Наталия Сотникова

Музы героев. По ту сторону великих перемен

Подруги по несчастью

Тереза, раба моды

В начале пути

Жизнь этой женщины — непрерывная цепь романтических приключений на фоне величайших потрясений, перенесенных Францией в конце ХVIII — начале ХIХ веков. Заодно ее житие является яркой иллюстрацией того, как неутолимая страсть французского общества к переменам и отсюда слепое следование моде, сколь нелепой бы она ни была, в известной мере определило земной удел Терезы Тальен. Судьбе было угодно часто сводить ее с людьми далеко незаурядными, и она изо всех сил старалась удержаться в их окружении, сознавая, что отблеск их популярности выставляет в наиболее выгодном свете и ее собственные достоинства. О самом раннем периоде ее жизни сохранилось очень мало сведений, так что историки зачастую могут опираться только на то, что считала нужным поведать миру о себе сама Тереза. Учитывая склонность мадам Тальен к театральной позе и красивому словцу, ее рассказы иногда имели самую отдаленную связь с реальной действительностью — если вообще имели таковую.

Эта хрестоматийно французская по характеру и образу жизни женщина, тем не менее, чистокровной француженкой не была. Она родилась в Испании, в семье, как бы мы назвали его теперь, делового человека Франсиско Кабаррюса (1752–1810). Отец стал первой яркой личностью в жизни Терезы. Он происходил из баскско-французской купеческой семьи, проживавшей в Байонне, на границе с Францией. Франсиско в юности получил неплохое образование в религиозном коллеже, но довольно рано проявил устремление к независимости и в возрасте 18 лет бесповоротно разругался с отцом. Тот отправил его набираться делового ума-разума в Валенсию к своему компаньону и агенту Антонио Галаберту. Там юноша немедленно влюбился в дочь хозяина, 14-летнюю Марию-Антонию. Долго скрывать эту любовную связь было невозможно, и, когда тайное стало явным, обе семьи воспротивились заключению столь раннего и опрометчивого брака. Молодые люди сумели тайно обвенчаться, что по испанским обычаям грозило стать скандальной темой для пересудов соседей и обличения со стороны местных священников. Положение спас дед Марии-Антонии, предложивший отправить юную чету в маленький городишко Карабанчель-де-Арриба под Мадридом, где ни шатко ни валко шли дела на его мануфактуре по производству мыла.

Именно там 31 июля 1773 года родился первенец молодой семьи, девочка, которую окрестили Хуана Мария Игнасия Тереза. Вслед за ней на свет в 1774 и 1776 году появились ее братья, соответственно Доминик и Франсиско. Тем временем их отец явно не собирался ограничивать круг своей деятельности прозябанием на мыльной мануфактуре, которая под его руководством начала процветать. Кабаррюса совершенно не устраивала жизнь благообразного негоцианта, каким его изобразил на портрете знаменитый художник Ф. Гойя. Этот человек в костюме оливкового цвета, зажавший под мышкой треуголку, вроде бы совершенно доволен и собой, и жизнью, что ни капельки не соответствовало действительности. Его интерес простирался на мир больших финансов, и он с головой окунулся в эту рискованную, но столь высокодоходную область. Источники происхождения его огромного состояния так и остались неизвестными.

В 1881 году Франсиско получил испанское гражданство, далее сдружился с некоторыми видными личностями, в частности, с будущим министром юстиции, крупными политиками, и в 1783 году создал первый национальный испанский «Банк Сан-Карлос», впоследствии преобразованный в «Банк Испании». Далее Кабаррюс стал советником короля Карлоса IV, и в 1789 году монарх пожаловал ему титул графа. Когда Наполеон Бонапарт захватил Испанию и сделал королем своего брата Жозефа, Франсиско Кабаррюс был назначен министром финансов, но вскоре скончался и был похоронен в соборе Севильи. По-видимому, в народе он оставил по себе дурную память, ибо после окончания освободительной войны его захоронение было осквернено, а останки выброшены неизвестно куда.

Семейство финансиста, естественно, каталось как сыр в масле, жене Кабаррюса роскошные платья и парики доставлялись прямиком из Парижа. Портрета этой женщины не сохранилось, но дочь вспоминала свою матушку как создание красивое, хотя и чрезвычайно меланхоличное. Сама Тереза с младых ногтей отличалась пригожестью и шаловливым нравом, даже тогда ее страшно прельщала возможность быть объектом внимания и восхищения окружавших. Поскольку детей в то время не воспринимали как существ с особым складом психики, а просто как взрослых небольшого роста, то в состоятельных семьях девочек уже в девять-десять лет одевали как дам. Терезу рано заковали в корсет и облачили в платья из плотной ткани, тяжелые от вышивки и сложной отделки.

Второй яркой личностью, с которой Тереза столкнулась в детстве, был секретарь ее отца, Леандро-Фернандес де Моратин, будущий выдающийся драматург, которого называли не иначе как «испанский Мольер». В возрасте 18 лет ему пришлось пережить глубокое душевное потрясение: он влюбился в прелестную 15-летнюю Сабину Конти. Когда об этом узнали члены могущественной семьи девушки, они постарались поскорее выдать ее замуж за богатого родственника почтенного возраста. Это настолько ошеломило молодого человека, что с той поры он пользовался исключительно услугами продажных женщин и сделался неисправимым циником. Тем не менее, он не чурался общения с любопытными отпрысками работодателя и, осознавая свою миссию просветителя, старался популярно объяснить им весьма сложные вещи.

Сам Франсиско Кабаррюс был человеком просвещенным, вольнодумцем, увлекался чтением Вольтера и Руссо и ни в грош не ставил религию, предпочитая поклоняться единственному божеству — человеческому разуму. Он хотел, чтобы его дети получили как можно более разностороннее образование, поэтому им преподавали историю, математику, латынь и итальянский язык. Терезу обучили играть на клавесине, арфе и гитаре, а также недурно петь; помимо этого девочка с увлечением рисовала очень милые акварели. К ней приставили гувернантку-мадмуазель, поэтому французский язык рано стал для нее родным.

Разлука с родиной

Трудно сказать, в каком возрасте родители отправили ее в Париж, предположительно, это произошло либо в 1786 либо в 1787 году. Они поставили себе целью придать ее образованию окончательный столичный лоск, который поможет ей найти достойного мужа. Некоторые исследователи полагают, что Тереза пару лет продолжала обучение в Париже либо в монастыре у сестер-бенедиктинок, либо в пансионе для благородных девиц, но точные данные отсутствуют. Собственно говоря, для удачного замужества не столь важно было образование невесты, сколь размер ее приданого. Тереза не принадлежала к дворянскому сословию, значит, положение жены отпрыска благородного рода надлежало купить за колоссальную сумму. Брак у французов давным-давно превратился в сделку, для осуществления каковой требовалось посредничество свахи, получавшей комиссию за поиски и подбор искомой кандидатуры. Величина комиссии зависела от величины приданого. Тереза рано созрела и в 14 лет выглядела уже вполне оформившейся юной девушкой. Она была чрезвычайно привлекательна яркой южной красотой, выделявшей ее среди анемичных парижанок. Отец был готов дать за дочерью четыреста тысяч ливров[1], огромную сумму по тем временам. Для того, чтобы представить себе покупательную способность того времени, учтите, что квалифицированный рабочий, отягощенный многочисленной семьей, зарабатывал один ливр в день.

Поисками подходящего жениха должна была заняться мадам Буажелу де Ламансельер, вдова королевского советника в Парижском парламенте (высшем суде). Известно, что во Франции существовало, так сказать, три класса дворянства: дворянство шпаги (военные), сутаны (духовенство) и тоги (каста судейских чиновников). Естественно, судейские чинуши имели наименьшие шансы сделать карьеру при дворе, но были состоятельнее полностью разорившихся аристократов, а потому их охотно принимали во второстепенных салонах. В обществе предреволюционного Парижа довольно четко выделялись две основные тенденции: погоня за плотскими наслаждениями и погоня за умственным совершенствованием.

В ХVII веке стараниями драматургов-классицистов, авторов рыцарских романов и поэтов за любовью еще пытались сохранить некий возвышенный идеальный образ. Однако этот образ окончательно утерял свои идеальные черты в период Регентства, прославившегося крайним распутством аристократии, и превратился в отчаянную погоню за постоянной сменой плотских ощущений, непрестанный поиск новых наслаждений, способных возбудить пресыщенный излишествами вкус. Мужчины бездумно множили число своих завоеваний, от них не отставали женщины, которые пускались во все тяжкие, лишь бы достичь вершин в искусстве соблазнения. Добродетели семейной жизни осмеивались, супружеская верность считалась пережитком и уделом низших слоев общества. В моду начинают входить всяческие сексуальные извращения. Париж превратился в европейскую столицу галантных приключений.

Слухи о возможности подцепить богатого поклонника, который будет содержать свою любовницу, ни в чем не отказывая ей, привлекали в город толпы бедных молодых девушек, мечтавших вырваться из беспросветной нужды, ибо прожить на заработок работницы не представлялось возможным. Во времена царствования Людовика XVI в Париже насчитывалось более сорока тысяч проституток. Они выходили на промысел в места развлечений — поблизости от кафе и ресторанчиков, на ярмарки, балы, театральные представления. Проститутками пользовались все, от аристократов и священников до мелких чиновников и рабочих, которых уже тогда стало довольно много. Была велика опасность подцепить венерическое заболевание, а потому возник высокий спрос на мастурбацию и оральный секс — намного безопаснее и быстрее. Самые шикарные проститутки фланировали в районе Палэ-Рояля, принадлежавшего тогда герцогу Орлеанскому; именно в то время вокруг дворца росли как грибы бордели высшего класса.

Но старания просветителей не остались втуне — общество также заразилось интересом к приобретению знаний. Хотя женщины и оставались в глазах сильной половины слабым полом, требования к ним также изменились. Уже было недостаточно красоты и бездумного кокетства — в моду вошло выражение rouge et esprit[2], т. е. прекрасной даме надлежало еще и быть умной, дабы овладеть сноровкой поддержать разговор в одном из многочисленных салонов, которыми изобиловал Париж. Мадам Буажелу наняла преподавателей, которым надлежало вложить в смышленую головку Терезы начала философии, а также обучить ее профессионально декламировать монологи из трагедий Расина. Опытная сваха своим глазом профессионала должным образом оценила красоту Терезы, но это сокровище требовало надлежащей оправы в виде новомодного туалета. Мадам облила презрением дорогущие платья матери девочки:

— Французская мода не стоит на месте. Сейчас весь Париж носит туалеты более мягких линий, дорогая, — и пожилая дама с упоением старой сплетницы рассказала историю, не так давно потрясшую местное общество.

Как известно, законодательницей моды в ту пору была королева Мария-Антунетта, окрещенная в народе презрительным прозвищем «австриячка». Ее портниха, швейцарка Роза Бертен, ввела в моду жесткий силуэт с затянутой в корсет талией и необъятными, раздавшимися вбок с обеих сторон юбками. Для этого под ними привязывали к талии с обеих сторон так называемые панье, подкладки, обеспечивавшие эту гротескную форму. Наиболее завзятые модницы увлекались настолько, что могли пройти в дверь лишь повернувшись боком. Платья были перегружены всякого рода отделкой, обеспечивавшей эти жесткие формы. Неизвестно, кому пришла в голову мысль проявить иной подход к силуэту платья, самой королеве или портнихе, которую в шутку прозвали «министр моды». Известно, что домашние платья с мягкими очертаниями ввели в обиход еще фаворитки Людовика ХV, маркиза де Помпадур и графиня Дюбарри, но они не перешагнули порог их будуаров.

Тем временем жизнь менялась. Бешеную популярность обрели идеи просветителя Жан-Жака Руссо об отказе от оков цивилизации и жизни на лоне природы в соответствии с ее законами. По-видимому, они произвели сильное впечатление на королеву, которая пожелала время от времени удаляться из королевского замка с его мелочным этикетом и отдыхать душой с ближайшими друзьями в своем собственном царстве. В 1782-83 годах в парке Версальского замка, рядом с Малым Трианоном, созданным некогда для маркизы де Помпадур, по планам Марии-Антуанетты построили так называемую «деревеньку», вне всякого сомнения, в России ее окрестили бы потешной. Там появилась мельница чисто декоративного вида, но совершенно настоящие молочная ферма и курятник, в которых хозяйничали натуральные крестьяне. Естественно, корсет, фижмы, вышитые шелк и атлас, громоздкие прически со страусиными перьями выглядели бы здесь более чем нелепо, и королева резвилась там в ином туалете. Возможно, здесь сыграли свою роль и новые ткани, привезенные из колоний, в частности, муслин, полупрозрачная белая хлопчатобумажная ткань. Европейки, проживавшие в заморских колониях Франции, при всем желании не могли пользоваться придворными туалетами в жарком и влажном климате, скажем, Малых Антильских островов.

Итак, в 1783 году известная художница Виже-Лебрён (автор около трех десятков портретов Марии-Антуанетты) выставила в Салоне свой очередной шедевр. Королева предстала на нем с неуложенными в прическу слегка напудренными волосами, соломенной шляпе с лентой и пером. Платье было неожиданно простым: из белого муслина с мягкими линиями, обвязанное по талии широким поясом, рукава пышные, но перехваченные в трех местах лентами, довольно обширное декольте отделано волнистыми рюшами. Дамы жадно впитывали все детали платья, на изображение каковых художница была превеликая мастерица. Каждая мысленно прикидывала, как это будет выглядеть на ней. Широкие массы, до которых изображение этой картины вскоре дошло в гравюрах, остались ею чрезвычайно недовольны. По их мнению, королева, которую они сами на всех углах проклинали за мотовство, была одета слишком бедно. Повелительница самого крупного государства Европы должна была ослеплять своим туалетом. Платье тотчас же презрительно обозвали «сорочкой королевы», и именно под этим названием оно и вошло в моду.

Туалеты — туалетами, красота — красотой, но наличие у девушки на выданье некоторой изюминки сильно повышало ее шансы подцепить выгодного мужа. Мадам де Буажелу обрадовал тот факт, что Тереза хорошо владела музыкальными инструментами и неплохо пела. Она заставила девочку продемонстрировать весь свой репертуар и пришла к выводу, что исполнение оригинальной испанской песенки под аккомпанемент ритмичной мелодии на гитаре придаст появлению Терезы в светском обществе желаемую оригинальность. Когда мадам де Буажелу сочла, что Тереза достаточно подготовлена к появлению в обществе, началось посещение салонов.

В салонах Парижа

Сначала это были незначительные собрания с заурядными и откровенно наводящими тоску гостями, где все разговоры крутились вокруг последних придворных сплетен. Но во время одного из таких вечеров красота и артистические способности Терезы привлекли внимание графини Стефани-Фелисите де Жанлис, воспитательницы детей брата короля, герцога Орлеанского. Путь этой женщины в высшее общество был непрост, она происходила из древнего, но совершенно разоренного дворянского семейства. Дошло до того, что им негде было приклонить голову, и ее мать вместе с детьми кочевала из дома в дом по провинциальным родственникам, а отец пропадал неизвестно где, промышляя самым натуральным мошенничеством. Сама Стефани-Фелисите сделала головокружительную карьеру в обществе благодаря тому, что, невзирая на все превратности судьбы, выучилась виртуозно играть на арфе. Это привело ее в детскую к дочерям герцога Орлеанского, любовницей которого молодая женщины вскоре и стала. Впоследствии герцог доверил ей воспитание также своих сыновей и добился дарования ей графского титула.

С рекомендации графини де Жанлис перед Терезой открылись двери самых значительных салонов, где она произвела фурор своей красотой и умением поддерживать внимание к своей особе. Здесь девушка узнала многих видных людей того времени, таких как мадам де Сталь, уверенно претендовавшую на титул самой умной женщины Европы, Талейрана, облаченного в ту пору в сутану епископа, отталкивавшего своим изрытым оспой лицом графа Мирабо и недавно вернувшегося из Америки героя Нового Света графа де Лафайета. Утверждали, что его помощь оказалась решающей для Джорджа Вашингтона в освобождении американских колоний от гнета ненавистных англичан. Красота Терезы привлекла толпу поклонников, и начитавшаяся романов девушка вскоре влюбилась. Объектом ее первого чувства стал Александр-Луи де Меревиль, сын маркиза де Лаборда. Начался короткий роман по всем канонам романтизма: юноша подарил Терезе, как было тогда модно, изображение своего силуэта, она ему — перламутровый медальон с локоном своих каштановых волос. Желая получить в жены не глупенькую наивную девочку, а достойного сексуального партнера, он также, вполне в духе времени, начал потихоньку пробуждать в ней вполне созревшую чувственность. Девушка не стала скрывать своего увлечения от мадам де Буажелу, и та пришла в восторг, ибо лучшего жениха и желать было нечего. Но как только Александр-Луи заикнулся отцу о желании жениться на Терезе, тот ответил категорическим «нет», и никакие мольбы сына и угрозы уехать в Америку не смогли смягчить этот отказ. Маркиз, потомок предков, отличившихся в войнах под командованием великого полководца, принца де Конде, не желал видеть своей невесткой безродную испанку, дочь «банкира-корсара», как его называли во французском обществе, бывшего владельца мыльной мануфактуры. Любовь кончилась так же стремительно, как и вспыхнула. Александр-Луи действительно уехал в Америку и через несколько месяцев после прибытия погиб там в вооруженной стычке с индейцами.

Тереза тайно плакала по ночам и улыбалась как ни в чем не бывало вечером в салонах, а мадам Буажелу удвоила свои усилия и вскоре будто бы нашла подходящего кандидата по имени Жан-Жак Девен де Фонтене, королевский советник, член парламента Парижа, где его отец состоял председателем Счетной палаты. Вот что писал об этом молодом человеке Франсиско Кабаррюсу его дядя, Леон Лалан, проживавший в Париже, в конце декабря 1787 года:

«Считаю, мой дорогой племянник, что я должен присоединиться к моему брату и прочим мнениям, дабы предложить вам брак, каковой кажется мне чрезвычайно подходящим для вашей дочери. Речь идет о господине Девен де Фонтене, советнике в парламенте Парижа, сыне господина Девена, председателя Счетной палаты… Прочее семейство, весьма обширное, чрезвычайно почтенно и принадлежит к числу наилучших из судебной среды и высшей буржуазии Парижа. Господину Фонтене 26 лет, у него хорошая репутация в обществе, приятный характер, свои дела он содержит в полном порядке. Таковы результаты справок, которые я навел. Его состояние на настоящее время составляет миллион сто тысяч ливров, что приносит ежегодный доход пятьдесят четыре тысячи. Сие есть состояние его матери, скончавшейся пятнадцать лет назад. Председатель Девен, его отец, являет собой человека мягкого, почтенного и честного. Он обещает уступить свою должность[3]сыну, если тот пожелает. Я ответил ему, что ваша милость вполне удовлетворится, если он останется советником Парламента. Далее я предложил ему приданое в размере пятьсот тысяч ливров, но, по получении вашего письма, что вы не можете дать более четырехсот тысяч, оставляя, естественно, за вашей дочерью права на наследство, сей человек нанес мне визит. По этому поводу он высказал мне самые уместные и в то же время разумные и приемлемые мысли. Дабы не утруждать вас чрезмерно, скажу, мы договорились, что, если, помимо четырехсот тысяч ливров ваша милость гарантирует ему в контракте выплату в течение десяти лет ста тысяч без процентов, то сделка заключается немедленно, причем вы сохраните права на наследство. Решение, ваша милость, теперь за вами. Если сие предложение вас устраивает, вам потребуется всего-навсего выслать доверенность, и ваша дочь вступит в брак еще до великого поста. В противном случае попытаемся сыскать другую партию. Однако, как бы то ни было, прошу вас, ответить мне незамедлительно. Молодой человек обещал мне подождать, хотя я также дал обязательство, что не будет затрачено лишнего времени сверх необходимого. Мне ведомо, что он рассматривает и другие партии, одна из которых чрезвычайно выгодна.

С самой искренней любовью к вам, дорогой племянник,

ваш Лалан».

Сделка заключена! Это выражение громко звучало в мозгу Терезы, когда она думала о своем браке. Де Фонтене оказался рыжеволосым молодым мужчиной с уверенным взглядом человека, знающего себе цену и вполне удовлетворенного своим положением в обществе, хотя и не в самых его верхах, но весьма престижных кругах. Он не был ни слишком умен, ни слишком недалек, ни красив, ни безобразен, ни высок, но и ни мал ростом. Мадам де Буажелу, склоняя Терезу к этому браку, весьма образно сравнила выбор супруга с подбором обуви:

— Что лучше — облюбовать остроносые парадные туфли на высоком каблуке или домашние шлепанцы? Удобнее всего чувствуешь себя в шлепанцах.

Что же касается галантных приключений, то, обвенчавшись и родив от законного супруга наследника семейного состояния, женщине совершенно не возбраняется обзавестись любовником. Как выразился один из французских мудрецов, «среди людей низкого знания легко встретить удачные браки, но среди знати не известен ни один случай человеческой любви». Так что Терезу никто и спрашивать не стал, все было решено без нее.

Семейное счастье

2 февраля 1788 года был подписан брачный контракт, согласно которому отец давал за дочерью 400 тысяч ливров и еще 100 тысяч с рассрочкой платежа на десять лет и без процентов. Состояние жениха включало в себя два особняка в Париже и один в поместье Фонтене-о-Роз недалеко от столицы, 830 тысяч ливров и 60 тысяч годового дохода, обеспечиваемого его должностью королевского советника. После завершения всех формальностей, 21 февраля 1788 года в парижской церкви Св. Эсташа, после обязательной публикации извещений о предстоящем событии, молодых людей обвенчали. Из-за недавней смерти одного из родственников Жан-Жака обряд совершили без особой помпы, длина шлейфа свадебного платья невесты составляла всего четыре локтя. Зато свидетелями со стороны Терезы помимо дяди Лалана и мадам Буажелу, мысленно радостно подсчитывавшей луидоры, заработанные ею на удачном сватовстве, были генеральный консул Хосе Окариз и посол Испании во Франции граф Фернан де Нуньес. Присутствие таких важных лиц говорило о том, что положение отца Терезы в Испании коренным образом изменилось.

— Улыбайтесь, дорогая, — нашептывала на ухо невесте мадам де Буажелу, закрепляя на ее волосах испанскую мантилью из старинных кружев. — Для таких красавиц как вы личная жизнь с замужеством не заканчивается, а только начинается! Теперь вы обретаете истинную свободу!

Тереза прекрасно понимала, о чем идет речь. Девен де Фонтене не относился к числу тех мужчин, с которыми она в своих девичьих мечтах хотела бы пойти под венец, но в супружестве с ним приобретала статус знатной дамы, доступ в избранные салоны Парижа, недурную финансовую обеспеченность и свободу любить, кого ее душе угодно. Вскоре после бракосочетания муж Терезы за 400 тысяч приобрел наследственный маркизат, дабы окончательно и непоколебимо утвердиться в положении титулованного аристократа.

Они считались идеальной парой. Тереза выделялась своей красотой и принесла в семью хорошее приданое. Жан-Жак обладал всеми качествами истинно светского человека, в первую очередь, был англоманом. Высшие круги французского общества охватило поветрие на все, что приходило с противоположного берега Ла-Манша: английские экипажи, скаковые лошади, за которыми ходили английские грумы и объезжали английские жокеи, лошадиные скачки, английские охотничьи псы и такой предмет одежды как редингот[4], который носили как мужчины, так и женщины. Супруг Терезы также не отставал и в прочих светских характеристиках: за полночь засиживался за игрой в карты и, чтобы не вставать из-за стола, подкреплялся бутербродами, которые ввел в моду лорд Сандвич. Дабы не прослыть человеком узких интересов, по необходимости он мог принять участие в интеллектуальной беседе и при этом не ударить лицом в грязь.

Тереза же производила фурор в парижских салонах самой высшей пробы. Вот как барон Монбретон де Норвен описал ее появление в одной из гостиных, где уже царила самая знаменитая красавица Парижа, виконтесса де Ноай: «Необходимо признать: виконтесса де Ноай, прелестная. очаровательная француженка с головкой, увенчанной короной золотистых волос, была свергнута с трона восхитительной андалузкой, блиставшей великолепными черными как смоль волосами длиной до пят ее крошечных ножек, набором человеческих совершенств, которыми Творец осыпал эту головку во время райского праздника, дабы показать свету образ красоты матери рода человеческого».

Для своего времени Тереза обладала довольно высоким ростом, пять футов шесть дюймов, отчего заслужила прозвище «Диана-охотница». У нее был идеальный овал лица, маленькая головка, длинные шелковистые черные волосы, большие выразительные карие глаза, выгнутые дугой, будто выписанные тончайшей кисточкой брови, густые длинные ресницы, маленький ротик, алые губы, между которыми поблескивали белоснежные зубы, очень белая кожа. Она излучала здоровье и радость жизни, по выражению современников, «соединяя в себе французскую живость с испанской чувственностью». Каждое утро она убивала пропасть времени на туалет, глубокомысленную беседу с парикмахером по поводу нового фасона прически и решение важнейшего вопроса: куда прикрепить очаровательную мушку из черной тафты? Решение этой сложной проблемы определяло характер действий на целый день. Тереза никогда не наносила мушку на свой прекрасный лоб — высоко справа это означало «затворница», несколько слева и поближе к переносице — «неприступная», ни та, ни другая позиция не отвечала ее стратегиям. Другое дело прилепить ее рядом с наружным уголком левого глаза — «страстная», правого — «готовность» или слева поближе к кончику носа — «дерзкая»; в нижней части правой щеки — «нерешительная», на противоположной стороне — «склонная к галантным приключениям», справа от уголка рта — «кокетка», пониже левого уголка рта — «скромница», почти посередине в верхней части подбородка — «игривая». Она заранее набирала в свою свиту множество поклонников, чтобы, хладнокровно оценив все их стати, затем отдаться наилучшим из них.

2 мая 1789 года мадам Девен де Фонтене, которой не исполнилось еще и 16 лет, родила первенца Теодора и на том сочла свой супружеский долг исполненным. Правда, она и здесь не упустила повода для того, чтобы подтвердить свою приверженность во всем следовать моде. Обычно состоятельные дамы нанимали кормилицу и няньку, заглядывая в детскую только для того, чтобы перекрестить чадо на ночь. Однако Жан-Жак Руссо, принеся с собой новые идеи материнства, образованности, чуткости и гуманности, положил начало моде на все естественное, утверждая, что женщина должна лично кормить свое дитя. Наиболее прогрессивные женщины немедленно последовали его совету, причем самые рьяные занимались этим на виду у гостей, собиравшихся в их салонах. Так далеко Тереза заходить не стала, но с полгода свой материнский долг аккуратно исполняла. Не сказать, чтобы кормление разбудило в ней чувство привязанности к ребенку, зачатому и рожденному в нелюбви, и впоследствии она признавалась, что этот процесс порождал в ней всего-навсего ощущение дойной коровы.

Но вот единственной модной тенденцией, которой не поддалась Тереза, было полное неприятие ею столь популярной тогда романтической чувствительности. Манеру по мельчайшему поводу тонуть в слезах быстро усвоила виконтесса Роза де Богарне, прилюдно разразиться рыданиями могла даже деятельная мадам де Сталь. То ли Тереза переняла от отца способность трезво оценивать обстановку и не распускать нюни понапрасну, то ли природная жизнерадостность не позволяла ей тратить душевные силы на оплакивание всякой ерунды, но чувствительность ей была совершенно не свойственна. Она хотела жить и наслаждаться жизнью, а потому не собиралась терять время на всякие ненужные мелочи и немедленно обзавелась двумя любовниками.

Одного из них звали граф Александр де Ламет (1760–1829), он вместе с двумя братьями провел несколько лет в Америке, сражаясь в Войне за независимость колонии от Великобритании, был дружен с президентом Джефферсоном. Вторым был красавец-блондин Феликс Лепелетье де Сен-Фаржо (1767–1837)[5], обоим было суждено играть видную политическую и военную роль в истории Великой французской революции. Оба прекрасно знали, что являются соперниками, но проявлять чувство ревности считалось недостойным для людей, принадлежавших к классу избранных. Они осознавали, что превосходство подтверждается делами и из кожи вон лезли, изыскивая средства, дабы ублажить Терезу. Что же касается до маркиза де Фонтене, тот вовсю развлекался с красотками на стороне. Это вовсе не было чем-то из ряда вон выходящим, супруги следовали правилам сосуществования всех французских пар.

Жизнь à la mode[6]

Тереза завела свой салон, который охотно посещали многие видные деятели того времени. Она хорошо усвоила себе ту истину, что общество жаждет постоянных изменений, живет в лихорадочной погоне за новыми, еще неизведанными удовольствиями, а потому необходимо идти в ногу с новыми веяниями, еще лучше — немного забегать вперед. Все французское стало считаться тяжеловесным и архаичным, регулярные французские парки начали заменять английскими, сколь возможно близкими к природным пейзажам. Тереза часто устраивала для друзей пикники в Фонтене-о-Роз. Там дамы, облаченные в белые муслиновые платья и широкополые соломенные шляпы на «простых волосах» изображали из себя пастушек, лакомясь из корзиночек, украшенных разноцветными лентами, свежеиспеченными булочками, печеньем и мороженым, приготовленными с использованием молока утреннего удоя и свежих яиц. Вечером в Париже надлежало время от времени посещать театр; днем — прогуливаться в центре города в сопровождении либо одного любовника, либо обоих.

Надо сказать, что наряду с обретением свободы любить кого захочешь и славы украшения парижских салонов, Терезе было суждено познать оборотную сторону этих привилегий: она стала столь же желанным объектом нападок скандальной прессы и всяческих пасквилей, ходивших по рукам. Например, ее сыну Теодору до самой смерти так и не удалось отмыть свою репутацию от измышлений (по утверждению его матери, совершенно клеветнических), что отцом его является вовсе не маркиз Девен де Фонтене, а граф Александр де Ламет.

Но очень скоро это привычное времяпрепровождение коренным образом изменилось. Население постепенно охватывала предреволюционная лихорадка, которая уже завладела имущими классами, где процветали идеи Просвещения. Опыт правления просвещенных монархов, таких как императрица всея Руси Екатерина II, Иосиф II Австрийский, Фридрих II Великий, Густав III Шведский, сильно разочаровал передовые умы Европы. Постепенно наиболее здравомыслящим французам становилось ясно, что без существенных изменений в королевстве не обойтись. Тереза с ее тонким чутьем на все новое и многообещающее мигом уловила, что муслиновые платья, пикники на лоне природы и банальное кокетство — вчерашний день! Если хочешь прослыть передовой личностью и не растерять поклонников, необходимо срочно заняться политикой. Даже не блиставший особым умом Жан-Жак де Фонтене понял, что бездумное прожигание жизни — не самый оригинальный способ, чтобы удержаться в среде избранных.

Итак, супруги окунулись в бурную политическую жизнь Франции. Финансовое положение государства было катастрофическим, отчаянное положение в стране усугубили погодные катаклизмы, доведшие народ, в особенности крестьян, до крайней степени нищеты и голодания. Супруги де Фонтене поначалу сблизились с умеренными политиками, выступавшими за учреждение конституционной монархии. Они посещали заседания Генеральных штатов, Учредительного собрания, позднее Законодательного собрания и Конвента. Тереза была принята в Олимпийскую ложу свободных масонов и Клуб 1789, близкий к якобинцам, наиболее ярым противникам абсолютизма. Поступала она таким образом не из-за наличия каких-то твердых политических пристрастий, но для того, чтобы оставаться на виду и не отставать от новых политических течений. Тереза также сделала попытку посещать несколько женских клубов, но вскоре поняла, что они играли чисто декоративную роль. Их создавали уж совсем убогие умом женщины, дабы также не отставать от моды. Маркиз де Фонтене стал членом Якобинского клуба, но ничем себя там не проявил. Когда Парижский парламент был распущен, он в декабре 1790 года сделал попытку избраться судьей, но набрал всего несколько голосов.

Вокруг кипели политические страсти. Поскольку для ораторов настало полное раздолье, они бросились изучать опыт римских трибунов, а потому в моду постепенно начало входить все, связанное с древним Римом. Многие, подобно Мирабо, стали брать уроки дикции и жестикуляции у знаменитых актеров. Все стремились воссоздать эпоху, считавшуюся расцветом цивилизации, особенный пыл проявили скульпторы и художники во главе с Жаком-Луи Давидом. Его холст «Клятва Горациев» стал визитной карточкой новой эры в сфере культуры и положил начало моде на принесение клятвы верности всему чему угодно, каковая продержалась довольно долго. Все прочие жрецы искусства также соревновались в разработке классических тем и композиций. Тереза со своей стороны постаралась внести античность в ритуал приема гостей. Отныне, когда в загородный дом, Фонтене-о-Роз приезжали гости, их у ворот встречали девушки, подносившие каждому по две красные розы. С одной стороны, это было некое символическое указание на название поместья, с другой — в древнем Риме розы подносились победителю.

Как известно, 14 июля 1789 года мятежный народ штурмом взял Бастилию, слывшую оплотом самодержавия и беззакония. Никто не знал конкретно, что творилось в стенах этого узилища, построенного еще в ХIV веке, но репутация у острога для представителей знати за века сложилась прескверная. Немалый вклад в возмущение озверевшей общественности внес дурной памяти маркиз де Сад, содержавшийся там с 1784 года.

Надо сказать, ему на условия заключения жаловаться не приходилось. Маркизу позволили обставить его камеру со всем возможным комфортом, включая личную библиотеку из более чем сотни книг и флаконы одеколона и парфюмерной воды с ароматом розы и флердоранжа. На содержание этого труженика пера сомнительной чистоты отпускалось девятнадцать ливров в сутки — и это в то время, когда подавляющая часть населения буквально умирала с голода. Узник принимал деятельное участие в картежных играх и сражениях на бильярде между заключенными и охранниками. Правда, где-то за месяц до июльских событий с ним поступили совершенно бесчеловечно, лишив ежедневных прогулок за зубцами стены, ибо он имел обыкновение оскорблять прохожих самыми последними словами, а также швырять в них камнями или поливать содержимым ночного горшка.

Оказавшись лишенным свежего воздуха, маркиз не успокоился и принялся подстрекать чернь к противозаконным действиям. Он соорудил из старого ночного горшка и трубы нечто вроде громкоговорителя и регулярно оповещал прохожих о бесчинствах, творящихся в застенках.

— Комендант намерен умертвить всех заключенных!

— Как раз сейчас перерезают горло сорока невиновным!

Или:

— Народ должен освободить нас, пока не будет слишком поздно!

По мнению коменданта Делонэ, он погружался в такое опасное состояние возбуждения и потери рассудка, что дней за десять до взятия Бастилии маркиза отправили в приют для умалишенных в Шарантоне. Тем не менее, остановить озверевшую толпу, часть которой составляли женщины и дети, не удалось, и вскоре окровавленную голову Делонэ пронесли на пике по улицам Парижа, а узников освободили. Их оказалось всего семь (по характеру король Людовик ХVIII был добрейшим человеком и почти не пользовался так называемыми lettres de cachet[7]): некий граф, лишенный свободы по настоятельной просьбе его семьи за слишком распутный образ жизни, четыре фальшивомонетчика (во все времена подобная деятельность считалась государственным преступлением) и двое душевнобольных. Не обнаружилось и камеры пыток; в качестве доказательств истязаний заключенных толпе предъявили зубчатое колесо пресса для производства масла из оливок и ржавый кусок древней металлической лестничной ограды. Тем не менее, толпа разнесла символ самодержавия по камешкам, которые тут же обрели материальную ценность, ибо стало модным вставлять их в серебряную или даже золотую оправу колец, браслетов и булавок для одежды. Высшим шиком у ювелиров считалось окружать их сакральными словами «свобода», «равенство» и «братство», инкрустированными драгоценными камнями, лучше всего трех цветов, ставших символом революции.

Три цвета времени

Французы всегда придавали огромное значение элегантности оформления и даже в годы бурных потрясений не отказались от этой привычки. Революционная смута расползалась по стране, повсюду процветали грабежи и беспорядки, разгонялись старые органы управления городами. Новые власти решили создать нечто вроде гражданской милиции, в Париже числом примерно до пятидесяти тысяч человек. С одной стороны, эта новая Национальная гвардия была должна, насколько возможно, подавлять народные беспорядки, с другой — давать отпор попыткам вмешательства королевских военных сил. Естественно, это народное ополчение должно было иметь какие-то знаки отличия, ибо ввиду полного отсутствия средств об обеспечении единой формой одежды и думать было нечего. Решили снабдить гвардейцев кокардами, и тут же встал вопрос о выборе цвета. Сначала остановились на зеленом, издавна считавшимся цветом надежды, но тут же столкнулись с протестами, ибо зеленый был цветом брата короля, графа д'Артуа. Поступило предложение употребить цвета города Парижа, красный и синий. Однако это также были и цвета герцога Орлеанского, кузена короля. Правда, он активно принимал участие в революционных бурлениях, открыл для всеобщего доступа дворец Пале-Рояль и его сады, что несколько смягчило отношение публики к нему. Помимо этого герцог заявил, что вступает в ряды третьего сословия, за что тут же получил прозвище «Филипп-Эгалите»[8]. Поскольку с его молчаливого согласия в Пале-Рояле вовсю торговали памфлетами, поносившими короля и его супругу, красное и синее не сочли непатриотичным сочетанием. Как заявил один из популярных ораторов Камилл Демулен:

— Синий представляет небесный цвет будущей конституции, а красный — крови, которую надлежит пролить, чтобы заполучить ее.

