существует – ель. Но говорящие не берут реальное производящее слово, а образуют мнимое, без мены твердого согласного на мягкий и, соответственно, без чередования гласных.

Мне еще очень нравится спортивно-туристическое слово снаряга (гораздо реже встречаются варианты снаряг и снаряж) – снаряжение. Нравится мне оно не своей брутальностью, а своим чередованием. Дело в том, что здесь ведь тоже существуют слова снарядить, снаряд. Но при обратном словообразовании из ж восстанавливается не д, а г. И это очень здорово. Опять же не вдаваясь в подробности, чередование г – ж в русском языке, грубо говоря, более исконное и более регулярное, чем д – ж. Оно такое же хорошее, как, скажем, чередование к – ч. Так, от слова глюк люди вполне свободно образуют с чередованием глагол глючить.

А по поводу снаряги и прочих обрубленных слов – я нашла чудное объявление: “Продажа комуфла и снаряг”.

В современном сленге работают и другие интересные словообразовательные модели – например, образование слова путем прочтения латинских букв на русский манер: соса-сола (кока-кола), аха (Honda AX-1) или самец (сигареты Camel). Знаем, знаем такое: это чеховская renyxa: “В какой-то семинарии учитель написал на сочинении «чепуха», а ученик прочел «реникса» – думал, по-латыни написано” (“Три сестры”). В том же духе и старинный анекдот из серии об отце диаконе, что он, мол, из слабых вин соснак предпочитает (эта шутка упоминается у Набокова), но я ее помню с детства по семейным застольям с устными преданиями).

А как вам, к примеру, яблофон? А досвидос? А сушильня (суши-бар)? Продолжать можно до бесконечности.

Любопытно, конечно, почему определенные словообразовательные модели вдруг активизируются и входят в моду (как сейчас произошло с обрубанием слов и обратным словообразованием), а другие как существовали в языке латентно, так десятилетиями и существуют, реализуясь лишь эпизодически. Например, в английском есть такой способ, когда к началу одного слова приделывается конец другого, как в знаменитом слове смог. Не в смысле “Самое молодое общество гениев” (тут как раз словообразование стандартное), а в смысле тумана с дымом: smog = smoke + fog. Аналогично устроено слово мотель или там Billary (Bill + Hillary) о супругах Клинтон). В русском языке ничто этому не препятствует: вспомним слово Толстоевский (такой псевдоним использовали Ильф и Петров), однако долгое время этот способ почти не использовался. Похоже, теперь и он тоже потихоньку к нам проникает, у нас распространяется.

Ну вот, а вы говорите, скучно про суффиксы-приставки.

[2010]

Центробежность

Я как-то раз случайно увидела по телевизору кусочек игры “Что? Где? Когда?”. Причем момент был напряженный: знатокам нельзя было ошибиться – от проигрыша их отделял всего один балл. Вопрос был из серии “черный ящик”: это когда в студию вносят коробку и загадочно описывают, что там лежит, а нужно сообразить, о чем речь. Я сначала не вслушивалась, но невольно поймала вопрос и задумалась: “Если его сжать в руке, он рассыплется”. Знатоки стали думать о небольшом хрупком предмете, типа спичечного коробка, но оказались неправы. В ящике обнаружился песок. Знатоки проиграли, огорчились. Вопрос был признан хорошим, хотя и не самым интересным.

А мне вот кажется, что вопрос был некорректным. Все дело в приставке. Приставка раз- (рас-) предполагает некую центробежность. Например, разбежаться – это значит в разные стороны, расплескаться – тоже не тоненькой струйкой, развалиться – едва ли аккуратной кучкой. И песок рассыпаться, конечно, может – например, стояло ведро с песком, кто-то его опрокинул, и песок рассыпался. Но если гвоздем проткнуть мешок с песком, то песок просыплется, посыплется и в конце концов может весь высыпаться – но не рассыпаться.

Теперь вернемся к случаю с ЧГК. Если горсть песка сжать в руке, он тоже, наверно, будет сыпаться, особенно если песок сухой. Но сыпаться он будет струйкой. Поэтому в этой ситуации нельзя будет сказать, что песок рассыпался. Естественно, что знатокам и в голову не пришло подумать про песок. А вот подумать о небольшом хрупком предмете как раз было вполне естественно. Когда говорят, что такой предмет рассыпался, имеют в виду, что раньше предмет был единым, а теперь распался на множество мелких частей, потерял цельность и компактность. Поэтому естественно эту ситуацию описывать при помощи глагола рассыпаться – да и других глаголов с приставкой раз- (рас-): развалиться, разрушиться, распасться.

Необыкновенное богатство приставочного словообразования, особенно глагольного – яркая особенность русского языка. Вот, скажем, возьмем глагол резать – от него можно образовать еще глаголы отрезать, порезать, нарезать, зарезать, взрезать, урезать, перерезать, подрезать, вырезать, прирезать, надрезать, срезать, разрезать, обрезать, врезать и т. д. При этом почти каждый из этих глаголов сам по себе многозначен. В русском языке много пар однокоренных глаголов с разными приставками, весьма нетривиальным образом различающихся по смыслу.

Вот, скажем, пара поблагодарить / отблагодарить. На первый взгляд глаголы кажутся очень похожими. Между тем значат они совершенно разное. Поблагодарить – это речевое действие. Поблагодарить, собственно, значит, сказать “Спасибо”, или “Благодарю вас”, или “Я вам очень признателен”, или что-нибудь еще в этом роде. Вот у Лермонтова читаем:

“– …Какое бы вы дурное мнение обо мне ни имели, я ему покоряюсь… Видите ли, я перед вами низок. Не правда ли, если даже вы меня и любили, то с этой минуты презираете?

Она обернулась ко мне бледная, как мрамор, только глаза ее чудесно сверкали.

– Я вас ненавижу… – сказала она.

Я поблагодарил, поклонился почтительно и вышел (Герой нашего времени, 1840).

Что сделал Печорин? Собственно, видимо, сказал, поклонившись: “Благодарю вас”, – и вышел. В этом случае странно бы выглядел глагол отблагодарить. Потому что у него совсем другое значение.

Он указывает на то, что человек делает или дает другому что-то хорошее за то, что тот ранее сделал что-то хорошее ему:

“В революционные дни 1905 года одна из теток Колюши прятала Бонч-Бруевича от полиции. Вот он, желая отблагодарить ее, устроил племянника на хлебную работу (Даниил Гранин. Зубр, 1987).

“– Я отблагодарю тебя, – сказал мой дядя, – я завещаю тебе сочинения Ленина (Сергей Довлатов. Наши, 1983).

Часто отблагодарить значит просто заплатить, только неофициально, по факту и без точной договоренности о сумме:

“За перевозку он уже заплатил в агентстве, но нужно было отблагодарить лично и шофера – что не капал на нервы, не мешал, довез, в конце концов, без неприятностей (Р. Сенчин. Елтышевы, 2009).

“– У них громадный “Люкс-Икарус”. Всегда найдется свободное место.

– Может, надо водителя отблагодарить?

– Это мое дело. У нас свои расчеты… (С. Довлатов. Заповедник, 1983).

“Потребовались недолгие переговоры с соседкой Евгенией Самойловной (мать краснела и повторяла слово “отблагодарим”), чтобы полотно превратилось в две строгие полосы, обметанные по краям (Б. Кенжеев. Из Книги счастья, 2008).

Таким образом этот глагол употреблялся уже с XVIII века:

“Я сам велел подать бутылки две бургонского, чтобы отблагодарить их, – и таким образом прошло неприметно около трех часов; Надобно непременно взять подарок, отблагодарить шестью копейками и еще сказать учтивое слово, un mot de politesse, d'honnêteté (Н. М. Карамзин. Письма русского путешественника, 1793).

Однако сначала отблагодарить могло употребляться и в значении поблагодарить – то есть сказать слова благодарности:

“Ибрагим, сердечно отблагодарив Петра за его отеческую заботливость о нем, довел его до великолепных палат князя Меншикова и возвратился домой (А. С. Пушкин. Арап Петра Великого, 1828).

“Скоро потом прислала она к нам своего лакея просить нас к себе ужинать и сказать нам, что буде тесно для нас в домике, куда пристали, то с удовольствием уступает нам в большом доме несколько комнат. Отец мой отблагодарил ее за такое благосклонное предложение, отозвался, что мы можем и тут ночевать спокойно (Д. И. Фонвизин. Повествование мнимого глухого и немого, 1783).

Гораздо сложнее и тоньше смысловые различия между глаголами обрадовать и порадовать, а также обрадоваться и порадоваться. Мои коллеги Анна Зализняк и Алексей Шмелев написали об этих различиях большую статью. Действительно, когда мы говорим “Позвони бабушке, обрадуй ее”, это значит, что есть какая-то приятная новость, которую надо бабушке сообщить, а когда говорим “Позвони бабушке, порадуй ее”, то, возможно, мы имеем в виду, что бабушке доставит радость сам факт звонка. Хорошо сказать: “Можешь порадоваться, наш сын получил пятерку” – но не “Можешь обрадоваться, наш сын получил пятерку”. Эти и еще многие подобные различия имеют семантические объяснения, только коротко их не изложить. Я лишь хотела показать, сколь прекрасны и многозначительны наши приставки.

[2012]

Сокр.

В последнее время очень распространились сокращения типа нра, лю, це: “Я вас лю!”, “Всех лю и це”, “Мне это очень нра” и т. п. Многих это страшно раздражает:

“Основная масса посетителей таких форумов – женщины. Какая же это мука – читать их. Сотни страниц бессодержательного текста с капелькой полезной информации. Бесконечные “ах как мне нра”, “я вас лю” и прочего бабьего сленга, гигабайты дебильных смайликов, скобочек-улыбочек и восклицательных знаков (http://www.nn.ru/community/gorod/black/?do=read&thread=1873343&topic_id=39695771).

“Когда люди пишут “спс”, “лю”, “нра” кажется что каждая буква стоит денег (http://nanastasya.beon.ru/30728–757-kogda-ljudi-pishut-quot-cps-quot-quot-lju-quot-quot-nra-quot-k.zhtml).

Конечно, дело не только в экономии – не денег, так времени и усилий – иначе зачем писать: Лю лю лю лю лю лю лю лю лю лю лю лю лю лю лю лю лю лю лю це це це це це це це це це це це це це це це це це це це це це (здесь даже ссылки не даю, желающие могут легко найти тонны подобного). Вот недавно в одном письме прочитала: “Спасибо огро!!!!!” В 2007 году на церемонии премии “Серебряная калоша” была исполнена пародийная песня на мотив шлягера “Джага-джага” из репертуара Кати Лель (это которая еще “Муси-пуси”). В этой песне женщина ради пиара предлагает возлюбленному избить ее:

“Давай сильней бей,

Сломай мне ногу, ногу

Скандальных статей

Напишут много-много

Тогда от звездности закружится моя голова,

А на здоровье можно плева…

….И вот тогда уже побитая моя голова

Со всех обложек глянет на ва…

Я потерплю, что сильно кружится моя голова

И от побоев тянет блева…

Здесь обыгрывается именно модный прием сокращения слов.

У одной девушки прочитала: “Ура! Я дома. И дым Отечества мне сла и при”. Забавно.

Вот тут можно почитать яркий фейсбучный пост писательницы Лоры Белоиван и его обсуждение: https://www.facebook.com/lora.beloivan/posts/401991083265506. Речь там о том, что сокращение очпонра – это гораздо хуже ленточных глистов, прямо аж, как она говорит, фубля. И в комментариях полное единодушие: “…страшная идея для троллинга – напишешь что-нибудь, а тебе в ответ – очпонра! це!”; “как представлю, что под сегодняшний неземной красоты текст Т. Толстой про сумочку кто-нибудь поставит очпонра, хочется в руки калаш”.

А собственно, почему это кажется таким новым? Еще в фильме 1964 года “Легкая жизнь” дама в исполнении В. Марецкой строго спрашивала мужа (в исполнении Р. Плятта): “Лю?” – и тот покорно отвечал: “Лю”. Давно было и слово хва (хватит). Изредка встречались также бу (будешь) и хо (хочешь). Я уж не говорю о том, что от некоторых нецензурных слов давно образуются подобные варианты: отбрасывается последний звук, и вот слово вроде звучит поприличнее. Из более нового не могу не упомянуть папу Зю. Но, действительно, “официальный” способ сокращения слов предполагает, что если они сокращаются не до одной буквы, то слово доводится до согласной или сочетания согласных или там выбрасывается середина или часть букв. Ведь как школьник сокращает в дневнике названия уроков? Рус. яз. или русск., хим. и т. п. – и уж никак не ру и не хи. Ну, бывает еще лит-ра или физ-ра. А между тем в других языках сокращение до гласной буквы есть. Вспомним хоть итальянские Fra (брат, то есть – Fra Angelico) или Ca’ (casa – дом, например, дворцы Ca’ Rezzonico и пр. в Венеции), или происхождение названий нот – по начальным слогам строк старинного латинского гимна), да и у нас раньше бывало. Я как-то рассказывала здесь историю о древнерусской надписи, расшифрованной А. А. Зализняком. Там были перечислены дни недели (пя, су, по и пр.) Сейчас мы сокращаем иначе: понедельник у нас пн, а не по, четверг чт и т. п.

Впрочем, можно заметить и вот что. В речи очень маленьких детей, которые только начинают овладевать языком, слова часто сокращаются до первого слога: ма вместо “маленький”, ти вместо “чистый” и т. п. А вот одна девочка, как мне рассказывали, попробовав еду, важно заключала: “Вку”. Еще было у нее слово краси (красиво). Так делают не все дети, а только некоторые, и этот этап быстро проходит. Иные из таких сокращений переходят и в жаргончик, которым изъясняются и дети, и сюсюкающие с ними взрослые: бо-бо, пи-пи и пр. В фильме “Экипаж”, помню, один из героев так говорил со своим маленьким сыном: “По? Гу?” (то есть пойдем гулять). А вот звательные формы ба, ма, па звучат уже даже и не совсем по-детски.

Можно, не претендуя на научность, утверждать, что детские ошибки бывают двух видов: так сказать, инфантильные и, так сказать, креативные. Первые происходят от неподготовленности речевого аппарата, неспособности удержать в голове длинное слово и т. п. Эти ошибки прежде всего и берут на вооружение взрослые, отсюда всевозможные словечки типа холосенький, мались (малыш), маффынка – и из этой же категории наши нра и лю. Во взрослой речи они призваны симулировать трогательную беззащитность и детскость и присущи, конечно, в первую очередь женщинам. Другие же ошибки связаны вот с чем. Когда мы говорим, мы используем одновременно два механизма: генерируем нужные формы и конструкции, с одной стороны, и хватаем готовые блоки – с другой. Дети еще не успели выучить достаточное количество готовых форм и фраз – они генерируют гораздо больше. Малыши порождают смешные формы типа поцелула (вместо поцеловала) или, как делала моя дочь, образуют несовершенный вид от заплатить так: заплбтывать (“Мне эту куколку покупают! Мне ее уже заплатывают!”). К. И. Чуковский писал в книге “От двух до пяти” (1933):

“Почему, в самом деле, ребенку говорят о лошади – лошадка? Ведь лошадь для ребенка огромна. Может ли он звать ее уменьшительным именем? Чувствуя всю фальшь этого уменьшительного, он делает из лошадки – лошаду, подчеркивая тем ее громадность. И это у него происходит не только с лошадкой: подушка для него зачастую – подуха, чашка – чаха, одуванчик – одуван, гребешок – гребёх. ‹…›

– Уй, какую мы нашли сыроегу! ‹…›

Я спросил у трехлетней Оли:

– Почему ты называешь веревку – “верева”?

– А тебе приятно будет, – пояснила она, – если тебя будут Корнюшкою звать?

Дети здесь используют логику языка, открывая для себя его структуру и закономерности. Я выше писала уже о популярных в современном обиходном языке словах типа треха, подтяги, проба. Принцип тот же, что в процитированных Чуковским детских словечках, но ничего инфантильного и сюсюкающего в таких словах нет.

Но вернемся к нашим жеманным нра и це и всплеску их популярности. Думаю, тут сошлось разное. Всяческая инфантильность и ванильность сейчас вообще в ходу. И это наложилось на спрос – не только в русском языке – на всевозможные сокращения, прежде всего из-за эсэмэсок и интернета. Тут ведь не только нра, но и пжлст, не говоря уже о всевозможных ИМХО. Одна моя приятельница, переехав в Америку, устроилась на работу и вскоре получила записку, в которой ей предлагалось что-то сделать ASAP (as soon as possible – “как можно скорее”). “Уважаемый господин Asap”, – начала она свое ответное письмо. А кстати, теперь в русском языке появилась формула “как можно асапее”.

[2011]

Кэш и керри

Как мы знаем, Путин любит блеснуть каким-нибудь словцом. Однажды я почерпнула из его речи дотоле незнакомое мне слово окешиться. Речь шла об олигархах, которые получили деньги из госбюджета на осуществление государственных программ, а потом почему-то “окешились и соскочили”. Такая вот неприятность. Воздержусь от комментариев по поводу второго глагола, займемся словом окешиться. Слово это, хотя пока встречается нечасто, да и то больше во фразах типа “Карточка не окешилась”, в общем-то понятно. Кстати, два варианта написания: окешиться и окэшиться – примерно равны по частоте. Но “Русский орфографический словарь” Лопатина рекомендует написание “кеш”. Слово кеш (кэш) уже вполне прижилось, причем сразу в двух значениях: финансовом (наличные деньги) и компьютерном, но последнее нас в данном случае не касается: “Банкоматы «Альфа-Кэш» – круглосуточный доступ к своим деньгам”, “Кеш-боксы (коробки для денег)”, “Жители Алтая хотели внести платеж по кредиту с помощью «кэш-кассы»”, “Если в конце торгов уходим в кэш, куда деть деньги, чтобы они работали до следующего утра”, “И выгодно ли вообще брать кэш-кредиты, если срочно понадобятся деньги?” В объявлениях соседствуют формулировки: “куплю нал” и “куплю кеш”.

Словообразовательная модель здесь прозрачна. Исходный глагол окешить стал в последнее время часто использоваться вместо старого обналичить:

“А можешь кредитовать чеком не меня, а любого другого человека (своего знакомого или родственника, который живет в городе, где можно окешить чек без проблем).

“Когда Микрософт собрался купить Яху, все менеджеры рассчитывали окешить свои опционы раньше срока, да еще с хорошей премией.

“Хотя доход там будет небольшой, но вы сможете всегда эти деньги быстро аккумулировать, окешить для каких-то своих операций.

А вот возвратный глагол окешиться образован так же, как собираться (собирать свои вещи), слегка сниженное убираться (убирать квартиру), просторечное играться. Есть и окказиональные глаголы похожей структуры: позволиться (позволить себе что-то сверх положенного), сообразиться (“Сейчас я соображусь”, то есть соберусь с мыслями). Ближе всего к нашему славному окешиться, пожалуй, другой – тоже довольно новый – глагол навариться (быстро получить прибыль, скорее всего не вполне законно):

“JP Morgan Chase не дали “навариться” на клиентах.

“Мы любим и уважаем своих фанатов и тех людей, кому нравится наше творчество. Мы не хотим, чтобы вы стали жертвами тех, кто тупо хочет “навариться”. Покупайте билеты только у официальных распространителей.

“В Израиле мошенники решили навариться на самом Филиппе Киркорове. Король поп-музыки якобы давал гастрольные концерты всего за 1600 долларов. Билеты раскупили, а вот сам Филипп Бедросович так и не появился.

“В Удмуртии судебный пристав хотел “навариться” на аресте коттеджа.

“На Олимпиаде в Сочи пытались навариться коррупционеры “средней руки” (Ну ничего святого у людей! – И. Л.).

“Форум “Заработок в интернете”. Виды и способы заработка в сети, или “Как навариться на своем сайте”.

Трудно сказать, как сложится судьба слова окешиться. Пока в нем, конечно, ощущается отчетливый макаронический вкус. Вспоминается, как говорит герой Тэффи: “Все это, конечно, хорошо, господа. А вот… ке фер? Фер-то ке?” Или вот герой Зощенко: “Еин шамбер-циммер говорю яволь?” И портье герою отвечает: “Яволь, яволь. Она, шамбер-циммер, безусловно яволь. Битте-дритте, сию минуту, сейчас выберу номер, какой получше и где поменьше клопов”.

Может, слово окешиться и привьется в русском языке.

[2010]

Атака клонов

В одном интервью актера Олега Меньшикова спросили, почему, мол, фильм “Утомленные солнцем 2” не победил на Каннском кинофестивале. И он ответил: “Ну, это политика”. А потом, спохватившись, что его, учитывая личность режиссера, могут понять неправильно, уточнил: “Ну, не политика-политика, но…” И дальше про то, что у фестиваля, естественно, есть свои установки, приоритеты и т. п.

Услышав это политика-политика, я сразу вспомнила забавный доклад, который слушала как-то на конференции “Диалог”. Это был доклад молодой лингвистки Ксении Гиляровой “Такая девочка-девочка. Семантика редупликации существительных в русской разговорной речи и языке интернета”. Действительно, в последнее время конструкции типа такая девочка-девочка чрезвычайно популярны. Я и сама так могу сказать. Вот смешной пример из того же доклада: “В кино Андрей Сергеевич совсем не такой, как в театре, потому что там он совсем уже мэтр-мэтр” (А. Домогаров об Андрее Кончаловском в передаче “Дифирамб” на “Эхе Москвы”).

Речь в докладе идет вот о чем. Рассмотрим два примера:

“Сол тоже приезжает туда, они снимают номер в мотеле и… любовь, любовь, любовь (Нина Катерли. Дневник сломанной куклы, 2001).

“Если у них такая любовь-любовь в 14, пусть женятся.

Очевидно, что это совершенно разные вещи. Во втором примере удвоенное существительное произносится без паузы и представляет собой целостную просодическую единицу, в то время как в первом, тривиальном, запятая указывает на наличие паузы. Рассматриваются, естественно, примеры второго типа. Вообще для существительных в русском языке характерно дивергентное удвоение, часто с заменой начального согласного первого компонента губно-губным согласным в составе второго компонента: тары-бары, фигли-мигли, фокус-покус, шалтай-болтай, шуры-муры, танцы-шманцы, мастер-ломастер, страсти-мордасти, трава-мурава, коза-дереза и др. Типичны образования с приставками: москвич-размосквич, академик-переакадемик.

Кстати, на “Диалоге” в другом докладе упоминалась и еще одна часто встречающаяся в разговорной речи модель: Облом Обломыч. Она тоже, похоже, не такая уж новая. Во всяком случае, художник В. Серов называл “дежурные” работы так: “Портрет Портретыч”. Что до полной редупликации существительных, то до последнего времени ее в русском языке было мало. Все, конечно, помнят анекдот про ужас-ужас, но там случай особый. Именно потому он и был смешным, что такого явления практически не было. Известны были только некоторые специфические конструкции, как “Дурак-дурак, а не дурее других”, “Сумасшедший-сумасшедший, а мыла не ест” (здесь не просто повтор слова, а синтаксическая конструкция вида Х-Х, а…). Или там фольклорное “Колобок-колобок, я тебя съем” (только в составе обращения и стилистически ограниченно).

А в других европейских языках (английском, французском, итальянском, испанском) повтор существительных, который еще называют лексическим клонированием, возник уже некоторое время назад. Вот итальянские примеры:

“Siamo amici-amici? – “Мы друзья-друзья?”

Abiti a Mosca-Mosca? – “Ты живешь в Москве-Москве?” [не в пригороде].

У лексического клонирования есть разные функции. Оно может использоваться, например, для указания на близость к прототипу: “У вас прямо свадьба-свадьба была, или вы ограничились регистрацией и узким семейным кругом?”

Совершенно понятно, что здесь имеется в виду: прототипическая в нашей культуре свадьба подразумевает белое платье, лимузин, шампанское, обручальные кольца, пышное застолье с гостями. Все поймут, что такое мама-мама, работа-работа или там Москва-Москва.

Здесь действует известный механизм. Разного рода тавтологии в языке часто бывают очень содержательными. Казалось бы, какой смысл может быть в выражениях “Жизнь есть жизнь”, “Дети есть дети”, “Работа есть работа”, если в них утверждается только то, что объект равен сам себе? Однако в действительности в этих фразах говорится о том, что следует примириться с неприятными сторонами объекта, потому что они присущи ему изначально и никак не могут быть изменены.

А вот каковы неприятные стороны – это очень интересно. Тут тавтологическая конструкция выявляет в слове, попадающем в нее, какие-то очень важные элементы смысла и коннотации, которые, по всей вероятности, не фиксируются словарями, но закреплены за словом в языке. Так, фраза “Дети есть дети” может подразумевать, что дети шумные, подчас эгоистичные и неблагодарные, но вряд ли будет понята в том смысле, что дети требуют больших затрат на их обучение.

В других случаях “клон” значит нечто вроде “точно, собственно, буквально, именно”:

“Нет ли у кого на примете горнолыжного инструктора в Киеве? Не обязательно прям инструктора-инструктора, но чтобы человек сам хорошо и технично катался + умел рассказать-показать.

“Ну, не прям школа-школа – пока только по три урока по субботам.

Как раз в этом смысле Меньшиков и сказал не политика-политика. То есть не буквально политика, не политика в собственном смысле слова.

Есть еще случаи использования повтора существительных для указания на интенсивность или степень признака (счастье-счастье, дождь-дождь). Это как раз совершенно понятно и предсказуемо. Просто раньше в русском языке так использовались прилагательные и наречия (большой-большой, синий-синий, быстро-быстро), иногда глаголы (работаешь-работаешь), а теперь подтянулись и существительные. Могут повторы указывать и на высокое качество: ноги-ноги, фильм-фильм, песня-песня – в смысле длинные ноги, хороший фильм, душевная песня.

Еще интересный случай – удвоение существительных в функции определенного артикля:

“– Вот я с Сашами (на фотографии. – И. Л.).

– Ну и который из них Саша-Саша? [то есть тот самый Саша, the Sasha].

Вот чего нет у нас и не предвидится – так это использования редупликации для выражения значения множественного числа, как, например, в малайском языке: orang – “человек”, orangorang – “люди”. Ну и ладно.

[2010]

Улучшайзинг

Скоро забудется, наверно, девушка Света из Иванова, а ведь как прославилась было, даже передачу на НТВ вела, в депутаты собиралась. Запомнилась она не только чудесными рассуждениями о том, что теперь стали “засеивать больше земель, овощи там, рожь, вот это все”, что медицина “тоже стала хорошей”, и “с жильем тоже никаких проблем”, но в первую очередь фразой, немедленно превратившейся в мем: “Мы стали более лучше одеваться”. Эта фраза так всем понравилась, что ее начали писать на плакатах и всячески пародировать: “Мы стали более лучше собираться”, “Нас стало более больше” и т. д. Причем фразочка в какой-то момент сделалась настолько популярной, что я начала всерьез опасаться, не пошатнется ли в этом месте норма. А то ведь как бывает: цитируют, цитируют иронически, в кавычках, а потом как-то незаметно кавычки-то и теряются.

Источник успеха этого более лучше понятен – явная и социально маркированная речевая ошибка, причем вроде бы даже легко объяснить, в чем тут глупость. Ну, есть простая сравнительная степень (интереснее, выше, лучше), и есть сложная (более убедительно, более своевременный) – и незачем присоединять к форме простой сравнительной степени лучше еще и более. Хотя подобные объяснения обычно хромают. Язык ведь разными тавтологиями не удивишь. В частности, это касается повтора грамматических показателей. Вот у Маяковского:

“Давайте – знаете –

устроимте карусель

на дереве изучения добра и зла!

(Облако в штанах)

Или любимая кем-то из великих (Тыняновым, кажется) формула “Давайте подумаемте”. Если есть устроимте или подумаемте – зачем добавлять еще давайте, ведь побудительность уже обозначена? И тем не менее эти тавтологии если и окрашены, то совсем в другие тона: более лучше просторечно, а давайте подумаемте – интеллигентно-архаично.

Я не говорю уже о том, что нас не раздражает сочетание самый лучший. А ведь здесь почти то же самое, что в более лучше: простая превосходная степень лучший дополнена еще для убедительности показателем сложной превосходной степени – самый:

“До 1891 г. отношения России и Франции складывались не самым лучшим образом (Максим Соколов // Известия. 02.04.2003).

“И Вам желаю самого лучшего – и прежде всего толкового начальства (А. Мильчин. “В лаборатории редактора” Лидии Чуковской, 2008).

“В таких вещах у нее характер настоящий, американский, и эта деталь, между прочим, самое лучшее свидетельство правдивости рассказанной истории (А. Слаповский. Международная любовь, 1999).

Авторы, заметим, не самые худшие.

С другой стороны, для превосходной степени вообще естественно выражать не только идею максимальной степени признака, но и идею просто очень высокой степени этого признака (интереснейшие детали, мельчайшие подробности – кто когда их мерил и сравнивал?), и в этом качестве она может присоединять дополнительные показатели высокой степени. Да, кстати, и само слово самый может разными способами усиливаться: самый-самый, самый-пресамый или самый-рассамый: “Или просто дома, приготовить салаты, позвать друзей, только самых, самых лучших, и в кругу друзей…” (Е. Гришковец. ОдноврЕмЕнно, 1999).

С третьей же стороны, часто встречающиеся выражения самый максимальный, наиболее оптимальный, достаточно уникальный звучат все же ужасно небрежно – в отличие от самый лучший. Ну, вот не могут они градуироваться. Хотя примеров такого рода сколько угодно – я даже их не привожу, каждый может легко найти в интернете – но они определенно выглядят речевыми ошибками, которые исправит любой редактор. В общем, непросто все.

Но вернемся к нашему более лучше. Я по этому поводу вспомнила популярное в советское, особенно в позднесоветское, время выражение дальнейшее улучшение (например, знаменитое постановление ЦК КПСС 1979 года “О дальнейшем улучшении идеологической, политико-воспитательной работы” – меня, кстати, с детства интриговало, почему там между идеологической и политико-воспитательной стоит запятая, а не союз и, как было бы естественно). Ну действительно, если сказать “Об улучшении” – в этом будет какой-то намек, что идеологическая и политико-воспитательная работа пока не на высоте. На это они пойтить не могли. Но улучшать-то хочется. Отсюда и это прекрасное дальнейшее улучшение. Это из той же серии, что и классическое “все более полное удовлетворение материальных и духовных потребностей” (про которое говорилось в Программе КПСС, принятой на XXII съезде в 1961 году, – программе построения коммунистического общества). То есть никто же не скажет, что при социализме потребности не удовлетворяются, – удовлетворяются еще как, но в будущем нас ждет нечто совсем лучезарное. При этом нельзя сказать “полное удовлетворение потребностей”, поскольку это означало бы конец в развитии, а мы же не Гегель какой-нибудь, наше поступательное движение бесконечно. Вот и возникает этот монстр – “все более полное удовлетворение…”. Это все более полное мне всегда напоминало какую-то Демьянову уху. Уже полное – нет, надо еще полнее, еще и еще. Ну, сюда же и отдельные недостатки. Нельзя же сказать, что недостатков нет – даже не потому, что это было бы против очевидности, это-то пустяки. Но нужно движение вперед. Однако как-то так прямо сказать, что вот, мол, недостатки, попахивает очернительством и даже заведомо ложными измышлениями. И тут на помощь как раз приходит заветная формула отдельные недостатки. Народ откликался на эту лукавую риторику шутками вроде: “На международных соревнованиях наша спортсменка заняла последнее место, и мы надеемся, что в следующий раз она выступит еще лучше”. Или: “А в отдельных магазинах нет отдельной колбасы”.

Если обратиться к дню сегодняшнему, то можно заметить другую интересную тенденцию. Сейчас любят вместо улучшение говорить оптимизация. Кстати, одна знакомая недавно написала: “Прекрасная реклама Тушинского полумарафона (в парке «Северное Тушино»): «…В нашем парке оптимальное количество белок»”.

Это очень показательно. В слове оптимизация есть приятная современному человеку технологичность и деловитость. Кроме того, улучшение предполагает непосредственную очевидность: мы, в общем-то, замечаем, если становится лучше. А оптимизация – это нечто другое. Это достижение такого соотношения разных факторов, аспектов, показателей и пр., которое будет наиболее благоприятным применительно к ситуации. А уж какие там факторы, как они соотносятся, что там за ситуация и как это все считать – кто ж знает. Очень удобное слово и для планирования, и для отчетности. Что сделано? Оптимизировано что-то там. Поди докажи, что не оптимизировано. Вот объединяют школы хорошие с плохими. Улучшения от этого точно не будет, но зато оптимизация же.

[2012]

Как сказать

Для нас язык – это в первую очередь слова.

Да, конечно, все знают, что многое может зависеть от интонации. Но скорее на уровне анекдотов. Ну там, про Вовочку, например: “Ты зачем назвал Петрова дураком? Немедленно скажи, что он не дурак, и извинись”. И находчивый Вовочка говорит: “Петро-о-о-в не дура-а-а-к?!!! Иизвини-и-те!!” Но ясно же, что на самом деле “Скажи, что Петров не дурак” предполагает, что сказать надо не с вопросительной интонацией, а с утвердительной. Да и с извинениями тоже все понятно.

Между тем иной раз и вправду из-за интонации случаются недоразумения. Вот как-то на одном из телевизионных шоу, где игроки отвечают на вопросы, соревнуясь в эрудиции, произошел такой случай. В финале им было предложено продолжить высказывание Бернарда Шоу: “Существует 50 способов сказать «да» и 500 способов сказать «нет», но лишь один способ…” Игроки призадумались.

Я, сидя у телевизора, тоже недоумевала, что, впрочем, меня не удивляло – я-то ведь не эрудит. Но все же: что может быть противопоставлено согласию или отказу? Ни да, ни нет? Но это абсурд – кто стал бы утверждать, что есть только один способ не сказать ни да, ни нет? Скорее наоборот, таких способов бесконечное количество. Тогда что же? Молчание? Но в таком утверждении смысла тоже не очень много, а уж присущего Бернарду Шоу остроумия и вовсе нет.

Но вот время истекло, гипотезы игроков совпали с моими и оказались неверными, что, впрочем, не повлияло на исход игры, и был оглашен правильный ответ: “…но лишь один способ это написать”. Игроки развели руками в недоумении. Мне тоже показалось, что в задании есть что-то некорректное. Действительно, в высказывании Шоу противопоставляется устная речь с ее бесконечным количеством фонетических, интонационных и прочих вариантов и письменная речь с более или менее унифицированной орфографией. Но тогда логическое ударение, а точнее, ударение, которое лингвисты называют контрастным, должно стоять на словах сказать и написать: “Есть много способов сказать «да» или «нет» и только один способ это написать”. Ведущий же прочел начало фразы без учета последующего противопоставления, по общему для русского языка правилу поставив автоматическое ударение на последнем слове в каждом фрагменте: “50 способов сказать «да» и 500 способов сказать «нет»”. Поэтому игрокам пришлось думать, что может противопоставляться согласию и отказу.

Конечно, если бы ведущий правильно сделал упор на сказать, все бы сразу догадались, о чем идет речь, но, не сделав этого, он исказил смысл. Выход у организаторов игры был один: надо было предъявить начало фразы в письменном виде. Ведь написать-то его можно было только одним способом, а произнести – разными, и, исходя именно из этого, игроки должны были бы отгадывать продолжение. Замечательно, что недоразумение с высказыванием Бернарда Шоу о различии устной и письменной речи возникло ровно по вине этого самого различия!

В любимой мною книге Михаила Безродного “Конец Цитаты” (1996) есть замечательный эпизод:

“В холле гостиницы иногда устанавливался стол для тенниса, проходя мимо которого и слыша в паузе между сериями туповатого перестука реплику “восемь – два”, можно было уже по тому, как эти слова произносились – с несколько нарочитой бесстрастностью и с упором на “восемь”, легко понять, что принадлежат они именно победителю, а не его сопернику или кому-то из зрителей, и что этому предшествовал счет “семь – два”, а не “восемь – один”.

Произвольная постановка логического ударения может изрядно исказить смысл. Особенно это заметно при актерском чтении стихов. С детства помню такой случай. Один артист исполнял стихотворения Блока. И вот дело дошло до “Что же ты потупилась в смущеньи” – речь там, кто не помнит, идет о жене, которая ушла было к другому, но потом вернулась. Строки:

“Я не только не имею права,

Я тебя не в силах упрекнуть

За мучительный твой, за лукавый,

Многим женщинам сужденный путь… –

актер продекламировал с большим чувством, даже с надрывом, и с таким ударением:

“Я не только не имею права,

Я тебя не в силах упрекнуть…

Без комментариев.

Впрочем, похожая ситуация и в письменной речи – с пунктуацией. Тут ведь тоже не только “Казнить нельзя помиловать”. Мне вспоминается еще одна моя любимая история.

