Суфи Омар

Последний аккорд

Омар Суфи

Последний аккорд

Шрифты предоставлены компанией «ПараТайп»

Корректор Мария Устюжанина

⠀ На обложке картина Оксаны Золатаревой «Старое пианино»

© Омар Суфи, 2020

© Мария Устюжанина, корректор, 2020

© На обложке картина Оксаны Золатаревой «Старое пианино», 2020

Войны, революции, метаморфозы двадцатого века через призму истории одного города — все это вам расскажет… пианино фирмы «Рёниш». Сделанный в Германии музыкальный инструмент в тысяча девятьсот четвертом году начинает долгое путешествие в отдаленный уголок Российской империи — на Кавказ. Там он будет учить музыке детей аристократов, развлекать пьяных посетителей в ресторане, нести культуру рабочим в заводском клубе, служить музыкальному гению, и много чего еще ему предстоит пережить.

18+

ISBN 978-5-4498-8651-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Оглавление

Последний аккорд

Глава первая Путешествие в Россию

Глава вторая Елизаветполь

Глава третья Русское дело, Ольга, уроки музыки и не только

Глава четвертая Знакомство с Баку

Глава пятая У басурман

Глава шестая Закат Европы

Глава седьмая Марш славянки

Глава восьмая Братец Яшка

Глава девятая Оху, тар

Глава десятая Вечера

Глава одиннадцатая Короткая баллада Сабира

Глава двенадцатая В качестве мебели

Глава тринадцатая Чертова дюжина

Глава четырнадцатая Последний аккорд

Глава пятнадцатая Послесловие от автора

Ты подходишь к старому пианино.

Ты набираешь простейший аккорд.

Ты понимаешь, что это красиво

Хоть с наружи пианино — урод.

Ты стоишь и слушаешь звуки струн,

Твои пальцы сами вспоминают ноты.

Ты вдруг раза два иль три моргнул,

И из глаз полились слёзы.

Слёзы радости, и горя, и любви,

Вы блистаете на лакированной эмали.

Старое пианино, звукам твоим

Внимало тысяча людей ушами.

Ты прислушиваешься к музыке его

Вдалеке от городской толкотни и давки.

И смущало тебя лишь одно —

Что стоял ты на вонючей свалке.

«Старое пианино», 2001 г.

Автор — ash.

Глава первая

Путешествие в Россию

Моя история начинается на заре двадцатого века. Меня создали в Лейпциге — культурном и музыкальном центре Германии, а можно даже сказать и всей Европы. Извините мой немецкий национализм. Я знаю, к чему позже он привел. Но, видите ли, объективно говоря, то, как меня создавали, дает все основания для бахвальства. Вообще как создаются в Германии вещи — это искусство. Достаточно простому обывателю вспомнить автомобиль «Мерседес». Впрочем, постараюсь воздержаться от возлияний по поводу моей родины.

Я сделан на всемирно известной фабрике по изготовлению фортепиано «Рёниш». Она была основана Карлом Рёнишем в 1845 году в Дрездене, столице Саксонии. Позже он перенес свою деятельность в Лейпциг. Еще бы — ему ни оставалось ничего другого как переехать в музыкальную столицу Германии. Столько положительных отзывов о его роялях и пианино! Да, нами восхищались в Австро-Венгрии, Франции и России. Нас трогали Ричард Штраус и Эдвард Григ, Джакомо Пуччини и Сергей Рахманинов, и многие многие другие.

Меня лично изготавливали несколько лет. Мою чугунную раму отливали лучшие мастера — кстати, это именно мой создатель Рёниш придумал чугунную раму для фортепиано. Да, моя деревянная начинка, конечно, уступает инструментам фирмы «Босендорф». Там настоящее дерево. Наша же деревяшка прессованная. Ну все равно, наше звучание ни хуже… Не думаете, что я завидую. Зависть — это человеческое. Хотя эволюционисты утверждают, что многие человеческие чувства имеют корни в животных порывах. Дарвиновские теории о борьбе за выживание. Короче о Дарвине потом…

Мастер Маркус Хундхаммер собирал мои последние детали. Другой мастер Ульф работал над моими струнами. Я и мои собратья — это произведение искусства. Поэтому наша фирма стала назначенным поставщиком в королевские дворы Саксонии (позже Германии), Швеции, Австро-Венгрии, Испании и России.

Так что, с момента изготовления я был благословлен — мои создатели были мастерами своего дела. Вот только про одно я могу и должен пожаловаться. Меня создали в качестве пианино, а не рояля. Мне с рожденья было предназначено быть инструментом в частных домах и небольших клубах. Мне не было место в концертных залах — на моих клавишах не будут играть крупные симфонии; разве что отдельные фортепианные партитуры к ним.

А еще говорят, что Создатель породил всех равными. Не получается как-то. Вот кто-то рождается в семье короля, и становиться потом тоже королем. Кто-то рождается в семье бедного башмачника, и у такого ребенка почти нет шансов стать в будущем королем. Хотя, впрочем, бывают разные случаи — вот, к примеру, Сталин. Но это редкие случаи. Также и со мной. Никаких равных стартовых возможностей.

Я — пианино. Инструмент хорошей фирмы «Рёниш». Но пианино, а не рояль. Впрочем, я не возражал бы быть пианино в богатых домах Лейпцига, Франкфурта, Вены, Парижа — можно и Праги. Да вообщем-то неважно где. Главное, что бы ты нашел себе применение. На тебе играли, и ты получал удовольствие. Ну и приносил пользу окружающим…

А теперь перейдем к моим путешествиям по жизни — долгому, неожиданному и полному приключений.

Я и мои собратья были готовы к продажи в августе 1903 года. Я бы конечно предпочел остаться в Лейпциге — городе, где творили Бах, Шуман, Мендельсон и Вагнер.

Однако, судьба распорядилась иначе…

После завершения изготовления я и несколько моих собратьев были тестированы настройщиком Мартином Хансом. И прямо в тот день я услышал, что Мартин Ханс получил предложение работать в России. «Рениши» поставлялись в Россию, притом, включительно, ко двору его Императорского Величества. Россией тогда правил последний российский царь Николай Второй. Так что там было немало моих собратьев; в Санкт-Петербурге был даже специализированный магазин нашей фирмы. Я и подумал, что Ханс едет туда работать.

Ему обещали большую зарплату, и он быстро согласился. У Мартина было четверо детей, так что, предложение пришлось кстати. Проверив нас, настроив как положено, Мартин Ханс похлопал меня по крышке и сказал: «В путь-дорогу собирайся, вместе будем путешествовать».

Через несколько дней три рояля и десять пианино, включая меня, были готовы к отправке в Россию. Ну что вам сказать? Конечно, на родине всегда лучше. Но люди и предметы из мира искусства всегда любят путешествовать по миру. Творческие люди черпают вдохновения от путешествий, а мы же — предметы, несем и распространяем определенную культуру по всему миру. Так, европейская музыка со своими инструментами оказалось в Японии, а оттуда пришла икебана, театр Кабуки и прочее.

Так что, я вполне смирился с тем, что мне придется покинуть Германию. Нет, я не был сильно расстроен. Я был горд тем, что я буду представлять саксонское производство и германскую культуру заграницей. Более того, я даже был по-своему заинтригован путешествием в Россию. В одном был уверен, что я там не останусь без дела. Российское музыкальное искусство было всемирно известно. Мы все знали кто такой Чайковский и Рахманинов.

Да я знал, что это путешествие в один конец. Такие тяжелые инструменты как рояль и пианино обычно не перевозят из одной страны в другую. Значит, Россия должна была стать моей второй и вечной родиной до тех пор, пока время не разрушит меня.

Мы пролежали на складе еще пару месяцев. Уже в январе 1904 года нас погрузили на повозки и повезли на железнодорожную станцию. Большой пыхтящий паровоз встретил нас протяжным гудком. На станции было полно народу и мне сразу на душе стало легче, когда я увидел кучу других предметов, которые отправляли из Саксонии в разные концы света. В вагоне вместе с музыкальными инструментами везли мебель и ткацкие станки. Все товары в нашем вагоне предназначались для России.

Мы сперва пропутешествовали в Берлин, а потом оттуда направились к российской границе. На границе состав проверяли таможенники — мы там задержались несколько часов. Пару вагонов отцепили и оправили куда-то в другое место. Но с нашим было все в порядке.

Первым большим городом, через который наш вагон проехал, была Варшава. Я все продолжал радоваться. Хоть мы направлялись в сторону несколько иной цивилизации, чем моя родная саксонская, но было много схожего. Кроме того, связи России с Германией настолько многогранны, что невозможно не увидеть множество параллелей и влияние… немецкое, конечно. А вообще-то скажу, что недаром утверждают, что российское государство основали варяги — то бишь германские цари… Простите… Я знаю, что я опять увлекаюсь… Меня могут обвинить в пангерманизме. Но это слово потом стало нести такой тяжелый груз и оттенок. Но если вдуматься, то ничего в этой концепции плохого нет, если только его не преломлять через призму нацизма, как, увы, это сделали нацисты.

Я просто имею в виду, что германские народы создали высокоразвитые общества. Они оказали положительное влияние на многие окружающие народы в плане экономического и культурного развития. Возьмите финнов, славян — поляков и чехов, мадьяр, ну и русских. Здесь вопрос не только в том, что первые русские цари были варяги… Да, я знаю, вы будете спорить, что они не были варягами. Да бог с ними царями! И даже не в том, что после Екатерины в крови русских царей было больше немецкой крови, чем русской. Просто, сами русские приглашали много немецких ученых и мастеров в Россию, а мы там работали от души на благо Великой России. Просто немец не может делать что-то тяп-ляп… Все! На этом я прекращу свои возлияния по поводу своей родины и продолжу рассказ…

Еще раз простите. Музыка не имеет национальностей и границ. Просто пока мы ехали в вагоне, все эти мои собратья пианино, рояли и даже ткацкие станки то и дело говорили о Германии и её растущем влиянии. Так что волей-неволей я попал под это влияние.

В начале февраля мы, наконец, добрались до Санкт-Петербурга. Все вы, наверно, слышали, что этот город был построен по воли Петра I на болотах, и от того в столице царской России ужасно сыро. Русские известны своим упорством, иногда вопреки логике. То есть, говоря о столице, невозможно не задаться вопросом — земли, что ли, не хватало? Ну, понимаю, что размещение столицы на севере имело символическое и стратегическое значение для Петра, который претендовал на северные территории и воевал со шведами. Ладно, а потом? С упорством русские расширяли город, боролись с потопом. Впрочем, Санкт-Петербург как нельзя лучше характеризует дух русского народа. Это символ авторитаризма — царь указал, так и построили этот город — хоть у черта на рогах. Это символ бойцовского духа русских — борьба со стихией. Это символ богатой культуры — ведь это же музей под открытым небом. Ну, можно еще найти много другой символики в Санкт-Петербурге.

Видите, я уже стал проникаться патриотическим духом по отношению к моей второй родины. Но должен отметить, что одновременно я стал беспокоиться насчет своего пребывания в Санкт-Петербурге. Дело в том, что несколько дней мы пролежали в вагоне. Я так боялся, что мои струны и клавиши отсыреют. На дворе было минус 15 градусов — январь. Никто не мог понять, почему нас не разгружают. Россия…

Наконец, на пятый день двери вагона открылись. Вместо грузчиков, которых мы ожидали увидеть, были солдаты, которые, ругаясь матом, стали быстро разгружать все прямо в снег. Рядом был какой-то солидный мужик — кажется, представитель фирмы, который отвечал за перевозку и просил быть поаккуратней с музыкальными инструментами. Впрочем, его никто не слушал. Один из пианино, кстати, который находился рядом со мной (мы с ним так сдружились) уронили, и он буквально разбился на глазах. Я был до смерти напуган. Но благодаря этой жертве с другими вещами стали обращаться более осторожно. Выгрузили вагон быстро, и потом военные его отогнали куда-то. Мы остались еще несколько часов на лютом морозе. Я прямо чувствовал, как мои молоточки начинают сыреть.

Наконец появились повозки с гражданскими носильщиками. Мы ничего не понимали. И уже услышав разговор носильщиков, я понял, что началась война. Какой ужас! Самая смертельная вещь для искусства, для музыки и всего прочего, включая людей.

В феврале 1904 года началась русско-японская война и нам на «счастье» выпало прибыть в русский хаос как раз во время начало конца Российской империи. Тогда мы еще не знали, чем все это кончиться и когда. Не совсем я разбираюсь, из-за чего началась этой война. Войны в целом начинаются из-за территорий. Иногда из-за амбиций королей. Я только чуть выше упомянул икебану. Ну, видите, помянул — вот те на…

Как я понял, этот переполох на вокзале был вызван войной — сперва нас никто не разгружал, а потом военным срочно понадобились вагоны и нас в спешке выбросили на открытый мороз. Хорошо, менеджеры «Рениша» были люди собранные и быстро организовали перевозку — ведь товар-то недешевый.

Нас доставили в хорошее складское помещение неподалеку от Академического переулка — я стал постепенно знакомиться с этой изумительно красивой и одновременно суровой столицей большой империи. Меня радовало, что я попал в такое место. О России в Европе говорили разное — были разговоры о медведях, плохих дорогах и тому подобное. Но увидев Санкт-Петербург — эту цивилизацию, я понял, что скучать тут не буду.

Мы все — рояли и пианино, начали успокаивать друг друга. Да, пришлось пережить несколько неприятных часов и даже потерю друга, но что делать. C’est la vie[1]… В России я уже стал использовать французский, вместо того чтобы сказать «das ist…» Сразу скажу, что больших предубеждений у меня против французов нет. Они были лидерами континентальной Европе… до недавнего времени, когда мы отвоевали у них Эльзас и Лотарингию.[2] Они, конечно, готовят лучше всего, но так любят задираться своим французским — вином, сыром… Ну хватит об этом.

После того как мы разместились на складе, защищенным от лютых российских морозов и сырости петербургских улиц, для нас главное теперь было быстро найти себе применение. Мы надеялись, что в российской столице нас быстро купят. Ведь в такую даль обычно из Германии отправляли товар, если только были заказчики. Но к нашему большому удивлению нас никто не покупал и даже никто не навещал целую неделю.

Через неделю дверь в склад открылась и я — ба! — увидел Мартина Ханса. Сразу на душе стало весело. Его сопровождали еще двое — один восточной внешности, а другой типично славянской — он переводил Мартину на немецкий то, что говорил другой восточной внешности мужчина на ломаном русском.

Они стали говорить не о музыке, к нашему сожалению, а о начавшейся войне. «Я думаю, что сейчас не самое лучшее время перевозить товар на Кавказ. Железные дороги работают на военных. Так что даже не знаю, когда сможем перевезти все эти инструменты». Мартин Ханс отвечал: «Мое дело настраивать инструменты. Чем больше они будут лежать, тем больше они расстроятся. Их потом можно будет, конечно, настроить. Может лучше продать здесь в Санкт-Петербурге». «Нет, нет, — запричитал восточный человек. — Я обещал клиентам и притом „Рениш“. На Востоке никто не торопиться. Так что немного подождем и потом отправим. Кроме того, одно пианино хотела дочь Елизаветпольского губернатора».

Этот разговор не на шутку встревожил меня, да и думаю другие инструменты тоже. Как я понял, нас собирались отвезти на Кавказ — это где-то на Востоке, как сказали эти люди. Что там мы будем делать?! В какую дыру нас везут? С другой стороны успокаивало то, что человек с восточной внешностью упомянул Елизаветпольскую губернию. Я не знал, где эта губерния, но звучит вполне по-европейски — Елизаветполь. Хотя просторы России велики — может это где-то в Азии?

Мартин Ханс и двое других людей удалились, оставив нас в тревожном неведении. Мы все стали бесперебойно говорить о том, что услышали. Многие соглашались, что нам суждено отправиться в черту на кулички. Правда, одно пианино отметило: «Куда бы нас ни отправили, мы должны быть горды. Мы несем высокую миссию по распространению культуры, притом европейской. Да и к тому же мы представляем нашу родину — великий Дойчланд[3]».

Да, конечно, он прав, но между нами говоря, хочется все же быть среди своих и, по крайне мере, в своей цивилизации. Черный рояль в углу пробубнил, что раз его тоже ведут туда, значит, там есть большие дома, может даже концертные залы. Там есть губернатор — так, что не пропадем, там есть европейская цивилизация.

Не знаю, не знаю, я лично настроился на Санкт-Петербург и все с нетерпением ожидал, что вот двери откроются и меня повезут в один из прекрасных домов, коими полон этот северный город. Я хотел звучать, излучать музыку, энергию. А вон тебе на… Сидишь на складу и ждешь когда же тебе заберут куда-то в тридевятое царство — donnerwetter![4]

В таком томительном ожидании мы пролежали на складе еще пару месяцев. В апреле, когда весна в Санкт-Петербурге начала подавать первые признаки, нас наконец-то вытащили. На улице нас ожидали несколько повозок. Три пианино и два рояля погрузили на них — на этот раз аккуратно. Видать носильщики были профессионалы — может из музыкальных магазинов.

Было больно и обидно проделать такой огромный путь в столицу империи и покидать его, так и не увидев всех прелестей столичной жизни. Увидеть Лондон и умереть… Так называется книга одного писателя. Это детектив. Забегая вперед скажу, что я видел эту книгу у своего очередного хозяина восемьдесят лет спустя…

Мы опять были на вокзале. Ни одного знакомого лица… и ни одного веселого. Кажется, дела на войне шли не ахти хорошо. Впрочем, доступа к информации у меня не было. Одно дело, когда ты в квартире, а совсем другое, когда пылишься на складе.

Вы, наверно, почувствовали, что я был задет. Я — «Рёниш», проделавший такой путь из Саксонии в Россию, оказался несколько месяцев не востребован. Мои невеселые мысли были прерваны гудком подъезжающего паровоза. Мне удалось буквально на минутку переговорить с ним. Он приближался медленно на перрон, пыхтя черным густым паром и скрипя колесами. Он-то мне и сообщил, что на фронте нехорошо. На железных дорогах хаос. Так что, смотри, береги себя — таково было его напутствие. Впрочем, в нашем мире вещей, в отличие от людей, мы были полностью зависимы от наших владельцев. Для верующих, коим являюсь я, все зависело от Бога. Это люди имеют определенную долю свободу… или им так кажется, что они имеют свободу. Некоторые считают, что человек обладает определенной свободой, другие считают, что все от Бога. Не буду вдаваться уж в такие теологические тонкости.

Итак, мы начали далекое путешествие в Елизаветполь.

[1] Такова жизнь (фран.).

[2] Имеется в виду война 1870—71 года, когда Германия завоевала указанные территории в войне с Францией.

[3] Германия (нем.).

[4] Черт побери (нем.).

Глава вторая

Елизаветполь

Успевшие сдружиться за время пребывания на складе мы — пианино и рояли, много говорили о России. Нас продержали под Москвой несколько дней. Потом неожиданно пришли и выгрузили прямо на открытый воздух, где мы пролежали несколько часов.

Вагоны вновь срочно понадобились военным. Прав был Руссо, сказавший, что Россия — колосс на глиняных ногах… Через несколько часов появился какой-то немец — очевидно, представитель фирмы «Рениш» в Москве и распорядился временно разместить нас в каком-то сарае, вблизи станции в Подмосковье.

Наконец через неделю нас заново погрузили на поезд, и мы направились на Кавказ. По направлению на юг климат становился теплее, светило солнышко, так что настроение тоже улучшалось. Черный рояль-оптимист сказал вообще, что лучше быть «Ренишем» где-то в провинции и блестеть, чем затеряться среди «Петрофых», «Шимеллей», «Бехштейнов» и прочих в столичной суете. Мысль, конечно, интересная, и, по крайней мере, успокаивающая нас в данной ситуации. Что лучше — быть канцлером при дворе короля или наместником где-то в провинции?

Я все старался настроиться на оптимистический лад. Но были среди нас и те, кто постоянно жаловался на климат, на условия перевозки и прочее. А одно пианино вообще сказало: «Не знаю, что это все тащатся от России — ну да, Чайковский, Большой театр… Ну и что дальше? А знаете, что ходят слухи, что Чайковский любил молодых мальчиков…»

Я, конечно, слышал об этом. Ну вообщем-то все гении немного того. Ну разве можно судить талант по его личной жизни?! Нет, я вступил в спор с этим пианино. Я понимал, что многим надоело изнурительное путешествие, частые остановки, простои и тому подобное. Ну от этого русская культура не становиться хуже. Позже я убедился в этом, когда в моем присутствии читали Достоевского, Толстого. А в доме, где я находился в 1934 году, одна из женщин плакала, когда читала Есенина… Ее бедняжку потом уволокли в Сибирь — из-за Есенина, кстати. В этом парадокс России. Умом ее не понять… Только нотами… Душой…

Конечно, Россия — это не совсем Европа, а может сказать, что своеобразная Европа. Ну, ей совсем далеко до Германии и Австро-Венгрии. И в плане музыки… Стоит мне начать перечислять — Бах, Бетховен, Моцарт, Вагнер, Штраус… По-моему хватит. Объективно с ними мог соперничать только Чайковский. Ни Рахманинов, ни Глазунов, ни Римский-Корсаков, ни Мусоргский…

Вы, наверно, поняли, что в вагоне опять пошли разговоры о великом Дойчланде… И я волей-неволей попадал вновь под их влияние.

За три дня, с простоями и задержками на станциях и перемычках, мы добрались до того самого Кавказа, о котором говорили Мартин Ханс и другие люди на складе. К тому времени я уже имел некоторое представление об этом месте. Нам удалось переговорить на перемычке с одним из паровозов, перевозящих нефть.

Здесь жили грузины, армяне и тюрки, коих русские называли азербайджанскими татарами. Здесь было много войн из-за того, что народы нрава вспыльчивого. В Елизаветпольской губернии жили в основном мусульмане. Не шибко перспективно для пианино.

На Кавказе было два региональных центра — Тифлис и Баку. Тифлис был политическим центром Российской империи, где жил закавказский наместник. Не уступающий ему, но известный больше нефтью Баку был другим региональным центром. Замазанные мазутом цистерны сказали, что они постоянно перевозят нефть из Баку и окрестностей. По их же сведениям, Баку являлся центром нефтяной индустрии мира — почти половина мирового производства производилось там. Эта информация была многообещающей — уже тогда мы знали, что где нефть, там и деньги. И подтверждение этого лежало в нескольких других соседних вагонах, в которых везли европейскую мебель для продажи в Баку. Но, увы, наш пункт назначения был Елизаветполь. Один из вагонов сказал, что это неплохой городишка… Но, конечно, по сравнению с Москвой и Санкт-Петербургом это городишка — не город… Да уж…

Наконец, мы достигли Елизаветполя. Нас выгрузили аккуратно восточные нукеры и повезли на повозках в город. Меня сразу поразили высокие большие чинары, восклицающие о восточном и многовековом величии. Было много домов с большими арками — в городе чувствовался определенный, хоть и восточный лоск. Однако при виде мечетей и минаретов мне стало немного грустно — что мне европейскому инструменту делать здесь. Но, одновременно, я знал, что здесь территория Российской империи — значит, есть и цивилизация… простите, без предрассудков к другим культурам… я хотел сказать, что здесь присутствует европейская культура. Не для красоты же меня ведут сюда.