Поскольку лозунгом революции была провозглашена известная троица «свобода, равенство, братство», к двум цветам добавили еще белый, и эта трехцветная кокарда надолго определила собой палитру красок революционного времени. Даже королевскую чету обязали носить трехцветные кокарды, чему они были вынуждены подчиниться: Людовик прикреплял ее на шляпу, а Мария-Антуанетта — либо на прическу, либо на грудь.

Наиболее дальновидные аристократы начали уезжать за границу и советовали королю сделать то же самое. Впрочем, титулы тогда еще не считались большим грехом, ибо все больше и больше дворян присоединялись к третьему сословию, чтобы реализовать создание реформированной формы правления — конституционной монархии. Что же касается самой Терезы, не следует забывать, что ей еще не исполнилось восемнадцати лет, в голове у нее была полная мешанина, единственное твердое направление, которого она придерживалась — не отставать от моды.

А мода менялась очень быстро и самым коренным образом. Мужчины отказывались от париков в знак того, что порвали как с прошлым, так и с монархией, и сблизились с народом. Странным образом приверженность к парику сохранил Робеспьер, который пудрил волосы до того дня, как положил голову под нож гильотины. Мужчины вместо расшитых цветных кафтанов перешли на черные или темно-серые костюмы более простого покроя и черные чулки. В моду входило подражание санкюлотам, «голодранцам». Эти представители народа обычно щеголяли длинными волосами до плеч и пышными усами. Они носили не облегающие панталоны до колена, а широкие и длинные до щиколоток, объемную рубашку, короткую куртку «карманьола», красный фригийский колпак (ранее это был головной убор бедняков и каторжников на галерах) и деревянные башмаки. Женщины выделялись широкими сборчатыми юбками до щиколотки из грубой ткани, поверх блузки они набрасывали на плечи большой платок, который туго стягивали узлом на груди.

Вместе с модами упрощались и нравы. Естественно, после отмены всех дворянских титулов были запрещены также устаревшие «мадам» и «месье», а в ход пошли «гражданин» и «гражданка». Для укоренения ощущения равенства и братства было изгнано обращение на «вы», и все прибегали к доселе непривычному «ты».

Революция покусилась и на святое святых — религию. Церковь была национализирована, ее собственность конфискована и распродана, связь с римским папой разорвана. Священники становились кем-то вроде госслужащих, которые должны были присягать на верность конституции, принятой Учредительным собранием. Для празднования годовщины падения Бастилии был устроен так называемый праздник Федерации, долженствующий продемонстрировать всеобщую радость. Ожидалось прибытие до миллиона человек, так что для проведения столь грандиозного мероприятия не могло быть выбрано иное место кроме Марсова поля. Там десятки тысяч рабочих насыпали огромный пирамидальный холм из земли, покрытый дерном, и воздвигли на его вершине некий алтарь Отечества. В день торжества туда стеклось около трехсот тысяч человек, и епископ Отенский Талейран, к тому времени избранный председателем Учредительного собрания, в сопровождении присягнувших Конституции 60 священников отслужил торжественную мессу. В отличие от обычного белого стихаря поверх ризы они щеголяли непривычными взору патриотичными трехцветными. Естественно, Тереза присутствовала на этом событии в шляпе с перьями все той же революционной расцветки. Правда, духоподъемное зрелище сильно подпортил проливной дождь, хлынувший с неба в самый неподходящий момент.

Постепенно обстановка усложнялась. Терезе пришлось отказаться от приемов в своем салоне, ибо 21 марта 1792 года вышел закон об установлении местными комитетами общественной безопасности слежки за лицами, рожденными за границей. Ей не помогло даже то, что она порвала связи с большей частью своих знакомых, выступавших за конституционную монархию, и будто бы примкнула к якобинцам. Тереза своим тонким нюхом учуяла тренд на предпочтении публикой более решительных взглядов на дальнейшее развитие революции. Из Испании приходили неутешительные вести: ее отец в результате интриг людей, завидовавших его быстрому обогащению, был арестован и заключен в тюрьму. Это окончательно испортило ее и без того неважные отношения с мужем. Как мы помним, по брачному контракту Франсиско Кабаррюс бы обязан выплатить зятю сто тысяч ливров в течение 10 лет. Теперь эти поступления прекратились, и де Фонтене обвинял жену во всех финансовых неурядицах семьи и вообще во всех бедах, которые с каждым днем все больше отравляли жизнь французам.

20 апреля 1792 года Франция объявила войну Австрии, и ее войско вторглось на территорию родины ненавистной королевы. Для противодействия им была создана коалиция из Австрии, Пруссии и Сардинского королевства, которая как следует потрепала деморализованные силы французов и дошла до Вердена. Масла в тлеющий огонь брожения народных масс подлил «Манифест герцога Брауншвейгского», главнокомандующего коалиционными войсками, в состав которых входило немало французских дворян-эмигрантов. Он грозил Франции немыслимыми бедами, а Парижу полным разрушением, если королевской семье будет причинено «хоть малейшее оскорбление, хоть малейшее насилие». Вместо того, чтобы вселить в народ священный ужас, манифест произвел ровно обратное действие: 10 августа 1792 года в Париже произошло восстание, вылившееся в штурм королевского дворца Тюильри, защитники которого, швейцарские гвардейцы, были перебиты, а король низложен. Однако же слухи о том, что находившиеся в тюрьмах аристократы и не присягнувшие республике священники ожидают подкрепления в виде оружия и денег для поднятия мятежа, курсировали все более настойчиво. Они вылились в сентябрьские убийства, когда в течение 2–3 дней в начале сентября в тюрьмах Парижа восставшие горожане умертвили около двух тысяч человек.

Крушение семейного ковчега

Супруги де Фонтене теперь практически не покидали своего дома. Приобретать провизию становилось все труднее, и зачастую служанка не приносила с рынка ничего другого, кроме лука и капусты. Брак Терезы и Жан-Жака давно дал трещину, и поэтому, когда 20 сентября 1792 года вышел закон о разводе, они оказались в числе первых пар, пожелавших воспользоваться им. Уже 30 ноября 1792 года было дан ход делу, а 5 апреля 1793 года чиновник Антуан-Эдме Жакето удовлетворил ходатайство четы де Фонтене о разводе, вынесенное в присутствии супругов и свидетелей и с их подписями. Жан-Жаку исполнился 31 год, Терезе — всего девятнадцать.

К этому времени обстановка в Париже стала невыносимой. Многие аристократы эмигрировали, и даже обслуга старалась как можно меньше выходить из дому, стыдясь того, что они служат у «бывших». С Гревской площади на площадь Революции (до революции — площадь Карусель, ныне — Согласия) перенесли «Луизетту» — гильотину, машину для выполнения казней, ознаменовавшую собой, по мнению членов Учредительного собрания, несомненные «равенство, гуманизм и прогресс» в этом щекотливом, но жизненно нужным для продолжения революции вопросе. Казни путем повешения и отсечения головы сочли слишком мучительными, а потому на свет и появилось это научно и гуманистически обоснованное творение. На Гревской площади гуманно лишали жизни бандитов и фальшивомонетчиков, теперь же с эшафота лилась в основном голубая кровь аристократов, заподозренных в предательстве идеалов революции. 21 января 1793 года эта участь постигла короля.

Невзирая на развод, бывшие супруги решили вместе бежать в Бордо, где у Терезы было много родственников, в частности, дядя ее отца, богатый судовладелец. Жан-Жак де Фонтене надеялся, что он поможет ему отплыть на Мартинику и обосноваться там. Хотя у Терезы был испанский паспорт, она не могла уехать на родину: Франция и Испания находились в состоянии войны, а отец все еще томился в тюрьме. В простой одежде, с небольшим багажом, дабы не привлекать внимания грабителей, которыми кишели дороги, бывшие супруги с сыном и горничной Терезы покинули Париж. За четыре дня с кем они только ни столкнулись: с сотнями полуголых исхудалых детей, моливших о помощи из сточных канав, оголодавших крестьян и кучек санкюлотов, регулярно останавливавших экипаж в поисках аристократов и предателей отечества. Иногда это были более или менее организованные патрули из четырех-пяти человек, вооруженных пиками; нередки среди них были женщины, настроенные более чем воинственно. Они не стыдились подвергать Терезу и ее горничную дотошному обыску, включая самые интимные места. Учитывая опыт знающих людей, Тереза и ее спутница зашили драгоценности не в нижние юбки, как поступало большинство, а в корсеты, чем и спасли украшения. Луидоры спрятали небольшими порциями в разных местах. После начала обыска среди вялых протестов со стороны путешественников и к великой радости представителей революционных органов, беженцы выдавали одно или два укромных места, спасая все остальное.

Так они добрались до Бордо. По-видимому, де Фонтене либо не смог отплыть на Мартинику, либо изменил свои планы, ибо вскоре уехал в Нормандию. Тереза же поселилась в доме дяди отца и поначалу просто наслаждалась теплой солнечной погодой Бордо и царившей на улицах благостной атмосферой, которая не шла ни в какое сравнение с Парижем, где в любое время дня творилось революционное правосудие. После казни короля в Бордо, как и других крупных городах Франции, с тревогой принялись следить за тем, что происходит в столице. Обыватели все больше стали поговаривать о слишком быстром и непредсказуемом развитии событий. Постепенно возрастало недоверие к Парижу, ибо население столицы, крикливое и кровожадное, похоже, пренебрегало правами провинциалов.

Появление племянницы Доминика Кабаррюса произвело в Бордо некоторую сенсацию, и вскоре в дом судовладельца зачастили молодые люди, опять-таки, из разряда тех, чьи имена впоследствии оказались вписанными в историю Французской революции. Тереза воскресла к новой жизни, чаруя, даруя надежду и ловко удерживая около себя новых поклонников.

Но эта блаженная жизнь продлилась недолго. В парижских верхах с августа 1792 года разворачивалась отчаянная схватка за власть между партиями жирондистов и якобинцев. Жирондисты, в основном представители крупной провинциальной буржуазии, получили некоторую выгоду от революции и считали, что пора бы остановить ее развитие. Якобинцы, представлявшие средние и низшие слои буржуазии, крестьянство и чернь, требовали углубления революционных преобразований для удовлетворения требований своих избирателей. Город Бордо, входивший в вотчину жирондистов, встал на защиту своих представителей в Конвенте, когда в результате очередного народного мятежа 31 мая — 2 июня 1793 года они были изгнаны оттуда.

Дабы вразумить упрямых жителей Бордо, Комитет национального спасения направил туда двух своих представителей, Клода-Александра Изабо и Жана-Ламбера Тальена. Они прибыли в город 16 октября 1793 года. Наиболее осведомленные жители Бордо уже знали, чего можно ожидать от нового «ока Конвента» в городе, ибо ранее Тальен исполнял подобные функции по наведению революционного порядка в Туре.

Комиссар Конвента

Жан-Ламбер Тальен родился в 1767 году в Париже в семье метрдотеля маркиза де Берси. Заметив необыкновенную смышленость мальчонки, маркиз пожелал оплатить его обучение и краснеть за своего протеже ему не пришлось. Жан-Ламбер грыз гранит науки с большой усидчивостью и увлеченностью, а по окончании школы все тот же покровитель помог ему получить место писца у адвоката. Об ту пору Жан-Ламбер любил намекать коллегам, что маркизом де Берси руководил не просто благородный порыв, но нечто большее, а потому в его жилах несомненно течет благородная кровь. Однако переписывание и составление нудных юридических бумаг довольно скоро прискучило молодому человеку, и, когда Францией овладела революционная лихорадка, он бросил это неблагодарное занятие и устроился в типографию графа Прованского[9], брата короля, дабы быть поближе к тому волшебному месту, где слово воплощается в четкие печатные буквы и листы, брошюруется в тома, полные бездонной мудрости. Там Жан-Ламбер понял, что его истинным призванием является журналистика, опусы которой надо доносить до каждого гражданина Парижа. Ему пришла на ум идея выпускать газету, которая расклеивалась бы на стенах домов. Якобинский клуб согласился взять на себя все расходы по ее изданию, и после неудавшегося побега короля в июне 1791 года на парижских стенах дважды в неделю стали появляться выпуски газеты «Друг граждан».

Лично Тальену это принесло близкое знакомство со многими видными революционными деятелями. Однако теперь он не делал никаких намеков на свое благородное происхождение, а любил подчеркнуть свои плебейские корни, уверяя, что «аз есмь ни что иное как плоть от плоти простого народа». Молодой человек стал играть все более деятельную роль в политике, выступил как один из наиболее решительных вождей при штурме королевского дворца Тюильри 10 августа 1792 года; в этот же день его назначили секретарем Парижской Коммуны, т. е. управления Парижем. Он обагрил свои руки кровью непосредственным участием в сентябрьских убийствах 1792 года и разослал по провинциям знаменитый циркуляр от 3 сентября, рекомендовавший действовать подобным же образом.

Марат и Робеспьер с подозрением отнеслись к Тальену, считая его идеологически неустойчивым субъектом, руководствовавшимся лишь карьерными устремлениями, но он сумел избраться в Национальный Конвент как самый молодой депутат от Сены-и-Уазы. Жан-Ламбер стал одним из наиболее ярых якобинцев и отдал свой голос за казнь короля, так что 21 января 1793 года был избран членом Комитета общественной безопасности. Он также активно участвовал в перевороте 31 мая — 2 июня, изгнавшем жирондистов из Конвента.

Жители Бордо уже знали, что Тальен — человек бурных страстей, которые он не привык скрывать. Уже во время краткого пребывания в Туре уполномоченный вызвал возмущение обывателей своими оргиями, а также проявил себя как исключительно продажная личность, торгуя за огромные деньги охранными свидетельствами и паспортами.

Прибытие посланцев Комитета общественной безопасности в Бордо было обставлено весьма помпезно. Сначала в город вошли три пехотных полка числом полторы тысячи человек, под командой генерала Брюно, друга Дантона. Далее ехал экипаж с Изабо и Тальеном, облаченными в совершенно ослепительные мундиры: широкие белые панталоны, синие куртки с красным кушаком, высокие сапоги и характерные шапки с трехцветной кокардой. В глаза бросалась грива длинных курчавых каштановых волос Тальена. Из-под нее в левом ухе поблескивала большая золотая серьга по моде, заимствованной у моряков, которые пересекли экватор. Ротозеи, сбежавшиеся поглазеть на новое начальство, увидели в нем типичного санкюлота, ибо черты его лица были явно простонародными, а плебейские привычки проскальзывали даже в манере сидеть в экипаже развалясь. Изобилие украшений также свидетельствовало о дурном вкусе: пальцы его массивных рук были буквально унизаны перстнями с огромными камнями, с изящной цепочки свешивались роскошные часы.

Сторонники якобинцев в Бордо были немногочисленны, так что их попытка устроить комиссарам горячий революционный прием не удалась. Изабо и Тальен обосновались в так называемом Национальном доме и для начала приказали раздать каждой семье карточки с трехцветной окантовкой и шапкой «Свобода, равенство и братство … или смерть». Жителей обязали вывесить их у входной двери и внести туда имена всех проживавших в доме, дабы никто не смог ускользнуть от революционной бдительности.

К этому времени Тереза решила не злоупотреблять более гостеприимством дяди (вернее, избавиться от надзора родственников) и переехала в небольшой особняк Франклин. С прибытием парижских комиссаров события начали развиваться с угрожающей быстротой. Тальен немедленно послал Робеспьеру письмо, что «духовное возрождение Бордо будет одним из наиболее счастливых событий для революции». На бывшей площади Дофина, ныне носившей название Национальной, воздвигли огромную гильотину; далее был обнародован «Закон о подозрительных лицах», гласивший следующее:

«Подозрительными лицами являются те, которые своим поведением, связями, речами или же письменно оказали себя приверженцами тирании или федерализма и врагами свободы, те, кто не могут законно подтвердить свои средства существования или выполнение гражданского долга; чиновники, уволенные или отстраненные Конвентом; бывшие члены знати, а также мужья, жены, отцы или агенты тех, кто эмигрировал между июлем месяцем 1789 и маем 1792 года, даже если они вернулись во Францию»

Тереза представляла собой прекрасный объект для расправы, ибо подпадала под закон по нескольким пунктам: как бывшая маркиза де Фонтене (возможно, поспешно оформившая развод с мужем, королевским советником, для сокрытия сего факта); как супруга эмигрировавшего аристократа; как переехавшая из Парижа в Бордо, прославившийся своими сепаратистскими настроениями в противоположность декларации, объявлявшей Республику единой и неделимой. Помимо всего этого, она была иностранкой и, вероятнее всего, шпионкой. Ведь молодая женщина прибыла из страны, на троне которой сидел король из династии Бурбонов, направивший свою армию против Франции. Отец же ее был масоном и также королевским советником. Положение Терезы становилось отчаянным.

— Кровь наших братьев, пролитая с начала революции взывает к мщению! — громовым голосом провозгласил Тальен, и гильотина начала действовать днем и ночью.

После того, как на ней были казнены некоторые представители местной власти, бывшие депутаты Конвента, журналисты, аристократы, банкиры, не присягнувшие Республике священники, перешли к более простым людям, не делая различия между полом, возрастом и социальным положением: владельцы мелких лавочек, ремесленники, монахини. Появилась такая статья обвинения как «антиреволюцоннная атмосфера семейных очагов». Горожане были охвачены страхом. В городе процветали доносы, ибо во избежание ареста с последующим тюремным заключением люди были готовы возвести поклеп на соседа, друга, ближайшего родственника. Более жалким приемом доказательства своей лояльности была попытка одеваться по революционной моде, подражая санкюлотам, и в цветах национального флага. Для большей убедительности одежду либо украшали блестящими пуговицами с надписью «Жить свободным или умереть», либо надевали на шею серебряную цепочку с подвешенной на ней небольшой гильотиной.

Чтобы навести еще большего страха на горожан, новые власти издали следующий указ:

«Любой гражданин или любая особа, какого бы пола она ни была, ходатайствующий в пользу заключенных с целью извлечь для них какую-либо пользу, будет рассматриваться как подозреваемый и, следовательно, с ним будут обращаться как с таковым».

Неизвестно, что подтолкнуло Терезу Кабаррюс, и на что она рассчитывала, когда 13 ноября написала Тальену следующее прошение:

«Прошу проявить милосердие в отношении Жуана Кабаррюса, моего двоюродного брата и возлюбленного племянника моего дяди Доминика, который пребывает неправедно задержанным в замке Лагранж.

Равным образом прошу помощи для молодой гражданки Бойе-Фонфред[10], каковая, потеряв брата и супруга от тяжкой десницы закона, оставшись с сыном, едва достигшим возраста одного года, была неправедно лишена всего имущества и выброшена на улицу».

Тереза впоследствии признавалась, что руководствовалась латинской поговоркой «Audaces fortuna juvat»[11]и тщательно подготовила прошение таким образом, как будто несколько букв были размыты упавшими на них слезинками.

Как это ни покажется странным, но подавшая прошение женщина не была арестована, а из Национального дома явился посланец, сообщивший, что гражданин Тальен желает видеть подательницу прошения. Мнения историков расходятся: кто-то утверждает, что Тальен знал Терезу еще по Парижу, где она была завсегдатаем различных общественных сборищ, другие — что до него только в Бордо быстро дошли слухи о красоте беженки из Парижа. Во всяком случае, просительница отправилась в Национальный дом, где была принята самым любезным образом.

Тереза сразу поняла, что произвела на грозного посланца Комитета общественной безопасности сильное впечатление, но сделала вид, будто ничего не произошло. Она прекрасно освоила лексику и риторику революционной речи и начала разглагольствовать на тему милосердия, которое должно проявлять в отношении, нет-нет, не врагов, а жертв революции. Республика должна процветать не на груде трупов ее лучших сыновей и дочерей, но на прочном фундаменте справедливости. Отсюда надлежит проявлять отзывчивость, а с этой целью любовь Тальена к свободе должна помочь ему выявить те случаи, которые заслуживают милосердия и прощения. Демонстрация подобного сострадания впишет имя Тальена золотыми буквами в сердце города, и именно такой подход позволит горожанам вернуться к активной революционной жизни. Столь тонкая лесть не могла не затронуть тщеславие комиссара, на что, собственно, и рассчитывала прекрасная просительница. Каким образом развивались события далее, видно из того, что ходатайство Терезы Кабаррюс было удовлетворено, а Тальен пожелал навестить эту смелую женщину в ее уютном домашнем гнездышке.

Тальен был настолько покорен умом и красотой гражданки Кабаррюс, что тут же счел необходимым кратко представить ее своему коллеге, Клоду-Александру Изабо, суровому и хитрому бывшему монаху-капуцину. Если Тальен, невзирая на свой революционный пыл не собирался отказываться от радостей жизни, то Изабо взял себе за образец Робеспьера и идеально изображал из себя человека добродетельного, неподкупного и совершенно равнодушного к женским чарам. Тереза сделала попытку польстить ему несколькими витиеватыми фразами, которые могли бы запасть в душу самой бесчувственной особе, но натолкнулась на глухую монастырскую стену. Она не имела привычки терять время на соблазнение человека, который того не желает, и оставила Изабо в покое. Но проницательный монах был скор на расправу, и уже 18 ноября в Париж был отправлен донос, что Тальен завязал «интимную связь с гражданкой Кабаррюс».

Где-то между 30 ноября и 10 декабря 1793 года Тереза была арестована и заключена в крепость д'А. Удар был рассчитан точно: у Тальена умер отец, и он испросил себе разрешение уехать на две недели в Париж, дабы устроить дела овдовевшей матери. Составитель доноса рассчитывал, что обратно он уже не вернется. Однако у Тальена было много друзей среди влиятельных членов Конвента, и ему удалось отбросить все обвинения в свой адрес. Тереза недолго пробыла в крепости, но успела познать на себе все радости заключения в ледяной камере-одиночке. Там беспрепятственно бегали крысы, а грязная подстилка из гнилой соломы кишела червями, которые, почуяв человеческое тепло, немедленно принялись заползать к ней под одежду. Терезе еще повезло, поскольку арест произошел ночью, и она не была подвергнута обычному унизительному обыску в присутствии нескольких мужчин, совершенно обнаженная и осыпаемая насмешками и оскорблениями. На следующее утро Тальен лично явился за ней, и с тех пор она уже твердо могла рассчитывать на его защиту.

Впоследствии ей без малейшего стеснения не единожды задавали вопрос, как она могла отдаться палачу, и Тереза всякий раз, пожав плечами, с улыбкой отвечала:

— Когда вокруг бушует буря, ты не выбираешь якорь спасения, — т. е. утопающий хватается за соломинку. Но она никогда не отрицала того, что любовь могущественного и сильного человека пробуждала в ее молодом теле необъяснимое страстное желание, которое ей было неведомо ни с мужем, ни с двумя своими утонченными любовниками.

Естественно, возвышение прекрасной Терезы не прошло для жителей Бордо незамеченным. Кто-то стал подчеркнуто сторониться ее, кто-то, напротив, угодливо кланялся при встрече. Многих удивляло, что теперь она предпочитала называть себя Кабаррюс-Фонтене, хотя, казалось, с бывшим мужем ее уже ничто не связывает. Тальен же старался доказать властям в Париже, весьма раздраженным его связью с бывшей аристократкой, что его подруга столь же полна революционного рвения, сколь и он. Такой случай вскоре представился.

Как уже было сказано, религию практически отменили, церковь лишили ее имущества и не стеснялись всячески издеваться над ней. Например, посланный со всеми полномочиями в Лион представитель Комитета общественного спасения, бывший семинарист Жозеф Фуше устроил шествие ослов, облаченных в одежды священников, вызвавшее полный восторг санкюлотов. Но что-то должно было заполнить образовавшийся духовный вакуум, и парижские политики пришли к выводу, что на эту роль больше всего подходит богиня Разума. Со свойственной французам склонностью к живописному оформлению 10 ноября (или 20 брюмера, как оно теперь считалось по революционному календарю новой эпохи) в Соборе Парижской богоматери было устроено празднество, прославлявшее новую богиню. В центре нефа был сооружен высокий искусственный холм, вокруг которого спиралью вилась дорожка к самому верху, к надписи огромными буквами «Философия». На середине склона было установлено нечто вроде греческого алтаря, на котором пылал большой факел, факел богини Разума.

К алтарю восходила прекрасная женщина, воплощавшая собой Свободу… Она была облачена в белую тунику, синюю мантию, а на голове красовался неизбежный красный фригийской колпак. В руке богиня несла огромную пику и занимала место на троне, украшенном зеленой листвой. Прослушав гимн, исполненный хором подростков, изображавших сказочное будущее свободной Франции, она поднималась и величественно шествовала для приветствия к собравшимся в соборе членам Конвента, которые уступали ей место среди них, а председатель награждал ее братским поцелуем.

Примерно по такому же сценарию уже 10 декабря был устроен праздник и в Бордо. Доминиканская церковь Пресвятой Богоматери, где проводилось это мероприятие, как и все храмы после церковной реформы, была лишена привычных признаков святилища, где возносятся молитвы Господу, т. е. убраны все кресты, картины и статуи. На месте главного алтаря красовалась куча земли, усыпанная цветами, а боковые капеллы были посвящены двум временам года, считавшимся наиболее патриотичными, ибо они символизировали возрождение и расцвет: весне и лету. Наверху было развешано множество гирлянд, освещенных таким множеством свечей, что в церкви было светло, как днем. У входа сновали миловидные девушки в синих и красных туниках, проводившие посетителей к их местам, а там новоприбывших встречали весталки в белых одеждах, томными жестами вручавшие колосья пшеницы или веточки лавра. Тереза в одеждах богини Разума восседала рядом с Тальеном, после чего ни у одного гражданина Бордо не осталось сомнения в том, что она является любовницей посланца Конвента.

Следующим революционным праздником стало прославление одной из недавних побед революционной армии — изгнание англичан из Тулона. В этом важном портовом городе сторонники монархии подняли мятеж, на помощь им пришли испанские военные соединения и эскадра английского флота. 19 декабря после наступательной операции, разработанной совершенно безвестным артиллерийским капитаном Наполеоном Бонапартом, Тулон был взят, а английская эскадра ушла вместе со спасавшимися бегством монархистами. За успешную осаду Тулона Конвент произвел 24-летнего Бонапарта в бригадные генералы.

На этом празднестве, состоявшемся 30 декабря 1793 года, Терезе отводилась весьма важная роль: прочитать доклад об образовании. Осталось неизвестным, сочинила ли она его сама, или же его написал для нее Лаком, председатель военной комиссии. Предмет выступления был серьезным, и на сей раз Тереза выбрала строгий костюм для верховой езды — амазонку из плотного синего кашемира с воротником и обшлагами из красного бархата и желтыми пуговицами, на ногах были высокие желтые сапожки. Поскольку, невзирая на революцию, привычка французов к переменам не исчезла и требовала постоянного движения вперед, а триколор уже начал приедаться, в моду вошел было желтый цвет. Однако сей колер не продержался долго, ибо республиканские власти сочли его контрреволюционным. Он, по их мнению, вызывал ненужное сочувствие к аристократам по причине близости к цвету фонарных столбов. Именно на них в известной песенке «Ça ira» чернь требовала вешать аристократов. В Европе ровно на этом же основании желтый цвет признали пагубно революционным, опасаясь, как бы местный плебс не последовал дурному примеру французов. Таким образом, зловредное поветрие было уничтожено в зародыше, не успев быстро овладеть умами франтов и щеголих. В заключение надо отметить, что Тереза давно пожертвовала своими роскошными длинными волосами, в пользу короткой прически а-ля император Тит — в моде было все древнеримское. Естественно, никуда не делся и красный фригийский колпак. Таким образом, в ее туалете прекрасно сочетались революционная палитра цветов и строгость одежды, приличествующая серьезности темы сообщения.

Красной нитью через доклад проходила та мысль, что дети, прежде чем принадлежать родителям, являются собственностью государства, далее шел перечень беззастенчиво заимствованных у Руссо и весьма избитых к тому времени идей о близости к природе, простоте, естественности и патриотизме — Республика добродетели готовилась взращивать новое поколение, не испорченное тлетворным влиянием как церкви, так и развратных аристократов.

Защитница преследуемых

Выступление Терезы с докладом об образовании молодежи имело большой успех, теперь даже те, кто лишь питался слухами об уме и красоте бывшей маркизы де Фонтене, могли собственными глазами и ушами удостовериться в этом. Мысленно к этим достоинствам молодой женщины обыватели прибавляли еще скабрезные эпитеты по поводу ее слишком близких отношений с самым могущественным человеком в городе. Тереза их отныне не скрывала, разъезжая с ним по городу в открытом экипаже в одеянии античной богини, т. е. короткой тунике и красном фригийском колпаке. В левой руке она держала пику, а правую клала на плечо Тальена. Однако, вскоре нелестные отзывы улетучились с языка жителей Бордо, а люди при виде этой красавицы благодарно улыбались и называли ее не иначе, как «наша Богоматерь-спасительница».

Здесь следует сделать отступление и рассказать, как свирепствовал революционный террор в других городах Франции. Тальен был не единственным представителем Конвента, направленным в очаги бунтов для усмирения. Здесь уже упоминался палач Лиона Жозеф Фуше, пригрозивший даже разрушить город.

— Все позволено тем, кто действует в духе революции! — таков был его девиз.

Головы одна за другой катились с лионской гильотины, но местным санкюлотам этот метод казни показался слишком малопроизводительным, к тому же жители соседних улиц жаловались, что кровь забивает сточные трубы и канавы, выделяя невыносимый смрад. Тогда заключенных, приговоренных к казни, стали выводить за реку Рона на равнину Бротто, где их связывали в группы по 50–60 человек, ставили перед вырытым рвом, а затем делали по ним выстрел из пушки картечью. Естественно, погибали не все, многие лишь были ранены, и солдаты добивали их штыками, дабы не тратить боеприпасы, в которых республика нуждалась для отражения интервенции нескольких иностранных государств. Затем они снимали с погибших сапоги и сваливали тела в ров. После нескольких таких операций у палачей пропало желание копать для жертв могилы, и еще живых людей сбрасывали в Рону. Таким образом было казнено около 2 000 человек, а самые красивые здания города были разрушены, но предварительно дочиста разграблены санкюлотами.

— Кровь преступников удобряет почву свободы и устанавливает власть на надежных основаниях, — объяснял эти зверства Фуше.

Экономия боеприпасов была делом первостепенной важности, и палач Нанта Жан-Батист Каррье решил воспользоваться прекрасным месторасположением города на берегах великой французской реки Луары. Тюрьмы города были до отказа забиты заключенными, арестованными иногда по совершенно смехотворным поводам (так, один из обывателей был схвачен за то, что соглядатаю из Комитета общественного спасения показалось, будто бы тот купил на рынке брюкву с целью перепродать ее затем по повышенной цене). Кормить их было нечем, из-за ужасных гигиенических условий в тюрьмах начался тиф, и было принято решение проводить так называемые «вертикальные депортации», которые местные остряки быстро окрестили «революционными крещениями». Раздетых догола и связанных людей помещали на шаланды, вывозили их на середину реки, вынимали донные заглушки и с садистским наслаждением наблюдали, как люди тонут в глубине вод. Пытавшихся спастись топили ударами штыков или весел. Позднее были изобретены зловещие «республиканские бракосочетания», когда обнаженных разнополых людей связывали лицом к лицу по двое и также бросали в воду в центре реки. Для пущей потехи подбирали самые странные пары: подростка и старуху, монашенку и известного в городе распутника, не присягнувшего республике священника и больную проститутку. По разным данным, таким образом было уничтожено от четырех до четырнадцати тысяч человек.

Против восставшего Марселя были посланы войска, которые 25 августа 1793 года взяли его штурмом. Портовый город был официально лишен своего исторического названия и отныне числился как «город без имени», несколько общественных зданий были снесены, а на гильотину отправлены 123 человека. После взятия Тулона посланцы Конвента Поль-Франсуа Баррас и Луи-Мари Фрерон жестоко преследовали участников восстания роялистов, были расстреляны без суда более 800 человек.

Тереза исподволь начала оказывать свое влияние на Тальена. Они не могли открыто жить вместе, такая демонстрация близости была бы слишком опасной, а поэтому встречались тайно по ночам (по крайней мере, для глаз жителей города, боявшихся лишний раз высунуть нос на улицу, но ничто не могло быть тайным для окружавших их соглядатаев) либо в Национальном доме, либо в ее особнячке Франклин. Тереза начала добиваться отмены смертных приговоров для тех людей, за которых ее просили их близкие. Увеличилось количество процессов в трибунале, откладываемых на неопределенный срок, свидетельств, которые «не могли быть доказаны», и обвинений, которые «не были в достаточной мере обоснованы». Некоторых заключенных вместо немедленного отправления на гильотину «забывали» в тюрьме. Терезе и ее горничной даже удалось похитить несколько охранных свидетельств, подписанных Тальеном, которые были переданы отчаянно нуждавшимся в них людям. Постепенно в особняк Франклин за помощью потянулись посетители.

В декабре 1793 года на гильотине было казнено тридцать четыре человека, в январе — 16, в феврале — 10, в апреле — 10, в мае — ни одного. А вот после отъезда Терезы из Бордо в июне были казнены 72 человека, в июле — 126. Молодой женщине было тяжело видеть ужасные процессы революционного правосудия, совершавшиеся на главной улице города. Она уговорила любовника под предлогом отладки действия механизма гильотины и заточки лезвия переместить зловещую «вдову» — одна из кличек этого орудия смерти — в крепость д'А, куда заодно перенесли приведение в исполнение приговоров революционного трибунала.

Вот как описывал свое посещение особняка Терезы в своих мемуарах граф де Паруа:

«Мой отец был арестован в Лареоле, и я в растерянности бродил по улицам Бордо, думая о его неизбежной гибели, когда кто-то заговорил со мной о Терезе Кабаррюс. Будучи художником, я придумал способ напроситься к ней с визитом: послал ей небольшой листок обнаженного купидона с пикой и красным фригийским колпаком на острие. Надеясь, что красавица благосклонно воспримет двойной смысл картинки, я подписал внизу: "À l’amour sans-culotte”[12]. Моя дерзость, должно быть, понравилась ей, ибо она очень быстро известила меня, чтобы я пришел навестить ее. Уже в передней особняка Франклин меня поразило то, что все стулья были заняты, большинство — представителями самых старинных семей Бордо. Я поделился своим впечатлением со знакомым дворянином, и он ответил мне, что недаром в городе это место называют "Кабинет помилования".

Вскоре меня пригласили войти в будуар, и во время ожидания у меня было время восхититься помещением, которое казалось обителью различных муз. Там стоял открытый клавесин с нотами, на канапе лежала гитара, а в углу стояла арфа. На мольберте располагался холст с начатой картиной, бюро было завалено письмами, бумагами и, полагаю, прошениями. Была там и библиотека с расставленными в беспорядке книгами, как будто к ним часто прибегали, и, в завершение, стояли также пяльцы с очень красивой вышивкой».

Неудивительно, что, познакомившись поближе с хозяйкой этой обители муз, граф де Паруа не скупился на комплименты:

— Ваши таланты всеобъемлющи, ваша доброта превосходит их, но ничто не может сравниться с вашей красотой.

Тереза, как всегда, проявила себя отличным режиссером-постановщиком. Хитрая женщина старалась показать, что, невзирая на все ее бравирование поведением пламенной революционерки, в сущности своей она оставалась благородной дамой утонченных вкусов, стремившейся использовать свое привилегированное положение для помощи другим. Еще один пример активного участия Терезы в ее судьбе привела в своих очень известных и правдивых мемуарах «Дневник 50-летней женщины» маркиза Анриэтт-Люси де Латур-Дюпен-Гуверне (1770–1853). В описываемый период молодая женщина оказалась в Бордо, будучи на восьмом месяце беременности и с двумя маленькими детьми на руках. Ее муж, сын военного министра, был вынужден скрываться в бедняцком квартале в доме полунищего жестянщика, родственника его слуги. В один прекрасный день ремесленник, напуганный карами, грозившими за укрывательство аристократов, пригрозил выдать его. Молодой человек выпрыгнул в окно и прибежал к Терезе. Та была настолько тронута бедственным положением молодой семьи и твердой решимостью ее главы противостоять всем невзгодам, что выпросила для них у Тальена охранное свидетельство, позволившее им отплыть в Америку.