Как-то в Госдуме шла дискуссия по вопросу о продаже земли в частную собственность. Коммунисты, позиция которых по этому вопросу очевидна, с утра прямо в зале заседаний развернули огромный, заранее заготовленный плакат. Текст был такой: “Продавать землю, значит, продавать Родину”. Легко себе представить, как ночью депутатки, может быть, во главе с актрисой Еленой Драпеко, старательно вырисовывали и закрашивали буковки. Вот только не нашлось там грамотея, который бы подсказал, что знаки препинания расставлены у них слегка неправильно. Авторы имели в виду, что продажа земли тождественна продаже родины. Подлежащее и сказуемое здесь выражены неопределенной формой глагола, и между ними стоит слово значит. В этом случае необходимо поставить перед этим значит тире. Авторы же вместо этого выделили значит запятыми, как будто это вводное слово, как в таких фразах: “Значит, так…”, “А ты, значит, здесь работаешь”. Но тогда прочесть плакат нужно совсем не с той интонацией, как это было задумано, а так, как бы размышляя: “Продавать землю, значит. Продавать Родину”. Ну вроде как “Быть или не быть – вот в чем вопрос”.

Эту сцену и плакат потом очень много раз показывали по телевизору. Правда, никто, кажется, ничего не заметил. В зале, прямо по Галичу, “ни смешочка, ни вою”.

[2010]

Есть парочку мыслей

Замечательного поэта и эссеиста Льва Рубинштейна однажды кто-то спросил в Фейсбуке по поводу списка подписавших некое довольно позорное письмо: “Вас кто-то удивил?” Он ответил: “Удивить никто не удивил, но пару имен, скажем так, огорчили”.

Фраза звучит вполне естественно, но, если разобраться, откуда там винительный падеж – пару? Должно бы быть пара, в именительном. Многие обращают внимание на использование винительного падежа во фразах типа: “У меня кучу дел”, “Есть минутку?”, “Есть еще парочку подтипов”, “Было уйму впечатлений”, “Купила билеты по тыщу”, “Было половину десятого”, “Скажите по пару слов”. Многие из таких примеров выглядят совершенно ненормативными, однако есть и вполне естественные, пусть и не канонические: “В тысячу триста восьмидесятом году…” (употребление винительного тысячу вместо именительного в составных числительных давно и часто встречается, его даже специально отмечают как ошибочное в разного рода упражнениях и тестах).

Если вы еще не обращали внимания на это явление, то прислушайтесь: вы удивитесь, как часто можно услышать: “Было парочку вопросов” – вместо канонического “Была парочка вопросов”. А уж “Прошло пару месяцев <тысячу лет>” даже как-то естественнее, чем “Прошла пара месяцев <тысяча лет>”.

Выясняется, что такое употребление винительного падежа присуще довольно широкому кругу существительных с количественным значением: тысяча и тыща (тыщонка), сотня, соточка, сотка, дюжина, пара и парочка, уйма, прорва, тьма, половина, тонна, минута. Речь идет о существительных склонения на -а, потому что именно у них не совпадают формы именительного и винительного падежей. Винительный может здесь заменять не только именительный, но и другие падежи, с предлогами и без предлогов. Вот несколько примеров с формой пару:

“В качестве пару слов хотелось бы вам сказать…

“Машина была найдена в пару кварталов от дома.

“Отдам лекарства. Почти все нетронутые. В пару пачек не хватает по 1–2 таблетки.

“плиз подскажите игру ‹…› чтобы пару людьми управлять)) спасибо вам

“Мне кажется я вернулась с пару килограммами, потому что это выпечку, хлеб, булочки, просто не возможно не попробовать.

В каждом отдельном случае возникает соблазн предложить какие-то “локальные” объяснения появления винительного – например, смешение разных конструкций: “Машина была найдена в пару кварталов от дома” – здесь можно было бы заподозрить, что смешались в паре кварталов и за пару кварталов. Такое объяснение, однако, не проходит для следующего примера: “В пару пачек не хватает по 1–2 таблетки”.

Фразы типа “Пришло пару человек”, “Было кучу гостей” можно пытаться связать с тем, что говорящий начинает фразу с глагола в форме среднего рода, как это естественно при подлежащем – сочетании с числительным (“Было пять человек”), а существительное женского рода плохо монтируется с глаголом в форме среднего, поэтому говорящий как-то уходит от необходимости сочетать глагол с существительным по роду, отказавшись от именительного. Но ведь форма среднего рода глагола все-таки встречается в сочетании с существительными женского рода:

“Каждый год, перед Новым Годом, я мечтаю, чтобы у меня было пара-тройка спокойных, свободных от работы дней.

“Там было парочка вариантов.

И потом, это не работает для настоящего времени: “У меня по дороге кучу магазинов”. Скажем, сочетание есть парочку (друзей, способов, минусов), которое никак невозможно объяснить трудностями согласования по роду, – совсем не редкость. Конечно, в таких случаях можно говорить о влиянии конструкции с глаголом иметь.

Но должен быть и какой-то общий механизм, объясняющий экспансию винительного во всех подобных случаях. Такие употребления – следствие того, что в количественных оборотах падежные противопоставления ослаблены: мы воспринимаем пять столов как “столы числом 5” или “столы – 5”, и смысловая нагрузка падежа, связывающего существительное с числительным, невелика. И вполне естественно, что количественные выражения могут застывать в одной падежной форме. Дефолтный падеж, конечно, именительный, и он действительно тоже тут встречается: в половина случаев / в половина случаях. А при указании времени слова половина, четверть вообще очень часто используются в именительном – с предлогом и без: “Встретимся в половина пятого / половина пятого”, “Приходи после половина пятого / к четверть пятого”.

Благоприятный контекст для путаницы создает и ситуация со склонением числительных. У большинства из них различаются три падежных формы (пять, пяти, пятью), у сорок, девяносто – и того меньше (с числительным сто сложнее, так как, кроме формы ста, есть -сот и -стами в составе сложных числительных); у полтора есть еще женская форма полторы. При этом носители русского языка в большинстве своем очень неуверенно владеют склонением числительных – скажем, форма тремястами недостижима для большинства говорящих. Чаще всего вместо нужной формы фигурирует родительный: трехстами или трехсот вместо тремястами, пяти вместо пятью и т. д.

Кстати, вообще естественно было бы ожидать здесь скорее активизации родительного падежа: у него есть и какие-то количественные ассоциации (добавить соли), он используется во фразах типа “Их там не было”, а в просторечии и без отрицания: “Их есть у меня”. А вот застывание в форме винительного действительно необычно. Оно связано, видимо, с тем, что количественные обороты часто в нем выступают: потратил сто рублей, провел там две недели, через десять дней, за пять лет, был там пять раз, спал два часа, шесть лет назад.

Итак, пониженная смысловая нагрузка падежных противопоставлений у количественных слов приводит к редукции этих противопоставлений до оппозиции прямые падежи (именительный/винительный) – косвенные падежи (прочие), а затем и только до прямых падежей, которые у большинства числительных не различаются. Когда же используются количественные существительные, у которых формы именительного и винительного различаются, между ними происходит конкуренция, в которой нередко выигрывает винительный как более “обстоятельственный” и менее “субъектный”.

Кажется, можно наблюдать усиление этой тенденции в последнее время, но – как гласит популярный мем – это не точно. Ведь явление очень разговорное, а только для современного состояния мы располагаем надежным материалом (задокументированная устная речь, блоги). Сама тенденция явно не нова, а возможно, вообще стоит говорить о том, что у количественных выражений система падежных противопоставлений так до конца и не сформировалась.

[2020]

Модель управления

Нет, это не про политику, это про лингвистику. Термином “модель управления” описываются синтаксические свойства слова: какие у него есть “валентности” (тоже не только химический, но и лингвистический термин) и как они при нем выражаются.

Например, у слова продавать такая модель управления: кто продает, что продает, кому продает, за сколько продает (ну, разумеется, в лингвистике, в частности в нашем “Активном словаре русского языка”, это описывается формализованно).

Понятие модели управления стало использоваться в теории “Смысл «Текст”. В начале 1960-х в языкознании происходили глубокие сдвиги: семантика стала осознаваться как краеугольный камень лингвистического описания. Кроме того, возникла потребность в таком описании семантики, морфологии, синтаксиса, которое могло бы лечь в основу систем автоматического перевода. В середине 1960-х годов сформировалась теория лексических функций А. К. Жолковского и И. А. Мельчука (она позволяет системно описывать нетривиальную сочетаемость), тогда же ими была сформулирована основа концепции толково-комбинаторной лексикографии и началась работа, продолжавшаяся до 1976-го, над составлением легендарного “Толково-комбинаторного словаря” русского языка (ТКС), опубликованного в 1984-м в Вене. В конце 1960-х к созданию ТКС присоединился Ю. Д. Апресян. В написании словарных статей участвовали в общей сложности около 40 лингвистов. Постепенно сложилась идеология Московской семантической школы, которая была закреплена в книге Мельчука о модели “Смысл «Текст” и в “Лексической семантике” Апресяна (обе 1974 г.). Возвращаясь к модели управления – здесь принципиально то, что в рамках этой концепции описание семантики и грамматики слова едино: переменные в толковании соответствуют валентностям в модели управления.

Это было теоретическое введение. Перехожу к конкретному, как теперь говорят, кейсу.

У слова согласовать такая модель управления: кто согласует что с кем, или, другой вариант, кто и кто согласуют что. То есть Петя согласовал место встречи с Васей или Петя и Вася согласовали место встречи. Вот как раз управление глагола согласовать меня и интересует. Для начала несколько примеров:

“Ахматова не ошиблась в своем ясновидении. Когда шквальный критический ветер поутих, именно Фадеев, а не кто другой, рекомендовал издательствам поэтические переводы Ахматовой, согласовав с ней их круг, естественно, не без ведома Сталина (Григорий Фукс. Двое в барабане // Звезда. № 9, 2003).

“Со Смольным был согласован митинг на 20 тысяч человек. Несмотря на мороз, 23 января на Марсово поле пришло тысяч 10 (Лев Лурье. Дар под дых // Огонек. 28.01.2013).

“Их разногласия старались не выносить на публику, но в группировке все, вплоть до рядового солдата, знали о них. Неприязнь доходила до того, что два генерала не могли согласовать между собой планы совместных операций (Александр Григорьев. Шаманские пляски // Вслух о… 08.04.2003).

“Когда он (Автандил Автандилович. – И. Л.) говорил о том, чтобы предъявлять претензии, Абесаломон Нартович вальяжно закивал головой, дескать, не бойтесь, критикуйте, это он не от себя говорит, а согласовав со мной (Фазиль Искандер. Сандро из Чегема. Книга 2, 1989).

“Автор уловил нечто важное и дорогое для меня. Я могу разрешить Вам воспользоваться в архиве моей перепиской с Горьким и С. С. Прокофьевым, – однако прошу Вас все цитаты согласовать со мной (Самуил Маршак. Письма, 1950–1964).

Надо, впрочем, заметить, что уже в советском языке у слова согласовать появилась какая-то многозначительность, намек на “высшие сферы”:

“Не хочу уж думать о том, о чем Лебедев намекнул, когда я попробовал “согласовать” с ним сдачу в набор рукописи (Солженицына. – И. Л.). – “Я думаю, этого делать не следует. Ведь вы еще ничего не знаете, в сущности”… (А. Т. Твардовский. Рабочие тетради 60-х годов. Запись от 20.IX.62. // Знамя. № 7, 2000).

“Дело в том, что если бы объявили, что он не делегат, то нужен был бы новый. Кто? Просто так самим решить нельзя – меня или тебя – нужно обязательно СОГЛАСОВАТЬ с кем-то важным, партийным, который в это время отходит ко сну, уже 12-й час ночи (Василий Катанян. Лоскутное одеяло, 1980–1989).

Так вот. Со словом согласовать в последнее время происходят интересные события. Все дело в дорогой нашему сердцу Статье 31 Конституции РФ: “Граждане Российской Федерации имеют право собираться мирно, без оружия, проводить собрания, митинги и демонстрации, шествия и пикетирование”. Власть всячески пытается ограничить наше конституционное право на свободу собраний и уведомительную процедуру постепенно подменить разрешительной (а вернее – запретительной). Но поскольку выражения санкционировать митинг или разрешить митинг вызывающе антиконституционны, вместо этих глаголов стал стыдливо использоваться глагол согласовать (ну типа техническая процедура: где лучше перекрыть, где туалеты поставить, как обеспечить безопасность и т. п.). Такой эвфемизм. Только язык-то не обманешь. Очень быстро модель управления этого самого фальшивого согласовать перестроилась по образцу разрешать. У слова разрешать модель управления такая: кто разрешает кому что. И вот теперь регулярно говорят: “Мэрия (не) согласовала нам митинг” или даже “Митинг (не) согласован мэрией” (не “с мэрией”, как должно быть, а по образцу “разрешен мэрией”).

Буквально на наших глазах модель управления слова изменилась. Точнее говоря, распространился новый вариант модели управления. Этот случай очень наглядно показывает, как функционирует язык. Ведь никто не придумал, что вот теперь у глагола должна быть другая модель управления, никто не издал такого распоряжения. Это произошло само собой, просто люди стали так говорить – причем неосознанно. Возможно, не задумываясь даже о том, что согласовать маскирует здесь разрешить. Как-то невольно пропуская предлог: согласован с мэрией – согласован мэрией…

Кстати, не забыть указать такой вариант модели управления слова согласовать в словаре, когда дойдем до буквы “с”.

[2019]

Небесный Розенталь

Черный список

Сейчас в интернете популярен такой жанр – составление “расстрельных списков” слов и выражений, которые особенно раздражают народ. Люди взахлеб перечисляют: красава (слово, выражающее отрицательную оценку), доброго времени суток, вынос мозга, пасиб (вместо спасибо); ай, молодца; личка (личная почта); как-то так; я тебя наберу (то есть я тебе позвоню), улыбнуло, на связи, когда начинают предложение с и да…; озвучьте ваши предложения; я вас услышал.

“Да, да, ненавижу «Как-то так», это номер один по гадкости”, – пишет кто-то. А кто-то другой смущенно признается: “Ой, а я говорю «На связи» и «Как-то так». Это правда так ужасно?”

Интересно посмотреть, чту особенно выбешивает (это тоже слово, которое многих раздражает) народ.

Во-первых, злит бессмысленное балагурство, например, ответы в рифму типа – “Точно?” – “Сочно!”, “Ладно” – “Прохладно!”

Во-вторых, сердят довольно безобидные прибаутки типа “На вкус и цвет фломастеры разные”. Видимо, это от чрезмерного повторения. Такое часто происходит с интернет-мемами.

В-третьих, бесит всевозможная уменьшительность и ласкательность: печенька, зая, к вам подскочит мой человечек, покусики, чмоки-чмоки. Многие люди с отвращением цитируют сочетания типа “креативный человечек” и провозглашают: “Смерть человечкам!” Настоящую ярость вызывают искажения слов на детский манер – позязя (пожалуйста), мафынка, холёсенький. А в последнее время еще модно ужасаться “мамскому сленгу” – всяким там годовасикам, пузожителям и овуляшкам. Журналистка Ксения Туркова написала колонку с обзором этой лексики: “О пихулечках и покакусиках. Мозг, опьяненный материнской любовью, способен выдавать умопомрачительные неологизмы” (http://www.mn.ru/oped/20120921/327415329.html).

Наконец, очень часто коробит то, что имеет какую-то неприятную социальную окраску. Так, красава – весьма вульгарное слово, выражения вкусный текст или история про связываются с журналистским жаргоном не самого высокого пошиба. Да и фраза “Я вас услышал” имеет довольно определенный характер. Я себе представляю какой-нибудь “тренинг личностного роста” или на худой конец курсы повышения квалификации для менеджеров. Я, кстати, недавно проводила в одной интеллигентной аудитории такую игру: сначала составили список слов, которые участники называли самыми раздражающими, а потом провели рейтинговое голосование. Победил шампусик – что меня совершенно не удивило.

Я как-то видела по телевизору, как Ксению Собчак спросили что-то о мате. Она отвечает: да что, мол, мат? Лучше, что ли, если человек говорит: “Иду за молочкой?” А правда, молочка – неприятное слово. И мне кажется, я даже понимаю, в чем тут дело. Существуют такие номенклатурные наименования – моющие средства, молочные продукты. Их в обиходе не очень-то и употребишь. “Надо купить моющие средства”. Бррр! И вот когда от таких наименований еще и лихо образуются существительные на -ка (социалка, гуманитарка, уже упомянутая личка, а из особенно популярного в последнее время – запрещенка и санкционка), получается гремучая смесь номенклатурности со свойскостью.

В свое время лингвисты придумали забавное сочетание стилистических помет: “газетн. – интимн.” для выражений типа дружить с бутылкой. Действительно, дружить с бутылкой – это журналистский штамп, но особый, не для серьезной статьи, а для живенького фельетончика. Ну а какое-нибудь словцо типа подвижки сочетает канцелярскость с фамильярностью. Это не всем симпатично.

Иной раз социальная отмеченность выражений поднимается на принципиальную высоту. Недавно вот в Фейсбуке разгорелась кровопролитная дискуссия по поводу слова убираться, употребленного вполне изысканным литератором Александром Тимофеевским (https://www.facebook.com/timofeevsky/posts/10204136746040146? comment_id=10204141561160521&reply_comment_id=10204142651107769&total_comments=31&comment_tracking=%7B”tn”%3A”R9”%7D). Екатерина Марголис строго указала:

“Неужели и Вы говорите “убираться”? Вот это как-то как раз для интеллигента очень странно. ‹…› Убираться можно только вон. А в доме убирают. Без всякой возвратной частицы. ‹…› Учите русский язык. ‹…› Если не верите мне, можете проконсультироваться у моей бабушки – http://tvkultura.ru/brand/show/brand_id/37285 – пожалуйста, ее всякий раз трясет от “убираться” (Дочь философа Шпета. Телеканал “Россия – Культура”).

Ну тут, конечно, публика стала возражать, что ничего против бабушки-Шпет не имеет, но тоже располагает своими бабушками, которых очень уважает, а они придерживались по этому вопросу другого мнения.

Надо заметить, что вообще убираться – одна из принципиальнейших линий разлома, хорошо известная лингвистам. Часть интеллигентных людей считает это просторечием, другая же – совершенно нормальным словом (в отличие от играться, про которое все согласны, что это просторечие). И примирение здесь невозможно. Мы в нашем словаре ставим тут помету “обиходн.”. Для меня это немножко такая, как говаривал Пушкин, “московская просвирня”, и в моих глазах это слово никак человека не компрометирует. Вот, кстати, примерчик из вполне, кажется, авторитетного автора:

“Не похоже ли это удивление на наивный разговор домашних хозяек, которые, изо дня в день убираясь в квартире, неизменно восклицают: “Откуда только проклятая пыль берется?” (А. Мариенгоф. Мой век, моя молодость, мои друзья и подруги, 1956).

Отдельно, наверно, стоит сказать о “граммар-нацизме”. Многих людей приводит в исступление неграмотная речь – всевозможные ошибки, опечатки, неправильные употребления слов. Вот весьма типичный случай: человек торжественно заявляет, что ноги его не будет в такой-то кондитерской, пока не исправят на вывеске написание “пироженое” (https://www.facebook.com/groups/aerosokol/permalink/944939905540086/). Впечатляющее собрание ляпов с иллюстрациями приводится в популярной публикации “Торжество абырвалга” Натальи Белюшиной (http://snob.ru/profile/26524/blog/62101). Особенно там хороша присланная автору читателем история:

“Мне один раз девушка смс написала. Никогда его не забуду. Оно было на двух страницах. Первая выглядела так: “Извини, я тебе попозже напишу, у меня папа умер, сейчас едим его…” А вторая: “…забирать из морга”.

Повезло, что финал не потерялся, справедливо отмечает автор.

Постоянно читая такие дискуссии, я вижу, что списки получаются каждый раз очень похожие. Вот, пожалуй, один из самых подробных – в тексте с дружелюбным названием “Слова, за которые хочется нанести телесные повреждения”:

“Ага, мы в курсе, что в этой области все смутно и субъективно, и кого-то немилосердно бесит даже ни в чем не повинный “топинамбур”.

Но рецепторы раздражительности полезно потренировать каждому палюбэ. Итак, всем чмоке в этом чятике! Понеслась:

Вкусняшки и нямки – Мяско и пироженка

Отличные средства для похудения. Аппетит как рукой снимает.

Картофан

Спец-рацион для на-армальный пацан.

Шампусик, пивасик и винчик

Бухашечка

Кушенькать

Вот именно это мы и будем делать со всей этой тошниловкой!

– ну и так далее (http://www.pics.ru/slova-za-kotorye-hochetsya-nanesti-telesnye-povrezhdeniya?image_id=35685).

Иной раз, правда, и непонятно, действительно ли автор сам все это слышал. Ну вот колидор, например, – еще поискать, кто так до сих пор говорит. Или там земеля (земляк то есть). Когда вы в последний раз это слышали? Это слово автор комментирует так: “Здравствуйте, я ваша дядя, приехала из села Усть-Урылье, где много диких обизян”.

Кстати, тут вот что интересно. Среди интеллигентных людей все виды ксенофобии считаются позорными, и только лингвистическая ксенофобия вроде как даже почетна. Поразительно отвращение большой части культурной публики к регионализмам. Недавно кто-то опубликовал в интернете некий список региональных слов (ну там типа вехотки или мультифоры), и тут же появился коммент вполне ученого человека: “Какая гадость!” А уж какой шум недавно поднялся в сети из-за слов ссобойка и тормозок!

Вообще, ксенофобия, конечно, в природе человека, но так абсолютизировать собственные языковые привычки и говорить, что у людей, использующих слово, например, холосенький, нет мозга, нет слуха или нюха (в смысле “дурно пахнут мертвые слова”), – это уже чересчур. Прямо ах, “зеленый пояс с розовым платьем!”. Сразу хочется возражать, что пояс не зеленый, а матовый, а Пушкин писал в письме: “Пишешь ли ты, мой собрат – напишешь ли мне, мой холосенький”.

Я, впрочем, тоже недолюбливаю – даже, как выражается Лев Рубинштейн, “люто недолюбливаю” – некоторые выражения. Иногда не могу объяснить, почему именно их. Но иногда могу. Мне, например, не нравится журналистское употребление слова накануне.

Наречие накануне имеет такое основное значение: в день, предшествующий описываемым событиям (в другом значении – в предшествующий период). Например, “Проснувшись на другой день утром, Нехлюдов вспомнил все то, что было накануне” (Л. Толстой. Воскресение). Или (из телепередачи): “23 ноября оперативникам передали заявление о розыске, поступившее накануне в одно из отделений милиции”. Надо понимать так, что заявление в отделение милиции поступило 22 ноября. Но в последнее время (ну, “в последнее” в данном случае – это лет, наверно, двадцать) журналисты, прежде всего в новостях, повадились употреблять слово накануне в значении вчера.

В чем отличие вчера от накануне? Если накануне – значит, в день, предшествующий какому-то другому событию, то вчера – значит, в день, предшествующий тому дню, когда делается высказывание. У накануне, таким образом, интересное, специфическое, так сказать, плюсквамперфектное значение. Между тем едва ли не в каждом выпуске новостей можно услышать что-нибудь вроде: “Накануне президент вернулся в Москву” – в том смысле, что он вернулся вчера. А ведь это все равно что сказать: “В этот день президент вернулся в Москву”, имея в виду, что он вернулся сегодня. Вот примеры:

“Гроза, разбушевавшаяся в Москве накануне вечером, сегодня может повториться (http://www.radiomayak.ru/doc.html?id=273565&cid=44).

“В Татарстане найдено нарушений при капремонте почти на 40 млн рублей. Об этом было заявлено на коллегии Счетной палаты РТ, состоявшейся накануне (http://116.ru/newsline/419184.html).

“Если накануне литр бензина АИ-92 стоил 25,50 рублей – то сегодня автомобилисты в лучшем случае заправятся за 26 рублей (Ну да, пример старый, извините. – И. Л.) (http://news.yandex.ru/yandsearch?cl4url=www.ria.ru%2Feconomy%2F20110729 %2F408994913.html).

“В детском лагере в Подмосковье отравились 34 ребенка. Аналогичный инцидент произошел в Кемеровской области, где накануне в больницу были отправлены семеро детей, отдыхавших в оздоровительном лагере “Солнечный” под Новокузнецком (http://news.yandex.ru/yandsearch?cl4url=www.interfax.ru%2Fsociety%2Fnews.asp%3Fid%3D201271).

Я не знаю, откуда пошла эта странная мода. Видимо, некоторым журналистам кажется, что накануне звучит солиднее и культурнее, чем простое вчера.

Так вот, почему же мне не нравится такое употребление накануне? Исчезает противопоставление между вчера и накануне, а любое уничтожение смыслового противопоставления обедняет язык, что досадно.

В русском языке есть и другие слова со значением времени события, которые устаревают или совсем вышли из употребления. Есть симпатичное слово намедни, которое значит “недавно, на днях”, поэтому для названия обзора событий за неделю это слово подходит идеально (я имею в виду телепередачу, которую в свое время делал Леонид Парфенов). Или вот, например, слово давеча: многие люди его употребляют, чтобы в шутку или всерьез придать своей речи налет старины и народности. Однако не все понимают его значение. Давеча – значит “за некоторое время до настоящей минуты, недавно”. Ну, как у Грибоедова: “Пред кем я давеча так страстно и так низко / Был расточитель нежных слов”. Так что, когда слово давеча употребляют в значении “давно”, это ошибка. В диалектах русского языка сохранилось и замечательное слово лони – “в прошлом году”. Соответственно, позалони – “в позапрошлом году”.

Как мы видим, дело не только в накануне. Как-то упростилась и обеднела вся система наречий, указывающих на период времени в прошлом. Не смертельно, конечно, но, как пел Окуджава, “А все-таки жаль…”.

[2011]

Стекольщик, офис и листобой

Вообще очень активизировались разговоры о словах. Уж не знаю, объясняется ли это какими-то глубинными культурными процессами, или движением светил, или неугомонностью лингвистической братии, только в последнее время народ постоянно обсуждает, кому какое слово нравится или не нравится, как какое слово надо понимать.

Достанет так человек откуда-то запылившееся слово, встряхнет, тряпочкой оботрет – и ну разглядывать: то поближе к глазам поднесет, то подальше отставит, одной стороной повернет, другой…

Вот я случайно наткнулась в интернете на интересный вопрос: кто-нибудь знает разницу между значениями слов плющит, колбасит и прет? Дальше автор сам отвечает на свой вопрос: меня плющит = депресняк, лень, скука; меня колбасит = высокая температура, живот болит; меня прет = кайф, эйфория (http://vyachka.livejournal.com/190649.html).

Что ж, на мой взгляд, вполне. Понятно, что прет сильно отличается от двух других глаголов, потому что это нечто хорошее. И, по-моему, совершенно правильно, что плющит то, что подавляет человека, как бы прижимает его к земле, а колбасит – то, от чего человек впадает в беспокойство, не находит себе места. Из дальнейшего текста поста я с удовольствием узнала, что автор был на моей лекции в Политехническом музее. Там про плющить-колбасить, конечно, ничего не было, но страстью к семантическому анализу автор, возможно, отчасти и от меня заразился. Что называется, “Браво, Киса, моя школа!”.

Мне нравился проект журналистки Ксении Турковой “Слово и антислово” в “Московских новостях”. Она расспрашивала разных известных людей о том, что им в языке симпатично, а что раздражает. Интересны не только сами интервью, но и их обсуждения на сайте. Конечно, много дежурностей: ну там, ненавижу, когда говорят звунит и лужит, гламур и креатив и т. п. Но вообще занятно, какие у людей разные представления о прекрасном.

Одно из интервью давал актер Максим Виторган. И вот он отвечает на вопрос:

“– Какие слова вы бы изъяли из русского языка?

– Слова – нет, но я бы ввел такое правило… Не в форме указа, конечно, но чтобы ему следовали. Я бы очень хотел, чтобы после какого-то количества употреблений растворялись выражения типа “какие люди и без охраны”, “как дела – пока не родила”, “у тебя папа не стекольщик”. Это все чудовищные банальности. Когда их кто-то произнес в первый раз, это было остроумно. Наверное. Но сейчас… (http://mn.ru/society_edu/20120413/315548759.html)

Ну, с “какие люди и без охраны” и “как дела – пока не родила” все понятно. Кстати, кто-то сразу написал: если автор так против подобных штампов, чего ж сам говорит “две большие разницы”? И даже не прибавляет “как говорят в Одессе”. Но замечательно в этом ряду выражение “У тебя папа не стекольщик”. В комментариях немедленно замелькало: “А что это значит? Никогда такого не слышал”. Действительно, по-русски более привычно “Отойди, ты не стеклянный” (если человек загораживает телевизор или окно). Dein Vater war doch kein Glaser! (то есть буквально насчет профессии папы) – так по-немецки. В русском же выражение, конечно, старинное (кто когда в последний раз видел настоящего стекольщика с ящиком?), но уж насчет того, что все только так и говорят, это Максим Виторган зря. По-видимому, раньше это был регионализм, хотя сейчас уже все смешалось – но многие такого выражения никогда не слышали.

Особенно же меня тронуло интервью режиссера Юрия Норштейна. Чудесно, когда человек настолько равен себе. Среди самых важных слов Норштейн называет пространство, мироздание, мироощущение, возвышение. Он говорит:

“– Я люблю слово милый, употребляю его по разным поводам, причем даже в снисходительной форме. Слово деточка произношу. ‹…› Я люблю слова – небо, дерево, сумрак, чудный, волглый, лицо, лик, товарищ (не люблю господин), порядочность, путь, дорога, купол, свод, воодушевление, собака, очень мне нравится слово листобой.

Современный человек сходит с ума по части своего благополучия и комфорта. Для него не существует таких понятий, как дорога ‹…› нагретая трава, запах осенней прели. Есть только практическая целесообразность жизни ‹…›.

– То есть для вас слова благополучие и комфорт являются, по сути, антисловами?

– Да, они мне омерзительны. ‹…›

– Какие слова вы бы изъяли из русского языка?

– Не люблю слова офис, формат, цена вопроса, однозначно, имидж, ваши проблемы, заколебал, прикольно, ладненько. Важнее всего для меня соединение слов с общим контекстом (http://mn.ru/society_edu/20120601/319446719.html).

Замечательное интервью, над которым можно долго размышлять. Вот, к примеру, слово порядочность. Многие люди замечают, что в последние годы оно стало как-то мало употребляться. Видимо, потому, что оно предполагает непосредственную очевидность нравственной оценки поступков человека. А она-то, эта непосредственная очевидность, из нашего релятивистского существования слегка уходит. Меня еще поразило, как точно Норштейн в своем неприятии современности ухватил многие самые важные именно для этой самой современности слова. Как раз благополучие и комфорт – старые слова, которые за последнее время из невзрачных и прикладных разрослись до масштаба ключевых слов, обозначающих фундаментальные ценности бытия. Особенно это видно на прилагательных благополучный и комфортный. Недаром в XXI веке политики заговорили о том, что Россия должна стать “благополучной страной” для “комфортной жизни”. Да и слово формат Норштейн острым глазом художника приметил. А ведь за модой на это слово и вправду стоит совсем новое представление о соотношении формы и содержания (я уже об этом писала, как и о комфорте с благополучием). Да и со словом проблема тоже понятно… Проблема вместо неприятность или беда – это торжество практицизма: нечего переживать, надо действовать. Решать вопросы, как теперь говорят. Цена вопроса тоже у Норштейна, понятное дело, в черном списке.

Да, а листобой, кстати, это осенний холодный ветер такой.

[2012]

Жеманство, больше ничего

А вот еще одна из героинь “Слова и антислова” (www.mn.society_ edu/20130308/339289799.html), “автор песен и музыкант Наталья О’Шей (Хелависа)”, отрекомендовавшаяся среди прочего лингвистом, говорит, что ненавидит “откровенно неграмотные слова плана «волнительный»”. Интересно, думаю, что такого откровенно неграмотного в слове волнительный? В нем просто некая ненужная экзальтация, а с грамотностью ничего такого. Но далее она поясняет: “Я терпеть не могу неверные ударения и новообразования восьмидесятых годов – уже упоминала ужасное словечко «волнительный». Что это за слово? Кто такой «волнитель»?” Ну, она же говорит, что лингвист. При чем тут волнитель? Что, если есть слово упоительный – должен быть упоитель? Или оно тоже неграмотное? А восхитительный – восхититель? Зубодробительный – зубодробитель? Наконец, если офигительный – то и офигитель?

Впрочем, замечательная лингвистка С. М. Толстая обратила мое внимание на то, что в слове волнительный все-таки есть легкая словообразовательная аномалия – хотя, конечно, связанная вовсе не с тем, существует или нет слово волнитель. Просто прилагательные на -ительный свободнее всего образуются от глаголов на -ить – ит: унизить – унизительный, усилить – усилительный и т. п. А от какого-нибудь карать наиболее естественное прилагательное будет карательный. И вот, например, нестандартное производное пользительный (от пользовать), говорит Светлана Михайловна, тоже какое-то вульгарное и неприятное. Однако просмотр Грамматического словаря Зализняка показывает, что есть еще несколько аналогичных образований: чувствительный, действительный, именительный, неукоснительный, увольнительный, некоторые, как и волнительный, – от глаголов на -овать. Но к чувствительному или именительному нет же никаких стилистических претензий.

Кто спорит, слово волнительный никак не назовешь нейтральным. Более того, оно входит в список дежурных речевых шероховатостей, который легко воспроизведет каждый культурный носитель русского языка, будучи разбуженным среди ночи (кофе мужского рода, одеть – надеть не путаем, звунишь и ложишь ужасно, как бы – слово-паразит):

“Синдеева. Конечно. И вот сейчас вы уже в наше время – опять руководитель телевизионного канала. И для меня, как человека, оказавшегося в этом телевизионном бизнесе, разговор с вами и волнителен, хотя говорят, что нет такого слова.

Лысенко. Но очень модное слово – волнительно. Оно комсомольское, из комсомольского жаргона.

Синдеева. Наши редакторы очень ругаются (http://tvrain.ru/articles/anatolij_lysenko_glava_obschestvennogo_tv_cherez_mnogo_let_nyneshnim_zhurnalistam_budet_ochen_stydno_smotret_v_zerkalo_i_dumat_kakaja_zhe_ja_svoloch-381675/).

Проблема не в этом. Часто люди думают, что “нормальность” или “ненормальность” – это такое имманентное свойство слова, коренящееся в его структуре. На самом деле просто у каждого слова свои пути вхождения в язык, своя история жизни, своя окраска, которую оно может приобретать, терять или менять. Нам говорят: вот, мол, волнующий – нормальное слово, а волнительный – ненормальное. Но нормальное слово – это всего лишь слово, которое закрепилось в языке с нейтральной окраской. То же, которое не закрепилось, кажется ненормальным. Ведь слово трогательный – такое же по структуре, как волнительный, однако оно нейтральное. А трогающий вообще не вошло в язык. Сложись иначе, победили бы варианты трогающий и волнительный, и те же люди с тем же пафосом рассуждали бы о нелепости вариантов трогательный и волнующий.

И потом, с чего это волнительный – “новообразование 80-х годов”? Вот же:

“Можно в толпе и при самом волнительном зрелище оставаться спокойным и радостным, и можно лежа в постели себя измучить своими мыслями, так что будешь задыхаться от волнения (Л. Н. Толстой. Письмо Л. Л. Толстому от 28 января 1894 г.).

“И отчего все в мире так странно, так волнительно. “Волнительно”, – повторил громко Мартын и остался словом доволен (Вл. Набоков. Подвиг, 1931).

“Если бы такая неловкость произошла в действительности, она бы принесла нам много неприятных, волнительных минут (К. С. Станиславский. Работа актера над собой, 1938).

“Для Художественного театра цензура разрешила запрещенные раньше места, и вся Москва волнительно ожидала этого спектакля, боясь, что их любимый театр должен будет уступить пальму первенства в этой постановке Малому театру (Н. Ф. Балиев. Воспоминания, 1930–1936).

Кстати, наверное, от Станиславского, от актеров его школы и пошла мода на это слово. Замечательно об этом у Аксенова:

“Выступать она не умела, сильно путалась, говорила какие-то шаблонные, свойственные “людям искусства” слова: “где-то по большому счету” и “волнительно” вместо “волнующе” – и произносила прилагательные мхатовским говорком, то есть так, как ни в жизни, ни на экране никогда не говорила (В. Аксенов. Пора, мой друг, пора, 1963).

Действительно, в этом слове долго ощущалось что-то актерское. Как написал мне в подтверждение этого один из читателей: “Про «волнительно» мне отец, завзятый театрал, так и объяснял в детстве, в 60-е, что так говорят только артисты”.

Тут ведь вот еще что интересно. На самом деле понятно, почему людям нравилось говорить волнительный вместо волнующий. Слово волнующий к тому моменту захватило уже очень широкий спектр эмоций, включая и весьма “общественные”:

“С быстротой спутника облетела Пекин и весь 600-миллионный Китай волнующая весть об успешном запуске Советским Союзом космической ракеты в направлении Луны (Северный колхозник. 01.06.1959).