Хотя я вам скажу, что мне еще в Лейпциге было известно о присутствии европейской музыки на Востоке. Когда я лежал на фабрике, Мартин Ханс разговаривал с одним из клерков и тот говорил, что несколько пианино уйдут в Стамбул. Он сказал, что при дворе султана иногда играют европейские марши, и даже один из султанов — Абдулазиз писал музыку на европейский лад. Ну о связях — не сердечных, конечно — Европы с турками знали все — стоить вспомнить известный «Турецкий марш» Моцарта… Ох прямо хотелось, чтобы кто-то наиграл его на мне! Только не думаете, что мои эти мысли об Оттоманах навеяны последующим союзом кайзера с султаном и совместной борьбой Германии, Австро-Венгрии и Оттоманской империи против англо-британо-русского альянса. Хотя, не буду исключать того факта, что где-то в закоулках души у любого человека есть эта вещь, называемая национализмом. А что же говорить о вещах — мы выражение какой-то определенной культуры и часто народа. Это сейчас всем кажется, что компьютер или «Кока-кола» представляют универсальную культуру. Ну об этом попозже, не буду забегать вперед.

Что касается о европейско-турецких контактах, то скажу, что вообще соприкосновение различных культур всегда способствовали взаимному обогащению… В 1918 году, когда турки вошли в Баку, я имел честь познакомиться с оркестровой трубой, принадлежавшей военному музыканту Оттоманской армии. Он то мне сказал, что еще в 1826 году в Стамбуле была создана Военная музыкальная школа на европейский манер. Еще в прошлом — девятнадцатом веке, турецкие султаны выписывали европейских композиторов, чтобы те писали им военные марши и прочее.

А теперь вернемся к Елизаветполю. Нас привезли в небольшой магазин музыкальных инструментов в центре города. В витрине стоял уже одно пианино — наверно для показа, а не продажи — так оно и оказалось. Внутри он был пустой. Очевидно, один из разбитых при перевозке пианино теперь служил для рекламных целей.

Какое же было мое удивление, когда в магазине я увидел на стене звезду Давида. Через несколько минут из-за задних дверей в магазине — ба! — то самый человек восточной внешности, которого я видел в Санкт-Петербурге. Еврей?! Их-то я знал — в Германии их было много. Но выглядели они все же по-другому. Меня, конечно, заинтересовало, что еврей делает в такой дали — да и откуда у него это внешность. Об этом попозже.

Меня не стали заводить на склад, а выставили прямо в холл магазина. По разговорам я понял, что кто-то должен прийти завтра и посмотреть на инструменты.

Итак, я провел первую ночь на Кавказе. На следующее утро, как только южное солнце настойчиво проникло в магазин, на душе стало весело. Через некоторое время появился какой-то человек славянской внешности — это был молодой настройщик по имени Сергей Васильевич — не знаю фамилии, да это не важно. Я с ним больше не встретился. Он-то приступил к работе надо мной и другими инструментами. Излишне говорить, что за время перевозок и простоев на российском морозе мы успели расстроиться как надо. Так, что почти целый день Сергей Васильевич работал над нами.

Сразу скажу, что настройщик пианино — это такая важная фигура в нашей жизни. Этот человек должен быть влюблен в инструменты. Он должен чувствовать нас как опытный и умелый любовник чувствует каждое содрогание женщины. Увы, Сергей Васильевич таковым мастерством не отличался. Я вспомнил пальцы и слух Мартина Ханса… Увы…

В общем мы были настроены, так сказать, для проформы. К вечеру в магазин заглянули величественные особы. Это был хорошо одетый мужчина в дорогом костюме с женой и дочкой.

Еврей — это был, очевидно, владелец магазина — и продавец кружились вокруг семьи. Мне эта семья сразу понравилась — чем богаче семья, тем больше шансов, что мне найдется хорошая работа — учить детей музыки, к примеру. В таких семьях всегда найдутся деньги на учителей. Семья была русской, и по поведению сразу угадывалось, что мужчина был при соответствующем положении.

Просмотрев несколько инструментов мужчина — я уже знал, как его величать — Игорь Яковлевич Драгунский остановил свой выбор на мне. Я был счастлив. Мои приключения в России оставались позади; фортуна улыбалась мне. «Ваше высокородие, — запричитал владелец, — завтра утром инструмент будет доставлен в ваши апартаменты. Деньги можете потом переслать».

Итак, еще одна ночь и я окажусь в доме — у кого вы бы думали? «Ваше высокородие» — это обращение к статским советникам — почти пятые по счету в российской табели о рангах. Так что, можете представить, кому я буду служить! Очевидно, господин Драгунский служил в кабинете у Елизаветпольского губернатора. Так оно и вышло… Я попрощался с другими инструментами и пожелал им удачи.

Игорь Яковлевич жил в прекрасном особняке, полным европейской мебели. Меня поставили в угол роскошной гостиницы, с красной драпировкой на стене. Широкие окна выходили на улицу, где росли могучие чинары.

Что нужно еще пианино? Только чтобы на нем играли.

Меня могли бы использовать в двух целях в таком доме — для учебы, если есть дети и для развлечения гостей. Может повезти, и я буду использован для обеих целей. Дочка статского советника была юной, так что, возможна, она училась игре на пианино.

Неделю я пролежал без дела. Вечерами семья собиралась на ужин, разговаривали о войне, о всякой всячине — ни слова о музыке. Я все приглядывался с надеждой на дочь, которую звали Ольгой. Во многих произведениях русских писателей есть загадочные портреты русских женщин. Я тоже пытался создать для себя такую из Ольги, с нетерпением ожидая, что ее нежные пальчики коснуться моих клавишей.

Я начал наводить справки — постепенно знакомился с предметами в гостиной. Лучше всего знает о семьях канделябры. Это при их тусклом освещении люди доверяют друг другу свои тайны, например, в спальне. Да и светские беседы ведутся обычно вечером при свете свечей. Так что канделябр — это был бы мой лучший путеводитель.

В гостиной было несколько канделябров — я их насчитал пять. Все они были российского производства, так что нам понадобилось немного время для знакомства. Ну, можете представить себе какой апломб у канделябров статского советника! Разговорившись с ними, я убедился в том, что они еще какого сорта — все из Петербурга. Драгунский был послан на Кавказ из столицы три года назад. Так, что большинство мебели и утвари было столичной заправки.

Впрочем, передо мной канделябры не стали ерехориться — я ведь был из Германии. Они охотно стали рассказывать мне много всячины — про историю города, про Драгунского и про Ольгу, на которую я возлагал большие надежды.

Город Елизаветполь, в которую меня занесла судьба из далекой Саксонии, являлся исторической столицей ряда средневековых государств. И Елизаветполью он был назван русскими, которые завоевали эти места около века назад — до этого он назывался Гянджой. Мне, конечно, больше нравилось название «Елизаветполь», хотя, конечно, «Елизаветбург» звучал бы лучше.

Далее я поинтересовался хозяином магазина — евреем с восточной внешностью, который и затащил нас всех сюда. Его звали Исай Мордуханов — какой-то «горский еврей». Канделябры сообщили, что на Кавказе обитают особые евреи — горские. То ли эти евреи были каким-то коленом Израилева, занесенные в Персию и на Кавказ после разрушения Иерусалима и вавилонского пленения, то ли это были местные персы, принявшие иудаизм. Говорили они на диалекте персидского языка. Слышал я как-то в дороге про хазаров — тюркское племя, принявшее иудаизм десять веков назад — канделябры сообщили, что может это они и предки нынешних горских евреев.

Из всех этих исторических экскурсов я вывел одно — в плохом месте евреи жить не будут — и это радовало. С другой стороны канделябры сообщили, что их здесь не очень много, они в основном живут в Бакинской губернии.

Хозяйка дома имела какие-то кавказские корни — ее бабушка была из Грузии и возможно еврейкой. А Драгунский к евреям относился настороженно — даже не хотел у него покупать пианино. Вот только благодаря жене приобрел меня — она настояла.

Ну а теперь перейдем к моим надеждам — Ольге, Оле, Олечки, Оленьки… Увы, то, что канделябры сообщили мне, абсолютно не воодушевляло. Это юная особа была надменной — она все возмущалась и жаловалась периодически маменьки — зачем они из столицы переехали в эту «дыру». Однако папеньки боялась что-либо сказать — нрава он был строгого. Делу российской империи был предан с ног до головы, так что приказа начальства не обсуждал и был горд, что его направили сюда — на край империи защищать русское дело.

Он то и настаивал, чтобы Ольга выучилась немного играть на пианино. Он хотел, что бы доченька была всесторонне развита.

Услышав это, у меня появилась надежда. Любое пианино вам скажет, что дети, как правило, не любят учиться музыки, зато потом, когда вырастут, благодарят родителей. Сам Драгунский играл на гитаре и пел романсы…

Все! Я попал куда надо!

Однако прошло несколько дней, но Олечка не подходила к пианино, ну и не было какого-либо учителя музыки. Через неделю в гостиную вошел элегантный мужчина с книгами. Я загорелся — вон этот долгожданный учитель музыки!

Увы… Это был учитель французского. Мишель Бретон — надо это произносить так: Мишель, а потом: Б — (затем картавьте на «р») — е — т — тяните «о» и непонятно как попытайтесь одновременно озвучивать и не озвучивать «н». Вы мне скажите, почему у французов такое дурацкое правописание. Зачем вообще нужна куча букв, которые не произносятся. И вообще много сложностей в грамматике. Вон у нас у немцев все четко.

В общем, Ольга, вместо соприкосновения с прекрасным, учила неправильные глаголы французского языка, пыталась выговорить все эти мягкие согласные и кучу интонаций в гласных. Самое главное этот Брето-о-о… вцепился в произношение, вместо того, чтобы учить её грамматике и убраться по добру по здорову к себе в Пар-и-и… пить вино и есть сыр — не спорю у них это вкуснее, чем у нас. Что есть лучше, чем попивать вино с сыром и слушать Моцарта на пианино или Брамса. Это и есть дельное времяпровождение.

Глава третья

Русское дело, Ольга, уроки музыки и не только

Прошел месяц, я так и не почувствовал Ольгина нежные пальцы на моих клавишах. Зато раз на мне все же поиграли. Драгунский принимал гостей, было много вкусной еды на столе, было много разодетых гостей, и один из них подыграл Игорю Яковлевичу, когда тот спел несколько романсов. Наконец, впервые, кто-то (исключая настройщиков) поиграл на мне. О, я был счастлив! Я вибрировал и тянул, как мог…

Но самое интересное не это. Среди приглашенных был человек по имени Клаус — да его все величали Клаус Петерович. Но я сразу признал в нем немца. Он прекрасно говорил по-русски.

И вот тут-то я успокоился. Елизаветполь мне стал нравиться. Ничего, если не Ольга, то все же кто другой найдет мне применение.

Клаус Петерович был частым гостем Драгунского. К моему изумлению и великой радости недалеко от Елизаветполя было — чтобы вы подумали? — немецкое поселение Еленендорф. О, как я замечтал попасть туда!

Канделябры мне позже сообщили, что Еленендорф был основан при царе Александре Первом в двадцатых годах девятнадцатого века. Многие немцы здесь были из Швабии — гм… — несколько ниже уровнем, чем Саксония, но, излишне говорить, что мне было безумно приятно видеть своих в таком далеком месте. Клаус Петерофич поставлял вина многим русским государственным чиновникам и офицерам. В Еленендорфе было много виноградных полей, основанных крестьянами из Швабии.

Мне положительно стал нравиться Кавказ. По дороге много всякого рассказывали поезда и вагоны — о диких нравах кавказцев, о мусульманстве и прочим. Но под крылом Российской империи эти земли приобретали европейский лоск.

Драгунский говорил на этом вечере своим гостям: «Посмотрите, как изменились эти места за время правления Его Императорского Величества. Мы несем сюда цивилизацию». На замечание одного молодого служащего по имени Максим Береговой, что: «Здесь, кажись, цивилизация возникла давно. Стоит посмотреть на все эти церкви, мечети, крепости на Кавказе», Драгунский ответил:

— Я говорю об истинной цивилизации, — восклицал статский советник. — Вы, молодой человек, иногда позволяете себе либеральные идеи. Я знаю, тут пошли тенденции говорить о мировой культуре, о богатстве Востока. Богатство то я не отрицаю — но это все равно Восток. А у нас большая миссия нести истинную цивилизацию в эти края.

Молодой чиновник не унимался:

— Ваше высокородие, вы слышали о «la mission civilisatrice»[1] французов? Или о «ноше белого человека» Киплинга? Кстати, вон глядишь, британцы свои руки на наши территории запустят.

— Про британцев потом. Мне интересно — вот вы против меня говорите. Вам что — не нравится, что мы здесь делаем? Вы служите его Императорскому Высочеству, не так ли?

— Помилуйте боже, ваше высокородие. Вы не возводите на меня напраслину. Я служу императору и нашему великому государству. Я просто по иному вижу нашу миссию. Мы тут многое не так делаем. Я это по своей душевной боли за общее дело…

— И что же вы, молодой человек, нам советуете? Сейчас пошла такая молодежь…

Слушая этот разговор, я поймал взгляд Ольги. Сразу было ясно, что ей этот молодой человек нравился. Молодым особам нравятся дерзкие мужчины.

— Ну, нам надо более активно работать с мусульманами, — говаривал молодой человек.

— Это вы, наверно, начитались Величко. Он, конечно, был человек преданный русскому делу. Царство ему небесное. В прошлом году скончался то… Он где-то прав, но чересчур все воспринимал однобоко. Приобщить мусульман к нашей цивилизации нелегко. Нужно время. Вот идите и отдайте вон то пианино, которое я, кстати, недавно приобрел, в дом мусульманина. Он даже не будет знать, что с ним делать…

Мне эти слова Драгунского пришлись не по душе. Так что, хоть я и ранее говорил о высокой миссии нести цивилизацию массам, распространять европейскую культуру, но помилуйте, сударь (я уже стал разговаривать на русский манер), мне абсолютно не нравилась идея быть переданным в дом мусульманина. Что я там буду делать?

Конечно, меня никто не собирался продавать или передавать в дом мусульманина. Не для этого меня купил Драгунский. Но я задумался, а что вдруг… Хотя, опять же напомню, что мне говаривали, что в Стамбуле звучит европейская музыка при дворе турецкого султана и в некоторых элитных домах. Но тогда я не представлял свою жизнь среди мусульман.

Прошло еще несколько недель — наступила жаркое лето в Елизаветполе. Я стал привыкать к этому восточному городу, куда вкрапливалась европейская цивилизация. В доме у Драгунских было достаточно интересно — много гостей различных народностей — русские, в первую очередь, мои земляки немцы, армяне, грузины; были и местные тюрки — русские их называли «азербайджанские татары». Я помню двух представителей из местных — один был продавцом ковров; другой был из местных беков — типичный восточный аристократ, который сносно говорил на русском, но его сын был одет в европейскую одежду и проучился в Москве несколько лет.

Что касается моей Ольги, то она было увлечена этим типом, Максимом Береговым — кажется, не дворянином. Она говорила про него со своими подругами. Но, по-моему, этот либеральный тип совсем не отвечал взаимностью на Ольгины знаки внимания. Зато этот сын бека просто высыхал по Ольге, впрочем, без какой-либо надежды — невозможно представить, чтобы мусульманин женился на дочери высокопоставленного русского чиновника.

В июле господин Драгунский уехал в Тифлис и перед отъездом сказал, что необходимо найти для Ольги учителя музыки. Приехал он через десять дней и сообщил, что на фронте ситуация плохая и в стране не совсем спокойно. Никаких новостей об учителе музыки. Я уже стал терять терпение, и прямо хотелось расстроиться так, что бы даже заводские мастера на «Ренише» не смогли меня настроить.

Даже простое «до-ре-мифа-соль» никто не играл на мне. Ну, пару раз сыграли русские романсы. Мне они сразу понравились, но излишне говорить, что русские романсы все же лучше звучат под аккомпанемент гитары. Я был бы не против поспециализироваться на романсах, но, увы, эти два-три случая не могли меня воодушевить. Большей частью я стоял невостребованный. Мне приходилось слушать французские излияния Бретона и звуки муэдзина, призывающих мусульман к молитве. Последнее мне нравилось гораздо больше. Слушая муэдзина, я успокаивался и понимал, что всему свое время — нужно только терпение.

Наконец в сентябре появился учитель музыки — это был достаточно бедный музыкант из Киева по имени Иван Колядный. Его нашла супруга Драгунского, но последний заподозрил, что тот еврей и не хотел его брать в дом. Так оно и оказалось — Колядный был евреем, но как он божился (не знаю какому богу — христианскому или еврейскому, хотя впрочем, согласно обоим монотеистическим верованиям бог един и один на всех), он был крещен. Как я потом узнал, после присоединения польских земель к России в конце восемнадцатого века много евреев попало под власть России и при царе Николае Первом многих евреев насильно крестили — наверно это был из тех.

Вот так началась моя полноценная жизнь в доме Драгунских. Иван Колядный стал учить Ольге сперва элементарные азы — клавиши, октавы и ноты. Потом они перешли на простые композиции — каноны, бурре, рондо, чуть позже полонезы, прелюдии и фугетты. Никто не задумывался, как удивителен процесс человеческого обучения? Кажется это таким естественным. Но я то знаю, как интересно ощущать на себе этот процесс — чувствовать как пальцы ученика или ученицы становятся увереннее и тверже, как звучание приобретает смысл и гармонию.

Наконец, я был счастлив. Был еще кое-кто, кто слушал первые удивительные нотки моей надменной Олечки. Да, это тот молодой сын бека. Он часто останавливался под окнами Драгунских и слушал Ольгина «до-ре-ми». Я даже задумался, что может стану свидетелем романтической любовной истории между христианкой и мусульманином. Здесь среди местных тюрков ходила на устах поэма об армянке Асли и тюрке Кериме. Однако дела принияли совершенно иной оборот — что у Ольги, что у армян с тюрками (но у них намного позже).

Сперва об Ольге — она все жаждала видеть Берегового, которого Драгунский перестал приглашать к себе домой. Она пару раз просила подруг передать ему письма, которые оставались без ответа. Но, сразу скажу, что она конечно совсем не усыхала по нему. Для нее это скорее было развлечение с примесью юношеского девичьего романтизма. Я сперва удивился, как Ольгина надменность позволила ей «стрелять» за тем, кто ей не отвечает взаимностью. Потом понял — именно эта надменность заставляла ее достичь цели, а потом отомстить. От всех этих душевных переживаний страдал я — Ольга теряла интерес к изучению музыки.

Где-то в октябре она однажды пришла домой злая как черт. Она в тот день открыла маменьки свою душу. На одном из приемов Береговой начал насмехаться над ней в присутствии ее подруг и более того, назвал ее отца старым полицейским, который не дает развиваться России. Вы знаете, что могут сделать женщины в отместку?

Слушайте. Через пару дней, будто нечаянно, супруга Драгунского проронила мужу, что Береговой говорил о необходимости реформ в России и сказал, что нынешний губернатор Елизаветпольской губернии никчемный человек. Через несколько дней его вышвырнули со службы. Он поспешил покинуть город, чтобы с ним не разделались похуже. Вот так. Я, впрочем, встретился с ним позже, уже при иных обстоятельствах.

Теперь вроде у молодого бекского отпрыска было больше шансов. Ему как-то удалось еще несколько раз попасть в дом Драгунских. Один раз, когда они остались на несколько минут наедине, молодой бек встал на колени и запричитал перед Ольгой, что он готов ради нее принять христианство, чтобы связаться с ней брачными узами. Ольге, конечно, все это нравилось — играться с этим молодым человеком. Она засмеялась и позже рассказала историю матери. Та же приняла это сообщение серьезно — на Кавказе были нередки случаи, когда девушек крали. Она поспешила поставить мужа об этом в известность.

Господин Драгунский только коротко ответил: «Не посмеет дочь статского советника украсть. Я их всю семью уничтожу». Но потом он вдруг изменился, когда услышал, что молодой бек готов принять христианство. Он отметил: «Для русского дела, однако, это было бы неплохо». Но на этот раз жена возразила: «Пусть для русского дела кто-то другой жертвует единственной дочерью. Да потом, эти мусульмане все равно у нас в руках». «Это может только на поверхности так», — возразил радетель русского дела.

Никаких драматических событий не произошло. Господин Драгунский дал понять беку-отцу, чтобы тот усмирил пыл своего сына — они, конечно, рады видеть молодого человека с московским образованием в своем доме, однако, не воспринимают некоторых чересчур назойливых знаков внимания в отношении своей дочери. Не знаю, что бек-старший сказал или сделал со своим сыном, но тот больше не появлялся ни то что в доме, но даже под окнами дома.

На улице оголились чинары — в Елизаветполе наступила осень. Ольга все еще пребывала в начальной стадии обучения. Своими нежными пальцами пыталась отшлифовать малое рондо — да уж прогресс небольшой, если хоть кто знаком с музыкальным обучением.

Учитель был крайне терпелив с нею, постоянно подбадривал и говорил кучу комплиментов. Я же стал мечтать попасть в дом кому-нибудь из немцев. Для меня так и осталось некоей мистикой поселение швабских немцев здесь на Кавказе. Единственной связью был Клаус Петерович. Он тоже заглядывал в дом к Драгунским. Хотя, должен отметить, что ни разу этот немец ни вел разговоров о музыке. Впрочем, к швабцам надо относиться с нисхождением. Это вам не Лейпциг. Так что, я потом даже стал сомневаться — если вдруг немцы заберут меня к себе в Еленендорф, найдется ли мне там применение среди этих виноделов?

В один из вечеров Драгунский пришел домой поздно, мрачный и одновременно возбужденный. Он сообщил: «Собирайтесь. Меня направляют в Баку. Там неспокойно, говорят, что рабочие нефтяных промыслов собираются восстать. Высокое начальство в Тифлисе считает, что Баку надо укреплять. Там много революционных элементов развелось. Я говорил, что этот либерализм добром не кончится».

[1] Цивилизаторская миссия (фран.).