Тереза сама проводила их, и маркиза разрыдалась, поскольку, по ее словам, «в ту пору не было ни одного жителя Бордо, который не был бы обязан жизнью либо своего родственника, либо друга нашей Богоматери-спасительнице». Она описывала ее как женщину, «излучавшую очарование, которое невозможно выразить никаким словом». Сохранилось также письмо знатной дамы, эмигрировавшей за границу, но затем вернувшейся в Париж во времена Директории и отзывавшейся о Терезе таким образом: «…она прекрасна как ангел, обладает умом, талантами, чрезвычайно добрым сердцем……она помогала всегда, когда могла, безо всякого расчета; достаточно было быть несчастным, чтобы пробудить в ней интерес…».

Естественно, влияние Терезы не могло пройти незамеченным для членов Комитета общественной безопасности, возненавидевших аристократку не только за то, что связь с ней запятнала чистоту республиканской репутации Тальена, но и за то, что она мешала им заниматься их кровавым ремеслом. Жан-Ламбер был безумно ревнив; в Терезу влюбился генерал Брюно, будущий маршал императора Наполеона, и Тальен немедленно добился его откомандирования из Бордо. Тереза ловко воспользовалась разногласиями между членами комитета, что позволило Тальену убедить Изабо (есть подозрение, что этот непоколебимый республиканец дал свое согласие не без задней мысли свалить своего коллегу), в соответствии с законом от 14 фримера о комитетах (чисто юридическое хитросплетение, которое не могло никого обмануть) распустить Комитет общественной безопасности Бордо, дабы «реорганизовать его на свой манер». В Париже этим были неприятно удивлены и немедленно потребовали разъяснений. Ответное письмо содержало следующую формулировку:

«Мы полностью согласны с вами по поводу необходимости сочетать правосудие и гуманность с несгибаемой суровостью закона; все виновные будут караться; тем временем, со своей стороны, перед невиновными, которые встречаются между задержанными, открывается возможность их выявления. Таким образом, сие представляет собой единственное решение, дабы еще сильнее воссияло революционное правосудие».

На это Париж не отреагировал никоим образом, и Изабо будто бы стал союзником Тальена. В дальнейшем стало понятно, что он вел себя таким образом, готовясь нанести своему коллеге жестокий удар позднее. Тем временем Тереза убедила любовника произвести инспекцию крепости д'А с целью улучшения условий содержания заключенных. Тот явился туда при полном параде в мундире комиссара Конвента. Как писали позднее свидетели, Тальен был потрясен. «Он, который не моргнув глазом принимал участие в сентябрьских убийствах и спокойно взирал на пронесение головы принцессы де Ламбаль на пике по улицам Парижа; который причинил столько страданий народу Бордо, зарыдал, увидев условия, в которых томились заключенные крепости д'А. Что за ирония судьбы!»

Весть о столь неординарном поступке немедленно дошла до Парижа, и в Бордо полетел суровый приказ воздержаться от подобных поступков в будущем. Тальену же предписали явиться в столицу для объяснения по поводу проявленной им «революционной слабости». 22 февраля он убыл из Бордо. По приезду в Париж ему удалось с блеском защититься в Конвенте, причем его поддержал один из наиболее видных деятелей революции Дантон вместе со своими сторонниками, так называемыми «снисходительными», выступавшими за смягчение террора. Тальена даже избрали председателем Конвента; должность эта была ротационной и чисто декоративной, исполнявшие ее лица менялись каждые 15 суток.

Тереза чувствовала, что осталась в Бордо совершенно беззащитной и пыталась всеми силами укрепить свое положение, доказать преданность революции. 4 апреля 1794 года она выступила в Национальном клубе якобинцев Бордо с «Обращением Конвенту по обязанностям гражданок». Хотя в нем и выражалось мнение, что «было бы справедливо разрешить женщинам пользоваться теми же политическими правами, которые дают жизнь всем важным решениям и социальным правам», докладчица тут же поспешно делала оговорку: «Горе женщинам, которые, игнорируя прекрасное назначение, к каковому они призваны, будут лицемерно высказывать бессмысленное желание присвоить себе преимущества мужчин, чтобы освободить себя от своих собственных обязанностей. Они лишаются таким образом добродетелей своего пола и не в состоянии приобрести добродетелей другой половины человечества». Далее Тереза высказывалась в пользу семейных ценностей, но считала, что незамужние женщины должны быть обязаны оказывать помощь во «всех священных убежищах несчастья и страданий, дабы доставить утешение и заботливый уход всем, достойным сожаления», уделяя особое внимание больным и раненым республиканцам. Доклад произвел весьма благоприятное впечатление на участников заседания, его отправили в Образовательный комитет Конвента, а там положили под сукно.

Для подтверждения революционного пыла жителей Бордо, гражданка Кабаррюс 2 апреля стала соучредителем фирмы по производству селитры (необходимого ингредиента для изготовления пороха, в котором так нуждалась воюющая республика). Вторым соучредителем, который, собственно, и занимался этим предприятием вплотную, был сын бордосского негоцианта, 14-летний Жан Мартель. Фирма отнюдь не была фикцией и продолжала успешно действовать даже после того, как соучредительница покинула Бордо.

Но Тереза не была бы Терезой, если бы не попыталась обеспечить себе надежного покровителя, полностью подпавшего под влияние ее чар. Дабы не оголять столь важный регион как Бордо, на время отсутствия Тальена в город была послана замена в лице совсем юного (ему недавно исполнилось 19 лет) Марка-Антуана Жюльена, слепо преданного республике. Для него добродетель являлась непреклонным законом, и закон этот подлежал исполнению даже ценой крови. Тереза давно отказалась от попыток соблазнить Изабо, ибо у того проявились, так сказать, нетрадиционные наклонности, и решила испробовать свои испытанные приемы на Жюльене. Она пригласила его на ужин к себе в особняк, тщательно продумав свой туалет, скромное белое платье-тунику с трехцветным кушаком. Тереза с очаровательной улыбкой предложила посланцу Комитета общественного спасения отведать херес, напиток ее родины, но Жюльен ответил, что предпочитает вино своего отечества.

Стол для ужина был накрыт в будуаре, который, как описал его граф Паруа, продуманно являл собой истинное гнездо муз. Ни обилие книг, ни зримые вещественные намеки на множественные таланты госпожи Тальен не оказали никакого впечатления на юного посланца Конвента. Ни изысканный ужин, ни прекрасное вино, ни попытка завести разговор на патриотические темы о предстоящем урожае зерна, воспитании добродетели у подрастающего поколения, производстве селитры для нужд армии и выражение восторга по поводу заботы столичных властей о сохранении завоеваний революции в провинции не смогли пробить брешь в совершенно несокрушимой стене его равнодушия. Не помог испытанный прием исполнения испанской песенки под гитару. Тереза впервые в жизни потерпела полное поражение. Позднее она узнала, что Жюльен отправил в Париж письмо Робеспьеру, в котором хвастался, что смог «устоять перед попытками гражданки Кабаррюс соблазнить меня, всеми ее светскими приманками и неописуемым сумасбродством. Ему удалось отбиться от грубых ухищрений старой и искушенной дамы, набившей руку на совращении».

Тем временем в Бордо возвратился маркиз де Фонтене, окончательно решивший уехать на Мартинику. Отношения между бывшими супругами были совершенно ледяными, но они договорились об окончательном разделе имущества. Тереза передала Жан-Жаку свои драгоценности, дабы у него были средства на первоначальное обзаведение, а он уступил ей свое имение Фонтене-о-Роз.

Снова в столице

Положение молодой женщины становилось все более шатким. Из Парижа пришло письмо от Тальена, который повествовал о кровавом безумии, овладевшим Робеспьером, выступавшим теперь и против правого, и против левого крыла в Конвенте. Гильотина в Париже работала без перерыва. По иронии судьбы, именно во время председательства Тальена в Конвенте (с 21 марта по 15 апреля) были уничтожены Дантон и его приверженцы, поддержавшие Жана-Ламбера, когда тот приехал для разбирательства по поводу своего недопустимо умеренного террора. Любовник предупредил Терезу о готовящемся указе о запрете проживания бывшим аристократам в портовых городах Франции. Ей оставался единственный выход: покинуть Бордо. Терезе удалось получить паспорт для выезда в Орлеан, но она в самом начале мая отправилась в Париж, оставив маленького сына на попечение родственников.

Прошел почти год, с ее прибытия в Бордо, но на дорогах ничего не изменилось: все те же санкюлоты, которые в лучшем случае проверяли документы, а в худшем тут же на месте вершили правосудие, все те же грабители и бандиты, все те же оголодавшие крестьяне. Терезу сопровождали двое слуг и приказчик из компании дядюшки Доминика Кабаррюса. Через три дня они добрались до Парижа, но заезжать туда не стали, ибо это было слишком опасно. Тереза направилась прямиком в Фонтене-о-Роз, где в саду распустились пышным цветом и благоухали ее любимые гортензии и розы. Присматривавший за особняком слуга вместе с новоприбывшими быстро навели порядок в комнатах, где еще не успела воцариться мерзость запустения, и хозяйка отрядила одного из челядинцев с короткой запиской к Тальену, дабы не привлекать особого внимания кишащих в Конвенте соглядатаев… Она ожидала его немедленного прибытия, но тот появился лишь через пару дней.

Тереза была неприятно поражена. Она привыкла видеть своего сожителя всегда уверенным в себе, осознающим свою огромную власть, не испытывающим ни тени страха или колебаний. Жан-Ламбер сильно изменился, в нем ощущалась какая-то несвойственная ему робость. Невзирая на яркий трехцветный костюм, он выглядел подавленным и вроде бы стал меньше ростом, сжался. Тальен даже говорить стал тише, временами оглядываясь, будто опасался подслушивания. Он рассказывал ей о речах Робеспьера, в которых за каждым словом маячила угроза гильотины как левому, так и правому флангу собрания, об овладевшем депутатами страхе, вынуждавшем их беспрекословно поддерживать любой вносимый им указ самого безумного свойства, лишь бы он гарантировал им сохранение головы на их собственных плечах. Тальен поведал ей об обстоятельствах уничтожения Дантона и его сторонников, о том, как чувствует постоянно сужающееся кольцо вокруг себя.

У Терезы как будто пелена упала с глаз. Если раньше ее подавляла и несколько восхищала грубая сила, которой за версту веяло от ее любовника, то теперь в ней возникло некоторое презрение к человеку, проявляющему такую слабость.

— Неужели в Конвенте не найдется людей, которые могли бы избавиться от этого человека? — с удивлением спросила она, когда Жан-Ламбер собрался уезжать.

— Ты слишком многого хочешь от них, — сказал Тальен, но Терезе показалось, что глаза его при этом странно блеснули.

Ей недолго было суждено наслаждаться мирным пребыванием в Фонтене-о-Роз. Мир не без добрых людей, и вскоре Терезу предупредили, что революционные власти готовят ее арест. Она покинула свой е поместье и скрывалась в Париже и пригородах, ночуя каждый раз в ином месте.

Париж потряс ее. В этом городе не осталось ничего от той веселой столицы, которую она знавала ранее. Процветали доносы, все следили друг за другом, так и ожидая подходящего повода, чтобы обвинить соседа в недостатке патриотизма или сочувствии членам разгромленных партийных группировок. Как и прежде, основным зрелищем была казнь, причем гильотину несколько раз переносили в другие места города. По вечерам открывались театры, где представляли не классические трагедии или легкие комедии, до которых был так охочи парижане, а идеологически выдержанные пьесы: «Гильотина любви», «Преступления феодализма» или «Взятие Тулона патриотами». Не ушла мода на короткие прически, но кое-кто обрезал волосы не под императора Тита, а под «жертву гильотины». Траур по казненным родственникам носить не разрешалось, и овдовевшие женщины повязывали на шею красную шерстяную нить.

В застенках террора

22 мая был выдан ордер на арест Терезы, и за ней началась настоящая охота. В ночь с 30 на 31 мая она была арестована в Версале, и ее повезли в Париж. Экипаж был вынужден объехать три тюрьмы, и везде конвоиры получали отказ: камеры каталажек были переполнены. В конце концов ее сдали в тюрьму Ла-Форс, где первым делом раздели догола и подвергли унизительному обыску в самых интимных местах в присутствии восьми мужчин, отпускавших по адресу аристократки самые гнусные комментарии. Далее Терезу заключили в одиночную камеру с зарешеченным крохотным окошком под самым потолком, предназначавшуюся для убийц и заговорщиков. На полу лежала кучка гнилой соломы, в которой было полно червей, стояли кувшин с протухшей водой и ведро для естественных потребностей, которое так ни разу и не опорожнили за все время пребывания узницы в одиночном заточении. Дважды в день в камеру приносили миску с куском хлеба, размоченным в воде. Тереза пробыла в одиночке дней десять, пока ее не перевели в общую камеру. Произошло это отнюдь не потому, что тюремное начальство смилостивилось над несчастной, но исключительно по вульгарной причине недостатка мест для более опасных противников Робеспьера.

В общей камере жизнь была не в пример более воодушевляющей, невзирая на то, что практически всем ее обитателям был гарантирован единственный выход оттуда — на гильотину. 10 июня был принят закон, согласно которому суд мог отказать в слушании аргументов защиты. Оставалось только два варианта вердикта: казнь или освобождение. Основная статья касалась снятия иммунитета с депутатов Конвента. Было очевидно, что Робеспьер намеревался в ближайшее время убрать с десяток депутатов, которые вызывали у него подозрение в нелояльности, в том числе Тальена, Фуше, Барраса, Фрерона.

В общей камере Тереза испытала новую напасть: помимо некоторого числа дам, там обитало полтора-два десятка крупных крыс, которые беспрепятственно сновали туда-сюда и делали совершенно невозможным полноценный сон. Отметины от крысиных укусов на пальцах ног Терезы сохранились до самой ее смерти. Тюремный паек был столь же отвратительным, но некоторые из надсмотрщиц, подкупленные родственниками, находившимися на свободе, потихоньку доставляли контрабандой еду и даже напитки, а также закрывали глаза на тесное общение женщин с собратьями по несчастью из мужского отделения. Терезу поразило настроение заключенных: очень немногие плакали или предавались отчаянию, подобно Розе де Богарне, напротив, блистали изысканным остроумием и вели себя в высшей степени легкомысленно. Приговоренные к казни на следующее утро свято соблюдали ритуал подготовки к собственному концу, с репетицией всех мельчайших деталей. Кто редактировал последнее слово, намереваясь произнести его перед тем, как положить голову на плаху, кто отрабатывал поклоны, которые надлежало отвесить ротозеям, собравшимися вокруг эшафота. Наиболее осведомленные внушали молодежи, что не стоит терять самообладания, дабы не вызвать осмеяния черни.

— Смерть совершенно безболезненная. Надобно закрыть глаза и подождать десять-двенадцать секунд. Сначала услышите свист ножа, затем легкое дуновение воздуха, далее — сухой удар, а потом — небытие.

Иногда, чтобы отвлечься от мыслей о смерти, заключенные развлекались, играя в салонные забавы, шарады и даже ставя небольшие пьески. Именно в заключении Тереза завязала тесную дружбу с Розой де Богарне, ставшей впоследствии супругой Наполеона Бонапарта и императрицей Франции.

Осознавая неизбежность конца, арестанты отбросили всякий стыд и совершенно разнузданно предавались любовным утехам, безо всякого различия пола, возраста, социального положения. Испить чашу жизни до дна — таков был девиз людей, осознававших свой неизбежный конец.

— Надобно спешить любить!

Как получаемые, так и отправляемые письма проходили жесточайшую цензуру, но через продажных тюремщиков узники наладили тайный, более надежный канал связи. Ни о каких чернилах и речи быть не могло, по легенде, Тереза писала записки любовнику сажей, кофейной гущей или кровью. Письма от Тальена приходили все реже и реже; из посторонних источников стало известно, что Робеспьер пытался исключить его из Клуба якобинцев.

В одно далеко не прекрасное утро, Тереза получила извещение что на следующий день она должна «предстать перед правосудием». Всем заключенным было хорошо известно, что это означает. Тереза тут же написала и отправила по тайному каналу Тальену письмо следующего содержания (оно не сохранилось, но во всех источниках излагается примерно одинаково):

«Ла-Форсе, 7 термидора года II Республики

Полицейский комиссар только что покинул камеру; он приходил объявить мне, что завтра я должна явиться перед трибуналом, или, другими словами, взойти на эшафот. Это мало похоже на тот сон, что я видела прошлой ночью: Робеспьер не существует, а двери тюрем распахнуты настежь. Но, благодаря твоей величайшей трусости, во Франции вскоре не окажется никого, способного претворить мой сон в жизнь».

Тереза всегда была твердо уверена в том, что самым действенным толчком для мужчины к действию испокон веков были слова: «Если ты меня действительно любишь…».

Ответ от Тальена не заставил себя ждать:

«Будь столь же благоразумна, сколь я мужествен».

Пока Тереза маялась в тюремной камере, группа депутатов Конвента во главе с Фуше, Баррасом и Фрероном организовала заговор. 9 термидора (27 июля) был совершен государственный переворот, в результате которого Робеспьер вместе с ближайшими сторонниками был обвинен в тирании и деспотизме и казнен даже без проведения судебного процесса. Участники заговора были потрясены тем, как население Парижа восприняло свержение своего идола, вознесенного им на положение полубога. Люди настолько устали от крови и террора, что выбежали на улицы, смеясь, обнимали друг друга. Естественно, все тюрьмы были открыты и заключенные выпущены (хотя в день падения Робеспьера вечером по инерции было казнено сорок пять человек). Впоследствии Тереза имела обыкновение говаривать:

— 9 термидора — самый прекрасный день в моей жизни, потому что гильотина была опрокинута усилием и моей ручки.

Триумф Богоматери Термидора

12 термидора Тальен лично явился в тюрьму Ла-Форс, чтобы забрать оттуда любимую женщину. Отощавшая, поблекшая, чумазая, одетая в грязные лохмотья Тереза являла собой бледную тень той цветущей жизнерадостной красавицы, с которой он два месяца назад простился в Фонтене-о-Роз. Она была немало удивлена, когда у выхода ее встретила ликующая толпа. Люди старались коснуться ее, благословляли, целовали ей руки и восторженно кричали:

— Виват, Тальен! Виват, Тереза! Наша Богоматерь-спасительница! Богоматерь Термидора! — невесть каким путем по городу после переворота разнеслась весть, что именно Тереза побудила Тальена и прочих заговорщиков на решительные действия.

Хотя за действиями участников заговора стояло исключительно желание спасти собственные головы, их почитали как избавителей народа от тирании Робеспьера и якобинцев, гнетущего страха, соглядатаев и доносов и вообще от жизни в тени гильотины. В народе проснулось бешеное желание наслаждаться радостями жизни, танцевать, безоглядно любить, гулять, болтать. 10 термидора Тальен своим громовым голосом, четко выделяя каждое слово, произнес:

— Сей день есть один из самых прекрасных дней для свободы. Республика торжествует, и этот переворот свидетельствует, что французским народом никогда не будет править подобный властитель. Присоединимся к гражданам и разделим общую радость, День смерти тирана суть праздник братства!

Население Парижа желало забыть скудные времена республики, развлекаться и наслаждаться. Столица весьма быстро приобрела большую часть своего былого блеска. Открывались новые танцевальные залы, число которых быстро перевалило за полтысячи. Встрепенулась мода, своей экстравагантностью стремившаяся разорвать тесные узы, наложенные на нее подражанием прозаическим одеждам санкюлотов. Неизвестно откуда на женщинах появились драгоценности, за которыми в разгар революции так охотилась чернь. Оказалось, что кое-кто — ловкачи, скупавшие национализированные поместья, спекулянты, поставщики армий, содержатели игорных домов в Пале-Рояле, открытых чуть ли не круглые сутки, — обладали огромными суммами денег, и теперь испытывали непреодолимое желание швырять их на ветер. Если ранее быть богатым считалось постыдным, теперь желание мотать деньги, пуская пыль в глаза, почиталось совершенно естественным. У многих проснулся вдруг интерес к занятию делишками по большей части весьма сомнительного свойства. Люди, пришедшие теперь к власти во Франции, Баррас, Фрерон, Фуше и Тальен, не стеснялись торговать как попустительством в отношении подобных личностей, так и полным молчанием по поводу явно противозаконной деятельности оных.

Якобинцы были еще очень сильны и оказывали большое влияние на население. Именно тогда под руководством Фрерона в Париже возникло движение так называемой «золотой молодежи» (если уж быть точным, это выражение переводится с французского как «позолоченная молодежь»), нацеленное на то, чтобы покончить с якобинцами и санкюлотами, к которым они питали лютую ненависть… Их также называли «мюскадены» из-за запаха употребляемых духов, в которых ощущалась сильная струя мускуса.

Если раньше модно было плебейское опрощение, то ныне молодые люди, в основном отпрыски парижан из низших слоев буржуазии, преследуемых дворян и дельцов, обогатившихся на поставках в армию, стремились вернуть вежливость, учтивые манеры, возродить вкус к изысканной одежде. Одетые в утрированно модные костюмы (доведенный до крайности последний крик английской моды) — фраки и панталоны, облегающие как перчатка, шейные платки, завязанные с изощренной сложностью, волосы, уложенные сзади в косу, с повязкой из траурного крепа на руке, как у родственников гильотинированных, — они вооружались деревянными дубинками и кучками расхаживали по городу, избивая якобинцев и санкюлотов. У них был свой гимн «Пробуждение народа», одно время чуть ли не превзошедший по популярности «Марсельезу». Они же изобрели новое приветствие при встрече «а-ля жертва террора»: резкое выдвижение головы вперед, как будто шею перерубает нож гильотины.

Через три месяца после термидорианского переворота Тереза Тальен, в сопровождении отряда мюскаденов явилась к Якобинскому клубу за час до начала заседания и самолично заперла его двери, а ключ передала в Конвент. В Лондоне премьер-министр Уильям Питт-младший, узнав об этом поступке, воскликнул:

— Сия женщина способна закрыть врата ада!

Первым же действием Терезы после выхода из тюрьмы было послать за своим сыном Теодором, оставшимся под опекой родственников в Бордо. Далее она добилась освобождения своих сокамерниц по тюрьме Ла-Форс. Тереза и дальше продолжала оказывать через Тальена свое влияние на решения Конвента: постановление об амнистии для участников контрреволюционного мятежа в Вандее, уничтожение революционного максимума (установленного твердого уровня цен и рабочих тарифов), разрешение вернуться в страну эмигрантам и священникам, не присягнувшим республике. Не сказать, чтобы это прошло для нее даром. В Конвенте депутаты-якобинцы называли ее не иначе как «новой Марией-Антуанеттой» и утверждали, что «общественное мнение создается в будуаре Кабаррюс». Ее положение супруги бывшего аристократа и дочери испанского банкира (отца Терезы к тому времени уже выпустили из заключения и даже даровали ему титул графа) привело многие досужие умы к заключению, что она является не более и не менее как доверенным лицом испанского короля Карла IV (напоминаем, что Франция находилась в состоянии войны с Испанией). Это заключение пошло курсировать в народе в виде слухов, что Тереза является агентом монархистов, которые после падения Робеспьера стремятся при поддержке испанского двора к возрождению старого режима и королевской династии на троне. Более того, эта Богоматерь термидора, добившись освобождения из острогов и темниц злонамеренных аристократов, усиленно поддерживает тайные связи с испанским послом и масонскими ложами, имея целью организовать монархический заговор. В ту пору слово «монархист» было синонимом слова «контрреволюционер» или «предатель», а гильотину никто и не думал убирать с одной из главных площадей Парижа, ибо Большой террор сменил террор термидорианский. Один из депутатов прямо обвинил Тальена в том, что он «является одним из мошенников, которые пообещали наши головы своим наложницам». В конце концов дело дошло до того, что Тальен был вынужден просить слова на заседании Конвента, дабы выступить в защиту Терезы. В начале 1795 года его речь была напечатана в газете «Ле Монитёр».

«Для представителя народа трудно говорить о самом себе перед большим собранием. На этом заседании говорю о женщине. … Говорю о дочери графа Кабаррюса. Ладно, заявляю, перед моими коллегами, перед народом, слушающим меня и всем светом, что эта женщина — моя жена[13] (аплодисменты). Я знаю ее восемнадцать месяцев, познакомился с ней в Бордо; как ее невзгоды, так и ее добродетели заставили меня оценить и полюбить ее. Возвратившись в Париж во времена тирании и угнетения, она подверглась преследованиям и была заключена в тюрьму. Посланец тирана навестил ее и сказал ей: "Напиши, что знаешь Тальена как неблагонадежного гражданина, и тебе дадут свободу и заграничный паспорт". Она отказалась от этого подлого поступка и вышла из темницы лишь 12 термидора. Среди бумаг тирана была найдена запись, которая отправляла ее на эшафот. Вот, граждане, та, которую я взял себе в жены (аплодисменты)».

Трудно сказать, почему Тереза все-таки решилась связать свою жизнь с Тальеном на законной основе. Возможно, ее подтолкнула к этому четырехмесячная беременность, возможно, она, как всегда стремилась оставаться в среде могущественных и сильных людей. Но уже тогда чувствовалось, что Тальен, один из героев, освободивших Францию от кровавого тирана, постепенно превращался в личность, неудобную для верхушки страны. Ничем нельзя было смыть ни участие в сентябрьских убийствах, ни кровь казненных в Бордо. Тереза, похоже, ощущала это, и потому по ее указанию был составлен чрезвычайно подробный и жесткий брачный контракт, как будто уже предусматривавший вероятность развода: за ней сохранялось все ее имущество. Но это осталось за кулисами, а с виду она жила беззаботной, полной удовольствий жизнью одной из первых дам Парижа, по своему обычаю следуя моде и создавая ее. В романе выдающегося французского писателя Анатоля Франса «Жажда богов», изумительным образом воссоздавшего атмосферу эпохи революции, одна из героинь, актриса Роза Тевенен, любовница пройдохи, разбогатевшего на поставках армии камыша вместо сена, подмоченного овса и сапог с картонными подошвами, жалуется подругам:

«Ужасно… Я хотела дать бал на этой неделе, но все скрипачи приглашены за три недели вперед. У гражданки Тальен танцуют каждый вечер».

После освобождения из заключения она и Тальен поселились в большом особняке поблизости от Елисейских Полей под названием «Ла Шомьер»[14]. Тогда здание стояло в окружении плодовых садов и к нему вела сельская дорога — теперь это авеню Монтеня. В оформлении сего «сельского домика» хозяйка пошла по стопам уже всеми забытой королевы Марии-Антуанетты с ее версальской «деревушкой»: здание было искусно покрашено таким образом, как будто кирпичи были покрыты трещинами, а кое-где даже местами и слегка выкрошились, деревянные части строения якобы чуть-чуть тронула гниль, соломенная крыша поросла зеленым мхом, по стенам ползли вьющиеся растения — идеи Руссо о близости к природе и простой деревенской жизни еще сохраняли свою силу. Однако внутри царила невиданная роскошь обстановки. В камине всегда, даже в июле, горело пламя, создавая в доме негаснущий дух гостеприимства и уюта. Впрочем, огонь выполнял и чисто утилитарную функцию, позволяя женщинам одеваться по последней моде без опасения пасть жертвой «муслиновой» болезни — так называли в то время простуду. Подцепить ее было несложно, ибо в моде были легчайшие платья-туники из газа или прозрачного муслина с чрезвычайно смелыми декольте и разрезами до бедра. Наиболее отважные женщины надевали их либо на мокрую исподнюю сорочку, чтобы лучше обрисовывалась фигура, либо вообще пренебрегали нижним бельем. На ногах красовались римские сандалии, оплетавшие ногу узкими ремешками и также не способствовавшие согреванию организма. Но женщины шли на все, лишь бы не прослыть отсталыми ретроградками, возникло целое племя модниц под названием «удивительные»[15]. Мужчины, проявлявшие столь же стойкую приверженность новым тенденциям, получили прозвище «невероятных»[16].

На приемах Терезы толпились люди самого разного свойства: остатки титулованной знати, неизвестно каким образом избежавшие гильотины, постепенно возвращавшиеся из дальних стран эмигранты, новые восходящие светила политики типа Поля-Франсуа Барраса, дельцы, способные, как казалось, делать огромные деньги из воздуха, представители богемы, такие как популярный композитор Луиджи Керубини, художники, актеры. Интеллектуальным украшением салона была возвратившаяся из эмиграции мадам де Сталь; чрезвычайно женственным и совершенно чуждым умственным упражнениям — подруга Терезы по заключению, вдовая виконтесса де Богарне.

Естественно, очертеневшие от республиканской суровости люди изголодались по модной одежде настолько, что сильно перегнули палку. Во Франции всегда было полно щеголей, но после термидорианского переворота появилась прослойка молодежи, которая будто старалась бросить вызов обществу. Экстравагантность туалетов «удивительных» и «невероятных» превосходила все мыслимые границы, доходя до нелепости.

Обычно у мужчин это был короткий жилет до середины груди, тогда как панталоны из светлой замши, туго обтягивавшие тело, доходили почти до груди. Сверху надевался фрак с преувеличенно высокими плечами и широченными лацканами, закрывавшими половину груди, воротником, настолько высоким, что закрывал уши. Огромный шейный платок завязывался неимоверно сложным образом. Костюм «удивительной» в общих чертах был описан выше. Благородные линии прядей волос под императора Тита сменила вычурная прическа «под дикобраза». Не стоит думать, что данное животное играло во Франции какую-то особую роль, напротив, оно было вполне уважаемым и даже являлось символом дома герцогов Орлеанских. Отдельные короткие пряди обрабатывались таким образом, что стояли дыбом и смахивали на иглы дикобраза, причем щеголяли такой прической не только мужчины, но и женщины.

Чисто внешних отличий от презренной черни этим франтам показалось мало, и они сделали попытку выделиться также своей речью. В большой моде было подражание весьма специфическому английскому произношению, но, прежде всего, следовало удалить ненавистный звук «р», ибо именно с него начиналось проклятое слово «революция». Отсюда возглас восторга подобного фата при виде привлекательной женщины звучал следующим образом:

— Что за п'ек'асное тво'ение, я п'осто уми'аю от ст'асти!

Естественно, никто не мог затмить неотразимую хозяйку дома, которая одевалась по рисункам художника Карла Верне (1758–1836). Как писал в своих воспоминаниях композитор Даниэль-Франсуа Обер, «она несла с собой день и ночь — день для себя, ночь для других». Фригийский колпак был предан забвению, но мода еще не приняла окончательного решения по головным уборам. Однако надо же было чем-то прикрыть стриженые волосы, слишком напоминавшие о тюрьме Ла-Форс, и Тереза остановились на промежуточной мере — париках. Модница меняла их как перчатки, появляясь чуть ли не каждый день в «новых волосах» всех возможных цветов — белокурых, голубых, лиловых, черных как вороново крыло. Пресса в один голос порицала это ужасное поветрие — ведь парики изготавливались из волос людей, приговоренных к гильотине, их отрезали перед тем, как посадить жертву на тележку смерти.

Что касается туалетов, то мадам Тальен часто надевала трико телесного цвета и поверх лишь легкую тунику из прозрачной ткани с разрезами, позволявшими видеть до бедра во всей ее красе ногу, украшенную золотыми браслетами. Тереза выряжалась то под богиню мудрости Минерву, посадив себе на плечо сову, которая с перепугу от яркого света таращила круглые глаза и беспорядочно взмахивала крыльями. То она изображала Диану, богиню охоты в пятнистой шкуре, с одной обнаженной грудью и околососковым пространством, покрытым крошечными луговыми цветами. Еще смелее был образ предводительницы амазонок, когда обнажены были обе груди, кое-как прикрытые перевязью, на которой болтался колчан со стрелами. Образ весталки, жрицы древнеримской богини домашнего очага Весты, требовал длинных, иссиня-черных волос длиной до пояса. Являясь царицей Савской, Тереза украшала пальцы ног 6 перстнями с сапфирами, рук — 8 перстнями, нанизывала на руки 18 браслетов, а волосы поддерживала подвязкой, сплошь усыпанной рубинами.

— Хочу замаскировать следы от укусов крыс в тюрьме Ла-Форс, — как бы оправдывалась она, намекая на перенесенные в заключении мучения. Совсем нелишне было лишний раз напомнить окружающим о своих страданиях во времена террора. Тереза с удовольствием каждодневно наглядно убеждалась в том, что стала царицей моды, ее копировали, ей подражали женщины всех возрастов, рискуя собственным здоровьем и бросая вызов «муслиновой» болезни. Чтобы хоть как-то обезопасить отважных прелестниц, художники привлекли такие элементы античных туалетов как гиматии и паллы[17], которые под влиянием стиля классицизма превратились в легкие шали с орнаментальной каймой. Но самый замечательный комплимент Терезе происходил от великого знатока людей вообще и женщин в частности министра Талейрана:

— Невозможно быть более роскошно раздетой!

И в любом образе за ней плыло облачко пьянящего аромата цветов померанца.

Крушение революционного союза

17 мая 1795 года, когда Тереза восседала в ложе театра Фейдо, у нее начались схватки, и через некоторое время на свет появилась дочь Тальена. Крестной матерью младенца стала близкая подруга матери, вдовая виконтесса Роза де Богарне, а потому девочку окрестили Роза Термидор Лора Жозефина. Ребенок не оказал благотворного влияния на семейную жизнь супругов Тальен; день ото дня она подвергалась все большим испытаниям, отнюдь не способствовавшим ее устойчивости. В то время как Тереза блистала в обществе и слыла несомненной законодательницей моды, положение Жана-Ламбера в политике становилось все более шатким. Термидорианский переворот так и остался наивысшей точкой его карьеры, о чем он регулярно напоминал гостям в салоне жены, в сотый раз пересказывая в лицах со всеми уже известными и поднадоевшими подробностями события 9 термидора. К тому же он был неотесан, малообразован и выглядел нелепо рядом со своей ослепительной женой. Тальен все реже выступал на заседаниях Конвента, и в широкой публике поговаривали о том, что республика идет неизвестно в каком направлении, потому что у ее кормила стоят посредственные люди типа него. Ропот в народе лишь усилился после лишений исключительно холодной зимы 1794/5 года.

Хотя жизнь Терезы теперь стала бесконечной вереницей балов, посещений театров и приемов, она никогда не переставала творить добрые дела. К ней шел непрекращавшийся поток прошений самого разного рода, как от аристократов, желавших возвратиться эмигрантов, так и от людей низкого звания. Она использовала не только возможности Тальена, но и своих многочисленных влиятельных знакомых и поклонников, направляя к ним просителей и настоятельно ходатайствуя не отказать в исполнении их просьб. Как писал в своих воспоминаниях депутат Антуан Тибодо, «ее царствование [в обществе] осушило много слез, насколько мне известно, сие никому ничего не стоило». Не существует ни одного свидетельства, что она брала деньги за свое содействие. Притом Тереза, истинная дочь своего отца, любила деньги, но, как отметил один из ее современников, «она любила деньги не как таковые, но за удовольствия, каковые можно было купить за оные».

Как-то влиятельный политик Баррас представил ей молодого, очень худого, болезненного вида длинноволосого мрачного молодого офицера, глаза которого, однако же, горели каким-то особенным блеском. Это был бригадный генерал Наполеон Бонапарт, отличившийся при взятии Тулона, где и познакомился с Баррасом. После этого героического эпизода он был назначен командующим артиллерией войск, действовавших в Италии. Вскоре все прочие генералы Итальянской армии, раздраженные его дарованием и независимой манерой держаться, добились того, чтобы его послали в мятежную Вандею. Наполеон ненавидел гражданскую войну и помчался в Париж, где выяснил, что, в довершение ко всему, его вместо артиллерии назначили в пехоту. Он попытался хлопотать об отмене этих несправедливых назначений, но председатель военного комитета даже не пожелал выслушать его доводы.

В течение нескольких месяцев ему пришлось оставаться в Париже без службы и средств к существованию (он питался всего один раз в день на 25 су), безуспешно обивая пороги военного ведомства. Ему подсказали, что будь он одет в приличную форму а не в обноски, хранившие на себе еще следы боев за Тулон, его хлопоты оказались бы более успешными. Прослышав о доброте гражданки Тальен, Бонапарт попросил Барраса ввести его в дом этой благодетельницы. Он обратился к ней с просьбой помочь ему обзавестись мундиром, по крайней мере, хотя бы новыми панталонами. Тереза направила его к начальнику по хозяйственной части 17-й дивизии Лефевру, снабдив запиской, в которой настоятельно ходатайствовала обеспечить подателя приличным мундиром. Через несколько дней Наполеон появился в ее гостиной, полной гостей, в новом, с иголочки, мундире, и она громко крикнула ему через весь салон:

— Ну, вот вы и получили свои панталоны!