“Ведь теперь вплотную придвинулся момент – самый жгучий, волнующий, радостный, страшный, – момент первого испытания машины (А. А. Бек. Талант, 1956).

И когда слово волнительный вошло в обиход, оно призвано было подчеркнуть сугубо частный характер переживания, некую особую душевную трепетность, но судьба его сложилась неудачно: в нем появился неприятный оттенок жеманства, за который его радостно клеймили. А сейчас не цитатно это слово вообще мало кто употребляет, зато многие поминают в рассуждениях о том, что вот есть некоторые слова дурного тона – причем рассуждения эти были уже в 60-е – 70-е годы.

Кстати о переживаниях. Давно хочу написать о том, как изменилось употребление слова переживать. С детства мне кажется, что во фразе из песни Окуджавы про пиджак (1960)

“…а сам-то все переживает:

Вдруг что не так. Такой чудак –

есть какая-то обиходность. Вполне симпатичная, но тем не менее. Еще запомнилось, как по-домашнему Наина Ельцина в каком-то телеинтервью говорила после предательства Коржакова: “Борис Николаевич очень переживает”. Понятно, что есть классическое употребление слова переживать в эмоциональном смысле: “Он тяжело переживал предательство друга”. Но вот в какой-то момент возникло это обиходно-разговорное: “Он очень переживает” – оно кажется довольно новым. Причем в отличие от классического переживать предательство, чисто ретроспективного, “новое” может быть и проспективным. То есть в этом смысле переживать можно не только по поводу уже случившегося (как в примере с Ельциным), но и по поводу возможного (“вдруг что не так” – как в примере из Окуджавы). И мне стало интересно, насколько оно новое, такое значение. Это можно прикинуть, поискав в Национальном корпусе русского языка на сочетание переживать + что. Конечно, ясно, что будет мусор, но немного (например, фразы типа “что он переживал”, “что чувствовал”). Ну и вот. Всего в Корпусе такого больше пары сотен, но при этом до начала ХХ века вообще ничего, а в первой половине ХХ всего пара примеров, но нашлась: “Значит, вы, я так вас понял, не сильно и переживаете, что сюда попали?” (П. Ф. Нилин. Последняя кража, 1937). “Валя, я никогда не думал, что буду так переживать, что ты ушла одна” (А. А. Фадеев. Молодая гвардия, 1951). Ну, в общем, не то чтобы совсем новое, но распространилось действительно не так давно. Что-то такое явно с этим словом происходило как раз в то время, к которому относятся примеры, не зря вот тут оно в кавычках: “Я сам тогда так носился со своими рисунками, так всё это «переживал»…” (Г. Эфрон. Дневники. Запись от 17 ноября 1940 г.). В общем, надо будет этим заняться.

[2013]

Одеть Надежду

Вот какая недавно со мной произошла поучительная история. Случайно наткнулась в сети на такой пассаж (автор – Профессиональный Хомяк (toplesss):

“Ирина Левонтина пишет книгу “Русский со словарем”. Судя по предисловию, Ирина – “известный ученый-лингвист, автор словарей и блестящих научных статей”.

На мой слух уже с названием не все слава богу, но, предположим, это так и задумано.

В самом начале приводится цитата из Венечки Ерофеева. Цитата выглядит так: “А ты мог бы: ночью, тихонько войти в парткабинет, снять штаны и выпить целый флакон чернил, а потом поставить флакон на место, одеть штаны и тихонько вернуться домой? ради любимой женщины? смог бы?..”

Бегу проверять оригинал. Нет, с Венечкой все в порядке, у него так: “‹…› поставить флакон на место, надеть штаны и тихонько вернуться домой? ради любимой женщины? смог бы?” Шойта, а? Ученый-лингвист, пишет книжку о русском языке и не может даже потрудиться грамотно скопировать чужой текст? Опечататься таким образом, мне кажется, довольно сложно. Или я торможу и не понимаю, в чем тут изюм с черносливом? (http://luchshe-molchi.livejournal.com/10103573.html).

Далее 39 комментариев, частью матерных, в мой адрес. Оставим ВенЕчку вместо ВенИчки на совести девушки, не будем также придираться к странному представлению о том, что такое “оригинал” текста, но я была озадачена. Ляп я, конечно, допустить могу – как, впрочем, и всякий человек. И книжка моя не обязана всем нравиться (хотя название я и сейчас нахожу очень удачным). И в вагриусовском издании “Москвы – Петушков”, как и в более раннем, в “Вести” (1989), действительно надеть, однако на части книжных сайтов одеть. А главное, я хорошо помнила, что всегда знала эту цитату именно с одеть – еще задолго до всякой сети и до этих изданий. Мне стало интересно, в чем тут дело: может, у Ерофеева были варианты? или было “дореволюционное” издание с одеть, а потом по рукописям исправили ошибку? или наоборот – надеть появилось в новых версиях, а у автора было одеть? Я запросила “помощь зала” – то есть Фейсбука. Состоялась интереснейшая дискуссия, в ходе которой я много чего узнала о ерофеевской текстологии и разных других вещах. К сожалению, я не могу сейчас рассказывать, как мы совместными усилиями разбирались во всей этой истории, – впрочем, можно посмотреть тут: http://www.facebook.com/irina.levontina/posts/431817420226573. Здесь же привожу резюме.

В первой публикации “Москвы – Петушков” в иерусалимском журнале “АМИ” (1973) вариант одеть. Так потом печатало и издательство “Захаров”. Так я это с юности и помню – по самиздату, видимо. А в “Вести” уже надеть. Тетрадку бы заветную посмотреть (вот как раз оригинал)! Уверена, что там одеть. Существует ведь аудиозапись, где автор читает “Москву – Петушки” (http://musicmp3spb.org/album/venedikt_erofeev_moskva_petushki_chitaet_avtor.html). И вот там Ерофеев совершенно отчетливо и непринужденно произносит: “одеть штаны”. Кроме того, в конце главы “Салтыковская – Кучино” есть еще один пример: “Ты же сам говорил больному мальчику: «Раз-два-туфли одень-ка»”. Именно одень-ка в иерусалимском издании, в “Вагриусе” надень-ка, а в “Вести” в первой цитате надеть, а в этой одень-ка. Ну и в аудиозаписи, естественно, одень-ка. Рискну предположить, что в собственном идиолекте Ерофеева все-таки было одеть. А уж потом его постепенно подредактировали – сначала фразу про штаны, потом про туфли. Еще при жизни Ерофеева в подготовке его текста к печати принимал участие покойный В. С. Муравьев – лингвист и друг писателя. Потом при работе над своим изданием “Вагриус” вновь прибег к его помощи. Вот что написал мне А. Л. Костоян, тогдашний главный редактор издательства:

“Он (Муравьев. – И. Л.) проанализировал четыре вышедших к тому времени варианта текста, сравнил их с имевшимся у него рукописным вариантом “М-П”, в результате чего и появился наш вариант. Разумеется, за давностью лет я не могу точно ответить относительно “одел-надел”, отмечу лишь, что в текст ранее публиковавшегося варианта им было внесено более 200 (!) поправок.

Одеть в смысле “надеть” существует давно: такой пример есть еще у П. В. Анненкова в парижских записках 1848 года. Есть такое и у Достоевского, и у любимого Ерофеевым Розанова, да мало ли у кого:

“Офицер окинул его с ног до головы несколько удивленным взглядом, улыбнулся слегка, пожал плечами и беспрекословно помог одеть пальто (Ф. М. Достоевский. Дневник писателя. Сентябрь – ноябрь 1877 г.).

“Как сказала его жена моей жене (мы единственный раз были в Ясной Поляне), “В утро, как пришло через газеты известие, что Синод отлучил его от Церкви, он собирался гулять и уже одел пальто” (В. В. Розанов. О “соборном” начале в церкви и о примирении церквей, 1903–1906).

“– Я не скажу мужу, а сделаю ему сюрприз, – подумала больная, – вечером одену капот и пойду к нему в кабинет (Н. Э. Гейнце. Сцены из петербургской жизни. Современные сестрицы, 1912).

При этом уже давно такое употребление одеть часто оценивается как вульгарное. С. Л. Толстой в воспоминаниях “Мой отец в семидесятых годах” отмечал, что Л. Н. Толстой “справедливо возмущался, когда говорили «одеть» пальто или пиджак вместо «надеть»” (Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников, 1978). Через полвека ситуация не изменилась:

“Я представил ему учеников в непривлекательном свете.

– У них всегда грязные ногти, – сказал я, – и они не чистят зубов. Они говорят “полдесятого”, “квартал”, “галоши” и “одену пальто” (Л. И. Добычин. Город Эн, 1935).

Полдесятого и галоши с тех пор реабилитированы, а вот одеть повезло меньше.

Видимо, с легкой руки К. И. Чуковского одеть – надеть попало в список дежурных ошибок: пожалуй, ни одну речевую погрешность столько не бичевали (ну, разве что звунишь). Существует и известное мнемоническое правило: “одеть Надежду – надеть одежду”.

Между тем, как мы помним, и Окуджава пел: “Дождусь я лучших дней / И новый плащ одену…” И в первой публикации у Пастернака было: “Все оденут сегодня пальто…” (потом, в переработке для “Начальной поры” появилось наденут). Мне кажется, эта шероховатость не портит текст, а делает его уютно-обиходным.

Почему я назвала эту историю поучительной? У многих людей такое странное представление, будто где-то существуют некие незыблемые языковые нормы, записанные на скрижалях какого-то небесного Розенталя, и каждый человек должен этим нормам следовать, если только он хочет хорошо владеть русским языком. Культура речи при таком подходе – это список как-не-надо-говорить, который нужно вызубрить. И раз любимый писатель погрешил против норм, надо его тихонечко поправить. Разные люди писали мне: не мог, мол, Ерофеев написать одеть, он хорошо знал русский язык. А если вдруг ошибся – он бы не возражал против исправления ошибки. На самом же деле все не так. Лингвисты фиксируют нормы литературного языка, наблюдая за речью авторитетных и культурных носителей этого языка. И если Ерофеев, язык которого изумителен, а также и Окуджава, а ранее Пастернак говорили одеть штаны, плащ, пальто, для лингвиста это повод не заклеймить писателей, а задуматься о статусе соответствующей нормы.

[2013]

Уши Каренина

Много лет назад в каком-то романе меня поразила одна сцена. Там герой приходит навестить больную героиню и разговаривает с нею, стараясь не дышать, потому что ему неприятен кислый запах, который он связывает с болезненным состоянием девушки; однако потом он понимает, что это пахнет блюдечко с ломтиками лимона, стоящее на тумбочке у кровати больной, – и с наслаждением вдыхает тот же самый запах.

Так происходит и со словами: часто нам симпатичны те, которые мы привыкли слышать от каких-то нравящихся нам людей или в приятных ситуациях. А если слово мы узнаем от людей совсем нам не милых, если оно для нас связано с обстоятельствами не вполне приятными – оно вряд ли имеет шанс нам особенно полюбиться.

В газете “Московские новости” была рубрика “Слово и антислово”. Как-то раз в ней было интервью с Борисом Акуниным. И вот он там сказал:

“Есть много слов, которые меня раздражают, но ни одно из них на антислово не тянет. Я терпеть не могу, когда в ответ на “доброе утро” отвечают “доброе”. Хватаюсь за пистолет, когда говорят “озвучил” в смысле “сказал”. Терпеть ненавижу, когда слово “достаточно” используют не по назначению. И еще – это уже интеллигентская аффектация – не люблю, когда говорят “ровно” в смысле “именно” (http://mn.ru/society_edu/20120629/321696021.html).

Я про ровно хочу сказать. В норме ровно связывается с указаниями на количество: ровно столько, ровно 5 кг. А Акунин говорит о специфическом, более широком употреблении этого слова: “Ровно так мы и говорим”, “Я имею в виду ровно это”, “Это ровно такая ситуация” и т. п. Стандартным здесь было бы точно или в точности – или, как предлагает Акунин, именно. Мне такое ровно очень хорошо знакомо – более того, я и сама так говорю, правда, стараюсь не злоупотреблять.

Все дело в том, что у такого употребления слова ровно своя история. Полвека назад на филологическом факультете МГУ открылось Отделение теоретической и прикладной лингвистики (сейчас оно снова так называется, а основную часть времени назвалось ОСиПЛ – Отделение структурной и прикладной лингвистики). И вот там пышным цветом расцвела молодая лингвистическая поросль. Это были студенты, которых учили совершенно особой лингвистике, почти никому у нас дотоле не ведомой, – и которых, в отличие от остальных филологов, учили математике. Они чувствовали себя элитой, обладающей сакральным знанием, да к тому же студенты и преподаватели маленького ОСиПЛа существовали во враждебном окружении – злые силы все время пытались закрыть Отделение. Тем временем эта самая структурная лингвистика сулила так много – и так скоро. Казалось, рукой подать и до машинного перевода, и до искусственного интеллекта. Золотой век был на пороге, одним словом. Помню, какое впечатление на мой неокрепший ум произвело рассуждение одного из отцов-основателей ОСиПЛа А. Е. Кибрика, которому вдруг почему-то предложили прочитать спецкурс у нас на русском отделении, – о том, что из двух возможных решений лучшим ученые сочтут то, которое проще и красивее (“Бритва Оккама”), и это кажется нам чем-то само собою разумеющимся, а ведь за этим стоит представление о том, что мир устроен просто и красиво.

И стоит ли удивляться, что новые структурные лингвисты с восторгом подхватывали словечки, услышанные от В. А. Успенского или А. А. Зализняка, – как знак принадлежности к высшей касте. Ровно отсюда и возникло такое нестандартное ровно. Лингвисты ухватили его у математиков. Это было важно – ведь было представление, что вот лингвистика наконец становится настоящей наукой, заключив союз с математикой.

Как-то все это сливалось – и упоение наукой, и ощущение избранности и братства, и характерный смех всеми обожаемого Зализняка – и любимое им (до сих пор любимое) ровно. У Зализняка, кстати, и я это слово позаимствовала, хоть на ОСиПЛе и не училась.

Удивительным образом словцо вот так и существует в речи лингвистов уже несколько десятилетий: и не исчезает никуда, и не теряет свою специфическую окраску. Конечно, за прошедшее время его несколько захватали, и молодежь повадилась использовать его уж совсем не по делу. Наверно, через бывших осипловцев такое ровно местами распространилось и среди каких-нибудь людей, от всей этой проблематики далеких, – мы, конечно, досадуем, как “когда маляр негодный нам пачкает Мадонну Рафаэля”.

Интересно, где подслушал такое ровно Григорий Шалвович? Я понимаю, что, если он услышал его просто так, без всей этой истории, без всего контекста, оно, естественно, показалось ему пустым жеманством. Мы же сентиментально дорожим им и бережно храним в своем лексиконе.

Да, кстати о ровно. Несколько лет назад у него появилось еще одно – и довольно вульгарное – употребление: “А у меня все ровно! Я ваще ровный пацан”. Круто все то есть.

Так вот. Если слово связано для нас с несимпатичным персонажем – мы его, скорее всего, невзлюбим. Это как с ушами Каренина:

“В Петербурге, только что остановился поезд и она вышла, первое лицо, обратившее ее внимание, было лицо мужа. “Ах, Боже мой! отчего у него стали такие уши?” – подумала она, глядя на его холодную и представительную фигуру и особенно на поразившие ее теперь хрящи ушей, подпиравшие поля круглой шляпы.

Яркий пример – история, которая произошла со словом сосуля. Большинство граждан впервые узнали его от В. И. Матвиенко, предложившей бороться с сосулями при помощи лазера. И опять тут как-то сошлось все: и сугробы по колено прямо у Дворцовой площади, и убитые глыбами льда и взбесившимися снегоочистителями люди, и вечно самодовольный вид Матвиенко с ее шубами и цацками, и маниловские рассуждения про лазер. Сосули были встречены гомерическим хохотом и многочисленными пародиями. Самая известная – стихотворение Павла Шапчица:

“Срезают лазером сосули,

В лицо впиваются снежины.

До остановы добегу ли,

В снегу не утопив ботины?

А дома ждет меня тарела,

Тарела гречи с белой булой;

В ногах – резиновая грела,

И тапы мягкие под стулом… –

ну и так далее (http://www.online812.ru/2010/04/16/014/pda.html).

Греча, между прочим, – это в Питере так и говорят. Как и кура. Да и всякие там снежины вполне в русле разговорного тренда: запара, пробб на трёхе, подтяги в поряде, о которых я уже писала, и т. д. Меня вот дочка как-то с утра спрашивает: “А где моя флеша?” Флешку, значит, где-то посеяла.

Сосуля – нормальное старое слово, в диалектах его полно, можно найти в текстах Василия Белова, Бориса Шергина. Конечно, Валентина Ивановна с прической и неподражаемо важным видом его надежно – или безнадежно – скомпрометировала. А если бы мы его узнали, скажем, от Набокова? Вот:

“Песком, будто рыжей корицей, усыпан был ледок, облепивший ступени крыльца, а с выступа крыши, остриями вниз, свисали толстые сосули, сквозящие зеленоватой синевой. Сугробы подступали к самым окнам флигеля, плотно держали в морозных тисках оглушенное деревянное строеньице (Рождество, 1925).

Не знаю, стоит ли упоминать Андрея Белого, автор сильно на любителя. Но все же – это вам не Матвиенко с лазером:

“И не шел снежный лепень; отаи – подмерзли; сосули не таяли; великомученица Катерина прошла снеговой заволокой; за нею, кряхтя, прониколил мороз; он – повел к Рождеству, вспыхнул елками, треснул Крещеньем, раскутался инеем весь беспощадный январь (Москва, 1926).

[2012]

По милу хорош

Недавно в Фейсбуке было очень интересное обсуждение. Журналист Сергей Пархоменко рассказал о своем знакомом:

“У него есть устойчивая и очень характерная манера произнесения возвратных глаголов – с заменой “-сь” на “-ся”: “У нас получилося…”, “это мне нравилося…”, “оказалося, что все сложнее…” Причем это не шутка, а совершенно естественная для него манера речи. Получается как-то очень трогательно-старомодно и по-домашнему. Но в устах современного человека звучит несколько странно. Откуда это могло взяться у совершенно городского образованного человека?

И вот все наперебой бросились отвечать: “фи, так только в деревне говорят” или – “да это он небось приехал” (дальше люди перечисляют самые разные территории, где им доводилось слышать подобное). Впрочем, в народных сказках (козлятушки, отопритеся), в стихах и песнях (“…Горе горькое по свету шлялося…”, “А я остаюся с тобою…”) это совершенно нормально. В стихах Корнея Чуковского вообще сплошь и рядом (испугалася, спасайтеся, воротитеся, засмеялися). Но замечательно, что Чуковский использовал такие формы и в обычной речи (есть записи). А вот Лидия Корнеевна таких форм вроде уже не использовала… Тут все стали вспоминать, что -ся после гласных окончаний произносил и Ю. М. Лотман, и в его устах это звучало совершенно не некультурно, а органично и очаровательно. Кто-то написал, что так говорил и Сахаров. Очень может быть. А вот как все та же Л. К. Чуковская описывает речь А. Д. Сахарова: “В речи Сахарова есть сдержанность, некая суховатость, сродни академической. И при этом нечто чуть старинное, народное, старомосковское. Он произносит «удивилися», «испугалися», «раздевайтеся»… Говорит он замедленно, чуть сбиваясь в поисках точного слова” (“Процесс исключения”). В Корпусах нашлось (нашлося) много примеров из речи интеллигентов старшего поколения, изумительнейших носителей русского языка, которые тоже говорят: началася, оказалися. А вот поди ж ты – услышишь такое в речи относительно молодого человека – и вздрогнешь.

И буквально через день-два после этой интересной дискуссии произошел следующий яркий эпизод – а надо заметить, что с языком всегда так: на ловца и зверь бежит. Так вот, в Твери проходили апелляционные слушания по делу художника и учителя Ильи Фарбера. Заключительное выступление прокурора – довольно молодой женщины. А надо заметить, что это обычно самый фрустрирующий момент суда: защита выступала, вызывала свидетелей, специалистов, представляла доказательства – а потом выступает прокурор, и кажется, что он на все это время покурить выходил. Так и в тот раз было. Прокурор рассуждает, что, мол, что-то могло быть по-другому, но “Как случилось, так и случилося”. Журналисты в зале тихонько посмеиваются. Наконец последнее слово Фарбера. Он весьма живописен в своей неизменной артизанской белой блузе, он негодует, что зачем-то вообще обсуждают срок, когда он же невиновен, невиновен. Или, мол, надо сказать словами прокурора: “Как случилось, так и случилося” – издевательски подчеркивая злосчастную глагольную форму. Зал смеется. Прокурор краснеет. Занавес.

Это не такой уж редкий случай, когда явление, постепенно уходящее из языка, гораздо дольше сохраняется в просторечии, а с другой стороны – оно же может какое-то время бережно сберегаться в речи образованных людей с интеллигентно-старомодной речью. К примеру, русская система терминов родства весьма сложна и архаична. Правда, скажем, в родственном сербском она еще более сложна. Там, где у нас слово дядя, в сербском будет и стриц, и тетак, и уjак. Поэтому, чтобы перевести на сербский название пьесы “Дядя Ваня”, надо сначала вспомнить, кому он там кем приходится (переводится “Ујка Вања”). Ну так вот система терминов родства в современном русском языке упрощается. Уже мало кто свободно оперирует словами деверь, шурин, золовка. Даже тещу и свекровь люди путают (кстати, в английском или там французском они и не различаются). Что уж говорить о словах единокровный и единоутробный! Вместо единокровный брат (по отцу) и единоутробный брат (по матери) сплошь и рядом говорят сводный брат – что, конечно, неправильно (сводные – вообще не кровные, а породнились через брак родителей), но бороться с этим безнадежно. Многие уходящие слова гораздо лучше сохраняются у просторечников. Все мы помним: “Послушай, Зин, не трогай шурина: / Какой ни есть, а он родня”. По всей видимости, герой так и называет собутыльника: шурин. Иначе он жене Зине сказал бы скорее “Не трогай брата”. Но, с другой стороны, такими реликтовыми словами щеголяют и образованные хранители традиционной русской языковой культуры.

А вот недавно я слушала выступление одного чрезвычайно изысканного и блестящего – без всякой иронии – журналиста (не буду называть его, чтобы не смущать, хотя ничего страшного не сообщу). Так он несколько раз перепутал слова жениться и выйти замуж – причем в обе стороны: “она женилась” и “он вышел замуж”. Казалось бы, ошибка, достойная школьника. Но я подумала, что понимаю, в чем дело, почему именно тут он ошибается. Он много ездит по разным странам, много говорит на разных языках. А ведь ни английский, ни немецкий, ни многие другие языки этого тоже не различают. Да у русских выражений и внутренняя форма какая-то непрозрачная (жениться – это получить жену? А может, стать женой? Сразу и не сообразишь).

В общем, что я хочу сказать. Как сложен и загадочен человеческий язык! Как хитроумен всякий, на этом языке говорящий! И в то же время как любой говорящий слаб и хрупок – в каждой своей ошибке. Какие таинственные стихии владеют говорящим – и ошибающимся. Давайте будем друг с другом разговаривать. Не обязательно непрерывно “говорить друг другу комплименты” – можно даже и подтрунивать над тем, что человек деверя с шурином путает. Можно это обсудить за рюмкой чая.

[2013]

Везде и всегда

Есть старый анекдот. Человек в поезде читает книгу, поминутно восклицая: “Ух ты!”, “Вот это да!”, “Не может быть!” Наконец кто-то из попутчиков не выдерживает: “Простите, а что это вы такое увлекательное читаете?” Тот показывает обложку: “Орфографический словарь”.

В 2009 году был издан приказ за подписью тогдашнего министра Фурсенко, в котором перечислены словари, содержащие нормы русского языка “как государственного”, отчего сделалось страшное общественное беспокойство.

Надо заметить, что перечисленные в приказе (а он направлен против заполонивших рынок абсолютно “левых” словарей) словари – не лучшие (кроме Грамматического словаря Зализняка, разумеется), но и далеко не худшие. Хотя, признаться честно, я лично для домашних орфоэпических нужд пользуюсь, например, не словарями из списка, а классическим орфоэпическим словарем под редакцией Р. И. Аванесова, изданным в 1997 году шестым стереотипным изданием, а вообще-то вышедшим в 1983 году, то есть более четверти века назад. Ну не так уж стремительно меняются орфоэпические нормы, не стоит преувеличивать. Надеюсь, что огромное количество написанных мною за последние лет двадцать текстов о языковых изменениях дает мне право на такое заявление. Конечно, в сложных случаях можно в интернете или на работе посмотреть, что другие словари пишут. Но таких случаев не так много. Никакой культурной катастрофы от того, что все учреждения наводнятся рекомендованными словарями, не произойдет – хотя вообще-то по-хорошему, если государство так уж хочет, чтобы мы этими словарями руководствовались, ему следовало бы обеспечить бесплатный доступ к их электронным версиям в интернете для всех желающих.

Но вот уж сколько лет прошло, а знакомые по-прежнему спрашивают меня: “Ну, и как ты относишься к новым нормам русского языка?” Люди привычно сокрушаются: безграмотность становится нормой! А всё падкие на сенсации журналисты. Думаю, что авторы большинства репортажей не смотрели ни словари из списка, ни более ранние словари.

Они до сих пор пережевывают одни и те же несколько примеров, очевидным образом сообщенные одним лингвистом. И – опять цитирую анекдот – чукча знает этого человека. А что, собственно, должны продемонстрировать примеры?

Ах, ужас, теперь допускается кофе не только в мужском, но и в среднем роде! Но откроем тот четвертьвековой давности авторитетный словарь, на который я уже ссылалась. Там уже допускается средний род для слова кофе. Конечно, если в качестве источника сведений об орфоэпии использовать исключительно рекламу кофе, где актер Калныньш с интонацией обольстителя говорит: “Только он!..” Но вот, например, покойный академик Топоров считал, что слово кофе должно быть среднего рода и настаивать на мужском роде вопреки системным соображениям и тенденциям развития русского языка – это пустое упрямство снобов.

А недавно мне попалось в Фейсбуке сообщение Дмитрия Браткина из СПбГУ – он рассказывает, что читает Марка Алданова, русского эмигрантского писателя, роман 1957 года:

“И вот что меня добило: что кофе у него среднего рода. “Работник принес приготовленное по-турецки кофе”

и дальше – кувалдой по мозгам:

“Оно (хрясь!) всегда было (хрясь!) превосходное (хрясь! хрясь!) … Оно (хрясь!) нисколько не мешало (хрясь!) ему спать” (М. Алданов. Самоубийство. 2011).

Кстати, помните утесовскую “Песню старого извозчика”:

“Я ковал тебя отборными подковами,

Я пролетку чистым лаком покрывал.

Но метро сверкнул перилами дубовыми,

Сразу всех он седоков околдовал?

Теперь уже мало кто знает, что слово метро могло употребляться в мужском роде. Слово кофе, впрочем, я сама использую как слово мужского рода – да словари ведь этого и не запрещают, даже рекомендуют. Но дело же не в том!

Или вот еще. Что за новости – слово йогурт теперь разрешается произносить с ударением на “у” – йогэрт!!! Ха-ха-ха, вот дураки, где это они такое слышали. Подтянем нарукавники, поправим очки и заглянем в аванесовский словарь.

Так там допускается только (!) йогэрт. Таково было старое ударение, и именно с таким ударением это слово грамотные люди произносили еще до того, как йогурты появились на отечественных прилавках, лишь позже оно изменило ударение. Кстати, именно с ударением йогэрт я это слово слышала лет пятнадцать назад от академика Зализняка. Не знаю, как он его сейчас ударяет, а спросить неудобно: лингвистов уже совершенно замучили несчастным йогуртом. Кстати, в русской эмигрантской литературе можно встретить написания егурт и ягурт – а они ясно показывают, что люди слышали и произносили это слово только с ударением на втором слоге.

Так что тут, как говорится, либо крест снимите… Что плохо-то – что словарь слишком следует за узусом, соглашаясь на кофе в среднем роде, или что следует за ним недостаточно, сохраняя уже практически вышедший из употребления вариант йогэрт?

Наконец, добил меня всеобщий сарказм по поводу того, что теперь, оказывается, надо писать Интернет с большой буквы. А раньше как надо было? Много лет по этому вопросу ведутся ожесточенные дискуссии. Одни издания признают прописную букву, считая Интернет именем собственным, другие публично клянутся использовать только строчную, поскольку с глобальной сетью “на ты” и никакого пиетета перед ней не испытывают, а из собственных имен оно давно перешло в нарицательные, как, скажем, памперс или ксерокс. Артемий Лебедев обливает презрением тех, кто пишет Интернет (мол, прошаренные компьютерщики пишут это слово исключительно со строчной), а весьма “прошаренный” лингвист Михаил Волович, напротив, установил в свое время для Рамблера как раз написание Интернет с большой буквы. В поддержку обеих точек зрения можно приводить аргументы. Если бы спросили меня, то я бы голосовала за маленькую букву. Но исправно писала Интернет с большой, пока совсем недавно орфографисты не смягчились, поскольку я-то знала: словарями до сих пор и признавалось только такое написание. Так что впору было бы возмущаться, что лексикографы недостаточно решительно меняют нормы. А то – теперь… оказывается… новые нормы… реформа языка…

Что же до того, что безграмотность становится нормой, то да, конечно, это так и есть – не здесь и сейчас, а везде и всегда. Все новое сначала возникает как нарушение, отклонение, вызывая гнев пуристов, и лишь потом постепенно становится нормой. Неужто телевизионные деятели искусств хотели бы говорить на языке XVII века? Или XII? Или?..

[2009]

О лирике и прочих пустяках

Двоечники и отличники

Когда я училась на первом курсе филфака МГУ, мне повезло. Латынь у меня вел знаменитый Н. А. Федоров. Я вспоминаю такой эпизод. Девочку из моей группы вызывают к доске спрягать латинский глагол. Дело идет с трудом, и вот она пишет явно неправильную форму. Я, отличница, думаю, что, мол, ошибка и как бы ей ловчее подсказать правильный вариант. В этот момент Федоров оборачивается к доске, задумчиво смотрит на ошибку и говорит: “Такая форма, пожалуй, могла бы встретиться, но разве что где-нибудь у Плавта…” (Поясню, что в комедиях Тита Макция Плавта, III–II век до н. э., очень разговорный латинский язык.) Мне это показалось забавным, и я запомнила. Много позже я поняла, что ученый не смотрит на мир глазами отличника, которому все заранее ясно.

Я это рассказываю вот к чему. 7 июня 2011 года “Троицкий вариант” (№ 80) опубликовал текст не знакомой мне Светланы Зернес “Хит-парад двоечника” о популярных языковых ошибках. Там, в частности, говорится: “Ну, с кофе более-менее утрясли вопрос, оно нынче в законе. Но когда замша превратилась в брутальный замш ‹…› – загадка”. Насчет кофе и “нынче” см. предыдущую главку, на всякий случай напомню, что средний род в качестве разговорного варианта допускается уже в словаре Ушакова (1935–1940), а вот про замш интересно. Действительно, таких примеров очень много:

“Фактуры костюмов героев спектакля под стать всей его атмосфере: “кожа-рогожа-замш-металл”. Постановщик спектакля, хореограф, заслуженный деятель искусств России, лауреат международных конкурсов считает, что в последнее время шекспировские спектакли уж очень утонченные, изнеженные (http://ru.wikipedia.org/wiki/).

“Аэрозоль текстурный “MAKE IT SUEDE” Замш, Бордовый. под заказ. 340 г. 350.00 р. (http://www.e-tail.ru/index.php?cid=10803).

“Что лучше в носке – нубук или натуральный замш? Есть ли смысл покупать дорогие сапожки из замша или отдать предпочтение нубуку? (http://www.baby.ru/community/view/126291/forum/post/1259062/).

“…хотел бы узнать чем чистить замш чтоб не испотрился? (http://forum.tts.lt/lofiversion/index.php/t35828.html).

“Продаю сапожки из натурального замша в отличном состоянии р.36–36.5 (http://prodam.slando.crimea.ua/sevastopol/srochno_prodayu_sapozhki_naturalnyy_zamsh_P_29000519.html).

А вот забавный диалог: “Что такое Замш? Из чего его делают?” – спрашивает некто, а кто-то другой ему отвечает: – “Что такое Замш я не знаю а замша это шкура оленей специальной выделки и очень дорогая” (http://otvet.mail.ru/question/12963570/).

Однако 18 июня 2011 года также мне не знакомая Мария Елифёрова отвечает Светлане Зернес на сайте “ТрВ”:

“Слово “замш” в мужском роде встречается у Маяковского – “муча перчатки замш”. Так что 1) записывать это слово в безграмотные – несколько поспешно; 2) даже если это и ненормативный вариант, то уж точно не “загадка”.

Загадок тут тем не менее полно. Во-первых, с Маяковским. Я, когда прочитала коммент, даже не сразу поняла, о чем речь. Мне с детства казалось очевидным, что у Маяковского обычное слово замша, просто в родительном множественного: кого-чего замш. “Перчатки замш” вместо “замши перчаток”, то есть “замшевые перчатки”. Дело в том, что “Облако в штанах” – поэма о терзаниях неразделенной любви, и идея выворачивания души наизнанку проведена там на всех уровнях (не случайно там все время упоминаются такие слова, как корчиться или гримаса). Вывернуто и словообразование, и словоизменение, и синтаксис. Не говоря уже о значениях слов. Ну там:

“Вашу мысль,

мечтающую на размягченном мозгу,

как выжиревший лакей на засаленной кушетке,

буду дразнить об окровавленный сердца лоскут:

досыта изъиздеваюсь, нахальный и едкий.

………………………………………..

А себя, как я, вывернуть не можете,

чтобы были одни сплошные губы!

………………………………………..

Гром из-за тучи, зверея, вылез,

громадные ноздри задорно высморкая,

и небье лицо секунду кривилось

суровой гримасой железного Бисмарка.

На этом фоне такой синтаксический пируэт с перчатками смотрится вполне органично. Впрочем, оказывается, М. Л. Гаспаров был не столь в этом уверен. В его работе о Маяковском приводятся разные версии прочтения этой строки:

“Деформация формы рода – один сомнительный случай: муча перчатки замш (может быть, оплошность орфографии: замша – *замшь – замш? или метонимическая инверсия: мн.ч. замши перчаток – перчатки замш, как в метафорической инверсии: на рублях колес землища двигалась (Владимир Маяковский, 1995).

В смысле, “на рублях колес” вместо “на колесах рублей”. Думаю, что верна именно вторая гипотеза. Я, честно сказать, даже обсудила этот сюжет с несколькими весьма понимающими коллегами, и все они того же мнения.

Но на этом загадки не заканчиваются. Конечно, неприятно, когда слышишь про “любимый мозоль” или “прекрасную шампунь”. Но интересно другое: а почему, собственно, в русском языке замша, а не замш? Ведь считается, что слово замша заимствовано через польский (польск. zamsz), дальше там сложная цепочка, но суть не в этом, а в том, что в польском это слово мужского рода – сейчас, во всяком случае. А в русском оно, видимо, сразу стало женского. По крайней мере, самая ранняя фиксация, которую дает Фасмер, это “замшеный кордован, Уст. морск. 1724 г.” (кордован – вид кожи). Форма замшеный указывает скорее на то, что уже тогда была замша, а не замш. Почему? Может, по аналогии с кожей?

Вот и третья загадка. Я понимаю, что Светлана Зернес чисто риторически вопрошает: с каких это, мол, пор замша превратилась в замш? А вправду интересно. Возникла ли форма в течение последних лет двадцати – или же она была и раньше, просто не фиксировалась, теперь же благодаря интернету видно все? И еще интересно не только когда, но и почему. Я вот думаю: не может ли это быть связано с челноками, которые в Перестройку активно мотались за товаром, в частности как раз в Польшу? Там они могли наслушаться и слова zamsz.

И еще. Я посмотрела Грамматический словарь А. А. Зализняка. Этот словарь, как я уже как-то упоминала, обратный, то есть слова упорядочены по алфавиту от последней буквы слова к первой. Я проглядела все слова на -евый. Там, кроме слова замшевый, есть, конечно, и другие прилагательные, образованные от существительных женского рода первого склонения (спаржевый, саржевый и пр.), но их намного (наверно, на два порядка) меньше, чем прилагательных, образованных от существительных мужского рода (плюш – плюшевый) или женского на согласный, третьего склонения (бязь – бязевый). Иными словами, прилагательное замшевый и вправду намекает скорее на замш, чем на замшу. Возможно, это тоже поддерживает ошибочную форму.

В общем, ясно, что ничего не понятно. А вы говорите: “Двоечники! Доколе!”

[2011]

Аналоцизмы и прочие поэтические вольности

Один читатель обратил мое внимание на легкую географическую несообразность в известной песне “Здравствуй, столица!” (музыка С. Каца, слова А. Софронова):

“Золотом ясным горит небосвод,

Улицы все заливая лучами.