Глава четвертая

Знакомство с Баку

Вот так я начал очередное путешествие из Елизаветполя в Баку. Меня, с одной стороны, волновала это надвигающаяся, как потом нарекут, революционная ситуация в Баку. А с другой стороны, Баку все же был классом получше Елизаветполя. На вокзале мне удалось вновь переговорить с поездом. Он вообще сказал, что это «Париж» Кавказа. Правда народу и сброду там всякого ходит — нефтяная лихорадка тому виной. Паровоз возмущался, что часто перетаскивает каких-то аферистов и подозрительных личностей. В прошлом году одного из его друзей-паровозов революционеры пустили под откос и расстреляли тайного советника из Тифлисского генерал-губернаторства. Так что, в пути все могло нас ожидать.

Я вспомнил черный рояль-оптимист и тоже настроился на радужный лад. Я надеялся, что в Баку дом Драгунских будет посещать много гостей и там будут больше уделять внимание музыки. Ну и, конечно, я не потерял веру в Ольгу — может среди более светской и богатой публики в Баку она станет усерднее заниматься музыкой. Женихов там должно быть все же больше.

Первые впечатления о «Париже» Кавказа были не ахти. Мы прибыли к вечеру; дул сильный северный ветер «хазри»; мои клавиши и молоточки заныли; на вокзале (кстати, построенный по эскизу немецкого художника Дриттенкрейса) было много всякого народу, говорившего на разных языках. Короче — сутолока.

Драгунского встретил офицер с несколькими повозками для мебели и утвари, и красивый фаэтон для пассажиров. Апартаменты для Драгунского были приготовлены заранее — дом находился на Милютинской улице в деловом центре города. По дороге туда я понял, что Баку, действительно, развивающийся и динамичный город. Людей в центре было много. Мы проезжали мимо различных ресторанов, магазинов и, несмотря на северный ветер, на душе постепенно стало теплее.

Однако и в Баку мной особенно не интересовались. Через некоторое время после нашего приезда началась крупная забастовка, известная как декабрьская всеобщая стачка рабочих нефтепромыслов. Надо сказать, что стачки стали частым явлением в Баку. Об этом говорил Драгунский, который приходил домой мрачный и поносил либералов и революционеров, и также обвинял во всем иностранных шпионов.

Вскоре опять появился учитель французского у Ольги — на этот раз это был настоящий парижанин мсье Антониак, как он просил себя называть. Этот тип был гораздо надменнее, чем тот Брето… в Елизаветполе. Однако и учителем он был профессиональным, в то время как Бретон преподавал язык просто потому, что он был француз и знал французский. Вот тут я уже стал чувствовать разницу между провинциальным Елизаветполем и Баку. Я стал надеется, что скоро появиться хороший учитель пианино — получше классом, чем тот непонятный конвертированный или прикидывающийся еврей с непонятной фамилией Колядный. Вон у нас в Германии — сколько хочешь нормальных евреев.

Но я так и не дождался учителя музыки. Январь 1905 года вошел в историю России трагическим событием — «кровавым воскресеньем» когда правительственные войска расстреляли демонстрантов, а вернее смутьянов, как говорил Драгунский. Стало неспокойно и в Баку. Драгунский сообщил как-то жене, что и тут будет смута. И поэтому он решил отправить свою семью в Россию — у его брата была большая усадьба около Царицыно. Я стал прощаться с Ольгой, впрочем, ее меньше всего интересовал я. Она собирала свои безделушки и из предметов (помимо всяких там косметических приборов, шкатулок и тому прочей женской ерунды, хотя эта ерунда иногда может многое интересное рассказать…) взяла только маленький спальный подсвечник работы чешских мастеров.

Дом совершенно опустел. Я не знал, что происходило вокруг, канделябры поникли, никаких новых гостей и предметов не было, чтобы разузнать новости. Так и проходили невесело мои дни.

Дом Драгунских обслуживала гувернантка из Астрахани — полурусская, полутатарка, у которой муж работал боцманом на каспийских пароходах. От скуки я аж замечтал, что может у Драгунского возникнет роман с этой гувернанткой. Она хоть и не была молодой, но вполне годилась для дел амурных. Мысли мои грешны, каюсь, но если был бы амур, глядишь, была бы и музыка — ну хоть романсы спел бы Игорь Яковлевич. Увы, Драгунский был честный семьянин и даже не позволил обыкновенного мужского взгляд-у в отношении своей гувернантки.

Однажды Драгунский пригласил к себе какого-то офицера, и они стали обсуждать начавшиеся столкновения между тюрками и армянами. Эта тоже была для меня вполне неожиданная новость — я в доме Драгунского в Елизаветполе видел и тех и других, достаточно мирно беседующих друг с другом. Драгунский говорил, что при нынешней ситуации все это нехорошо. Есть указание особенно не вмешиваться во внутренние разборки. Офицер же отвечал, что при разворачивающейся революционной смуте оно может и неплохо, что эти дикари колошматят друг друга. Драгунский с пылом возражал, что Россия ответственна за всех христиан, переселенных на эти земли — армян, немцев и даже старообрядников и молокан, кои являлись русскими, не принявшие реформ православной церкви в восемнадцатом веке и впоследствии после завоевания русскими Кавказа переселенные сюда царем Николаем I. Кроме того, Игорь Яковлевич утверждал, что все эти волнения на руку врагам России. Он подозревал руку иранского шаха, оттоманского султана, а может быть и даже британцев. Далее Драгунский говорил о почти что проигранной русско-японской войне. От всех этих разговоров меня охватывала тоска, и хотелось перебить все это хаотической какофонией, как это происходит, когда дети бьют по клавишам.

Моя жизнь в семье Драгунских закончилась неожиданно. Это было летом 1905 года. Однажды вечером Игорь Яковлевич не явился домой, а на утро пришла домой заплаканная гувернантка с каким-то офицером. По их разговору я понял, что Драгунский был убит революционерами. Таких политических убийств произошло немало в тот период. Так был ранее убит армянскими революционерами русский губернатор Накашидзе.

Через несколько часов внесли тело верного служителя русского дела на Кавказе. В доме даже не было кому оплакивать его. Было мрачно, никто из предметов особенно не комментировал случившееся. Только эгоистка этажерка говорила, что теперь наверно их отвезут в Россию обратно. Ей надоело таскаться из одного города в другой по имперским перифериям.

Гроб с телом остался одну ночь в доме, а потом Драгунского увезли хоронить в Россию. Когда мы созерцали тело в гробу, я подумал, как бессмысленны окружающие людей предметы. Да, они наши создатели, и поэтому вне связи с ними мы просто нонсенс. Но сколько люди терзают себя, для того чтобы приобрести иногда вот эти предметы быта, и особенно роскоши. Через мою столетнюю жизнь я созерцал столько подлостей и страданий ради каких-то… предметов. Вы подумаете — о тебе, что за дело? Мне бы гордиться как предмету, что человек так рабски может быть предан вещам. Но, во-первых, пианино — это предмет высокого искусства. Люди должны забывать о земной суете, когда они слушают, как клавиши выдают «Лунную сонату» Бетховена. Так что мы из другой категории предметов. Во-вторых, вот эта алчность приобретения стала причиной… не буду забегать вперед. Об этом позже. Хочу только отметить насчет своего первого хозяина, что он не был рабски привязан к предметам. Он был всецело верен работе, идеи и государству.

Теперь мы все стали ожидать, что нас тоже заберут и переправят в Россию к супруге Драгунского. Вот тут-то меня эта перспектива не стала радовать в отличие от этажерки, спальной мебели, канделябров и прочих предметов. В Ольге я разочаровался. Из нее не вышло ни Наташи Ростовой, ни Татьяны, ни Карениной, ни даже Лары, в конце концов. (Правда, к тому времени я слышал про первых двух.) Мне захотелось остаться в Баку и попасть в дом истинных ценителей музыки. Я готов был даже попасть в какой-нибудь кабак на худой конец, и развлекать там публику русскими романсами, полюбить которых меня заставил покойный Игорь Яковлевич.

Через две недели в доме появился какой-то клерк, и вещи стали паковать. Нас разделили: кое-какие вещи отправили к супруге Драгунского — по большей частью эта была посуда и другая небольшая утварь. А большие предметы супруга Драгунского велела продать. Так я оказался в магазине музыкальных инструментов неподалеку от Мариинского сада, нареченного народом Молоканским. Из этого магазина я мог созерцать весь блеск Баку — в этом районе города бедные не водились. Хотя еще два десятка лет назад это был бедный квартал. Но нефть превратила этот и многие другие места в роскошный район.

В магазине я разговорился со старым клавесином итальянской работы. Он попал в Баку двадцать лет назад и созерцал город из окна одной из центральных улиц Баку — Набережной Александра Второго. Ныне он носит название проспекта Нефтяников. Вообще по изменениям названий улиц можно проследить всю историю города — политику, власть, культуру и прочее. Клавесин мне рассказал почти всю историю Баку. Еще двадцать лет назад это был так себе городишка. Но здесь уже появились братья Нобели, Ротшильды и многие другие толстосумы. Нефть текла, текли деньги, но город все еще приобретал черты европейского города.

Клавесин был приобретен армянским миллионером, владевшим несколькими нефтяными промыслами в Баку. Несколько лет назад он умер, его единственная дочь была замужем и жила в Тифлисе. Так что он был перепродан в другой дом — к польскому архитектору (фамилии клавесин не называл, они для него ничего не значили). Потом этот архитектор после завершения контракта на строительства какой-то крупной усадьбы уехал обратно в Варшаву.

Этот клавесин дал мне много интересной информации про жителей города, но одновременно он меня достал. Он все говорил о своей значимости — мол, мы, клавесины, появились гораздо раньше пианино и заложили основу европейской музыки. Ну он прав, они появились раньше нас, но насчет европейской музыки он загнул, конечно. Он все вспоминал, как на нем играли музыку французских клавесинистов Жак Дюфли, Жана Рамо, Луи Маршана, Луи Дакена и многих других. Ну, я вам скажу, итальянская музыка не уступает французскому, пусть хоть и последняя считается особенной. О венецианской и болонской школе тоже много говорят. Дело в том, что, очевидно, на этом клавесине играл кто-то из французов — вот он и пристрастился к ним. Это как ребенок — в какой культуре он вырос, той он и привязывается. Возьми француза и воспитай в русской семье. Конечно, генетика даст о себе знать — я имею в виду темперамент, характер, но мировоззрение у него будет русским. Также и этот клавесин со времени создания был подвержен влиянию французской музыки. Поиграли бы на нем Баха или Моцарта, он поклонился бы немцам.

Клавесин рассказывал, как в Баку начали строиться театры, открываться библиотеки, воздвигаться роскошные особняки. Все это он увидел за последние двадцать лет пребывания в этом, как он считал восточном городе, который благодаря европейцам — немцам (прошу прощения, что я их упомянул первыми, клавесин назвал их где-то посередине), полякам, евреям, ну и французам превращался в европейский город. Ну я возразил, что все они здесь появились благодаря русским. (Я уже стал чувствовать в себе влияние моего покойного хозяина.) Клавесин возражал, что если глубоко копнуть, то это все благодаря нефти. Не было бы нефти и керосина, не было бы тут всего этого европейского. Он говорил, что Баку был типичный азиатский город, притом провинциальный, никогда не был столицей ханств или других государств. Его территория едва выходила за пределы старых стен — того, что люди называли «Внутренним городом». Когда пришли русские, а потом последовала нефтяная лихорадка — все преобразилось. Еще тридцать-сорок лет назад город был в пыли, а сейчас в городе сажают деревья, строят набережную, парки и так далее. Единственно, что во всем этом прогрессе его не устраивало — это то, что музыкальные вкусы менялись. Ну это впрочем не касалось Баку, а было общеевропейской тенденцией. Клавесин отходил на задний план. Он все возмущался, что ничто не может передать сладкий звук его клавиш и струн. Клавесин символизировал Ренессанс — тут конечно, он опять загнул.

Конечно, как я позже осознал, все это были отчасти имперские размышления, в которых отсутствовал элемент местного населения, то есть завоеванного народа в среде и на земле которого все это происходило.

Через некоторое время меня клавесин утомил окончательно и я хотел, чтобы кто-то его основательно разбил. Кроме него особенно болтливых не было — было два новеньких аккордеона, изготовленных в России; пару баянов — тоже в основном новые инструменты. Они почти ничего не знали о Баку, и им было нечего рассказать — у них не было хозяев. Через пару дней в магазин заложили поддержанную скрипку, а чем старее скрипка, тем лучше. Она рассказала интересную историю.

Ее изготовили в Австро-Венгерской империи (вы теперь понимаете, почему мы нашли быстро общий язык) и она была отправлена в Россию, в Москву. Купил ее учитель музыки для преподавания. Через несколько дней она была украдена цыганами и попала в табор к местному музыканту. Но на поворот судьбы эта скрипка не жаловалась — к инструменту относились бережно. Жизнь пошла интересная — цыган-скрипач вместе со своими соплеменниками играл во всяких ресторанах, ублажал высшее общество и развлекал собственных сородичей. Через несколько лет скитаний вокруг Москвы и в самой Москве табор подался на юг.

Случилось так, что скрипач влюбился в одну цыганку по имени Мала. Красивая цыганка замутила разум нескольким богачам в крае, но конечно сердце отдала своему цыгану. За это скрипача убили, а скрипку потом продали на барахолке. Ее купил один из торговцев, который направлялся в Баку. Так скрипка оказалась на юге. Какова судьба! Начать в Австро-Венгрии, побывать в цыганских руках и попасть на юг из-за красоты Малы.

Глава пятая

У басурман

То, что произошло со мной далее, стало полной неожиданностью.

В один из прекрасных дней — впрочем, вру, — дни в Баку, даже из магазина поддержанных инструментов не выглядели привлекательными. То и дело продолжались стачки и забастовки, вспыхивали столкновения между азербайджанцами и армянами. Мой магазин принадлежал русскому коммерсанту, так что это спасало нас от визитов буйствующей толпы. Война с японцами была проиграна и по просторам империи бушевала революция. Так что страна, на которую я возлагал большие надежды в момент моего приезда, летела в тартары.

Так вот, в один из дней — где-то, в начале лета, в магазине появился высокий мужчина в богатой местной одежде с двумя охранниками. Он посмотрел на инструменты и выбрал меня. Других-то пианино не было, а он, как сообщил, хозяину искал европейский инструмент, чтобы обучить детей европейской музыки. Клавесин встрепенулся на минуту — думал, что его купят. Но выбрали меня. Тогда я немного позлорадствовал. А сейчас жалею об этом.

Жалею, потому что стал понимать, что время беспощадно — она меняет вкусы, она уничтожает вещи и тому подобное. Мне жалко этот клавесин — я его больше не видел. Может, его потом кто-то купил, а может он валяется в каком-либо музее.

Моя дальнейшая жизнь в Баку продолжилась в семье азербайджанцев или, как их называли русские, «азербайджанских татаров» — «басурман» по религии, а корректнее мусульман. Никак не мог предположить, что мог им понадобиться.

Семья моего нового хозяина Ашур-бека (как вы поняли местного аристократа) состояла из жены (всего одной), сына по имени Махир-бек и двух дочерей — Соны и Сары. Жили они достаточно богато, хотя хозяин и не был связан с нефтяным делом. Ашур-бек торговал коврами. Он был родом из одного из региональных центров этой становившейся мне родной части Кавказа — Шуши.

Жила семья Ашур-бека в одном из самых красивых и престижных районов города Баку в доме на Михайловской. Окна дома выходили на Набережную, и по утрам можно было созерцать синюю гладь Каспия.

В доме, где жила семья Ашур-бека, я услышал русскую речь и немного успокоился. А когда я увидел в доме гувернантку… немку, я, как понимаете, совсем обрадовался. Семья, сударь, была «цивильная», хотя Ашур-бек производил впечатление типично восточного человека.

Меня поставили в гостиной, немка гувернантка по имени Хельга заботливо вытерла с меня пыль, и я засиял. Мне захотелось самому поиграть — увы, мы не можем это сделать. Теперь я ждал и думал — кто же будет на мне играть? Будут ли мною пользоваться только по праздникам или эти милые девушки будут учиться музыку. Соне пятнадцать, а Саре двенадцать лет. Бекский же наследник оказался зрелым молодым человеком 26 лет отроду, который проучился в Москве и Париже. Ой, только бы не начиналось с занятий по французскому — я подозревал, что девчонки могут изучать этот язык. Немецким они владели хорошо — поэтому очевидно и гувернантка была немкой.

К моему полному удивлению, дочери Ашур-бека посещали мусульманскую женскую школу, которая, кстати, находилась неподалеку от дома. Мне, конечно, захотелось бы попасть в эту школу. Тогда бы, наверняка, на мне играли каждый день.

Убранство квартиры Ашур-бека было вполне европейским, хотя в доме также было немало азиатских предметов, и мне было интересно познакомиться с ними. Однако мое первое знакомство с одним из таких предметов было не из легких. Это была семейная реликвия — тебризский ковер, изготовленный еще в восемнадцатом веке. Очень надменная вещица оказалась.

Я понимаю, что ковер был, конечно, ветераном — сколько всего он повидал на своем веку. Но проблема была в другом. Он все возмущался бакинской цивилизации, то бишь, европейской, по его понятиям. Ковер криво косился на меня — он, этот провинциальный отсталый половик (сударь, я готов был его уже так обозвать) не знал ничего про пианино. Все его познания насчет музыкальных инструментов сводились к каким-то национальным дудкам. Хотя, пардон, не буду я опускаться на уровень этого ковра и обзывать музыкальные инструменты. Так вот, его жалобы о привычках городских жителей касались, в первую очередь, манере не разувать обувь. Все эти христиане, говорил он, считающиеся себя цивилизованными, заходят в дом и заносят на своей подошве уличную грязь. И по их представлением, снятие обуви — провинциальная восточная традиция. Далее, он просто поливал потоком грязи все эти тлетворные российские традиции — женщины ходят без вуали, сидят вместе с мужчинами. Что больше всего беспокоило ковер, это то, что Ашур-бек, правоверный мусульманин, решил воспитать дочерей в европейском духе. Он отдал их в женскую мусульманскую школу — слыханное ли это дело, школа для девочек-мусульман. Это тоже мог придумать только местный бакинец — он назвал местного нефтяного миллионера Зейналабдина Тагиева, который и придумал эту «штуковину» — женскую школу для мусульманок.

Я, конечно, надеялся, что остальные вещи не так враждебно настроены к европейской цивилизации. Впрочем, в доме было и немало европейских вещиц, так что мне было с кем поговорить.

Симпатичной оказалось табакерка. Она была изготовлена в Цюрихе, и мы с ней быстро нашли общий язык. Несколько лет назад Ашур-бек путешествовал по Европе и купил ее там. Поначалу он пользовался ею исключительно сам, но потом его сын Махир-бек «экспроприировал» ее. Он хотел выглядеть старше и важнее, и поэтому иногда рисовался с трубкой и дорогой табакеркой в обществе. Табакерка мне сообщила, что Махир-бек — прелюбопытный молодой человек, увлекается либеральными идеями, и, втайне от отца, посещал какие-то кружки.

Он проучился на финансиста и в настоящее время работал в Бакинском отделении Тифлиского коммерческого банка. Ашур-бек, естественно, собирался передать все свое дело ему, а тот же, иногда пользуясь доверием отца, отдавал деньги всяким подозрительным личностям и жертвовал на всякие проекты. При этом он любил красивую жизнь и часто посещал «Зимний клуб» — один из элитных увеселительных заведений в городе. Но по молодости это, конечно, можно простить.

После окончания учебы в Москве он вернулся в Баку — ему еще тогда было лет 21—22 — и по уши влюбился в одну армянскую куртизанку в «Зимнем клубе». Дело принимало нешуточный оборот и Ашур-бек отправил того на учебу в Париж. Махир-бек думал, выбирал — между юношеской любовью и Парижем — последнее перевесило, тем более что и отец с матерью прессинговали.

Он вернулся год назад. Куртизанка уже числилась в постоянных любовницах какого-то миллионера. Махир-бек иногда наведывался в Зимний клуб поиграть в карты, послушать музыку и пообщаться со слабым полым. Но он уже был умудрен опытом — в Париже куртизанки показали ему «настоящую любовь». Это здесь в России народ сентиментальничает. Потом объясню, что имею в виду.

После Парижа Махир-бек приехал совсем либерально, даже сказать революционно настроенным. Что интересно, как рассказывала табакерка, он тесно общался с русскими либералами и революционерами. До поездки в Париж он дружил с одним из молодых докторов, из местных, которого звали Шамси. Они говорили о необходимости пробуждения национального самосознания местного населения. Однако после Парижа Махир-бек был крайне разочарован в способностях местных мусульман поддержать революционное движение.

Как-то утром, когда в городе опять произошли стычки между азербайджанцами и армянами, Ашур-бек решил отправить семью в Тебриз, к своему брату, который там занимался скупкой ковров. Семья уехала, кроме Махир-бека. Вот тогда я и увидел, как последний пригласил домой несколько революционеров. Это были двое русских и Шамси. Они обсуждали дальнейшее развитие событий и свои планы в связи с этим — один из русских просил денег для изготовления листовок. Он считал, что межплеменные стычки дело рук царской охранки и надо немедленно остановить ее, для чего нужна активная агитация.

Махир-бек часто спорил со своим старым другом Шамси. Последний утверждал, что от русских революционеров толку им будет мало. А Махир-бек считал, что местное население темно, невежественно в своей массе и только благодаря русским часть мусульман стала «цивилизованными».

— Посмотри, что происходит вокруг! Гаджи[1] строит школу, а наши гочу[2] и муллы пытаются разрушить школу. Прав был Сабир и тысячу прав Мирза Фатали[3]. Он говорил, что без русских у нас будет опять мрак. Так что надо надеться, что русские сделают революцию и у нас станет лучше.

— Мы для них все равно останемся чужими…, — пытался возразить Шамси. Он далее произносил имена, мне тогда совсем неизвестные — Агаева, Гусейн-заде и других, которые, как он считал, делают полезную работу в целях укрепления национального самосознания среди местного населения.

— В Париже я встречался со многими революционерами. Для них нет понятия «народ» и «племя» — они не разделяют человечество по этническому принципу. Это как раз таки власти пытаются сеять рознь и разделить нас на племена, — говорил Махир-бек.

От всех этих разговоров меня мутило — не этого я ждал. Когда же, в конце концов, на мне будут играть?!

Только когда наступил 1906 год я, наконец, зазвучал. Семья вернулась зимой, когда ситуация в Баку утихомирилась. В целом, несмотря, что в России было не совсем спокойно, решение царя созвать первый раз законодательное собрание — Государственную Думу утихомирило страсти. Часть революционеров в Баку затихла, другая была арестована жандармами. Межэтнические столкновения прекратились. Сона и Сара стали ходить в школу в сопровождении телохранителя. Ашур-бек сказал, что надо нанять учителя музыки, ведь он для того и купил пианино, чтобы дочерей приобщить к музыке.

Через несколько дней появился надменный высокий человек средних лет — это был учитель музыки Станислав Николаевич Бобров. Итак, после его прихода раздались звуки рондо и полонезов. Я был счастлив.