Присутствующие разразились громким смехом, и можно предположить, что Наполеон испытал в этот момент не самые приятные ощущения. Тем не менее, он регулярно обедал у Терезы, о чем писал в письмах своей невесте, Дезире Клари. Ходили слухи (некоторые историки утверждают, что впоследствии их искусно распускала сама Тереза), будто она облагодетельствовала его не только мундиром. Но, зная нюх хозяйки дома на людей сильных и незаурядных, нельзя считать эти толки не имевшими основания.

Тереза тем временем решила несколько укрепить пошатнувшуюся репутацию мужа и замыслила сложную интригу, которая смогла бы обеспечить резкий поворот в его карьере. В темнице скончался малолетний так называемый Людовик ХVII, сын казненного короля, и тогда его дядя, носивший титул графа Прованского, находившийся в эмиграции, объявил себя королем в изгнании Людовиком ХVIII. В силу ряда причин, о которых распространяться здесь не стоит, граф Прованский сумел сделать себя весьма непопулярным, и даже его сторонники стали подумывать о замене этого претендента на престол другой кандидатурой. Тереза с некоторых пор начала исповедовать промонархические настроения. Как известно, в ее родной Испании правила династия младшей ветви Бурбонов, и ей пришла в голову мысль посадить на трон в случае реставрации монархии кого-нибудь из отпрысков испанского королевского дома. Тальен потихоньку начал сеять в головах своих коллег-депутатов сомнения по поводу пригодности графа Прованского для реставрации монархии, но зоркий глаз народа тут же заметил эти попытки, и по городу опять поползли слухи о шпионке, супруге депутата Конвента, а ее мужа стали называть «ласковой собачкой Терезы Кабаррюс».

Карьера Тальена теперь шла по нисходящей и последующие события лишь убыстрили его падение. 23 июня 1795 года при поддержке английского флота произошла высадка сторонников монархии в бухте Киберон в Бретани. Республика направила туда 25-тысячный корпус во главе с лучшим генералом Гошем, а в качестве комиссаров Конвента — Тальена. К 20 июля предприятие монархистов потерпело полное поражение; Жан-Ламбер имел неосторожность пообещать сдавшимся в плен участникам высадки помилование. Однако по законам того времени это было невозможно, и по решению военно-полевых судов были расстреляны более семисот человек. Руки Тальена вновь оказались обагрены кровью.

Бал жертв

Тем временем Тереза решила отпраздновать первую годовщину переворота 9 термидора и устроила грандиозный так называемый «Бал жертв». Было бы несправедливо приписывать ей честь изобретения подобных мероприятий, они зародились уже порядочное время назад. Сначала их устраивали на кладбищах, рядом с погостами или в заброшенных тюремных зданиях. Принимать участие имели право лишь те, у кого ближайшие родственники погибли на гильотине. Если на балу ожидалось много избранных гостей, то народ попроще опускался до того, что шел на подделку документов, лишь бы побывать в среде сливок общества. Хозяйки модных салонов старались перещеголять друг друга в изобретательности. Например, одна покрыла пол зала красной тканью, которая колыхалась, образуя нечто вроде волн — это достигалось посредством хорошо рассчитанной работы мощных мехов. У гостей же создавалось впечатление, что они идут по морю крови. На ужин подавали исключительно требуху, приготовленную искусными поварами так, что пальчики оближешь, причем оркестр играл похоронный марш. Десерт же являл собой изобилие фруктов и сладостей исключительно красного цвета. Как правило, гости были облачены в глубокий траур, шеи дам украшала лишь красная нить. Впрочем, Тереза и здесь ухитрялась не отступать от своего принципа обнажаться как можно сильнее. На один из таких балов она явилась в костюме Гекаты[18], закутанная в тяжелую черную накидку. Однако, когда гостья сбросила ее, оказалось, что тело дамы облачено всего лишь в тончайшую светло-серую прозрачную ткань, имитировавшую паутину.

Тереза, как всегда, тщательно продумала оформление своего дома. В прихожей на стенах были развешены массивные решетки с тюремных окон, на полу лежали цепи с кандалами, по углам свалены кучи грязной соломы, из которых выглядывали весьма реалистично исполненные чучела крыс. Для пущей потехи они были привязаны к веревочкам, за которые дергали невидимые слуги, наводя таким образом непритворный испуг на прибывавших дам. Небольшой оркестр играл «Реквием» Баха. Когда в прихожей собралось достаточное количество гостей, появилась хозяйка, разодетая в белоснежное платье из муслина и с великолепными жемчугами на шее, руках и в волосах. Среди приглашенных дам пронесся легкий ропот: они в своих траурных одеяниях меркли по сравнению с этой красавицей, буквальным образом излучавшей свет. Слуги распахнули двери в гостиную, залитую сиянием множества свечей, отражавшихся в настенных зеркалах — сущий рай после тюремного ада! Пространства между зеркалами были затянуты белым тюлем, усыпанным серебряными звездами. Оркестр, более многочисленный, нежели в прихожей, заиграл «Весну» Вивальди. Слуги разносили на серебряных подносах бокалы с шампанским.

После этого гости перешли в столовую, где были подготовлены два десятка круглых столов и два огромных — один с холодными закусками, второй с десертом. Если гостиная была оформлена в сочетании белого с серебром, то трапезная переливалась белым с золотом. Повара постарались на славу. Все блюда имели золотистый оттенок: куры, начиненные фуа-гра, рис с шафраном, яйца в соусе с мадерой, фазаны, паштеты и тому подобное. Десерты также удовлетворяли самым изысканным капризам: суфле на арманьяке, мусс из абрикосов, пирожные с апельсинами, различные фрукты, покрытые золотистой сахарной корочкой. Оркестр играл нежные мелодии Моцарта. Так Тереза символически представила переход от ига Большого террора к радостям мирной жизни после переворота 9 термидора.

Она уже с трудом переносила общество Тальена, который, видя, как бывшие друзья по заговору потихоньку отделываются от него, с горя начал попивать, распускать руки и терзать ее своей безумной ревностью. Тереза потом рассказывала, что муж даже угрожал убить ее. Кроме того, его донимали денежные заботы. В Бордо он путем вымогательств у местных аристократов и буржуа составил себе не особенно большое состояние, которое быстро растаяло в Париже вследствие расточительного образа жизни супругов. Подобно некоторым посетителям салона своей жены, он пустился в рискованные операции, надеясь поймать золотую рыбку в мутных революционных водах, но, действуя и неосмотрительно, и слишком безрассудно, потерял все, после чего принялся занимать деньги у ростовщиков под гигантские проценты и окончательно запутался в долгах. У Терезы еще оставались кое-какие свои деньги, и она решила расстаться с мужем-неудачником. Живописная «Хижина» близ Елисейских полей уже не соответствовала ее запросам, буколические мотивы начали выходить из моды, и она переехала в особняк на Шоссе д'Антен, новом фешенебельном районе столицы. Ее перестало устраивать положение жены одного из авторов переворота 9 термидора, окончательно растерявшего свою славу, ибо к ней начал проявлять неприкрытый интерес, пожалуй, самый могущественный деятель термидорианской реакции Поль-Франсуа Баррас.

Кто пожинает плоды революции

Широко известна формула выдающегося немецкого политика князя Отто фон Бисмарка: «Революции замышляют идеалисты, осуществляют фанатики, а их плодами пользуются проходимцы». Судьба Барраса является самой яркой иллюстрацией этой истины.

Он родился в Провансе, в старинной дворянской, но обедневшей семье. В молодости виконт Поль-Франсуа поступил на службу во флот, которая для него обернулась двумя военными походами в Индию. Там ему довелось, проявив незаурядное мужество, принять участие в сражениях против англичан и даже побывать у врага в плену. Поговаривали, что именно во время этих походов молодой офицер приобрел «сомнительные наклонности». Надо полагать, на него произвела сильное впечатление неограниченная власть и сказочно роскошная жизнь местного индийского магараджи, ибо с тех пор целью его существования стало неограниченное стремление к наслаждениям, которое можно было удовлетворить сполна, лишь имея в своем распоряжении огромные деньги. Вот к обладанию ими Баррас и стремился всю свою жизнь, став скопищем всех пороков — алчности, цинизма, распутства, подлости и исключительной продажности.

Вернувшись на родину, он чуть было не попал в Бастилию, ибо в приступе негодования пригрозил ударить военного министра, отказавшегося выслушать его доклад о полной непригодности некоторых офицеров в ходе заморской кампании. Будучи уволен из армии, Баррас влачил неприметное существование, зарабатывая на жизнь игрой в карты, причем, как уверяли его партнеры, был крепко на руку нечист. Он сдружился с некоторыми глашатаями «новых идей» и стал одним из первых членов Якобинского клуба. Присутствуя при падении Бастилии в 1789 году, Баррас был поражен тем, что ни один из четырех полков, расквартированных поблизости, даже не сделал попытки защитить эту цитадель королевской власти. Его политические взгляды настолько встревожили мать, что она настояла на его возвращении в Прованс, подыскав ему богатую невесту с устойчивыми монархистскими взглядами, причем семья жениха даже закрыла глаза на ее недворянское происхождение. Однако остепенить сына с помощью брака не удалось, ибо оказалось, что обещанные за девицей 70 000 ливров подлежали выплате лишь после смерти ее дядюшки, а тот явно не спешил покидать земную юдоль. Тут в Париже весьма кстати активизировалась борьба революционных фракций, и Баррас поспешил в столицу, усмотрев в этих событиях огромные возможности, открывавшиеся для него. Жена, преданная монархистка и верная дочь церкви, не пожелала последовать за ним.

В 1792 году он избирается депутатом Конвента от департамента Вар, голосует за казнь короля. Баррас умел произвести впечатление на гражданских коллег своими рассуждениями о военных операциях выдающихся полководцев, рассказами о своих боевых похождениях, а потому завоевал репутацию рубаки-офицера, который не остановится ни перед чем для окончательного уничтожения контрреволюционной нечисти. Его направляли в качестве комиссара для подавления волнений в Нижних и Верхних Альпах, Тулоне и Марселе, о чем было упомянуто выше, правда, никому не было ведомо, сколько денег он выманил угрозами у этих самых мятежных контрреволюционеров, стремившихся любой ценой сохранить себе жизнь. Самой беззастенчивой по наглости операцией, которую провернул Баррас, была доставка им из Марселя в Париж восьмисот тысяч ливров казенных средств. Однако вместо денег он сдал управляющему финансами Республики П.-Ж. Камбону составленный по всей форме и подписанный местными властями протокол, что на дороге, пролегавшей по болотистой местности, экипаж опрокинулся и трясина поглотила опечатанные ящики с казной. После этой сомнительной истории Робеспьер стал относиться к нему с нескрываемым подозрением, и Баррас, не без колебаний, принял участие в перевороте 9 термидора 1794 года.

Он стал членом Комитета государственной безопасности, в феврале 1795 года — председателем Конвента и, будучи настоящим сибаритом, использовал все свои неограниченные возможности для того, чтобы сполна наслаждаться радостями жизни. Баррас выделялся чрезвычайно импозантной внешностью, был умен, образован, обладал отличными манерами и прекрасным вкусом. Трудно сказать, кто привлекал его больше, красивые утонченные дамы или смазливые отпрыски[19], которые не переводились в штате его секретарей и обслуги породистых скакунов на конюшне. Вскоре после переворота 9 термидора его официальной любовницей стала вдова Роза де Богарне, на содержание которой он не скупился. Баррас также исполнил свою мечту и приобрел роскошное имение Гробуа, ранее принадлежавшее брату казненного короля, графу Прованскому, с огромными охотничьими угодьями, великолепным парком и небольшим замком, полным легенд об его исторических обитателях.

Тем временем монархисты, не оставившие надежд на восстановление королевской власти во Франции, 11–13 вандемьера (3–5 октября) 1795 года подняли в Париже мятеж, и Конвент поручил Баррасу командовать правительственными силами. Тот возложил руководство военными операциями на плечи генерала Бонапарта, который 5 октября подавил мятеж умело спланированным пушечным обстрелом. 31 октября Барраса избрали одним из пяти членов нового правящего органа, Директории, в которой он будет играть по сути главенствующую роль. Вандемьерский мятеж положил конец политической карьере Тальена: хотя он и стал членом Совета пятисот, но там на него смотрели либо как на палача времен Большого террора, либо как на изменника, предающего всех и вся. Подачка от бывших соратников выглядела жалкой милостыней, ибо Жан-Ламбер получал двадцать восемь франков жалования в день, тогда как Тереза щеголяла в париках ценой восемь тысяч франков.

Баррас же вел вполне королевский образ жизни, поселившись в Люксембургском дворце, куда входил меж рядами стоявших навытяжку гвардейцев, исполняя свои парадные функции в роскошном ренессансном одеянии, перегруженном золотым шитьем, кружевами и перьями, созданном по рисункам все того же поклонника старины, художника Давида. Как человек утонченного вкуса, он считал этот костюм гротескным, а потому обычно предпочитал одежду военного типа. Самый могущественный человек Франции должен был иметь подле себя самую красивую женщину столицы, и Тереза очень быстро воцарилась на этом месте. Поначалу она делила его с Розой де Богарне, своей лучшей подругой, что было вполне в порядке вещей во французском обществе. Широко известна историческая карикатура, которую распространяли по Европе зловредные англичане, где Баррас, развалившись на диване, наслаждается видом танцующих перед ним обнаженных Розы и Терезы. Но Поль-Франсуа предпочитал женщин сильных и остроумных, слишком женственная и чувствительная вдова Богарне, к тому же совершенно бездумно мотавшая деньги, быстро надоела ему, и он отделался от нее, поспособствовав браку Розы с Наполеоном Бонапартом.

Зато Тереза была вполне под стать ему, она устраивала блестящие празднества в своем доме, Люксембургском дворце и поместье Гробуа. Хотя законная жена Барраса по-прежнему истово ходила ко всем церковным службам в далекой провинции, по-видимому, у Терезы были какие-то более серьезные намерения, нежели пребывание в фаворитках могущественного человека. В конце февраля 1797 года она затеяла бракоразводный процесс с Тальеном, невзирая на все его тщетные потуги к примирению.

Этот год вообще выдался неудачным для Терезы. Мануэль Годой, знаменитый фаворит королевской четы Испании, вознамерился посадить на трон Франции короля из испанской, младшей ветви династии Бурбонов. Он привлек к этой затее отца Терезы, Франсиско Кабаррюса, которого задумал отправить послом Испании в Париж. Тереза попыталась добиться от Директории согласия на назначение отца. Против этого выступил министр иностранных дел Талейран, сославшись на статью закона, запрещавшую уроженцам Франции являться дипломатическими представителями зарубежных государств в Париже. Граф Кабаррюс оставил мечты о дипломатическом поприще и был в утешение назначен министром финансов при короле Карле. Во Франции же посредничество Терезы расценили как «непереносимое вмешательство любовницы Барраса в государственные дела», и она получила в свой адрес ряд весьма язвительных памфлетов, где ее неприкрыто называли первой шлюхой Парижа. То ли по этой причине, то ли по иной другой, но 20 декабря 1797 года Тереза разрешилась от бремени мертворожденным сыном. Вряд ли эти неудачи прошли для нее бесследно. Во всяком случае, виду она не подавала, разъезжая по Парижу в роскошном экипаже, полураздетая и увешанная драгоценностями, как и прежде, задавая тон модницам.

Пользуясь своим положением, Тереза продолжала оказывать благодеяния, большинство ее сохранившихся писем написаны не родственникам и знакомым, а «нужным» людям с просьбой оказать тот или иной вид помощи подателю. Благодетельница помогала без различия жертвам различных партий и течений, руководствуясь девизом «Забыть ошибки, простить несправедливость». Тереза считала, что добрые дела охранят ее от нападок людей, исповедующих самые различные политические взгляды. Однако со временем она стала замечать, что нередко в народе наряду с криками «Да здравствует Богоматерь-спасительница!» стали раздаваться возгласы «Да здравствует Богоматерь сентябрьская!». Это неприятно поразило ее. Для всех, кто жил в те трудные времена, сентябрь 1792 года стал синонимом бессмысленного ужасного кровопролития, развязанного в тюрьмах Парижа, одного из ужаснейших эпизодов революции, в котором принимал активное участие Тальен. Тереза осознала, что ей надо окончательно порвать все узы, связывавшие ее с мужем. Тальен также понимал, что превращается в настоящего отщепенца, и ему по крайней мере на время следует убраться из Франции. В то время Наполеон готовился к своему египетскому походу и, по просьбе Терезы, включил Жана-Ламбера в штат гражданских лиц, сопровождавших экспедиционный корпус.

Le petit gringalet[20], как многие чины Директории все еще продолжали презрительно отзываться о Наполеоне Бонапарте (но уже не вслух), блестяще провел итальянскую кампанию, оказал самое духоподъемное воздействие на массы и сильно пополнил кошельки всякого рода спекулянтов, промышленников и торговцев, связанных с поставками в армию, а также военных, самым беззастенчивым образом грабивших завоеванные земли. Бешеные деньги только способствовали распущенности и погоне за наслаждениями и роскошью, столь характерными для ненавистного «старого режима». При проходе по великолепно украшенным и меблированным гостиным Гробуа, где танцевали, играли в карты и отчаянно флиртовали разодетые в пух и прах гости, Терезе иногда казалось, что она переносится на пятнадцать лет назад, и, за исключением туалетов приглашенных, ничто не изменилось. Ах, как был прав Талейран, который со своей циничной усмешкой промолвил:

— Моя дорогая, чем больше изменяются вещи, тем больше они остаются тем же, чем были.

Но она уже не могла существовать без этих бесчисленных празднеств, которые устраивала, тщательно продумав все мелочи, этой жизни среди декораций и туалетов по последней моде. Эта манера любовницы мотать деньги с поистине неистощимой фантазией начала раздражать Барраса. Он решил отделаться от нее, заявив во всеуслышание:

— Тереза стала слишком дорогой роскошью для меня.

Смена декораций

И Баррас «переуступил» ее одному из нуворишей из числа наиболее видных дельцов Директории, Габриэлю-Жюльену Уврару (1770–1846). Во времена революции он сделал большие деньги на производстве бумаги, вложил их в колониальную торговлю, а затем подключился к военным поставкам. Уврар был женат, но супруга не пожелала переезжать из родного Нанта в Париж, и он вел вполне холостяцкую жизнь, обеспечив блестящее образование своему сыну-первенцу. Разумеется, Тереза ослепила его так же, как и всех подобных ему скоробогачей, полагавших, что за хорошие деньги можно заполучить себе любую женщину.

Ларевельер-Лепо, один из пяти директоров, рассказал в своих мемуарах, как Баррас провернул это циничную операцию. Он обязал Уврара содержать Терезу и впредь удовлетворять все потребности этой столь расточительной дамы. Дабы делец согласился на эти условия, Баррас сделал его в 1798 году генеральным поставщиком флота и дал ему недвусмысленно понять, что в противном случае финансист ставит под угрозу свои темные делишки по снабжению армии, не исключая проверок по источникам происхождения его состояния. Уврар пошел на эти условия, и, по утверждению того же мемуариста, было даже подписано соответствующее соглашение. Тереза, вполне усвоившая циничные нравы Директории, повела себя со свойственным ей хладнокровием. В январе 1799 года она перешла в постель Уврара, а с Баррасом сохранила отличные отношения вплоть до его смерти.

Уврар подарил Терезе премиленький особняк на Вавилонской улице, ранее принадлежавший герцогу Мэнскому, но она большую часть времени проводила в его поместье Ренси. Это было историческое место, в котором замок построил знаменитый архитектор Лево, один из творцов Версаля, а парк разбил Ленотр, любимый оформитель садовых пространств короля Людовика ХIV. Впоследствии поместье перешло к младшей, Орлеанской ветви династии Бурбонов, после казни Филиппа Эгалите было конфисковано государством, а затем куплено Увраром. Естественно, тот приказал привести в порядок заброшенный замок, обставить и оборудовать его по последней моде. Таковая включала также туалетную комнату, оборудованную неким подобием ватерклозета, наиболее передового достижения англичан в области гигиены об ту пору. Габриэль проявлял в отношении Терезы большую щедрость, исполняя все ее желания. Их союз продлился до 1804 года, и за это время Тереза родила 4 детей: Клеманс-Изору-Терезу (1800), Эдуара (1801)[21], Клариссу (1802) и Стефани (1803). Все дети носили фамилию Кабаррюс. В скобках скажем, что Уврар не забывал и свою законную жену, которая в 1801 году произвела на свет дочь.

Поражение Барраса

В последние годы ХVIII века Франция погрузилась до низшую степени падения. Хотя Директория постоянно увеличивала число своих чиновников, их способность управлять республикой оказывала лишь их полную некомпетентность и неприкрытое желание обогатиться за государственный счет. Финансовые дела обстояли более чем плачевно (в то же время Уврар предоставил Директории заем в 10 миллионов франков). Промышленность и сельское хозяйство дышали на ладан, лишь четверть рабочих имела какое-то занятие. Жалованье не получали даже госслужащие. Монархисты в любой момент были готовы к попытке мятежа, якобинцы же открыто вооружались для новой гражданской войны. Армия, в отсутствие убывшего в Египет Наполеона, терпела одно поражение за другим, как в Италии, так и в Германии. Поползновения предпринять какие-то меры сводились лишь к заменам особ в пятерке директоров. Баррас предавался развлечениям и увеличению своего состояния самыми неправедными путями.

— Он продает себя, чтобы оплачивать свои удовольствия, — вещал его кузен, небезызвестный маркиз де Сад, но мнение этого городского сумасшедшего никто не всерьез не принимал.

Один из директоров, не слывший блестящим оратором, но проделавший много полезной организационной работы на начальном этапе революции, а именно отставной аббат Эммануэль-Жозеф Сиейес (1748–1836)[22], пришел к печальному, но неизбежному выводу: для спасения Франции требуются какие-то быстрые и решительные действия.

— Ничего нельзя сделать среди стольких интриг и дезорганизации, нам требуются голова и меч.

Под головой он имел в виду себя, но, поскольку одна голова — хорошо, а две — лучше, второю стал Талейран, летом 1799 года подавший в отставку с поста министра иностранных дел Директории. Меч, обладателя которого тщательно подбирали из числа нескольких республиканских генералов, явился совершенно неожиданно в лице генерала Бонапарта. Прослышав в Египте, что Баррас ведет тайные переговоры о реставрации правления Бурбонов, он срочно вернулся во Францию и, при поддержке части армии и крупных финансистов, совершил государственный переворот 18 брюмера, т. е. 9 ноября 1799 года. Баррас без малейшего сопротивления подписал декларацию о собственном отречении, положенную на стол перед ним Талейраном.

Власть перешла к трехчленному Консульству, причем его возглавил Наполеон, провозгласивший себя первым консулом. Тереза, по-прежнему связанная крепкими дружескими узами с Жозефиной, решила, что положение ее и Уврара еще более упрочится. Достоверно известно, что подруги появлялись на всяческих мероприятиях не иначе, как предварительно согласовав сочетающиеся по цвету и стилю туалеты. Эти чисто дружеские отношения любовник Терезы подкрепил еще тем, что дал Жозефине взаймы крупную сумму для покупки особняка Мальмезон вместе с прилегающим обширным земельным участком. Тереза не испытывала ни малейшего сомнения в том, что ей по-прежнему суждено блистать на первом плане всех празднеств Консульства, но она глубоко ошибалась. Наполеон запретил ей появляться в Люксембургском дворце, а затем и в Тюильри, куда переехал новый орган власти. Он счел эту содержанку главной причиной того легкомысленного образа жизни, который Жозефина вела в его отсутствие во время итальянской и египетской кампаний. Когда кто-то в присутствии Бонапарта упомянул прежнее правление, он взорвался:

— Мной не будут управлять проститутки! — и запретил «чувственные прозрачные одеяния», отныне мода должна была подчиняться его регламенту. Газетам было приказано напечатать: «Женщины опять носят шелк не по причине холода, но потому, что этого требуют и приличия, и мода».

Бонапарт мог запретить Терезе появляться в своем окружении, но, как это было ни тяжело для него, не мог отказаться от услуг пройдохи Уврара.

— Торгаш, хищник, способный продать отечество за тридцать серебренников! — бушевал временами Наполеон, топая ногами в щегольских, начищенных до зеркального блеска сапогах со специальным карманом для плоского флакона одеколона. Это случалось после того, как до него доходили истории о солдатской обуви, изготовленной из какого-то подобия кожи, мундирах из гнилого сукна и прочих махинациях генерального поставщика. Но буквально через день снова вызывал его к себе, ибо Уврар был незаменим в периоды чрезвычайных ситуаций, когда за несколько недель ухитрялся снарядить в поход целую армию или обеспечить хлебом Париж. В 1800 году Бонапарт попытался было произвести инспекцию его финансовых дел, но по бумагам все оказалось в полном порядке. Так что император продолжал время от времени впадать в гнев, солдаты, как и прежде, первым делом спешили снять с убитых противников сапоги, а Уврар набивал себе карманы, щедро обеспечивая не только семью, но и любовницу с их общими четырьмя отпрысками и детьми от ее первых браков.

Закат Тальена

В 1801 году из Египта во Францию возвратился Тальен. О том, как несладко пришлось ему в этой, в общем-то, самой натуральной ссылке, свидетельствует одно из его многих писем Терезе, сохранившихся потому, что французское судно было перехвачено англичанами в Средиземном море:

«…здесь у нас недостает буквально всего… Я не спал пять ночей, пожираемый блохами, мухами и муравьями…, но меня поддерживают воспоминания о твоей доброте, нашей любви и надежда обрести тебя столь же любящей и верной как всегда».

Отвратительные климатические условия Египта и тяготы походной жизни сильно подорвали его здоровье, так что Тальен превратился в совершенную развалину. Не в силах выносить дальнейшее пребывание в стране пирамид, он просто-напросто дезертировал. Однако возвращение протекало не без приключений, поскольку на пути во Францию Жан-Ламбер попал в плен к англичанам, был доставлен ими во Великобританию, где, к своему немалому удивлению, был принят с большим уважением сторонниками как тори, так и вигов. Его приветствовали в качестве одного из руководителей переворота 9 термидора, нанесшего сокрушительный удар якобинцам и покончившего с Робеспьером. Впрочем, этот кратковременный период славы пролетел очень быстро, и он направился в родные пенаты, где явился к Терезе с мольбой забыть все и вернуться к прежней жизни. Естественно, Тереза даже и не помышляла о такой перспективе, и в 1802 году супругов развели. Тем не менее, они сохранили вполне приличные отношения, ибо Тальен обожал свою дочь и живо интересовался ее воспитанием. Поскольку крестной девочки (которую теперь в обиходе звали не Розой, не Термидор, а Жозефиной) была Жозефина, жена консула Бонапарта, она и оплачивала ее обучение в пансионе. Впоследствии ее выдали замуж за графа де Нарбон-Пеле из небогатой, но очень родовитой семьи, что было большой удачей, ибо этот брак навсегда похоронил неблаговидное прошлое ее отца. Тальен до самой смерти в 1820 году влачил жалкое существование, перебиваясь на мелкие подачки от властей. Во время Ста дней он будто бы добился аудиенции у Наполеона и заявил ему:

— 18 брюмера вы спасли страну, но именно я 9 термидора уничтожил гидру террора. Если бы вы поддержали мою жену, она не оставила бы меня! — но император приказал своим министрам не давать ему никаких должностей.

Кстати, Наполеон, весьма гневавшийся на Тальена из-за дезертирства из египетского похода, во время ссылки на Св. Елене вспомнил его и удивился, что ничего не сделал для этого человека:

— Мне надо было бы даровать ему титул герцога Термидорианского!

Надо сказать, что Тереза до самой смерти не порывала связи с бывшим мужем и даже оказывала ему некоторую помощь, но не проронила ни слезинки, когда получила известие о его кончине.

Тереза не была допущена ко двору Наполеона ни во время Консульства, ни в период Первой империи. Осознавая свою власть над мужчинами, она не могла смириться с этим и не оставляла попыток завладеть сердцем «заморыша», постепенно превращавшегося во властителя Европы. Ее салон из центра притяжения столицы быстро превратился в третьесортный, ибо тщеславные парижане не желали компрометировать себя общением с дамой, находящейся в опале у самого могущественного человека Франции. Тогда она попробовала испытать свои чары на человеке, который некогда явно не мог бы устоять перед ними. Вот что написал об этом сам Наполеон в своих воспоминаниях, не называя имени Терезы и говоря о себе в третьем лице:

«На балах-маскарадах, которые он посещал, императора непременно поджидала одна и та же встреча. Его постоянно останавливала одна и та же маска, напоминала о прошлых близких отношениях, одновременно с жаром умоляя, что было бы благом вновь принять ее в свое сердце. Дело касалось женщины доброй, приятной и очень красивой, которой, к тому же он был многим обязан. Император, который всегда был чрезвычайно расположен к ней, год за годом отвечал ей одно и то же: "Не отрицаю, что вы — чаровница, но обдумайте немного вашу просьбу. Оцените ее сами и затем представьте себе: у вас два или три мужа и дети ото всех мужчин. Я мог бы понять первую ошибку; ощутить раздражение из-за второй, но все-таки смог бы простить ее; но начиная с последующей, и так далее, и так далее… Теперь представьте себя на месте императора и рассудите: что бы вы сделали на моем месте? На месте меня, который намерен возродить некоторое внешнее приличие?".

Итак, красавица задумчиво застывала в молчании и через минуту молвила: "По крайней мере, дайте мне надежду…". И вновь повторяла свою попытку на следующий год. И по прошествии года каждый из нас повторял то же самое».

Надежды Терезы погреться в лучах славы Наполеона рухнули.

В 1804 году Уврар покинул Терезу. Разумеется, он выполнял все обязательства по содержанию и воспитанию детей, но отныне бывшие любовники встречались лишь по поводу их бракосочетаний. Тереза не отказалась от своего обычая устраивать ужины и всяческого рода собрания. У нее еще оставалось собственное состояние, сильно подорванное широким образом жизни. Как уже было сказано выше, в основном их посещали близкие друзья, среди которых наиболее выделялись министр иностранных дел Талейран и ярая оппозиционерка мадам де Сталь. Красота Терезы несколько поблекла, она располнела, но в глазах некоторых мужчин ничуть не потеряла своего былого очарования. К их числу относился и граф Жозеф-Филипп де Рике-Караман из старинной семьи принцев де Шиме.

Последняя любовь

Хотя Терезе уже перевалило за тридцать, жизнь ее по-прежнему текла в романтическом ключе. Граф Рике-Караман являл собой представительного привлекательного мужчину, с ярко выраженной склонностью к искусствам, более всего к музыке — он был прекрасным скрипачом. Он был вынужден эмигрировать и во время своих скитаний, на одной из почтовых станций увидел Терезу, направлявшуюся из Бордо в Париж. С тех пор ее образ неотрывно следовал за ним в его странствиях, и никакая другая привязанность или увлечение не смогли изгнать из его памяти этого человека. Поэтому, когда граф стал посещать салон Терезы, он превратился в одного из самых преданных ее поклонников. После расставания Терезы с Увраром обожатель не стал долго ждать и сделал ей предложение, которое она немедленно приняла.

Однако не обошлось без препятствий. Если расторгнутый гражданский брак с Тальеном в глазах церкви не представлял собой никакого препятствия к новому замужеству, то освященное церковью супружество с маркизом де Фонтене не допускало вторичного замужества. В конце концов архиепископ Парижа кардинал де Беллуа признал этот брак «недействительным и принудительным» ввиду малого возраста невесты. Браку графа также решительно воспротивилась его влиятельная семья, возмущенная скандальной репутацией невесты, особенно негодовал отец жениха, кавалер одного из высших орденов королевства, Большого креста Св. Людовика, бывший генерал армии принца де Конде, пригрозивший подать жалобу папе римскому.

— Эта женщина была замужем за цареубийцей, отправившим вашу мать в тюрьму, а тетю[23] — на эшафот!

Как бы то ни было, в августе 1805 года были совершены церемонии сначала гражданского, а затем церковного бракосочетания. После этого новобрачные отправились в свадебное путешествие в Италию, где им оказали благосклонный прием при дворах Венеции, Флоренции и Неаполя. Супругов принял и папа римский Пий VII, благословивший их союз. Непримиримую позицию занял лишь отец Жозефа-Филиппа, так и не простивший сына до самой своей смерти в 1807 году.

Отец Терезы, занимавший пост министра финансов Испании, не приехал на бракосочетание дочери, но подарил ей значительную сумму денег. Через два года скончался дядя Жозефа-Филиппа по материнской линии, принц Шиме, и завещал племяннику титул и княжество Шиме, расположенное на территории Нидерландов, но аннексированное в 1795 году Францией. После поражения Наполеона в 1814 году княжество вновь оказалось на территории Нидерландов. Таким образом Тереза совершенно полноправно стала принцессой Шиме. Любопытным образом, причем совершенно провидчески, отозвался о замужестве бывшей супруги сам Тальен:

— Она может делать что угодно, но навсегда останется госпожой Тальен. Это имя будет позначительней, чем титул принцессы Химеры[24], − Жан-Ламбер как в воду глядел: Тереза вошла в историю именно под его фамилией.

После бракосочетания Терезы ее давняя подруга Жозефина попросила у мужа разрешения официально принять ее во дворце Тюильри. По горло занятый очередной военной кампанией и романом с Марией Валевской, Наполеон, тем не менее, не поленился написать ей из Берлина возмущенное письмо:

«Друг мой!

Запрещаю тебе видеться с мадам де Рике-Караман. Под любым предлогом; не допущу никаких извинений по этому поводу. Если ты думаешь о моем уважении и хочешь угодить мне, никогда не нарушай настоящий приказ. Она пожелает направиться в твои покои и остаться там на ночь: запрещаю привратникам впускать ее. Какой-то несчастный женился на ней с выводком из восьми бастардов! Я презираю ее еще больше, чем ранее! Она была восхитительной молодой особой, но превратилась в ужасную женщину с дурной репутацией».

Невзирая на запрет Наполеона, Терезе удалось сохранить дружбу с Жозефиной, и после развода с Наполеоном обе подруги вновь воссоединились, омочив это событие обильными слезами. Жозефина помогла Терезе отделаться от проблем, связанных с воспитанием ее старшего сына Теодора. Некогда меланхоличный и апатичный ребенок превратился в безалаберного юношу, унаследовавшего от отца склонность к карточной игре, следствием чего стала куча долгов. Жозефина пристроила сына подруги в штат генерала Жюно, сняв с нее на некоторое время эту обузу.

Последние годы

Княжество супруга представляло собой настоящий феодальный удел, на обширных землях которого расположилось 17 деревень. Сохранилось письмо Терезы, в котором она описывала прибытие в свои владения. Чету Шиме встретили пушечными залпами, собранием местного начальства, высыпавшее на улицу население облачилось в праздничную одежду, дома были нарядно украшены афишками с надписями «Добро пожаловать», причем к некоторым было добавлены слова «самая прекрасная», «самая добрая», «самая любимая». Тереза вновь почувствовала себя богоматерью-спасительницей и прослезилась.

После окончания ремонта довольно-таки запущенного замка Шиме семейство обосновалось на своих землях. В семье родились четверо детей: Жозеф (1808 г), Альфонс (1810), Мария-Луиза (1813 г, умерла через год) и Мария-Луиза (1815 г). Любопытно заметить, что, если свою дочь от Тальена Тереза назвала Роза Термидор Жозефина, по ее крестной матери, будущей императрице Франции, то двум последним дочерям, в угоду моде, дали имя Мария-Луиза в честь второй жены Наполеона. За неделю до рождения последней дочери Тереза, которой исполнился 41 год, понесла утрату: скончался ее сын Теодор. Он получил тяжелое ранение, был отправлен для продолжения лечения к своим деду с бабкой по линии отца, но так и не смог окончательно восстановить свое здоровье.

Тереза не предалась горю и не опустила руки, ибо земли княжества Шиме представляли собой широчайшее поле деятельности для хозяев. Тереза столь активно занималась богоугодными делами в округе, что за ней прочно закрепилась репутация благодетельницы. Она открыла большую больницу для бедняков, дом призрения для сирот и фабрику по производству ниток для безработных.