Солнце над башнями кремлёвскими встает

И к Маяковской спешит с москвичами!

Действительно, достаточно взглянуть на карту Москвы, чтобы понять, что солнце у поэта Софронова движется на север (ну, разве что слегка на северо-запад). Скорее оно должно было бы спешить куда-нибудь к Смоленской или хоть – чтоб в стихотворный размер уложиться – к “Баррикадной”. Тут я подумала: а не допускаю ли я сама анахронизм, считая, что речь идет о станции метро, а не о площади Маяковского. Но нет, все в порядке, станция была построена за несколько лет до написания песни. Вот “Баррикадной” тогда, конечно, не было. Остается Смоленская, а стихотворный размер все равно нарушен уже в предыдущей строчке.

Это напоминает известное предание из лицейской юности Пушкина: “Встаёт на западе румяный царь природы…” Однажды профессор Кошанский задал ученикам написать стихи на тему “восход солнца”. Бедолага Мясоедов (партийная кличка Мясожоров), промучившись дольше всех, выдал строку “Блеснул на западе румяный царь природы” – и умолк. Тогда кто-то добрый и речистый – то ли Пушкин, то ли Илличевский, тут источники путаются в показаниях, продолжил: “…И изумленные народы / Не знают, что начать: / Ложиться спать или вставать”. К тому же строка Мясоедову и не принадлежала, он ее позаимствовал у поэтессы Анны Буниной. Я тут недавно прочитала: вот, мол, не повезло – и строчка-то не его, а весь позор достался ему. Но позвольте, у Буниной все в порядке с географией и астрономией. В элегии “Сумерки” она написала: “Блеснул на западе румяный царь природы, / Скатился в океан, и загорелись воды”. У нее описан закат, а не восход. Так что это лично у Мясоедова не получилось, как пел Высоцкий, “чтобы солнце взошло на востоке”.

Кстати о московской топографии. Вспоминается стихотворение Андрея Туркина:

“О, как мне дорог центр города,

Где Долгорукого рука

Как будто ищет Маркса бороду,

Но не найдет ее, пока

За ним следят глаза Дзержинского,

Дома пронзая, как врага.

Вроде все на месте – с поправкой, разумеется, на уходящую натуру.

Термин аналоцизм не так распространен, как анахронизм, но вполне понятен. Известный пример аналоцизма – в стихотворении Маяковского “Бруклинский мост”:

“Отсюда

безработные

в Гудзон

кидались

вниз головой.

Чтобы проделывать это, безработным приходилось бы пролетать над Нью-Йорком километра по три.

Конечно, поиск несообразностей в художественных текстах – занятие сомнительное. Ну да, у Толстого маленькая княгиня была беременной года два (так получается, если соотнести действие романа с историческими событиями), ну и что? Мы же любим его не только за это. А уж о стихах что и говорить. Ну увидел поэт так, ну совместились у него две картинки. Про живопись же давно никто не говорит, что картины Пикассо или Модильяни несколько искажают реальность. Особенно интеллектуалы любят вышучивать Пастернака – не всегда, кстати, по делу. Сколько раз я слышала хихиканье по поводу строк:

“Ты так же сбрасываешь платье,

Как роща сбрасывает листья,

Когда ты падаешь в объятья

В халате с шелковою кистью. (Осень)

Вот, например: “Последовательность действий не оставляет сомнения, что Ивинская носила халат под платьем” (http://ptitza.livejournal.com/495761.html). Между тем мне всегда казалось очевидным, что слово платье употреблено здесь в старом значении “одежда”. Падая в объятья, возлюбленная сбрасывает одежду, то есть халат – он спадает сам собой, так естественно, как опадают листья с деревьев. Обыкновенное дело. Что-то в таком роде, кажется, написал об этих строках и филолог Максим Шапир. Или вот еще – про одно из самых пронзительных стихотворений Пастернака “Свидание”. “Течет вода с косынки / За рукава в обшлаг”. Более часто встречается вариант “по рукаву в обшлаг” – там вообще все просто. С косынки – по рукаву – ну и, естественно, в обшлаг. Но пусть будет даже и “за рукава в обшлаг”. Вот она “борется с волненьем и мокрый снег жует”. В стихотворении описано смятенье: она не может найти покоя, то поднесет руки к лицу, то опустит, и снег у нее на ресницах влажен, и в глазах тоска, стоит она под холодным дождем и смахивает ледяную воду с лица, вот вода и течет и течет, и в рукава, и за обшлага. Пожалуй, так даже лучше, чем просто “по рукаву в обшлаг”.

А Галич, по воспоминаниям А. Д. Сахарова, придрался к Окуджаве, к песне о Моцарте, – ну, все помнят:

“Моцарт на старенькой скрипке играет.

Моцарт играет, а скрипка поет.

Моцарт отечества не выбирает –

просто играет всю жизнь напролет.

Ах, ничего, что всегда, как известно,

наша судьба – то гульба, то пальба…

Не оставляйте стараний, маэстро,

не убирайте ладони со лба.

Галич, по словам Сахарова, сказал: “Конечно, это замечательная песня, но вы знаете, я считаю необходимой абсолютную точность в деталях, в жесте. Нельзя прижимать ладони ко лбу, играя на скрипке”. Но нельзя и буквально играть всю жизнь напролет, да и прижимать ко лбу ладони 24 часа в сутки всю жизнь невозможно. Это два образа, и они не противоречат друг другу. Моцарт думает, сочиняет музыку. Сочинит – и играет ее на скрипке. И так всю жизнь напролет. Как сказал Окуджава в другой песне “Мне это совсем не мешает, / А даже меня возвышает”.

Кстати о Галиче и точности деталей. В “Петербургском романсе” так:

“Здесь всегда по квадрату

На рассвете полки –

От Синода к Сенату,

Как четыре строки!

Лингвист Сергей Крылов заметил, что, если взглянуть на план Сенатской площади, то мы увидим, что с топографией тут не все идеально. По квадрату от Синода к Сенату не получится. Аналоцизм, как и было сказано. Но Галича мы тоже любим.

[2011]

Начиненная стихами голова

Есть знаменитая история про футбольного вратаря Алексея Хомича, который на приеме в Англии в 1945 году от волнения начал свою речь так: “Леди и Гамильтоны!” Это неудивительно: фильм 1942 года “Леди Гамильтон” с волшебной Вивьен Ли был тогда у всех на устах. Язык часто подбрасывает нам привычные сочетания, готовые реплики и разного рода клише. Иногда при этом заставляя нас невольно рассказать что-то важное о себе и своем времени.

А что уж говорить о стихах. Как написала когда-то Ирина Одоевцева о том, как в первый раз слушала Блока, “уже звучит тютчевская строфа в моей начиненной стихами голове”. Действительно, в голове человека (ну, не всякого, конечно, а такого, который любит стихи) стихотворные строчки крутятся, перемешиваются, накладываются одна на другую, просвечивают друг через друга. Вот недавно я вспоминала строчку Арсения Тарковского “Как сумасшедший с бритвою в руке” – и вдруг одновременно выплыла ахматовская “Пред милой гостьей с дудочкой в руке”. Обе я знала всю жизнь, но впервые они у меня в голове совместились.

А еще недавно еду это я на станцию “Чистые пруды”. И на пересадке в центре обнаруживаю, что собираюсь сесть в вагон в сторону “Кропоткинской” – что неудивительно, все же четверть века работаю в ИРЯ на Волхонке. Интересно другое: очнувшись с занесенной в вагон ногой, замечаю, что у меня в голове прокручивается стихотворный цикл Блока “Кармен”, причем явно уже довольно давно. Интересно, думаю, откуда же он там взялся, за что зацепился? Может, это из-за строки “За твой огонь – звездбм?” – может, я, по следам недавней конференции в Ельце, думала об изменении ударений? Но не припомню, чтобы я сегодня размышляла об орфоэпии или о чем-то подобном… загадка! И все же я в конце концов все поняла. Когда я подходила к метро “Аэропорт”, то прошла мимо магазина “Л’Этуаль” в галерее и вспомнила, как я шла там накануне с работы, и как мне предложили попробовать новый аромат Кензо, и как побрызгали мне на руку, и как приятный цитрусовый аромат сразу улетел и остался только приторно-сладкий, и как я спешила дойти скорей до дома, чтобы вымыть руку. Ну и поэтические маньяки, которые, разумеется, есть среди моих читателей, конечно, уже догадались. Да, да – “И я с руки моей не смою, / Кармен, твоих духов”.

К чему я это все рассказываю. Поэт Александр Кушнер как-то раз написал оду Валентине Матвиенко, которая тогда была губернатором Санкт-Петербурга. Там, в частности, говорится:

“Критиковать легко – пойди,

В траншею влезь, взберись на вышку,

Еще инвесторов найди,

Устрой писателям домишко,

И утром, встав в восьмом часу,

Красавица и молодчина,

По-женски утерев слезу,

Встает на вахту Валентина.

(2007)

Излишне говорить, что мы любим и Кушнера не только за это, но речь сейчас вообще не о нем. Когда поэт огласил свое произведение, Валентина Ивановна выступила с ответным словом, в котором обнаружила знакомство с более ранним творчеством Кушнера, процитировав: “Времена не выбирают, / В них живут и побеждают”. Как водится, любимые строки при цитировании подверглись радикальной редактуре, кажется, даже вполне сознательной. Вместо созерцательного “живут и умирают”, которое было в исходном тексте, в новой версии появилось бодрое и жизнеутверждающее “живут и побеждают”.

Тут, конечно, дело не только в разнице экзистенциальных установок, но и в коварстве языка. Совершенно очевидно, откуда вдруг выскочило это “живут и побеждают”: это же известная максима “Дело Ленина живет и побеждает”. Сказалась, наверно, комсомольская юность Валентины Ивановны, не отпускает.

Разумеется, в самом сочетании “жить и побеждать” ничего такого уникального и неповторимого нет, и встречалось оно в языке и до тезиса про дело Ленина:

“Русская армия жива и будет жить и побеждать (П. Н. Краснов. От Двуглавого Орла к красному знамени, 1922).

“Напротив, подобные взаимоотношения между армейской массой и ее верховным вождем нельзя признать нормальными для армии, способной жить и побеждать… (Н. Н. Суханов. Записки о революции, 1918–1921).

“Сталинские идеи дружбы между народами и борьбы за мир живут и побеждают (П. Фирсов. Советская Армия – оплот мира и безопасности народов // Наука и жизнь. 1950).

““Нет с нами Сталина, но дело его живет и побеждает”, – говорил академик А. Несмеянов, обращаясь к советским ученым (Москва в трауре // Вечерняя Москва. 03.07.1953].

Но это все были единичные и разрозненные употребления. А вот после доклада товарища Л. И. Брежнева на совместном торжественном заседании ЦК КПСС, Верховного Совета СССР и Верховного Совета РСФСР 21 апреля 1970 года, посвященного столетию со дня рождения В. И. Ленина, который именно так и назывался, выражение пошло в народ. В современном языке это уже настоящий, как теперь говорят, мем: сочетание “дело (чье-то) живет и побеждает” или просто “живет и побеждает” употребляется по самым разным поводам, к месту и не к месту:

“Дело дизеля живет и побеждает

Центром экспозиции фирмы “Ягуар” стал вовсе не обновленный спортивный ХК ‹…›, а модернизированный седан модели S с 2,7-литровым турбодизелем (За рулем. 04.05.2004).

““Путинская фраза «чекисты бывшими не бывают» живет и побеждает”, – считает Ольга Крыштановская (Московские новости. 2003).

“Система Станиславского по-прежнему живет, побеждает и остается краеугольным камнем русской театральной школы (Известия. 01.07.2003).

“Палочка Коха живет и побеждает. В мае Московская дума собирается заслушать проект закона о защите населения от туберкулеза (Столица. 04.05.1997).

“Невест крадут даже в столице – дело героев “Кавказской пленницы” живет и побеждает (Труд-7. 02.10.2002).

“Дело Брюса Уиллиса живет и побеждает (Янки все-таки расстреляли комету // Комсомольская правда. 07.04.2005).

“Предположим, что колония РНК живет и побеждает (РНК-мир. Программа “Гордон”. НТВ, 2003).

Я, кстати, в 1970 году как раз пошла в школу, и для меня это самое “живет и побеждает” имеет более чем определенную окраску. И в сочетании со следующей строчкой “Большей пошлости на свете нет, чем клянчить и пенять” оно выглядит абсолютно комически. Так что очень справедливо отмечается в том же тексте:

“Крепки тесные объятья.

Время – кожа, а не платье.

Глубока его печать.

Словно с пальцев отпечатки,

С нас черты его и складки,

Приглядевшись, можно взять.

“Жить и умирать” – конечно, гораздо более свободное сочетание, это очень естественная контрастная пара, и встречается она постоянно, в том числе в стихах, уже XVIII века: “Я потеряю все, когда драгой лишусь, / Я счастья в ней ищу, живу и умираю” (М. М. Херасков. Коль буду в жизни я наказан нищетою…, 1760). Хотя, пожалуй, в кушнеровских строках можно расслышать отзвук грибоедовского: “Кузьма Петрович! Мир ему! / – Что за тузы в Москве живут и умирают!” А впрочем, смешная перекличка с Грибоедовым скорее у Маяковского:

“Подступай

к глазам,

разлуки жижа,

сердце

мне

сантиментальностью расквась!

Я хотел бы

жить

и умереть в Париже,

Если б не было

такой земли –

Москва. (Прощанье)

Ну вот, я же говорю, со стихами всегда так. Стоит начать – и одно тянет за собой другое, и так до бесконечности.

[2014]

Современность

И опять стихи – как сказано у Льва Лосева,

““…Чтоб тикали и говорили время…

…Послушайте, вы это о стихах?”

“Нет, о часах, наручных и карманных…”

“Нет, это о стихах и о романах,

О лирике и прочих пустяках”.

(У женевского часовщика)

Недавно замечательный историк русской литературы Олег Проскурин опубликовал в Фейсбуке чрезвычайно забавную заметку “Михалков и кола” (https://www.facebook.com/oleg.proskurin.7/posts/583825441702887). Суть ее вкратце такова. Речь идет о басне поэта-лауреата под названием “Ах, кока-кола!”. В этой басне рассказывается, как

“По выставке американской,

Что освещает быт заокеанский

(Но почему-то не со всех сторон!),

Ходил прелюбопытный посетитель,

До заграничного, видать, большой любитель.

И вот в своей любви ко всему заграничному он обпился кока-колы, попал в больницу, где лечился и питался бесплатно. Мораль:

“Перед чужим он слепо преклонялся,

А своего, увы, не замечал.

Дата – 1959 год, когда прошла первая в СССР американская выставка в Сокольниках. Однако, сообщает нам исследователь, никакой кока-колы на ней не было. Наоборот – была пепси-кола, которой действительно бесплатно поили посетителей, включая и Н. С. Хрущева, о чем есть и фотосвидетельство – знаменитая фотография, где Никсон угощает Хрущева пепси: http://www.sostav.ru/articles/rus/2013/columns/kmfr2011/images/47/10114/khrushchevnixon.jpg. Прекрасны и выражения лиц, и надпись на стаканчике – pepsi. Но дотошный филолог идет дальше: оказывается, в первой версии басни, напечатанной в № 23 журнала “Крокодил” за 1959 год, никакой кока-колы и в помине не было, а фигурировала именно пепси-кола. Просто потом эта компания стала плодотворно сотрудничать с СССР, так что басня была слегка изменена (вместо пепси стало кока, и борьба с низкопоклонством продолжилась). Эти механизмы эволюции текста под напором меняющейся действительности хорошо нам знакомы по более известному произведению, вышедшему из-под того же пера. “А я, ей-богу, напишу когда-нибудь биографию С. В. Михалкова для серии «Жизнь замечательных людей». И Захар Прилепин со своим Леоновым сопьется от зависти”, – заключает Проскурин.

Надо сказать, что в этом произведении вообще много примет времени. Вот, например, что еще отмечает будущий биограф Михалкова: в первой, пепсикольной, версии басни одиннадцатая и двенадцатая строка выглядят так: “Так, ахая под звуки рок-н-ролла, / Он наконец дошел до пепси-кола…” (NB историкам языка и историкам русской версификации: слово не склонялось; рифма была точной). Далее же изменилась не только рецептура, но и грамматика: стало “до кока-колы” (возможно, мы никогда не узнаем, произошли ли эти два изменения одновременно). Низкопоклонство там или не низкопоклонство, но слово кола было быстро освоено и стало склоняться. Интереснее, однако, другое. Если бы поэт был жив и собрался снова публиковать свою басню (а все идет к тому, что тема может вновь стать актуальной), он вполне мог бы вернуться к точной рифме (рок-н-ролла – кола). Потому что с тех пор грамматика снова изменилась, и бренды теперь тяготеют к несклоняемости: нас призывают не только “пить кока-кола”, но и “покупать в «Евросеть»”.

Еще примета времени – михалковский низкопоклонец восторгается:

““Ах, что за живопись! Законно! Мирово!”,

“Ах, сразу видно, что она оттуда!”,

“Ах, ах, абстрактное какое мастерство!..”

Ну, абстракционизм и хрущевская эпоха – этот сюжет нам понятен. Но Михалков бичует и язык своего героя. Действительно, словечки законно и мирово весьма характерны. Законно я помню, но выискивать примеры на нужное значение слишком трудно, а вот зато на мирово Корпус услужливо нам их предоставляет:

“Ну, на этот раз тебе не хочется сказать “мирово”, “сила” или еще что-нибудь неандертальское? (Николай Дубов. Небо с овчинку, 1966).

“Хоть он и поет мирово, но не жених! (Анатолий Приставкин. Ночевала тучка золотая, 1981).

“Вместо будешь побит – схлопочешь, вместо хорошо – блеск! сила! мирово! мировецки! вместо иду по Садовой – жму через Садовую (К. И. Чуковский. Живой как жизнь. Рассказы о русском языке, 1962).

“Играя с ребятами, Саша усвоил себе их выражения: “мирово погулял”, “мирово покатался” и проч. На их жаргоне “мировое мороженое” – самое лучшее. Поэтому Саша с недоумением спрашивает:

– Почему мировая война? (К. И. Чуковский. От двух до пяти, 1933)

Как мы видим, мирово существовало к тому времени довольно давно, но пуристы так с ним и не смирились, а там оно и ушло, вытесненное более новыми классно, прикольно, круто, супер и т. п.

Но больше разбередили мою память другие михалковские строки: “То тут, то там прегромко ахал он: / «Ах, что за стильная модерная посуда!»” А ведь и правда, было же слово модерный, давненько я его не слышала. Сразу вспомнилось читанное в детстве стихотворение Юлии Друниной:

“По улице Горького – что за походка! –

Красотка плывет, как под парусом лодка,

А в сумке “модерной” впритирку лежат

Пельмени, Есенин, рабочий халат.

(Девчонка что надо!)

Между прочим, вполне гуманистическое по тем временам произведение: помада с крамольным оттенком, но не стиляжка, “девчонка что надо”. А не то что – сегодня, мол, помада, а завтра Родину предаст. Я помню слово модерный, слышала. Мне оно и тогда странным казалось: более естествен вариант с суффиксом – модерновый. Ну ведь, например, английское прилагательное cool заимствуют в русский язык не как кулый, а как кульный (крутой то есть).

Словари, между прочим, и сейчас дают модерный без помет, сообщая при этом, что это заимствование советской эпохи. Между тем оно встречается и в более ранних текстах, хоть и редко: “…Вылощенные, написанные модерным стилем произведения, трактующие о смысле жизни…” (Л. И. Аксельрод (Ортодокс). Карл Маркс и немецкая классическая философия, 1908). Да и у Набокова пару раз попадается в “Лолите” – вряд ли у советских коллег почерпнул. Но, действительно, у нас слово зачастило в 60-е. С отвращением: “Я помню, как откуда-то с Запада захлестнула Москву повальная мода на модерную мебель” (В. Солоухин. Письма из Русского музея, 1966). Или с восхищением: “Рубашка у меня такая теплая, модерная, а материал – орлон, синтетика, так сказать” (А. Битов. Записки из-за угла, 1964). Тут характерно, что именно “синтетика”. В 70-е годы даже магазин такой был, потом его в “Весну” переименовали. Сейчас бы и в голову не пришло никому магазин назвать “Синтетика”. Слово было и у Мамардашвили, и у Лимонова – про великую эпоху. Да много у кого. С окончанием эры НТР делось куда-то и слово модерный. Не совсем, правда. Оно может быть чертой индивидуального стиля – или украинизмом. И еще оно используется как термин в разных гуманитарных штудиях. Но многие люди этим словом вовсе не владеют, а иных оно раздражает.

Тот же Олег Проскурин в другом месте (https://www.facebook.com/oleg.proskurin.7/posts/874618375956924) замечает:

“Ненавидете ли вы слово “модерный” (и, разумеется, его уродливую дщерь “модерность”) так, как ненавижу его я? Модерный проект наций, советский модерный проект, модерный субъект, модерные факторы, модерные империи ‹…›, модерные визуальные практики… Бррр… Не считаете ли вы любовь к этому слову признаком смешной провинциальности? Считаете? И правильно считаете.

И тут же приводит забавный ранний пример, показывающий, что не везет этому слову уже давно:

“Критикъ “Золотой Праги” (Zlatá Рrahа. № 40), оцѣнивая заслуги покойнаго, дѣлаетъ оговорку, что “путь этого писателя не направлялся къ вершинамъ новыхъ и великихъ модерныхъ мыслей”. Мнѣ кажется, что слово “модерный” не принадлежитъ къ номенклатурѣ искусства: его настоящее мѣсто на страницахъ “Моднаго Базара” или въ магазинѣ какой-нибудь извѣстной портнихи (С. Гурбан-Ваянский. Чешский драматург Ладислав Строупежницкий: Некролог // Славянское обозрение. 1892. Т. III. Кн. 10).

Тут следует вывести мораль – что-нибудь про бренность жизни и текучесть языка. Ну да ладно, не басня же.

[2014]

О времена, о ударения!

Как-то по телевизору шел новый фильм, кусочек из которого я увидела. Действие происходит в военное время. И вот один из героев с досадой говорит: “Вот, блин…” – что-то там, я не запомнила. Думаю, что слова блин даже не было в сценарии, а актер сам его добавил. Да нет, конечно, в кино никогда полностью не воспроизводится язык соответствующей эпохи, и все же легкий и бессмысленный анахронизм тут есть. Но дело не в этом. Если задаться целью выяснить, когда, собственно, начал использоваться эвфемизм блин, сделать это будет весьма затруднительно.

Это слово устного языка, притом сниженное. В литературе, особенно в советское время, такое фиксировалось плохо. Интернета тогда не было. Человеческая память ненадежна. Словари, бывает, страшно запаздывают с фиксацией языковых изменений.

История ударений и вообще произношения – очень трудная область. Старые ударения приходится восстанавливать при помощи сложных реконструкций, межъязыковых и междиалектных сопоставлений и т. д. Ну, есть еще древнерусские нотированные тексты, которые тоже могут помочь.

Однако в некоторых случаях для того, чтобы догадаться, что ударение в том или ином слове изменилось, не нужно даже обращаться к специальным источникам. Возьмем сериал “Дети Арбата” по книге Рыбакова. Одна героиня, потчуя Сашу Панкратова водкой, говорит ему: “Первая кулом, вторая суколом, а третья мелкой пташечкой”. Ну, в том смысле, что первую рюмку выпить трудно, вторую легко, а третью еще легче. Это известное русское присловье, только звучит оно здесь странно. Подобным микропроизведениям обычно присущ определенный ритм, а часто и рифмовка. А с этими кулом и суколом ничего такого нет. На самом деле это и было законченное, фонетически оформленное произведение, просто ритм и рифма пропали с изменением ударения. Ясно, что произносилось это иначе: “Первая колум, вторая соколум…”

Есть и другие речения, в которых эти слова фигурируют со старым ударением: “ни колб ни двора”, “гол как сокул”. Вот еще одно выражение, потерявшее свою фонетическую изюминку в результате изменения ударения: мы говорим “губб не дура”. А ведь изначально это звучало иначе: “гэба не дура”, с ассонансом на “у”. Действительно, слово губа раньше произносилось с другим ударением – гэба. Вспомним хотя бы Некрасова – “Генерал Топтыгин”:

“Видит, ноги в сапогах

И медвежья шуба.

Не заметил впопыхах,

Что с железом гэба.

Надо сказать, что русская классическая поэзия – это ценнейший источник сведений не только об истории ударения (поскольку это силлабо-тоника по преимуществу, а значит, ритмическая структура вынуждает произносить слово с определенным ударением), но и вообще об истории произносительных норм.

Например, читая детям пушкинскую “Сказку о мертвой царевне”, большинство современных мам произносят так:

“Ждет-пождет с утра до ночи,

Смотрит в поле, инда очи

Разболелись, гля́́дючи

С белой зори до́ ночи.

Такой вот внезапный сбой ритма и рифмы, притом для Пушкина совершенно не естественный. Ясно, что надо так:

“Смотрит в поле, инда очи

Разболелись, глядючи́

С белой зори до ночи́.

В детстве мне всегда казались загадочными пушкинские строки из “Евгения Онегина”: “Он с лирой странствовал на свете / Под небом Шиллера и Гете”. Это о Ленском. Как их читать: свете – Гётэ? А как же рифма?

С рифмой у Пушкина всегда все хорошо. И вот когда я поступила в университет, на первом курсе нам читал лекции замечательный фонетист Михаил Викторович Панов. Он полагал, что во времена Пушкина обыкновения произносить иноязычные имена, видимо, были другими. Слово либо произносилось так, как в соответствующем иностранном языке, либо абсолютно по-русски. А поскольку в литературном русском языке обычно не было ни э после твердых согласных, ни сочетаний типа гё или кё, то произношение Гётэ было невозможно. Либо уж совсем по-немецки Goethe, либо по-русски – Г’ет’е (то есть Гете как фамилия читается так же, как -гете в сочетаниях о багете или о брегете). Так что с рифмой все в порядке: “Он с лирой странствовал на свете / Под небом Шиллера и Гете”.

Из тех же лекций я узнала и разгадку еще одной пушкинской рифмы. “Стихи, сочиненные ночью во время бессонницы” кончаются такими строчками о жизни: “Я понять тебя хочу, / Смысла я в тебе ищу”. Опять не по-пушкински неточная рифма – хочу – ищу. А ведь был же у него вариант и с точной рифмой: “понять тебя хочу, / Темный твой язык учу”. Так зачем понадобилась неточная? Ан нет! “Ищу” произносилось тогда как ищчу – так что на самом деле рифма точная и действительно более изысканная, чем хочу – учу: “Я понять тебя хочу, / Смысла я в тебе ищчу”.

[2009]

Это ли не цель?

В комментариях к колонкам мне часто пишут что-то вроде: ну да, ударение раньше другое было или там значение слова – но суть-то дела от этого не меняется! Не знаю, какой там людям надо сути, меня лично завораживает сама эта переливчатая, струящаяся ткань языка. Мне бы понять – откуда приходят слова и куда деваются, почему изменяются речевые обыкновения. Это ли, как говорится, не цель?

Да и просто – мне интересно обнаруживать крошечные и позабытые эпизоды из жизни языка. Мелкотемье, как раньше говорили. Зато спасем для вечности. Кто-то скажет, что вся эта ерунда недостойна вечности. А ничего, пусть будет.

И потом – разве можем мы знать наверняка, что окажется важным и ценным для будущих поколений? Я тут была в Ярославле. Именно там в свое время был найден рукописный сборник, в который входил список “Слова о полку Игореве”. Разглядывая в тамошнем музее так называемый “Екатерининский список”, сделанный для Екатерины II, я думала вот о чем. Как известно, найденный (ну, или как-то еще раздобытый) Мусиным-Пушкиным документ сгорел во время пожара в 1812 году, и нам остались от него лишь первое издание и пара таких списков. Но в них текст не воспроизводится точно, там он разделен на слова, поправлены “ошибки”, непонятные слова поняты по мере возможности. В первом издании даже название изменено. Копировальной техники тогда не было, и никому даже в голову не пришло заставить переписчика изготовить список, максимально приближенный к исходному тексту, со всеми ошибками, помарками, повреждениями текста, а желательно и с начертаниями букв. Могли ли тогдашние любители древностей думать, как счастливы были бы современные ученые увидеть эти ошибки-помарки, каким бесценным источником стала бы такая копия! Да и споров о подлинности “Слова” тогда было бы намного меньше.

Так что не будем пренебрегать “неважным”.

Например, я как-то услышала по телевизору фразу: “Вспоминаю, как в 70-е годы выходили на улицу, чтобы прокричать: «Свободу Бнжеле Дэвис!»” А я вот вспоминаю, что Анже́ла произносили тогда вроде с ударением на втором слоге… Я начала размышлять, и в моих воспоминаниях вариант с ударением на первом слоге относился к чуть более позднему времени. Я хорошо помню эти выкрики: “Свободу Анже́ле Дэвис!” и потом “Свободу Луису Корвалану!”. Сейчас-то “Википедия”, кстати, дает вариант Бнжела. Но тогда, в начале 70-х? Как говорили по телевизору? Как говорили в народе? Я стала всех спрашивать, все помнили по-разному. Потом мне напомнили песню Высоцкого “Жертва телевидения” (1972), про которую я, к стыду моему, забыла:

“Ну а потом на закрытой, на даче,

где, к сожаленью, навязчивый сервис,

я и в бреду всё смотрел передачи,

всё заступался за Бнджелу Дэвис…

(написание – Анжела или Анджела – это отдельный вопрос). Значит, вариант с ударением на первом слоге существовал уже тогда. Я не знала (была все же тогда младшей школьницей), что народ слагал матерные частушки про Анжелу Дэвис (в одной она рифмовалась с джинсами “Левис”). Там-то, конечно, была Анже́ла: такое ударение гораздо удобнее для двусложного размера. А вот интересно: если про прическу, говорил ли кто-нибудь прическа “Бнжела Дэвис”? Мне это трудно себе представить. Кстати, о прическе. Есть еще песня Гарика Сукачева и “Неприкасаемых” “Свободу Анджеле Дэвис!”, там такой текст:

“Таких, брат, ребят не найдешь

Я искал, но уже не надеюсь

Он носил платформяк под коричневый клеш

И прическу “Анжела Дэвис”

Свободу Анжеле Дэвис!

От Анжелы Дэвис руки!

Вот тут, например, можно послушать: http://player.mycrealife.ru/track/1075545_84936237. Там интересно: в строчке “Свободу Анжеле Дэвис” ударение, естественно, на втором слоге, но и в строчке “От Анжелы Дэвис руки!”, где стихотворный размер требует ударения на первом, тем не менее тоже скорей на втором. Но дальше там ударение разное. То есть, видимо, первоначально было колебание между более официальным Бнжела и более народным Анже́ла. Теперь Бнжела победила, поскольку в последнее время усилилось влияние английского языка на русский. Ну в этом конкретном контексте победила. Так-то русских девочек называют Анже́лами.

И возвращаясь к прическе. С прической и сейчас, наверно, будет Анже́ла. Такое бывает. Вот, например, раньше было принято ударение Ньютун, а сейчас установилось ударение Нью́тон, более близкое к языку-источнику. Соответственно, мы говорим “бином Нью́тона”. Но в булгаковском контексте кажется естественным сказать: “Подумаешь, бинум Ньютуна!”

Или еще одна история про ударения. Как вы, наверно, знаете, в слове баловаться правильное ударение – на третий слог (баловбться). Так говорят словари, учебники и пособия по культуре речи. А ударение ббловаться помечается как “не рек.”. Это, правда, очень распространенная ошибка. Все помнят мультфильм про Карлсона, где он голосом В. Ливанова говорит: “Я шалю, то есть бблуюсь”. В слове шалю, кстати, первый гласный он произносит на старый манер, примерно как шэлю или шылю. Так вот. Бблуюсь, конечно, неправильно. Но во фразе “Я не курю, а так, балуюсь” произнести балэюсь кажется мне странным. Может быть, наметилось такое распределение ударений по значениям? В словарях про это пока ничего нет, посмотрим, как будут развиваться события.

А еще меня всегда интриговала конкуренция ударений в названии государства Израиль – в русском языке, разумеется. Я помню, что среди людей старшего поколения многие произносили Израъль. Вот, кстати, пример из “Зеленого шатра” (2011) Л. Улицкой, где героя вызывают на Лубянку и некий капитан говорит:

“– Словом, не стану от вас скрывать, пришло вам с семьей приглашение из государства… – тут он сделал многозначительную паузу, прочистил горло и выговорил с отвращением: – Израиль. – Ударение он ставил на второе “и”, и получалось зловеще.

Это ударение, конечно, социально маркировано. То ли как знак речи сотрудников “органов” или номенклатуры. То ли как простонародное. Тут, кстати, тоже вспоминается частушка, которая начинается со слов “Надоело жить в Рязани” и в которой Израъль рифмуется с кадриль. Но, с другой стороны, в русском языке было имя Изрбиль, полно Изрбилей и людей с отчеством Изрбилевич, и ударение всегда было на “а”. Откуда же это ударение на последний слог в названии государства? Можно только предположить, что под влиянием ударения в иврите. Может, от военных и дипломатов, которые налаживали дружбу с новоиспеченным государством, еще не зная, что скоро мировой сионизм окажется чуть не главным врагом? От них подхватили партийные пропагандисты. Интеллигенция же предпочитала ударение Изрбиль, хоть оно и дальше от иврита. Оно и победило. Помните, кстати, такую героическую песню, которая заканчивалась словами:

“Эта песня сложилась в народе

Пой, гори, до конца догорай

Парня этого звали Володя

Он сегодня уехал в Израиль.

(1969; http://akkord-guitar.ru/1886-akvarium-kommunistymalchishku-poymali.html)

В общем, все это ужасно интересно и очень плохо восстановимо.

[2013]

Жидкокристаллическая река

У метро “Войковская” тетенька раздает рекламные листовки, заученно выкликая: “Осетинские пироги! Вкусные! Пышные!” Забавно, конечно. Кто хоть раз даже не пробовал, а просто видел осетинские пироги, тот знает, что они какие угодно, только не пышные. Да тетенька, наверно, и вправду их не ела: все же они довольно дорогие. А насчет пышности – это она так, из общих соображений. Язык сам подсказывает ей, что говорить. Надо хвалить товар, так? Если еда – то про нее в первую очередь надо уверенно утверждать, что она вкусная. А конкретно пироги, если они хорошие, то значит, пышные. Творог был бы у нее свежий (или, как говорят на рынке, свежайший), мед ароматный, яблоки сладкие (хотя лично я, например, предпочитаю кислые) или, пожалуй, сочные. В лингвистике это называется лексическая функции Bon.

Кстати о пышных пирогах. В 1987 году в “Новом мире” появилась статья Л. Пияшевой (под псевдонимом Л. Попкова), в которой впервые в советской печати было заявлено, что капитализм – благо, а социализм – абсолютное зло. Статья произвела впечатление разорвавшейся бомбы. Собственно, насколько я помню, в тексте не было ничего такого, о чем не говорили бы на московских кухнях, но совершенно невероятно, головокружительно и потрясающе было видеть это напечатанным в советском журнале. Так вот статья эта называлась “Где пышнее пироги?” – имелось в виду, что пышнее они в Западной Германии, а не в Восточной, в Южной Корее, а не в Северной. Словом, что пироги пышнее там, где нет социализма.

В поэтике есть термин “постоянный эпитет”; считается, что такие эпитеты характерны для народной поэзии (“поле чистое”, “море синее”, “солнце красное”) – то же и в эпопеях Гомера, тесно связанных с народным творчеством (“розоперстая Эос”, “Одиссей хитроумный”). Все помнят хотя бы по детским сказкам и народным песням: “красна девица”, “добрый молодец”, “буйная голова”. В фольклоре часто встречаются смешные на современный слух сочетания, в которых определения неуместны или прямо противоречат остальному контексту: “Он и снес своей жене буйну голову” или “Твоя молодая верная жена тебе молодому вовсе не верна”. Мы к такому не привыкли: сейчас мы стремимся подбирать определения, которые релевантны именно для данной ситуации. А тут по-другому: определение сигнализирует о принадлежности объекта миру нормы и указывает, каким сущностным свойством объект в этом мире обладает. Руки там всегда белые, поэтому в фольклорном тексте “белы руки” оказываются даже у арапа. Надо ли говорить, что “пышные пироги” тут были бы в самый раз.

Впрочем, заметим, что такой способ выбора слов, при котором определение описывает объект не в конкретных обстоятельствах, а в идеале, в мире мечты, характерен вовсе не только для фольклора. Когда-то я занималась языком русской поэзии начала XIX века, в частности чудесного и несчастного Батюшкова. Вот, к примеру, как пишет он о реке:

“Она между лугов, казалось, засыпала

И в зеркальных водах брега образовала,

Как цепь чудесная, вкруг леса облегла.