Бобров был строгим учителем, который не имел никакого снисхождения к женскому полу. Он считал, что учеба — это труд и только тяжелым трудом можно чего-либо достичь. Девочкам, впрочем, уроки музыки понравились, особенно Саре. Через полгода, когда она хорошо освоила учебные упражнения, Станислав Николаевич перешел на сольные партитуры. Он, к моему превеликому удовольствию, дал Саре соло Моцарта «до минор». Потом пошли и другие моцартовские композиции. Сона же, хоть и хотела овладеть искусством игры, но была, в отличие от сестры, ленивой.

Мне нравилась атмосфера в этом доме. Жизнь в городе стала налаживаться, и Ашур-бек стал приглашать гостей и устраивать званые вечера. Иногда собирались только местные, и тогда обычно приходила «тройка» петь и играть «мугам», а иногда были и светские ужины — Ашур-бек приглашал русских, армян и иностранцев-европейцев, среди которых было немало его клиентов. Пару раз Ашур-бек устроил камерные вечера в доме. Наконец, после нескольких лет мытарств я нашел спокойствие и стал почти ежедневно звучать.

В январе 1908 года Ашур-бек со всей семьей ушел на какой-то концерт и пришел крайне возбужденный. Я узнал, что они были на постановке первой местной, и как утверждал Ашур-бек, мусульманской оперы, написанный братьями Гаджибековами. Он пригласил своих друзей домой и усиленно обсуждал, как можно помочь развитию европейской музыки среди местного населения. Он восклицал, что наступает новая эра на Востоке. Пожалуй, он был сильно возбужден и перегнул в своих оценках.

После этого семья стало регулярно посещать концерты. Я видел, как Ашур-бек всеми силами старался равняться с русскими аристократами и различными интеллектуалами города. Его сильно заботило развитие и образование местного населения. Друг Махир-бека Шамси, который тоже был частым гостем в доме, обсуждал с Ашур-беком различные проекты и меценатские мероприятия. Ашур-бек со своими дочерьми посещал благотворительные вечера, которые устраивал в городе местные миллионеры, в особенности, Гаджи Зейналбдин Тагиев, где собирались деньги для обучения, строительства школ и прочего.

В противоположность отцу Махир-бек свысока смотрел на местных. Нередко отец и сын спорили. Ашур-бек, при всей своем желании быть светским европейцем, был все-таки верующим, а Махир-бек постоянно клеймил духовенство, особенно мусульманское. Как бы в подтверждение его слов в 1909 году местные реакционеры подожгли театр, построенный Тагиевым.

Где-то в 1908 году Станислав Николаевич, который наводнил квартиру Ашурбековых Моцартом, решил дать девочкам Чайковского. К тому времени они, особенно Сара, вполне ловко играли на пианино. Сольные этюды Чайковского для фортепиано — вещи не из легких, но Бобров отметил, что это настоящий экзамен на ловкость рук и… на духовность. Я вам скажу, что я влюбился в Чайковского. И здесь вопрос не в сложности и красоте его композиций. Нет. Я чувствовал в его вещах надрыв, боль, трагедию. Его личную трагедию, возможно…

В один из вечеров, Сара сыграла несколько вещей Чайковского. Могу только догадываться, что именно в тот вечер друг Махир-бека Шамси влюбился в юную пятнадцатилетнюю Сару. Тогда, он как цивилизованный человек не подал виду, хотя на Востоке практиковались ранние браки. Через год Шамси неожиданно на одном из вечеров в доме Ашур-бека подошел к пианино и вполне сносно заиграл…

Для меня, и полагаю, что не только для меня, это было неожиданностью. Ашур-бек поглядел на Шамси, а потом поймал его несколько взглядов, брошенных во время игры на Сару. Шамси, оказывается, в течение года упорно учился игре на пианино. Его учитель, еврей Либерман, кстати, стал позже учителем Сары. В тот вечер Шамси сыграл две композиции Шопена. Люблю я Шопена — знаете почему? Шопен не любил больших фортепиано и его музыка как нельзя кстати подходит ко мне — к пианино.

Позже, когда гости разошлись, в разговоре со своей женой Ашур-бек поднял вопрос будущего дочерей — Соны и Сары. Соне уже было девятнадцать — девушка прямо на выданье, а Саре — шестнадцать. Родители думали о женихах, а девушки хотели уехать в Европу учиться. Слыханное ли это дело у мусульман — отправлять девушек на учебу, да еще в Европу. Даже для Ашур-бека, который всеми силами старался воспитать детей в европейском духе, это было чересчур. Впрочем, чтобы утолить девичьи страсти по Европе, он решил отправиться в путешествие туда и взять девушек с собой. Летом 1909 года все, кроме Махир-бека, отправились в двухмесячное путешествие по Европе. В его отсутствие в доме пару раз появлялись какие-то подозрительные личности. Это были революционеры. К своему удивлению в один из вечеров я увидел Максима Берегового — бюрократа-либерала, бежавшего из Елизаветполя в революционный Баку.

Я помню один из таких вечеров так ярко… Еще бы! Махир-бек рассказывал, как можно ограбить банк, в котором он работал. Потом в газетах писали об ограблении банка. В другой вечер в доме были несколько типов из Батума, Тифлиса и Санкт-Петербурга — какой-то маленький всероссийский шабаш революционеров. В тот вечер в комнате сидел мужчина — обыкновенный, небольшого роста по имени Коба. Да, позже этот обыкновенный человек стал лидером большой страны — это был Иосиф Сталин. Не понимаю человеческого пиетета перед политиками и знаменитостями. Стоит вспомнить, какие они были до того, как стали знаменитыми. Обыкновенные людишки. Так вот, человек просто не может без идолов — он их создает как из предметов, так и из себе подобных.

В доме у Драгунского мне как-то пришлось беседовать с иконой, очень старой иконой. Она была сделана еще в восемнадцатом веке в Казани, где предок Драгунского служил в армии. Делал его мастер в Казанском монастыре. Эта икона мне рассказывала, как предок Драгунского пронес эту икону по Европе в 1814 году, когда русские войска гнали Наполеона до Парижа. О, сколько солдат и простых людей поклонялись различным вещам — он видел брошенные кресты католиков, разбитые иконы православных. У каждого своя правда и каждый придает своим определенным предметам священные свойства. Интересно, не так ли? Я беседовал с ковриком для намаза, тоже старым, который мне рассказывал как на его глазах, почти что на нем, ворвавшиеся солдаты каджарского шаха убили своего единоверца — это было где-то в восемнадцатом веке, еще до русских в Шуше, во время очередной войны шаха с местным правителем. Религиозные вещи впрочем, могут много интересного рассказать. Ведь именно им иногда вслух люди доверяют свои сокровенные мысли и просят помощи или прощения у бога.

После приезда Ашур-бека и дочерей из Европы в доме появилось немало новых вещей из Европы. Здесь были статуэтки, безделушки и сувениры из Парижа, Вены, Монако, Берлина, Баден-Бадена. Они, конечно, поначалу галдели о том, что за город, куда они попали и зачем. Но в целом им было до лампочки — лампочки все равно где светить — ей всегда найдется применение. (Эта вещь к 1909 году стало вполне распространенной, даже в бакинских домах.) Так и сувенирам и безделушкам — их цель служить напоминанием о посещенных местах и — все! Достаточно просто стоять на полке.

Польза для меня от всех этих новых предметов была одна — я узнал как там дела в Германии, как там кайзер Вильгельм. Было так же интересно послушать последние сплетни из Вены, об императоре Франце-Иосифе и прочих. Честно говоря, меньше всего меня интересовали королевские особы. Мне хотелось знать новости про музыку и композиторов. Но разве от этих пустых безделушек узнаешь эту информацию.

После поездки в Европу Ашур-бек решил выдать старшую дочь Сону. Я терял, конечно, ученика, но что поделать? За Соной сватался сын одного из городских миллионеров. Неплохой был тип, но уступал ей в знаниях. Впрочем, Сона была не из привередливых.

Так что в 1910 году в доме осталась Сара одна. Ашур-бек хотел перестать приглашать учителя музыки — он не собирался делать из Сары профессионального музыканта, но последняя уговорила отца оплачивать дальше учебу. Боброва, уехавшего в Тифлис преподавать, сменил Лев Маркович Либерман, которого привел Шамси. С ним Сара стала учить не только пианино, но и в целом музыку — классическую, оркестровую.

В этом же году в доме появилась вещь, которую я возненавидел — граммофон. Из-за нее люди перестали учиться музыки, слушать живую музыку и приглашать домой музыкантов.

Я был в шоке, когда первый раз услышал звук граммофона — этот Либерман надоумил Ашур-бека купить эту вещь, чтобы Сара приобщилась к оркестровой музыке. Из граммофона текла эта оркестровая музыка, прерывающая то и дело царапинами и скрежетом пластинки. Господи! Что за изобретение?! Правда я позже поймал себя на мысли, что впадаю в луддизм. Это в прошлом веке в Англии рабочие-луддисты уничтожали станки, протестуя против замены человеческого труда машинами. Через некоторое время я успокоился. Ничто не сможет заменить живую музыку, даже граммофон. У каждого была своя ниша. Конечно, если раньше, чтобы послушать музыку люди звали музыкантов, то теперь можно было поставить виниловый диск. От этого они потеряли многое. Лев Маркович Либерман прививал у Сары любовь к «классической классике», Дело в том, что Либерман был большим любителем Брамса, который был противником романтических тенденций в музыке. Лев Маркович, как и свой кумир, не любил Вагнера и Листа. «Ну что за нежности», — иронизировал учитель про музыку известных композиторов.

Я, конечно, в этом отношении субстанция нейтральная. Мне лишь бы на мне музыку играли. Кончено, я всегда предпочитал классику легкой музыке. Но, в конечном счете, главное, чтобы инструмент нашел свое применение. А что играют — пускай над этим люди думают. Так что, кого любил и предпочитал Либерман мне, в целом, было по барабану… извините, по клавишам. Да и трудно было мне сделать выбор между своими земляками — Брамсом и Вагнером. Просто было интересно наблюдать, как изменяться вкусы Сары под воздействием своего учителя. Несомненно, Саре нравился начитанный Либерман. Поэтому неудивительно, что из особняка на Михайловской, по которой то и дело спешили фаэтоны, а иногда и первые автомобили, вместе с неторопливыми повозками с лошадьми и мулами, а иногда даже верблюдами, лилась неторопливая и изящная брамсовская рапсодия. Это было похоже на Баха, только как бы переложенное на пианинные клавиши вместо органных.

[1] Гаджи Зейналбдин Тагиев — азербайджанский миллионер и филантроп.

[2] Лидеры уличных банд.

[3] Сабир — азербайджанский поэт-сатирик, Мирза Фатали Ахундов — писатель и драматург.

Глава шестая

Закат Европы

Идиллия в семье Ашур-бека прервалась в 1911 году. В один из прекрасных дней сотрудники царской охранки пришли за Махир-беком. Его обвинили в связях с революционерами и забрали, несмотря на протесты отца. Последний попытался использовать все свое влияние, чтобы вывести своего сына из тюрьмы. С помощью больших взяток ему удалось снять с сына «революционное» клеймо. Его судили за финансовые операции с какими-то махинаторами, которые на самом деле были социал-демократы. Тем не менее, по Ашур-беку был нанесен сильный удар — по его престижу и бизнесу включительно. Русские бюрократы хорошенько его отодрали за то, чтобы не подводить сына под «революционеров». Махир-бек был сослан на три года на Урал, откуда он, впрочем, вернулся раньше. В 1913 году в связи с трехсотлетием восшествия на престол династии Романовых объявили широкую амнистию, под которую и попал Махир-бек.

После возвращения сына, чтобы развеяться от нагрянувших проблем, Ашур-бек взял его и Сару в очередную поездку по Европе. Я с нетерпением ожидал их возвращения оттуда, предвкушая новые новости с моей родины, а также всякие предметы. На этот раз, я надеялся, будут не только безделушки. Сара была уже вполне образованной девушкой, прекрасно владеющая немецким и французским, так что она должна была бы принести книги и новые пластинки для граммофона, к которому я стал понемногу привыкать.

Никто тогда не знал, что это их и многих других последняя поездка в Европу. На следующий год вспыхнула Первая мировая война, которая сменилась коммунистической революцией, воздвигнувшей «железный занавес» между бывшей Российской империей и остальным миром. Я не знал, что я на долгие годы буду отрезан от своей родины.

Но тогда, в 1913 году, предметы из Европы поразили меня — Сара привезла какие-то вазы непонятной формы, книги про новое искусство, называемое импрессионизмом и еще многое другое… новое, непонятное. Хоть из книг я узнал, что импрессионизм появился довольно давно в Европе, но только теперь он стал центральным направлением в искусстве — по крайней до меня в Баку он добрался тогда.

Тогда я четко увидел, что наступает новая эпоха. Классическая эпоха уходит в историю и тот граммофон, кстати, тоже возвещал о новом технологическом веке. 1913 год был последним годом классической эпохи. В советское время потом долго любили сравнивать достижения коммунистической экономики с уровнем развития царской России в 1913 году. Но для меня этот год имел другое значение. После Первой мировой войны мир изменился. Появились боевые самолеты и танки. Жестокость войны заставила говорить о гуманизме и гуманитарном праве. Изменилось искусство. Всё менялось и я, как и все человечество, в том 1913 году еще не знал, что мы вступаем в новую эпоху. Чуть позже философ Освальд Шпенглер напишет свою знаменитую работу «Закат Европы». Теперь, глядя на историю, будучи в двадцать первом веке, кажется, что все это было минутным пессимизмом. Во время Второй мировой войны философы и писатели тоже стали писать о конце Европы. Все время пишут о «закате» Европы — особенно эту тему любят в России, но все продолжают ехать туда и привозить оттуда всякие безделушки и даже покупать недвижимость.

Но в том далеком 1913 году дело было в общечеловеческой цивилизации — она изменялась и вступала в новый век.

Когда началась война, я только и слышал разговоры про Германию и Австро-Венгрию. Да, они стояли по другую сторону линию фронта. Германия — моя родина. Стало все как-то непонятно — все эти разговоры про национализм. Это еще было одно новое отличие новой эпохи — национализм. Политики писали о появлении наций-государств и прочей ерунде. Для меня, инструмента, все это не имело никакого значения. Какое имеет значение, кто написал музыку — она принадлежит всем и это универсальный язык. Но не все так думали. Мои познания были тогда сведены в основном к музыке, а люди мыслили иначе.

Первый год войны в Баку не сильно ощущался. Хотя линия фронта не была далека — Россия также вступила в войну с Османской империей. Турки вначале было продвинулись вперед, но потом были отброшены русскими. Мои чувства смешались. Я, конечно, вещь абсолютна нейтральная, но видите ли — по одну сторону была моя родина, по другую страна, где я находился — Россия; там — турки-мусульмане вместе с немцами, а здесь русские и… тоже почти турки. Кстати, в доме у Ашур-бека под тихую спорили, что лучше. Махир-бек считал, что от победы турков лучше не станет. Нужна революция, а ее могут принести русские. Шамси же считал, что турки принесут долгожданную свободу от иноземного ига, и надеялся на победу османов, а заодно и немцев. Моя Сара все это переживала по-своему. Ей казалось, как и мне, что война уничтожает искусство, и люди вконец озвереют.

1915 год выдался очень напряженным. Приболел Ашур-бек, семье пришлось немного затянуть пояса — он же плохо контролировал бизнес, да и война сказалось на обороте товаров. Махир-бек не работал и слонялся по всяким подозрительным местам. Жена Ашур-бека все волновалась, что пора выдавать Сару замуж.

А на фронте продолжалась война. Для России это был тяжелый год — все ее продвижения в начале войны захлебнулись и их погнали обратно. Небольшие успехи русские достигли на южном фронте, тесня турок из Карса.

Для меня все эти сводки ничего хорошего не значили — в доме все реже звучала музыка. Либерман перестал приходить — Ашур-беку было не до того, чтобы оплачивать уроки музыки, да и Сара к тому времени хорошо овладела инструментом, то бишь мною. Но играть она стала все меньше и меньше.

В июне 1916 года умер Ашур-бек. Это было так неожиданно для всех, хоть он и болел уже больше года. Для семьи это было большим шоком — они остались без кормильца. У них, конечно, были запасы, и они смогли бы прожить безбедно еще несколько лет. Но остро встал вопрос о быстрой выдаче Сары замуж. А Махир-беку надо было наконец-то взяться за ум, уйти от своих левацких мечтаний и заняться делом, который бы приносил доход.

В Баку к тому времени активизировались революционеры. Последние, наряду с всякими местными главарями — «гочу» часто крали богатеев и их детей, чтобы затем потребовать выкуп. Махир-бек и Сара без охраны на улицу не выходили. Один раз в дом ворвались грабители и, пока Махир-бек заряжал ружье, они успели унести много всяких предметов из гостиной. После этого он купил пистолет и держал его всегда заряженным в своей спальней.

Вот в такой ситуации грянула февральская революция в Санкт-Петербурге в 1917 году. Не знаю, что там было на самом деле — революция, переворот и тому прочее. Баку весь всколыхнулся. Махир-бек, который наконец-то устроился работать в Бакинский Купеческий Банк, учрежденный Тагиевым, исчез на несколько дней — опять, наверно, носился со своими революционерами. Надо отметить, что на работу его брать во многие банки не хотели, помятую его связь с революционерами. В Бакинский Купеческий Банк же его взял лично Тагиев, который хорошо знал Ашур-бека. После исчезновения Махир-бека Тагиев позвонил им домой и строго сказал его матери, чтобы она оказала необходимое воздействие на него — чтобы тот взялся за ум и не валял дурака с революционерами. Однако Махир-бек прибыл домой скоро и объявил, что он будет комиссаром.

Пора вспомнить и о Шамси — наверно, вы хотите спросить, куда он делся? Почему они не выдавали Сару за него. Да, он хотел ее руки, но в 1913 году уехал в Стамбул и не возвращался оттуда несколько лет. Говорят, боялся тоже царской охранки — в отличии от Махир-бека он числился в списке «националистов» и смог вернуться только после февраля 1917 года. Вот тогда то и заговорили о женитьбе. Мать Сары не хотела — она думала о более богатом зяте, который в это трудное время смог бы обеспечить дочку. А Шамси со своим нестабильным статусом пантюркиста не подходил для этой роли. Однако, после смерти Ашур-бека выдать Сару за богатого отпрыска было трудно. Да и Сара была девушка с характером. Она заявила матери, что не согласиться выйти замуж только ради того, чтобы иметь человека с кошельком. Ей нужен любящий человек, который соответствовал бы ее уровню. Вот так… прибыла эмансипация.

Так что, мать согласилась, в конце концов, с выбором Сары. В середине 1917 года наскоро сыграли свадьбу.

Ну а что обо мне — Сара переезжала, и я терял своего… как бы правильно выразиться… Игрока? Нет совсем не то. Музыканта? Ближе к истине, но Сара вообще-то не было профессиональным музыкантом. Ученика? Я-то вообще ее не учил. Как же определить ее связь со мной… А вообщем-то все наоборот — я для нее инструмент. А она для меня. Не знаю, у машины есть водитель, у парохода штурман. А у пианино — возвращаемся к игроку?

Это я от хандры все о глупостях думал. Сара ушла, и в этой квартире стало пусто…

В 1917 году в Баку, после Февральской революции, свергнувшей царя и установившей Временное правительство, сложилось двоевластие. Одновременно действовали два органа — Исполнительный комитет общественных организаций (местный орган Временного правительства) и Совет рабочих депутатов (орган большевиков). Махир примкнул к последним в составе тюркских коммунистов от партии «Гуммет». Он продолжал свято верить в большую революцию. Шамси же, принадлежавший к партии «Мусават», выступавшей за этническую автономию, хоть и не был членом Исполкома временного правительства, но активно участвовал в политической жизни.

В то время как для меня жизнь абсолютно затихла, на улице в Баку события развивались бурно. В ноября 1917 года, как известно, большевики захватили власть с Санкт-Петербурге, Почти в то же самое время власть в Баку перешла в руки большевиков. Но их власть не распространялась за пределы города. Махир-бек приходил домой довольный и сильно возбужденный. Через пару дней пришел к нему Шамси с Сарой и он стал кричать на них:

— Я вам говорил! Никто не верил! Свершилось чудо… Скоро наступит власть совсем иного толка… Это будет новая страна…

— Пока я вижу, что русские революционеры и Шаумян[1] контролируют город, — отвечал спокойно Шамси. — Вот соберется учредительное собрание — и все встанет на свои места.

Учредительное собрание как было созвано в Санкт-Петербурге, так и было распущено вскоре большевиками. Оно им не понравилось, так как они оказались там в меньшинстве.

Впереди нас ждали драматические события. Меня же волновал вопрос — кто будет на мне играть? Продадут ли меня?

23 февраля в Тифлисе состоялось учредительное собрание Закавказского сейма — органа, который должен был управлять этим краем Российской империи. Махир и Шамси уехали в Тифлис представлять соответственно партию «Гуммет» и «Мусават». Сара, в отсутствии Шамси, временно переехала обратно в родной дом. В Баку было неспокойно.

В доме вновь зазвучала музыка. Сара играла Брамса — и это было символично. Это была грусть — грусть по старому Баку, по вечеринкам и балам богатых нефтепромышленников, торговцев, банкиров и прочих магнатов. Будущее подступало, и старый Баку вскоре исчезнет.

После Брамса Сара сыграла Дебюсси. До этого мне никогда не приходилось слышать музыку этого французского композитора. Чудесно! Это было что-то новое и одновременно очень знакомое. В его музыке звучали мотивы французских клавесинистов — я вспомнил магазин, где я пребывал после своего первого хозяина Драгунского и беседы там с французским клавесином. Когда Сара играла его прелюдии для фортепиано, сразу возникало какое-то легкое ощущение, какие-то колоритные европейские пейзажи, представлялся какое-то медленный парный танец среди сказочного окружения. И было интересно, где Сара научилась его мелодиям. Наверно в доме Шамси тоже был пианино. (Нет, не ревную…)

Вся эта идиллия короткого месячного пребывания Сары вскоре прервалась. Шамси и Махир вернулись и Сара отбыла обратно домой.

В марте в Баку стало совсем напряженно. Большевики во главе со Степаном Шаумяном, поддерживаемые армянскими националистическими революционными отрядами, хозяйничали в Баку, что вызывало большое недовольство местных тюрок. Одновременно, старая царская гвардия с одной стороны, меньшевики и прочие политические движения с другой, были также недовольны самовольным захватом власти большевиками. Но они также отнюдь не желали прихода к власти азербайджанцев во главе с «Мусаватом». Короче, я не совсем разбирался в тонкостях политической борьбы, но из разговоров Махира понимал, что все были против всех.