Как уже упоминалось выше, принц Шиме был прекрасным скрипачом, в эмиграции ему приходилось зарабатывать на жизнь уроками музыки. Теперь он мог полностью отдаться своей страсти, привечая в поместье лучших представителей музыкального мира Европы того времени. Там гостили композиторы Луиджи Керубини и Даниэль Обер, скрипачи Рудольф Крейцер и Шарль Берио, а также супруга последнего, замечательная певица, лучшее меццо-сопрано того времени, Мария Малибран. Керубини сочинил в поместье Шиме свой прославленный «Реквием», который высоко ценили все композиторы, и который, согласно завещанию Бетховена, был исполнен на его похоронах. Здесь же вызревало дарование совсем молодого Обера, написавшего там свою вторую оперу «Жан де Кувен», которая была посвящена Терезе и поставлена в небольшом театре замка Шиме. Наезжали сюда и художники, все тот же Верне и миниатюрист Изабэ, у которого хозяйка брала уроки и сумела быстро набить себе руку на создании крошечных портретов, писанных тончайшей кистью на слоновой кости.

В Париже, где она сохранила свой особняк на Вавилонской улице, на нее смотрели косо: при Империи — из-за отлучения от двора, после реставрации Бурбонов — по причине супружества с Тальеном и близости с Баррасом, двумя цареубийцами, голосовавшими за смерть брата теперешнего короля, Людовика ХVIII. Этот факт также немало повлиял на ее семейную жизнь. Король Нидерландов Вильгельм I, человек весьма крутого нрава, назначил принца де Шиме своим гофмейстером, но не разрешил появляться при дворе его жене. Надо сказать, что немалый вклад в эту неприязнь внесла его невестка, жена наследного принца, великая княжна Анна Павловна, сестра российского императора Александра I. К ней в свое время сватался Наполеон, и окружение юной девушки во главе с маменькой, императрицей Марией Федоровной, приложило все усилия к тому, чтобы воспитать в ней пожизненное отвращение ко всему, связанному с французской революцией.

Придворная знать в Брюсселе также не пожелала допускать в свою среду женщину с таким сложным прошлым. Тереза с болью в сердце наблюдала, как муж с сыновьями отправляется ко двору исполнять свои придворные обязанности, а она вынуждена коротать время дома. С возрастом это стало причиной часто возникавшей у нее депрессии. Ей казалось, что Жозеф-Филипп жалеет о своей женитьбе, и нередко в своих письмах она умоляла его признаться в этом. Единственным спасением оставалась благотворительность, которой Тереза занималась с полной отдачей. Тем не менее, бурное прошлое постоянно напоминало о себе. Известно, что в 1814 году она навестила музей Лувра вместе со своими четырьмя детьми от разных отцов и была буквально вынуждена спасаться бегством от толпы, собравшейся поглазеть на нее. Тереза сама признавала, что «хотя я никогда не была королевой, но некоторое время жила в круговороте недалеком от того, который окружает трон».

Бурная жизнь в молодости и одиннадцать родов не прошли бесследно для бывшей законодательницы моды. Она сильно располнела, часто прихварывала, мучила печень. Лечения на курортах давали лишь незначительное облегчение. Тереза все реже ездила в Париж, который теперь почти ничем не напоминал тот город, в котором она некогда царила. Однако со временем, по мере того, как главные герои великих потрясений уходили в мир иной, французы начали более трезво оглядываться на свое прошлое, и все, связанное с революцией, начало приобретать невиданную популярность. Появились книги, пьесы, воспоминания об этих событиях. Незадолго до смерти Тереза пожелала съездить в Париж и посетить представление пьесы под названием «Робеспьер» в театре «Амбигю». Она попросила сына Эдуара, который к тому времени стал известным доктором, устроить ей этот поход в театр. Тот проявил некоторую несговорчивость, ибо подозревал, что изображение событий прошлого сильно отличается от реальной действительности. Тем не менее, он все-таки уступил просьбе матери и отправился вместе с ней в театр.

Сцена происходила в кабинете Робеспьера, который в своем голубом фраке сидел за столом и что-то писал гусиным пером. Весьма неряшливого вида санкюлот докладывал ему:

— Гражданка Тальен!

Эдуар заметил, что матери стало дурно. С помощью служителей Терезу вынесли из ложи, и сын привел ее в чувство. Придя в себя, бывшая «удивительная» с возмущением промолвила:

— Ты видел сие, Эдуар? Обратил внимание, как отвратительно была одета актриса, что играет меня? Какой ужас!

Реванш потомков

В 1830 году в Нидерландах произошла очередная европейская революция[25], и королевство распались на две части, северную и южную, в результате чего княжество оказалось на территории новообразованного королевства Бельгия. Терезу эти события волновали мало. Бывшая красавица располнела до безобразия, вообще перестала покидать замок и в хорошую погоду предпочитала сидеть на террасе, откуда открывался великолепный вид на окрестности. Она либо писала многочисленные письма родственникам, либо вязала вещички для крошечных внуков. В августе 1830 года Жозеф, ее старший сын от принца де Шиме, женился на молодой вдове, графине де Бригод, урожденной Эмили де Пеллапра (1806–1871), дочери богатого финансиста, составившего себе состояние во времена Империи. Но Наполеон сам признавал Эмили своей внебрачной дочерью, рожденной от короткой интрижки с ее матерью. Наверняка, Тереза чувствовала себя отомщенной. Если бы Наполеон уступил ее домогательствам, ее плодовитое чрево наверняка произвело бы на свет дитя императора. Но, хотя и одним поколением позже, их кровь все равно смешалась.

— Что за изумительный сон моя жизнь! — восклицала Тереза, вспоминая те времена, когда она находилась в самой гуще политических страстей. Она скончалась в январе 1835 года. В последний путь ее проводило множество народа, непритворно скорбевшего по этой добрейшей женщине, отдававшей столько сил и средств благотворительной деятельности. На могиле установили мраморную плиту с короткой надписью: «Утешать, помогать, чаровать — вот вся ее жизнь».

Тереза не дожила до рождения в 1837 году внучки от своего второго сына от принца де Шиме, Альфонса. Ее окрестили Мария Клотильда Элизабет Луиза, она с детства проявляла исключительные способности к музыке и по мере взросления превратилась в красивую девушку и талантливую пианистку, чью игру заслуженно оценил Ференц Лист. Но урожденная принцесса Караман-Шиме не могла посвятить жизнь исключительно искусству и вышла замуж за графа де Мерси-Аржанто, в результате чего была представлена ко двору императора Наполеона III, племянника великого дяди. Известно, что племянник был весьма охоч до любовных похождений, и именно Мария-Луиза стала его последним увлечением. Их роман продолжался четыре года, о чем она и написала в своих воспоминаниях. Когда Наполеон был пленен пруссаками после разгрома французской армии под Седаном, она приезжала в замок Вильгельмсхоэ, где утешала сломленного монарха игрой на рояле.

Император вскоре скончался в изгнании, а графиня де Мерси-Аржанто полностью посвятила свою жизнь музыке. В начале 1880-х годов она заинтересовалась творчеством русских композиторов, принадлежавших к объединению «Могучая кучка», и даже начала изучать русский язык. Ее покровительство дало возможность композитору Цезарю Кюи увидеть постановку своей оперы «Кавказский пленник» в 1886 году в Льеже. Он не остался в долгу и посвятил ей цикл пьес для фортепиано. Примечательно, что помимо фотографий ее облик известен нам по портрету, написанному Ильей Репиным. Он трогательно изобразил умирающую, измученную онкологическим заболеванием женщину, которая вскоре скончалась в Санкт-Петербурге в 1890 году.

Несомненно, роман внучки с племянником Наполеона, к тому же внуком ее подруги Жозефины, равным образом обрадовал бы Терезу — то, что не удалось ей, блестяще удалось Марии-Луизе де Мерси-Аржанто, пленившей эту бледную тень великого императора.

Жозефина, раба любви

Частности семейной истории

23 июня 1763 года во французской колонии на острове Мартиника, в господском доме на скверно управляемой плантации сахарного тростника родилась девочка, которую окрестили Мари Жозефа Роза. Отец, Жозеф-Гаспар Таше де Лапажери[26] (1735–1790), был глубоко разочарован, он ожидал рождения сына, наследника фамильного имени. Мать же, Роза-Клэр, сообщала в письме к золовке:

«В противоположность нашим надеждам Богу было угодно дать нам дочь… Моя собственная радость оттого была ничуть не меньше. Почему мы не примем более благоприятный взгляд на наш собственный пол? Я знаю нескольких особ, каковые сочетают в себе столь много хороших качеств, что было бы невозможно найти их все в любой другой персоне».

Жозеф-Гаспар счел рождение дочери очередным ударом судьбы, которая никак не позволяла ему ни вырваться из цепких лап хронического безденежья, ни продолжить достойным образом свой род. Фортуна уже не раз поворачивалась спиной к этому семейству. Его глава Гаспар-Жозеф (1705–1767) уехал из Франции на Мартинику в 1726 году, прельщенный перспективами быстрого обогащения. Он принадлежал к старинному провинциальному дворянскому роду, гордившемуся пращурами, участвовавшими в крестовых походах и верно служившими королю в бесчисленных военных кампаниях. Это было типичное дворянство шпаги, всегда готовое сражаться «за веру, короля и честь», но не нажившее состояния и глубоко погрязшее в долгах. По прибытии на остров он немедленно зарегистрировал грамоты о своем безупречном происхождении в Верховном совете острова — без этого новоприбывший лишался права допуска к политической и коммерческой жизни Подветренных островов и не смог бы вступить в подобавший его положению брак. Эта креольская[27]аристократия осела на островах во второй половине ХVII века и образовала очень спаянное и закрытое общество, приверженное патриархальному образу жизни, стремившееся сохранить светские обычаи и ценности. Естественно, богатство креолов было основано на бессовестной эксплуатации труда черных невольников. Широко известна схема дурной памяти маршрутов морских торговых судов по «треугольнику»: купленных на невольничьих рынках Берега Слоновой Кости рабов переправляли в порты Бордо, Нанта и Шербура, там на суда догружали кое-какие товары, востребованные в Вест-Индии, вывозили весь груз на Антильские острова, где успешно сбывали, и возвращались во Францию с кофе, какао, табаком, индиго и сахаром. Больше всего прибыли давал сахар, и удачливая семья за два поколения ухитрялась составить кругленький капиталец. Неудивительно, что в языках Франции, Англии, Голландии и Дании в ту пору бытовало выражение «богат как креол». Отчизна не забывала этих людей, проживавших на краю света, они могли посылать дочерей во Францию для обучения в самом престижном заведении для девиц-дворянок, Сен-Сир, а младших сыновей определять в пажи при королевском дворе. Это тоже была отличная школа, после которой они выбирали либо военную, либо духовную стезю.

Увы, Гаспар-Жозеф не принадлежал к категории счастливчиков. У него не было ни капитала для покупки земли и рабов, ни энергии и терпения для успешного ведения дел. Он вскоре набрал долгов и был вынужден работать управляющим на плантациях других собственников. Правда, его родовые грамоты позволили ему жениться на состоятельной невесте, но он очень быстро промотал ее приданое. В семье родилось пятеро детей, из которых в судьбе будущей императрицы Франции решающую роль сыграли сын Жозеф-Гаспар и дочь Мари Эфеми Дезире (1739–1803).

У Гаспара-Жозефа во Франции остался брат Франсуа-Станислас, священник, сделавший очень недурную карьеру при дворе: он дослужился до духовника королевы Марии Лещинской, супруги Людовика ХV, а затем занял ту же должность при супруге дофина, наследника короля, Марии-Жозефе Саксонской, матери будущих королей Людовика ХVI, Людовика XVIII и Карла Х. Он пристроил своего племянника пажом к дофине, и пять лет в Версале с 1751 по 1557 год навсегда запечатлелись в памяти Жозефа-Гаспара как время пребывания в раю, в тесном соприкосновении с сильными мира сего.

Обязанностью пажей было привносить во дворец и городок Версаль улыбки и веселье их молодости. Всего этих юношей насчитывалось при дворе сто пятьдесят. Для того, чтобы быть допущенным к пажеской службе, необходимо было доказать герольдмейстерам дворянское происхождение, восходящее не менее чем к 1550 году, причем все свидетельства подвергались тщательнейшей проверке. Кандидаты должны были быть «хорошего сложения, хорошего нрава, ростом от 1,72 м до 1,75 м, пригожими лицом и иметь возраст от пятнадцати до шестнадцати лет».

Первая часть дня посвящалась обучению: верховая езда, владение оружием, танцы, манеры и общее образование, ибо идеальному дворянину надлежало иметь представление буквально обо всем. Важным элементом было участие в королевской охоте, соколиной или псовой. Вечерами на приемах пажи стояли около буфетов и обслуживали кавалеров и дам. Они носили факелы, дабы освещать дорогу своей повелительнице в темных коридорах Версаля. Согласно обычаю, паж должен был нести два факела в одной руке, другая оставалась свободной, дабы иметь возможность убрать с дороги какую-нибудь персону, не вовремя подвернувшуюся на пути члена королевской семьи. Эта задача была не так проста: известен случай, когда наклонившийся слишком низко паж поджег парик короля (к счастью, это не имело губительных последствий для юноши, хотя по закону приравнивалось к покушению на жизнь монарха).

В отличие от рядовых дворян, для которых найти пропитание в Версале составляло проблему, пажей хорошо кормили. Им строили глазки смазливые служанки, они носили шлейфы за прекрасными разнаряженными, благоухающими всеми мыслимыми ароматами дамами, мечтая когда-нибудь заключить одну из них в свои объятия и заручиться ее покровительством — такие случаи были не так уж редки. Обязанности пажей были необременительны, дофина Мария Саксонская слыла понимающей и доброжелательной повелительницей, проявлявшей неустанную заботу о членах своего штата, поэтому расставание с Версалем для юноши было тяжким. Именно в память об этой умной и прекрасной принцессе он впоследствии назвал дочь-первенца Марией-Жозефой. Опять же не без содействия дяди Жозеф-Гаспар поступил на службу в королевский флот в звании младшего лейтенанта и был откомандирован в гарнизон на Мартинике. Права государств Старого Света на различные острова Антильского архипелага еще не были окончательно закреплены, в результате непрекращавшихся военных действий извечных противников они переходили то под власть британской короны, то в руки французов.

В 1757 году в Форт-Рояль прибыл новый губернатор и главнокомандующий Франсуа де Богарне (1714–1800). Он называл себя маркизом, но это незаконное присвоение титула могло сойти с рук только в таких Богом забытых местах. Впоследствии, когда его землям во Франции в 1764 году был дарован королем статус маркизата, придворные герольдмейстеры отмечали, что семья де Богарне и ранее была неоднократна оштрафована за незаконное пользование титулом. Новый генерал-губернатор состоял в браке с богатой женщиной, Анриэт де Шастюлле, супруги привезли с собой годовалого сына Франсуа. Пока новый главнокомандующий знакомился с подведомственными территориями, включавшими в себя, помимо Мартиники, Гваделупу, Мари-Галант, Сен-Мартин, Сен-Бартельми, Дезирад, Доминик, Сан-Люсия, Гренаду, Гренадские острова, Тобаго, Сен-Венсан, Кайенну и Наветренные острова, его жена выяснила, что коротать время в просторных апартаментах губернаторских хором страх как скучно и решила, как оно и полагалось знатной даме, обзавестись компаньонкой.

Её выбор пал на белокурую красавицу Дезире Таше де Лапажери, и она пригласила ее поселиться в губернаторском доме. Франсуа де Богарне, человек с богатым любовным опытом и на четверть века старше юной компаньонки, по уши влюбился в нее и срочно занялся устройством судьбы этого небесного создания. По неписаным правилам того времени девицу надлежало выдать замуж и, таким образом, приличия для продолжения романа считались соблюденными. Губернатор считал, что Дезире будет счастлива, если обвенчается с его адъютантом Алексисом де Реноденом, недавно прибывшим на Мартинику после службы в полку королевских мушкетеров и еще не вполне осведомленном об особенностях треугольника, сложившегося в губернаторском доме. Однако против этого воспротивился отец Алексиса, состоятельный плантатор с острова Сан-Люсия. Ему не нравилась неважная репутация отца невесты, да и ее брат Жозеф-Гаспар, недавно прибывший на Мартинику, также зарекомендовал себя не с лучшей стороны. Он вмиг успел набрать долгов и стать завсегдатаем питейных заведений Порт-Рояля, не обходя также своим вниманием туземных красоток. Но и де Ренодену-старшему особого доверия в обществе не было, ибо он обладал вспыльчивым характером, граничившим с безумием. Вскоре после прибытия сына в родные пенаты папаша потребовал заключить своего отпрыска в тюрьму, утверждая, что тот пытался отравить его. Местное общество стало на сторону молодого человека. Дабы желаемый брачный союз состоялся, необходимо было примирить этих двух человек, отличавшихся неукротимым нравом, что и надлежало сделать губернатору. Отсюда переговоры по поводу заключения этого брака затянулись, тем более, что от этой насущно важной для него темы Франсуа де Богарне отвлекали британские военные корабли, появившиеся около Мартиники в конце 1758 года.

Англичане попытались высадиться на берег, потерпели неудачу, но не убрались восвояси, а взяли в кольцо остров Гваделупа. Гарнизон острова отважно и с большими потерями отбивался три месяца, тщетно умоляя де Богарне прислать подкрепление. 19 апреля 1759 года состоялась свадьба Алексиса де Ренодена и Дезире, 23 апреля корабли под командованием губернатора отчалили и достигли Гваделупы 27 апреля, ровно для того, чтобы узнать, что 26 апреля Гваделупа сдалась на милость победителя. Командующий даже не предпринял попытки отбить остров, корабли немедленно взяли курс обратно на Форт-Рояль. Вину за потерю Гваделупы де Богарне свалил на командование острова, что грозило пожизненным заключением. Когда в военно-морском министерстве разобрались, что к чему, де Богарне лишили командования и отозвали в Париж, но он задержал свой отъезд на год, выставив в качестве предлога беременность жены.

Тем временем у Алексиса де Ренодена открылись глаза на связь жены с губернатором, он в сердцах избил ее и отправился в Париж добиваться права на раздельное проживание «ввиду предосудительного поведения моей супруги» — развода тогда практически не существовало, но подобная отдушина была. Дезире решила последовать за ним, чтобы подать встречный иск и потребовать денег на свое содержание. Многие историки, в основном из числа тех, кто имеет склонность порицать императрицу Жозефину, очень любят в подробностях излагать интимную жизнь ее тетки, дабы обоснованно подводить читателя к выводу, что, мол, яблочко от яблони недалеко падает. При этом как-то в тень уходит ее безусловная преданность семье и горячее стремление Дезире оказывать родне всю помощь, которая была в ее силах. Перед отплытием она ухитрилась женить своего брата Жозефа-Гаспара, причем подыскала ему такую невесту, которую он вряд ли бы заполучил без помощи сестры и покровительства бывшего губернатора.

Это была подруга Дезире, Роза-Клэр де Вержер де Саннуа (1736–1807), отпрыск одной из самых уважаемых и богатых семей на Мартинике. Родословная этого старинного дворянского рода была безупречной: по матери будущая императрица Жозефина приходилась родней очень многим историческим семьям Франции и была прямым потомком короля Людовика VI Толстого и его сына Людовика VII, женатого на Алиеноре Аквитанской. Однако, в ХVIII веке в этой безупречной родословной появилось темное пятнышко: отец Розы женился на некоей Кэтрин Браун, якобы ирландке, — и это все, что о ней известно. Подобный мезальянс был крупным недостатком в глазах островной аристократии, где каждая запись в регистрационной книге Верховного совета тщательно изучалась и оценивалась старейшинами среди плантаторов.

Именно этот факт, а также возраст 25 лет — по тем временам вековухи, которой замужество уже не светило (возможно, именно по причине безродной мамаши), — послужил основанием для того, что родители невесты скрепя сердце дали согласие на этот брак. Более того, они обеспечили дочь хорошим приданым: плантацией сахарного тростника под названием «Три островка» (именно столько было расположено в небольшой бухте, на которую открывался вид с плантации) площадью в 527 гектаров и рабочей силой в количестве 327 рабов. Плантация была оборудована всеми необходимыми строениями: господский дом, мельница для размола стеблей сахарного тростника, сахароварня, хижины негров, лазарет и даже каталажка для особо недисциплинированных и буйных. Там имелось все для того, чтобы вести обеспеченную и спокойную жизнь, но это было не по нраву Жозефу-Гаспару. Он предпочитал проводить дни в Форт-Рояле среди офицеров гарнизона, флибустьеров и авантюристов, где основными развлечениями были игра в карты и дуэли. Управление плантацией легло на плечи Роз-Клэр, которая занималась им с большим знанием дела и энергией. Это была умная, хорошо образованная женщина превосходных черт характера, на которой и держалось все благосостояние семьи.

Приняв участие в свадьбе брата, состоявшейся 9 ноября 1761 года, Дезире отплыла в Париж. Супруги де Богарне покинули Мартинику еще в апреле 1761 года. В мае 1760 года у них родился второй сын, Александр, на момент отъезда родителей ему исполнилось всего 13 месяцев, и были все основания полагать, что он не сможет перенести длительное плавание во Францию. Эти путешествия были настолько чреваты опасностями, что взрослые, как правило, перед отплытием составляли завещание. Поэтому малыша оставили на попечение матери Жозефа-Гаспара и Дезире, мадам де Лапажери, которая и воспитывала его до пятилетнего возраста.

По возвращении во Францию мадам де Богарне отправилась в принадлежавший ей замок Лаферте, где и прожила до самой своей смерти в 1767 году. Все это время она вела оживленную переписку, исполненную самых теплых чувств, с Дезире де Реноден, в открытую сожительствовавшей с Франсуа де Богарне. Когда маленького Александра окрестили по прибытии во Францию, Дезире стояла у купели в роли крестной матерью. Она взрастила его и стала истинной матерью, по признанию самого Александра, полюбившего ее как настоящую родительницу. Официальный брак с Франсуа де Богарне был заключен лишь в 1796 году, когда скончался Алексис де Реноден, и Дезире обрела полную свободу. В скобках скажем, что престарелый маркиз умер в 1800 году, и через год Дезире, которой было за шестьдесят, вышла замуж в третий раз. Последнему браку не было суждено продлиться долго: в 1803 году эта энергичная женщина, патриотка своей семьи, также отошла в мир иной.

Дезире быстро освоилась в Париже, где, невзирая на скандальность своего сожительства с маркизом де Богарне, сумела обзавестись друзьями. Она вела деятельную переписку со своей родней на Мартинике, где дела обстояли не самым блестящим образом.

Детство среди креолов

Брат Жозеф-Гаспар служил командующим артиллерийскими батареями, но в 1763 году король отправил его в отставку с небольшой пенсией, что этот бравый офицер счел натуральным оскорблением. Жена Роз-Клэр, к его великому неудовольствию, родила трех дочерей: Мари Жозефу Розу (1763), Катрин-Дезире (1764) и Мари-Франсуазу (1766). Помимо этих девочек он прижил еще трех побочных дочерей от местной красавицы-туземки, каковой факт лишь умножал его головные боли из-за хронической недостачи финансов, но никак не отвлекал от приятного времяпрепровождения в кругу подобных же бездельников.

Супруга Жозефа-Гаспара, препоручив дочек кормилицам, полностью отдавалась управлению плантацией, состояние которой был весьма далеко от блестящего. Дела пошли еще хуже после разрушительного урагана, который буквально опустошил остров в ночь с 13 на 14 августа 1766 года. Бешеный ветер и огромная приливная волна погубили 48 судов, унесли жизни 440 человек, а уж покалеченных никто и не потрудился сосчитать. На плантации «Три островка» ураган разметал деревянный господский дом, хижины рабов, лазарет и мельницу, уничтожил весь урожай сахарного тростника. Семья[28] укрылась в сахароварне с толстенными каменными стенами. После урагана над сахароварней спешно возвели временную деревянную надстройку с галереей, надеясь возродить старый дом, когда Бог пошлет хороший урожай. Этого так и не случилось: всем членам семьи, за исключением Розы, было суждено умереть на втором этаже этой фабричной постройки под шум колес, перемалывавших тростник в однородную массу, из которой потом выгоняли сахар.

Конечно, семья не была нищей — полунатуральное хозяйство, орава слуг-рабов, готовых услужить по мановению руки, расслабляющий климат и неспешный ритм жизни создавали впечатление полного довольства и сызмальства воспитывали в креолах леность, безудержное стремление к наслаждениям и полную безответственность. Детство Розы протекало в окружении сказочно прекрасной природы с ее райскими птицами радужных расцветок, огромными бабочками, порхающими над буйно цветущими буганвилией, жасмином и орхидеями. Она на всю жизнь сохранила страсть к цветам и экзотическим птицам. Это детство с полным правом можно назвать счастливым — девочка была сыта, присмотрена, пользовалась относительной свободой и любовью родителей. Жизнь на природе и в тепле создала у нее привычку к купанию в речушке, протекавшей по территории поместья — обычай, совершенно несвойственный француженкам из общества того времени. Недостаток гигиенических процедур они возмещали чрезмерным употреблением духов, практически обливаясь ими. Роза же с самого детства привыкла ухаживать за своим телом и не отказывалась от этого обычая до конца жизни. Сохранилось одно из писем, которое Наполеон послал жене перед возвращением из похода: «Не мойся, я хочу чувствовать запах твоей кожи».

В возрасте десяти лет, в 1773 году, Розу и ее сестру Дезире отправили в Форт-Ройяль проходить курс наук в «Заведении обучения девиц и призрения бедных женщин». Это было нечто вроде пансиона для приходящих учениц, сестры жили в городе у бабушки по отцовской линии. Заведение было основано женским благотворительным обществом под руководством главного настоятеля миссии монахов-капуцинов на Антильских островах и имело своей целью воспитывать девиц в «почтении к религии и обществу». Это было бледное подражание образцу воспитательного женского учреждения, каковым являлся институт для благородных девиц Сен-Сир, основанный морганатической супругой короля Людовика ХIV мадам де Ментенон. На Мартинике готовили будущих хозяек креольских плантаций, а потому особенно бездной премудрости девочек не утруждали: грамматика, чистописание, арифметика, священное писание и немного истории, а также начала светских наук, манеры, танцы, рисование, музыка и рукоделие, прядение, шитье и вышивание.

Каждое утро в семь часов девочки собирались в заведении к утренней службе. Далее их разводили по четырем классам, и преподавательницы внушали им основы наук. Час отводился на рукоделие, которым девочки были обязаны заниматься в полном молчании. С 11 до часу был перерыв, а после обеда, до пяти часов, обучались танцам, рисованию и музыке.

Такое образование может показаться весьма поверхностным, но тем не менее оно привило Розе те качества, которые весьма пригодились ей впоследствии при исполнении придворных обязанностей императрицы: выдержку, терпение, умение совершенно естественно вести себя в любой обстановке. Оно также отшлифовало ее природный вкус и впоследствии позволило безошибочно выбирать туалеты и задавать тон моде.

Девочек часто возили в гости к родственникам, те наносили ответные визиты. Мир островной жизни был узок, разговоры мужчин вертелись в основном вокруг видов на урожай да политических событий. Хотя при заключении Парижского мира по итогам Семилетней войны Людовик ХV с легкостью обменял заснеженные просторы канадских владений на Антильские острова, приносившие Франции огромную прибыль, это совершенно не означало, что с угрозой со стороны англичан было покончено. Они всего за три месяца до рождения Розы покинули оккупированную ими Мартинику; кто знает, как сложилась бы ее жизнь, родись она подданной Великобритании.

Женщины политике были чужды. Тут в основном обсуждались семейные события в большом семейном клане и новости из Франции: парижские моды и сплетни, жизнь приближенных короля в Версале. Отец во время редких появлений дома в кругу родни с чувством нескрываемого восхищения рассказывал о версальских чертогах невиданной красоты, редкостных увеселениях, короле Людовике ХV, несомненно, самом великом монархе Европы, утонченных дамах и красавице из красавиц маркизе де Помпадур, блиставшей нарядами невиданной роскоши и высокого вкуса. Затем стали доходить вести о новой фаворитке короля, графине Дюбарри, поражавшей всех изысканными туалетами и немыслимой стоимости драгоценностями. Роза не переставала мечтать о том, что она тоже когда-нибудь должна приехать в Париж и быть представлена ко двору. Здесь не было ничего исключительного — самой сокровенной мечтой каждого креола было возвращение на историческую родину. Родители уже заводили разговор о замужестве — в те времена были нередки случаи, когда на Мартинике в одиннадцать-двенадцать лет дочери владельцев плантаций уже были помолвлены. Для родителей наличие дочерей представляло самую настоящую головную боль — надо было тщательно продумать, с кем породниться, как обеспечить дочь приданым — это был особо болезненный вопрос для семьи де Лапажери, как не прогадать с будущим зятем.

Розе все эти заботы были неведомы, ей по ночам снился кавалер, очень похожий на портреты короля, только моложе. Он, несомненно, будет из очень родовитой семьи. Ей предстоит явиться перед королем и королевой в придворном туалете с длиннющим шлейфом и сделать три особенно глубоких реверанса, а потом отступить назад, ловко отбросив ногой тяжеленный шлейф. Розе уже было ведомо, что это демонстрирует особое искусство истинной придворной дамы, и все будут дивиться тому, сколь сноровисто она справляется с этим. В Париж, только в Париж! Там живет тетя Дезире, которая в каждом письме непременно справляется о здоровье своих племянниц.

Неожиданное сватовство

Обучение девочек оборвалось внезапно и чрезвычайно драматично: в октябре 1777 года сестричка Дезире за четверо суток сгорела от лихорадки. Именно в этом месяце маркиз Франсуа де Богарне направил Жозефу-Гаспару де Лапажери письмо следующего содержания:

«Я не могу выразить вам, сударь, всю глубину моего удовольствия иметь возможность дать вам доказательства той привязанности и дружбы, которые я всегда испытывал к вам…

Мои сыновья в настоящее время имеют доход в размере 40 000 ливров каждый; в вашей власти дать мне руку барышни вашей дочери, дабы разделить судьбу моего шевалье[29]. Уважение и привязанность, которые он испытывает к мадам де Реноден, вселили в него страстное желание связать себя союзом с одной из ее племянниц. Уверяю вас, что могу лишь дать свое согласие на просьбу, каковую он изложил мне, прося у вас руки второй дочери, возраст которой более подходит ему. Мне бы чрезвычайно хотелось, чтобы ваша старшая дочь была несколькими годами моложе, она была бы, несомненно, предпочтительнее, поскольку мне описали ее равным образом благоприятный портрет. Но я не буду скрывать от вас, что мой сын, которому всего семнадцать с половиной лет, считает девицу пятнадцати лет слишком близкой к нему по возрасту. Это именно тот случай, когда разумные родители вынуждены уступать обстоятельствам».

Письмо пришлось исключительно к месту: два года подряд на плантации случался неурожай, рабы мерли от лихорадки как мухи, обстановка попахивала возобновлением военных действий. Жозеф-Гаспар проворно ухватился за перо и незамедлительно сообщил будущему свату, что, поскольку Дезире недавно скончалась, он предлагает в жены Александру младшую дочь, Мари-Франсуазу, или, как ее ласково именовали в семье, Манетту, «чрезвычайно пригожую лицом, приметную наивной радостью и чувствительным нравом». Но дочь восстала против плана родителей, ибо ни за что не хотела разлучаться с матерью. Та же сочла ее возраст слишком нежным, чтобы отправлять в столь дальний путь. Хотя Манетте было всего одиннадцать лет, такой вариант не представлял собой ничего из ряда вон выходящего: в подобных случаях будущую невестку отправляли на воспитание в семью свекра и свекрови.

Зато Роза изъявила горячее желание ехать во Францию, о чем Жозеф-Гаспар и известил семейство де Богарне, постаравшись как можно более расхвалить достоинства Розы: «у нее очень красивая кожа, красивые глаза, красивые руки и поразительные способности к музыке». Мадам де Реноден сгорала от нетерпения одним ударом поразить две цели: осчастливить своего любимого крестного сына и помочь брату хоть как-то облегчить его существование. 11 марта 1778 года она настрочила ему следующее письмо:

«Приезжайте мой дорогой брат, хоть с одной из ваших дочерей, хоть с обеими. Как бы вы ни поступили, сие устроит нас, и сочтите за лучшее, что мы предоставляем вам руководствоваться провидением, каковому лучше ведомо, нежели нам самим, как надлежит поступать…. Нам требуется ваше дитя. Шевалье заслуживает совершенного счастья».

Масла в огонь подливал отец жениха: со здоровьем дела у него обстояли неважно, и он высказывал опасения по поводу того, что в случае его смерти Александру будут назначены опекуны (предположительно из числа членов семье его покойной супруги), которые явно будут подыскивать ему другую невесту. Он даже выслал доверенность на оглашение в церкви Мартиники имен лиц, собирающихся вступить в брак, причем указал Александра и оставил пустое место для имени невесты. В конце концов, Жозеф-Гаспар написал в Париж, что не может лишить жену всех дочерей после того, как она недавно потеряла среднюю, и потому берет с собой только старшую.

Но на Атлантическом океане вновь началась война между Великобританией и Францией, и Жозеф-Гаспар смог отплыть с дочерью и получившей вольную служанкой Юфеми лишь в конце августа 1779 года. Для оплаты путешествия за троих, он влез в долги, ибо Дезире пообещала, что часть денег будет возмещена семейством де Богарне.

В литературе об императрице Жозефине прочно прижилась легенда о том, что перед отъездом она со своей двоюродной сестрой Эме Дюбюк де Ривери отправилась к местной предсказательнице Элиаме. Та напророчила девушкам, что Эме станет королевой, а Роза — «более чем королевой». Далее говорится о том, что Эме отправили для прохождения обучения в монастырской школе во Франции, на судно напали алжирские корсары, доставившие пленницу своему бею, который подарил ее турецкому султану. Эме, по имеющемуся описанию, была блондинкой с кожей ослепительной белизны и тотчас же заняла место любимой жены султана. После его смерти, не без некоторых кровавых интриг, ей удалось посадить на трон своего сына Мохаммада, и она получила титул «валиде», матери правящего султана, большая величина в Оттоманской империи, обладавшая значительной властью.

Серьезные историки давно доказали, что эпизод с двойным предсказанием есть не более и не менее как чистой воды вымысел. Начать следует с того, что точно не известна дата рождения самой Эме, причем разброс дат весьма широк: называют года 1766, 1768, 1773, 1775, 1776 и даже 1785. Далее следует отметить тот факт, что, возможно, Роза, как все уроженцы Мартиники, и состояла в каком-то родстве с Эме, но оно было настолько отдаленным, что о близком общении или дружбе и говорить не приходится, не говоря уже о существенной разнице в возрасте. По легенде, судно, на котором Эме Дюбюк плыла на Мартинику из Нанта (а не в обратном направлении) бесследно пропало в 1788 году. В июле этого же года Роза, уже мать двоих детей, давным-давно безвыездно проживавшая в Париже, приняла внезапное решение отправиться на Мартинику из Гавра, о чем речь в нашем повествовании пойдет позднее. Вот единственное совпадение в биографии двух женщин. Помимо этого существуют еще принципиальные несоответствия в датах рождения турецких султанов, но совершенно нет смысла углубляться в эти восточные дебри, мало имеющие отношения к истории жизни самой Жозефины.

По свидетельствам современников Жозефина не была особо суеверна, и, по мнению исследователей, сама пустила в ход эту красивую легенду, дабы придать более экзотичный окрас своему креольскому прошлому. Именно она рассказала об этой истории Наполеону, который, в отличие от нее, как истинный корсиканец с итальянскими корнями, был глубоко суеверен.

Итак, в конце августа 1779 года Жозеф-Гаспар с дочерью отплыл в Брест на судне «Иль-Де-Франс». Ввиду опасности пленения судна англичанами его сопровождал фрегат «Помона». В океане бушевали беспрерывные штормы, и путешествие превратилось в нескончаемый кошмар. Страхи перед английским пленом, дикая качка, протухшая вода и отвратительная пища привели к тому, что Жозеф-Гаспар тяжело заболел. Состояние его здоровья внушало такие опасения, что отъезд в Париж был отложен на несколько дней. Роза и служанка дрожали в своих легких платьях, не попадая зуб на зуб от непривычного холода. Пока они ожидают прибытия в Гавр мадам Дезире де Реноден и Александра, приспело время рассказать о заморском женихе Розы.