Пространство всё ее текуща кристалла

Древа, соплетшися ветвями, осеняли,

Питались влагою и берег украшали.

(Отрывок из XVIII песни “Освобожденного Иерусалима”)

Современного читателя поражает здесь, конечно, сочетание “текущий кристалл”. Подумать только, мы лишь недавно услышали о жидкокристаллических мониторах, а поэт, оказывается, все предвидел… Ничуть не бывало. Просто в идеальном мире вода кристально прозрачна, а значит, река – кристалл. И то, что она течет, никакого отношения к этому не имеет.

Или вот еще пример. У Батюшкова есть строчка: “С медом пил розы на влажных устах”. Поцелуй обозначен здесь метафорой “пить”, и в этой ситуации то, что губы названы “влажными” применительно к моменту поцелуя, придает описанию совершенно излишний и вообще-то чуждый Батюшкову физиологизм. Но это так только на современный слух. В действительности автор вовсе не имел в виду соединять две идеи, да и тогдашнему читателю это не приходило в голову. Здесь все по отдельности: “влажные уста” – прекрасные губы из мира мечты, и влагу с них никто не пьет; вопрос о том, как нужно “пить розы”, тоже не возникает: речь всего лишь о том, что губы алые; а поцелуй сладок, отсюда и мед.

Батюшков, как и Жуковский, и Вяземский, принадлежали к школе, которую Пушкин назвал школой “гармонической точности”. Замечательно, что критические статьи и переписка поэтов этой школы переполнены обличениями разного рода логических неточностей. Так, Вяземский писал о Ломоносове: “«Когда заря багряным оком / Румянец умножает роз». «Багряное око» – никуда не годится. Оно вовсе не поэтически означает воспаление в глазу и прямо относится до глазного врача”. Или: “Ломоносов сказал: «Заря багряною рукою»! Это хорошо; только напоминает прачку, которая в декабре месяце моет белье в реке” (“Старая записная книжка”). Как заметила Л. Я. Гинзбург (это сейчас читатель знает ее прежде всего как замечательного писателя и мыслителя, но официально она была литературоведом и писала, в частности, о поэтах пушкинского круга),

““Розовоперстая заря” не смутила бы Вяземского, хотя это метафорическое образование более сложное, – зато имеющее за собой прочную традицию. “Багряная рука”, “багряное око” – словосочетания непривычные; в них недостаточно затемнен первичный смысл, что привело к реализации метафоры, – с рационалистической точки зрения всегда комической и абсурдной (Школа гармонической точности, 1964).

Арзамасец Воейков писал о Пушкине: ““Дикий пламень” – скоро мы станем писать: “ручной пламень”, “ласковый, вежливый пламень…”” Но ведь Воейков, комментирует Л. Я. Гинзбург, несомненно, не возражал бы против формулы – “пламень страсти”, “любовный пламень”. Воейков еще утверждал, что выражение “немой мрак” позволяет сказать также: “болтающий мрак… спорящий мрак, мрак, делающий неблагопристойные вопросы и не краснея на них отвечающий…”. Просто даже интересно было бы показать Воейкову какое-нибудь стихотворение, скажем, Мандельштама. Современному читателю недовольство сочетанием “немой мрак” кажется даже не придиркой, а какой-то бессмыслицей.

Кстати о мраке, утренней заре и прочем. В детстве я, помню, прочитала в каком-то месте типа “Шестнадцатой страницы” “Литературной газеты”: “«Вышла из мрака младая с перстами пурпурными Эос…» Интересно, где эта Эос делала себе маникюр?” Сейчас я заглянула в интернет и увидела, что эта шутка про богиню утренней зари повторяется, явно независимо, у разных авторов. Строчка Гомера сейчас многим кажется забавной, а вот Вяземского пурпурные пальцы богини зари не беспокоили, зато багряная рука зари рассмешила.

Это я все к чему. Язык – вовсе не только слова, фонетика, грамматика, а еще и те обыкновения, по которым мы соединяем смыслы друг с другом. И обыкновения эти, как и всё в языке, со временем меняются.

[2011]

Как сделана “Очередь” Владимира Сорокина

Небольшой ранний роман Владимира Сорокина “Очередь” (1985) необычен тем, что весь текст его состоит из нескончаемого диалога с меняющимися собеседниками. Нет авторской речи – в смысле “слов автора”. И, в отличие от пьес, не указывается, где чьи слова. Такая тысячеустая гидра. Сорокинская очередь – не только сатира на убогую советскую действительность, но и гигантская метафора жизни. Дело не в том, что надо стоять в очереди, а в том, что нельзя не стоять. Попал помимо своей воли в очередь, она тебя засосала, записала в список, и ты уже почти не можешь просто взять и уйти. Стоя в очереди, люди надеются и впадают в уныние, борются и наводят порядок, ходят за квасом, в столовую, ночуют, временно переселяются в сквер, пережидают дождь, знакомятся, сходятся, расходятся. И до самого конца так и не получают вожделенного. Впрочем, у одного из них, Вадима, еще есть шанс получить – но в обход очереди, через товароведа Люду. И до самого конца так и не выясняется, “Зачем он шел долиной чудной слез, / Страдал, рыдал, терпел, исчез”. В смысле, за чем была очередь. Причем люди вроде бы знают, за чем стоят, но знают разное:

“– А не знаете по сколько дают?

– Черт их знает… Даже и не спрашивал. Не знаете по сколько дают?

– Сегодня не знаю. Я слышала вчера по два давали.

– По два?

– Ага. Сначала-то по четыре, а потом по два.

– Мало как!

– Не очень мятые?

– Вначале ничего, а под конец всякие были.

‹…›

– Вадим, а вы не знаете – чье производство?

– Говорят югославские.

– Чешские.

‹…›

– А вы не знаете какая подкладка?

– Рыбий мех.

– Не теплая?

– Неа.

– Плохо.

– На Ленинском давали молодую, вполне хорошая.

– Да ну! Одни листья.

– Молодая очень полезная.

‹…›

– …Слушай, а не знаешь, какая у них подошва?

– Манная каша, говорят.

– Серьезно?!! Вот здорово.

– Они симпотные, я видел.

‹…›

– Они в пакетиках таких фирменных.

– А какая фирма?

– Ли, кажется.

– Ли?

– Ли.

– Хорошо.

‹…›

– Говорят, у этих подкладка хорошая.

– Стеганая?

– Да. И мягкая такая, шелковая.

При чтении этот текст производит впечатление поразительной аутентичности. Трудно вспомнить еще какое-нибудь произведение русской литературы, где разговорная речь передавалась бы столь убедительно. Кажется, что перед нами фрагменты живой речи, записанные на улице (впрочем, дальше мы убедимся, что это обманчивое впечатление).

Так, яркая примета устной русской речи – огромное количество частиц и прочих “мелких слов”. Естественно, это мы видим и у Сорокина:

“– …Я слышала вчера по два давали.

– По два?

– Ага. Сначала-то по четыре, а потом по два.

– Мало как! Так и стоять смысла нет…

– А вы займите две очереди. Тут приезжие по три занимают.

– По три?

– Ага.

– Так это целый день стоять!

– Да что вы. Тут быстро отпускают.

– Чего-то не верится. Мы вон с места не сдвинулись…

‹…›

– Вон подходят как, совсем обнаглели. Мужчина, зачем вы пропускаете?! Что нам целый день стоять?! Подходят, подходят!

– Они занимали, отошли просто…

– Да ничего они не занимали!

– Мы занимали, чего вы кричите.

– Ничего вы не занимали!

‹…›

– Да занимали они, успокойтесь!

И дело здесь не только в количестве этих словечек, но и в том, как тонко обыгрывается их значение. Разберем только один пример из этого фрагмента – частицу вон во фразе “Мы вон с места не сдвинулись”. Вот и вон в качестве указательных слов различаются тем, что вот подразумевает указание на что-то поблизости, а вон – вдали. Именно поэтому невозможно вон вместо вот во фразах типа: “Ученье – вот чума, ученость – вот причина”. Нельзя “Ученье – вон чума, ученость – вон причина”.

След этого различия, пусть и очень легкий, сохраняется и в так называемых дискурсивных употреблениях, где вот и вон вроде ни на что не указывают и кажутся вполне взаимозаменимыми. Если обсуждается, что некто выполнил чью-то просьбу, а говорящий как-то это оценивает: например, считает, что тот зря так сделал, или, напротив, хвалит его за готовность помочь, то вполне уместны будут фразы (на самом деле они немного различаются по смыслу), содержащие ссылку на то, что другой человек не стал такого делать: “Петя вот отказался” – “Петя вон отказался”.

При этом хотя хорошо: “Ты вот мог бы отказаться?” – замена вот на вон здесь едва ли возможна: “Ты вон мог бы отказаться?”

Говорящий задает прямой вопрос, касающийся лично собеседника, тем самым помещая того в фокус внимания, и странно при этом было бы одновременно использовать частицу, которая выводит предмет речи за пределы “ближнего круга”.

Теперь посмотрим на сорокинский текст:

“– Так это целый день стоять!

– Да что вы. Тут быстро отпускают.

– Чего-то не верится. Мы вон с места не сдвинулись… –

в котором вон использовано по отношению к самому говорящему, за счет чего достигается эффект смещения эмпатии. Человек, ставший частью очереди, смотрит на себя со стороны, беря за точку отсчета не себя, а цель – прилавок, где “отпускают”. Так человек, попавший в жернова больничной или тюремной машины, говорит о себе отстраненно: “Я поступила…” или “Я подозреваюсь…”

Конечно, это еле заметная деталь смысла. Но весь сорокинский текст соткан из таких незаметностей.

В свое время мы с моим коллегой лингвистом Дмитрием Добровольским описали использование в “Очереди” одной из самых ярких русских частиц – ну – и то, как справляются с нею английский и немецкий переводчики Сорокина[3]. В небольшом произведении (29 643 слова) содержится около 300 вхождений ну.

Ну – очень трудное многозначное слово. Лингвисты много им занимались. Вкратце можно сказать, что общая идея ну – это усилие, давление, которое говорящий пытается оказать на собеседника или на самого себя. С помощью ну говорящий не просто побуждает, но всегда как бы “понукает” – погоняет, торопит (чувства его могут быть при этом разными: от радостного нетерпения до раздражения). Ну может использоваться в качестве отдельной реплики – например, выражающей призыв скорее сообщить информацию или успокоиться:

“– Ну? Ну?

– Ну и ну, – отвечал Остап раздраженно, – один шанс против одиннадцати (И. Ильф и Е. Петров. Двенадцать стульев, 1928).

“– Ну, ну, пошутил (Там же).

Очень часто два разных ну соседствуют в диалоге: одно сопровождает повторную просьбу, а другое – согласие (неохотное или после колебания); ср.:

“– Мам, дай еще хлебца!

– Нет, хватит.

– Ну дай! Видишь они поклевали. Дай!

– Ну на, на… (В. Сорокин. Очередь)

“– Ну, немного совсем <налить вина>?

– Ну, немного можно (Там же).

Замечательно, что здесь Сорокин обыгрывает именно многозначность частицы. В примерах типа “Это же Витька Иванов! Ну в параллельном классе учился!” говорящий при помощи ну призывает слушающего сосредоточиться и понять, что он имеет в виду.

Наиболее показательны, пожалуй, два фрагмента “Очереди”, где ну оказывается структурообразующим элементом. В первом фрагменте перед нами контекст уговаривания:

– Простите, а вас как зовут?

– А зачем вам?

– Очень нужно.

– Ничего вам не нужно. Не скажу.

– Ну, скажите, не вредничайте.

– Неа.

– Ну, скажите, пожалуйста.

– Ну, а зачем вам?

– Ну, что вам жалко что ли?

Этот эпизод весьма характерен. Роман Сорокина – об одиночестве человека в толпе и о его несвободе. Повторяющаяся частица ну маркирует здесь усилие человека, Вадима, пытающегося одиночество и несвободу преодолеть, и девушка Лена – это первая, неудачная попытка героя.

Еще более важен другой эпизод: Вадим, выйдя из очереди переждать дождь, попадает домой к незнакомой девушке Люде. Можно сказать, что эта сцена полностью строится на ну. Здесь перед нами контекст преодоления смущения. Два незнакомых человека стремятся к сближению, и ну помогает им преодолеть коммуникативное затруднение на каждом шаге этого сближения – и в то же время каждый шаг оформить как неохотное согласие, что, как им кажется, позволяет сохранить достоинство:

“– Ну вот. ‹…› За встречу.

– Ну что ж… за встречу…

‹…›

– Ну, это наверно из ранних.

‹…›

– …Стоял в паскудной очереди, толкался, ждал чего-то. И вдруг пью вино с очаровательной женщиной…

– Ну, не преувеличивайте.

‹…›

– Вы удивительно похожи на одного человека.

– На какого?

– Ну… просто это было очень давно.

‹…›

– Ну, учитывая, что я вас старше, это была не я.

‹…›

– Ну, немного совсем?

– Ну, немного можно… хватит, хватит!

– За ваши глаза. Чудные карие глаза.

– Ну почему все время за меня?!

‹…›

– Нет, нет, за ваши глаза.

– Господи, ну что они вам дались…

‹…›

– Ну хорошо.

‹…›

– Вадим, ну что такое?

‹…›

– Ну вот видите, вы не хотите…

‹…›

– Потому что вы мне очень нравитесь.

– Ой, Вадим. Ну что вы…

‹…›

– Если для вас смех, то для меня нет… ну, давайте?

‹…›

– Ты не заметил?

– Неа.

– Ну!

‹…›

– Да. Я так давно не видел настоящего уюта…

– Ну, ну, поплачь еще…

‹…›

– А ты любишь танцевать?

– Любил. Сто лет уж не танцевал. Давай?

– Ну, пошли.

При чтении кажется, что Сорокин использует эту частицу необычайно интенсивно. На самом же деле частота ее не выше, чем в обычной устной речи, экстремальна же концентрация ну именно в отдельных фрагментах. Сорокин использует здесь частицу ну не просто как маркер разговорности, а как ключевое слово – так, как, скажем, Достоевский использует в “Братьях Карамазовых” слово надрыв. Кстати, в немецком переводе используются разные переводные эквиваленты ну, и эффект ключевого слова частично пропадает. По-английски же игру на частицах вообще трудно передать.

Итак, впечатление достоверности передачи устной речи, самой стихии устного языка в “Очереди” достигается вовсе не копированием. Устная речь в буквально записанном виде производит странное впечатление. Вот, например, как выглядит фрагмент из интервью Бродского, записанный дословно:

“Это именно э, именно э, изящной словесности, именно поэзии, ээ, выпадает роль ээ, как бы сказать, нравственного, ну как бы сказать, ээ воспитания, да? э нации. То есть, получается так, что поэты, вот эти четыре, они как бы, то есть до известной степени, развивают ту же самую идею, да? они как бы э наши четыре святых?

В этом отношении замечательна книга Соломона Волкова “Диалоги с Бродским”, где очень тонко создается впечатление устной речи Бродского, при том что в действительности текст, конечно, сильно отредактирован.

В последние десятилетия устная речь – один из любимых объектов лингвистических исследований. Лингвисты в своей работе постоянно обращаются и к аудиозаписям, и к буквальным расшифровкам звучащей речи, так что сейчас уже никого не надо убеждать в том, что устная речь радикально отличается от письменной. Однако еще не так давно лингвисты отмечали:

“Можно сказать, что носитель письменной культуры нового времени – от только что выучившегося читать школьника до профессионального филолога – существует в обстановке своего рода легенды, мифа об устной речи, сформировавшегося в условиях и традициях письменной культуры. Оказывается чрезвычайно трудным прорваться сквозь стилизованную культурную репродукцию данного феномена и реконструировать его “домифологические” черты. Парадоксальный факт – приходится говорить о реконструкции явления, повседневно наблюдаемого и сопровождающего нас на каждом шагу.

Это выдержка из программной статьи Б. М. Гаспарова “Устная речь как семиотический объект”, опубликованной в знаменитом в свое время Тартуском сборнике “Семантика номинации и семиотика устной речи” (Тарту, 1978), в который вошла также статья Ю. М. Лотмана “Устная речь в историко-культурной перспективе”. В том же году в Москве вышла и книга “Русская разговорная речь. Тексты”, которая шокировала многих: люди не могли поверить, что они действительно так говорят.

С тех пор многое изменилось – и в части наших представлений об устной речи, и в части ее функционирования: появился интересный феномен устно-письменной речи, особенно характерный для переписки в социальных сетях. Сейчас у нас есть возможность исследовать устную речь в ее реальном бытовании, в частности с использованием количественных методов.

И теперь, когда мы стали лучше понимать, как устроена реальная устная речь, хочется вернуться к вопросу о том, как, собственно, устроена “культурная репродукция” устной речи в письменных текстах (“Взаимоотношения устной и письменной речи усложняются, как только мы переходим к сфере искусства”, – писал в упомянутой статье Лотман). Понятно, что в большинстве случаев для имитации устности просто используются какие-то маркеры (словечки или конструкции), если это художественный текст, в который включается, например, сцена разговора. Однако в тех произведениях, где устная стихия является важным структурным элементом художественного текста, впечатление аутентичности создается не копированием устного дискурса, а скорее концентрированным выражением его характерных свойств, какой-то особой работой с его элементами, как это происходит в “Очереди”. Это вполне понятно. Правда в искусстве достигается не копированием. Скопированная действительность скучна и не похожа сама на себя.

Интересно, что сорокинская “Очередь”, в которой гениально явлена стихия устного языка, была написана тогда, когда и лингвистика увлеченно открывала для себя эту стихию. Как писал Лев Лосев: “Не существует разграничения между филологией и поэзией”.

[2019]

Наука и жизнь

С чужих слов

У Блока есть такие строки:

“Случайно на ноже карманном

Найди пылинку дальних стран –

И мир опять предстанет странным,

Закутанным в цветной туман!

Это ощущение хорошо знакомо не только поэтам, но и исследователям. Случайно зацепишься за фактик (в нашей науке обычно это какой-нибудь примерчик) – и вдруг все заиграет новыми красками и самое обычное окажется загадочным. Вот, скажем:

“– Время идет быстро, а между тем здесь такая скука! – сказала она, не глядя на него.

– Это только принято говорить, что здесь скучно. Обыватель живет у себя где-нибудь в Белеве или Жиздре – и ему не скучно, а приедет сюда: “Ах, скучно! ах, пыль!” Подумаешь, что он из Гренады приехал (А. П. Чехов. Дама с собачкой, 1899).

На первый взгляд, ничего особенного, и слово ах здесь вполне обычное. Однако интересно, что вне контекста пересказывания ах в подобной фразе употребить нельзя. Невозможен такой диалог:

“– Вы хорошо съездили?

– Ах, скучно! ах, пыль!

Междометие ах в своем основном значении соответствует определенной части эмоционального спектра (вспомним цветаевское “ах, когда чудно”). Но в нашем случае ограничения на тип эмоции если не снимаются, то, по крайней мере, ослабляются. Ах в “нашем” значении может интонироваться двумя способами. Либо оно примыкает к следующему слову (ахскучно, ахпыыль. Так интонирует эту чеховскую фразу знаменитый чтец Дмитрий Журавлев), при этом слово растягивается и произносится с пологим повышением тона с последующим падением. Либо ах произносится отдельно, тогда повышение тона делается на нем, а падение на следующем слове (так произносит другой исполнитель “Дамы с собачкой” – Игорь Ясулович).

Само по себе наличие в языке маркеров чужой речи (так называемых ксенопоказателей) – не новость. Во многих языках значение эвиденциальности (засвидетельствованности) выражается с помощью грамматической категории (наклонения или подобной). Применительно к русскому языку в этой связи обычно упоминаются частицы мол, дескать, де, а также якобы и грит (гыт). Этимологически они в основном связаны с глаголами говорения. Однако оказывается, что репертуар таких средств в русском языке гораздо шире. Например, использование слова вот как ксенопоказателя также чрезвычайно частотно в устной речи, хотя очень плохо фиксируется в речи письменной. Это тоже совершенно понятно: ведь для реализации этого значения необходимо особое интонационное оформление:

“А она сидит и ноет: “Воот, я такая несчастная…”

“Он расхвастался: “Воот, я самый крутой”.

“Привязалась: “Воот, как тебе не стыдно, что у тебя за юбка”.

“А он все обещает: “Воот, деньги будут со дня на день, все отдам”.

“Ну и что же, что она первая позвонила? А ты бы ей сказал: “Воот, я сам собирался тебе позвонить, поздравить”.

Итак, и ах, и вот используются как бы в качестве открывающей кавычки, отмечая начало чужой речи. При этом, в отличие от более обстоятельных частиц типа мол, эти две единицы не предполагают, что за ними последует подробное изложение или тем более точное воспроизведение чужой речи. Обе они вводят обычно сокращенный пересказ, однако вот скорее склонно к тому, чтобы передать одну или несколько наиболее важных реплик, а ах скорее передает общий смысл речи и ее эмоциональный настрой. При этом ах обычно подразумевает, что человек, речь которого передается, выражал какие-то оценки или был эмоционален – возможно, чрезмерно.

В пересказе чужая речь часто предстает как бы ритмизованной, произносимой с периодическим подъемом и последующим падением тона на ударных слогах (интонация чем-то напоминает перечислительную). При этом для пересказывания очень характерно дробление чужой речи на более мелкие сегменты, чем естественно для обычной речи, даже на отдельные слова:

“– И что он ответил?

– Да что ответил! “/Маама не разре/шаает”.

Интонация пересказывания так искажает исходную фразу, что слушающему сразу понятно, что это не собственные слова говорящего. Например, в вопросе “Как вас зовут?” повышение тона на зовут в литературном языке невозможно. А в цитате (“А он мне и говорит: «/Деевушка, как вас зо/вуут?»”) оно естественно.

Чужая речь может передаваться не путем собственно пересказывания, а путем имитации. Существуют особые заместители речи – бессмысленные сочетания, обычно содержащие повторы и рифмы, на которых часто реализуется тот же самый или похожий интонационный контур. Это сочетания типа ля-ля тополя, ля-ля-фа-фа, тэ-тэ-тэ, тэ-тэ-нэ-нэ, тэто-это, тыры-пыры и тыр-пыр восемь дыр, а также довольно новое заимствование бла-бла (-бла): “Я ему объясняю: «У меня много работы, а завтра теща приезжает, тэ-тэ-нэ-нэ <ля-ля тополя>»…”; “Ты скажи, что ты к нему хорошо относишься, но только как к другу, бла-бла-бла”. Вот еще характерные фразы: “Прибегает: «А! О!» А чем я могу ему помочь?”; “Опять наехала на меня: «Аа! Даа!» Надоела уже”. Все это практически не отражается в письменных текстах, но в устной речи часто используется, особенно если перед этим уже был какой-то намек на содержание чужих слов и продолжение более или менее понятно.

В общем, стоит только заметить какую-нибудь “пылинку” – например, занятное употребление слова ах, и начинается. Спускаешься в метро, и кажется, что люди только и делают, что пересказывают, кто кому что сказал, передразнивают друг друга, и все прямо по науке, с правильными интонационными контурами. Включаешь телевизор, а там тоже – цитируют, перепевают, и притом со всеми нужными маркерами. Просто бери и записывай. Словом, сплошной цветной туман.

[2010]

Есть мнение

А кстати о своих и чужих словах. Как-то мне попалась в телевизоре забавная фразочка: “Я думаю, что выражу общее мнение, если скажу, что, на мой взгляд…”

Чудесно. Оратор так увлекся фигурами скромности, что у него получилось, будто у человечества существует некое общее мнение о том, каков его, говорящего, взгляд на вещи. Не очень-то скромное предположение.

Тут столкнулись две противоположные идеи: ссылка на общее мнение и ссылка на свое мнение. Обе призваны как-то обезопасить говорящего, облегчить ему презентацию собственных соображений и оценок, но вместе дают комический эффект. Причем интересно, что обе эти идеи по-своему амбивалентны.

Ссылаясь на общее мнение, человек, с одной стороны, вроде как присваивает себе право говорить за многих, выдавая собственное мнение за уже утвержденное и одобренное другими. Но, с другой стороны, он при этом прячется за спины других людей, делая вид, что всего лишь транслирует чужое мнение, а значит, не особо за него и отвечает.

Однако и ссылка на свое мнение, с одной стороны, как-то снижает категоричность высказывания: имхо, мол, ручаться, конечно, не могу. С другой же – нескромно привлекает внимание к самому говорящему.

Разумеется, обе фигуры существуют в языке в разные эпохи. И всегда возможно их неловкое столкновение в одной фразе. Но для нашего времени такое нагромождение просто очень характерно. Дело в том, что совсем недавно основной полемической стратегией была ссылка на мнение коллектива. Аргумент: “Это не только мое мнение” – работал почти безотказно. С Перестройкой же первое, что было ухвачено, – понятие плюрализма. И теперь уже таким же универсальным ответом на любые возражения в споре стала фраза: “Это мое мнение”.

Замечательно, что многие воспринимают право иметь собственное мнение как право делать безответственные заявления или, попросту говоря, нести что попало. Разумеется, это совершенно естественно. Из любой либеральной идеи человек улавливает в первую очередь те возможности, которые она сулит. А ту ответственность, которая к ним прилагается, – в лучшем случае потом.

Я встречалась с ситуацией, когда даже в научной полемике люди реагируют на возражения возмущенной фразой: “Но ведь могут же быть разные мнения!”

Конечно, могут. Вот против вашего, безусловно, уважаемого мнения есть такие-то аргументы. Какие у вас контраргументы?

“Но это мое мнение! Имею я право на собственное мнение?!”

Замечательный лингвист А. А. Зализняк в последнее время несколько раз высказывал такую мысль. Происходит подмена: идея, что любое мнение ценно, подменяется идеей, что все мнения ценны одинаково. Любой может решить, что вся наука всегда заблуждалась, придумать свою теорию чего угодно, если же с ним начать спорить, то он скажет, что это, мол, у вас тоталитарное мышление, а нужен плюрализм мнений.

Мой сын, тогда студент, однажды поинтересовался, как расшифровывается модное слово имхо. Я говорю, in my humble opinion. Узнав же, что значит слово humble (“скромный, смиренный”), он разочарованно заявил: нет, ну это не подходит. А недавно я выяснила, что у имхо появилась новая русская расшифровка: “имею мнение хрен оспоришь”. Надо ему рассказать – вот это точно подойдет.

[2009]

Непруха

Прочитала я раз в Фейсбуке запись журналиста Кирилла Рогова от 3 февраля 2012 года:

“Лучшее за день. Пишет мне милое письмо милейшая девушка (просьба о каких-то комментариях): “В понедельник мне посчастливилось попасть на семинар в Мемориале, но не повезло поговорить с вами”. Нда, не повезло так не повезло. Сочувствую. Девушки, обходите меня стороной, может быть, вам повезет со мной не поговорить.

Смешно. Девушка не справилась с глаголами. А здесь, между прочим, очень интересная лингвистическая проблема. Дело все в том, что смысловые компоненты в высказываниях и в значениях слов могут иметь разный логический статус. В частности, различаются ассерция и пресуппозиция. Ассерция – это то, что утверждается. Пресуппозиция – то, что полагается само собой разумеющимся. То есть это своего рода скрытое утверждение. Важнейший признак пресуппозиции состоит в том, что она не попадает под отрицание. Классический пример – глагол промахнуться. Промахнулся – значит не попал в цель. Но при этом стрелял: никто ведь не скажет о человеке, который просто идет по улице, что он промахнулся. Не попал – ассерция, стрелял – пресуппозиция. При отрицании: не промахнулся – все равно означает, что стрелял, то есть эта часть смысла под отрицание не попадает, отрицается же только то, что выстрел был мимо цели. Поэтому, кстати, вовсе не на любой общий вопрос можно ответить да или нет. Ну, с вопросами Навального-то все просто: “Россия будет свободной! Да или нет?” – “Да-а-а!” – “Мы придем еще! Да или нет?” – “Да-а-а-а!” Тьфу, опять я сбиваюсь на митинги! Это у него, кстати, наверно, юридическое. В судах очень любят давить таким образом: ответьте, мол, да или нет. Когда я выступаю в суде в качестве эксперта и какой-нибудь прокурор пытается меня сбить: “Да вы ответьте просто, да или нет”, мне всегда хочется ему сказать: “Ответьте: вы уже перестали бить свою жену, да или нет?” Действительно, ведь он не может ответить нет – это будет значить, что бьет. Но он не может ответить и да, потому что тем самым признает, что раньше бил. А у него и жены-то, может быть, никакой нет.

Пресуппозиции выражаются в языке разными средствами – в том числе и служебными словами, и некоторыми синтаксическими конструкциями. Например, если мы слышим, что, мол, “даже Петя пришел”, то, совершенно не зная, кто он, этот Петя, и куда он пришел, понимаем, что уж от Пети-то этого можно было ожидать в последнюю очередь. Это благодаря слову даже.

Или вот еще смешной пример. В какой-то криминальной телепередаче был сюжет о конфликте, разгоревшемся между соседями. Причина конфликта: некая дама затерроризировала весь подъезд тем, что ее страшные собаки постоянно гуляют без намордника. Показывают соседей, которые наперебой жалуются на собачницу, в ответ она вопит что-то неправдоподобное. А потом темпераментно заявляет: “Я вообще не вру никогда, хоть и была тридцать лет в партии!” Здесь, понятное дело, за счет уступительной конструкции возникает пресуппозиция: партийные часто врут. Прямо это не сказано, но за счет союза хотя – все равно что сказано битым словом.

Но вернемся к глаголам повезти и посчастливиться – и сюда же еще хорошее слово довестись (довелось). Вот чудные довлатовские примеры: “Марусины родители были необходимы в глубоком тылу. Побывать в окопах им не довелось” (Иностранка, 1986), “Но экзаменатор спросил: «Вы читали «Повести Белкина»?” – “Как-то не довелось, – ответил Леня, – вы рекомендуете?” (Заповедник, 1983). Довелось значит следующее: некое хорошее событие могло с человеком и не произойти, но произошло, причем как бы само собой. Мы писали об этих глаголах вместе с Анной Зализняк больше двадцати лет назад. В частности, мы писали, что все три слова указывают на то, что с человеком произошло нечто хорошее, произошло как бы само собой, не благодаря его усилиям.

В случае довелось произошедшее событие является положительным не обязательно само по себе, а, возможно, потому, что оно обогатило жизненный опыт человеку: “Мне довелось побывать на войне”. Довелось – это именно о чем-то, что действительно случилось, но не о том, чего удалось избежать. Не говорят: “Довелось не попасть в аварию, избежать суда, спастись от бомбежки” – потому что не-действие трудно рассматривать как элемент жизненного опыта.

Впрочем, довелось может использоваться и почти безоценочно:

““Справа койка у стены, слева койка.

Ходим вместе через день облучаться,

Вертухай и бывший номер такой-то,

Вот где снова довелось повстречаться!”

(А. Галич. Желание славы)

Однако не о чем-то действительно очень плохом: никто не скажет “Довелось потерять семью во время войны”. В случае посчастливилось речь идет о чем-то очень хорошем, что тоже с большой – даже очень большой – вероятностью могло бы и не произойти, но произошло как бы само собой, причем событие это хорошо не только в качестве элемента жизненного опыта, а просто хорошо. В строчках Галича вместо довелось не могло бы быть посчастливилось.

И повезло. Это слово значит, что в результате случайности произошло что-то хорошее для человека.

Различия между тремя глаголами определяются в первую очередь характером и местом в их смысловой структуре оценочного компонента. Так, главное отличие повезло от двух других слов состоит в том, что здесь оценка находится в ассерции: во фразе “Нам повезло, что сегодня жарко” жара оценивается позитивно, а в “Нам не повезло, что сегодня жарко” человек жару не одобряет. А жарко-то было в обоих случаях. Между тем в посчастливилось и в довелось положительная оценка ситуации при отрицании сохраняется, ср.: “Мне не посчастливилось (не довелось) побывать на Памире”. Не побывал, значит. А Памир-то хорош. Поэтому, кстати, именно повезло может употребляться самостоятельно, в качестве ответной реплики:

“– Такая страшная авария, а он всего лишь сломал ногу.

– Повезло!

Никто не ответил бы: “Довелось!” или “Посчастливилось!”

Совершенно очевидно, что фраза “Мне не посчастливилось поговорить с вами” понимается в том смысле, что разговор не состоялся и это плохо (отрицание действует на ассерцию, пресуппозиция же, а именно оценка разговора с вами как чего-то хорошего, остается неизменной). А вот фраза “Мне не повезло поговорить с вами” имеет другой смысл: разговор-то состоялся, только радости от этого мало. Отрицание относится к оценке, потому что именно она в ассерции.

Замечательно, кстати, что слово посчастливилось имело раньше то же значение, что современное повезло (сейчас такое употребление устарело):

“Раз, – это было за Тереком, – я ездил с абреками отбивать русские табуны; нам не посчастливилось, и мы рассыпались кто куда (М. Лермонтов. Герой нашего времени, 1840).

“Другое дело Федька: этому, кажется, посчастливилось более, чем Петру Степановичу (Ф. Достоевский. Бесы, 1872).

“Нам посчастливилось. Осень выдалась сухая и теплая. Картошку успели выкопать до дождей и наступления холодов (Б. Пастернак. Доктор Живаго, 1957).

Ну а в финале следовало бы сказать что-нибудь о прекрасности нашего языка и хитроумности всех нас, этим языком владеющих. Ну да моим читателям уже не раз доводилось от меня об этом слышать. А кто не читал – что ж, тому не повезло.

[2012]

“Аргументируйте!” – “Аргументирую!”

Кто-то добрый кинул мне в свое время ссылку от Dmitry Butrin (это коммерсантовский журналист и известный блогер):

“3 мая. Да, кстати, забыл совсем. Друзья и коллеги в Администрации президента РФ, приславшие мне официальное приглашение на инаугурацию В. В. Путина в Кремле в Георгиевском зале 7 мая 2012 года! Несмотря на все наши разногласия, я рад, что мы относимся друг к другу корректно и уважительно. Благодарен за приглашение. К моему сожалению, принять его не имею возможности: отговариваюсь занятостью и своим традиционным неучастием в светской жизни (http://www.facebook.com/irina.levontina/posts/408799385811857).

Тут, конечно, вся соль в этом отговариваюсь.

Дело в замечательном свойстве некоторых языковых выражений, которое Дж. Остин назвал перформативностью. Перформативное высказывание – это высказывание, эквивалентное действию, поступку. Произнося перформатив, говорящий совершает (а не описывает или называет) действие. Так, если человек говорит “Поздравляю!” или “Прошу прощения!”, он этими самыми высказываниями и осуществляет соответствующие действия – поздравляет или просит прощения. Если я говорю: “Поздравляю тебя с днем рождения”, то новорожденный может, конечно, ответить: “Ну давай, поздравляй!” – но только в шутку. Если же я говорю: “Вот я как раз сейчас поздравляю бабушку с днем рождения”, это, конечно, не перформативное, а обычное, дескриптивное употребление. Этой фразой я описываю действие, а не совершаю его. Естественно, что перформатив, будучи действием, а не сообщением о действии, не может получить истинностной оценки. Если я говорю “Я обещаю”, можно не поверить моему обещанию, но нельзя его опровергнуть, нельзя сказать: “Нет, ты вовсе не обещаешь!” Перформативов в языке довольно много, например: “Объявляю собрание открытым” (ну, или там “Объявляю вас мужем и женой”), “Предлагаю вам сдаться”, “Поддерживаю предыдущего оратора”, “Выражаем протест” или “Протестуем”, “Отказываюсь!” и т. д. Разумеется, язык тут, по своему обыкновению, весьма прихотлив и избирателен. Например, мне очень нравится формула “Я вас убедительно прошу”. То есть не просто прошу, а сразу прямо так и говорю, что это у меня получается очень убедительно. Или вот интересно: нормально сказать: “Я вас умоляю!” – но невозможно: “Я вас уговариваю!” То есть сказать так можно (например, “Я вас уже три часа уговариваю!”), но это не будет актом уговаривания, в то время как “Я вас умоляю” – это само умоляние и есть. И “Я вас упрашиваю” – тоже никак.

Вот и глагол аргументировать, конечно, не может употребляться перформативно, поэтому так смешно было у Карцева и Ильченко в диалоге про попытку устроить диспут: “Аргументируйте!” – “Аргументирую!” Собственно, языковая игра в примере, с которого я начала, и основана на том, что “отговариваюсь занятостью” выглядит как перформатив, но таковым не является, да и не может, поскольку глагол отговориться предполагает, что человек отказывается от чего-то под благовидным предлогом, а на самом деле просто не хочет этого делать. Поэтому сказать: я, мол, не очень-то хочу, а потому “отказываюсь под благовидным предлогом” – это то, что называется иллокутивным самоубийством. Естественно, что в большинстве случаев перформативы представляют собой глаголы в форме первого лица. Но это необязательно, есть и другие: “Пассажиров просят пройти на посадку”, “Можно вас попросить закрыть окно?” и т. д. Особенно замечательно перформативное употребление существительного просьба: “Нашедшего кошелек просьба передать его на вахту”. Это какой-то синтаксический монстр.