Моя жизнь в семье Ашур-бека закончилось неожиданно для меня. 31 марта случилось ужасное — город превратился в кровавое месиво. Банды армянских революционеров, возглавляемые дашнаками, и при поддержке Шаумяна, учинили расправу над местным населением. Я уж не знаю, что точно произошло — говорили, что азербайджанские отряды пытались разоружить русские войска или что-то там еще. Но кончилось это массовой резней. В дом Ашур-бека ворвались армянские банды — мать Махира не было дома, она была у Сары. Очевидно, они спаслись, а вот Махир-бека настигла смерть… Это было крайне трагично и иронично. Он погиб, несмотря на то, что верил в революцию и был членом Совета, возглавляемого Шаумяном. Революция же его погубила…

Он и еще один слуга были зарезаны во дворе дома. Их тела оставались там еще несколько дней пока не кончились кровавые разборки, унесшие жизни несколько десятков тысяч человек. Апартаменты пустовали еще месяц.

Пока я пребывал в этом пустынном доме кусок Российской империи, который именовался Закавказьем, стал независимым. В апреле 1918 года было провозглашено о создании Закавказской федеративной республики. А еще через месяц в Елизаветполе (вспомнились мои первые дни на Кавказе!) была создана Азербайджанская Демократическая Республика. Вот те на… Ехал в Россию, мечтал о московских балах и санкт-петербургских вечеринках, а попал на Кавказ и через пятнадцать лет очутился непонятно где. Новая страна…

Мне еще в 1914 году все стало ясно… Я говорил вам об этом. Уже сейчас, по происшествии много лет, мы называем тот мир «старым». Да, века монархий и империй летели в тартары.

А в Баку продолжали хозяйничать большевики. Они даже попытались напасть на Елизаветполь — извините, Гянджу, только недавно переименованную и получившую обратно свое историческое название — чтобы низвергнуть мусаватское правительство, но были разгромлены. Их власть после этого продолжалась недолго. В июле они были низложены так называемой диктатурой Центрокаспия, а те в свою очередь пали перед лицом объединенной азербайджано-турецкой армии. В сентябре 1918 года в Баку вошли турецкие войска, а вместе с ним прибыло азербайджанское правительство. Россия, охваченная революцией, вышла из войны еще в марте — Ленин подписал Брестский договор с Германией и уступил последней многие земли на западе России.

Мое одиночество прекратилось. С прибытием в Баку мусаватского правительства появился Шамси с Сарой и начали распродавать мебель — как я понял, они собирались продать дом. Саре и ее матери было трудно жить в этом доме, где пролилась кровь Махир-бека. Вот так я распрощался с Сарой навсегда. Меня выкупил владелец ресторана «Восток» и я превратился в салонный инструмент.

Был ли я доволен? Ну, мне было больно прощаться с Сарой, но я понимал законы человеческой жизни — постоянная трансформация и смена (впрочем, это к нам неживым материям — предметам тоже относиться). С другой стороны я попал в ресторан, где, как я был уверен, на мне будут играть каждый день. Конечно, не Брамса или Дебюсси, но все же… Повторюсь еще раз — я же инструмент, для меня важно найти применение.

Те неспокойные мучительные два года, что существовала независимая Азербайджанская Демократическая Республика, боровшаяся с хаосом послеимперского коллапса, переживающая рождение государственного аппарата на фоне войны с Арменией, я провел в веселой атмосфере ресторана. Протекторат турков сменился протекторатам британцев. А народ в ресторан валил, нефть производилась, город был полон толстосумов, беженцами из Карабаха и Зангезура, казнокрадами и взяточниками, коими была полна новая национальная бюрократия.

Хозяин ресторана — Насрулла был родом из Тебриза. Отец его приехал тридцать лет назад в Баку на заработки и вкалывал на нефтяных промыслах. У него было пять детей и, очевидно, их ожидала судьба многих детей бедных родителей. Но всегда бывает «но», особенно в таких местах как Баку, то есть там, где есть большой бизнес. Вот один из самых крупных азербайджанских миллионеров — Гаджи Зейналбдин Тагиев, был сыном бедного каменщика. А стал богачом, меценатом. Необразованный Тагиев тратил деньги на школы, театры и раздавал учебные стипендии.

Вот и с Насруллой, сыном бедного промыслового рабочего, приключилась счастливая трансформация. Пока его братья работали на промыслах, он подвязался в подмастерья к производителю керосиновых ламп. Потом он решил вместо работы в мастерской торговать этими лампами. Это у него хорошо получалось. Далее он перешел на торговлю всякой хозяйственной утварью. Заработал деньги и решил купить ресторан — открыл дело на полную катушку, пригласил еще ряд родственников из Тебриза готовить южные яства. Как-то он решил поехать путешествовать в Москву и Санкт-Петербург и приехал полностью очарованный тамошними ресторанами. После этого он решил поменять свой ресторан и превратить его из восточной пловной в современный ресторан с музыкой, танцами, но местной кухней. Этот синтез сработал — сюда приходили любители экзотики и азербайджанской кухни и одновременно слушали и чувствовали себя в современном европейском ресторане. Насрулла нанял пару армянских и русских танцовщиц, чем привлек еще больше посетителей. Правда пару раз в ресторан ворвались приверженцы строгих мусульманских традиций, побили посуду и Насруллу. Возможно, это было подставой местных «гочу», одному из которых Насрулла стал позже платить за протекцию.

Все это мне рассказал старый канделябр, который с первого дня поставили на меня. Мой предшественник-пианино, кстати, был разбит в результате дашнакской резни. Насрулла тогда скрылся в доме одной из танцовщиц, своей любовницы.

Жизнь в ресторане было по-своему интересной — я впервые в своей жизни предстал в ином качестве. Если я до этого служил персональным интересам отдельных людей и был инструментом обучения, то здесь я стал средством исполнительского искусства, предметом, служащей публики, пускай и ресторанной. Я же говорил, как пианино, я на многое не мог рассчитывать. Это только роялям суждено звучать в концертных залах… Опять я заныл о своей судьбе…

В ноябре 1918 года, когда завершилась война и турки, как проигравшая сторона в большой и кровавой бойне, победители которого переделают мир так, что будет аукаться аж в двадцать первом веке, покинули Баку. Их заменили англичане… Так что скоро в ресторане «Восток» мы уже слышали чистую английскую речь.

Вести об окончании войны и о проигрыше немецко-австро-турецкой коалиции застали меня врасплох. Я не то, чтобы интересовался особо войной, но, как сами понимаете, судьба всех от нее зависела, в том числе и моя. Чем быстрее она окончилась бы, тем быстрее улеглись бы страсти, люди перешли бы к мирной жизни и стали бы больше зарабатывать, а значит, и уделять музыки должное внимание. Так вот, когда меня перекупил Насрулла, в ресторане я слышал много разговоров об окончании войны. Вроде бы дела у немцев были неплохи, да и у турков тоже более или менее сносно… Но во те на… в Германии произошла революция, экономика Тройственного союза, то бишь Германии, Австро-Венгрии и Порты была истощена. Вот и проиграли они войну… Непонятно как… Вообщем, я тут хожу вокруг да около… Просто хочу сказать, что немцам немного не хватило и не повезло до победы… Ну, чувства мои смешались… Сделан я в Германии, привезен в Россию. Война разделила мир. А потом я оказался в независимом Азербайджане, очень близким к туркам, которые были близки к немцам… Я опять повторяю одно и тоже. Просто все это трудно понять…

Жизнь под англичанами в Баку не сильно изменилась. Конечно, не было хаоса и истребления, какие были при власти Советов народных комиссаров. С другой стороны порядок был восстановлен еще при турках, а англичане просто продолжали поддерживать порядок. А вот с экономикой было не в порядке. Молодое государство не могло справиться с многочисленными задачами. В ресторан приходили прожигать деньги всякие там чиновники и таможенники новоявленного государства, англичане и другие иностранцы, которые пытались понять, что будет дальше с этим богатым нефтью краем. Конечно, кое-что азербайджанское правительство пыталось сделать. Функционировал парламент, создали университет, отправили учиться молодых азербайджанцев в Европу и прочее. Все это приходилось делать в условиях продолжающей войны — на западе страны продолжались столкновения с армянскими формированиями, с севера белогвардейцы угрожали восстановить монархию… Я надеялся на последнее. Поскорее бы… Ведь тогда бы все вернулось на круги своя. Заиграла бы музыка…

Но суждено было произойти иначе… Закат Европы ознаменовался окончательным приходом большевиков. Вот так повернулось колесо истории. Прямо бухнуло басовым аккордом…

А теперь расскажу немного о моей жизни в ресторане, где на мне играл бедный еврей Соломон из Одессы. В Баку он жил давно — его семья, так же как и многие другие евреи, бежал с Украины от черносотенных погромов. Ко мне он относился равнодушно — ему надо было выжить среди всего этого хаоса, так что ему было не до высокого искусства. Играл он всякие увеселительные мелодии под которые девушки исполняли танцы — не очень фривольные, так себе… Часто наигрывал русские романсы. Лишь изредка, обычно в обеденное время, Соломон по указанию Насруллы услаждал публику чем-нибудь из Моцарта или Листа.

В этом интернациональном котле (какой-то сюрреализм — задумайтесь — увеселительный ресторан с восточной кухней, владетелем которого является «хамшари»[2] из Тебриза, быстро адаптировавшийся к русской культуре, с русскими и армянскими танцовщицами и пианистом-евреем) я стал ощущать себя публичным инструментом. Мне ничего подобное до этого не приходилось чувствовать… Вы не просто сами по себе… вы что-то делаете для общества. Плохо или хорошо, аморально или прилично — все это не имеет значения… Я стал частью потребительского круга… Я же говорил, что наступали новые времена.

Опять я ухожу в философствования… Недаром у немцев сильная философия — мы все пытаемся найти рациональное объяснение… Так вот, что произошло со мной. В ресторане была танцовщица Наталья Прохорова — не скажу красавица, но милашка… В нее влюбился один из бывших русских офицеров Владимир Кудрявцев, который сейчас слонялся без дела по Баку. Ему было лет пятьдесят, и он, чтобы прожить, навязался в охранные службы Тифлисского банка. В свободное время он играл в карты и иногда даже в русскую рулетку. Короче, он влюбился в Наталью, ну а она, конечно, не хотела иметь дела с таким взбалмошным мужиком. Конечно, она мечтала выйти замуж и положить конец карьере провинциальной танцовщицы во второсортном ресторане… Но Кудрявцев не подходил к роли мужа, который может вытащить ее из нужды. Она принимала от него дары и подарки, а иногда материальную помощь… Помимо этого молодой служащий того же банка Сергей влюбился в Наталью. Но тут родители Сергея были категорически против женитьбы на танцовщице. Сергея, кстати, когда-то приволок в ресторан Кудрявцев, и однажды, напившись, последний решил прилюдно сыграть русскую рулетку. Условие было простым — если Кудрявцев останется в живых Сергей перестанет ходить в ресторан. Бывший офицер надеялся, что после этого Наталья точно выйдет за него замуж. Сергей не хотел подвергать опасности жизнь пьяного офицера, но на секунду подумал — хоть избавит Наталью от его докучливых приставаний. Глядишь, в один день Кудрявцев мог спьяну насильно уволочь девушку куда-нибудь.

У меня, конечно, клавишная панель отвисла от всех этих страстей и диких и страстных русских игр.

Офицер крутанул рулетку и, перед тем как нажать на курок у виска, положил его ко мне на открытую верхнюю панель, там, где находятся струны, и потянулся за стопкой водки. Выпил и когда хотел взять револьвер, он выскользнул у него из рук и упал в меня между струнами.

Пока он пытался достать его, Насрулла успел вызвать полицейского — ему совсем не хотелось в ресторане иметь инцидент с мертвым офицером, сыгравшим в русскую рулетку. После того, как полицейский вывел Кудрявцева, Соломон вытащил револьвер из меня и открыл барабан… Пуля была в ствольном гнезде — так что, если бы я не проглотил его, Кудрявцев был бы мертв. Он появился на следующий день, уже трезвый, чтобы забрать свой револьвер и Соломон сказал тому, что если бы револьвер не провалился в пианино, того уже не было бы в живых…

После этого Кудрявцев захотел выкупить меня у Насруллы… Насрулла же во мне увидел нечто более чем просто пианино и наотрез отказался. «После того как я купил его, у меня постоянно большая клиентура и дела идут без проблем. Ни куда я его не отдам…» Насрулла велел каждый день вытирать с меня пыль и часто звал настройщика, чтобы регулировать мои струны.

Так что, стал я важной особой… извините, предметом. Ну, водоворот событий меня позже уволок из ресторана.

[1] Степан Шаумян возглавлял большевистский Совет народных комиссаров.

[2] Хамшари — так называли в Баку выходцев из юга, соседнего государства Каджаров.

Глава седьмая

Марш славянки

После того как англичане покинули Азербайджан в августе 1919 года, жизнь продолжилась в Баку своим чередом, однако на Западе было напряженно — с армянами продолжались столкновения в Карабахе и Зангезуре. На севере же белогвардейские армии были вконец разгромлены большевиками. В начале 1920 года Азербайджан получил де-факто признание в качестве независимого государства, однако суждено было этой независимости продолжиться несколько месяцев. В апреле большевики сосредоточили свои войска на северной границе и выдвинули ультиматум о передачи им власти в стране. Слабая молодая республика, раздираемая войной на западе, не могла ничего противопоставить мощи большевиков. В конце апреля Азербайджанская Демократическая Республика пала. Помню, как мимо окон ресторана прошли русские войска, но теперь это были большевики.

За окном бойко раздавался революционный марш коммунистов «Белая гвардия, черный барон». Марширующие солдаты звонко пели:

Белая армия, чёрный барон

Снова готовят нам царский трон,

Но от тайги до британских морей

Красная Армия всех сильней.

В песни звучали и более тревожные слова:

Мы раздуваем пожар мировой,

Церкви и тюрьмы сравняем с землёй.

Ведь от тайги до британских морей

Красная Армия всех сильней!

Насрулла подошел к Соломону, который в этот момент находился в ресторане, и сказал: «Если коммунисты зайдут в ресторан, сыграй что-нибудь революционное. Ты умеешь что-нибудь играть?». «Марш «Прощание славянки», — ответил Соломон. «Пойдет, наверно», — неуверенно ответил Насрулла и приказал Соломону быстро раздобыть где-нибудь ноты революционных песен и маршей.

В тот день впервые Соломон наиграл на пианино «Прощание славянки». Этот марш был написан восемь лет назад от тех событий — в 1912 году и часто звучал во время войны, которую позже назовут Первой мировой. Было что-то в этот марше от классической музыки. Не знаю, может это сугубо мое пианинное мнение, в особенности, когда я услышал марш, исполненный на мне.

Город покидали тысячи людей — убегали через Тифлис, Туркестан, Иран… Насрулла же решил отправиться обратно в Тебриз, пока большевики не экспроприировали его имущество. Тем более, коммунисты первым делом запретили фривольные танцы — девушек пришлось уволить. «Скоро и за другим придет черед», — изрек Насрулла. Новым владельцем ресторана стал дальний родственник Насруллы по имени Фируз, который выкупил у него дело за небольшие деньги. Фируз умом не отличался и в политике разбирался плохо. Да и мало, кто тогда соображал, чем может кончиться власть большевиков — в данном случае даже национализацией ресторанов. Так, что ушлый Насрулла уговорил Фируза выкупить у него дело.

После этого ресторан профункционировал еще пять лет пока действовал «нэп» — так называемая новая экономическая политика большевиков. Так резко они не решились отменить частную собственность. Когда же в один из прекрасных дней 1925 года власти пришли в ресторан, чтобы национализировать его, Фируза хватил сердечный удар. Он не мог представить, как он будет дальше жить.

Я продолжал функционировать еще пару лет. Правда, на мне уже играл не Соломон, а другой пианист — старый русский, по имени Семен Афанасьевич, который долгие годы преподавал музыку в Баку и Тифлисе детям различных аристократов и богатеев, а теперь после революции старался подработать в ресторанах. Когда же ресторан закрыли Семен Афанасьевич поддался в профсоюзный клуб, который открыли при Бакинском пароходстве, тоже национализированный большевиками. Семен Афанасьевич также подал идею директору клуба попросить городские власти национализированный в ресторане пианино, то бишь меня, перевести на баланс клуба. Однако поначалу меня и Семен Афанасьевича в клубе встретили враждебно. Директор клуба — Аркадий Васильевич Шавров считал, что большевики должны создать новую культуру. «Все эти буржуазные музыки надо долой…», — говорил он, из чего я заключил, что товарищ, как теперь стали называть люди друг друга, был неграмотный, по-русски говорил сносно, а в музыки вообще ни черта не разбирался… простите господа, то есть товарищи.

Однако революция несла во власть таких людей как Шавров. Последний в первую очередь наказал Семен Афанасьевичу играть только большевисткую музыку. Что это означало, я не совсем разбирался — разве что марши, наподобие «Белой гвардии, черного барона».

Через пару месяцев в клубе появился командированный культпросветитель из Москвы. Он-то и дал указание играть определенную, как называл Шавров, «буржуазную музыку».

«Мы не можем все разрушить и не собираемся, — говорил он. — Мы должны использовать все ценное и высокое из прошлого для воспитания настоящего коммунистического поколения. Так, что Чайковский, Моцарт и прочее должно играться в наших клубах».

Днем в клубе иногда занимались школьники, и тогда Семен Афанасьевич играл в основном марши, а дети пели. Вечером же, в клуб приходили рабочие Бакинского пароходства поиграть во что-нибудь или просто пообщаться, и тогда Семен Афанасьевич играл Чайковского, Листа и Моцарта.

Я забыл сказать о своих чувствах — вам наверно, будет интересно узнать, как я себя чувствовал в этом бурном водовороте событий и смене владельцев. Поначалу, я вам скажу, боялся, что стану жертвой какой-нибудь бойни на улице, но революция в Баку в целом прошла без жертв и без особой бойни. Это в Гяндже сторонники независимости сопротивлялись, а здесь все было достаточно спокойно.

Ну а потом я понял, что без дела не останусь. Чуток, небольшой мандраж я стал ощущать в клубе, когда услышал все эти большевистские разговоры Шаврова про необходимость уничтожения буржуазной культуры и замене ее абсолютно новой. Я на минуту подумал, что меня, как продукт буржуазный культуры, могут пустить на дрова. Но все скоро стало на свои места. На мне опять играли, и мне даже было интересно видеть всех этих рабочих Бакинского пароходства, которые приходили в клуб. Кто мог подумать о таком раньше — слушать пианино было уделом обеспеченных людей.

Интересно же сложилась у меня судьба. Никогда не думал, что мне придется сменить столько хозяев, звучать в доме аристократов, беков, а потом служить в ресторане, а теперь в доме культуры для рабочих… Поистине пути твои, Господи, неисповедимы!

Глава восьмая

Братец Яшка

Когда в Баку, как и везде в Союзе, сгущались тучи над последними остатками свободы, меня из клуба перевезли в коммунальную квартиру на улице Лермонтова. Вначале меня разместили в коридоре, а через пару дней занесли в комнату, где жила еврейская семья. Не знаю, как уж так произошло, что меня вынесли из клуба и отдали в частные руки. Кажется, клуб преобразовывали во что-то другое, и инвентарь раздали различным коммунистическим активистам.

Таким и был Яков Давидович Кугель, занимавший один из чинов в партийной иерархии и отвечающий за вопросы культурно-просветительского воспитания среди молодежи. Отец Якова переехал в Баку еще в начале века из Украины. Работал инженером на электрических подстанциях, которых стали тогда повсеместно возводить. Он и его жена умерли в двадцатые годы.

Яков был женат, имел дочку Иву и сына по имени Ян, которого все, впрочем, звали Яшка. Помимо непосредственно семьи с ними жила сестра Якова — Эсфира, убежденная коммунистка, благодаря которой Яков смог продвинуться по карьерной лестнице. До партийной работы Яков был преподавателем в школе — в младших классах. Дело свое он любил, но, конечно, там платили меньше, чем на партийной работе. Да и привилегий никаких не было.

Эсфира примкнула к революционному движению в юности. Ей было семнадцать, когда их отец переехал в Баку. Как я рассказывал ранее, индустриальный Баку кишел революционерами, и Эсфира, неукротимая и активная по природе, примкнула к социал-демократам, а в годы первой мировой войны стала большевичкой. Она свято верила в интернационал и мировую революцию. Когда в Баку к власти пришли Советы в 1917 году, она стала одним из активных ее деятелей, но уже через пару месяцев разочаровалась тем, что в ней стали доминировать националисты-дашнаки, и уехала в Санкт-Петербург. Она мечтала о мировой революции там, была на передовых, взбиралась по партийной лестнице и так до 1928 года. Потом она разочаровалась — мировой революции не произошло, а та революция в России превратилась по ее словам в «бюрократическое чудовище». Она поругалась с одним из коммунистических боссов, и ее направили на партийную работу обратно в Баку. Она примирилась — тем более что она любила город, где выросла. В Баку она работала в городском партийном комитете и занималась вопросами образования. Теперь она преследовала идею воспитания молодежи в коммунистическом духе. Особенно она стремилась поднять уровень образования среди женщин. Раз уж не получилось мировой революции, она решила свою энергию бросить на, по ее мнению, глобальное дело по освобождению женщины Востока. Эсфира в совершенстве выучила местный тюркский язык (то есть азербайджанский, как его назовут позже) и каждый месяц проводила несколько дней в селах вокруг Баку, где вела так сказать необходимую агитационную работу — пыталась внедрить коммунистические идеи, поднять образовательный уровень женщин и т. д.

Замуж со своим характером ее выйти было трудно, да и идейное дело считало выше семейного. Жила она с семьей Якова, а вернее Якову пришлось жить с ней. Ей (как партийной активистке) вместе с семьей Якова дали хорошую коммунальную квартиру (а других тогда почти не было) в центре города с тремя комнатами. В одной жила Эсфира, в другой — семья Якова, а третья служила гостиной.

Яков, в отличии от сестры, был человек степенный. Поэтому он, наверно, находился под каблуком своей жены Инны, которая мечтала переехать в Москву и для этой цели решила использовать своего сына Яшку. Дело в том, что брат Инны был музыкантом — скрипачом и переехал в Москву играть в одном из столичных оркестров. Для Инны музыка, к моему большому удовольствию, стала идея-фикс и через музыку она планировала сделать Яшку хорошим музыкантом и пробить его в один из столичных оркестров.

Следует добавить, и наверно, вы сам догадались об этом, что Эсфира и Инна ненавидели друг друга.

Через пару дней после моего переезда в их квартиру для Яшки нашли учителя музыки… кого угадайте, сына Либермана. У меня все клавиши задрожали, когда я узнал об этом. Он пришел и представился — я сразу узнал, что это сын Либермана — достаточно было взглянуть на него.