Прекрасный принц

Александр получил отличное образование, ибо после обучения в коллеже дю Плесси воспитывался вместе с племянниками герцога де Ларошфуко. Дом герцога, друга Бенджамена Франклина и переводчика на французский язык Конституции тринадцати американских штатов, восставших против английской метрополии, был центром для молодых аристократов, воспитанных в духе Просвещения. Этот вельможа, уверовавший в создание общества, существующего на более равноправных и демократических порядках, являл собой образчик тех бескорыстных идеалистов, которые играли столь решающую роль на первом этапе революции. Александр также набрался новых идей философов-энциклопедистов, верил в справедливость и разум, во имя торжества которых горел желанием бороться против нетерпимости и мракобесия, но был далек от того, чтобы строить свою жизнь в соответствии с заповедями просветителей. Он не собирался отказываться от привилегий аристократии, чрезвычайно дорожил ими и даже не подумывал о том, чтобы вводить на унаследованных от матери плантациях на острое Сан-Доминго послабления, проповедуемые «Обществом друзей чернокожих». Его основал все тот же герцог Ларошфуко, главной целью деятельности этого объединения было уничтожение рабства.

Александр также был большим почитателем Руссо и стал приверженцем новой ценности, чувствительности, требующей ставить естественные порывы души превыше всего. Молодой человек упивался чувствами и заставлял других следовать своему примеру. Но это стремление было весьма поверхностным, а в глубине души Александр весьма сожалел о том, что его незначительное дворянство не позволяло ему быть принятым при королевском дворе. Он пытался компенсировать это победами над женщинами и тщательно выбирал титулованных любовниц, хвастаясь их положением в своих письмах к мадам де Реноден. Его сослуживец Луи-Амур де Буйе писал, что любовные связи Александра «льстили его тщеславию и занимали все его время. Он даже составлял списки и классифицировал их по титулам, а также прочим достоинствам дам».

Шевалье де Богарне был офицером Саарского пехотного полка, который принадлежал его покровителю, герцогу де Ларошфуко. Гарнизон располагался в Бретани, что требовало от него часто покидать родительский дом в Париже, но позволяло беспрепятственно предаваться восторгам любви. Он был привлекательным блондином с голубыми глазами и орлиным носом, элегантно носившим свой белый мундир с серебряными кантами и нашивками. Офицер прекрасно танцевал и остался у многих в памяти именно как безупречный исполнитель сложных па. Пока шли переговоры о его женитьбе на одной из сестер де Лапажери, Александр регулярно слал послания мадам де Реноден о своих победах на любовном фронте. В одно из них он даже вложил письмо от своей тогдашней любовницы, графини Лоры де Латуш де Лонгпре, «дабы вы могли вынесли суждение о моем выборе». В письме также упоминался ребенок, которого ждала эта дама, и отцом которого был Александр.

Он был не против жениться на креолке — напоминаем, что в те времена в среде, в которой вращались герои нашего повествования, брак заключался исключительно по расчету. Прежде всего ценилось безупречность дворянского происхождения девиц и их немалое приданое. Жены-креолки были не редкость и при дворе, ибо «привносили грацию, беззаботную речь и небрежность манер, присущие лишь креолкам». Они также обладали «соблазнительной томностью походки и естественной элегантностью, которым повсеместно подражали, но никогда не были в состоянии превзойти». Но не всех родители посылали во Францию для образования, а потому в ходу было также нелестное выражение «невежественна как креолка». Обычно такой недостаток искупался хорошим приданым и древностью рода, для исправления остального нанимались хорошие преподаватели. Для того, чтобы угодить отцу и мадам де Реноден, к которой он был искренне привязан, Александр не стал противиться предложению жениться на неведомой креолке. На всякий случай он выпросил у отца обещание, что тот «не будет ожидать его вступления в брак с сей барышней, ежели она и я восчувствуют какую-либо взаимную неприязнь».

Итак, получив письмо с сообщением о прибытии 12 октября 1779 года будущего тестя и невесты в Брест, Александр в сопровождении мадам де Реноден отправился туда из Парижа. Морской вояж настолько измотал Жозефа-Гаспара, что он слег в постель, и отъезд в столицу пришлось отложить на несколько суток. Александр подошел к организации поездки весьма практично, приобретя удобный кабриолет и теплую одежду для Розы и служанки. Его появление в плохонькой гостинице произвело на Розу ошеломляющее впечатление. Это был сущий принц из сказки, и она немедленно по уши влюбилась в него. Александр же успешно сумел скрыть свое разочарование этой пухленькой невидной девицей со вздернутым кончиком носика и дипломатично написал отцу в Париж: «Возможно, мадмуазель де Лапажери покажется вам менее пригожей, чем вы ожидали, но ее любезность и мягкость характера превосходят все, что можно вам о сем сказать».

Из-за скверного состояния здоровья Жозефа-Гаспара путешествие растянулось на несколько дней. В Париже семья Александра приняла Розу с исключительной теплотой. Как только путешественники расположились в парижском семейном особняке де Богарне на улице Тевено, мадам де Реноден с удвоенной энергией принялась за приготовления к свадьбе. Она занялась заказом приданого невесты, улаживанием условий брачного контракта, а также составлением счета затрат на путешествие с Мартиники, которые надлежало разделить между мадам де Реноден, Александром и отцом Розы. Его доля составила 1264 ливра 13 су.

10 декабря 1779 года был подписан брачный контракт, согласно которому жених гарантировал сорок тысяч ливров дохода от плантаций на Сан-Доминго и поместья Лаферте-Аврен близ Орлеана. Невеста приносила с собой приданое (подаренное теткой Дезире), оцененное в 20 000 ливров, движимое имущество на Мартинике (рабы, надо полагать?) на 15 000 ливров и ренту в 5 000 ливров, представляющую собой проценты на ее приданое в 100 000 ливров, находящихся в пожизненном владении ее отца. К этому добавлялся дом в пригороде Парижа Нуази-ле-Гран подаренный ей теткой и оцененный вместе с мебелью, двором, конюшней, садом, огородом и прочими хозяйственными постройками в 33 000 ливров.

13 декабря состоялось венчание в церкви Нуази-ле-Гран, и Роза превратилась в виконтессу де Богарне. Отец невесты по-прежнему был не в состоянии подняться с постели, и его заменил дядюшка, уже известный нам аббат Таше, бывший духовник королевы Марии Лещинской и дофины, а теперь приор аббатства Сент-Гобюрж. Церемония была скромной, гости немногочисленными. Муж преподнес новобрачной свадебные подарки: часы на плоской золотой цепочке, инкрустированные мелкими бриллиантами, браслет и пару серег. Новобрачные поселились вместе с маркизом де Богарне и мадам де Реноден в родовом особняке семьи. Роза купалась в счастье. Она была влюблена в красавца-мужа, наслаждалась физической близостью и полагала, что Александр является ее собственностью, право на которую не может оспаривать никто.

Радости и горести семейной жизни

Супруг же быстро разочаровался в молодой жене. Разумеется, показываться в парижских салонах с такой простушкой не представлялось возможным. Александр находил большие пробелы в ее образовании, но считал, что под его руководством их можно быстро устранить. Офицер был вынужден часто покидать семейный очаг ради службы и пребывания в кругу единомышленников в замке герцога де Ларошфуко, где помимо серьезных собраний вовсю кипела светская жизнь. В своих письмах он советовал Розе изучать историю древнего Рима и читать современную литературу, но она не спешила целиком отдаваться занятиям.

В обществе тетки молодая женщина с удовольствием ездила в экипаже по столице, испытывая непередаваемое наслаждение. Нам это понять трудно, ибо Париж того времени был ужасен. Родовой особняк де Богарне на улице Тевено располагался в восточной части города, еще сохранявшей средневековый облик. По середине мостовой бежал поток из вонючей грязи и канализационных стоков, издававший такой смрад, что провинциалы, впервые попавшие в город, нередко падали в обморок. Зато повсюду царила бурная жизнь и толкотня. По мостовой грохотали тяжелые почтовые кареты, прибывшие из провинции, повозки торговцев, элегантные кареты аристократов и финансистов, наемные фиакры. Над этим стуком колес поднимался невообразимый гвалт из выкриков кучеров и лакеев, щелкания их кнутов, вскриков перепуганных прохожих, вынужденных прижиматься к стенам домов, чтобы не попасть под брызги грязи, летевшей из-под колес. Для Розы эти уличные шумы звучали настоящей музыкой, и она наслаждалась ими, перебирая в кармане свадебные подарки Александра, с которыми никогда не расставалась. Эти прогулки да поездки за покупками были ее единственными развлечениями, ибо муж постоянно отсутствовал, а двусмысленное положение маркиза де Богарне и тети Дезире не давало им возможности предложить молодой женщине какие-то светские развлечения.

Как это ни странно, но Розе нравился и их дом. Улица Тевено была столь узка, что солнечный свет никогда не проникал туда. Даже те туристы, которые как следует изучили Париж и его пригороды, плохо представляют себе жизнь средней руки горожанина в Париже того времени. Роскошь, подобную Версальскому дворцу могли позволить себе лишь очень знатные аристократы и крупные финансисты. Прочие жили в холодных, плохо отапливаемых домах, где в расположенных анфиладой комнатах беспрепятственно гуляли сквозняки. Первый этаж занимали подсобные помещения, на второй вела весьма крутая лестница, на которую порциями поступал холод от открываемой входной двери; комнаты с навощеными полами были весьма скудно меблированы. В спальнях, невзирая на полог вокруг кровати, под балдахином царил такой холод, что мужчины и женщины не снимали свои чепцы и ночные колпаки, пока слуга не растопит камин. Все равно эти невзрачные помещения казались Розе дворцом по сравнению с комнатами над сахароварней, и они становились еще краше, когда в них появлялся красавец-муж, по обществу которого она безумно тосковала. Но Александр приезжал редко и все время старался сократить время своего пребывания дома. Желание жены проявлять свою пылкую любовь лишь тяготило его. В своих письмах к мадам де Реноден он жаловался на бесполезность попыток образовать Розу, называя ее «предметом, которому нечего сказать мне. Как может нежное сердце любить женщину, неспособную заполнить длительные промежутки между излияниями любви?».

Неудивительно, что ему, завсегдатаю собраний будущих членов революционного Учредительного собрания в замке Рош-Гийон герцога де Ларошфуко, самых знаменитых салонов Парижа, где блистали остроумием мадам Жермен де Сталь и Фелисите де Жанлис, общество Розы с ее совершенно детским мышлением быстро стало непереносимым. Но ситуация еще усложнилась от того, что жена, прознав, что обязанности гарнизонного офицера включали в себя также посещение балов и пикников, начала ревновать его и требовать, подобно вульгарной мещанке, соблюдения супружеской верности. Что же касается танцев, в которых он особенно отличался, то весьма красноречиво звучат слова из его письма мадам де Реноден: «Я не буду говорить вам о моем здоровье. После бала оно может быть только отличным. Как вам известно, танец суть универсальное средство от всех недомоганий…». Так что он старался как можно реже навещать особняк на улице Тевено и делать эти визиты как можно более кратковременными. Невзирая на это, они не замедлили оказать существенный результат: вскоре после непродолжительного пребывания Александра дома в ноябре 1780 года Роза поняла, что беременна. Муж вернулся к ней лишь к родам, которые прошли благополучно, и он стал счастливым отцом сына Евгения, появившегося на свет 3 сентября 1781 года. Имя было выбрано в честь выдающегося полководца, принца Евгения Савойского.

Эта радость ничуть не смягчила его огорчения от того, что жена совершенно никак не продвинулась с точки зрения приобретения знаний, но по-прежнему докучала ему доказательствами своей любви и предъявляла все больше требований по части супружеской верности и проявления внимания к себе. Александр вновь жалуется мадам де Реноден:

«Вместо того, чтобы видеть, как моя жена обратилась в сторону образования и совершенствования своих талантов, она стала ревнивой и приобрела все качества этой пагубной страсти. …Когда мы выходим в свет, она ожидает, что я буду уделять внимание одной ей. …она хочет знать, что я делаю, что я пишу…».

Мадам де Реноден убедила Александра отправиться в начале ноября в восьмимесячное путешествие по Италии вместе со своим наставником Патриколем. Крестная мать надеялась, что, оторвавшись от своих любовниц и слишком насыщенной светской жизни, ее сынок несколько пересмотрит свои эгоистические убеждения и почаще будет оставаться в лоне семьи и уделять больше внимания жене. Со своей стороны она также решила изменить семейную обстановку, и, когда Александр вернулся домой 25 июля 1782 года, оказалось, что семья переехала в новый дом, снятый на его имя в самом новом и фешенебельном квартале Парижа. Александр объявил, что он в восторге от нового дома и готов осесть в нем, следуя заветам Руссо о ценностях патриархальной семейной жизни. Будто в доказательство этой теории была зачата дочь Гортензия. Однако тихие семейные радости быстро надоели этому эгоисту до мозга костей, и его потянуло к более активной жизни. Благодаря покровительству герцога де Ларошфуко Александр был произведен в майоры. На Антильских островах практически не прекращались столкновения между английскими и французскими кораблями, и некоторые его сослуживцы по Саарскому полку отправились воевать на заморские территории. У Александра возникло опасение, как бы отсутствие боевого опыта не помешало его дальнейшему продвижению по службе. Он испросил у герцога отпуск, обзавелся его рекомендательным письмом к генерал-губернатору островов и ночью 6 сентября тайно покинул дом, невзирая на слезные мольбы Розы не оставлять ее.

Роковое путешествие

Можно представить себе, какое опустошение этот тайный отъезд вызвал в душе молодой женщины. Это было выше ее понимания. Почему муж, которого она так любила, практически избегал ее общества? Почему те короткие периоды, которые он проводил с ней, были полны неприкрытых упреков, возлагавших на нее вину абсолютно во всем? Роза была безутешна, и только поддержка престарелого свекра и мадам де Реноден помогли ей сохранить душевное равновесие, в котором она так нуждалась при своей новой беременности.

Прекрасно владевший пером Александр после отъезда начал буквально забрасывать свою постылую жену письмами. Если верить исключительно этим эпистлям, трудно представить себе более любящего мужа и отца, глубоко страдающего от вынужденной разлуки.

«Простишь ли ты меня, дорогой друг, за то, что покинул тебя, не попрощавшись, удалился от тебя без предупреждения, сбежал, не сказав тебе еще один, последний, раз, что я весь твой? Увы! Отчего ты не можешь читать в моей душе? Ты увидела бы там два чрезвычайно похвальных чувства, сражающиеся и причиняющие мне жестокое волнение. Любовь к моей жене и к славе — каждое из этих чувств полностью овладело моим сердцем…»

«Когда ты доставишь мне удовольствие сообщением, что чувствуешь себя хорошо? Прощай, мое сердце, обнимаю тебя, Евгения и твоего малютку Сципиона[30]. Боже мой, в каком возрасте я увижу его?»

В ожидании судна, отплывающего на Мартинику, Александр застрял в Бресте и время от времени негодовал, когда не получал с очередной почтой письма от жены, хотя та писала почти ежедневно. Он утверждал, что другим офицерам письма приходят более регулярно и купался в жалости к самому себе:

«…один я, тот, каковой заслуживает более, нежели они, нежность своей второй половины — один я забыт… Неужто мне никогда не суждено изведать сего драгоценного блаженства, предназначенного лишь для ограниченного круга достойных и деликатных людей, которым наслаждается добропорядочный человек? Я пишу как человек, уверенный в том, что его любят, что он является желанным для многих».

Все эти стенания были чистой воды уловками для прикрытия очередного увлечения «забытого» мужа, а точнее, вновь вспыхнувшего чувства к женщине, с которой он пережил бурный роман в 1778 году. В ту пору переговоры о браке с далекой креолкой были в самом разгаре, а молодой офицер сдабривал тоску прозябания в бретонском гарнизоне связью с замужней дамой, женой офицера морского флота графиней Лорой де Латуш де Лонгпре. Она была миловидной состоятельной креолкой, на одиннадцать лет старше любовника, и отдалась своему чувству настолько, что родила сына. Его назвали Александром, ибо, помимо того, что малыш был тезкой своего биологического отца, он являлся таковым и для отца законного.

С тех пор утекло некоторое количество воды, Лора овдовела и направлялась на Мартинику, чтобы вступить во владение наследством по линии покойного отца. Судя по всему, вновь встретившись с Александром, она замыслила какой-то далеко идущий план. Иначе нельзя объяснить то остервенение, с которым она ополчилась на Розу, между прочим, связанную с ней какими-то отдаленными узами по мартиникской родне. Александр известил жену и мадам де Реноден о том, что отплывает на Мартинику на одном судне со своей старой знакомой и беззаботно попросил дам навестить малых детей Лоры, оставшихся в Париже (естественно, умолчав о том, что один из них является его сыном) и прислать ему набор для игры в лото, дабы иметь возможность скоротать время в течение длительного путешествия.

По прибытии на Мартинику оказалось, что военные действия прекратились, и дело шло к заключению мира. Генерал-губернатор назначил его своим адъютантом, что обеспечивало Александру широкие возможности предаваться любви со своей попутчицей. Он навестил плантацию тестя «Три островка» и был неприятно поражен ее заброшенным видом. После этого посещения он предпочел поселиться у дяди Розы, барона де Таше, коменданта крепости. Жене же он описал, как во время длительного путешествия играл в лото с Лорой и, хотя «эта игра часто нагоняла на него скуку, он был щедро вознагражден удовольствием, получаемым от ее общества». Роза, нелегко переносившая семимесячную беременность, впала в глубокую депрессию, это сообщение лишь возбудило ее ревность, и она перестала писать мужу. Но она усиленно вела корреспонденцию со своей семьей, и именно из письма Розы своей матери муж узнал о рождении 10 апреля 1783 года их дочери Гортензии-Евгении[31].

Тем временем он настолько афишировал свои отношения с Лорой де Лонгпре, что это вызвало неудовольствие в патриархальном мире мартиникской колонии. Естественно, в местной расслабляющей атмосфере никому не воспрещалось следовать влечениям сердца, но настоятельно требовалось соблюдать приличия. Лора же осмелела настолько, что на каком-то большом собрании громогласно заявила, что новорожденный ребенок не может быть дочерью Александра. Если принимать в расчет дату его возвращения из Италии, Гортензия якобы родилась на двенадцать дней ранее положенного срока. Александр не стал задумываться над обоснованностью этого обвинения, а вспыхнул, подобно спичке, во всеуслышание заявив, что отрекается от ребенка и твердо намерен расстаться с женой. Он написал ей отвратительное письмо, которое впоследствии сильно повредило ему. Далее по подстрекательству Лоры парочка отправилась на «Три островка», где попыталась выведать у рабов, не было ли у Розы каких-то увлечений в юности. Надо отдать им должное, недалекие женщины, невзирая на попытки подкупа, поклялись, что Роза ни шагу в жизни не ступила без сопровождения; слуга же Максим, соблазненный такой суммой, которой в жизни не видывал, дал, по собственному признанию хозяйке впоследствии, «ложное свидетельство».

Обе семьи стеной стали на защиту Розы. И свекор, и мадам де Реноден, без сопровождения которых Роза никогда не покидала дом, яростно отстаивали ее невиновность, ибо молодая женщина общалась лишь с весьма узким кругом их пожилых друзей. Но Александр закусил удила. 8 июля он написал жене письмо следующего содержания:

«Мадам, если бы я написал вам в первом приступе гнева, мое перо запалило бы бумагу… В моих глазах вы есть гнуснейшее из созданий. Мне стало известно, что ваше поведение в девицах было скандальным, и вас нашли в объятиях любовника в день отплытия, хотя вы были предназначены другому. А что мне сказать об этом ребенке, каковой родился через месяц и несколько дней после моего возвращения из Италии? Я клянусь небесами, что он принадлежит другому… И будьте так любезны, как только получите это письмо, тотчас же отправиться в монастырь».

Это послание увезла во Францию Лора, сопровождаемая более престижным любовником, генералом, графом Артуром Диллоном. Александр же соблазнил жену хозяина квартиры, которую снимал в Форт-Ройяле, некую мадам Тюрон. Ее супруг, узнав об этом, запер жену и написал остервенелое письмо Александру, обвиняя его в злоупотреблении гостеприимством. Местному обществу лишний раз представился благоприятный случай убедиться, насколько легкомыслен и непорядочен зять семьи де Лапажери. Перед отплытием он нанес визит тестю и был неприятно удивлен, застав его за выполнением какой-то ручной работы, ибо по стандартам тех времен трудиться для дворянина считалось не просто недопустимым, но самым натуральным образом позорным. Зятек вел себя крайне вызывающе, но пришел в изумление, когда отец Розы без малейшего смущения как следует отчитал его:

— Вот единственный результат той славной компании, которую вы собирались вести против врага! Все, что вы совершили, было войной против репутации вашей жены и навлечения позора на всех нас!

Александр же вошел в амбицию и изливал свои оскорбленные чувства в потоке писем в Париж, где упивался жалостью к самому себе, живописуя самыми мрачными красками свое ужасное душевное и телесное состояние.

«…я прибуду в Париж к октябрю, если мое здоровье не будет сломлено тяготами путешествия, добавившимися к моему ужасному состоянию ума. Мое горе уже заставило меня слечь в постель в Форт-Рояйле (про мадам Тюрон нет и помину)».

Когда в середине сентября оскорбленный до глубины души муж прибыл в порт Рошфор, он не отправился прямиком в Париж, а предпочел гостить в поместье семьи Лоры де Лонгпре. Он выразил свое вящее удивление тем, что его жена еще не находится в монастыре, и потребовал выслать к нему семейный экипаж, ибо наличие сего средства перемещения позволит ему отвлечься и «восполнить чрезвычайную слабость ног».

«Я непоколебим в принятом мной решении и обязываю вас известить вашего свекра и вашу тетку, что их усилия будут бесполезны и могут лишь привести к умножению моих страданий, как нравственных, так и физических, поставив под угрозу мою чувствительность и обязав меня противодействовать их желаниям…»

После нескольких страниц в том же духе, он кончает:

«Прощайте, мадам. Если бы я мог обнажить здесь свою душу, вы бы увидели ее уязвленной до последней крайности и полной решимости никогда не меняться. Таким образом, никаких попыток, никаких усилий, никаких шагов с целью разжалобить меня. Шесть месяцев я занят только тем, чтобы ожесточаться по этому поводу. Подвергните же себя, мадам, равно как и я, болезненной процедуре, прискорбному разделению, прежде всего, для наших детей, поверьте мне, мадам, из нас двоих отнюдь не вы более достойны жалости».

Тяготы расставания

Прибыв в Париж, Александр не пожелал поселиться вместе со своей семьей, а остановился в особняке своих друзей, герцогов де Ларошфуко и принялся совершенно беззастенчиво притеснять своих родственников материально. Поскольку дом, где они проживали, был арендован на его имя, им пришлось выехать оттуда, а мебель была продана по его приказу.

Семейство попало в затруднительное положение. Вследствие бедственного финансового положения королевства были на две трети урезаны пенсии, и маркиз де Богарне очутился на мели. Доходы мадам де Реноден, зависевшие от ее имущества на Мартинике, также упали, отсюда пришлось перейти на более скромный образ жизни. Был продан дом в Нуази-ле-Гран, и из экономии пожилая чета поселилась в Фонтенбло.

Что касается Розы, она оставила втуне мольбы матери и намеки Александра возвратиться на Мартинику. Не для того она претерпела столько мучений, чтобы навсегда покинуть Париж, мечту своей юности! Молодая мать оставила малышку Гортензию на попечение кормилицы в Нуази-ле-Гран, — это было обычной практикой состоятельных семей того времени, — а сама временно поселилась с сыном в королевском аббатстве Пантемон, одном из самых престижных монастырей аристократического предместья Сен-Жермен. Здесь необходимо сделать отступление и пояснить, что проживание в монастыре не предполагало никаких религиозных обязательств в отношении церкви и полного отречения от мирской жизни. Это было безопасное убежище для порядочной женщины благородных кровей, оказавшейся без защиты в тяжелой ситуации, или для провинциалки, приехавшей в Париж. За умеренную плату она получала жилье и полный пансион. Помимо жилых комнат там также были общие гостиные. Кроме такого приемного дома в монастыре действовал также пансион для благородных девиц, причем в нем обучались не только католички, но и протестантки. Там, например, пять лет (1784–1789) провела Марта, старшая дочь посланника Соединенных Штатов Америки Томаса Джефферсона.

Именно в монастыре Розе довелось наблюдать и общаться с дамами высшего общества — сюда также заезжали бывшие выпускницы пансиона, теперь жены вельмож, придворные дамы королевы или близких к ней принцессы де Ламбаль и герцогини де Гиш. Все они были отмечены неслыханной утонченностью, носившей на себе неповторимый отпечаток версальского двора. Роза проявила редкую наблюдательность, впитывая их специфическое произношение, манеру поведения и даже своеобразный светский жаргон — как известно, лицам, допущенным ко двору, был свойственен особый выговор. Именно в Пантемоне она отточила до совершенства свою манеру естественности поведения, умения чувствовать себя непринужденно в любой ситуации. Роза научилась выражаться с изяществом, вести беседу или вносить свой вклад короткими точными замечаниями, столь характерными для нее. Ее грациозные движения и жесты стали верхом совершенства, неповторимая томная походка возбуждала воображение мужчин обещанием каких-то сказочных наслаждений. Ее девичье, весьма нескладное тело, после двух родов приобрело, наконец, свою окончательную стать, долгое время не подчинявшуюся старению гибкую стройность. После пребывания в монастыре из неприглядного кокона вылупилась изящная стрекоза с переливающимися крылышками.

Но вовсе не следует думать, что молодая женщина праздно прозябала в монастыре. Александр затеял процедуру по оформлению раздельного проживания, в которой выставил себя пострадавшей стороной. Роза предъявила встречный иск и выказала исключительное упорство, хладнокровие и терпение в достижении своей цели. Оскорбленная супруга составила описание своей семейной жизни, в котором обвинила мужа в «удалении от дома, распущенности и безразличии, которых она не заслуживала», в предумышленном замысле отделаться от нее, подвергая ее «страданиям, которые она не может выносить бессловесно». Это взбесило Александра, приложившего все усилия к тому, чтобы отравить жизнь жене и своей семье: он ополчился на родного отца и потребовал от Розы, чтобы та возвратила все драгоценности, заказанные им у ювелира перед свадьбой. Ознакомившись с представленным ей счетом от золотых дел мастера, Роза не могла не выразить свое удивление: из всех этих вещиц ей было подарено лишь три, по-видимому, остальными муженек одарил своих любовниц. В довершение ко всему, 4 февраля 1785 года Александр сделал попытку похитить сына Евгения, но по приказу прево Парижа, к которому обратилась Роза, был вынужден вернуть ребенка матери.

Как мы видим, поведение Александра было сумасбродным и выставляло его не в лучшем свете. В то же самое время Роза терпеливо играла роль безвинно отринутой женщины, которую не в чем упрекнуть. Помощник адвоката Жорона, к которому обратилась за помощью Роза, описал ее как «знатную и элегантную даму, отличного воспитания, с идеальными манерами и бесконечной любезностью». Разумеется, такая жертва неуравновешенного мужа сумела представить себя в более благоприятном свете, нежели непоследовательный и импульсивный Александр. В результате, адвокаты уговорили его не прибегать к судебному процессу и пойти на мировое соглашение, оформив раздельное проживание.

Итак, 4 марта 1785 года супруги встретились у нотариуса и пришли к полюбовному соглашению. Александр отозвал все свои претензии, признав, что «был неправ, написав вышеупомянутой даме те письма от 8 июля и 20 октября, продиктованные порывом и горячностью молодости, на которые она жалуется, и еще более сожалеет, что поддался этим чувствам, поскольку по возвращении во Францию свидетельства общественности и его отца были в ее пользу». Раздельное проживание вступило в силу, и с этой даты мадам де Богарне получила право управлять своим имуществом и получать доходы от него. Александр, в свою очередь, обязался ежегодно выплачивать ей 5 тысяч ливров содержания, а также 1 000 ливров на дочь. Он признал Гортензию своей законной дочерью и оставил ее Розе насовсем. Евгений же должен был проживать с матерью до исполнения возраста пяти лет, а затем передавался на воспитание отцу, но лето проводил с матерью.

Тем не менее, опрометчивое поведение отца дорого обошлось Гортензии: скандал между супругами наделал много шума и получил широкую огласку, а полюбовное соглашение было заключено келейно, и в его подробности никто не вдавался. Со временем пикантные подробности этой шумной истории сохранились в памяти светских сплетников и, будучи подкрепленными впоследствии сомнительными похождениями Розы, навсегда запечатлели на репутации будущей королевы Голландской пятно незаконнорожденной, от чего ей было суждено страдать всю свою жизнь. Впрочем, сам Александр не обделял дочь вниманием, известно, что он посетил девочку, когда та находилась у кормилицы в Нуази-ле-Гран, привез ей игрушки и приказал сделать прививку от оспы. Эта процедура была еще не особенно распространенной[32], и у Розы не хватало духу подвергнуть ей маленькую дочь.

Любопытно отношение Розы к женщине, которая, собственно говоря, заварила всю эту кашу и разрушила ее семейную жизнь, графине Лоре де Лонгпре. Та вернулась с Мартиники в сопровождении генерала графа Артура Диллона, ирландца-католика, командовавшего доставшемуся ему по наследству французским полком. Лора вышла за вдового генерала замуж и родила шестерых детей, в частности, дочь Фанни, которая стала женой маршала Бертрана. Во время революции Лоре довелось претерпеть все тяготы, выпавшие на долю аристократов, в 1794 году ее муж был казнен на гильотине. Тот факт, что Роза не помнила зла, не единожды был подтвержден тем покровительством, которое она оказывала как Лоре, так и Фанни. В 1807 году императрица назначила Лоре ежегодную пенсию из личного кошелька. На ее прошении о назначении пенсии императрица собственноручно написала: «Эта дама сейчас чрезвычайно немощна». Что же касается Фанни, то она вместе с мужем последовала вслед за Наполеоном в ссылку на остров Св. Елены. Если не считать длинного носа, эта блондинка с черными очами была весьма привлекательна, и Наполеон пожелал вступить с ней в более близкие отношения, но она не захотела изменить мужу.

Жизнь на свободе

Семейная драма стала хорошим уроком для Розы, ибо научила ее бороться и открыла глаза на людскую низость. Ей исполнился двадцать один год, и она была еще слишком молода для самостоятельной жизни. Согласно обычаям своего круга ей надлежало проживать со своей семьей. Родители усиленно звали ее на Мартинику, но молодая женщина предпочла поселиться в Фонтенбло у свекра и тетки.

В этом местечке была совершенно особая атмосфера. Фонтенбло — небольшой посад, расположенный недалеко от Парижа и выросший вокруг королевского замка, построенного еще в ХII веке. В нем некогда проживал предок Жозефины по материнской линии, король Людовик VII со своей легендарной женой Алиенорой Аквитанской, а затем все прочие французские монархи по нисходящей. Замок окружали прекрасные охотничьи угодья, поэтому французские короли, имевшие обыкновение регулярно переезжать из замка в замок, чаще всего навещали его осенью, дабы потешить душу травлей дикого кабана или благородного оленя. Отсюда в поселении образовалось весьма специфическое общество людей, служивших в замке и связанных с королевским двором. Наезжали сюда и знатные придворные, привлеченные красотой окрестностей. В частности, семейство Богарне завело дружбу с управляющим королевским замком маркизом де Монморен и служащим управления королевскими охотами Фонтенбло Франсуа Юэ.

Это позволило Розе заниматься верховой ездой, когда ей заблагорассудится, а также участвовать в тренировочных приготовлениях к охоте, когда король отсутствовал. Этого не было дозволено Александру, и от досады вынудило его немедленно уехать. Отъезд ничуть не огорчил его бывшую жену — во время редких посещений он продолжал докучать ей. Александр стал адъютантом своего покровителя, герцога де Ларошфуко, и вел гарнизонную жизнь, не отказывая себе в удовольствиях, заводя новые связи и все глубже и глубже залезая в долги. В 1786 году у него родилась в Шербуре от некой мадам де Лаферте побочная дочь Мари-Аделаида, которая воспитывалась за счет мадам де Реноден. Приезжая в Фонтенбло, Александр то требовал оплатить некоторые его парижские долги (вроде уже упомянутых ювелирных изделий, купленных к женитьбе), то умиротворить особенно ретивых кредиторов, то составить перечень его вещей. Надо сказать, что Роза хорошо набила себе руку на составлении различных прошений, и он не возражал воспользоваться этой ее способностью, не желая лично опускаться до подобных низменных действий.

Вообще, Роза скучала в Фонтенбло. Она заметила, что привлекает внимание мужчин, уже немолодых и с положением при дворе. Роза не могла остаться равнодушной к их ухаживаниям, ибо была молода, ранняя супружеская жизнь и материнство развили в ней природную чувственность, возможно, в памяти еще не стерлись смутные воспоминания о любовных играх рабов, которые ей иногда доводилось наблюдать на плантации родителей. Оскорбительное же поведение мужа, отринувшего ее, вызывало подспудное стремление отомстить, утвердиться в положении женщины, которую страстно желают, и которая свободна предаваться восторгам любви. Где-то за четверть века до описываемых событий лорд Честерфильд писал в письме своему сыну, что «в Париже любовные интрижки есть занятие всякой светской женщины». Роза, не будучи красавицей, превратилась, тем не менее, в притягательную женщину, даму «с изюминкой», несущую в себе влекущее обещание. Ее тело стало стройным и гибким, к счастью, новые изменения в моде пошли ей на пользу. Ей никогда не были к лицу перегруженные кружевами и отделкой тафтяные и атласные платья на огромных панье, жесткие корсеты, ограничивавшие движения, высокие каблуки и вычурные прически, обильно украшенные лентами, перьями и живыми цветами, для сохранности вставленными в крошечные бутылочки с водой. Руссо воспел радости сельской семейной жизни, и в моду вошли белые муслиновые платья, перехваченные в талии широким поясом, ненапудренные волосы, прикрытые соломенной шляпой с широкими полями.

Эта мода возвратила Розу в ее юность на Мартинике, откуда креолки принесли во Францию моду на муслиновые и ситцевые платья. Хотя с виду эта простота должна была внести свой вклад в уменьшение трат светских дам на туалеты, на самом деле этого не произошло. Неизвестно откуда возникло поверье, что этот муслин может сохранить свою ослепительную белизну лишь тогда, когда его будут стирать в Вест-Индии. Поэтому наиболее модные дамы отправляли свои платья на стирку в Сан-Доминго, точно так же, как мужчины заказывали себе рубашки на Кюрасао. Новый облик пришелся как нельзя более к лицу мадам де Богарне. Ее изящная фигура среднего роста излучала неотразимое обаяние женственности, вызывая у мужчин непреодолимое желание взять это хрупкое создание под свою защиту. Еще большее очарование молодой женщине придавал ее неповторимый мелодичный голос с легким креольским акцентом, завораживавший Наполеона, и влекущий взгляд слегка раскосых очей, полуприкрытых веками. Любопытно, что современники считали их синими, на портретах же они изображены карими. В одном из ее паспортов цвет глаз указан как черный, в другом — странным образом «оранжевый». У Розы была довольно смуглая кожа, но она, как писала позже ее статс-дама мадам де Ремюза, «обладала несравненной сноровкой в использовании белил и румян», что, кстати, весьма заметно на нескольких ее портретах.

Ей приписывали несколько интрижек, особенно усердствовали желающие очернить разжалованную императрицу во времена реставрации династии Бурбонов после падения Наполеона. Известно, что сам Наполеон упоминал о ее связи с герцогом де Лоржем. Ходили также слухи о графе де Кресни и шевалье де Куаньи, сорокалетнем щеголе. Во времена Консульства эти слухи были подкреплены тем фактом, что, хотя де Куаньи будто бы принимал участие в неудавшемся покушении на жизнь Наполеона, ему, тем не менее, особым указом было даровано помилование.

Свободная жизнь, которую начала Роза, очень быстро ознаменовалась тем, что она немедленно погрязла в долгах и не выходила из этого состояния до конца своей жизни. Подобно ее отцу, она была совершенно неспособна навести порядок в финансах. Как муж, так и отец, присылали деньги нерегулярно, и Роза была вынуждена, например, обратиться к налоговому инспектору с ходатайством освободить ее от уплаты подушного налога в размере 66 ливров 15 солей 3 денье: «Осмелюсь заявить вам, что на меня наложен налог чрезмерный в отношении моих возможностей». Ей стало не легче после того, как Евгению исполнилось пять лет, и отец поместил его в пансион. В начале 1787 года ее дядя, барон Таше, приехал во Францию и привез ей 2789 ливров, но они буквально протекли у нее сквозь пальцы, как вода.