Бывают, однако, довольно сложные случаи. Вот, к примеру, фраза “Дарю!” является ли сама по себе актом дарения? Одна моя подруга рассказывала мне как-то, как ее свекровь решила подарить ей свою шубу. “Дарю”, – говорит. Ну, а что дальше? – спрашиваю я у подруги. Да ничего, отвечает. По-моему, подарить – это положить в пакет и отдать в руки. А так – я же не возьму сама шубу из чужого шкафа. Надо, впрочем, заметить, что про то, что не нужно доставать из шкафа и класть в пакет, бывает, сказать “Дарю!” вполне достаточно, чтобы оно стало подаренным. Например: “Можно я украду твою шутку?” – “Дарю!” Или там: “Дарю тебе этот чудный вечер, это небо, это озеро”. А то еще когда-то песня была:

“Ты узнаешь, что напрасно

Называют Север крайним,

Ты увидишь – он бескрайний,

Я тебе его дарю.

Вполне перформативно. А я еще вспоминаю такую историю. Однажды ко мне обратился за лингвистическим заключением некий человек. Он долго морочил мне голову, всячески надувал щеки, намекал на связи в верхах (мол, мы с Юриймихалычем – а Лужков тогда был еще в полной силе), на перспективы длительного сотрудничества, но я только скучным голосом повторяла: “Ну давайте сначала текст посмотрим…” Он каждый раз говорил: “Да с текстом-то все ясно, я хочу, чтобы вы поняли ситуацию”. Но наконец мне все же удалось настоять на своем, и текст был предъявлен. Суть дела была такова: у нас, мол, с ними договор, но они говорят, что договор расторгнут, хотя он вовсе не расторгнут. Вот, мол, они ссылаются на свое письмо, в котором написали: “По таким-то и таким-то причинам считаем договор расторгнутым”. Так, говорит, если они считают, значит, это всего лишь их субъективное мнение – а на самом деле никакого расторжения договора нет. Ну тут мне пришлось его огорчить, поскольку в данном случае фраза “Считаем договор расторгнутым”, собственно, и представляет собой акт расторжения договора, это то же самое, что “Расторгаем договор”. Уж там имели ли контрагенты право расторгнуть договор в одностороннем порядке, не имели ли они такого права – это как договор составлен. Только значение глагола считать тут ни при чем. Был ужасный скандал, несостоявшийся клиент мгновенно от комплиментов и посулов перешел к угрозам и обвинениям в некомпетентности, а потом наконец удалился со словами: “Я пойду выше!” Что бы это “выше” ни значило, но больше я того человека не видела. Я к тому, что перформативные высказывания могут поджидать нас в самых неожиданных местах.

[2012]

Идеальная чашка

Прихожу я однажды в магазин и вижу: стоят на полке пластиковые баночки с подушечками жвачки (по сорок подушечек в баночке – такие удобно держать в бардачке в машине), а под баночками ценник, на котором, в соответствии с современными синтаксическими обыкновениями, значится: “Орбит сочный арбуз бутылка”, цена, штрих-код. А дальше, как говорит моя коллега колумнистка Керри Брэдшоу (Sex and the City), “я задумалась”. Задумалась я о том, с какого перепугу можно назвать явные и бесспорные баночки бутылками. Разве что из-за того, что жвачку надо вытрясать через дырочку в крышке?

Вообще про банки-бутылки интересный сюжет. Если спросить, чем, собственно, банка отличается от бутылки, все сначала отвечают: “Ну, это очень просто, форма разная”. И начинается:

– У бутылки горлышко всегда длинное.

– Да? А как насчет рижского бальзама? Помните, такие коричневые, керамические? Никто не усомнится, что бутылки, а горлышко у них короткое, короче, чем у многих банок.

– Ну, у бутылки горлышко узкое.

– У рижского бальзама или водки “Журавли”, да даже у стандартной водочной бутылки – конечно. Но вспомним молочные бутылки старого образца. Не современные, от можайского молока, а те, с серебристыми крышечками из фольги. У кефира крышечки были такие изумрудные. Что-то, ряженка, что ли, было в желтую полосочку. У тех бутылок горлышко было широкое. Собственно, и сейчас всякие кефиры и питьевые йогурты продают в бутылках с широким горлышком, только пластиковых. Да что кефиры. У бутылок от вина Paul Masson горло вообще расширяется. В таких удобно крупу хранить.

– Ну сама бутылка высокая, вытянутая вверх, это точно!

– А вот и не обязательно. Бывают и бутылки пузатенькие, даже приплюснутые.

На самом деле все эти признаки есть, только не всегда все представлены сразу. У бутылки от рижского бальзама горлышко и правда короткое, зато оно узкое и сама бутылка высокая. Как и молочная бутылка, и Paul Masson. А у низеньких приплюснутых бутылок зато горлышко узкое и обычно достаточно длинное.

И еще есть интересный признак – основное предназначение. Разумеется, в трехлитровых банках до сих пор еще часто продается сок; конечно, походники при помощи воронки насыпают в пластиковые бутылки крупы. Даже если байдарка перевернется, гречка не пострадает. Но в целом очевидно, что бутылки для жидкостей, а банки для иных субстанций.

Теперь проведем мысленный эксперимент. Бывают такие банки примерно по 600 мл, в которых продаются маринованные грибочки и прочие закуски, – они очень высокие и почти цилиндрические. Возьмем мысленно такую банку и отклеим от нее этикетку. Посмотрим на нее. Это, конечно, банка, любой скажет. Но представим себе, что диаметр донышка остался прежним (сантиметров семь), а высота увеличилась вдвое, то есть стала около 35 см. Этот сосуд назовут явно уже не банкой, а бутылкой. Она будет похожа на бутылку от водки “Цельсий” или китайского сливового вина (та даже менее вытянутая). Если увеличивать высоту постепенно – с какого момента сосуд перестанут называть банкой и начнут называть бутылкой? Тут можно проводить исследования. Еще стоит посмотреть, повлияет ли на выбор номинации, если на сосуд наклеивать этикетку – то “Маслята маринованные”, то “Вино десертное”.

Можно развлечься и построить многофакторное определение бутылки, выстроив иерархию признаков и указав правила, по которым проводится граница, за которой сосуд перестает называться бутылкой. В современной лингвистике для этого случая используется обычно понятие прототипа: описывается прототипический объект или ситуация, с которыми соотносится данное слово, причем часть признаков объекта или ситуации оказываются “слабыми”, а часть необходимыми, инвариантными. Яркий пример такого описания конкретной лексики представлен в классической работе замечательной лингвистки Анны Вежбицкой о чашках и кружках (cups and mugs). Речь идет о том, что у чашки есть инвариантные признаки (она изготовлена для питья горячих жидкостей, и она достаточно мала, чтобы человек мог поднести ее ко рту одной рукой), но у прототипической – “идеальной” – чашки признаков больше: так, у нее есть блюдце, ручка и т. п.

Посмотрим еще на одну пару самых простых слов: есть и пить. Казалось бы, куда уж яснее. Однако попробуем сформулировать. Первое, что приходит в голову, – едят твердое, пьют жидкое. А бульон или кисель? Прямо из чашки их пьют, а если ложкой – никто не скажет, что пьют, скажут, что едят. Правда, если больного поить с ложечки водой, то он все равно пьет, а не ест. Попробуем построить определение на характерных для питья всасывающих движениях. Опять не получится – не только потому, что можно втягивать макаронину. Если человек высасывает сок из мозговой косточки или артишока, никто не скажет, что он пьет. Чтобы пить, жидкость должна быть готова уже заранее, и человек поглощает ее глотками. А кстати, младенец ест или пьет молоко? Если из бутылочки, то и так, и так, а из груди – ест. Конечно, тут можно поговорить о том, что все такие противопоставления, скорее всего, не универсальны, что в разных языках и в разное время действительность членится по-разному. Можно вспомнить фразу “Кушать подано” и сочетание “кушать кофей”: глагол кушать в языке XIX века явно был устроен не так, как современный глагол есть. Но я о другом.

Даже самый незатейливый человек не испытывает никаких затруднений при употреблении слов есть и пить, банка и бутылка (поэтому магазинный ценник, с которого я начала, для меня полная загадка). Между тем, как мы увидели, чтобы правильно использовать эти слова, надо оперировать достаточно сложной системой смысловых признаков, которые подчас весьма трудно формализовать. Эти примеры очень хорошо иллюстрируют то, чем в значительной степени и занимается лингвистика: экстериоризацией, экспликацией, моделированием языковой компетенции. Человек обычно не задумывается, как он подбирает слова, как не задумывается он над тем, почему вода, сливаясь из ванны, закручивается в воронку – и в какую сторону, почему так странно ведет себя попавшая на раскаленную сковородку капля воды. Но коли задумается – нужна целая наука, чтобы это объяснить.

А если кому-то понравилось решать семантические задачки, тому предлагаю сформулировать, чем печенье отличается от пирожного. Только не спешите кричать, что это очень просто. Ну? Консистенция? Размер? Сервировка и упаковка? А?

[2011]

Всякие мелочи

Но все-таки труднее всего анализу поддаются союзы, частицы, предлоги и прочие, как называл их замечательный лингвист Л. В. Щерба, “мелкие слова”.

Вот существует одно из значений союза а то, которое считается причинным: “Сходи в булочную, а то хлеба нет”, “Пойдем домой, а то завтра рано вставать”, “Нет ли у тебя соли, а то у меня кончилась?” Действительно, отсутствие хлеба представлено здесь как причина того, что необходимо идти в булочную, а завтрашнее раннее вставание – как причина решения идти домой. Но почему-то нельзя сказать: “На улице лужи, а то шел дождь”, “У него кашель, а то он промочил ноги”. Между тем, если бы значение союза сводилось здесь к указанию на причину, такого запрета не было бы. Дело в том, что в предложениях с причинным а то во второй части говорящий обосновывает само речевое действие, которое совершал в первой части, или ту мысль, которая была в ней высказана: “Нет ли у тебя соли, а то у меня кончилась?” А то здесь вводит именно пояснение, почему говорящий спрашивает.

Здесь уместно провести некоторую аналогию.

Слово почему в качестве отдельной реплики в русском языке свободно употребляется, если спрашивающий интересуется причиной обсуждаемой ситуации, но не причиной самого речевого акта. Так, нормально:

“– Соль отсырела.

– Почему?

Однако странно:

“– У тебя соль есть?

– Почему? (в смысле, “Почему ты спрашиваешь?”)

Заметим, что формулировка “Почему ты спрашиваешь?” в данной ситуации возможна, неправильно именно изолированное “Почему?”. При этом, скажем, английское Why? или немецкое Warum? свободно используются в подобных контекстах. По-русски же здесь надо использовать другую единицу: “А что?”

“– У тебя соль есть?

– А что?

А что, в свою очередь, не используется в вопросе об объективной причине. Таким образом, как мы видим, и другие русские средства выражения причинного значения могут быть чувствительны к различию между причиной ситуации и мотивировкой речевого акта.

Но это еще не все. Рассмотрим следующий пример: “Хорошо, что ты приехал, а то я так скучала”. Это абсолютно естественная и очень типичная фраза. Говорящий делает некоторое оценочное высказывание и затем обосновывает свою оценку. Теперь попробуем это высказывание немного изменить: “Жаль, что он уехал, а то с ним было так весело”. Почему же эта фраза неудачна? Ведь на первый взгляд смысловое соотношение между частями совершенно такое же. Почему плохо “Не закрывай окно, а то воздух такой чудесный”, хотя хорошо “Не закрывай окно, а то душно”? Можно заметить, что в правильных примерах во второй части речь идет, грубо говоря, о чем-то плохом, во всяком случае, о ситуации, которая сулит что-то нежелательное (стремлением избежать нежелательного говорящий и объясняет свое высказывание), тогда как в неправильных – о хорошем. Идея нежелательной перспективы сближает “причинное” а то с другим значением этого союза – значением угрозы/предупреждения: “Перестань кричать, а то я уйду”. Интересно, что в этом случае могут использоваться и союз а то, и союз а не то (а также или, иначе, в противном случае):

“Иди в дом, а то <а не то> замерзнешь.

Иди в дом, а то <а не то> холодно.

В обеих фразах в первой части говорится о том, что надо совершить определенное действие, во второй – указывается на что-то плохое, что будет иметь место, если этого не сделать. Только в случае “а то замерзнешь” неприятное указано прямо, тогда годится и а не то, а во втором примере мысль о возможности неприятных последствий является так называемой прагматической импликатурой (сообщается, что холодно, а слушающий уж сам понимает, что он может замерзнуть). И тут а не то не годится.

Ясно, что логически, а вероятно, и исторически, “причинное” значение а то является развитием “угрозительно-предупредительного”.

Вот такие жгучие тайны хранит самый обычный союз. И ведь мы как-то его употребляем, совершенно не затрудняясь. Удивительно.

[2019]

Спроси, переспроси меня…

Да, очень я люблю думать о языке обыденном, каждодневном – живом и теплом. И в частности, как раз о всяких мелких словечках в нем.

Вот, к примеру, в разговорной речи есть замечательное употребление слова что: “Ты что, с нами идешь?”; “Ее муж…” – “А она что, замужем?”, “Ты что, издеваешься?”

По значению это что очень похоже на разве. Действительно, в наши первые два примера легко подставить разве: по смыслу. В первом случае говорящий готов счесть, что издевается, во втором это кажется ему малоправдоподобным. Что и разве подразумевают разные установки. Говорящий воспринял какую-то новую и неожиданную информацию и в случае что склонен, хотя и с некоторым усилием, признать, что некая ситуация имеет место. В случае разве он не готов сразу это признать.

На что похожа частица что ли (эти две частицы могут употребляться и совместно): “Ты с нами, что ли, идешь?”, “Ты издеваешься, что ли?”, “А она что, замужем, что ли?”

Но что ли, в отличие от что, скорее подразумевает, что у говорящего, в общем-то, не было каких-либо специальных ожиданий, он получил информацию, она для него просто новая, поэтому он хочет удостовериться, что правильно ее воспринял. Или, возможно, она даже не новая, а неточная или позабытая: “Какой дом – пятый, что ли?”, “Где поворачивать, здесь, что ли?” Естественно, что здесь неуместно.

Из сказанного выше следует: с частицей разве частица что ли не должна хорошо сочетаться (они выражают противоположные установки говорящего в отношении готовности принять новую информацию). И действительно, эти две частицы не выступают совместно: невозможно “А она разве замужем, что ли?”

Есть еще похожая единица ну что: “Ну что, ты с нами идешь?” Правда, “Ты издеваешься, что ли?” не очень похоже на “Ну что, ты издеваешься?” Ну что подводит итог предшествующей дискуссии, размышлениям, наблюдениям или ожиданию. И в данном случае не очень существенно, содержит ли реплика вопрос, сообщение или побуждение: “Ну что, я поехал”, “Ну что, давай звони”.

Гораздо интереснее сравнить наше что с похожим употреблением как: “Ты как, с нами идешь?” А в другой нашей фразе как невозможно: “Ты как, издеваешься?”

Как, подобно что ли, подразумевает, что говорящий не имел заранее никаких ожиданий. Но если что ли означает, что говорящий узнал нечто, что заставляет его о чем-то подозревать, то как не указывает на получение какой-то новой информации. Для говорящего существует альтернатива, и он хочет узнать, какой из двух вариантов имеет место. Поэтому вполне естественно: “Ты как, с нами идешь или нет <или дома остаешься>?” Ни что, ни что ли в этой фразе невозможны.

Тут важно вот что. В таких словах, как разве и неужели, а также и наших что и что ли, есть идея конфликта между представлениями, имевшимися у говорящего до момента речи, и информацией, полученной им непосредственно перед этим моментом. Например, у дамы в голове было представление, что она сейчас пойдет с подружкой в кафе и славно там с нею пощебечет, обсудит важные проблемы, касающиеся маникюра или личной жизни этой самой подружки. Надевает она сапоги в коридоре и вдруг смотрит: муж как ни в чем не бывало шарф наматывает. Или он прямо говорит: подожди, я только телефон возьму. То есть она получила некую новую информацию, которая заставляет ее заподозрить, что ранее имевшееся представление не совсем правильно: будет прогулка втроем. Поэтому она и пытается своим вопросом прояснить ситуацию (“Ты разве с нами идешь?”) или просто выразить изумление (“Неужели ты с нами идешь?”). Эти частицы поэтому часто формируют ответную реплику (ведь информация, полученная непосредственно перед моментом речи, скорее всего, содержалась в предшествующей реплике собеседника).

Что же касается частицы как, она такого конфликта не подразумевает – и совершенно закономерным образом не обязана использоваться в ответных репликах. Более того, такое ее использование затруднено: “Ее муж…” – “А она как, замужем?” Такое возможно, только если вторая реплика не является собственно ответом на первую, а связана с нею по смыслу более опосредованно: “Хочешь с ней познакомиться?” – “А она как, замужем?” Второй говорящий не отвечает на поставленный вопрос, а хочет для ответа на него получить дополнительные сведения.

И ведь это далеко не все возможности, которые нам в этом месте предоставляет русский язык. В большинстве случаев говорящие по-русски не ограничатся сухим вопросом: “Ты с нами идешь?”, а как-то усложнят его: “Разве/неужели ты с нами идешь?”, или “Ты что/чо, с нами идешь?”, или “Ты как, с нами идешь?”, или “Ну как, ты с нами идешь?”, или “Ты с нами, что ли, идешь?” А то еще можно: “Ты случайно/случаем/часом с нами не идешь?” или же: “Ты с нами идешь или как/или что/или где?” Можно и добавить сразу несколько ингредиентов (не любых, конечно): “А ты что, разве с нами идешь, что ли?” И главное – каждый вариант будет чем-то хоть чуть-чуть да отличаться по смыслу.

А есть еще вопросы, как их называют, специальные (частные): “Ты когда приедешь?” Вряд ли кто-то ответит: “Да”. В норме, во всяком случае. Такие вопросы задаются при помощи особых вопросительных местоимений, в русском языке чаще всего с буквой “к”: кто, какой, когда и пр. (есть еще, например, что, чей, где, но там в анамнезе тоже “к”). Кстати, скажем, в английском на этом месте “wh” (What? Who? Why?). Так вот для таких предложений русский язык тоже располагает целым арсеналом частиц и прочих “мелких слов”. Мы можем для вящей выразительности насовать в специальный вопрос всяких это, еще, так, там, такой, вдруг практически в неограниченном количестве: “Не скажу! Это еще почему?” – “Потому что все равно вырежут”; “Это что еще за бред? – спросил, морща лицо, Воланд. – Какой такой Римский? Что это еще за чепуха?”; “«Как так нет музыкального слуха?» – возмутится народный эстрадно-симфонический певец Муслим Магомаев”; “Почему вдруг мне срочная телеграмма? Почему вдруг именно мне?”

Очень часто цель спрашивающего вовсе не состоит в получении дополнительной информации или, по крайней мере, не сводится к ее получению. Главное в этом случае – то, что человек выражает свое неприятие уже полученной информации: “«Тогда привезу тебе испанскую метлу». – «Что еще за испанскую?» – буркнула она”. Ясно, что героиня едва ли пыталась выяснить поточнее, из какой именно части Испании будет метла.

Надо, впрочем, заметить, что и без дополнительных частиц вопросительные слова могут в подобных случаях выбираться произвольно. На крик: “Я упала со стула!” – близкий человек может в ужасе воскликнуть: “Как упала?” или “С какого стула?” И это будет одно и то же, потому что какая разница. Наше семейное предание гласит, что дед в такой ситуации – в отчаянии, что бабушка не отвечает, а только стонет, – кричал: “Что ты молчишь??? Я тебя спрашиваю, с какого стула???” Вот хороший пример на эту тему: “«Как под арестом?! – кричит человек, в волнении срывая с себя шляпу (должно быть, это Рябинин. – Под каким еще, к черту, арестом?!» Ему бесстрастно поясняют, под каким” (А. Волос. Недвижимость, 1981).

Обычно на подобные вопросы спрашивающий получает “пустые” ответы: “Какой?” – “Да вот такой / Обычный / Какой надо”; “Как?” – “А так / Обыкновенно / Очень просто” и т. п. Напротив, не пустой ответ в подобном случае может выглядеть некооперативным, даже конфликтным: “Он уехал”. – “Как так уехал?” – “На метро”.

Вопросительные слова в подобных случаях часто взаимозаменимы. Даже неподходящие какое и какой часто используются в таких контекстах наряду с другими местоимениями: “Сережа / поехали. / Какой поехали? Смотри фильм какой идет. / Какой еще фильм?” В принципе, на реплику “Поехали!” можно получить раздраженный ответ: “Какой поехали? / Какое поехали? / Как так поехали? / Куда (это) поехали? / Чего (с чего) это вдруг поехали? / Где поехали? С какой это стати поехали?” и т. п. Все эти высказывания функционально очень близки.

Хотя, конечно, и в таких контекстах какие-то смысловые различия между разными словами сохраняются. Так, “Какой поехали?” или “Где поехали?” в первую очередь указывают на то, что нет объективных предпосылок для отъезда. Скажем, жена хлопочет, посуда не помыта, вещи не собраны, а муж сидит со скучающим видом и поторапливает: поехали, мол. А “Чего это / С какой стати поехали?” скорее указывает на неодобрение говорящим реплики собеседника “Поехали!”. Скорее всего, у человека вообще совершенно другие планы были. Фразы “Какие еще три часа?” и “Какие там три часа?” тоже не вполне синонимичны. С еще фраза выражает оценку предшествующей реплики собеседника как абсурдной или совершенно неуместной, а с там – указывает на то, что собеседник, по мнению говорящего, сильно ошибся в оценке продолжительности. Оно и понятно: ведь основная идея слова там – это “далеко”. В данном случае получается, что далеко от истины. Помню, как в диалектологической экспедиции в Архангельской области старушка говорила мне: “Ошиблась, далёко ошиблась!”

[2014]

Жидконогая козявочка-букашечка

На работе я занимаюсь тем, что пишу словарные статьи. Собственно, весь наш сектор теоретической семантики ИРЯ им. В. В. Виноградова РАН работает над составлением словарей. Словарь – жанр строгий, и все соображения, которые возникают по поводу того или иного слова, туда не впихнешь. Так я вам расскажу.

Недавно мне попалось чудное слово букашка. Букашка – это обычно маленький жучок, ну, необязательно прямо жучок, но кто-то похожий по форме. Божья коровка или светлячок – типичные букашки, а серьезные жуки типа майского или навозного – уже не букашки. Иногда, впрочем, под букашками подразумевают и других насекомых: “Поставьте эту жижу в колбе на подоконник на солнце, и через час в ней появится рой зеленых букашек” (М. Шишкин. Всех ожидает одна ночь, 1993). А часто букашка в русском языке – это не что-то конкретное, а просто самое мелкое живое существо: “Нет ни одного человека на земле, ни одной букашки, ни одной твари, которая бы любила тебя” (М. Милованов. Естественный отбор, 2001); “Ведь любое существо, любая букашка потому и живет, что двигается” (С. Залыгин. После инфаркта, 1999). Букашка при этом – что-то очень безобидное, не клоп, скажем, и в следующем примере клещ назван букашкой иронически:

Клещ! – милая такая букашка. Способна тридцать лет проваляться без воды и пищи в совершенно иссохшем виде. А стоит ее положить на живое, как она и сама немедленно оживает и начинает пить кровь (А. Волос. Недвижимость, 2001).

А то есть еще забавное слово козявка. Тут с биологической точки зрения еще менее понятно, кто это (подчеркну еще раз, не в терминологическом, а в общеязыковом смысле, а так-то у биологов бывают всякие неизвестные широкой публике мавританские козявки). Ну, если букашка – это скорее такое кругленькое, то козявка – скорее такое зелененькое с ножками. Например, похожее на кузнечика, но маленькое. Ну необязательно зелененькое, необязательно как кузнечик, но не округлое. Вот характерный пример:

“Да, еще перед отъездом он попытался расспросить тетку Люсю про Олегову татуировку: что это за козявки такие?

– Не козявки, а иероглифы! – строго поправила она (К. Тахтамышев. Айкара, 2002).

Никому ведь не пришло бы в голову сравнить иероглифы с букашками. Ну и другое, детское значение слова козявка говорит само за себя. Не будем тут вдаваться в малоаппетитные подробности.

Здесь хорошо видно, как отличается так называемая наивная, или языковая, картина мира от так называемой научной. Бывают такие показательные фрагменты. Например, известная языковая псевдобиологическая классификация плодов. Противопоставления между фруктами и овощами или фруктами и ягодами основаны, в частности, на совсем не биологических признаках: кладут ли это в рот целиком или откусывают, едят с солью или с сахаром, в начале обеда или на десерт. И было бы ошибкой думать, что такие признаки всегда обусловлены объективными характеристиками объектов. Это ведь у нас помидор считается овощем, а в Китае помидорчики подают на тарелке с фруктами и засахаривают.

Вот так и тут. Забавный такой фрагмент онтологии – класс букашек и класс козявок среди мелких сущностей. Но интересно еще и другое. У этих слов, а также и у других слов, обозначающих насекомых, паукообразных и прочую мелочь, разный ассоциативный потенциал. Ну, пауков отбрасываем сразу, у них яркий и совершенно специфический образ из-за этой их паутины. Оставим также и клопов, и комаров с мухами, с ними тоже у человека свои личные отношения. Но вот остальные…

С одной стороны, понятно, все они маленькие, их можно легко смахнуть или раздавить, поэтому они ассоциируются с идеей ничтожности и пренебрежимости. Но дальше начинаются различия.

Букашка – да, мелкая, да, говорят: “Он тебя раздавит как букашку”. Но особого презрения она не вызывает, а может даже ассоциироваться с тихой радостью жизни. Букашка – своего рода квант живого: “Даже когда букашка на земле умирает, меняется что-то на земле, меняется…” (М. Анчаров. Как птица Гаруда, 1989).

Козявка – если посмотреть много примеров из текстов, это хорошо видно – чуть более зловредна, чем букашка. В козявке просматривается какая-то неподобающая при таком размере претензия, что ли:

“Главное – она. Ничтожество, козявка, а самомнение – во! Будто весь мир осчастливила, что за Вальку вышла.

– Мне она показалась скромной девушкой.

– Нахалка, каких мало (И. Грекова. Перелом, 1990).

“– Ничтожества! Мелкие твари! Козявки! “Я полагаю…” Кто вы такие, чтоб полагать! (В. Войнович. Претендент на престол, 1989)

“Получается так – мы мелкие козявки и подлецы, а ты Каин и Манфред… (Вен. Ерофеев. Москва – Петушки, 1973)

А кроме того, у козявки есть другая ассоциация. Говорят “Она еще козявка” – в смысле “очень юная”.

Понятно, что вошь – это уже нечто гораздо более презренное и сугубо отвратительное. Вспомним формулировку Раскольникова “эстетическая вошь”. Обозвать человека вошью – совсем не то же, что назвать его букашкой.

Когда человека называют насекомым – имеют в виду даже не столько его ничтожность, сколько его злость, примитивность и низкую организацию: “Развратнейший и в сладострастии своем часто жестокий, как злое насекомое, Федор Павлович” (Ф. М. Достоевский. Братья Карамазовы). И еще оттуда же: “Любил разврат, любил и срам разврата. Любил жестокость, разве я не клоп, не злое насекомое? Сказано – Карамазов!” Или вот другое: “Долго молча меня разглядывал, потом сказал в высшей степени неприязненно: – Маленькое, глупое, злое насекомое! И вредное притом! Как тебе не стыдно было отца обманывать?” (Ю. Герман. Дорогой мой человек, 1962).

Идея ничтожности, пожалуй, в самом чистом виде представлена в словах червь, червяк. Оно и понятно: червяк выглядит совсем примитивным и не страшным, хотя и неприятным, у него нет ножек, чтобы убежать, крыльев, чтобы улететь, рта, чтобы укусить, да даже глаз нет, чтобы увидеть. Ну, все помнят, конечно, у Державина:

“…Я телом в прахе истлеваю,

Умом громам повелеваю,

Я царь – я раб – я червь – я бог!

(Бог)

Или вот еще пример: “Что ж ты, судиться, что ли, со мной будешь? Так ты знай, что ты червяк. Захочу – помилую, захочу – раздавлю” (А. Н. Островский. Гроза).

И в заключение – еще один пример, который подтверждает, что у разных мелких тварей в языке свои образные возможности:

“Русская Прага” нам не открыла своих объятий: там главенствовали Чириков, Немирович-Данченко, Ляцкий и их жены, и для них я была не более букашки, а Ходасевич – неведомого и отчасти опасного происхождения червяком (Н. Берберова. Курсив мой, 1972).

[2012]

Не только в химии

Весной 2012 года я обнаружила в интернете странную фразу. Она много раз повторялась в разных публикациях – вот, например, Пресс-релиз РОДП “Яблоко”: “Митинг 4 февраля примет резолюцию о снятии Явлинского с выборов” (http://yablor.ru/blogs/press-reliz-rodp-yabloko-miting-4-fevralya-primet-/2288796). Понять эту фразу можно было только одним образом: что митинг примет резолюцию, в соответствии с которой Явлинский должен быть снят с выборов на должность президента. Это было абсурдно: во-первых, митинг не может снять кандидата с выборов, во-вторых, речь шла о белоленточном митинге, так что наезжать на Явлинского ему никакого резона не было. И в-третьих, Явлинский к тому моменту был с дистанции уже снят, так что какие уж тут резолюции. Ну конечно, через секунду я поняла, что речь идет, наоборот, о резолюции, которая должна осудить снятие Явлинского. В том же пресс-релизе, в частности, дальше говорится: “Оргкомитет митинга и шествия 4 февраля принял решение подготовить резолюцию с требованием регистрации Григория Явлинского кандидатом в президенты РФ”.

Понятно, что авторы просто неудачно выразились. Надо было бы сказать “резолюция по поводу снятия Явлинского с выборов” – тогда это имело бы нужный смысл.

И вот теперь наука.

В лингвистике – а не только в химии – есть очень важное понятие валентности. Валентность – это способность слова подчинять себе слово, группу слов или предложение, которые соответствуют обязательному участнику ситуации. Участник понимается широко. Например, ситуация, описываемая глаголом выменять, такова, что в ней есть четыре обязательных участника. Выменивает всегда кто-то у кого-то (это два) и что-то (три) на что-то (четыре). Даже если в конкретном высказывании какой-то из участников может быть и не указан, ясно, что описать суть выменивания, не упоминая четырех участников, невозможно. Эти четыре роли можно назвать. Тот, кто выменивает, – субъект, тот, у кого он берет одну вещь и кому отдает другую, – контрагент. То, что он выменивает, – это главный объект, а на что – второй объект. Валентность субъекта замещается у глагола выменять именительным падежом, валентность контрагента – сочетанием предлога у с родительным, валентности объектов – винительным и сочетанием предлога на с винительным соответственно. Это еще называют моделью управления слова.

Я привела простой случай, а есть и очень сложные. Типов валентностей много, не всегда их можно четко обозначить. У иных слов есть множество способов замещения разных валентностей, валентности могут расщепляться, совмещаться и т. д. – я про это здесь рассказывать не буду.

Так вот, у глаголов речи, у слов, обозначающих разного рода высказывания и тексты, помимо валентностей субъекта (говорящего) и адресата, есть две интересные валентности: темы и содержания. Например: “рассказал о тундре” (тема) – “рассказал, что недавно вернулся из тундры” (содержание). “Басня о Вороне и Лисице” (тема) – “басня о том, как мартышка пыталась надеть очки” (содержание). В ряде случаев сразу можно сказать, тема перед нами или содержание: например, если сказано по поводу, насчет, на предмет, на тему – ясное дело, это тема. А если о том, как… – это содержание. Но зачастую они выражаются внешне одинаково. Например, “сообщение о победе нашей команды” – это сообщение о том, что имела место победа, что команда победила. То есть это содержание. Но вот “стихи о любви” – это не стихи о том, что любовь имеет место. Любовь здесь – тема, а уж что о ней говорится, так это мало ли. Конечно, разные слова устроены не одинаково. Например, у слов разговаривать или там беседовать будет только валентность темы: разговаривать или беседовать о чем-то. А у слов типа выговорить – наоборот, никакой темы, только содержание.

Мы, кстати, как-то раз на работе долго обсуждали, как нужно описывать модель управления слова басня и прочих обозначений литературных жанров. И история про Явлинского показывает, что в словарном описании слова резолюция нужно очень аккуратно описать, как заполняются его валентности.

А вот аналогичная история уже 2015 года, только тут телеканал “Звезда” явно нарочно подмухлевал с валентностями, чтобы, как бы и не соврав, ввести в заблуждение. Заголовок новости: “Президент Хорватии приняла решение о поездке в Москву на 9 мая”. Сама новость: “Президент Хорватии Колинда Грабар-Китарович отказалась приехать в Москву на праздничные мероприятия по случаю 70-летия Победы” (http://tvzvezda.ru/news/vstrane_i_mire/content/201504100210-t05q.htm). Те, кто прочтет только заголовок, так и останутся, как говорил Некрасов, в обаянии – сочтут, что красотка президент уже пакует чемоданы. А это она по поводу поездки, оказывается, приняла решение. Решила не ехать. Ну, с предлогом чуть-чуть промахнулись, извините.

И еще один языковой казус, в основе которого лежит неразличение темы и содержания. Я прочитала на сайте “Эха Москвы” некий текст Владимира Соловьева: “Беседа с Патриархом Кириллом – о часах, квартире и русской речи” (23:40 01.04.2012), замечательный не только выражениями типа “Святейшество сказало”. Текст очень странный: интервью – не интервью. Вроде как пересказ беседы (запись не велась). При этом целые фрагменты оформлены как прямая речь. Автор сделал все, чтобы напустить туману: непонятно, что он сам считает, а что сказал Патриарх. В частности, Соловьев ловко использовал для этого синтаксическую неоднозначность. Вот, например, что там написано:

“Мы говорили о многом. Мы говорили о проблеме духовности, мы говорили о том, что Церкви необходимо заниматься миссионерской деятельностью. При том, что я иудей. Мы говорили о том, что, к сожалению, люди, которые говорят от имени Церкви, зачастую это делают ужасающе и бросают тень на сами церковные идеи, что, к сожалению, таких людей, как Даниил Сысоев, сейчас в публичном поле крайне мало (http://www.echomsk.spb.ru/blogs/treli/5272.php?utm_source=twitterfeed&utm_medium=twitter).

Замечательны эти “мы говорили о том”. Вроде как не то чтобы прямо так и говорили, а вот что-то на эту тему. Не написано ведь: “Патриарх сказал, что…”, “Я возразил, что…” А с другой стороны, создается впечатление, что это как бы Патриарх так и сказал, что, мол, “к сожалению, люди, которые говорят от имени Церкви, зачастую это делают ужасающе и бросают тень на сами церковные идеи”. Это вроде как Патриарх сожалеет. В общем, лукавый текст, использующий лукавство языка.

А кстати, о теме. Очень забавно сейчас используется выражение ни о чем: “В магазин сходила – ни о чем: денег потратила кучу, а что купила?”, “Новая учительница музыки вообще ни о чем”. Ни о чем здесь – значит, без толку, без смысла, без особых достоинств.

[2012]

Русский национальный

Вот уже более десяти лет существует Национальный корпус русского языка. НКРЯ – “это информационно-справочная система, основанная на собрании русских текстов в электронной форме”. Сейчас общий объем Корпуса – более 500 млн слов. Делает его блестящая команда лингвистов – специалистов по так называемой корпусной лингвистике, при участии разных организаций, прежде всего Яндекса и Института русского языка им. В. В. Виноградова РАН. Отметим, что в мире корпусная лингвистика вообще сейчас бурно развивается, ср., например, один из образцовых корпусов – Британский национальный корпус (BNC).

Корпус – не просто большое собрание текстов. Это собрание сбалансированное (тексты разного типа отобраны в определенной пропорции). К тому же для конкретной задачи можно выбрать тексты того или иного жанра, времени и т. п. Например, можно задать такой подкорпус: поэтические тексты с автором – женщиной до 1950 года рождения. Искать по массиву текстов можно определенную словоформу или сочетание слов, а также два или более слов, находящихся в тексте на указанном расстоянии друг от друга, а также можно задать не слово, а грамматическую форму (допустим, чтобы изучить модель управления глагола). И много еще чего можно делать. И разумеется, со всяческой статистикой.

Например, когда я пыталась выяснить, как за последние сто лет изменилось произношение слова артель (о нем есть рассказ в этой книжке), я воспользовалась, в частности, МУРКО – мультимедийным корпусом, входящим в НКРЯ. Как же было здорово, нажав кнопку, моментально получить одиннадцать отрывочков из фильмов, где это слово произносят! Замечательно, что Корпус всё растет и растет, а его поисковые инструменты всё изощряются и изощряются. Собственно, это можно посмотреть на сайте НКРЯ – http://www.ruscorpora.ru.