Яшке было девять лет, когда с ним начали заниматься музыкой. Он не высказывал особого желания учиться музыки. Через год Либерман-младший сказал, что у Яшки нет музыкального слуха и из него вряд ли получиться музыкант. Это приговор чуть не вызвал инфаркт у Инны — она прогнала Либермана и наняла другого учителя. Второму учителю было наказано не изучать возможности Яшки, а учить его, несмотря ни на какие трудности. Эсфира возмущалась, но вмешиваться в дела Инны особенно не могла. Яшка нудно перебирал «до-ре-ми» и старался улучить минуту, чтобы выбежать на улицу играться.

Инна стала запирать его дома днем, иногда и избивала, требуя, чтобы он часами разучивал аккорды. Яшка плакал навзрыд, но ничего не мог поделать. Иногда он убегал к Эсфире, ища у нее защиту, но, увы, она часто была в отлучке. Яков же ничем не мог перечить Инне и даже иногда добавлял подзатыльники Яшке. И последний уныло набирал «Братец Янка, братец Янка, спишь ли ты?.. Колокол ударил, колокол ударил… Бим-бом-бом…». И Эсфира назвала Яшку «братец Яшка».

Баталии между Инной и Эсфирой разворачивались не только по поводу Яшки. Эсфира, как истинная коммунистка, была убежденным атеистом. Для нее еврейство означало принадлежность к классу угнетенных, предназначенье которых бороться за лучшее будущее человечество. Она гордилась еврейским происхождением многих революционеров. Для Инны, которая верила в бога, еврейство было… ну сами понимаете, драгоценная исключительность.

Помню, как у них возник спор насчет бога. Инна говорила:

— Вы хотите сказать, Эсфира, что божественная музыка Моцарта, его «Лунная соната» — это все случайно. Это изобретение человека-животного по Дарвину…

— Ну, дорогая, «Лунную сонату» написал Бетховен. Это, во-первых. А во-вторых — и музыка, и письмо — это все продукты эволюционного развития. Это мы, люди, придаем музыки божественное значение. Вот когда мужчина видит женщину — он трясется, потому что его животный инстинкт подсказывает ему это. А если взглянуть на женщину — ну что за уродливое существо! Лошадь и то грациознее, или орел. А что женщина — непонятная фигура с извилинами, двумя сосками и т. д. А про мужчину с его волосатым уродством и говорить не приходиться. Это в нас инстинкт говорит: люби это. Также с музыкой.

— Какая чушь! Сравнить несравнимое! Божественную мелодию… Вы слышали органные композиции Баха… А этот Фрейд, хоть и еврей, утверждает, что значит сын влюбляется в мать из-за сексуальных чувств… Это что — Яшка в меня…

— Это, дорогая, не понять вам. Здесь речь идет о подсознательном. И опять все это физиология.

— Ну как это может быть, — не успокаивалась Инна, — наша мораль — это тоже от животных? Так ведь животные убивают друг дуга. Вот это у них как раз таки инстинкты…

— Мораль? Какая? Некоторые племена приносят людей в жертву. И ваш этот бог требовал у Абрама принести в жертву сына… и эта мораль? То, что мы считаем стыдным или преступным, в другом племени или обществе не считается таковым. Нет общечеловеческой морали… Это все человек придумал. Есть только классовая!

— Не верю… не верю, что мою любовь к Яшке создала природа сама по себе. Не верю, что эту красоту, которую вижу каждый вечер, глядя на заход солнца на Каспии, создала слепая природа. Нет…

Эсфира доставала свою сигарету, закуривала и уходила в свою комнату.

Спор у них возникал также и по делам житейским. Инна всячески опекала Яшку и вдалбливала ему, что он должен жениться на еврейке. Как-то, когда Яшке было пятнадцать, он влюбился в соседскую девочку — горскую еврейку. Инна была взбешена. «Да это же не настоящие евреи!» Подзатыльники увеличивались.

Эсфира же пыталась Яшке внушить: «Люди созданы гореть. Если любишь — люби до конца. Если ненавидишь — ненавидь до конца. Если что-то хочешь, за исключением незаконного, конечно, стремись к этому. Нравиться тебе Рена — женись, и не слушай свою мать. Наше общество — коммунистическое отбросила эту буржуазную чушь! Подчинение сына отцу, женщины — мужчине…»

При этом интересно, Инна была не против, чтобы дочка вышла замуж за азербайджанца. По еврейским законам, родство велось по материнской линии, и Инна утверждала, что в силу того, что дети воспитываются матерью, они будут принадлежать ее роду. В конечном счете, ее дочка действительно вышла за местного. Таких случаев было немало — сам коммунистический лидер республики Мир-Джафар Багиров был женат на еврейке.

Но насчет Яшки Инна была непоколебима, и победа досталось ей в этом вопросе. Правда, сыграли роль иные факторы…

Пока Яшка зубрил нотную грамоту и по нотам отстукивал (именно, а не играл) мелодии, в СССР на всю катушку раскрутилась репрессивная машина Сталина. Уже и не помню — шел 38-ой год. Эсфира как-то пришла домой разбитая. Никого дома не было, кроме запертого Яшки. Она села около меня и попросила Яшку что-нибудь сыграть ей из Брамса или Листа. Он достал ноты и начал играть. Эсфира сидела задумчиво и через минут опять произнесла: «Вот так заканчиваются великие свершения!». Яшка перестал играть и спросил: «Тетя, это вы о чем?».

— Обо всем… Сегодня забрали премилейшего человека. Он говорил, что Мандельштам — хороший поэт… И всего лишь…

— Тетя, а Мандельштам — еврей? Наверно, хороший поэт…

Эсфира печально взглянула на Яшку и сказала:

— Не произноси его имени больше… Вообще надо говорить сейчас тихо. Помнишь нашу соседку Клаву — ее забрали несколько лет назад за то, что она громко декламировала Есенина.

Она продолжила задумчиво глядеть на Яшку и сказала:

— Вот дела… Умереть тоже спокойно нельзя… Вот застрелюсь — так вас всех замучают. Надо придумать что-нибудь другое…

Думала она долго. Когда наступил 1939 год и СССР вдруг неожиданно пошел на сговор с Гитлером Эсфира вообще замкнулась. Она неделю не выходила из своей комнаты. Потом она придумала — утонула в Каспии. Летом 1940 года она поехала отдыхать в санаторий в Шаган — да, там бывал Есенин и писал: «Шагане моя, Шагане». Так вот, в один из дней Эсфира пошла купаться и утонула. Думаю, что она убила себя таким образом.

На ее похороны собралось кучу народа, особенно женщин. Было среди них и немало азербайджанок. Многие из них вспоминали теплыми словами Эсфиру, говорили о ее преданности делу коммунизма, воспитания и просвещения мусульманских девушек и женщин. Оставалось только сказать — аминь! Но кто мог бы тогда такое сказать.

Через полгода Яков с семьей переехал в Москву — мечта Инны осуществилась и притом, конечно, Яшка сыграл свою роль. Его взяли в один из молодежных оркестров в Москве, по протекции брата Инны. Так он там и продолжал стучать по клавишам, вызубривая ноты…

Глава девятая

Оху, тар

После Якова их квартиру разделили: две комнаты отдали азербайджанцу — музыканту!!! Теперь представьте, как мне повезло! Впервые я попал в семью профессионального музыканта, но долго мне там пробыть не суждено было.

В третью комнату вселили механика Василия, который работал на железнодорожном вокзале. Вот такова была философия советских коммуналок. Люди разного сплава, разных уровней — все соединялись вместе в коммуналках с общей кухней и туалетом.

В пролете, где жила семья Якова, жили еще пять семей — две азербайджанские, одна армянская и две русские. Так что с вселением музыканта и Василия семей стало семь, а туалет оставался один. На кухне в коридоре всегда кто-то готовил еду, и соответственно было достаточно шумно. Туалет убирали по очереди — каждый день одна семья мыла и убирала эта пристанище.

А теперь о жителях. Одна азербайджанская семья была из класса рабочих — нефтяник Халил с женой и пятью девочками (так что он продолжал штамповать в надежде на мальчика). Другая же семья из класса интеллигенции — преподаватель кафедры азербайджанской литературы в Азербайджанском государственном университете Вагиф Мансуров с женой и двумя детьми. Армянская семья Сафаряных принадлежала когда-то к крупным торговцам шелка в дореволюционном Баку. Один из потомков в прошлом богатой семьи Самвел теперь работал портным и жил в коммуналке с женой и дочкой. Две русские семьи — одна отставного майора с женой и тоже дочкой, а вторая — одинокой матери по имени Анна с двумя мальчиками, которая работала наборщиком в типографии «Коммунист». Жили все эти семьи в целом дружно, но иногда, правда, Анна препиралась на кухне из-за всяких мелочей.

Мне по началу, когда только перевезли в квартиру Яшки, было все это в диковинку. Да уж, я-то жил до революции в хоромах, а опосля ресторана я попал в клуб. Так что, как живет по-настоящему советский народ, я до этого не знал. Да и не мог представить, что можно жить несколькими семьями в квартирах, которые по идеи были построены до революции для одной семьи.

Мой новый хозяин — Адил Балаханов, преподавал в консерватории, а сам в свое время играл на народных инструментах. Его любимым инструментом был «тар», но в конце тридцатых годов он был запрещен и Адил-муаллим учил студентов нотной грамоте. Мне трудно вам сказать, зачем такой народный инструмент как «тар» попал в немилость советским властям. Но из-за него головой поплатился поэт Микаил Мушвиг, который написал известное стихотворение «Oxu tar, kim səni unudar…», то бишь «пой тар, никто тебя не забудет…» Адиль имел, кстати, тар, но он его прятал в большом сундуке среди всякого хлама и изредка доставал его и очень тихо наигрывал народные мелодии.

У Адиля было двое сыновей. Его жена тоже была преподавательницей — обучала математику в средней школе. Она была одной из первых женщин-мусульманок, которая стала учительницей математики в Баку в тридцатые годы. Эта была чрезвычайно интеллигентная семья, а значит, по определению была обречена сгинуть в кровавом молоте сталинских репрессий.

Я достался Адилю по той причине, что перевозить пианино в Москву для Яшкина семьи было накладно, и они продали меня (задешево, кстати). Но жаловаться не приходиться. Хоть и оценили меня дешево (но с другой стороны, что спрашивать с советских людей, получающих скромное жалованье), но зато я достался музыканту. Адиль иногда принимал дома студентов, и они разучивали различные народные мелодии — так я приобщился к азербайджанской музыке в «пианинном» варианте — звучало вполне экзотически и интересно, правда, немного печально. Как я уже отмечал, в доме у Ашур-бека мне приходилось в живьем слушать мугам и ашугов, но у Адиля все это было поставлено на академическую ногу.

Жизнью то я, в целом, был доволен — после нудных разучиваний Яшки я наконец-то попал в руки профессионала, хотя и тяготевшего к народным инструментам. Я все же для него был сподручный инструмент.

Приблизительно через год после приобретения нового хозяина, в июне 1941 года грянула война между Советским Союзом и Германией. Вам должно было быть ясно, какие чувства я должен был испытывать…

Увлекшись рассказом про семью Яшки и про моих соседей по коммуналке, я не упомянул бурных политических событий тридцатых годов. Еще в семье Яшки до меня дошли тревожные новости о приходе Гитлера к власти в Германии. Понятия я не имел кто это такой — политикой я интересовался постольку поскольку. К тому же после прихода Советов я совершенно потерял связь с родиной. Никаких предметов оттуда советским людям не поступало — так, что я не знал о том, что твориться в новой Германии. Про Гитлера я знал только то, что ему нравиться музыка Вагнера — мне она тоже нравиться. Бедный Вагнер — после Гитлера все только и поминают, что этого композитора любил слушать Гитлер. Ну и что? В чем вина Вагнера?

Но беспокоило меня другое — помню, как Яков и Эсфира говорили о том, что Гитлер начал гонения на евреев в Германии. Как то до этого все жили по-другому и воевали по-другому — уж если короли дрались, то за землю, а не за истребление одного народа другим. Как ни парадоксально, про истребление целых племен писалось еще в Библии — еврейский боженька милостив не был, впрочем, он такой же бог и для христиан и мусульман, как я уже один раз отметил. В любом случае, то, что сотворил Гитлер — это чудовищно.

Вообще тридцатые годы потрясли человечество основательно. Это было время сталинских репрессий, гитлеровских чисток, Великой депрессии, кейнсианства и экзистенциализма. Этому предшествовали с точки зрения искусства революционные двадцатые — тогда казалось, что наступает новый мир — революция в России, сюрреализм, модернизм, вера в прогресс и прочее.

Моя жизнь в тридцатые годы была зажата в стенах советской коммуналки, где я подвергался нудным упражнениям Яшки и ощущал боль Эсфиры. Но то, что мир шел к коллапсу, я как-то не ощущал.

Все изменилось в июне 1941 года — немцы напали на Советский Союз. Мне совсем стало неуютно в Советском Союзе. Помню как-то сосед Халил, играя нарды с Адилем, отметил: «Это пианино немцами сделано. Делать они вещи могут как надо, но они все равно сволочи…» Чувства, впрочем, его были понятны — двух его сыновей заберут в армию и один из них погибнет на фронте.

С началом войны и без того скромная жизнь советских трудящихся стало еще более суровой. Люди выживали на скудный паек и питались по карточкам, только мечтая о том, как вдоволь наестся белого хлеба. Анна все больше препиралась на кухне, но в целом, люди сплотились и помогали друг другу. Соседи по коммуналке иногда даже стряпали еду вместе на праздники — Советы аккуратно отмечали 1 мая — день трудящихся и 7 ноября — день революции. Все с нетерпением слушали новости с фронта, переговаривались и ложились с надеждой победы.

Однако пусть вам не покажется, что коммуналки были идиллией. Совместное общежитие, когда все знали про все, что происходит у тебя в доме, не могло быть хорошей затеей.

Но власть Советов вообще трудно воспринимать однозначно. Тем более с точки зрения искусства. Да, была цензура, но и было поклонение классической музыки, а не всякой там «попсе», которая заполонит человечество в конце двадцатого века.

В комнате у Адиля я часто вел беседы со столовым буфетом еще дореволюционной мануфактуры. Адиля дед был врачом в Биби-Эйбате — промышленном районе Баку, который позже переименовали в «Баилов». Так вот, буфет часто вспоминал, что к Адиля деду приходили бедные рабочие на лечение, платили из своей скромной зарплаты и никаких там социальных гарантий. А теперь посмотри — медицина бесплатна для всех, да еще к тому же люди едут в дома отдыха и санатории.

Не знаю, не знаю… Могу только сказать, что мое пребывание у Адиля закончилось трагически. Как я говорил, Адиль иногда наигрывал дома на таре. А его сосед Вагиф Мансуров взял да и стуканул на него. Времена были тяжелые… Людей забирали пачками. Каждый офицер НКВД соревновался в том, сколько врагов народа он раскроет. Стукачи же соревновались в том, сколько людей они сдадут. Вот так и пришли и забрали Адиля в один из вечеров 1947 года. Через месяц забрали его жену, а детей отдали в дом для сирот — родственники побоялись взять детей врага народа. Слышал, что Адиля обвинили в национализме и пан-тюркизме и выслали в лагеря в Сибирь. Жена тоже куда-то сгинула. Имущество конфисковали — часть распределили по спискам среди государственных служащих, а часть распродали через комиссионный магазин, в том числе и меня.

Вообще, Адилю немного повезло — он пережил лет этак на десять волну репрессий против азербайджанских композиторов и музыкантов. Начавшаяся в тридцатые годы кампания против традиционной азербайджанской музыки смыло много прекрасных музыкантов. Я не мог понять — причем тут музыканты?! Музыка так аполитична — или я ошибаюсь. Все не так?

Известную оперу Муслим Магомаева[1] «Наргиз» изменили до неузнаваемости. Это должна была быть опера о старом как мир любовном треугольнике. Но заставили изменить либретто, и теперь в любовную пару вторгался оппозиционер советской власти в лице мусаватиста.

В 1938 году арестовали известного народного певца-ашуга Микаила Азафли. В том же году расстреляли директора азербайджанского театра оперы Аббаса Мирза Шарифзаде. Все это было в диковинку мне слышать. Адиль называл много других имен, иногда громко, — это и сгубило его. Вот такие времена были.

[1] Муслим Магомаев (1885—1937) — азербайджанский композитор, дед певца Муслима Магомаева (1942—2008)

Глава десятая

Вечера

Следующие двадцать три года я провел в семье Гасымовых — очень милых людей. Старший Гасымов — Ахмед, был архитектором, строил и проектировал дома, а позже стал работать в бюро городского планирования. Он в годы правления мусаватистов, в 1919 году был направлен на учебу… Куда? Конечно в Германию, где учился на архитектора. Завершить учебу ему не удалось, и он вернулся в Баку, где, впрочем, доучился в политехническом институте. К тому времени его отца чуть было не репрессировали — он был богатым торговцем до революции. Но, кончилось для него все благополучно — имущество экспроприировали, а самого оставили в покое до 1937 года. В тот год за ним опять пришли, но он был тяжело болен, прикован к постели и НКВД пощадило его — через пару месяцев он умер естественной смертью.

Тень капиталиста–отца лежала на Гасымове долго — его не принимали в коммунистическую партию, а значит, он не мог получить повышение по должности, несмотря на то, что за плечами Гасымова к концу тридцатых годов была работа с такими известными азербайджанскими архитекторами как Микаил Усейнов и Садых Дадашов. Во время же войны его направили работать к бакинскому «Корбюзье» — Константину Ивановичу Сенчихину. Он того хорошо знал еще по студенческим годам. Работая с ним, Гасымов участвовал в проекте Сенчихина по созданию в годы войны так называемого «ложного Баку» — искусственного городка, сделанного для того, чтобы предотвратить немецкие бомбардировки промышленных объектов Баку. Участие в этом проекте полностью смыло с Гасымова остатки «буржуазной накипи» — проект был премирован и ему дали, наконец, повышение. После войны же в Баку был построен известный дом, получивший название «Монолит», спроектированный, кстати, архитектором Сенчихином, и Гасымов получил квартиру в этом доме. Наконец-то он приобщился к руководящей элите страны.

Так что, меня перевезли из коммуналки в новостройку — в одну из самых престижных домов города. Наконец, я мог почувствовать атмосферу, отдаленно напоминающую амбьянс в доме у Драгунских и Ашур-бека.

Надо сказать, что в Баку после революции домов строили мало — так, что жилищный вопрос Советы решили путем уплотнения и созданием коммуналок. После войны же начали понемногу расширять жилищный фонд города — и представьте, в строительстве использовали очень много немецких военнопленных.

Я опять слышал из окон немецкую речь — говорю же, пути Господни неисповедимы! Мои прекрасные создатели, когда-то мечтавшие захватить весь мир, теперь гнули спину на советских послевоенных новостройках. После начала войны Сталин выселил всех немцев из Кавказа, включая Баку, в Казахстан и Сибирь, и я думал, что я больше никогда не услышу немецкую речь… Вот те на! Слышу опять… и думаю о судьбе людей и всего человечества… Надобно бы, чтобы на мне в эту минуту сыграли «Лунную сонату» Бетховена.

У Гасымова был один сын по имени Кямиль. Ему уже не пришлось испытать то, что испытал старший Гасымов, будучи сыном буржуа. Кямиль — был сыном одного из руководящих архитекторов Азербайджана. Он был окружен заботой, и детство его было что называется золотым.

В то время в Баку было модно учить детей музыки. Так и поступили с Кямилем — ему наняли учителя, к моему превеликому удовольствию. Помимо того, что Кямиль посещал музыкальную школу, на дому с ним дополнительно занимался частный педагог, которого звали Керим-муаллимом. Родом он был из Шуши, откуда впрочем было большинство музыкантов, и был поклонником Узеира Гаджибекова. Одной из первых мелодий, который он научил Кямиля играть, были «Вечера».

Ничего подобного я не слушал до этого. На мне же в основном играли европейские и русские сочинения. А к тому времени в Азербайджане развилась своя оригинальная классическая школа, во главе которой стоял Узеир. Как я говорил ранее, Гаджибеков был автором первой мусульманской оперы — «Лейли и Меджнун», написанной еще в 1908 году. «Вечера» Гаджибекова как нельзя кстати соответствовали теплым неторопливым бакинским вечерам 1940-х-1950-х годов. Впрочем, может они и были неторопливы, но отнюдь не безмятежны. При всей величине Гаджибекова в период, когда Керим-муаллим пытался научить восьмилетнего Кямиля играть «Вечера», великого маэстро предали остракизму — коммунистический босс республики Мир-Джафар Багиров подверг острой критике Гаджибекова из-за последней оперетты «Фируза», так и незаконченную, впрочем. В 1949 году расстреляли 27-летнего Парвиза Рустамбекова — одного из основоположников джаза в Азербайджане.

Да, поистине не исчерпывались люди, которые хотя бы в душе пытались воспротивиться коммунистическому беспределу. Керим-муаллим отдавал предпочтение национальной музыки (это в те годы-то), в то время как Кямиль учил классику в государственной музыкальной школе.

В скором времени, Гасымов-старший решил сменить Керим–муаллима. Ему, только что вошедшему в коммунистическую элиту, отнюдь не хотелось нарваться на неприятности. Так что, он распрощался с этим учителем.

На смену ему пришла Анаит Манукян — толстая, сдобная, душевная армянка, которая через каждые три слова, при обращении к Кямилю говорила «матах, дорогой, джаным» — все это вместе и подряд.

Анаит около пяти лет верно приходила в дом Гасымовых учить Кямиля музыки. Гасымов-старший, видя в Кямиля большие способности, хотел дать ему основательное музыкальное образование. Так Кямиль до семнадцати лет ходил в музыкальную школу и одновременно занимался с Анаит.

Последняя почти стала членом семьи — часто участвовала в семейных торжествах, днях рождениях и прочим. Иногда Анаит приходила со своей дочкой Вероникой. Она была на пять лет младше Кямиля. Пока мать занималась с Кямилем Вероника тихонька сидела в углу и смотрела детские книжки. Анаит, помимо дочери имела сына, и ей было нелегко воспитывать двух детей в одиночку — ее муж погиб во время войны.

Кямиль стал вполне прилично играть на пианино, правда, позже во время переходного возраста он несколько остыл к музыке. После окончания средней школы он не поддался в консерваторию, а поступил, как и отец, в архитектурный. Мать Кямиля настаивала на том, чтобы он выбрал по ее словам «хлебную, стабильную работу». «Ну что музыканты? — задавалось вопросом она, и сама же отвечала: — Стабильности нет. Концерты, вечеринки, попойки и тому подобное. Нет, нашему мальчику нужна нормальная специальность». Наверно, вам не нужно говорить, что эти слова отнюдь не пришлись мне по душе. Разве есть более романтическая, всепоглощающая, эмоциональная и благородная профессия, чем музыкант?!