Роза продолжала совершенствоваться в создании своего нового облика, но в Фонтенбло под надзором свекра и отчима ей негде развернуться. Случай помог ей вырваться из этой опостылевшей обстановки, ибо первые месяцы 1788 года она провела в Париже по приглашению старых знакомых де Богарне, семьи швейцарского банкира де Ружемон. Вместе с маленькой Гортензией она жила в их парижском особняке. Гостеприимные хозяева старались развлечь молодую женщину, вывозили ее на спектакли в Итальянской и Французской опере, на прогулки по Парижу. Роза видела веселую, по последней моде одетую, ничем не стесненную публику, ловила на себе восхищенные взгляды мужчин и осознавала, что ей вполне под силу покорить многих из них. Конечно, такие женщины как мадам де Сталь и Фелисите де Жанлис, которыми восхищался Александр, — умные и несравненные собеседницы, но разве большинство мужчин привлекают только такие особы? Розу снедало желание вырваться из-под опеки, но на самостоятельную жизнь у нее не было средств, и она внезапно для окружающих приняла решение уехать на Мартинику.

Визит на родину

Причина для этого путешествия так и остается загадкой для историков. Известно, что у Розы остались устрашающие воспоминания о трансатлантическом плавании во Францию, отбившем у нее всякое желание повторить сей печальный опыт. У нее не было денег, она была вынуждена занять пять тысяч ливров у Ружемонов и тысячу — у мадам де Реноден, продать свою арфу и срочно вместе с маленькой дочерью уехать в Гавр. Оставить девочку в Фонтенбло она не могла, ибо тетка хворала. В портовом городе ей пришлось прождать весь июнь и в конце концов отплыть на торговом судне. Некоторые историки полагает, что путешествие было предпринято с целью скрыть нежелательную беременность. Однако это было бы легче устроить в Париже, где подобных специалистов избавиться от незаконного плода любви было хоть пруд пруди, тогда как явиться беременной в отчий дом означало навлечь позор на семью. Тем не менее, примечательно, что Роза, которая совершенно безо всякого стеснения могла рассказывать о весьма интимных подробностях своей жизни, никогда ни единым словом не упомянула это путешествие. Историки более или менее единодушно решили, что Роза пыталась уладить там как свои финансовые дела (она практически не получила почти ничего из своего приданого в 120 000 ливров), так и дела мадам де Реноден. Возможно, вкусив от парижской жизни, она просто хотела вырваться из-под опеки свекра и тетки.

Но на сей раз плавание прошло довольно приятным образом, отчалив в начале августа, судно бросило якорь у берегов Мартиники 11 сентября. Здесь путешественниц радушно встретили многочисленные родственники, и для Розы началась веселая жизнь, полная развлечений. Оставив девочку на плантации, где дела шли из рук вон плохо, Роза поселилась у своего дяди, барона де Таше, который к тому времени стал мэром Форт-Рояля. Уже через три недели она выступала в качестве крестной матери на обряде крещения своей племянницы Стефани, событии, доставившем большую радость барону де Таше, ибо эта долгожданная малышка появилась на свет после четырех мальчиков. Роза всегда серьезно относилась к поддержанию родственных связей, и в будущем она будет опекать эту девочку, устроит ее брак с принцем Луи-Проспером д'Аренберг.

Форт-Рояль был военно-морской базой флота, приписанного к Антильским островам. Присутствие Розы часто упоминается на балах и ужинах, где Роза танцевала и флиртовала с офицерами. Примечательно, что в письме тетке Дезире она просит выслать ей пять пар английских подвязок, дюжину вееров и муслиновое бальное платье. В этот период ей приписывают нескольких любовников, считается неоспоримым, что таковым совершенно точно был морской офицер граф Сципион де Рур. Обычно цитируют выдержку из дневника некоего морского офицера-монархиста, что в 1789 году он встречал мадам де Богарне, «каковая дама, не будучи именно красивой, тем не менее, была привлекательна из-за ее шика, веселости и доброго сердца… Она довольно открыто бросала вызов общественному мнению… Поскольку ее средства были чрезвычайно ограничены, а тратить она любила, то часто была вынуждена тянуть деньги из кошельков своих обожателей». Трудно сказать, насколько непредвзято это суждение, но оно существует.

Историки объясняют длительное пребывание Розы на Мартинике ее неспособностью наскрести денег на два билета на обратный путь. События в Париже, падение Бастилии доходили на Мартинику лишь смутными отголосками, следует учитывать, что все белые владельцы плантаций были ярыми монархистами. В частности, губернатор долго отказывался носить трехцветную кокарду, что в Париже было обязательным. Однако примерно через год на Антильских островах начались волнения среди рабов против угнетения и расовой дискриминации. К лету 1790 года чернокожие начали создавать комитеты по образцу парижских и добиваться равноправия с белыми. Когда до острова дошли сведения, что «Общество друзей чернокожих» потребовало в Учредительном собрании отмены рабства, в июне 1790 года французский гарнизон Форт-Рояля взбунтовался и присоединился к чернокожим и малообеспеченным белым.

Возникла угроза обстрела Форт-Рояля, и Роза, прихватив дочь, была вынуждена бежать без багажа и денег на военном фрегате «Сенсибль», где служил Сципион де Рур. Экипаж судна потребовал возвращения во Францию. Обстрел начался, когда она бежала по открытой местности к причалу, пушечное ядро упало на расстоянии нескольких футов от перепуганной до смерти женщины. На другой день мятежники овладели Форт-Роялем.

Через пятьдесят два дня фрегат стал на якорь в Тулоне. Мы знаем об этом путешествии только по мемуарам Гортензии, которая веселила матросов, демонстрируя им танцы, которым выучилась у туземцев на плантации деда. Она так резвилась, что у нее совершенно развалился один башмак, и сердобольный матрос стачал ей новый из своего старого. Не обошлось и без чреватого зловещими последствиями приключения: при прохождении Гибралтарского пролива из-за ошибки лоцмана штурман чуть было не посадил судно на мель у африканского берега. Так что Роза едва избежала опасности попасть в плен к берберам.

Оказавшись в Тулоне без гроша в кармане, она была вынуждена одолжить денег у Сципиона де Рура на проезд до Парижа. Так закончилось возвращение Розы с родного острова, который она больше никогда не увидит. Ее отец скончался в ноябре 1790 года; младшая сестра умерла через год. Мать Розы дожила до 1807 года. Будучи ярой монархисткой, она не пожелала переехать к дочери в Париж и не признавала зятя, даже когда он стал императором Франции. Хотя среди рабов мадам де Лапажери считалась «хорошей» хозяйкой, проявлявшей заботу о них, тем не менее, в 1806 году на ее жизнь было совершено покушение, истинная причина которого так и осталась невыясненной до конца. Цветная служанка Эмили, пользовавшаяся ее особым доверием, подсыпала ей в зеленый горошек истолченное в порошок стекло. К счастью, пожилая дама сразу почувствовала неладное, Эмили была арестована, предана суду, осуждена и, согласно законам Мартиники того времени, сожжена на костре.

Другой Париж

Добравшись до Парижа на занятые у Сципиона де Рура деньги, Жозефина обнаружила там значительные изменения. После ее отъезда на Мартинику Париж охватила невиданная лихорадка, ибо в связи с тяжелейшим экономическим положением королевства Людовик ХVI повелел созвать представителей трех сословий, так называемые Генеральные Штаты, которые не собирались около трех веков. Участники кружка, центром которого был герцог де Ларошфуко, увидели для себя в этом широкие возможности добиться отмены существующих полуфеодальных привилегий и неравенства, проведения политических и налоговых реформ. Все они, общим счетом 47 человек, включая Александра де Богарне, маркиза де Лафайетта, воевавшего за независимость Соединенных Штатов, епископа Отенского Талейрана, были избраны депутатами и твердо вознамерились бороться за ограничение прав королевской власти и принятие конституции. Все они были прекрасными ораторами и мужественно подали личный пример, отказавшись от привилегий.

К июлю 1789 года Генеральные Штаты превратились в Учредительное собрание, готовившее текст конституции. Однако народ требовал решительных действий; вооруженная толпа с окраин Парижа 14 июля штурмом взяла Бастилию и умертвила коменданта этого символа королевской власти. Заседавшие в Версале депутаты пришли в восторг от творческого порыва народных масс и приветствовали его бросанием в воздух своих шляп. Их восторги сильно поумерились, когда бесчинства в столице продолжились, по улицам носили на пиках головы и сердца ненавистных черни людей. В ноябре разъяренная толпа добралась до Версаля и заставила королевскую семью переселиться в парижский дворец Тюильри, проживание в котором, собственно, мало чем отличалось от тюремного заключения. Для наведения порядка на улицах была создана национальная гвардия под командованием маркиза де Лафайетта.

Когда Роза прибыла, наконец, в Париж, она обнаружила, что ее бывший муж стал знаменитостью. Прославившись своими пламенными речами, Александр был избран председателем Учредительного собрания. К вящему удивлению Розы, она теперь не встречала никаких препятствий в получении кредитов, бездумно накапливая долги. А денег требовалось немало — было необходимо с ног до головы одеться по новой моде. Хотя одежда шилась теперь из грубых тканей, а диапазон расцветок ограничивался всего тремя цветами — белым, синим и красным — стоило это опрощение весьма недешево. Поскольку теперь вся светская жизнь в Париже вращалась вокруг политики, то Роза стала немым свидетелем бесконечных споров и разногласий. Первый год после возвращения она жила попеременно то в Фонтебло, то в Париже, останавливаясь у старшего брата Александра, его жены и тетки. Политические салоны, среди которых, безусловно, главенствующую роль играла гостиная мадам де Сталь в шведском посольстве, приобрели большее значение, чем когда-либо. Там Роза наблюдала за всеми влиятельными политиками того времени, от самых умеренных до наиболее радикальных. Присматриваясь к этому кипению страстей, молодая женщина не проявляла особой приверженности ни к одной из партий. Она признавалась в одном из писем к тетке Дезире: «Вы знаете, что я слишком ленива, чтобы принимать чью-либо сторону».

К тому же она не была склонна забивать себе голову тонкостями абстрактных политических теорий и легко проявляла склонность к направлению, модному на текущий момент. Роза поняла, что необходимо быть близкой к власти, и стремилась стать влиятельной и желанной гостьей в мире политиков. Хотя современники описывали ее в то время «настолько незначительным и невидным созданием, которое только можно себе представить», Роза полностью овладела чрезвычайно важным умением слушать, и Талейран впоследствии признавал: «Она была достаточно умна, чтобы знать, когда следует промолчать». Роза теперь не имела титула виконтессы, но фамилия мужа, которая была у всех на устах, помогала ей беспрепятственно получить место на галерее посетителей Учредительного собрания. По утверждениям современников, за допуск туда шла ожесточенная борьба — его было заполучить намного труднее, нежели места в Опере, и за однодневное посещение желающие выкладывали до пятидесяти ливров.

Отношения между бывшими супругами были вежливо-холодными. Встречаясь в политических салонах, они обсуждали воспитание детей, ибо Александр был чадолюбив и придавал их образованию большое значение, но причитающееся ей денежное содержание Роза, тем не менее, получала нерегулярно. Английский флот блокировал сообщение с Мартиникой, и оттуда не поступало ни гроша. Роза переселилась в Париж, где сняла жилье в особняке Дезире Остен, также креолки с Мартиники. Ей приходилось содержать несколько человек: горничную Эфеми, Гортензию, ее гувернантку, лакея, а летом еще и сына Евгения. Неотъемлемой частью этого общества был черный мопс Фортюне. Пес обладал прескверным характером, был чрезвычайно злобным, но Роза обожала его. Как видим, хозяйство было не маленьким, тем более, что стоимость съестных припасов росла буквально не по дням, а по часам, ибо в столице ощущался их явный недостаток, и у дверей хлебопекарен выстраивались длинные очереди.

Звезда Учредительного собрания

Александр продолжал блистать в Учредительном собрании, произнося неисчислимые яркие речи на самые разнообразные темы, от религии и состояния вооруженных сил до прославления добродетели сыновней любви. Его звездный час настал 21 июня 1791 года, когда ставшая конституционной монархией Франция была потрясена побегом короля и его семейства. Это событие пришлось на период председательства[33] де Богарне в Учредительном собрании. Александр разразился потоком громогласных речей и постановил, что собрание должно заседать непрерывно, пока беглецов не арестуют. В течение 26 часов бывший виконт представлял собой высшую власть Франции. 25 июня, когда огромная карета с семейством Бурбонов возвратилась из Варенна, председатель открыл заседание, торжественно объявил о возвращении беглецов, прочел переданную ему записку короля и с непоколебимым хладнокровием заявил:

— Перейдем теперь к повестке дня.

Это произвело неизгладимое впечатление на общественность, и с тех пор Евгения, отправленного на лето к деду в Фонтенбло, местные жители называли не иначе как «маленький дофин». Александр же в тот день направил своему отцу письмо, витиеватый стиль которого как нельзя лучше выражает как его показную сыновнюю добродетель, так и крайнее тщеславие писавшего:

«В моем нынешнем положении я бы упрекал себя, если бы критические обстоятельства, которые сделали мое председательство еще более чреватым опасностями, более болезненным и более почетным, помешали бы мне предложить вам выражение моих чувств. Я изнурен, но черпаю силу в моем мужестве».

После побега короля противоречия в Учредительном собрании между представителями различных течений начали углубляться. Большинство из первоначальных творцов конституции перешли в умеренный лагерь так называемых «левых», сторонники крупной буржуазии, полагавшие, что революции достаточно удовлетвориться отменой привилегий аристократии, образовали партию провинциалов под названием «жирондисты», Александр же присоединился к крайне радикальной фракции «монтаньяров». Ее лидерами были Марат, Дантон, Робеспьер, они черпали поддержку из Якобинского клуба, председателем которого после смерти Мирабо дважды избирался Александр.

В сентябре Александр перестал быть депутатом, ибо Учредительное собрание после утверждения конституции объявило свою работу завершенной и его сменило Законодательное собрание. Прежние депутаты не подлежали переизбранию. В апреле 1792 года Франция объявила войну Австрии, а месяцем позже — Пруссии.

Вкусивший от славы политика, Александр теперь решил укрепить ее победами на поле брани. Хотя еще в декабре 1791 года он получил приказ отправиться в Северную армию начальником штаба, но особого рвения побыстрее стать в ряды защитников отечества не проявил. Подобно своему отцу, Александр приобретал чины через связи и был слабо подготовлен к сражениям на поле брани. До февраля будущего года он застрял в Париже, но после объявления войны заявил, что «готов на крыльях лететь к границе» и принял участие в кампании против объединенных австро-прусских сил. Оттуда он слал непрерывный поток писем в Законодательное собрание, которые регулярно зачитывались с трибуны. В ходе войны 1792-93 годов ему было присвоено звание бригадного генерала.

Роза сообразила, что надо ковать железо, пока фамилия «Богарне» служила чем-то вроде пропуска в среду революционной элиты. Ей удалось завязать знакомства с влиятельными радикалами, Бернаром Баррером, Пьером-Франсуа Реалом и Жан-Ламбером Тальеном. Ее уже тогда отличала столь воспетая позже доброта. Заступаясь за людей, которых не знала лично, Роза могла, не считаясь со временем и без малейшей боязни, увлеченно строчить ходатайства и бегать по присутственным местам не бестолку, а с большим знанием дела, и быть человеком, к чьей помощи следует прибегать. Широко известно, как к ней обратилась вдовая маркиза де Мулен с просьбой попытаться спасти арестованную племянницу, девятнадцатилетнюю барышню де Бетизи. Роза не только не поленилась написать по всей форме требуемые прошения, но и лично посетить нужных деятелей из Комитета общественного спасения и Комитета общественной безопасности. Странное дело, но она добилась освобождения девушки. Роза подписывала свои рекомендательные письма и ходатайства «Лапажери-Богарне, жена бригадного генерала».

Молодая женщина проявила чудеса приспособляемости: сохранив манеры и учтивость старого режима, она быстро переняла язык и подходы нового общества. Роза, по мнению современников, с излишним рвением перешла на фамильярное «ты» (как было разъяснено в Собрании, «сие есть римская манера, стоящая большего, нежели вся наша французская жеманность».) Однако ей была чужда мода санкюлотов на нарочитую небрежность в одежде, ее всегда отличали преувеличенная опрятность и элегантность. Не сохранилось ни одного свидетельства, что она носила писк моды — красный фригийский колпак. В мемуарах мадам Клэр де Ремюза, ее будущей фрейлины, приводится описание Розы в ту пору. Автору тогда было всего четырнадцать лет, но ее поразила внешность Розы: «Ее фигура была идеальной, члены гибкими и изящными, все ее движения непринужденными и изысканными…, скорее, она была более преисполнена грации, нежели красоты, и излучала неописуемое обаяние».

Серьезность положения постепенно начала доходить до Розы летом 1792 года. Французская армия потерпела ряд поражений на северо-восточной границе, соединенные австро-прусские силы, подкрепленные эмигрантами, двигались на Париж. Командующий выпустил заявление, в котором грозил разрушить Париж и проявить в отношении его жителей «незабываемую мстительность», если королевской семье будет причинен хоть какой-то ущерб. 10 августа в столице произошло восстание, толпа штурмовала королевский дворец Тюильри, перебив охранявших его швейцарских гвардейцев. Королевскую семью перевели в заключение в Тампль.

Эти события продемонстрировали еще испытывавшим какие-то сомнения и надежды аристократам, что дальнейшее пребывание в стране представляет собой реальную угрозу их жизням, и прежний тихий ручеек эмиграции превратился в бурный поток. Во второй половине августа друзья Розы, немецкий принц Фредерик Зальм-Кюрбургский и его сестра Амалия, некогда восторженные приверженцы идей реформирования Франции посредством самой справедливой в мире конституции, также решили отбыть по ту сторону Ла-Манша и предложили ей вывезти Евгения и Гортензию с собой. Девочку забрали из монастыря Аббе-о-Буа, где она была пансионеркой, подростка — из коллежа д'Аркур. Гортензия написала матери из Нормандии письмо, что скучает по ней. Роза пообещала весной приехать в Англию и забрать ее. Но отец прослышал об этих планах, которые шли вразрез с его собственными. Как пламенный республиканец, он не мог допустить, чтобы его дети находились в эмиграции. Александр послал специального курьера к принцу, который вернулся с детьми в Париж, упустив тем самым возможность попасть за границу самому. Это дорого обошлось ему — принц будет казнен на гильотине в один день с Александром.

Гортензия осталась с матерью, Евгения же отец забрал к себе в Страсбург, где поместил в учебное заведение. Роза приехала туда на короткое время или осенью, или зимой 1792 и тогда вступила в местную масонскую ложу.

В начале сентября по Парижу распространились слухи о сговоре содержащихся в тюрьмах аристократов с наступающими вражескими армиями. Озверевшие санкюлоты ворвались в тюрьмы и перебили около тысячи двухсот человек, причем их жертвами стали не только аристократы, но люди самого разного общественного положения, включая детей. Кровавое пиршество вырвалось и на улицы, отголоски его прозвучали в окрестностях столицы. Покровитель Александра, герцог де Ларошфуко, был изрублен на куски на глазах его 93-летней матери, и мозг сына швырнули ей в лицо. Друг семьи де Богарне, губернатор Фонтенбло, также пал жертвой разъяренной толпы. Все это ужасное время Роза провела с дочерью. Их дом на улице Сен-Доминик располагался недалеко от аббатства Сен-Жермен и кармелитского монастыря, превращенных в тюрьмы. Они слышали крики людей, которых забивали насмерть дубинами и пиками, видели, как потоки, текущие обыкновенно в центре парижской улицы, окрасились кровью, а после окончания бойни служанки оттирали уксусом пятна крови со стен и порогов домов.

Далее события в Париже продолжали развиваться самым неблагоприятным образом. В конце сентября 1792 года Законодательное собрание сменил Национальный Конвент, избранный всеобщим голосованием. Одним из первых шагов Конвента был суд над Людовиком ХVI. Когда происходило голосование о судьбе короля, Александр де Богарне спешно прислал в Париж свой голос «смерть тирану» (вариантом была ссылка). Решение о казни Людовика было принято перевесом в один голос, но считается, что этот голос принадлежал двоюродному брату короля, бывшему герцогу Орлеанскому, принявшему революционное имя Филипп Эгалите[34]. Через год его постигла судьба обезглавленного кузена.

Тем временем Роза продолжала свою политику эксплуатации революционной репутации мужа, своего аристократического происхождения, умения приспособиться к новой обстановке и своего обаяния. Один из современников писал о ней так: «Она была в состоянии помочь целому ряду особ с помощью своей дружбы кое с кем из влиятельных персон того времени и нестрогих правил поведения мадам де Богарне, ее любовные похождения и природная доброта сделали ее популярной без какой-либо опасности для себя самой, по крайней мере, в настоящее время». Ничего точного о ее амурных связях неизвестно, ибо в то время для общества злобой дня была политика. Вполне возможно, что она вновь начала черпать деньги из кошельков поклонников. Ей приходилось несладко, ибо безденежье донимало все больше, и в январе 1793 года она даже попыталась наладить небольшую торговлю парижскими товарами с Бельгией, в чем ей оказала некоторую помощь родня ее мужа. Естественно, ничего путного из этого не вышло.

Конец карьеры генерала де Богарне

Тем временем в Конвенте витиеватые патриотические послания Александра де Богарне, уснащенные пространным описанием его личных добродетелей, стали возбуждать все меньше интереса и вызывать все больше подозрения, в особенности когда он отказался от предложенной ему должности военного министра. Подозрения только усилились после того, как на сторону неприятеля переметнулся генерал Дюмурье с группой офицеров. Для выяснения обстоятельств Конвент направил в действующие войска своих временных представителей, облеченных огромной властью, вплоть до отстранения генералов от командования. В июле 1793 года пал завоеванный ранее Майнц, потерянный, как предполагали, из-за нерешительности главнокомандующего Рейнской армией Александра де Богарне, имевшего в своем распоряжении 60 000 штыков. В своем отчете присланные комиссары кисло отмечали, что, хотя командующий и поддерживал тесные связи с местным якобинским клубом, но это никак не оправдывало его крайне порочащее облик революционера занятие «днем развлекаться с куртизанками, а по ночам устраивать балы». К тому же он занял конфискованный особняк принца Максимиллиана-Йозефа, где открыто сожительствовал с девицей Риваж, дочерью военного комиссара. После падения Майнца Александр отдал приказ к отступлению, разразившись гневной филиппикой по поводу «трусов, которые капитулировали». Впоследствии в своих воспоминаниях генерал Клебер и маршал Сульт писали о том, что поражение под Майнцем произошло исключительно из-за нерешительности генерала де Богарне, который не ввел свои силы в бой своевременно. После того, как австро-прусские союзники двинулись к границе Франции, он покинул армию и из Страсбурга известил Конвент, что из-за плохого состояния здоровья подает в отставку и просит назначить на его место другого офицера. Командующий не сознавал своей ответственности за поражение и принял позу жертвы клеветы. Александр жаловался, что якобинцы ставят ему в вину дворянское происхождение, отчего он ощущает себя «запятнанным первородным грехом». Его непонимание сложившейся ситуации кажется более чем странным: летом был отозван из армии, предан суду и казнен генерал де Кюстин за то, что допустил поражение своей армии. Представитель Конвента заявил: «Поскольку генерал Богарне, по его собственному признанию, не обладает ни силой, ни нравственной энергией, необходимой для генерала республиканской армии, приказываем принять его отставку, ему же надлежит в течение шести часов удалиться от линии фронта на расстояние двадцати лье». Александр столь быстро исполнил это распоряжение, что бросил в Страсбурге свой экипаж, лошадей и сына Евгения, которому пришлось самостоятельно добираться в Париж к матери.

Александр спокойно отправился в свое поместье Лаферте, ибо не верил, что его, звезду Учредительного собрания и бывшего командующего армией, могут постигнуть какие-то беды. Он продолжал слать в Комитет общественной безопасности записки с перечислением своих заслуг перед революцией.

«Несомненно, мысль внести вклад своей смертью в независимость моего отечества была чрезвычайно прельстительна для меня, но мне остается услада вносить вклад моими посланиями для распространения революционных принципов»

Роза, более осведомленная о реальном положении дел и очень встревоженная, принялась бомбардировать ответственные лица своими письмами в его защиту. В то время как упраздненные аристократы старались держаться тише воды и ниже травы, бывшие супруги как будто нарочно привлекали к себе внимание радикально настроенных революционеров. Александр безмятежно проживал в своем поместье и даже был избран по всем правилам мэром местной коммуны. Он не прекращал направлять в Комитет общественной безопасности послания, кичась своими заслугами перед революцией, а Роза, по воспоминаниям ее дочери, проводила целые дни, умоляя признать заслуги Александра тех же самых людей, которые проявили снисходительность, облегчив участь мадмуазель де Бетизи. Она все время настаивала, что не следует путать ее мужа с его старшим братом Франсуа, придерживавшимся более правых взглядов и своевременно эмигрировавшего.

Положение окончательно усложнилось, когда в силу вступил «Закон о подозрительных лицах», угрожавший смертной казнью бывшим дворянам и любым членам их семей, не доказывающим на постоянной основе свою верность революции или допускающим высказывания, направленные на подрыв республиканских институтов и их избранных членов. Надлежало обзавестись удостоверением о благонадежности, выдаваемым по месту жительства. Получить таковой в Париже было нелегко, и Роза сняла дом в Круасси, за шесть миль от Парижа. Для получения удостоверений детей отдали на обучение, Евгения к местному плотнику, а Гортензию — к модистке. Тем не менее, в списках коммуны подросток проходит как «вооруженный житель»: «Евгений Богарне, двенадцать лет, сабля и ружье».

Обзаведясь вожделенными удостоверениями о благонадежности, Роза весной 1794 года вернулась в Париж, где продолжила обивать пороги, безуспешно стремясь получить аудиенцию у всесильного председателя Комитета общественной безопасности Вадье. Ей было отказано, а 11 марта 1794 года Александр был арестован в своем поместье, перевезен в Париж и заключен в тюрьму Ле-Карм, старинное здание бывшего монастыря. Роза тщетно пыталась добиться хоть какого-то облегчения его участи, но все усилия пропали даром и привели только к тому, что 21 апреля арестовали и ее. Женщину провезли по нескольким тюрьмам, все оказались переполнены, и ее поместили в ту же каталажку Ле-Карм.

Тюремная любовь

Камеры, в которые превратили монастырские кельи, были тесны, Розу поместили в общий бывший дортуар для послушников вместе с дюжиной женщин, в том числе с Дельфиной де Кюстин (1770–1826), чей свекор, генерал де Кюстин, и муж Арман погибли на эшафоте год назад. Выданная в семнадцать лет замуж по уговору родителей, она была пленительной блондинкой, излучавшей свежесть и прелесть юности, — ее называли королевой роз — наделенной живым умом и неистощимой веселостью. После рождения двух сыновей в 1790 году чета переехала в Париж, где это грациозное создание тотчас же оказалось окружено толпой воздыхателей, чье поклонение она, к неудовольствию мужа, с удовольствием принимала. Супруги быстро отдалились друг от друга. Дельфина уверяла, что никогда не испытывала к мужу нечто большее, чем «чувство нежной дружбы». Все изменилось во время суда над генералом и его сыном. Дельфина исправно посещала все судебные заседания и пыталась упросить членов Революционного трибунала и обоих комитетов проявить снисходительность к подсудимым. Все ее усилия пошли прахом: казнили обоих, а ее арестовали.

Дельфина была одета в глубокий траур. Это звучало вызовом, ибо носить траур по казненным аристократам было запрещено. Такая страстная натура не могла впасть в отчаяние, на момент прибытия Розы она была увлечена бурным романом с Александром де Богарне. Близость неминуемой смерти лишь усиливала степень накала чувств. Заключенные имели возможность общаться и свободно передвигаться, так что под покровом ночи лишь немногие предавались неспокойному сну. Существовала уловка, к которой обычно прибегали женщины низкого звания: можно было заявить, что в течение последних шести недель узница имела половое сношение и считает себя беременной. В таком случае ее имя временно изымалось из списка обвиняемых. Если она действительно оказывалась беременной, отсрочку продляли до рождения ребенка. Но аристократки из гордости редко опускались до такой постыдной хитрости.

В тюрьме Ле-Карм аристократов было не так уж много — герцог де Шаро, принц де Роган-Монбазон, принц де Зальм-Кюбург, маркиз де Лагиш. В списке прочих заключенных числилась самая пестрая публика галантерейщик, библиотекарь, слуга, аптекарь, каменщик, музыкант, бывший член революционного комитета, водонос, кучер, самым юным был тринадцатилетний мальчик. Аристократы представляли собой меньшинство. Вскоре к ним добавился еще молодой генерал республиканской армии Лазар Гош (1768–1797).

Сын конюха из королевских конюшен Версаля рано осиротел, путем самообразования приобрел кое-какие познания, пошел служить в армию и с головокружительной быстротой сделал блестящую карьеру. Из-за интриг завистников он попал в тюрьму, но там в его распоряжение предоставили отдельную камеру и разрешили заказывать пищу с воли. Он был красив, отличался прекрасной военной выправкой, а шрам от удара саблей на лбу и вовсе придавал ему романтический ореол. Невзирая на то, что Гош всего месяц назад женился и обожал свою Адель, которую в письмах из Ле-Карм называл не иначе как «ангел моей жизни», исполненная возбуждающей эротики атмосфера тюрьмы вовлекла его в свои тенета. Страсть к несчастной слабой женщине вспыхнула в нем моментально. Да он и не сопротивлялся чарам Розы, ибо, как вспоминал кто-то из современников, был весьма склонен к галантным похождениям и отнюдь не избегал общества женщин. Гош держался очень уверенно, всегда был в отличном настроении и излучал оптимизм, который поддерживал Розу. В заключении она, наконец-то, осознала весь ужас своего положения и сломалась. Куда девалась ее великосветская выдержка! Каждый день около десяти утра Роза разражалась рыданиями: к тюрьме подъезжали телеги, два человека становились у входа и выкликали имена мужчин и женщин, которые подлежали отправке в Революционный трибунал — последний этап перед эшафотом. Оставшиеся могли быть спокойны до следующего утра.

17 мая в Революционный трибунал вызвали Гоша, и Роза лишилась последних остатков мужества. Она часто плакала, не скрывая слез. В душе некоторые из ее сотоварищей по несчастью порицали Розу за слабость, ибо аристократы всеми силами старались внешне сохранять достоинство перед стражниками, которых презирали. Однако большинство находили ее чрезвычайно милой и трогательной, ибо даже в отчаянии та не теряла присущего ей очарования.

Детям четы де Богарне было разрешено посещать их в сопровождении гувернантки. Они брали с собой мопса Фортюне и под его ошейником проносили письма родителям и выносили послания Александра Конвенту. В них он требовал, чтобы его как можно быстрее освободили, дабы он мог «и далее подтвердить свою ненависть ко всем королям, столь глубоко запечатлевшуюся в моем сердце».

Александру и его сотоварищам вменили еще одно обвинение — подготовку мятежа в тюрьме. 22 июля его вместе с принцем Залм-Кюбургским отправили на эшафот. Он попрощался с Дельфиной[35], надел ей на палец перстень, в который был вставлен арабский талисман, и оставил жене письмо, в котором объявлял себя жертвой злостных клеветников и уверял ее в братской привязанности к ней.

«Я умираю с тем спокойствием, которое, однако же, позволяет смягчиться для наиболее дорогих привязанностей, но с тем мужеством, которое характеризует свободного человека, чистую совесть и честную душу, наиболее пылкие устремления которой были направлены на процветание Республики.

Прощай, мой друг, найди утешение в моих детях, утешайся, просвещая их и, прежде всего, внушая им, что именно в силу добродетелей и сознания гражданского долга они должны стереть из памяти воспоминание о моих муках и напоминать о моей службе и моих званиях для народного признания.

Прощай. Я прижимаю тебя, так же, как и моих дорогих детей, в последний раз к моей груди».

Александр, в молодости чрезвычайно уязвленный тем, что не имел возможности быть принятым при версальском дворе, стал одной из самых видных жертв иронии истории. Через столь презираемую им недалекую креолку его кровь влилась в династии королей Бельгии, Дании, Греции, Норвегии, Швеции, императорской России, великого герцогства Люксембургского, а внук стал императором Франции Наполеоном III.

Роза осталась в заключении ожидать своей судьбы. Как ни утешала ее более стойкая духом Тереза Тальен, она продолжала проливать реки слез. Однажды утром ее имя зачитали в списке вызываемых в Трибунал, и Роза упала в обморок. Ее спас помощник тюремного врача, поляк по национальности, Маркоский, который заявил, что заключенная тяжело больна, и жить ей осталось не более недели. Но вскоре произошел переворот 9 термидора. Через десять дней, по указанию Тальена, Роза была освобождена. Она вновь упала в обморок, когда ее имя назвал стражник, затем очнулась, поблагодарила своих сокамерников и покинула тюрьму под благословения и наилучшие пожелания всех заключенных.

Указ об ее освобождении включал в себя также снятие печатей с ее имущества и бумаг, но сам дом оставался запечатанным, ибо его хозяйка, Дезире Остен все еще находилась в заключении и была освобождена лишь через некоторое время. Розе предстояло устраивать свою жизнь заново.

Она поселилась вместе с детьми и слугами в квартире, которую ей пришлось делить с приятельницей, и немедленно залезла в долги. Слуги согласились работать, не получая жалованья, а гувернантка Гортензии, мадмуазель де Ланнуа, отдала ей все свои сбережения. Далее Роза отправилась в Фонтенбло к тетке занять пятьдесят тысяч ливров. Сумма может показаться колоссальной, но это были не полновесные монеты старого режима, а ненадежные бумажные ассигнации. Их номинальное достоинство уменьшалось буквально с каждым днем, крестьяне же отказывались продавать за них съестные припасы. Для поездки Розе понадобился паспорт, экипаж и лошади, все это можно было раздобыть только через связи среди влиятельных лиц. Именно в этом паспорте цвет ее глаз был отмечен весьма оригинальным образом как «оранжевый».

Вскоре Роза встретилась с Лазаром Гошем, который вышел на свободу 4 августа. Они вместе отпраздновали освобождение в городе, сбрасывающем с себя путы Террора. Повсюду открывались театры, кафе, танцевальные залы, ночь напролет работали игорные дома. Генерал и вдова не скрывали свою связь, Роза занимала деньги и у него, что раздражало молодого вояку, но он не мог освободиться от чар этой пленительной женщины. В день выхода из заключения Гош написал своей 16-летней жене, проживавшей в Альзасе: «Любовь моя к тебе возрастает с каждым днем, и я собираюсь отправиться к тебе пешком, как и подобает республиканцу». Уже через десять дней его извинения за задержку звучали несколько фальшиво, и он настоятельно убеждал молодую женщину не пытаться присоединиться к нему в Париже.

«Времена нынче слишком опасные… Я живу почти что на подпольном положении. Наберись терпения».

Будучи теперь свободной женщиной, Роза попыталась убедить Лазара развестись с женой — по законам республики это было простейшим делом. Однако, тот колебался, продолжая запрещать жене выехать в Париж. Гош, если верить мемуарам Барраса, который использовал любую возможностью облить грязью Наполеона и его супругу, признался ему:

— Надо было оказаться с ней в заключении перед 9 термидора, чтобы иметь возможность сойтись столь близко. Это было бы непростительно, пребывая на свободе.

21 августа 1975 года его назначили командующим Западной армией, целью которой было подавление мятежей в Вандее и Бретани. Гош отправил Адели срочное письмо с просьбой поспешно прибыть в столицу и доставить ему шпагу, пистолеты и коня. После краткого медового месяца с женой — Адель по прибытии в Париж все узнала и осыпала его упреками за измену, разлучившую их, муж каялся, — он отбыл к месту назначения. В качестве адъютанта при нем состоял Евгений де Богарне, к которому генерал относился «как к родному сыну». Из своего штаба в Шербуре Гош регулярно слал Розе страстные письма, и она по крайней мере еще год надеялась, что им удастся соединиться в браке.

Возвращение к жизни

Но самой насущной заботой вдовы де Богарне были деньги. Обычно все историки в один голос твердят, что она была страшно бедна и изворачивалась как могла, чтобы раздобыть хоть какие-то гроши. Действительно, в ту пору, приходя в гости, бывшие аристократы были обязаны, по молчаливому всеобщему согласию, приносить с собой свой кусок хлеба и свечу, если речь шла об ужине. Роза, как жертва террора, именовавшая себя теперь исключительно «вдовой сего несчастного Богарне», от этой повинности была освобождена. Она имела право каждодневно обедать у маркизы де Мулен в благодарность за спасение ее племянницы от гильотины.