С появлением НКРЯ жизнь лингвистов-русистов очень украсилась. То, на что у нас раньше уходили годы (выискивание примеров по текстам, сортировка пыльных карточек с выписанными контекстами), теперь достигается за несколько секунд и в гораздо большем объеме. А для лексикографов настала просто райская жизнь! Правда, замечу, что это привело и к появлению большого количества лингвистических работ, выполненных по принципу “наливай и пей”: прогоняешь какое-нибудь слово через Корпус – и готово дело. А там есть еще такая чудная кнопочка – “Показать распределение по годам”. Нажимаешь – и выскакивает красивый график. И пожалуйста – научная статья: вот, мол, такое-то слово, в такие-то годы столько-то, вот столько-то процентов во множественном числе, а в таком-то жанре столько-то. Хочется спросить: “И?” В молодом поколении лингвистов многие убеждены, что именно так выглядит настоящая наука, а, скажем, проводимый вручную тонкий семантический анализ – так, пережитки прошлого. Ну да ничего, будем надеяться, что это детская болезнь и она пройдет.

Помимо собственно научной работы, Корпус еще изумителен тем, что теперь можно получать какие-то предварительные ответы на возникающие в ходе жизни лингвистические вопросы. Дело в том, что наш индивидуальный языковой опыт очень ограничен и обычно слабо отрефлектирован. И Корпус позволяет нам выйти за его пределы. Приведу несколько примеров из последнего времени.

Подруга-редактор спросила меня, насколько вообще допустимо тавтологическое сочетание “денежные купюры”. Это очень легкий вопрос для Корпуса (денежный + купюра на расстоянии 1 – то есть рядом). Оказывается, такое встречается нечасто (48 вхождений при том, что само слово купюра зафиксировано 1430 раз), но, в частности, и у хороших авторов: С. Довлатова, И. Грековой, В. Дудинцева, А. Азольского, Д. Рубиной и др. Ну а дальше – дальше каждый сам решает, достаточные ли это для него авторитеты.

Или вот в последнее время многие заметили, что помимо нормативного варианта в Донбассе и из Донбасса в литературной речи начал распространяться вариант на Донбассе и с Донбасса (понятное дело, региональное влияние). Тут надо заметить, что как раз в данном случае провести серьезное социолингвистическое исследование с привязкой к территориям НКРЯ (пока) возможности не дает. В рассказе про поребрик (он тоже есть в этой книжке) я упоминала некоторые другие инструменты, которые можно тут использовать. Но Корпус позволяет быстро прикинуть, действительно ли раньше в литературной речи такого не встречалось. Как выражался В. С. Черномырдин, “Сроду такого не было, и вот опять то же самое”. Вообще-то этот вариант и раньше встречался – и у приличных авторов:

“Мои родители, которые всю жизнь зачем-то колесили по всем доступным им пространствам, привезли меня из Таджикистана в город Первомайск на Донбассе (В. Войнович. Замысел, 1999).

“Бабка моя даже завидовала, что сестра успела походить в мехах и бриллиантах, пока она с мужем работала то в Карелии, то на Донбассе (В. Курбатов. Дорога в объезд, 1999).

“Так на Донбассе и остался на эту зиму: что-то там с железными дорогами (И. Ратушинская. Одесситы, 1998).

Но, конечно, довольно редко, в Донбассе – во много раз чаще.

Интересно, что аналогичное с Донбасса попадается почаще, причем есть и довольно старые примеры:

“Я вот мастер коксовых печей, с Донбасса, а приехал сюда – печей-то еще не построили, послали меня на работу в профорганизацию (А. Г. Малышкин. Люди из захолустья, 1938).

“Я еще мог бы понять, если наша армия послана для демонстрации, чтобы любой ценой оттянуть силы белых с Донбасса (А. Н. Толстой. Хмурое утро, 1941).

Но у Лимонова, например, более стандартно:

“Маленький гениальный еврей, недоучившийся в Горном институте, бежал в Харьков из Донбасса, где он вот уже несколько лет работал мастером на шахте (Молодой негодяй, 1985).

Я очень люблю пользоваться поэтическим корпусом НКРЯ для уточнения вопросов, связанных с ударением (слава русской силлабо-тонике!). Недавно по понятному поводу (как раз соткался из злобы, невежества и серой паутины термин национал-предатели) в сети обсуждали стихотворение Демьяна Бедного 1923 года “Социал-траурным предателям”:

“В бессильном трауре немецкая столица,

Повсюду траурные лица.

Что ни процессия, то – вот она, гляди! –

Колонна социал-прохвостов впереди,

Предатели! Трусы! Забейте ватой уши

И трауром густым закройте зеркала:

Вы обнажили догола

Свой развращенный ум и слякотные души!

Многие обратили внимание на странное ударение трусы́ вместо трэсы. Народ очень веселился, шутил, что, мол, с бельем все очень логично выходит – трусы’ обнажили догола свой развращенный ум. В общем, поэта каждый может обидеть, но Корпус говорит нам, что такой вариант ударения у этого слова был:

“Фелицы слава, слава Бога,

Который брани усмирил,

…………………..

Который оком лучезарным

Шутам, трусбм, неблагодарным

И праведным свой свет дарит.

(Г. Р. Державин. Фелица, 1782)

Что забывших про долг и про честь

Беглецов и предателей много

У несчастной их родины есть;

Что трусув малодушных не счесть;

Но что больше всего равнодушных,

Беззаботно насилью послушных.

(М. О. Цетлин [Амари]. Аист, 1906)

Разумеется, это не ответ на вопрос, почему у Демьяна Бедного такое ударение: тут надо было бы подробнее смотреть диалекты, исследовать его язык, надо изучить историю этого слова. Но мы можем сразу сказать, что не то чтобы тут поэт переставил ударение, чтобы слово влезло в стих, не станем дразнить его, как у Горького Настя Барона: “Не было этого! Ничего не было!” Я ужасно не люблю, когда в сети такие Насти авторитетно заявляют: так, мол, никогда не говорили, такого не бывает, да еще и объясняют почему. У меня всегда в таких случаях рука сама так и тянется к закладке “НКРЯ”. Хорошо, что она есть.

[2014]

Задачи и загадки

Когда-то давно я придумала лингвистическую задачу, которую до сих пор нескромно нахожу весьма изящной. Звучит она так: требуется перевести с древнерусского на латынь слово инде. Только это задача не для лингвистов. А то я тогда же загадала ее своему коллеге и другу Сереже Крылову, и он, разумеется, не затруднился с ответом, но и не оценил красоту игры. Когда же я стала объяснять, в чем тут дело, он сказал: “Да я просто перевел…” Имеется, конечно, в виду, что перевести надо аналитическим путем, не зная ни одного языка, ни другого. Тут ничего не требуется, кроме знакомства с русским языком и некоторых общекультурных сведений.

Для начала надо догадаться, что значит инде. Сообразить нетрудно, потому что слово это, подобно многим другим местоименным словечкам, сложено, как из конструктора, из вполне вычленимых элементов. Посмотрим на вопросительные слова русского языка: к-то, к-акой, к-уда, к-огда, с-к-олько, к-оторый. Все это к-слова. Правда, в некоторых к замаскировано: чей (тут чередование к/ч, как рука/ручной), где (к-де, тут просто на письме передано озвончение нашего к перед д). А вот многие указательные слова – те на т: тот, такой, туда, тогда и т. п. Кстати, по-английски похоже: вопросительные wh-слова и указательные th-слова (what? why? where? which? this, there и т. п.). Теперь сравним пары: куда – туда, когда – тогда, какой – такой. Ясно, что вторые части у них одинаковые. Немного менее очевидно это в случае где (как мы уже знаем, это кде) и здесь (это сь-де-сь). З – это на самом деле передается на письме озвончение с перед д. Это то же указательное сь, что в слове сей. Ну, и конец немного запутывает, но все равно мы теперь видим, что -де – это на тему места. И, взглянув на наше инде, понимаем, что оно состоит из уже понятного нам -де и ин-, вообще совершенно ясного. Ин- – это как в словах иной, иначе. Итак, инде значит в другом месте. Скажем, в итальянском очень похоже: dove – “где”, а altrove – “инде”. В другом месте то есть.

Очень жаль, что в современном русском языке нет слова инде. Из-за этого совершенно невозможно нормально перевести на русский название романа М. Кундеры, которое по-английски звучит как Life is elsewhere. По-немецки здесь будет слово anderswo, по-итальянски уже знакомое нам altrove. Мы же совершенные сироты – а ведь как славно было бы: “Жизнь инде”.

Теперь перейдем ко второй части задачи: как же перевести это на латынь? Здесь подобный способ рассуждения нам не поможет, если мы незнакомы с латинскими местоимениями. Тут надо танцевать от того, что многие латинские слова используются в разных языках. И вот есть такое очень известное слово, которое как раз буквально означает “в другом месте”. В другом месте человек был, когда совершалось преступление, поэтому он не мог его совершить. Догадались? Конечно, это алиби. Слово alibi, кстати, тоже хорошо распадается на части.

Я вспомнила старую задачу, потому что опять задумалась о разного рода играх с местоименными словами. А задумалась я из-за подруги, которая гостила у меня на даче. Подруга стала жаловаться на то, как ее раздражает новое слово по-любому. Я садистически поинтересовалась, как она относится к вариантам полюбас и полюбэ. Ее аж передернуло.

Ну, полюбас и полюбэ – это ладно, это действительно чисто сленговые варианты. Но вот слово по-любому (есть еще орфоргафический вариант полюбому, однако он противоречит правилам русской орфографии, поскольку слова на по-…ому/ему или -ски пишутся через дефис: по-моему, по-дружески) ставит меня в тупик. Дело в том, что, если разобраться, по смыслу это слово очень нужное, полезное. Оно соответствует популярному английскому anyway, без которого по-английски вообще трудно говорить и которое часто используется в качестве слова-паразита. В этом качестве оно помогает как бы отсечь предыдущую часть разговора и дает возможность не особо заботиться о том, насколько то, что ты собираешься сказать, логически связано с предшествующим. В полнозначном же своем употреблении anyway близко к русским оборотам как бы то ни было, так или иначе, в любом случае, но гораздо компактнее и выразительнее. И вот я думаю, что это самое по-любому появилось как аналог подобных громоздких сочетаний. Вообще русское любой по смыслу близко к английскому any. Смысл их состоит в указании на неограниченный спектр допущений.

Часто по-любому и полюбас переводят как “обязательно”, “непременно” (“Отзвонюсь полюбас” – то есть “Позвоню обязательно”). Однако обязательно содержит намек на некое обещание. Здесь же модальность немного другая, скорее эпистемическая: как бы ни развивались события, это будет так.

Итак. Слово нужное. Кстати, косвенно это подтверждается тем, что чуть ранее (вроде бы) появилось слово всяко в очень близком значении (“Ну, к пяти я всяко успею”). Кажется, с некоторым питерским оттенком. Сейчас по-любому, видимо, совсем победило всяко. Я говорю “кажется”, “вроде бы”, поскольку за такими вещами уследить очень трудно. Впрочем, есть бесценный источник подобных сведений – форум “Городские диалекты”, где, между прочим, про по-любому и всяко тоже написано (http://forum.lingvo.ru/actualthread.aspx?tid=91705).

Итак, меня интересует вот что. Слово по-любому, появившееся не меньше десяти – пятнадцати, а то и двадцать лет назад, очень распространилось, и это мне понятно. Но для меня загадка, почему из него никак не выветрится вульгарный душок (со всеми возможными реверансами по поводу региональных вариантов литературной нормы). Ведь моя подруга не одинока: я постоянно слышу от интеллигентных знакомых заявления типа: если составить мой личный словарь слов, которые я ненавижу, то первым в нем будет слово по-любому. Вот нам пишет некто Юрий Рябинин в газете, извините, “Завтра” (статья так и называется: “Не по-любому, а по-русски!”):

“Довольно многие стали употреблять выражение “по-любому” вместо “в любом случае”, “во всяком случае”, “непременно”. Диктор говорит: “«Зениту» еще один гол нужен по-любому”. Девица с голым животом в метро кричит подруге: “По-любому завтра встретимся!” – вот он настоящий, победно шествующий по нашей необъятной одной шестой американо-офенский диалект бывшего русского!

Признаюсь, я и сама это слово не то что ненавижу, но не употребляю. Почему же налет вульгарности так прочно к нему прилип, хотя в его смысле, как мы видим, ничего такого нет? Слова ведь меняют окраску. Так, словцо типа вообще пришло чуть ли не из речи братков, а интеллектуалами подхвачено за милую душу, сначала цитатно, а потом и от себя. А тут поди ж ты. В общем, это науке не известно. Наука пока не в курсе дела.

[2010]

Вся лингвистика сошлась

В 2010 году исполнялось 75 лет академику А. А. Зализняку, и в самый день юбилея произошла поучительная история. О событии сообщили по телевизору, причем не только по “Культуре”, но и в “Вестях”. Очень все хорошо рассказали, и слово гений прозвучало (видимо, с таким единодушием произносили его все коллеги, что обойтись без него было невозможно). И про “Русское именное словоизменение”, и про “Грамматический словарь”, и про берестяные грамоты и древненовгородский диалект. Явно очень старались ничего не переврать, прямо слышно было, как журналистка особо трудные места зачитывает чуть не по слогам. И вот кульминация: “Зализняк доказал, что рукопись «Слова о полку Игореве» подлинная. Сфальсифицировать такое на том уровне было просто невозможно”. Ага. Узнаваемая аргументация: действительно, лингвистическое доказательство состоит именно в том, что в тексте “Слова” такое количество языковых признаков соответствующего периода, что фальсификатор должен был бы минимум на два столетия опередить развитие лингвистики, при этом сохранив все свои гениальные открытия в полной тайне. Только вот незадача: никакой рукописи “Слова” не существует. Как известно, рукопись, найденная (ну, или еще как-то раздобытая) в свое время коллекционером Мусиным-Пушкиным, сгорела при странных обстоятельствах в московском пожаре 1812 года. Собственно, именно поэтому надежда только на лингвистику: ни физика, ни химия тут не помогут. Коллизия в том, была ли сгоревшая рукопись списком XVI века с произведения XII века – или же подделкой XVIII века. Так что формулировка “подлинная рукопись” лишает всю историю смысла. Говорить надо о подлинности самого произведения.

Это я вот к чему. Очень трудно неспециалисту воспроизвести слова специалиста, даже держась максимально близко к тексту. Поэтому лучше по возможности самим. И как раз А. А. Зализняк в последние годы много занимается популяризацией лингвистики, в частности – борьбой с лженаукой (он это явление деликатно называет “любительской лингвистикой”).

На популярных лекциях Зализняка испытываешь сложное чувство: обычный восторг омрачается некоторым впечатлением забивания гвоздей микроскопом. Ну не досадно ли: какому-нибудь “презренному фигляру” примстилась абсурдная этимология, противоречащая всем законам устройства языка, а Моцарт от лингвистики растолковывает, почему эта дремучесть ошибочна. И вправду хочется сказать вслед за пушкинским Сальери: “Мне не смешно…”

В позднесоветское время, помню, бывало, что для студенческой конференции нарочно придумывалось заковыристое название, чтобы отсечь профанов из комитета комсомола. Теперь не то. Ученые должны научиться доступно объяснять обществу, чем они занимаются. Тем более что из телевизора всевозможные безумцы и шарлатаны уже рассказывают, что вся наука до сих пор всех обманывала, а на самом деле истории не было вовсе, все языки произошли от русского и т. п. Полемизировать с бредом ужасно трудно, но другого выхода нет. Ни спокойное сознание правоты, ни крики “Бред! Чушь!” делу не помогут. Раньше можно было загреметь из института “за политику”, зато у ученых была монополия на науку. Потом все стало наоборот. Такова цена свободы. Свободу мы, впрочем, уже опять подрастеряли, но монополию на науку не вернуть.

Вот еще одна известная история про Зализняка, которая, на мой взгляд, демонстрирует, что самый маленький кусочек позитивного знания бесконечно прекраснее гигантских химер, порождаемых псевдонаукой.

Недалеко от Новгорода есть знаменитая церковь Спаса на Нередице. Там в нижней части одного из столбов сохранилась древняя надпись – НЕПОУСЕЧЬПЯСУ (буква “я” здесь передает малый юс). Эту естественным образом образовавшуюся лингвистическую загадку, которую Зализняк в свое время разгадал, с тех пор предлагалось разгадывать многим людям, и у некоторых это получалось. Необходимые пояснения: тут не требуется никаких специальных знаний, только некоторая общая культура, и автор все написал правильно. Впрочем, Зализняк и так всегда исходит из презумпции невиновности древнего автора. Утверждать, что автор просто ошибся, можно только в крайнем случае. Но здесь не ошибся.

Я почитала в интернете, как люди строят гипотезы о смысле НЕПОУСЕЧЬПЯСУ. Некто углядел в этом какого-то пёса, а кто-то и вовсе призыв не мочиться. “Лишние” буквы просто не принимались во внимание. Читать такие рассуждения очень полезно: помогает понять логику фоменковцев и их братьев по разуму. Там ведь тоже – отбрасывание лишних букв, и придуманные ad hoc чередования, и обратное чтение. И получается, что Самара – это Рим, а Брюссель – Белоруссия (Б. Русь). На всякий случай замечу: это не шутка.

Так вот, ответ. Если перевести НЕПОУСЕЧЬПЯСУ на современный язык, получится примерно вот что: ПОВТСРЧЕПЯСУВО.

Начало названий дней недели по порядку. Только по-древнерусски есть небольшие отличия. Во-первых, неделя (седмица) в нашем тексте начинается с воскресенья, как это и сейчас происходит в некоторых языках. Во-вторых, воскресенье называлось неделя – день отдыха то есть. По-украински это и сейчас так (недiля). А по-русски название потом закрепилось за седмицей. Ну, еще вторник начинался с гласной, в четверге непривычный для современного человека “ь” в роли гласной буквы, а среда была, естественно, середа – с полногласием.

Согласно лингвистическому преданию, Зализняк думал над этой задачей примерно неделю (хотя сам ААЗ сказал, возмутившись, что никакую не неделю, а минут десять). По этому поводу кто-то из блогеров заметил: ну да, как раз ту самую неделю. На седьмой день увидел, что это хорошо, и отдыхал. Между прочим, сказано не только забавно, но и точно. Всем, кто учился у Зализняка, известна его идея – как только находится правильное решение, так возникает это ощущение: тов меод, мол. Хорошо. И сразу все встает на свои места: выясняется, что автор, скажем, берестяной грамоты все странные окончания вовсе даже точно написал, и то, что казалось ошибкой, – правильное чередование, а то, что выглядело случайным набором букв, – имя персонажа, который уже и в летописи какой-нибудь наследил и действительно имел полное право в нужном году находиться в Новгороде. В общем, как удовлетворенно замечает Зализняк в таких случаях: “И вся лингвистика сошлась”.

[2010]

Жизнь языка

Детям до шестнадцати

Много лет назад я ехала в метро и наблюдала сцену, которая стоит у меня перед глазами до сих пор. Мама с маленькой дочкой, дошкольницей, коротали время, играя в слова. По простейшим правилам, как обычно играют в города, – каждый игрок придумывает слово, которое начинается с буквы, на которую заканчивается предыдущее слово. И вот мамаша говорит: “Ястреб”. Дочка тут же отзывается: “Палка”. Мать раздраженно отвечает: “Да неужели ты не слышишь: ястреБ! Б! Б!” Мне стоило некоторого труда подавить в себе желание осторожно указать ей на то, что ребенок-то как раз слышит, а вот у нее самой уши уже отсохли в результате овладения навыками письменной речи. Разумеется, в слове ястреб на конце произносится глухой согласный звук “п”. И слово дуб произносится как дуп, а круг – как крук. Девочка еще не знает, что там пишется по правилам, зато слышит, что произносится на самом деле. Это касается не только фонетики. Многие взрослые утрачивают способность решать детские задачки “на сообразительность” – видимо, потому, что привыкают мыслить шаблонно.

Есть такая замечательная олимпиада по лингвистике для школьников: Конкурс-игра “Русский Медвежонок – языкознание для всех”. Как-то раз один из составителей задач пожаловался мне на вой, который родители школьников подняли в интернете по поводу этих самых задач, и я заглянула на форум. Впечатление действительно удручающее. Самое грустное, что, не сумев решить задачу для второго класса, взрослые сразу называют ее дурацкой, пишут, что в ней ошибка, возмущаются авторами задач, рассуждают об уровне образования (не своего, а в России), о коррупции и пр. При этом в основном нецензурно. Вот едва ли не самые мягкие отзывы: “вопросы судя по всему составляли полные дибилы” (орфография и пунктуация источника) (http://wap.seclub.org/forum/index.php?tid=21805&s=1&sesid=139c9167721mt252j612815902t4k075); “Авторы наркоманы что ли?” (пунктуация источника) (http://www.yaplakal.com/forum3/st/0/topic294757.html?hl=&#entry6191418); “И вообще мы думали – что курят те, кто это придумал??? – хороша травааааа у Пацанов”) (http://elenajur.livejournal.com/20532.html). Страшное дело – такое непробиваемое сознание правоты. Вот еще:

“Блин, кто сталкивался, меня поймет!!!! Вопрос один: “Какой идиот это придумал???”:

Между какими двумя буквами в РУССКОМ АЛФАВИТЕ стоит еще одна буква:

А: между Б и В Б: между В и Г

В: между Г и Д

Г: между Д и Е

Д: между Е и Ж

Ахтунг в том, что в первом трехбалльном вопросе реально же ошибка, –

пишет участник обсуждения (http://www.e1.ru/talk/forum/read.php?f=67&i=7242416&t=7242416).

Родители не могут решить самую простую задачу для второго класса, потому что “реально же” не знают алфавита. Но для второклассника задача вполне посильна, тем более что алфавит, скорее всего, висит на стенке в классе. Не то чтобы пишущий вообще никогда не слышал о букве “ё”. Мне кажется, что тот же человек с тем же праведным негодованием будет рассуждать о том, что академики по заданию ЦРУ хотят уничтожить нашу исконную букву “ё”, потому что ненавидят Россию. Просто он не может соотнести имеющиеся у него в голове сведения и конкретную задачу.

Я почитала обсуждение, посмотрела задания. Задания разные (на мой взгляд, все абсолютно корректные, видно, что по сто раз проверялись, обсуждались-переобсуждались): есть такие, которые вполне могут быть и просто в учебнике по русскому языку, есть ребусы и подобные игры. Но что интересно: задачи, которые вызвали наибольшее возмущение, как раз все очень изящные и осмысленные. Вот несложная и очень милая задачка для младшей школы:

“Девочка увидела змею, испугалась и сказала

(а) Ой!

(б) Ну!

(в) Эй!

(г) Ха!

(д) Но!

“А наш вариант: б**!:)))”, – торжествующе комментирует некто (http://dnevniki.ngs.ru/users/huliganka/307485.html). Звездочки – это я поставила. Задачка на самом деле про то, что у междометий есть смысл: каждое соотносится со своей частью эмоционального спектра. И ученику очень полезно будет об этом подумать, вслушаться в перечисленные слова. А вслушавшись, он легко догадается, что ответ – ой! Варианты на букву “б” тоже, конечно, годятся, но тут-то речь была не о них.

Еще одна жалоба:

“Из “Русского медвежонка” для 6–7 класса, вопрос: “Первоначально обои крепили к стенам: а) клеем, как и теперь б) гвоздями в) шурупами г) воском д) смолой”. Какой, по Вашему, правильный ответ? При чем тут русский язык? (http://vkontakte.ru/id1282166?status=243).

По-моему, чудесный вопрос – и как раз таки по русскому языку. Тут надо просто связать существительное обои с глаголом обить. Это легче сделать, если вспомнить, что есть побить – побои, биться – бой, сбиться – сбой. Ну, а раз обить, значит, гвозди. Не так уж сложно, да это ведь и не для второклашек, а для подростков.

Дальше – больше. В вопросе, который вызвал сотни возмущенных комментов, предлагалось указать, какое из сочетаний может быть осмысленным: (а) приплыло ходила; (б) приползло бегала; (в) пришло ползала; (г) прибежало плавала; (д) все сочетания слов (а) – (г) бессмысленны. Тут все дело в том, что, когда все сочетания написаны подряд, они кажутся однотипными. Но если (в) прочесть по-другому, то получится вполне нормальная фраза, означающая, что пришла половина зала (на спектакль, например). Здесь нужна наблюдательность и умение не поддаваться шаблону. Не образцовая ли олимпиадная задача? (Ну, то, что родители не понимают разницы между олимпиадой и контрольной, это само собой.)

Но все рекорды народного гнева побил вопрос про, как написал один родитель, “Гарепотера”:

“Златопуст Локонс, герой романа Дж. Роулинг “Гарри Поттер и тайная комната”, написал книги: “Тропою троллей”, “Победа над привидением” и “Духи на дорогах”. Какая из перечисленных ниже книг тоже написана им? (а) “Встречи с вампирами”; (б) “Великаны среди нас”; (в) “Бой с единорогом”; г) “Леший на опушке”; д) “Война с саламандрами”.

Тут, конечно, кипел наш разум возмущенный: и зачем это российским младшим школьникам знать Гарри Поттера, да еще в таких подробностях? А вот мой ребенок энциклопедии читает, а не подобную ерунду!!

Да и не надо знать. Нужно только немного наблюдательности. Написал “Тропою троллей”, “Победа над привидением” и “Духи на дорогах”. Во всех случаях два существительных начинаются с одной и той же буквы. Такой у автора фирменный знак. Значит, ответ (а) – “Встречи с вампирами”.

Удивительно, что люди исходят из того, что смысл подобного задания может состоять в проверке знаний. Если в задаче упоминается эсперанто, то народ вопит: “Какой ужас! От детей в шестом классе требуют знания эсперанто!” Прочитав задачку про чеховскую “рениксу-чепуху”, мамаша с тонкой иронией замечает: “Не думала, что к четвертому классу «Три сестры» надо прочесть”. Да не надо! А если кто прочел, для того эта задачка вообще не имеет смысла: он просто знает ответ.

Как ни противно, не могу не упомянуть о потоке антисемитской ругани по поводу задачи со словами “У Юлика и его дедушки одинаковые имена” (задача была на понимание смысла слова тезка). Имя Юлик, видимо, обусловлено тем, что лингвисты вообще любят вставлять в примеры свои личные подробности. Я сама как-то в словаре, где в примерах нужны были произвольные даты, вставила даты рождения детей. А мой соавтор – свой день рождения. Такие у нас вполне безобидные шутки. Вспомнила, кстати, историю позднесоветского времени. В одной лингвистической статье цензуре подверглось сочетание “дети Лиды и Игоря”, фигурировавшее там в качестве примера, кажется, сочинительной конструкции. Было это вскоре после эмиграции лингвистов Игоря Мельчука и его жены Лидии Иорданской. Так что я думаю, что знаю этого Юлика и понимаю, кто его дедушка, а заодно и кто автор задачи.

А одна задача была основана на эпизоде из любимой книжки моего детства “Дорога уходит в даль” – как маленькая Саша ждала, что в спектакле “Бедность не порок” покажут “бедного снепорока”. Так вот, цитируя задачу, некто после слов “В книге Александры Бруштейн” пишет “гы” и некий комментарий на национальную тему. Да чего от него ждать, если он эту “нужную книгу” не только в “детстве не читал”, но и вовсе не слышал о ней и ее авторе.

А под конец утешительное. Замечу, кстати, что вообще организаторы олимпиад, во всяком случае лингвистических, но думаю, что не только, – это особые люди. Они готовы ночи напролет до хрипоты спорить о какой-нибудь задачке для второго класса, совершенно не ожидая за это никакого золотого дождя. И в книжечках по результатам каждой олимпиады чего только нет: и разбор задач, и списки участников с лучшими результатами (со всей России, с баллами), и статистика по всем вариантам ответов на все вопросы, и статистика правильных ответов. Оказывается, школьники решают задачки, которые ставят в тупик родителей, вполне хорошо.

Что ж, будем надеяться, что они с возрастом не отупеют и не озлобятся. Не так, во всяком случае.

[2010]

Весело проводить свой недосуг

Вообще случаются иногда утешительные, говоря по-английски, экспириенсы. В 2011 году меня в первый раз пригласили в жюри XV Московской городской научно-практической конференции “Языкознание для всех”. Это такая детская конференция: школьники выступают с докладами по лингвистике. Конференция огромная – много секций, два дня. Утешительно было то, что столько есть чудесных детей и столько учителей-энтузиастов. При этом конференция была уже пятнадцатая! На таких мероприятиях каждый раз убеждаешься: реформы, стандарты – все это, возможно, очень мило, но главное все же – чтобы с учителем повезло.

Читая программу, я жалела, что на детских конференциях не печатают тезисов: многие темы показались мне по-настоящему интересными, без скидок на возраст авторов: “Особенности речи школьников в мужской и женской дореволюционной гимназии (на материале книг А. Бруштейн «Дорога уходит в даль» (кстати, той самой, что упоминалась в предыдущем рассказе) и Л. Кассиля «Кондуит и Швамбрания»)”, “Мемы как средство общения в Интернете. Связь мемов с устойчивыми выражениями (фразеологизмами)”, “Происхождение школьных прозвищ”, “Азбука как отражение исторического сознания носителя языка определенной эпохи”, “Сравнительный лексический анализ рекламных слоганов, связанных с образованием” (образование было общей темой этой конференции), “Особенности передачи реалий русской действительности в англоязычном переводе (на материале рассказа А. П. Чехова «Дама с собачкой»)”, “Трудности восприятия реалий в произведении Джерома Д. Сэлинджера «Над пропастью во ржи»)” и т. д.

Нет, разумеется, были и доклады не слишком содержательные, не вполне, мягко говоря, самостоятельные, были и докладчики, не очень-то владевшие собственным материалом. Вот девочка делает доклад о том, как научить школьников правильно ставить ударение: “…Чтобы ученики запомнили, что в слове туфля́ ударение падает на букву у…” Это мне напомнило, как, когда мы делали радиоигру о русском языке, начальница втолковывала: “Ну, например, вы спрашиваете, как правильно: один туфель или одна туфля́…” На вопрос о том, на какие орфоэпические словари она опиралась, девочка отвечает: “Ну… на разные”. А в некоторых случаях особенно хорошо видна недоработка руководителя. Выходит мальчик, от которого ждем блестящего выступления: только что он активно участвовал в дискуссии, задавал толковые вопросы. Да и работа проделана явно большая – видно по толщине доклада. Не тут-то было. Доклад абсолютно пустой. Ребенок, конечно, не виноват: ему не помогли правильно выстроить сообщение. Но общее впечатление от конференции замечательное. Дети собрали материал, провели свое какое-никакое исследование, изучили литературу, вникли, представили, ответили на вопросы. Безусловно, для них это бесценный опыт.

В той секции, где я сидела в жюри, было много докладов, посвященных анализу разного рода ошибок. Тут, конечно, дети молодцы: набрали совершенно очаровательных ляпов, в основном из сочинений одноклассников. Один я даже взяла на вооружение: “Русский народ умеет не только трудиться, но и весело проводить недосуг”. А я-то все думаю: чем же я всю жизнь занимаюсь? Так вот именно этим: “весело провожу недосуг”. Вот фразы, которые мне особенно понравились: “Печорин предпочитал экстремальные виды отдыха”, “Но Раскольников не чешется признаваться”, “Чацкий чувствует себя лохом”, “Печорину было фиолетово на чувства других”, “Он слегонца раздражал Печорина”, “Плюшкин – жмот”. Правда, одна из фразочек меня озадачила: “Молчалин – просто пофигист”. Интересно, человек не прочел произведение – или он так плохо владеет жаргоном? Потому что – Чацкий-то чувствовал себя именно, если отвлечься от стилистической окраски слова, лохом (ну, все помнят:

“Слепец! я в ком искал награду всех трудов!

Спешил! летел! дрожал! вот счастье, думал, близко.

Пред кем я давеча так страстно и так низко

Был расточитель нежных слов?

А вы! о Боже мой! кого себе избрали?

Когда подумаю, кого вы предпочли!)

Печорину действительно “фиолетово” (вспомним хоть бедную княжну Мери), а развлечения его и вправду вполне “экстремальны” (см. повесть “Фаталист”). Но вот Молчалин – кто угодно, только не “пофигист”. “Мне завещал отец: во-первых, угождать всем людям без изъятья…” – хорошенький “пофигизм”!

Одна вещь, однако, меня слегка раздосадовала. Чуть не в каждом втором докладе звучали фразы типа (я записала): “В условиях потери нравственного иммунитета особое значение имеют духовные ценности”. Вообще впечатление возникало довольно странное: один за другим выходят начитанные, грамотные, разговорчивые, общительные дети и заводят одну шарманку: “Мы перестали читать, мы не умеем писать, мы разучились разговаривать, мы не можем общаться…”

Дети часто говорят то, чего, как им кажется, от них ждут взрослые. И они почему-то считают, что мы ждем от них общих мест и априорных утверждений. И что нам понравится, если они будут настаивать, что раньше вода была мокрее. И впадают в полное изумление, услышав вопрос: “Вот вы говорите, что школьники стали хуже владеть орфоэпической нормой. А хуже по сравнению с каким временем? И каким образом вы производили сопоставление?”

Я не могла не вспомнить телепередачу о судьбе русского языка, в которой незадолго до этого участвовала (это было “Тем временем” Александра Архангельского на “Культуре”). Там были двое писателей и литературовед, а с другой стороны – трое лингвистов, в том числе и я. Дискуссия двигалась в стандартном русле: язык портится и гибнет (писатели) – нет, язык меняется, а не меняются только мертвые языки (лингвисты). “Да о чем вы вообще говорите? – упрекали нас. – Надо говорить о том, что народ испортился! Раньше, во времена Ивана Грозного, у народа были нравственные ориентиры, теперь они потеряны…” А надо сказать, что на передачу мы ехали прямо из института, вместе с В. М. Живовым (теперь уже, увы, покойным). И по дороге он развлекал меня просвещенной беседой, в частности, пересказывал свою недавнюю работу о том, что толерантное отношение к детоубийству сохранялось достаточно долго, причем не только в нашей культуре, в Западной Европе тоже. Так что слушать о том, как пали с тех пор нравы, было немного дико.

Вот и школьники уже усвоили эту модель: серьезное высказывание обязано начинаться с апокалиптического зачина. Им кажется, что любое исследование должно оправдываться запугиванием: мол, уже почти все погибло, и, если не изучить такую-то тему, нельзя будет исправить то-то и то-то, и все будет совсем плохо. Они еще не знают, что основное оправдание научной работы – это простой и неукротимый интерес, жажда познания, стремление понять, как оно там на самом деле. Надо сказать, что занятия наукой, по моим наблюдениям, побуждают человека скорее к тому, чтобы с доверием относиться к этому миру – такому хитроустроенному и бесконечно прекрасному.

[2011]

Как человек с предрассудками

Однажды я была модератором дискуссии на тему “Язык будущего”, которая проводилась в Политехническом музее (http://goethe-msk.livejournal.com/31525.html; http://www.goethe.de/ins/ru/lp/ges/spr/ruindex.htm). В ней участвовали Юрген Трабант, профессор Свободного университета в Берлине и Jacobs University в Бремене, и Владимир Плунгян, член-корреспондент РАН, профессор МГУ им. М. В. Ломоносова и сотрудник Института языкознания РАН. Речь там шла вот о чем. Языковое разнообразие человечества стремительно сокращается. Согласно некоторым подсчетам, к концу этого столетия из примерно 6000 языков выживет 200–600. А из выживших почти все сохранятся только в обиходе. Люди отказываются от родных языков в пользу более крупных, более престижных, сулящих большие перспективы. Многие развитые литературные языки теряют часть своих функций, уступая их английскому. По мнению немецкого коллеги, со временем язык в целом вообще утратит роль основного средства человеческой коммуникации. В дискуссии как раз и обсуждались причины этих драматических процессов, возможности спасения языкового многообразия, ситуации в отдельных языках и культурах.

Меня потряс рассказ Володи Плунгяна о том, как он, находясь в лингвистической экспедиции, занимался с местным юношей русским языком. Объясняя что-то, он сказал: “Ну смотри, это же как в твоем языке”. И вдруг юноша ответил: “Пожалуйста, не надо мне говорить про мой язык, я ничего не хочу о нем слышать. Больше всего я хотел бы его вообще забыть и никогда на нем не говорить”. Это был, по словам Плунгяна, прекрасный, сложный язык, да вот поди ж ты – не хочет человек и не будет на нем говорить, потому что у него другая модель собственного будущего, в которой родной язык только помеха.

В общем, я была в целом согласна с тем, что говорили участники дискуссии, да и между собой их позиции не слишком различались. Мне казалось, всем очевидно, что гибель языков – это беда, что не найдется никого, кто захочет сказать: “Падающего толкни”.