Впрочем, особенно жаловаться на мать Кямиля мне не приходилось. Музыку в этом доме любили и часто слушали. В целом, моя жизнь в этой семьи была хорошей — у них часто принимали гостей, на мне часто играли, и помимо этого мне было интересно слушать всякие там разговоры. Учитывая, что в сталинское время про политику особенно не говорили — разве что про очередные происки империалистов — то в основном темами бесед были искусство, литература и всякие городские сплетни.

Все изменилось после смерти Сталина в 1953 году. Помню хорошо этот день — Анаит пришла заниматься с Кямилем, и через некоторое время по радио передали новость. Женщины — мать Кямиля и Анаит — громко зарыдали, Кямиль был подавлен и сидел в углу какой-то испуганный. «Как же нам дальше жить без Сталина?» — вопрошала мать Кямиля.

Ну, на мой взгляд, жить стало после Сталина не хуже. Уже через несколько лет люди стали посмелее, и заговорили о политике и о репрессированных артистах и музыкантах. По крайней мере, у меня в памяти именно эти разговоры остались.

Помню ярко 1956 год — удивительный год. Появился Элвис Пресли — его рок-н-ролл очень здорово играется на пианино. В Европе запустили песенный конкурс Евровидение. В этот год новый лидер СССР Хрущев подверг критике сталинскую политику и массовые репрессии! Одновременно, советские войска вторгаются в Венгрию и подавляют антикоммунистическое восстание.

Самое интересное и трогательное я услышал через год после знаменитого двадцатого съезда. Это был период, когда в Баку вернулось много репрессированных людей, отправленные ранее в сталинское время в Сибирь или еще куда за три девять земель. Жена Гасымова как-то сообщила своему мужу:

— Ты помнишь у нас сосед был в старом доме — Рустам бек?

— Помню, — сухо выговорил Гасымов. — Его же уволокли в Сибирь…

Ахмед Гасымов раньше не любил говорить про знакомых, с коими его связывали узы буржуазной общности его отца. Да и говорить об этом было не безопасно.

— Я знавала невестку Рустам-бека — Сару. Ее муж, Рустам-бека сын — Шамси работал на мусаватское правительство.

При этих словах у меня все клавиши вздрогнули.

— Так вот — она вернулась. Ее десять лет назад выслали куда-то в Сибирь из-за мужа.

— Да, времена… — произнес Гасымов. — Мужа ее убили коммунисты после революции, чего же от этой бедняжки хотели?..

— Я хотела ее навестить…

— С ума сошла! Что скажут?! Жена Ахмеда Гасымова пошла навещать жену мусаватиста…

— Ну ведь ее реабилитировали. Ты сам говоришь, что она не виновата.

— Ради бога, не надо! Мы еще не знаем, сколько все это продлиться.

Увы, мне не суждено было узнать про Сару — что с ней точно произошло и как ей живется теперь…

В год запуска ракеты и разоблачения Сталина в СССР появилось телевидение! Все это надо писать восклицательными знаками…

Телевидение было просто чудо! Когда Ахмед Гасымов привел домой какой-то ящик и сказал, что можно будет смотреть кино, сидя в доме, никто ему не поверил. Я тоже… Мне вспомнился граммофон и какие чувства страха и немного зависти я стал испытывать тогда в доме у Ашур-бека, когда из ящика зазвучала музыка. Но теперь я не боялся. Помню также, что когда в 1926 году в Баку появилось радио, я уже освоился с наступлением техники. Я был спокоен — все эти вещички не вытеснили музыкальные инструменты. Да, теперь не нужно приглашать живых музыкантов, чтобы послушать музыку, но музыкальное искусство не исчезло. Мы все так же нужны. Правда, исчезла та эмоциональная связь между слушателями и живыми музыкантами. Сейчас люди сидят и слушают звуки из какого-то ящика…

В Баку происходило много других изменений. С приходом нового городского мэра Алиша Лимберанского город стал преображаться в лучшую сторону. Если раньше многие парки в городе закрывались на ночь, то сейчас они стали доступны круглые сутки. Открылось много новых ресторанов и кафе, народ немного вздохнул…

Ахмед Гасымов участвовал в планировке новых микрорайонов города. Началась широкомасштабное строительство так называемых «хрущевок». Да, все эти микрорайоны и «хрущевки» красоте городу не прибавляли, но зато, по мнению Ахмеда Гасымова, решали жилищную проблему. «Сколько можно ютиться несколькими семьями в коммуналках, как кильки в консервной банке?» — вопрошал архитектор.

Через несколько лет в доме у Гасымовых появились иностранные вещи. Открыли границы и некоторым счастливчикам, в основном партийным и государственным руководителям и ряду ученых и деятелям искусства разрешили ездить в заграницу. Ахмед Гасымов с женой поехали в Польшу и привезли какие-то безделушки, календари, зажигалки и прочее ерунду, которую в дореволюционном Баку не считали роскошью. В СССР все это было «шиковое» — помню, как Кямиль приглашал своих студенческих друзей вечером домой и с большим понтом показывал им все эти безделушки. Да уж…

Потом появились пару пластинок из-за кардона. Вот это было действительно интересно. Я думал — какая там музыка сейчас в Германии? У Кямиля было несколько пластинок с джазовой музыкой. Он их целыми днями прокручивал, пока пластинки не перестали ужасно шипеть. Позже пластинки не были уже такой редкостью, хотя за западный «винил» люди были готовы отдать приличную по меркам советской зарплаты деньги.

Кямиль, после завершения музыкальной школы и поступления на архитектурный факультет, почти перестал играть на мне. Иногда он собирал своих студенческих друзей и подруг и опять же для понта начинал играть что-либо. Это почти никогда не были классические мелодии, а современные советские и западные песни. Изредка он подбирал что-либо из джазового репертуара. Только иногда, когда его просил отец, он играл «Вечера» Гаджибекова.

Правда в доме звучала классическая музыка и притом по большей части азербайджанская. Ахмед Гасымов покупал пластинки и прокручивал мелодии азербайджанских композиторов. Это было для меня ново и очень интересно. Помимо Гаджибекова в доме у Гасымовых я познакомился с Кара Караевым, Фикретом Амировым и Джовдетом Гаджиевым. Классическая музыка с начинкой из восточных напевов вызывала во мне желание — я хотел, чтобы кто-то отстучал все это на мне. Вообще азербайджанское музыкальное искусство будто ударило фонтаном, как это было в прошлом веке с нефтью в Баку. Произведения Караева, Амирова и других музыкантов были самобытны и красочны как восточные ковры, и одновременно связаны многими нитями с европейской музыкальной традицией.

Все это раздавалось из динамиков, но, увы, на мне никто не играл. Спросите — что делал Кямиль? А Кямиль… он деградировал. Он превращался в «сынка» члена партийно-правительственной элиты. Как только родители уезжали в отпуск, Кямиль приглашал домой друзей и девчонок на попойки и сами знаете, чем все это заканчивалось. Один раз даже на мне один из его друзей попытался совершить половой акт, но не получилось к счастью. Прибежал из другой комнаты Кямиль и стал орать: «Этому пианино тысячу лет и если что-то произойдет с ним, отец меня убьет. Что тебе места мало?!» Да уж…

В начале шестидесятых годов в квартире в «Монолите» бешено зазвучала какая-то новая эстрадная музыка — ничего себе сложного в композиции, но с точки зрения новаторства — да, для развлечений сойдет. Да, это был «Битлз». Один из друзей Кямиля привез пластинку из Москвы с мелодиями этой английской группой, ставшей позже легендой поп-музыки. Те переломные годы — 50-е и 60-е с точки зрения социокультурного развития человечества — были годами становления так называемой массовой культуры, поп-искусства и поп-музыки, молодежной субкультуры и так далее. Меня это не радовало — люди перестали интересоваться классикой. Уже в середине шестидесятых на мне почти никто не играл. Если в доме и звучала музыка, то только из проигрывателя.

Пожалуй, стоит завершить историю моего нахождения в доме Гасымовых. Расскажу только, что в один из прекрасных дней Кямиль явился домой и объявил, что он жениться. На беспокойный вопрос матери кто, как и вообще что все это значит, он беспорядочно ответил:

— Решение принято. Короче, мне надо, в любом случае…

— Хорошо, хорошо… Я и сама хочу, чтобы ты, наконец, женился и перестал шляться. Кто же эта девушка?

— Вы все ее хорошо знаете. Вероника, дочка Анаит… Я с ней виделся как-то год назад. Она выросла… и стала такая красавица…

Глава одиннадцатая

Короткая баллада Сабира

С Сабиром я познакомился в 1967 году. Молодой человек лет тридцати пришел и купил меня у семьи Гасымовых. После женитьбы Кямиля и переезда на новую квартиру я стал совершенно ненужным старшим Гасымовым. Квартира Сабира находилась недалеко от сада Ахундова — прелестный старый район Баку, где было немало коммунальных квартир.

Была весна, когда я приобрел нового хозяина. Солнце грело бакинские улицы, все расцвело и пело молодыми ростками на деревьях и кустах. Люди готовились отмечать праздник весны «Новруз». В Азербайджане благодаря усилиям партийного активиста Шихали Курбанова этот праздник получал официальное благословение советских властей.

Сабир недавно женился, так что я попал также на праздник любви. Но главное не в этом. Я попал в дом профессионального музыканта, композитора. Да-да! Мне предназначалось важная роль. На мне собирались созидать. Хватит разучивания «до-ре-ми-фа-соль»!

Сабир был руководителем молодого джазового коллектива и активно занимался импровизацией. У него дома часто собирались молодые музыканты, как члены его коллектива, так и просто коллеги и друзья. Много чего на мне играли. Время, проведенное тогда в доме Сабира, было самим ярким периодом моего существования. Темы Оскара Питерсона — были одним из любимых Сабира. Его ловкие пальцы искрометно метались по моей черно-белой палитре и выдавали интересные композиции собственного сочинения. Ничего такого мне не приходилось слышать до этого. Мне открывался джаз с этническими элементами.

Кроме того, окружение Сабира рассказывало кучу интересных вещей. Его друзья-музыканты бывало выезжали заграницу и приносили интересные журналы, виниловые пластинки и другие вещи. Я познакомился с поп-артом и многим другим, что революционные шестидесятые дали цивилизации.

Сабир и его друзья — те, которых позже назовут «шестидесятники», жили в другом мире. Баку или иной город Советского Союза был для них только частью физического пространства. Душой, мыслями и идеями они были в Европе и Америке. Они бороздили просторы океана на плоту «Кон-тики» Тора Хейердала. В доме Сабира любимой передачей был «Клуб кинопутешественников».

После нескольких месяцев бурного медового романса Сабир стал писать свою музыку. Он писал и раньше. Но теперь он решил этим заняться серьезно. Он переложил свои композиции в нотную тетрадь. Его жена Ламия — учительница музыки, помогала ему, чисто переписывая его каракули в нотную книгу. Его мелодии очень походили на музыку Питерсона и Гиллеспи Диззи.

Однажды вечером в августе, когда в Баку стояла знойная апшеронская жара, Сабир пришел с концерта классической музыки. Зайдя домой, он бросился к пианино и заиграл. Чтобы вы думали? Джаз? Нет. Он заиграл Эдварда Грига. Наверно услышал на концерте его композиции. В жаркий бакинский вечер ворвалась свежесть норвежских фьордов — смесь классики и скандинавских мелодий. Я думаю, что именно этот вечер сделал Сабира экстраординарным музыкантом.

Он стал импровизировать Грига, создавать синтез джаза с григовскими классическими композициями. Музыка Грига очень самобытна — он создал смесь норвежского фольклора с классической текстурой. Сабир взял фортепианный концерт ля минор Грига и придал ему джазовую динамичность. Получилось что-то о-ля-ля! Дела шли хорошо. С этой импровизацией Сабир в начале 1968 года выехал на фестиваль джазовой музыки в Ригу. Приехал обратно с главным призом фестиваля. Был безумно счастлив. Через пару месяцев у него родился сын.

Однако успех Сабира не всем пришелся по душе. Через несколько недель после ошеломительного успеха в газете «Бакинский рабочий» появилась статья под названием «Импровизируя Грига или коверкая классику». Автор разносил эксперименты Сабира с классической музыкой. «Оставьте нам классиков», — требовал автор статьи, — «экспериментируйте со своими битниками».

Сабир пришел домой удрученный и весь вечер пил. Да, была у него эта слабость. Но, он не дал себе долго хандрить. Уже через пару месяцев его пригласили на гастроли в Прибалтику и он, взяв жену и маленького ребенка, уехал на все следующее лето на север.

Летом 1968 года советские войска вошли в Чехословакию и смяли начавшееся там реформистское движение. В Париже митинговали студенты. И тех и других подавили. Когда Сабир вернулся осенью в Баку, его вызвали в худсовет — орган, который контролировал «творчество» советских людей и дали понять, что его, как они назвали, «игры» с классикой не приветствуются. И вообще надо писать музыку, которая вдохновила бы советских людей на трудовые подвиги.

Сабир принялся вновь играть западный джаз, не покушаясь на какие-то оригинальные композиции. Все больше по вечерам рядом с ним была бутылка водки. Ламия вновь была беременна. Летом 1970 года Сабир уехал с ней в Шеки — там жили его дедушка с бабушкой. Ламия настаивала, что ему надо немного побывать в сельской местности, чтобы избавиться от вновь приступающей хандры.

Сабир приехал обратно в Баку обновленный и вдохновленный. Он сел передо мной и заиграл. Сперва я услышал фольклорные ноты мугама — эти мотивы мне были хорошо известны еще со времен проживания у дома Ашур-бека. Но далее Сабира пальцы стали выделывать что-то удивительное — он вшивал попеременно мугам и джаз. Чем больше он импровизировал, тем более он возбуждался. Кончилось тем, что он побежал вниз и, купив бутылку водки, опорожнил ее, несмотря на протесты Ламии.

Несколько месяцев он работал над новыми композициями. Ламия жаловалась, что ей скоро рожать, а Сабир не работает. Он все тратил деньги, заработанные в Прибалтике. «Ничего, допишу эти композиции, и опять уедем в Прибалтику», — говорил Сабир. Однажды вечером к нему зашли друзья, и он им сыграл свои новые мелодии. Поначалу все были ошарашены, а потом все бросились его уговаривать вновь создать группу и сыграть эти вещи здесь в Баку.

Сабир уступил. Ламие тоже не хотелось ехать в Прибалтику на сносях, хотя она признавалась, что жить там легче, чем в Баку. Его джазовая группа «Огни Баку» стала пользоваться ошеломительным успехом. К рождению своего второго ребенка — дочери, Сабир написал композицию, основанную на тональном варианте мугама «махур», сдобрив его примесью латинского джаза. Он придумывал уникальные вещи — его эксперименты выходили за рамки общепризнанных норм. Поэтому вскоре появилась вторая статья в «Бакинском рабочем» уже другого местного критика, который осуждал Сабира за его эксперименты с народным творчеством.

Впрочем, на этот раз Сабир пользовался бешеным успехом. Один из партийных боссов республики дал добро на запись мугамных импровизаций Сабира и уже в 1971 году на азербайджанском телевидении начали проигрывать его композиции.

Сабира пригласили в Париж — там он дал два концерта, которые заинтересовали тамошнюю публику. Его аж даже пригласили сыграть в Нью-Йорке, в известном джаз-ресторане «Блю-нот», однако московские бюрократы не пустили Сабира в США. Впрочем, это не помешало Сабиру год спустя выиграть известный джазовый конкурс на фестивале в Монреале — он туда отправил свою запись.

Популярность и успех Сабира, однако, стал затмевать как всех местных и даже некоторых московских музыкантов. Его вызвали в Министерство культуры и сказали, что вообщем-то не возражают против его мугамных импровизаций, но наряду с этим, он должен поиграть и что-либо «нормальное». В 1973 году ему заказали альбом, посвященный открывающему строительству Байкало-Амурской магистрали. Сабир пришел домой и написал двухминутную композицию — она иронично состояла из двух аккордов «бам» — «бум» — «бам — «бум». Его игривость дорого обошлась ему. Сабира перестали пускать в концертные залы.

В 1974 году он вновь вынужден был уехать в Прибалтику чтобы заработать денег. Ламия отказалась с ним ехать — сильно болел сын. Очевидно, в одиночестве на севере Сабир сильно злоупотреблял алкоголем.

После приезда обратно в Баку он то и дело ругался с Ламией из-за своего пагубного пристрастия к спиртному. Но, должен признать, что как только он выпивал грамм двести, его творческая прыть вырывалась наружу. Я никогда не мог догадаться в какую сторону пойдет мелодия, какой оборот возьмут пальцы Сабира.

Тем больше любили слушать бакинцы Сабира в ресторанах, тем больше ненавидели его в официальных советских учреждениях. Уделом Сабира стали рестораны — в концертные залы его не пускали. Тем больше давили на него, тем больше он пил. Когда он в очередной раз начинал пропускать водку через свое горло, мне хотелось возмутиться низкими аккордами. Мне хотелось заговорить человеческим голосом — нет, не заговорить, а закричать: «Перестань губить себя!»

В 1975 году Ламия оставила его. Теперь его никто не контролировал. Он пил много, к нему приходили его друзья музыканты, разные женщины — давали деньги на выпивку, а он им играл свои композиции. Летом того года Ламия вернулась к нему. Она получила звонок от соседа, что Сабир уже третий день не выходит из дома. Она пришла и почти что нашла его в коме. Его забрали в больницу и лечили. Через несколько месяцев он пришел домой, сильно похудевший и изможденный. Он подсел ко мне и попытался поиграть.

Ужас! Нет, его пальцы отказывались играть. Руки дрожали. В тот день он сказал Ламие, что если он не сможет играть, он убьет себя. Очевидно, соседи услышали его жалобы на состояние здоровья. Наверно, через них один гнусный критик узнал об этом и написал в газете «Вышка» статью, в котором утверждал, что всякий там модерн приводит человека к душевной пустоте, а потом и к алкоголизму. На Сабира посыпался шквал звонков от знакомых и незнакомых людей. Все спрашивали, что с ним. Сабир все это плохо переносил. Он стал шататься по кафе-столовым и всяким там забегаловкам, где ему часто наливали стопочку.

В один из дней он пришел домой и сел вновь передо мной. Он стал вполне прилично играть — пальцы слушались его. Однако, как я понял позже, это улучшение было каким-то рывком перед смертью. Сабир в тот день сыграл интересную мелодию — теперь национальные мотивы были соединены с некоей смесью блюза. Музыка медленно наполняла комнату и вырывалась в бакинскую действительность. Сабир взял было нотную тетрадь записать композицию. Потом сказал вслух себе, что сделает это завтра, и пошел спать. Больше он не проснулся.

Нужно ли мне что-то добавлять к сказанному. Нет. Скажу только, что через короткое время после его смерти, вся общественность, в том числе и официозная, начала говорить о том, как они потеряли рано музыкального гения.

Глава двенадцатая

В качестве мебели

После смерти Сабира Ламия не могла оставаться в этой квартире. Она обменяла ее и переехала, забрав многое, почти все вещи, кроме меня. Я ведь тоже напоминал бы ей Сабира. Так я достался новому жильцу Али-муаллиму, как он себя представил первый раз, когда появился в квартире в желтой рубашке с огромным широким галстуком, чтобы поговорить с Ламией об обмене. Али-муаллим сказал ей, что купил бы пианино, если получит скидку, и Ламия продала меня за бесценок — сто советских рублей 1976 года. Хоть эта и была приличная сумма для советских служащих, но все же я — «Рениш» начала века! Но я прощаю ее — я прощаю цену, за которую она меня продала. Я не прощаю всех тех, кто травили Сабира, всех тех, из-за которых я лишился гениального хозяина. Я чувствовал, что все идет слишком хорошо, чтобы продолжаться долго, что я, пианино, переходящие из рук в руки советских людей, вдруг попал к такому одаренному музыканту — нет, это не могло продолжаться долго. Но я и совсем не ожидал, что дальнейшая судьба мне уготовила быть чем-то вроде мебели.

Али-муаллим недавно переехал в Баку и работал в консерватории преподавателем азербайджанской литературы. Надо полагать, что квартира должна была бы заполниться книгами. Али-муаллим обладал одним небольшим книжным шкафом, который он разместил в столовой. Там были в основном книги Гусейн Джавида и Джалила Мамедкулизаде[1]. Как сказал Али-муаллим, этих писателей, своих земляков, он считал лучшими представителями азербайджанской литературы двадцатого века — только вот ему самому было ой как далеко до них! Перейдя в новую квартиру, он приобрел еще полное собрание сочинений Пушкина, пару книг Толстого и Стендаля для приличия.

У Али-муаллима было четверо маленьких детей. Я надеялся, что кто-то из этих отпрысков будет учиться игре на пианино. Кроме детей, к Али-муаллиму приезжало кучу родственников из родного села, которым он в первый вечер читал стихи Гусейн Джавида. Поэт, конечно, он был замечательный, я имею в виду Гусейн Джавида, сгинувшему в репрессивном омуте Сталина. Однако, человек, который его декламировал, разбирался в тонкостях литературы своеобразно. Однажды Али-муаллим пришел домой с заседания ученого совета, где какой-то его коллега защищался на тему романтизма в литературе — это был сравнительный анализ поэзии Гусейн Джавида и Роберта Стивенсона. Этому ученому, который посмел, по выражению Али-муаллима, сравнить гения Гусейна Джавида с каким-то писакой романов о пиратах, пришлось не сладко. Али-муаллим беспощадно разгромил его работу. Не знаю, чтобы сказал сам Гусейн Джавид на это…

Али-муаллим приглашал в дом гостей, иногда это были гости из Москвы. Как я понял, Али-муаллим работал над докторской диссертацией и собирался защищаться в Москве. Русским он владел сносно, работу он писал на азербайджанском, а его студенты переводили ему на русский. Профессора и ученые, которые посещали его дом, особенно те из Москвы, сразу обращали внимание на пианино. Они между собой говорили, что видать Али-муаллим человек высокоинтеллигентный и маститый — вон какое пианино у него в доме.

А я то хотел сказать — так на мне никто не играет, мать вашу… Извините. Я давно уже находился среди советских людей и забыл аристократические манеры. На мне еще отдавались отзвуки композиций Сабира и я отчаянно надеялся, что мои клавиши вновь зазвучат. Проходили годы, но никто на мне не играл. На меня ставили вазы, всякие статуэтки, но, никто не открывал панель. Я начинал расстраиваться. Изредка дети открывали меня и беспорядочно били по клавишам. В эти минуты я сокрушался — я слышал, как мои клавиши не дают нужного звучания. Самое ужасное — мои внутренности начали поедать насекомые. Я понимал, что моя старость медленно и верно дает о себе знать, но при хорошем уходе и замене некоторых частей пианино может служить достаточно долго. Увы, здесь мне становилось все хуже и хуже.