Однако вскоре мне пришлось убедиться, сколь наивно было мое благодушие. Меня занесло на некий представительный форум, в котором участвовали в основном российские политологи и экономисты. Там тоже речь шла о языке, но умонастроение было совершенно иным. Там победно рассказывалось о том, как успешно русский язык в некоторых странах вытесняет из каких-то сфер жизни родные языки местных обитателей. И мои заявления в защиту языкового многообразия и ценности каждого языка были встречены едва ли не смехом. Один политолог снисходительно втолковывал мне: “Конечно, вы лингвист, вам жалко, но поймите, ну, если есть группа, в которой один язык великий, то это же будет удобно и хорошо, если представители остальных языков этой группы добровольно откажутся от них и перейдут на этот, великий”. Так организованно, по группам, все продумано. У меня, признаться честно, волосы от такого зашевелились на голове. Впрочем, дальнейшее развитие исторических событий показало, что политолог этот оказался-таки совершенным людоедом.

И еще политические мыслители мне сказали: “Американцы же уничтожили индейские языки, и никого там это не волнует”. А вот это уж, извините, полная неправда. Не про то, что уничтожили, а про то, что не волнует. В Америке ведется очень интенсивная работа, гигантские деньги тратятся на возрождение индейских языков. Например, можно посмотреть здесь: http://www.hrelp.org/grants/; http://en.wikipedia.org/wiki/Endangered_Language_Fund. Само собой, и там есть люди, которые считают, что это все не нужно, мол, “одна нация – один язык”. Но такое мнение обычно связывается с заскорузлыми праворадикалами. Более образованные люди, как правило, думают, что большее разнообразие – это плюс. Другое дело, что спохватились, конечно, поздновато. Языков, у которых есть реальные перспективы, довольно мало. Тут так же, как со спасением редких видов животных: многие виды спасать уже поздно. Правда, животные все же в лучшем положении, чем языки: тут никто не спорит, что исчезновение видов – беда, плохо. Вот и Путин как-то сливался в экстазе с Леонардо ди Каприо по поводу спасения амурского тигра. Да что там тигр, ни про какую землеройку и у нас никто, скорее всего, не скажет: ну и ладно, пусть ее вымирает. А про языки иначе. Есть очень много людей, которые если не скажут, то подумают: да чего они там выпендриваются, пусть говорят на человеческом языке (тем более если язык так похож на человеческий, только испорченный). Или интеллигентнее: сегодня не так уж важно, на каком языке говорить; все это преувеличение роли языка – наследие классической немецкой философии.

Тут проблема вот в чем. Какие разумные аргументы можно привести в пользу языкового разнообразия? Мы говорим, что с каждым исчезающим языком гибнет свое особое видение мира, да вообще гибнет целый мир. Ну и что – парирует оппонент. Пусть гибнет, от этого только облегчается контакт между людьми. Каждый язык, скажем мы, – совершеннейшее произведение… Ну тут вообще дело вкуса. Относительные ценности всегда отстаивать проще, чем абсолютные. Ценность разнообразия – вопрос веры. Недавно некий журналист высказался за умерщвление больных младенцев. Все очень возмущались, однако спорить с ним при помощи рациональных аргументов было трудно. Он же, напротив, был логичен, как безумец. Ну, просто в современной культуре ценность жизни человека не подвергается сомнению. Как говаривал Пушкин, “как человек с предрассудками – я оскорблен”.

Точно так же в современном мире считается абсолютной ценностью многообразие. Наверно, в конце концов количество языков сократится до минимума. Говорят, через какое-то время останутся только английский и китайский, а потом – бог весть. Даже если так – мы все умрем, но это не значит, что не стоит беречь здоровье. Да и вообще, культура для того и существует, чтобы противостоять распаду.

А впрочем – я совершенно не уверена, что все так плохо. Рассуждая о будущем, мы почему-то обычно исходим из того, что если есть какая-то тенденция, то она так и будет развиваться линейно, пока ситуация не дойдет до своего логического конца. Вот на рубеже тысячелетий заговорили о том, что дни кириллицы сочтены, что переход на латиницу практически предрешен, потому что этого требуют современные средства связи (смс, и-мейл). Однако уже через пару лет эти самые средства связи еще немножко развились, так что кириллица перестала быть проблемой. Кто знает, может, системы автоматического перевода в обозримом будущем так усовершенствуются, что и разница языков перестанет быть проблемой при обмене информацией. Тогда можно будет и не отказываться от родных языков – а просто включать машинку и переводить с любого на любой. А согласитесь, что воркование, small-talk, агуканье, словесные пикировки, балагурство, изящную беседу, выяснение отношений, рассуждения о смысле жизни, сочинение стихов и некоторые другие виды речевой деятельности все же приятнее осуществлять на родном языке.

[2011]

Мозги с горошком

В 2013 году по “России” показали псевдонаучную поделку под названием “Код Кирилла” – о кириллице. Ну, казалось бы, показали и показали – мало ли всякой ерунды показывают. Но тут интересно другое: они позвали очень квалифицированных филологов. Кроме одной дамы, которая с важным видом вещала что-то конспирологическое, остальные были один другого лучше: В. М. Алпатов, А. А. Кибрик, А. А. Гиппиус. Но их поместили в такой контекст: тайные враги говорят о пользе глобализации…; немецкие священники IX века – предтечи расовых фашистских теорий; те, кто проиграл войну за код Кирилла и вынужден сейчас пользоваться латиницей (поляки и пр.), потеряли идентичность; уникальные буквы стали надежным оружием против глобалистов, которые во все века стремились лишить славян слова; код Кирилла – уникальная система образования и распространения книжного знания; мистический поворот истории; в Севастополе произошла таинственная передача кода Кирилла; Александр Невский отбил атаку глобалистов на всю нашу цивилизацию. Такое ноу-хау: использовать ученых втемную, создавая при помощи монтажа иллюзию, что они одобряют все эти бредни.

Обидно здесь то, что ведь история кириллицы и впрямь ужасно увлекательна, а письменность действительно сложным образом связана с религией, с политикой, с культурой. Более того, у создателей фильма были все материалы, чтобы сделать фильм содержательным и захватывающим одновременно. Но они порезали все эти материалы на мелкие кусочки, похватали что попало, размешали и залили вонючим мистически-изоляционистским соусом.

Особенно досадно, что, повторив сто раз, что кириллица “дала письменность” множеству народов, фильм не объясняет, что, собственно, значит “дать письменность”. А ведь это сложная вещь, и проблема здесь отнюдь не сводится к тому, какие именно крючочки и кружочки будут использоваться. Коллеги простят меня и могут пропустить следующий абзац как для них самоочевидный. Для не-коллег, боюсь, это совершенно не очевидно.

Вот представим себе чужой язык, и нам надо придумать для него письменность. Конечно, мы можем выловить в потоке чужой речи звуки, похожие на наши, и присвоить каждому из них значок. Но ведь это будет совершеннейшая чушь, и носитель языка просто не опознает в нашей записи свою речь. Все дело в том, что для разных языков разные фонетические признаки являются релевантными (несколько упрощенно говоря – смыслоразличительными). Приведу пример. Все, наверное, помнят, как на уроках английского учили произносить по-разному sheep и ship – и как смешно будет, если вместо beach выговорить bitch. Нам это трудно, потому что для русского языка такой признак, как долгота гласных, не является различительным. Англичане смеются и над японцем, который вместо elections произносит erections: им не понять, как можно не различать на слух l и r. Мы тоже, конечно, когда японец говорит по-русски хирими, с трудом соображаем, что это он так произносит слово фильм. Помните, кстати, как японец Маса у Акунина выговаривает слово “бублики” – “бубурики”?

Так вот, чтобы сочинить для языка алфавит, надо изучить его фонетическую систему, уловить, какие признаки для нее релевантны, выделить определенные единицы и сопоставить каждой единице свой значок. Я немножко примитивно объясняю, тут можно было бы, например, сказать слово “фонема”, но тогда пришлось бы несколько углубиться в науку фонологию, а я хочу о другом сказать.

Культурный подвиг Кирилла состоит вовсе не в каких-то каббалистических достижениях, а в том, что он сумел постичь строй славянских языков и предложить для них такой набор графических единиц, который оказался очень удачным. Причем то были вовсе не те значки, которые мы называем кириллицей, а так называемая глаголица – уникальное славянское письмо. Эти забавные буковки потом были заменены на некие вариации греческих, но суть дела не изменилась. Это даже сообщается в фильме “Код Кирилла”, но тем не менее как-то получается, что все дело в мистических свойствах того, что мы сейчас называем кириллицей.

А вот с кириллическими алфавитами для бесписьменных народов авторы фильма и вовсе ведут себя как наперсточники. Кириллица, мол, обладает такими волшебными свойствами, что почти что сама приходит к язычникам, вовлекая их в “кириллическую цивилизацию”. Между тем дело ведь было совершенно не так. В 20-е годы действительно началась огромная работа по созданию алфавитов для бесписьменных языков (например, некоторых языков Северного Кавказа и языков народов Севера). Велась она на высоком научном уровне. Лингвисты изучали фонетический строй разных языков, эти исследования, кстати, дали мощный импульс развитию фонологии. Можно, пожалуй, посмотреть знаменитую статью Н. Ф. Яковлева: “Математическая формула построения алфавита (опыт практического приложения лингвистической теории)” (Культура и письменность Востока, кн. I. М., 1928; www^2.unil.ch/slav/ling/textes/JAKOVLEV28b/txt.html), чтобы лучше понять, о чем я говорю. Рассказали бы эту увлекательную историю – только без тайных кодов и мистических встреч! Просто историю огромной работы ученых и просветителей, романтиков и революционеров.

Только тут есть одна пикантная деталь. Дело в том, что, начиная в 20-е годы работу по алфабетизации, лингвисты сперва взяли за основу как раз вовсе не кириллицу, а латиницу (это было связано с интернационалистическими устремлениями первых лет революции, тогда даже русский язык хотели было перевести на латинский алфавит). И лишь в 30-е годы значки заменили на кириллические (что само по себе, как мы понимаем, не фокус, когда алфавит разработан), и продолжилось создание письменностей уже на кириллической основе. Так что все эти мантры про цивилизационную роль кириллического алфавита – для несведущих. И ведь не то что авторы фильма не знали про латиницу. Знали, знали, всё им рассказали. А. А. Кибрик, расстроенный тем, что сделали с его материалом, опубликовал свой материал здесь: www.nsad.ru/articles/slavyane-s-zapada-i-o-chem-govoryat-nazvaniya-gorodov-evropy. Там, кстати, интересные размышления о том, почему в 30-е годы произошел разворот к кириллице.

Самое смешное, что телевизионщики, похоже, так испохабили интересный сюжет и высококачественный материал даже скорее не по политическим причинам (кругом враги, нас хотят уничтожить, сплотимся под знаменами), – а просто им кажется, что так интереснее. Четырехметровые люди, люди-мотыльки, великая тайна воды, тайный код алфавита – они действительно считают, что кругом одни идиоты? Или пытаются превратить всех в идиотов?

[2010]

Quousque tandem

На митинге на Болотной 10 декабря 2011 года (это был первый массовый митинг протестной зимы 2011–2012 годов – так называемой “Снежной революции”) и потом при разглядывании фотографий из Москвы и других городов меня поразило количество остроумных лозунгов, в том числе построенных на языковой игре.

Вот замечательный по точности и лаконичности – “Вы нас даже не представляете”. Здесь игра на двух значениях слова: “не представляете” в смысле “не знаете” и в смысле “не являетесь нашими представителями”. И то и другое соответствует действительности, конечно. А тут совсем просто, но мило – на воздушном шарике написано: “Меня надули”. Надули же, спору нет.

Совсем в другом ключе, но безумно смешно: “Панду Путина на суп!” Это игра уже не с многозначностью, а с созвучиями. По этому же принципу построена известная фраза “Битва бобра с ослом”. А когда-то давно была история про то, как в знаменитой песне дети расслышали “Котятки грустные больны” вместо “Хотят ли русские войны”. Мне еще понравилось: “Чуров, брицца!” Это по поводу того, что он перед выборами божился, что сбреет бороду, если будут нарушения. Ведь совершенно безобидно, а почему-то убойнее, чем угрюмое: “Чурова на нары!”

Можно было бы цитировать долго, но я не буду. На улицах была живая стихия языка. Язык радостно бурлил, плескался, искрился. Народ-языкотворец, одно слово.

Кстати о народе: “А вот и народ вышел на улицу”, – сказал кто-то из коллег, увидев лозунг по-латыни: Quousque tandem abutere, Putin, patientia nostra? Это знаменитые слова Цицерона из речи против Катилины – не Путина, конечно: “Доколе же еще, Катилина, ты будешь испытывать наше терпение?” Помните у Козьмы Пруткова: “Из терпенья, Катерина, / Ты выводишь наконец!!” Особенно смешно из-за этого tandem. К месту пришлось. Действительно, Quousque tandem?

Вы можете сказать, что у меня профессиональная деформация, но я думаю, что язык не обманешь, а правда там, где язык живой. Даже и с латинскими цитатами.

Нет, ничего не могу сказать, с другой стороны тоже присутствовало языковое творчество – несколько однообразное, правда. В основном они резвились по части зоологических метафор: люди на Болотной у них были одновременно “хомячки”, “шакалы”, “бараны”, да еще и “бандерлоги”. Собрались и “раскачивают лодку”. Ну чистый Ноев ковчег!

Язык беспощаден к неправде. Ведь всего-то и хотел Чуров сказать, что проницательно предсказал итоги выборов. “О, как я все угадал!” – подобно булгаковскому Мастеру. А Медведев возьми и ляпни: “Да вы просто волшебник!” И все – не вырубишь, как говорится, топором. Та же петрушка и с фразой про то, что о работе губернаторов будут судить по результатам ЕдРа на выборах. Да, да, знаем, слышали – сто раз они потом объясняли, что это они “в хорошем смысле”. Мол, где люди жируют, там они власть любят и за нее голосуют. А раз не голосуют, значит, губернатор народ недокармливает. Да только кому интересен этот “жалкий лепет оправданья”? Слово-то не воробей.

И еще два наблюдения. Как говорил иностранный профессор из “Осеннего марафона”, “там было много новых слов”. Новых не в смысле совсем новых, как перепостмодернизм (придуманное Львом Рубинштейном) или i-декабристы. Такие тоже были. Но я о тех словах, которые появились, изменили свое значение или стали популярными в последние годы и за жизнью которых я слежу.

В начале митинга оказалось, что народу так много, что задние ряды напирают, прижимая первые ряды к трибуне. И организаторы митинга попросили площадь на счет “три” сделать полшага назад – “чтобы всем было комфортно”. Комфортно – новое и ключевое слово нашего времени, обозначающее новую фундаментальную ценность. Комфортно – приятно, но без экстрима, как я неоднократно писала. Уже по одной этой фразе было видно: митинг мирный, никто не хочет никаких революций. Всегда этот случай вспоминаю, когда теперь слышу рассуждения, что, мол, тогда надо было сразу вести народ на Кремль.

С тех пор, конечно, много всего произошло – и с языком, и с нашей жизнью. Недавно на одной публичной дискуссии политолог Дмитрий Орешкин сказал мне (про другие сюжеты, впрочем): это все очень интересно, что вы рассказываете, и даже, наверно, правильно, только вы как будто про пилочку для ногтей, когда с той стороны давно уже кувалдой орудуют. Ну да. И все же не будем спешить наши пилочки выкидывать, еще пригодятся.

Но вернемся к моим тогдашним впечатлениям. Когда-то я писала о том, как меняется в русском языке ценностный статус слова выбор. Что выбор сам по себе никогда не был ценностью в русской культуре, что идея свободы связывалась вовсе не с выбором как с набором опций, а с требованием, чтобы не мешали, не лезли, не заставляли. И вот, писала я, это стало меняться – прежде всего в сфере потребления. Я говорила об идеологии подарочных карт и слогане “Подарите ей выбор”. Что это новая идея – подарить девушке не только духи, но и возможность самой выбрать духи. И я выражала робкую надежду: представление, что возможность выбрать – фундаментальная ценность и отдельное удовольствие, постепенно проникнет глубже и распространится не только на духи.

Так и произошло. На Болотной слово выбор было одним из ключевых: “У нас украли выбор!”, “Верните нам выбор!”, “Вернем стране выбор!” Причем благодаря тому, что политическое пространство было предварительно так блестяще зачищено, что для многих людей выбирать было в общем-то не из кого, очень хорошо ощущалось: митинг не в поддержку каких-то партий или кандидатов, а за чистую идею – идею выбора. Эта мысль была афористично выражена на гениальном, по-моему, плакате: “Я не голосовал за этих сволочей! Я голосовал за других сволочей! Требую пересчета голосов!” Здесь тоже, между прочим, языковая игра – на разных употреблениях указательного местоимения.

Так что тут было в своем роде торжество идеализма. И несмотря на все, что было потом и что еще будет, результат есть – смена ценностной парадигмы. А против парадигмы не попрешь. На парадигму не натравишь мужика из Нижнего Тагила, который предложил тогда Путину подъехать и помочь разобраться с недовольными.

И еще одна важная вещь была заметна. И в разговорах на Болотной, и в комментариях это звучало не раз: очень многие люди, особенно молодежь, вовсе не хотят влюбляться в каких-то харизматических лидеров, становиться фанатами партий и идеологий. Просто хотят иметь возможность выбирать партии и кандидатов, как выбирают сотового оператора. Да, может, ни один не идеален, возможно, разницы особой нет, но выбор быть должен. Вот просто должен быть. Я их выбираю, и пусть они за меня поборются и оттого станут лучше. Этот не понравится – в следующий раз выберу другого. Хочет меня удержать – пусть поработает, постарается. Другого не дано. И человеку, который привык не мириться с тем, что сотовый оператор украл его минуты, невозможно объяснить, почему он должен спокойно смотреть на то, как Чуров крадет его голос. Ему так “некомфортно”.

[2011]

Живою странностью своей

Есть такое стандартное причитание: русский язык, мол, страдает от интернета вообще и социальных сетей в частности. Об этом обычно спрашивают корреспонденты: ну как вы думаете, ведь интернет же плохо влияет на язык? И то сказать – приличные вроде люди, а пишут штоле, ящетаю, огосподибожемой, аццкий адъ, ястаралсо. А фейсбуковские профили: “в отношениях с пользователем Иван Петров”, например? Кстати, кто-то очень смешно описал героев классики при помощи их воображаемых страничек в ФБ. А одно время была такая напасть. ФБ стал вместо обычного “О чем вы думаете?” пугать людей лобовыми вопросами: “Что происходит, Ирина?” (хочется ответить: “А что, что-то не так?”) или “Как вы себя чувствуете, Ирина?” (“А что, я так плохо выгляжу?”). Перемудрили с интерактивом, в общем. Татьяна Толстая раз написала по этом поводу: “Марк Ц., отвяжись от меня!”

Но на самом деле все это пустяки. Если серьезно, мне кажется, сейчас письменный русский язык переживает период невероятно бурного развития – и как раз благодаря интернету вообще и социальным сетям в особенности. Кажется, никогда еще мы столько не писали. Нет, конечно, большая часть текстов – это мимими))) или какая-то безграмотная ахинея, по преимуществу еще и злобная. Но так ведь не то чтобы эти самые люди раньше писали хорошо, а теперь разучились. Нет, они раньше не писали вовсе, а теперь пишут, как умеют. Ничего, может, подучатся со временем. Зато есть много других людей – которые раньше тоже почти не писали (ну, только по делу), а теперь вдруг у них обнаружилась языковая одаренность. Причем многие из этих людей по своей работе с сочинительством никак не связаны, никаких писательских амбиций не имеют и никогда ничего бы не сочинили, если бы не ФБ. А тут возьмет такой человек и опишет в нескольких фразах встречу с забавным персонажем в лифте – да так, что любой писатель с радостью вставил бы эту сценку в свой роман. Кто-то просто расскажет, как вкусно пообедал, но так расскажет, что слюнки потекут. А иной поделится мыслью про жизнь, да так это удачно сформулирует, что только языком прищелкнешь. Или пишет человек из больницы очерки больничного быта с продолжением – Глеб Успенский нервно курит в сторонке. А то бывает – сидишь ночью в интернете и вдруг видишь: завязывается просвещенная беседа между двумя какими-нибудь умными людьми на какую-нибудь ученую тему, и читаешь с наслаждением, даже иногда и не все понимая, и ждешь следующей реплики, и не вмешиваешься. Ну что писать – а можно я тут рядом постою? Так ведь и так – можно, можно.

Конечно, у каждого своя френдлента и по-своему выглядящая стена. Но вот у себя, например, я каждый день читаю тексты и текстики, написанные на высококлассном русском языке. Кстати, о текстиках. Разным людям независимо друг от друга приходило в голову, что формат ФБ превращает нас всех в немножко Розановых. Основной жанр там (если вычесть “котегов”, фотографии детей и демотиваторы/аткрытки) – это “опавшие листья”. И ужасно здорово, что нет ограничений на тему, на степень серьезности и степень глобальности. И чудесно, что можно немедленно вступить в беседу. Да, вести изящную беседу, увы, мы пока умеем не очень хорошо. Ничего, это, как выражался Булгаков, “достигается упражнением”.

Вся эта речевая интернет-активность знаете что мне напоминает? Салоны предпушкинской и пушкинской эпохи. Вот описание салона Карамзиных из черновых набросков к “Евгению Онегину”:

“И слова не было в речах

Ни о дожде, ни о чепцах.

В гостиной истинно дворянской

Чуждались щегольства речей

И щекотливости мещанской

Журнальных чопорных судей.

Хозяйкой светской и свободной

Был принят слог простонародный

И не пугал ее ушей

Живою странностью своей

(Чему наверно удивится,

Готовя свой разборный лист,

Иной глубокий журналист;

Но в свете мало ль что творится,

О чем у нас не помышлял,

Быть может, ни один журнал!).

“Слог простонародный” – это, разумеется, не про крестьянскую речь. Литературный русский язык в то время чрезвычайно интенсивно развивался. Так получилось, что вообще у нас в качестве литературного языка долгое время фигурировал церковнославянский, и необходима была огромная работа по созданию собственно русского литературного языка. Этим занимались писатели, журналы, шли яростные споры о языке (в частности, полемика “архаистов” и “новаторов”), но только активности писателей было бы тут недостаточно. Ведь когда Карамзин говорил “Пиши, как говоришь”, он не имел в виду, что надо писать, как говорят крепостные. Он говорил о речи образованного сословия – но надо было еще добиться, чтобы оно заговорило по-русски, а не по-французски. А ведь в русском-то языке, как жаловался Пушкин, в то время недоставало слов “для изъяснения понятий самых обыкновенных”. Поди поговори по-русски о чувствах или о метафизике. Новые языковые формы надо было отработать, надо было обкатать те новые слова, которые в огромных количествах появлялись в сочинениях литераторов. Так что для того времени салон – это чрезвычайно важное для развития литературного языка явление.

Но вернемся к современности. Я думаю, что для современной культуры, скажем, Фейсбук – это своего рода огромный салон, где бурлит живой язык, где отрабатываются новые средства выражения, где создается питательная среда для литературы. И надо заметить, что даже раздражающие многих людей искажения языка в интернете имеют свой смысл и свою функцию. Дело в том, что до последнего времени устная и письменная речь были жестко противопоставлены. И вот сейчас снова возникло это “Пиши, как говоришь, говори, как пишешь”. Много раз уже отмечалось: в интернете ищутся способы преодоления разрыва между устным и письменным дискурсом. Ведь когда человек, скажем, пишет свой пост без больших букв, он имитирует устную речь, в которой одно предложение не так четко отделено от другого. При помощи всяких “штоле” человек тоже маркирует, что текст, написанный буквами, тем не менее следует воспринимать, как если бы это было спонтанно и линейно разворачивающееся устное сообщение. Ну и так далее. И если взглянуть, скажем, на ленту в Фейсбуке, то можно видеть, что один и тот же человек может делать высказывания в разных речевых жанрах и разном, соответственно, пунктуационном оформлении: вот тут он просто так, безответственно болтает, а вот написал настоящий текст – публицистический там или художественный (и все большие буквы с запятыми на своих местах). Эти тексты возникают, как кристаллы в насыщенном языковом растворе.

[2013]

О воронежских школьниках и лысых певицах

Несколько лет назад на одной конференции был доклад воронежского лингвиста И. А. Стернина, который меня поразил. Стернин рассказывал об исследовании, проведенном среди воронежских школьников. Их просили указать значение предъявленных слов. Результаты озадачили исследователей. Например, на слово прогресс они получили объяснение: “неожиданность”. Это было настолько непонятно, что у учеников спросили, что, собственно, имелось в виду. Ну как, пояснили те, например: “О, Сидоров сегодня дневник не забыл. Какой прогресс!” А уж, получив на слово ирония объяснение “любовь”, исследователи и спрашивать не стали. Ясное дело, это результат как раз тогда вышедшего фильма “Ирония судьбы-2”. Про любовь же. Кстати о прогрессе. Моя племянница Ксюша в пятилетнем возрасте гениально, по-моему, сказала: “У меня сегодня большой прогрыз в чтении”.

Так вот, в докладе эти примеры иллюстрировали вопрос о том, где, собственно, он, тот язык, который мы изучаем. Но я задумалась о другом. По ответам школьников очень ясно видно, как происходит усвоение значений слов родного языка. Человек “набирает” контексты, в которых он встретил то или иное слово, и постепенно из их совокупности и извлекает значение этого самого слова. Если этих контекстов мало и они слишком однообразны, человек рискует понять слово неправильно. Что и произошло с “прогрессом” и “иронией”. Механизм овладения родным языком, в общем-то, известен, просто очень уж наглядные примеры.

Одновременно мои размышления о техниках освоения языка стимулировала работа над немецким словариком, который мы с моим соавтором Артемом Шарандиным делали тогда для одного издательства. В этом словарике есть русско-немецкий мини-разговорник, русские фразы для которого я как раз сочиняла. Вообще разговорник – это такая вещь, которая способствует раздумьям об устройстве жизни. Как известно, знаменитая абсурдистская пьеса “Лысая певица” Э. Ионеско была написана под впечатлением изучения английских фраз из разговорника: “Внимательно перечитывая их, я постиг не английский язык, но поразительные истины, скажем, что в неделе семь дней”. И правда, большинство разговорников почему-то состоят из фраз, про которые вообще непонятно, в какой ситуации они могли бы быть произнесены. Мой любимый пример на эту тему – фраза из русско-крымскотатарского разговорника: “Я учительница крымскотатарского языка” – “Мен кърымтатар тили оджапчесим”. Вот представим себе учительницу крымскотатарского языка, которая берет разговорник, чтобы сообщить по-крымскотатарски, что она учительница крымскотатарского языка. Этот разговорник я когда-то давно привезла из Крыма и берегу как зеницу ока, а то ведь поверить невозможно, что сия жемчужина действительно существует. Но даже если не брать такие абсурдные случаи, очень многие фразы из разговорников бесполезны. Скажем, “Дайте мне, пожалуйста, ключ от двадцать пятого номера” из раздела “Гостиница”. На первый взгляд, нормально. Но кто когда так говорит? Любой человек на любом языке, вернувшись в свой отель, скажет скорее: “Двадцать пятый, пожалуйста”. А ведь действительно в гостинице человеку многое может понадобиться: подключить интернет, попросить переходник, карту города или дополнительное одеяло, вызвать такси в аэропорт, оставить вещи на несколько часов в день отъезда, поменять номер, в номере может оказаться неисправный кондиционер или не закрываться окно. Хорошо, если у него будут готовые фразы на эти случаи. Вообще неверно думать, что разговорник нужен тем, кто совсем не знает языка. Наоборот, им разговорник вряд ли очень поможет. А вот если язык немного знаешь, полезно обогатить его готовыми формулами. Ведь они обычно очень идиоматичны. Даже простейшие “Пропустите, пожалуйста”, или “И вас также” (в ответ на поздравление), или “Сдачи не надо” – на все это в каждом языке есть определенные готовые формы выражения. Я представляю себе так: летит человек в самолете, читает про аэропорт, про аренду автомобиля, про отель, мотает на ус. Прилетел, и вот он уже готов к встрече с действительностью. И в том же отеле легко объяснит, что он уже оплатил номер через интернет и что заказывал он номер с двумя отдельными кроватями, а вовсе не с одной двуспальной.

Вдохновляемая всеми этими ценными соображениями, я стала сочинять русские фразы. Эта работа сродни писательской. Разделы разговорника – такие мини-сценарии. Мысленно отправляешься в путешествие, в котором попадаешь в разные ситуации – увы, не всегда приятные. Ведь именно в нештатной, экстренной ситуации особенно важно четко и кратко сказать, что с тобой произошло. Мне кажется, получилось хорошо.

Но что интересно. Я довольно быстро насочиняла некоторое количество фраз, и потом очень долго больше почти ничего не придумывалось. То есть сочинить-то можно сколько угодно – ну, ту же фразу о том, что в неделе семь дней. Но так, чтобы за фразой стояла реальная ситуация, актуальная для современной жизни, – это уже не совсем просто. Так, соавтор предложил включить в раздел “Ресторан” фразу “Я это не заказывал”. Действительно, ценная идея. Просто со мной как-то такого не случалось, потому и не пришло в голову.

И вот что я подумала. Как, в сущности, бедна и однообразна повседневная жизнь! Если делать только чисто функциональные высказывания, можно обойтись очень небольшим числом готовых фраз. И роль речи в жизнеобеспечении все редуцируется: в супермаркете можно не говорить ни единого слова, оплачивать многое теперь можно через терминал, заказывать через интернет. А мы видели по нашим первым примерам, что происходит с языком, если языковые единицы фигурируют в слишком однообразных контекстах.

Я даже не о пользе чтения. Чтение – это само собой. Разумеется, язык богаче у тех, кто всю жизнь много читает. Но чтение – довольно пассивный процесс. Я скорее о другом. О пользе пустой болтовни и отвлеченных бесед. Даже скорей трепа, чем серьезных разговоров. Ведь у человека нет столько мыслей, чтобы их хватало на постоянное речепорождение. И получается, треп – главное, что поддерживает язык в рабочем состоянии. Именно потому, что он абсолютно произволен в выборе тем и наиболее свободен в выборе языковых средств.

Защитники языка обычно видят главную опасность в том, что он “засоряется” – неологизмами, сленгом – или “портится”, то есть коверкается, как, скажем, в языке “падонкафф”. На самом деле единственное, что действительно вредно для живого языка, – это использование лишь в случае практической необходимости и неизбежное в таком случае окостенение. Так что будем “трендеть”. Или “трындеть”. Люди произносят и пишут это слово по-разному, а орфографические словари пока нам указаний не дали.

[2010]

Примечания

1

Не знаю, есть ли необходимость напоминать читателям этот старый еврейский анекдот: “Зачем делают обрезание?” – “Ну, во-первых, это красиво…”

2

По материалам доклада на конференции “Диалог” http://www.dialog-21.ru/dialogue2020/results/

3

Добровольский Д. О., Левонтина И. Б. Дискурсивные частицы и способы их перевода: ’ну’ в романе Владимира Сорокина “Очередь” // Компьютерная лингвистика и интеллектуальные технологии: По материалам ежегодной международной конференции “Диалог” (Москва, 31 мая – 3 июня 2017 г.). Вып. 16 (23): В 2 т. – М.: Изд-во РГГУ, 2017. (т. 2: 106).

Content

Ирина Левонтина
Честное слово

От автора

Новый русский лексикон

Великий вызов

We are the champions, my friend…

На рубль амбиции

Агрессивный макияж

Безукоризненный апломб. Футурологические заметки

Позитивчик

Выбирай, дарагой!

События и размышления

В неслыханную простоту

Каждому по труду. О конкуренции между словами

В хорошем смысле

В самую точку

Какая-то не такая

Культура и отдых

Слово и дело

Неформат

Гад же ты!

Красиво жить не запретишь

Комфорт – наше все!

Дешевая распродажа

Отдайся шопингу!

Доказательство любви

Старость не радость. Об утешительных эвфемизмах

Устный счет

Жизнь в цвете. Три слагаемых успеха

Гламурненько!

Гламурная феня

Фьюжн. Как и всё на Руси

Второе дыхание. Удивительная история слова вечеринка

Суесловие

Россиеведение

Страшный суд следующей инстанции

Священный порядок

Это смачное слово зачистка

Опозоренный имидж

Собеседник для вождя

Не в лад, невпопад

А по нечетным?

Личная фурия

Без ансамбля

Немногочисленный властитель

Милые улики

Креатив.ру

Лояльность к недостаткам

Деликатный вопрос

Шок и радость

Шпрехен зи дойч?

Персона грата, или Hominem quaero

All correct

Публичность

Табличка на газоне

Типа упс

Отторжение или присвоение

Марксизм и вопросы перевода

Прости – знаю, как перевести

Невпопад

Вселенная в алфавитном порядке

Импортного производства

Неравный брак

БлагоWест

Медный барабан

Кенгуру и верблюды

Грех по месту жительства

Мещанин Фет

Эра милосердия и индукции

Последний парад наступает

Мученики Аляски

Младограмматика

Ветру и орлу. Споры о языке и глобальное потепление

Современный шибболет

Надуманный предлог

Непорядок слов

Syntaxisu.net

Номиналисты

Оба хуже

Лингвистика против

Апропейство

Словарный диктант

Настенная орфография

Ликбез

Минускул

Смотри не перекотлеть!

Корректность

Сверстницы в колготках

Орфографическая подстава

Всюду жизнь

Роскошь человеческой коммуникации

Снова о словах

Вы не скажете?..

Ой, мамочки!

Зайка моя!

И сбоку бантик

День Золушки

Попроси как следует

А паразиты никогда

Картина мира

Метафоры, которые нам вешают на уши

Вход и выход

Собирательный образ

Особое приглашение

Откуда есть пошла русская душа?

“Достоевский надрыв”

Осторожно, пошлость!

Стеснительность

Гостеприимство головой об стенку

Лирические отступления

Цитирую по памяти

Коварные цикады

Субчик-голубчик

О преемственности

Не русский не язык

Не задушишь, не убьешь!

Местный колорит

Во глубине сибирских руд

Провалы в памяти

День рождения Захара Кузьмича

Единство времени

Символ, конечно, дерзновенный

Who is who?

На страже

Коэффициент поэтичности

Sic transit

Талмуд и мобильник

История с географией

Так начинают

Что новенького

Навешивание ярлыков

Пафосня́

Скромное обаяние нормы

Дела и делишки

Контент-анализ

Дематериализация

До востребования

Какчество

Здоровое равнодушие

Бэд карма и мастдай

На ход ноги

Похоже ли походу на похоже?

Лишняя информация и обманутые ожидания

Неуловимое

Так на минуточку если что

Слова и случаи

Я вкус в нем нахожу

Могём!

Умом олимпиаду не понять

Концептуализация

Запад есть Запад, Восток есть Восток

Черта местности

Извини-подвинься

Чтоб не пропасть поодиночке

Колыбельная для лифта

Вопрос ребром

Стыд в узде

Обмолвясь

Приравниваются

Отверженные

Незавершенка

Охота к перемене мест

Странные сближения

Грехи наши тяжкие

Сдача и гибель

Ускользающий предмет

We shall overcome

Пустое “вы” сердечным “ты”

История слов

Да скроется тьма

Урбанистическое

О странных и смешных словах

Обидная личность

Из какого сора

Я согласен на медаль

Заместительница

Разосвоение

Ковбойские панталоны

Старые новые слова

Слова-попаданцы

Ламповые няши

История и слова

Носил бы стеганый халат

Всечеловечность

Где же кружка?

Исключительно надежный парень

Над законом

Товарно-денежные отношения

Жанр мероприятия

Забыть слово

Дети-цветы и дети цветов

Чумовые винилы

Ничто иное

Всех на дно

Вы хотите поговорить об этом?

Грамматическое

О душе подумать

Чувствительность

Склонение к склонению

Словообразование

Подтяги в поряде

Центробежность

Сокр.

Кэш и керри

Атака клонов

Улучшайзинг

Как сказать

Есть парочку мыслей

Модель управления

Небесный Розенталь

Черный список

Стекольщик, офис и листобой

Жеманство, больше ничего

Одеть Надежду

Уши Каренина

По милу хорош

Везде и всегда

О лирике и прочих пустяках

Двоечники и отличники

Аналоцизмы и прочие поэтические вольности

Начиненная стихами голова

Современность

О времена, о ударения!

Это ли не цель?

Жидкокристаллическая река

Как сделана “Очередь” Владимира Сорокина

Наука и жизнь

С чужих слов

Есть мнение

Непруха

“Аргументируйте!” – “Аргументирую!”

Идеальная чашка

Всякие мелочи

Спроси, переспроси меня…

Жидконогая козявочка-букашечка

Не только в химии

Русский национальный

Задачи и загадки

Вся лингвистика сошлась

Жизнь языка

Детям до шестнадцати

Весело проводить свой недосуг

Как человек с предрассудками

Мозги с горошком

Quousque tandem

Живою странностью своей

О воронежских школьниках и лысых певицах

Примечания