Али-муаллим же приходил домой все более довольный. Он защитил докторскую диссертацию, перешел работать в государственный университет, позже возглавил кафедру литературы. Он опубликовал пару книг о связи азербайджанской литературы с революционным движением — первой была книга о революции 1905 года, потом о революции 1917 года. Далее он писал о связях азербайджанских писателей с русскими революционерами. Я не знаю, откуда он черпал материалы и вообще когда писал — дома он этим почти не занимался. Апогеем его научной деятельности стала книга о роли Михаила Суслова — члена Политбюро, одного из партийных лидеров СССР, отвечавших за идеологию — в развитии азербайджанской литературы. После этого его сделали деканом филологического факультета. Однако Михаилу Суслову эта книга успехов не принесла — в год опубликования он покинул этот бренный мир. Через пару лет Али-муаллим написал книгу о роли еще какого-то партийного босса в развитии азербайджанской литературы. И совсем скоро он стал проректором педагогического университета. Я надеялся, что Али-муаллим, став большим начальником, переедет на новую, более широкую квартиру и оставит меня здесь новым хозяевам. Переехать-то он переехал, но меня тоже забрал собой. Не знаю почему — на мне по-прежнему никто не играл.

В 1985 году к власти пришел Горбачев, и вскоре началась перестройка. Но не для меня. Еще три года со мной не происходило ничего нового. Али-муаллим возмущался изменениям в обществе — он ругал на чем свет стоит появившихся кооперативщиков — спекулянтов и воров, как он их называл. Он призывал вернуться к ценностям, которые завещал Ленин. Он стал вспоминать свое детство, прошедшее в сталинский период, хвалил Мир-Джафара Багирова за его беспощадную борьбу со всякой спекуляцией и буржуазной интеллигенцией.

В один из дней Али (больше я его не буду называть муаллимом) сказал своей супруге, что ценности в обществе меняются. Пианино уже не является необходимым предметом и надобно бы этот инструмент продать. Я обрадовался — у меня появилась надежда, что меня приобретет новый хозяин, который использует меня по назначению.

1988 год стал зловещим для Баку. Начался конфликт с Арменией. Я с грустью и ужасом вспомнил свой первый год пребывания в этом городе в далеком 1905 году. Я вспомнил ужасный 1918 год. Неужели все начинается заново. Так оно и было.

Али было не до меня. Все бурлило в городе и в стране. Все напоминало 1917 год.

На следующий год моего хозяина сняли с работы. Не знаю за что. Обычно он умел подстраиваться по ветру. Он пришел домой и попросил вызвать скорую помощь — что-то у него было с сердцем, и он залег на месяц. Для меня это означало, что еще некоторое время мне придется пробыть в этой квартире. Мои струны уже давно были расстроены. Дети уже были взрослыми — даже никто не создавал какофонии на мне. Абсолютная тишина…

Через некоторое время Али ожил. К нему пришел его приятель, и они начали дружно поносить советский строй. Али ушел головой в политику. Он стал писать анти-армянские и русофобские статьи и даже написал брошюру о временах репрессии в азербайджанской литературе. Далее он написал книгу о негативном влиянии коммунизма на азербайджанскую литературу. Назвал он ее, кстати, «Литература азербайджанских тюрок в период коммунистического гнета». Али активно участвовал на митингах, но в 1990 году его пыл спал. 20 января советские войска вошли в город и уничтожили мирных демонстрантов. Мой хозяин перепугался не на шутку. На целых два года он затих. Впрочем, в 1990 году он меня продал, слава Аллаху, новым хозяевам. Я о нем потом узнавал новости из газет. В 1992 году Народный фронт сделал его ректором одного из университетов. Он продолжал писать книги о роли всяких там руководящих государственных деятелей в развитии азербайджанской литературы, пока его не сняли с работы, и тогда, кажется, он перешел в оппозицию. Впрочем, он меня больше не интересовал.

[1] Гусейн Джавид (1882—1941) — азербайджанский поэт и драматург; Джалил Мамедкулизаде (1866—1932) — азербайджанский писатель-сатирик, журналист и просветитель.

Глава тринадцатая

Чертова дюжина

После Али меня приобрел мелкий торговец Фуад в целях перепродажи за большую цену иностранцам, которые стали наезжать в Баку. Фуад был владельцем открывающихся как грибы так называемых «комиссионных магазинов». Но, увы, иностранцы, которые, очевидно, ранее обещали меня купить как антиквариат, по каким-то причинам быстро уехали из Баку в середине 1990 года, и я без дела проторчал в запыленном складе Фуада еще полгода пока он нашел покупателя — это был владелец маленького частного ресторана — такие тоже как грибы стали открываться в то время.

Ресторан находился на улице Коммунистической, которую буквально через год переименуют в Истиглалият. Владелец ресторана Асиф приехал недавно из России, где служил офицером в армии и отвечал за материальное обеспечение. Хорошие деньги заработал и теперь решил обосноваться в Баку. Подозреваю, что он бежал оттуда из-за хищений, расплатился как-то с властями, потому, что в разговорах он никогда не упоминал точное место службы. Короче, хватка у него была, прямо скажем, не армейская, а бизнесменовская — наверно, поэтому в армии занимался вопросами материального обеспечения. Ну, вот он решил открыть ресторан, где бы играли легкую джазовую музыку. Для Баку перестроечного периода это было что-то. В советское время хороших ресторанов в городе было не так много. А после перестройки открывались большие возможности. «Голодная» советская публика с удовольствием посещала открывающиеся новые рестораны и каждый как мог старался привлечь посетителей. Так появлялись в городе первые пиццерии, грильные, донерные и всякие прочие рестораны и кафе.

Мне не впервой было попадать в ресторан — да, это было давно в далеком 1918 году, и я вспомнил ресторан «Восток». Ну, на этот раз на мне играли бы более приличную музыку — джаз. Музыкант, который приходил на мне играть — Фаик, работал в оркестре какого-то театра, который закрыли во время перестройки из-за нехватки средств. СССР переходил на хозрасчет, и хоть театры и другие так называемые объекты культурно-просветительского характера не подпадали под эту категорию — я имею виду коммерческих и хозяйственных субъектов — но дело было в том, что это был маленький театр при каком-то заводе, который в свою очередь, перейдя на хозрасчет, переживал не самые лучшие времена и поэтому перестал финансировать деятельность театра. Капитализм наступал…

Фаик сразу сказал, что пианино дико расстроено и нужен хороший настройщик. Последний пришел и сказал, что многое надо уже заменить. Струны некоторые проржавели, молоточки съедены насекомыми, и нужно все это заменить. Запчасти в период развала хозяйственный связей было трудно найти, и поэтому Асиф сказал Фаику играть «как можешь», пока не найдутся запчасти. Асиф пытался найти Фуада и побазарить (извините за бакинский сленг) за то, что тот спихнул меня в таком виде ему, но того уже след остыл — он успел смыться куда-то в США, и наверно открыл какой-либо магазин, а может быть и ресторан в Бруклине. Так что, Фаику пришлось отстукивать на мне Боб Джеймса с ужасным фальшем. Впрочем, это мало интересовало публику — в период хаоса, которым сопровождался развал Союза Социалистических, людям было не до тональностей Боба Джеймса или Чикареа.

Пробыл я в ресторане только год. Когда пара клавишей совсем сломалась, Фаик наотрез отказался на мне играть. Асиф перепродал меня совсем за бесценок своему другу, который работал в Бакинской консерватории, хотя по бумагам меня приобрели за кучу денег.

Так я оказался в святая святых музыкальных Азербайджана — государственной консерватории, которую основал великий маэстро Гаджибеков — я вспомнил «Вечера» в доме у Гасымовых.

В консерватории меня кое-как починили, и поставили в один из классных комнат. Там я и встретил развал СССР…

Скучно все это… Я имею в виду сейчас слушать про развал. Разве нет? А тогда люди были так все взволнованны, приходили в класс и вместо музыки все только и обсуждали политику. Много говорили о войне, наплывших в страну беженцах из Армении и Карабаха. Восхищались героями национально-освободительного движения, которых будут то предавать анафеме, то вновь восхвалять и тому прочее.

Вечна только музыка. Но о ней почти тогда забыли… Не буду я вам рассказывать про события тех лет… Скажу только вот что — помню как в конце 1992 года один из функционеров нового правительства пришел к нам класс и сказал: «Нам вся эта западная музыка не нужна. Надо закрыть все эти классы про классическую музыку и изучать только нашу богатую национальную музыку…». Как мне это напомнило слова большевика Аркадия Васильевича Шаврова! Помните, в клубе в двадцатые годы? Он говорил о новой пролетарской музыке… Да уж, история повторяется.

Слава богу, этот деятель долго не пробыл в консерватории. А я продолжал пылиться в классе. На мне почти не играли, да и играть было почти не возможно. В любом случае, студентов не столько музыка интересовала, сколько желание выжить.

Да, откровенно говоря, мне было противно, как я звучу. Хотелось сказать — почините меня или разбейте вдребезги! Можно было ли надеяться на возрождение?

Вот расскажу такую историю. Как-то из окна консерватории я увидел ГАЗ-21 — весь блестящий своими никелями, что называется «обделанный», и во мне ожила надежда. Ведь эти машины — «двадцать первые газоны» выпускались в пятидесятые и шестидесятые годы. Когда-то это были машины люкс. А сейчас, по прошествии тридцати лет, это были драндулеты, которую редко можно было увидеть в городе, разве что перевозящим арбузы и фрукты на базар.

И вот передо мной стоял «газончик» — прямо как новенький. Я заговорил с ним, и он рассказал прелюбопытную историю.

Был он изготовлен в пятьдесят девятом году и сразу после завода направлен в Баку. Десять лет он перевозил государственных чиновников — сперва это был заместитель министра местной промышленности, потом это был директор какого-то машиностроительного завода. Через пятнадцать лет эксплуатации его списали и перевели на баланс лечебного санатория в Мардакянах[1], где он возил главврача еще пять лет. Далее был капитальный ремонт, и после этого он еще некоторое время работал в санатории, но уже возил заместителя главврача. В начале восьмидесятых его окончательно списали и продали частным лицам. Его купил один из владельцев государственных магазинов — завмаг. Эти люди в советское время были богатые и влиятельные, а самое главное с доступом к дефицитным товарам, коим в восьмидесятые годы стало относиться все — масло, мясо, туалетная бумага и прочее. Официально «газон» принадлежал бабушке этого завмага, так как тот боялся оформлять машину на свое имя. Через пару лет сынишка этого завмага его хорошенько разбил во время гонок по городским улицам со своими друзьями — такими же бездарными и никчемными членами человеческого общества. После этого ГАЗ-21 почти за бесценок продали одному сельчанину из Бузовны, который перевозил на нем овощи из поселка на городской рынок. В конце восьмидесятых он почти стал негодным и простоял во дворе у этого сельчанина. И как-то… его увидел один автолюбитель и выкупил… Он обожал «двадцать первые газоны» и не пожелал деньги на его основательный ремонт и реставрацию. Теперь он возил его… Вот так.

Услышав эту историю, во мне заискрилась надежда. Может мной тоже кто-то заинтересуется. Я же «Рениш» начала века — настоящий антиквариат, мать вашу…

Извините, извините, не выдержал…

«Газон» тоже в одно время думал, что скоро его пустят на металлолом, а вот те на… возродился. Мы долго говорили с ним на разные темы. Он мне рассказывал про своих начальников, которых возил в шестидесятые годы. Первый начальник, замминистр, так вжился в свое кресло, что когда того сняли, у него сперва случился инфаркт, а потом когда он оклемался, всеми силами старался купить «газон», хоть уже и не работал на правительство — его на пенсию отправили. А «газон» ему придавал бы ощущения нахождения на должности. Люди — странные существа.

Через некоторое время в консерватории действительно начались перемены, и я уже как-то подумал, что может и мой час грянет. Война с Арменией в 1994 году остановилась, история смыла функционеров типа тех, кто грозился выкорчевать западную классическую музыку, и в городе опять полным ходом стали давать концерты. Смутные времена мне пришлось переживать не впервые, и я знал, что рано или поздно все станет на свои места.

Правда менялась публика. Из города уехало много представителей интеллигенции в силу экономических трудностей.

Для меня было важно, чтобы меня отреставрировали и вновь на мне играли. Однако пришлось еще проваляться два года в классной комнате до тех пор, пока как-то в класс не забрел один из старых бакинцев — знатоков музыкальных инструментов. Он просто чуть было не упал передо мной на колени от восхищения. Далее он пошел к завхозу и стал уговаривать выделить средства для моей починки. Завхоз мало понимал в ценностях «Ренишей» и вообще каких-либо инструментов, хотя он прекрасно знал, как их можно загнать налево. Средств на мою починку не нашли и вообще посчитали, что легче и дешевле купить новый инструмент. Поэтому меня решили отдать в какой-то новооткрывающий музыкальный центр азербайджанского джаза. Помню, как раньше я к джазу в доме у Гасымовых относился с некоторым высокомерием, но после Сабира я к этому жанру стал относиться иначе. Плюс в Баку в пятидесятые–восьмидесятые годы выросли блистательные мастера, среди которых более всего известен Вагиф Мустафазаде, тоже сгубленный временем и окружением, также как и мой Сабир.

Центр находился — где бы вы думали? — на улице Мамедалиевой, на которой расположилось… трудно вообразить, что это совпадение… немецкое посольство! Вот те на! Даже мои поржавевшие опоры и каркас затрещали, клавиши и молоточки, изъеденные насекомыми заиграли! Да, прямо в первый день я услышал… не (до) — мец (ре) — ку (ми) — ю (фа) речь.

Вам, наверно, интересно узнать — будет ли хеппи-енд? Слушайте дальше…

Глава центра — полумузыкант-полубизнесмен Искендер был хваток, дерзок, и как только увидел меня, слава Богу, сразу сообразил, что можно как-то привлечь немецкое посольство в дело моей реставрации. В один из дней в центре появился немецкий дипломат по имени Гюнтер и с интересом разглядывал меня. Вокруг шел ремонт — центр вот-вот должен был открыться и посреди всей этой вони от красок и химикатов Искендер и Гюнтер договорились, что немецкое посольство возьмется за мою реставрацию, выделит средства, а может даже привезет специалиста из Германии! Вы можете представить, что я чувствовал!

Прошло, однако, еще несколько месяцев и ничего не произошло. Ремонт закончился. Центр начал функционировать… как ресторан. В ресторанном зале находился большой рояль, а я же должен был служить в другой комнате профессиональному развитию молодых джазистов. Как всегда, пианино досталось роль подсобного инструмента. Хотя бы так… Ну просто очень хотелось, чтобы меня по быстрей отреставрировали.

Через некоторое время я узнал, что этого дипломата Гюнтера отозвали обратно в Германию. Он был так увлечен разгульной жизнью в Баку, и его дипломатическая зарплата в те годы была просто состоянием в Азербайджане, что он каждый вечер устраивал пьянки и оргии у себя дома. Под конец это всем надоело и его отправили на родину. Я не терял надежды, что придет новый культурный во всех смыслах атташе из посольства, и мои дела наконец-то сдвинутся.

Увы, через некоторое время Искендера сняли с должности директора джазового центра и назначали какого-то обалдуя при бабках. В музыке он ни черта не соображал — знал только, как делать деньги.

Вместе с тем, в центр приходили всякого рода музыканты и один из них по имени Рагим, который проучился в Москве и, вернувшись по зову родителей на родину, теперь пытался найти себе место в новом капиталистическом обществе одной из пост-советских республик, обратил внимание на меня. Поначалу он мне не понравился. Когда собирались в центре музыканты, он только и жаловался на свою глупую уступчивость, которая вернула его обратно из Москвы в Баку.

— Это все родители… Прожужжали мне уши: «Вернись сынок», «Женись», и тому прочее. Сейчас бы в Москве я бы такие бабки зашибал. А здесь мне ничего не светит.

Музыканты в центр приходили разные и разговоров на тему «куда мы идем» и «что дальше будет» было много. Приходил часто один из известных, но по моим меркам вполне посредственный музыкант и говорил:

— Я вот настоящий бакинец… Такая нация есть да-а-а-а-а…

Этот вот «чувак» из нации «бакинцев» ни черта, правда, ни делал путного, кроме того, что рассказывал всякие истории о жизни Баку шестидесятых-семидесятых годов. Мне показалось поначалу, что Рагим тоже из числа вот таких, извините, мастурбирующих «старых бакинцев». Однако Рагим активно пытался развивать центр, пришел даже с идеей создания музыкальной библиотеки при центре, купил на собственные средства около тридцати книг, принес их, но через некоторое время библиотеку растаскали. Позже в центр пришли еще несколько молодых ребят, притаранили старый компьютер и стали пытаться создать электронную библиотеку. Я восхищался этими молодыми людьми, которые не теряли энтузиазма и посреди всего этого меркантилизма пытались заниматься чем-то духовным.

Так вот, Рагим как-то ребятам сказал, что надобно бы починить пианино. Они пришли к новому главе центра, но тот сказал, что не считает целесообразным выделять деньги на то, что не будет приносить дохода. Тогда ребята решили скинуться, чтобы починить меня. Так что во мне опять затеплилась надежда…

Наступал двадцать первый век, который я встречал в молчании, но в надежде, что меня наконец-то починят и я смогу вновь звучать. Мне даже не верилось, что я просуществовал почти весь век, и мне исполнялось 97 лет со дня создания. Сколько еще?

Может мне действительно надо уйти на утиль — ведь в этом, в конце концов, смысл существования. Один приходит, что-то создает и уходит, а далее на его место приходит другой. Вот так и цивилизация и человечество развивается. А представьте, если один человек жил бы вечно — он, наверно, перестал бы творить — ведь может именно неизбежный конец заставляет всех торопиться! Даже Эйнштейн умер и на его место пришли новые ученые с новыми идеями. Представьте, если вещи существовали бы вечно. Тогда отпала необходимость создавать новые, и не было бы никакого прогресса. Но все это размышления о высоких материях — на самом деле каждый человек хочет жить вечно.

Мысль о необходимости обновления явилось хорошей отговоркой для тех, кто вскоре без всяких колебаний начали разрушать старые здания, деревья, вещи, историю…

Увы, погоня за деньгами мутит разум многих. Люди думают, что все это, что они накапливают, они заберут собой в могилы. К сожалению, а может и к счастью, человек приходит в этот мир голый, и такой же голый уходит. Вещи остаются здесь. А люди продолжают одно создавать, а другое разрушать…

Как вещь, пробывшая почти все свое существование в Баку, я сросся с городом и поэтому с болью слышал, что разрушаются старые здания времен Драгунского, Ашур-бека, Сенчихина, Микаила Усейнова и строятся высотки там, где им не положено быть. Есть такая наука — городское планирование, которую бизнесменам-нуворишам было невдомек знать. Они наверно не знали, что один из первых генеральных планов развития города Баку составил… мой земляк — гражданский инженер Николас фон дер Нонне. Они даже не знали про своего земляка Касум-бека — одного из первых профессиональных архитекторов Баку, спланировавший нынешний площадь Фонтанов, известный в народе как парапет. В городе создавали шедевры люди из разных уголков Европы, как, например, поляк Гославский, а британец Линдлей занимался проектом по обеспечению города водой.

Наступали другие времена. Менялись не только управленцы города и бизнесмены, которые строили, выкорчевывая многолетние деревья, с трудом выросшие на песчаных почвах Апшерона; для них все эти старые дома и улицы не имели никакого значения — ни символического, ни исторического, а о духовном и говорить не приходиться.

Тем не менее, двухтысячные годы я встретил с надеждой, что Рагим наконец-то завершит проект по моей реставрации. Увы, где-то в середине двухтысячных с ним произошел трагический случай — его сбила на смерть машина на одном из бакинских перекрестков.

Я ждал… Надежда умирает последней.

Через некоторое время пришла новость, что здание, в котором находился джаз-центр сносят — центру предстояло переехать в новое более широкое помещение. Директор центра, однако, решил, что слишком дорого меня перевозить из одного места в другое. Он говорил: «Кому нужна эта рухлядь. Ее давно надо выкинуть». И он поручил своему помощнику вынести меня и поставить на свалку строительных материалов.

В тот теплый летний вечер рабочие вынесли меня и бросили на свалку. Они тащили меня грубо, так что нижняя крышка отвалилась, и я уже почти полностью разбитый и искромсанный оказался на мусорке. Завтра должны прийти бульдозеры и начать снос здания. Вся «нужная» мебель и утварь джаз-центра была перенесена на новое место. Я и еще пару других вещей из категории «рухлядей» оказались на свалке.

По улице проходили люди и почти никакого внимания не обращали на меня. Вдруг рядом прошли двое иностранцев. Они говорили на английском, и один из них воскликнул, увидев меня, что это антиквариат и надо спасти этот предмет. Они немного постояли и ушли.

Через некоторое время в центр пришли друзья Рагима — они выносили какие-то оставшиеся вещи из центра. Один из них тоже сказал, что надобно бы спасти такой инструмент. Они немного поговорили и ушли.

[1] Поселение рядом с Баку.

Глава четырнадцатая

Последний аккорд

Конец моей истории вы сами придумайте, ибо вы, люди, творцы, и вам решать, что делать — что строить и что разрушать, что хранить и что выбрасывать, что реставрировать и что предать забвению…

А теперь сядьте поудобнее и отрешитесь от всех земных забот. Я сыграю вам «Лунную сонату».

2006—2007

Глава пятнадцатая

Послесловие от автора

Вот так я собирался закончить свой роман о пианино — и не только о нем, но и о многом другом, что рассказал на страницах этой книги. Прошло время и Баку, где моему герою пришлось провести сто лет, менялся и развивался. Город пережил реставрацию и обновление. В этом смысле, изменения в городе, пережившем второй нефтяной бум, были значительны. Вакханалию нуворишей удалось остановить, памятники архитектуры реставрировать, и одновременно внести новый дух модернизма. Одни этими новшествами восхищались, другие критиковали. Города, которыми мы часто восхищаемся — Рим, Париж, Лондон — на самом деле постоянно переживали метаморфозы, и именно изменения сделали их местом, привлекающим миллионы туристов.

Так что, пианино нашло свое место в новом музее современного искусства открытого в Баку в 2009 году. Он, правда, в силу изношенности, уже не служил в качестве музыкального инструмента, но был частью одной из экспозиций, созданных азербайджанским абстракционистом. Вокруг пианино художник инсталлировал большие красные сердца из папье-маше вперемежку с позолоченными железными полумесяцами, и назвал композицию «Вечность «Лунной сонаты».

Январь, 2015

Content

Суфи Омар Последний аккорд