Но Роза сразу же развернула активную деятельность по изысканию средств на содержание своей семьи. Мартиника находилась во власти англичан, но ей удалось с каким-то отчаянным путешественником переправить письмо матери, и с весны 1795 года банкиры Эммери и Ванэ в Дюнкерке и Маттизен и Силлем в Гамбурге (этой схеме способствовал старый друг семьи де Богарне, банкир де Ружемон) регулярно переводили в Париж определенную сумму денег в фунтах стерлингов, которая поступала от мадам де Лапажери с Мартиники в Лондон. Далее, благодаря закону от 9 июня 1795 года о возмещении имущества казненных, она получила компенсацию за лошадей, оставленных генералом де Богарне в Рейнской армии, а также ей возвратили серебро и книги поместья Лаферте (пока длилась бюрократическая канитель возврата денег, депутаты Тальен и Баррас устроили так, чтобы в ее распоряжение был предоставлен изящный экипаж, запряженный парой лошадей «взамен оставленных генералом де Богарне Рейнской армии»). Ей выплатили 10 000 ливров возмещения за мебель Александра, проданную властями. Денег оказалось достаточно для того, чтобы отдать детей на обучение: Гортензию — в престижный пансион мадам Кампан, бывшей первой придворной дамы королевы Марии-Антуанетты, Евгения — в Ирландский коллеж. Надо отдать должное Розе: она не только выжимала все возможные финансовые выгоды из положения казненного мужа, но также и заботилась о сохранении памяти о нем. Более того, если читатель помнит, Александр де Богарне прижил на стороне троих внебрачных детей, двух сыновей и дочь. Как только Розе стали позволять средства, она начала оказывать им помощь. Что касается девочки Аделаиды-Марии, за ее обучение платила мадам де Реноден. Когда она достигла соответствующего возраста, императрица Жозефина выдала ее замуж за капитана, адъютанта генерала Мену. Разумеется, такой брак мог состояться только при наличии у невесты приличного приданого. После смерти Жозефины единокровным братьям и сестре оказывали помощь до конца своей жизни Евгений и Гортензия де Богарне.

Возможно, оставшегося от полученных компенсаций хватило бы на скромный образ жизни вдовы, переступившей роковой в то время для женщины тридцатилетний возраст, но подобная жалкая участь не устраивала Розу. Она не желала перейти в разряд безмолвных жертв революции, способных жить лишь воспоминаниями о прошлом, она желала утвердиться в новом обществе, сохранив все привлекательные черты старого режима, старую школу дам-аристократок. Поэтому она, не моргнув глазом, покупает несколько пар серых шелковых чулок с цветной пяткой по семьсот ливров за пару и одевается по последней моде. Цена чулок звучит очень впечатляюще, но ровно столько же стоил батон серого хлеба из смеси муки и фасоли в голодную зиму 1794-95 года. Урожай 1794 года был скудным — его доконали град весной, дожди летом и реквизиции зерна для революционной армии. Фермеры прятали оставшееся зерно, не желая продавать его за ассигнации, которые с каждым днем все больше обесценивались. Правительство было вынуждено импортировать зерно, но Ла-Манш замерз на ширину двух миль от береговой линии, лед покрыл Сену, так что нельзя было завести в город ни дрова, ни уголь. Все леса вокруг Парижа снесли под корень, а обыватели рубили на улицах свои массивные кровати, чтобы приготовить пищу или не замерзнуть в ледяных домах. Шла настоящая охота за свечами и продуктами, семьи по очереди ездили по окрестностям в поисках продуктов у фермеров.

Но вдова Богарне не опускалась до подобных прозаических зазанятий. Подружившись в тюрьме с Терезой Кабаррюс, будущей мадам Тальен, она становится одним из украшений ее вечеров в особняке, где развлекается весь цвет сомнительного по своим нравственным качествам общества времен Директории. После республиканских ограничений парижан охватила неистребимое стремление к развлечениям и удовлетворению не стесняемого никаким условностями вожделения. Жозефина была снедаема теми же самыми чувствами, но ее страшила угроза, пока что неведомая для прочих звезд салонов той эпохи: безжалостный ход времени. Как отмечали многие ее современники, она была типичной представительницей женщин, молодость которых выпала на потрясения Революции: «пятнадцать лет пребывающих в возрасте тридцати, чрезмерно худощавых (напоминаем, что в ту эпоху ценились женщины "в теле"), чрезвычайно ограниченных в средствах, неумеренно накрашенных, сильно увядших и как следует пораспутничавших». Особым предметом ее заботы стали зубы. В ту пору хорошие зубы были редкостью, но у Розы они выглядели просто отвратительно: маленькие, черные от чрезмерного употребления сладостей в детстве, они рано начали выпадать, и довольно скоро десны у нее оказались практически беззубыми. Со свойственной ей способностью приспособляться вдова выучилась улыбаться, не раскрывая рта[36].

Со всеми прочими проблемами справиться оказалось легче. В заключении ей пришлось остричь волосы, отрастали они медленно, и Роза ловко создавала себе более приемлемую прическу с помощью вспомогательных прядей волос, искусно перемешивая их с настоящими, часто пользовалась креольскими тюрбанами. Ей как нельзя больше шла к лицу колониальная мода облачаться в прозрачные возбуждающие муслины, а также золотые браслеты, которые она носила как на запястьях рук, так и на щиколотках ног. Она безошибочно определяла влиятельных особ, единожды попав в круг которых, невозможно быть исключенной из него. К тому же Роза была несказанно обворожительна со своей томной походкой, влекущим взглядом, изящными жестами и тонким знанием мужской психики. Она полагала, что совместное употребление с мужчиной понюшки табака из изящных крошечных табакерок[37] очень быстро сближает даму с малознакомым кавалером и ускоряет его завоевание. По слухам, она для смягчения резкого запаха табака сообщала ему более приятный запах какой-то антильской отдушкой, которая возбуждала не только слизистую оболочку. Перед ней было невозможно устоять ни обломкам «старого режима», ни удачливым сынам нового времени, которых вынесли на поверхность мутные воды противоборствующих революционных течений. От ее сетей не ускользнул и первый распутник эпохи Директории Поль-Франсуа Баррас.

Любовница Барраса

Как писал в своих мемуарах один из современников, где-то в мае или июне 1795 года мадам де Богарне «была принята в гарем Барраса». Он отметил: «тогда она все еще была красива, с ее гибкой и чувственной фигурой, обычной для креолок, в соединении с достоинством старого режима. Ее голос был так трогателен, выражение лица столь нежным!». Будучи человеком утонченных вкусов, Баррас терпел в своем окружении только женщин с безупречными манерами. Тем летом он занимал посты председателя Национального собрания, члена Комитета государственной безопасности и командующего внутренними войсками. Можно представить себе, какие возможности открывались перед одной из обитательниц «гарема» — не забудем, что там уже обосновалась как минимум Тереза Тальен, — но пронырливую вдову это ни капельки не смущало. Как любовница Барраса, дама могла теперь рассчитывать на неограниченный кредит у поставщиков, заводить знакомства с банкирами и спекулянтами, роившимися вокруг правительственных структур и всегда готовых помочь любовнице столь могущественной особы как дельным советом, так и небольшими процентами со сделки, которую она помогала провернуть. Роза получила доступ в качестве хозяйки как в официальную резиденцию Барраса — Дворец равенства, так и в его загородный дом в Шайо, неподалеку от особняка Терезы Тальен. Баррас оплачивал аренду дома в Круасси, куда приезжал примерно раз в неделю со своей многочисленной свитой. Соседом Розы по усадьбе был будущий канцлер Империи Паскье, который уехал туда из Парижа вместе с семьей, чтобы спастись от ужасной дороговизны и трудностей в добывании съестного. Он частично решил проблему тем, что занялся выращиванием овощей в огороде. В дни приезда гостей в дом мадам Богарне с утра завозили корзины с провизией, затем конная полиция начинала очищать дорогу до Круасси. «Дом мадам де Богарне, как у многих креолов, грешил известной показной роскошью. Некоторых вещей там было сверх меры, но недоставало самого необходимого. Птица, дичь и редкие фрукты были кучами навалены на кухне — сие пришлось на период наисильнейшего голода, — в то же время у нее недоставало кастрюль, бокалов и тарелок, которые она приходила позаимствовать из нашего скромного хозяйства».

Тем не менее, Роза, временно обеспечившая себе спокойствие и беззаботное существование, все-таки стремилась обрести прочную основу в жизни. Она все еще надеялась, что Гош разведется с женой и вступит в брак с ней. Когда Роза весной узнала, что жена Гоша беременна, она настолько вышла из себя, что потребовала от сына Евгения покинуть службу в качестве адъютанта генерала. Хотя ее переписка с Лазаром не прекратилась, вдова явно не принадлежала к числу тех женщин, которые способны долго любить на расстоянии: с глаз долой — и из сердца вон. Вскоре Гош начал жаловаться на отсутствие писем из Парижа и даже обвинял ее в интрижке с адъютантом, который доставлял его письма. До него быстро дошли слухи, что Роза стала одной из первых модниц, и он с горечью писал другу:

«Тщеславие заместило дружбу в ее сердце. Я в отчаянии, не получая ответа от женщины, которую люблю, от вдовы, чьего сына я привык считать своим собственным. Для меня нет более счастья на земле. Как тебе известно, я не в состоянии ехать в Париж, чтобы повидать женщину, каковая является причиной моего горя. Долг и война, которая вновь должна начаться здесь, удерживают меня на моем посту».

Роза знала, что Баррас часто меняет женщин, и опасалась быстро получить отставку. Она не ошибалась, ибо Баррасу не потребовалось много времени, чтобы раскусить ее, о чем и писал в своих мемуарах: «Мадам Тальен была тогда в полном расцвете ее красоты; мадам де Богарне начала увядать. Хотя романы мадам Тальен приносили ей истинное наслаждение по причине пылкости и страстности ее натуры, сердце мадам де Богарне никогда не принимало участия в ее любовных связях. Мужчины, обладавшие ею, могли льстить себя тем, что она явно безоглядно отдавалась страсти, но сия сластолюбивая креолка ни на мгновение не упускала из виду свои дела. Ее сердце не принимало участия в ее физическом наслаждении… Сие не было преувеличением, для тех, кто знавал ее тогда и ощущал, что в ней ничего не было естественного, но все зависело от искусства, столь же тонкого и филигранного, каковой использовался куртизанками Греции или Парижа при исполнении их ремесла».

Новоселье на улице Шантрен

В августе 1795 года Роза сняла в аренду у Жюли Карро, разведенной супруги знаменитого трагика Тальма[38], дом на улице Шантрен. Название этой улицы «Песнь лягушек» хранило все очарование немудреных средневековых наименований, ибо здесь когда-то располагались сады и огороды, снабжавшие фруктами и зеленью рынки Парижа. По вечерам воздух оглашался звонким кваканьем этих мелких юрких тварей. Когда в 1780-х годах были снесены крепостные стены, окружавшие столицу, мода на жизнь на природе по заветам Руссо была в самом разгаре, и появилось множество так называемых «фоли»[39], нередко построенных богатыми людьми для своих содержанок. Актриса заломила за аренду немыслимую сумму — четыре тысячи франков монетой (именно в этом году франк сменил ливр) или десять тысяч ассигнациями[40]. Ничего удивительного, ибо улица Шантрен располагалась в престижном квартале, поблизости от всего, что имело значение: Дворца равенства, Тюильри, Конвента и главных театров. Поскольку передвигаться по городу, не имея экипажа, было затруднительно, вся общественная жизнь сосредоточилась всего в нескольких районах, и дома на улице Шантрен котировались очень высоко.

Домик был невелик и располагался в саду. К входу вела длинная немощеная дорога среди стен соседних домов и липовых деревьев. По обеим сторонам двора находились конюшня и помещение для кареты. В подвальном помещении разместилась кухня с подсобными помещениями. Поднявшись по нескольким каменным ступенькам, посетитель через веранду попадал в полукруглую прихожую, которая, по обычаям того времени использовалась также как столовая. Далее следовал салон, в котором камин установили между двумя окнами до полу, выходившими в сад. Стены были обшиты деревянными панелями белого цвета, отделанными золотом, и украшены лепниной в виде античных барельефов. Из салона посетитель попадал в круглый будуар Розы, украшенный зеркалами, тюлевыми занавесями и арфой. Узкая лестница вела на второй этаж, где царила хозяйка. Тут она устроила свое гнездышко из трех комнат: спальня, ванная и гардеробная. Следует отметить, что ванные комнаты тогда устраивали только в самых роскошных домах, прочие обыватели довольствовались тазиком и кувшином за ширмой. Тут же находился и туалет, который, как правило, располагался на площадке лестницы.

Что касается меблировки и отделки, то Роза отдала дань античности. Стены были выдержаны в темно-красных и лиловых тонах, якобы подобранных точно по образцу расцветок, обнаруженных при раскопках Геркуланума. По фризу стен спальни на темно-красном фоне резвились черные фигурки, в подражание тем, что изображаются обычно на греческих вазах. В салоне стояла поддельная этрусская серебряная урна, на камине красовался бюст Сократа. После итальянского похода эти жалкие украшения будут заменены подлинными античными римскими произведениями искусства из бронзы, мозаики и мрамора. Пока Роза позволить себе этого не могла, поэтому в ход шли подделки и роспись с использованием оптической иллюзии, вообще характерные для того времени. Мебели было немного, вся в строгом стиле неоклассики. Скудость обстановки Роза успешно скрывала огромным количеством умело расположенных цветов, что влетало в копеечку.

В комнатках чердака размещались дети, когда бывали в Париже, а также прислуга. Теперь штат состоял из привратника, кучера, садовника, повара и четырех служанок. В результате содержание очаровательного домика обходилось в кругленькую сумму, но за все платил Баррас, равно как и за обучение детей — Евгения после возвращения от Гоша вновь отправили в очень дорогой Ирландский коллеж.

Париж продолжал веселиться, невзирая на серьезные политические события в Конвенте, принятие новой конституции и связанные с этим изменения. В столице зрел очередной заговор, более двадцати пяти тысяч монархистов были готовы выступить для захвата власти. Баррас призвал к себе в помощники генерала Бонапарта. Тот отрядил молодого офицера Иоахима Мюрата в Нейи, на долину Саблон, поле, где обычно проводились военные учения и смотры и располагались 40 пушек. Невзирая на проливной дождь, Мюрат со своими кавалеристами 5 декабря (13 вандемьера) доставил пушки в Париж. Бонапарт умело расставленными орудиями за несколько минут расстрелял картечью силы монархистов, готовившиеся двинуться к Конвенту по улице Св. Роха.

Так пробил звездный час генерала Бонапарта. Через неделю, невзирая на противодействие некоторых лиц, он назначается главнокомандующим внутренними войсками. В конце октября была избрана Директория в количестве 5 человек, среди которых был и Баррас. Директория возглавила исполнительный орган нового парламентского правительства, и расположилась в официальной резиденции, Люксембургском дворце, некогда построенном для королевы Марии Медичи. Там же находились и личные покои директоров, причем Баррас без малейшего стеснения выбрал себе самые роскошные, со знаменитой галереей, предназначенной для цикла картин кисти Рубенса, живописующих жизненный путь супруги Генриха IV и матери Людовика XIII. Как утверждал в своих мемуарах один из директоров, Ларевельер, по ночам там устраивались «грязные оргии», во время которых в изобилии подавали шоколад, каковой напиток считался обладающим свойствами афродизиака. История умалчивает, кто именно принимал участие в этих развлечениях.

Новый поклонник

Через четыре дня после подавления мятежа Бонапарт приказал разоружить всех частных лиц, обязав таковых сдать оружие, имевшееся в их домах. Юный Евгений де Богарне явился к генералу Бонапарту и трогательно просил его разрешения сохранить саблю покойного отца, одного из самых пламенных деятелей начала революции, генерала, командовавшего Рейнской армией, жертвы террора. Бонапарт, тронутый таким душераздирающим проявлением сыновней любви и уважения к оружию, разрешил сохранить саблю в доме. Мать молодого человека, как истинно светская дама, исполняя долг вежливости, послала ему благодарственное письмо, приглашая генерала в свой дом, дабы лично выразить ему свое признание. Наполеон отправился на улицу Шантрен, где попадал в сети обольстительной Розы.

Так гласит уже устоявшаяся легенда, но большинство историков не верят в нее. Как писал приятель Жозефины Ж.-К. Байель, «в то время я об этом и не слыхивал». По всем правилам, сданное оружие отправлялось в арсенал, но мало кто из поклонников красивой сказки задался вопросом, почему из огромного числа сданных предметов именно шпага Александра де Богарне оказалась в штабе генерала Бонапарта Кто-то считает, что сию историю изобрел сам Бонапарт, кто-то считает автором выдумки Жозефину, кто-то — ее детей, Гортензию и Евгения. Целью этой «легенды о шпаге» было предать забвению ту двусмысленную роль, которую сыграл Баррас в судьбах их матери и отчима.

Известно, что Наполеон часто посещал салон Терезы Тальен, куда его ввел Баррас, единственный знакомый ему человек в Париже. Габриэль Уврар вспоминал, что «из всех присутствовавших Бонапарт был самым малозаметным и наименее впечатляющим». Тут еще следует отметить его малопрезентабельный вид, ибо он еще страдал чесоткой, которую подцепил в Тулоне, и дамы жаловались, что от него дурно пахнет. По прибытии в Париж он был потрясен парижанками:

«Красивые как в старинных романсах и сведущие как ученые…, все эти женщины схожи в одном, удивительном влечении к роскоши и славе…».

Некоторое время спустя это ослепление проходит, и в более позднем письме он обстоятельно описывает невесте впечатление от женщин из салона Терезы (вполне возможно, несколько преувеличивая, чтобы не возбудить ревность девушки):

«Позавчера я ужинал у мадам Тальен. Она всегда весьма любезна, но не знаю уж по какой неотвратимости ее очарование стерлось в моих глазах. Она немного постарела[41]. Если бы она знала тебя, ты бы ей понравилась. Во время этого ужина я изучал общество из двух десятков дам. Я всегда встречаю у нее только самых безобразных и старых особ».

То есть, он был, безусловно, знаком и с вдовой де Богарне, но, по-видимому, Роза тогда не произвела на него должного впечатления. Известно, что после 13 вандемьера Бонапарт делал предложение приятельнице своей матери еще по Корсике, мадам Пермон-Комнен, и откровенно признался ей:

— С моей точки зрения возраст женщины, на которой я женюсь, мне безразличен, если она, как вы, не выглядит на тридцать лет. Мне нужна жена, очаровательная, добрая, милая и принадлежащая к сен-жерменскому предместью.

Но, если мадам Пермон открыто рассмеялась ему в лицо, вдова Богарне явно руководствовалась другими соображениями. Возможно, она вспомнила слова своего старого друга Сегюра:

— Этот маленький генерал может стать большим человеком!

Однако Роза, которая чувствовала, что ее положение подле Барраса становится неустойчивым, решила не упускать «невзрачного Бонапарта» и в декабре 1795 года послала ему записку следующего содержания:

«Вы больше не приходите навещать старую приятельницу, которая вас любит; вы совершенно покинули ее; вы неправы, ибо она испытывает нежную привязанность к вам. Приходите завтра в седьмой день декады пообедать у меня. Мне необходимо видеть вам и поговорить с вами о ваших делах.

До свидания, мой друг. Обнимаю вас.

Вдова Богарне».

Роза в совершенстве владела искусством обольщения, сдобренным тонкой лестью, и за несколько визитов прибрала генерала к рукам. Он был ослеплен ее манерами светской дамы, изысканной обстановкой дома, чувствуя себя совершенным провинциалом и незначительным дворянчиком, каковым, в сущности, и был. К тому же Роза убедила его, что владеет недвижимостью на Мартинике и в Сан-Доминго стоимостью не менее одного или двух миллионов франков. Как признавал сам Наполеон в ссылке на св. Елене, «там оказалось не более пятисот тысяч, да и тех я никогда не увидел». Тогда же Наполеон сказал генералу Гурго, что круг знакомых Розы состоял из членов «наиболее знатного общества в Париже». Но дело в том, что Наполеон не был знаком с истинно светским обществом дореволюционной Франции. Провинциал не обладал достаточным опытом вращения в этих кругах, чтобы заметить, что ее гости представляли собой исключительно мужское общество. Оно состояло по большей части из пожилых особ, нескольких поклонников Розы еще со времен ее проживания в Фонтенбло. Они явно не считали подобающим приводить с собой жен в дом любовницы Барраса.

Но главным, конечно, оказалась эротическое впечатление, которое эта «самая дорогая куртизанка Парижа» произвела на молодого человека, знакомого лишь с услугами уличных девок. Он опять-таки высказывался в ссылке:

— Это была настоящая женщина… Она обладала чем-то неведомым мне, что нравилось.

И совершенно прозаически уточнял:

— У нее был самый красивый задок, который только может быть.

В один из январских вечеров она отдалась ему и уже на другое утро получила письмо, совершенно ошеломившее ее:

«7 часов утра: я проснулся, полон тобой. Твой портрет и воспоминание о вчерашнем опьяняющем вечере не дают никакого покоя моим чувствам. Нежная и несравненная Жозефина, какое диковинное действие оказываете вы на мое сердце! Вы сердитесь? Я вижу вас в печали? Вы обеспокоены? Моя душа разбита от горя, и для вашего друга нет никакого покоя… Но в этом, однако же, больше для меня, когда отдаваясь глубокому чувству, овладевшему мной, я черпаю из ваших уст, из вашего сердца огонь, сжигающий меня! Ах! Именно этой ночью я как следует заметил, что ваш портрет не есть вы! Ты уезжаешь в полдень, я увижу тебя через три часа! В ожидании, mio dolce amor[42], прими миллион поцелуев: но не давай их мне, ибо они воспламеняют мою кровь».

Такой взрыв страсти потряс Жозефину, которая, как отмечали современники, не любила проявления сильных чувств. В то же время генерал Мармон, адъютант Бонапарта, вспоминал, что, «когда генерал Бонапарт влюбился в мадам де Богарне, сие была любовь в истинном смысле и полной глубине этого слова. Сие была явно его первая страсть, и он чувствовал ее со всей мощью его натуры».

Похоже на то, что Наполеон очень быстро принял решение связать себя узами Гименея, написав в Марсель своей невесте Дезире Клари письмо. В нем он с прямотой военного заявил, что, если та не получит согласия своих матери и брата на немедленное заключение брака, ей предпочтительно порвать все связи с ним. В ответ пришло исполненное отчаяния послание убитой горем девушки, заявлявшей, что она никогда не решится заговорить об этом с родственниками. В этом нет ничего удивительного, поскольку в те времена столь юные особы находились всецело во власти родителей и полностью подчинялись их воле в вопросах вступления в брак. Таким образом, помолвка с Дезире была расторгнута.

Наполеон начал делать Жозефине дорогие подарки, но, похоже, она пока что и не помышляла о замужестве с ним. По меньшей мере до середины февраля она выступала в роли официальной хозяйки в особняке Барраса в Шайо и в рассылаемых приглашениях на ужин писала «у меня». Если верить мемуарам Барраса, его интимная связь с ней продолжалась до начала марта. По-видимому, Жозефина все-таки не считала Бонапарта перспективным кандидатом в мужья. Вероятно, ей не особенно нравилась внешность Наполеона, она явно предпочитала высоких видных мужчин типа своего покойного мужа, Барраса и, безусловно, красавца Гоша. Хотя ее отношения с Гошем будто бы заглохли, похоже, в ее душе все еще теплилась надежда на воссоединение с ним. После того, как генерал разбил силы мятежников, гражданскую войну в Вандее сочли завершившейся, и Западная армия подлежала расформированию. Гоша отозвали в Париж и 26 декабря 1795 года назначили командующим армией Западного побережья. Она предназначалась для предполагаемой высадки в Ирландии.

Невзирая на то, что в Лотарингии его ожидала молодая жена, находившаяся, как выражаются, на сносях, Гош не спешил туда, затягивая свое пребывание в Париже. Его наверняка просветили, что Жозефина не только выступает в роли официальной фаворитки Барраса, но и принимает ухаживания генерала Бонапарта, который упорно сказывался больным, дабы избежать службы под его командованием в Вандее. Гоша явно раздражало, что этот бригадный генерал с незначительным опытом командования стал ровней ему по званию и пользуется протекцией Барраса.

Банкир Уврар в своих мемуарах описал любопытную сцену в доме Терезы Тальен, которая произошла в ту зиму на одном из званых вечеров. Бонапарт якобы умел гадать по руке и, будучи в чрезвычайно приподнятом настроении, предложил присутствующим предсказать их судьбу. Начав с Терезы Тальен, он наговорил ей и нескольким дамам с три короба всякой забавной ерунды. Однако, когда очередь дошла до Гоша, лицо его потемнело, голос приобрел неприятный оттенок, и он заявил:

— Генерал, вы умрете в своей постели.

Чтобы понять всю значимость этого предсказания, равного оскорблению, надо напомнить, что в ту эпоху, по крайней мере во Франции, умереть в собственной постели для действующего военного считалось крайней степенью бесчестия. Гош побагровел от гнева, но умудренная светским опытом Жозефина не растерялась и тотчас же сумела потушить негодование прежнего любовника, ловко изменив тему разговора.

Баррас уверял в своих воспоминаниях, что Жозефина пыталась возродить угасшую связь, обещая Гошу финансовое и карьерное содействие вследствие своих связей как с правительством, так и с Баррасом. «Но Гош был слишком горд, чтобы быть в долгу за свою славу перед кем-то, кроме себя самого, и отказался даже заводить речь об этом». Известно, что впоследствии он высказался по поводу замужества Жозефины: «В тюрьме совершенно понятен поступок взять в любовницы проститутку, но не сделать ее своей законной женой». Позднее Гош писал другу: «Я попросил мадам Бонапарт возвратить мои письма. Я не хочу, чтобы ее муж читал мои любовные письма к сей женщине…, которую я презираю». 3 января его известили о рождении дочери, и он покинул Париж. Странным образом, предсказание Наполеона сбылось 19 сентября 1797 года, заболевший в начале месяца Гош быстро скончался в постели то ли от обострения туберкулеза, то ли от воспаления легких. Генерал умирал в страшных мучениях, раз он даже воскликнул:

— Неужели на мне одежда, отравленная Нессом?[43]

Свадебный подарок

2 марта 1996 года Бонапарт был назначен главнокомандующим Итальянской армией. Италия считалась второстепенным театром военных действий, тем не менее, это назначение было принято офицерами в штыки. Быстрое возвышение этого «расчетливого авантюриста» рассматривали как некую благодарность правительства военному, обеспечившему его защиту 13 вандемьера. Тулон и уличные бои в Париже считались слишком незначительными заслугами. К тому же, он был иностранцем с итальянской фамилией и сильным акцентом, мало известным среди заслуживших себе репутацию боевых рубак вроде Гоша, Марсо или Пишегрю. Заполучить такой пост было в то время невероятной удачей, ибо считалось само собой разумеющимся, что генералы обогащаются за счет грабежа во время военной кампании. Поэтому многие политики того времени рассматривали этот пост как приданое, которое Жозефина принесла Бонапарту.

Государства Италия как такового в то время не существовало, на севере Апеннинского полуострова предстояло воевать против владений Савойской династии, Сардинского королевства, расположенного в Пьемонте со столицей в Турине, провинции Ломбардия, принадлежавшей Австрийской империи, и умирающей Венецианской республики. Перед этой кампанией стояли чисто грабительские цели, ибо казна Франции была пуста, солдаты республиканской армии разуты, одеты в лохмотья и голодны. Когда командующий Итальянской армией Шерер запросил у Директории финансирование, Карно направил ему письмо следующего содержания:

«Денег нет… Найдите же средство обойтись без них или взять их там, где они имеются… Изобилие таится за дверью, которую надлежит взломать».

Но, когда Шереру передали план кампании, разработанный Бонапартом, тот презрительно ответил:

— Пусть тот, кто его составил, отправится осуществлять его!

Жозефина согласилась принять предложение Наполеона лишь 24 февраля. Красноречиво звучит ее письмо подруге:

«Вы видели у меня генерала Бонапарта? Итак, именно он хочет стать отцом сирот Александра де Богарне, супругом его вдовы! Вы его любите?" — спросите вы меня. Совсем … нет. "Вы испытываете неприязнь к нему?" Нет, но я пребываю в состоянии безразличия, которое мне докучает…».

Именно она настояла на заключении гражданского брака без церковного венчания. Такой союз было легко расторгнуть на основании несовместимости характеров. Нотариус Жозефины не советовал ей вступать в брак с человеком, у которого за душой всего лишь шпага и плащ:

— Вам следовало бы выйти замуж за поставщика в армию, который обеспечил бы вас необходимыми средствами, — без обиняков заявил он и настоял на условиях раздельного владения имуществом. Стоявший у окна генерал все это слышал, но, со свойственной ему проницательностью оценил профессионализм и правоту мэтра Рагидо, заявив Розе:

— Надеюсь, он продолжит заниматься вашими делами, ибо внушает мне доверие.

Поразительно, что в 1808 году Бонапарт позаботился о том, чтобы нотариусу доставили приглашение в первые ряды собора Нотр-Дам, где проходило его коронование.

Вообще, против этого брака выступали все, начиная с членов семьи Бонапарта и кончая его адъютантами.

— Это союз голода и жажды!

Но, когда Жозефина обратилась за советом к своему бывшему свекру (к тому времени тот уже был официально женат на ее тетке, мадам де Реноден), престарелая чета порекомендовала ей не отказываться от этого замужества.

Зато Бонапарту настоятельно советовал жениться Баррас, считая, что этот брак придаст ему, человеку без рода и племени, вес в обществе, тем более, что Жозефина принадлежала к кругам «старого режима».

Согласно контракту, подписанному 8 марта, Жозефина приносила годовой доход в 25 тысяч франков — половина дохода от мартиникской плантации, мебель, столовое, постельное белье и столовое серебро из дома на улице Шантрен; Наполеон — пенсию в 1 500 франков, которая в случае его гибели будет выплачиваться вдове пожизненно.

Гражданская церемония состоялась на следующий день, в среду, 9 марта. Бракосочетание было назначено на 7 часов вечера в конфискованном особняке знатного эмигранта, где разместили мэрию II округа Парижа. В украшенном позолоченными панелями, фресками и лепниной салоне (особенно к месту смотрелся барельеф, изображавший Венеру, соблазняющую бога Вулкана) собрались невеста, трое свидетелей, Баррас, Тальен и Кальмеле, адвокат семьи Богарне, и мэр. Бонапарт задерживался в генеральном штабе, поглощенный подготовкой к военной кампании, на которую ему предстояло отправиться через два дня. Невеста, одетая в белое муслиновое платье с поясом и гирляндой цветов, выдержанных в традиционной революционной расцветке, удобно устроилась у камина. Ее единственным украшением был подарок жениха: отделанный эмалью золотой медальон, подвешенный на цепочке из волос, — дань моде сентиментализма. Мужчины негромко беседовали между собой. Ожидание затягивалось, похоже, у невесты возникло опасение, что страстно влюбленный генерал вдруг передумает. Две недели назад они довольно крупно поссорились. Жозефине стало известно, что Бонапарт нанес визит ее нотариусу, дабы поточнее осведомиться о ее состоянии. Она изобразила глубокое оскорбление, и Наполеон долго молил о прощении, а потом написал длинное покаянное письмо.

Через пару часов ожидания мэр отправился домой спать, оставив вместо себя комиссара Колен-Лакома, который не был наделен правом заключать браки. Вдобавок, отговорившись тем, что Мартиника находится под английской оккупацией, а положение на Корсике также весьма сложное, брачующиеся представили не подлинные свидетельства о рождении, а воспользовались документами своих родственников. Жозефина назвала данные рождения покойной младшей сестры Манетт, отчего помолодела на четыре года. С тех пор она столь крепко придерживалась этой даты, что даже ее дочь Гортензия всегда считала мать младшей из трех сестер Таше де Лапажери. Бонапарт же воспользовался свидетельством о рождении своего старшего брата Жозефа, отчего стал старше на полтора года и превратился в урожденного подданного Генуэзской республики, которой ранее принадлежала Корсика.

Как раз перед тем, как богато украшенные часы с изображением амура, побеждающего время, готовились пробить десять, за дверьми раздался стук каблуков, звон шпор, и в комнату ворвался Бонапарт, за которым еле поспевал его адъютант и четвертый свидетель, капитан Лемаруа. Ему не исполнилось и двадцати лет, таким образом, не будучи совершеннолетним, он не имел права быть свидетелем, но в эти тонкости тогда никто не вникал. Все это пришлось весьма кстати Наполеону при разводе.

— Пожените нас побыстрее! — повелительно крикнул Бонапарт, и заспанный Колен забубнил строки акта о бракосочетании. Брачующиеся подтвердили свое согласие на заключение союза, и Бонапарт надел на палец Жозефины простое золотое кольцо, на котором был выгравирован девиз «Навстречу судьбе!». Оно пристроилось рядом с перстеньком, подаренным ей несколькими днями ранее. Его золотой ободок был украшен двумя камнями, одним из них был небольшой сапфир, первый из тех бесчисленных драгоценных камней, в которых будет блистать императрица.

По окончании церемонии молодые сели в экипаж Бонапарта и отправились на улицу Шантрен. Сохранилось любопытное воспоминание Бонапарта о первой ночи молодоженов, которое он сделал в Италии, когда к нему приехала Жозефина. Указав собеседнику на любимого мопса жены, уютно устроившегося на канапе, он поделился с ним:

— Видите сего господина? Сие есть мой соперник. Он был хозяином постели мадам, когда мы поженились. Я хотел изгнать его; бесполезное намерение: мне объявили, что нужно либо лечь в постель, либо согласиться уйти. Досадно, но выхода не было. Я смирился. Фаворит оказался менее сговорчивым. У меня осталось отметина на ноге.

Докладывая на следующий день о своем браке председателю Директории, Бонапарт заявил:

— Это еще один залог моего твердого решения обрести благо лишь в Республике.

На полях сражений

11 марта командующий отбыл в действующую Итальянскую армию. В штабе, расположенном в Ницце, его ожидали три генерала, Массена, Дезе и Ожеро, выслужившиеся в революционных войнах до своих званий из рядовых. Все были статными молодцами высотой под метр девяносто, каковой рост еще увеличивался за счет треуголок, украшенных трехцветными перьями. Они были в курсе «приданого» мадам де Богарне и весьма кисло встретили командующего, низкорослого и с виду болезненного, «протеже Барраса и его дам». Казалось, их наихудшие подозрения подтвердились, когда Бонапарт с гордостью показал им миниатюрный портрет жены.

Но генералы тотчас же изменили свое мнение, как только он с полным знанием дела подверг их доскональному допросу о состоянии каждого боевого соединения. Как уже было сказано выше, революционная армия пребывала в крайне плачевном состоянии, и перед отъездом Бонапарт настоял на том, чтобы правительство позволило французским армиям «поддерживать себя ведением войны за счет других стран», т. е. предоставить войскам неограниченные возможности для мародерства. Представим слово писателю Стендалю, непосредственному участнику наполеоновских походов. «Он поощрял самый позорный грабеж со стороны свих генералов. Пример — богатства Массены, Ожеро и т. д…. Один батальонный командир, посланный в экспедицию в Апеннины, по дороге останавливается в Болонье; у него нет даже лошади; недели через две, на обратном пути, он снова заезжает в Болонью; за ним следуют семнадцать повозок, нагруженных добычей, три кареты и две любовницы».

Но это — изнанка наполеоновской кампании, а в Париж летели победные реляции об успехах французского оружия. Сардинское королевство запросило мира и вышло из антифранцузской коалиции, армия под предводительством Бонапарта выигрывала у австрияков битву за битвой, в столицу везли знамена поверженного врага, итальянцы в Ломбардии, которым осточертело почти двухвековое господство Австрийской империи, приветствовали французов как освободителей. Венецианская республика сдалась без боя, четверку бронзовых коней, некогда украшавших еще римский ипподром, сняли с собора Святого Марка и вместе с символом республики, золотым крылатым львом, отправили в Париж. Пощады не удостоился даже римский папа, вынужденный уступить часть своих владений, так называемой Папской области, и выплатить контрибуцию. Эту дань завоевателям были вынуждены выложить все побежденные, и деньги потоком текли в казну Франции, а в столице каждое сообщение об очередной победе встречали громким ликованием. Между штабом армии Бонапарта и Парижем сновали курьеры, одни везли сообщения о его победах, другие — письма жене. Им были даны строжайшие указания не останавливаться на почтовых станциях и пребывать в Париже не более четырех часов. Бонапарт писал жене каждый день и даже иногда по нескольку раз.

Тем временем Жозефина вела в Париже обычную светскую жизнь, принимала подруг за обедом, посещала все обычные светские мероприятия: приемы в Люксембургском дворце, театральные спектакли, балы, выезжала за город. Весь день у нее был настолько занят, что она порой даже не удосуживалась прочитать письма мужа, уж не говоря о том, чтобы немедленно написать ответы на них. К тому же их нельзя было просто пробежать невнимательным взглядом, ибо итальянское происхождение Бонапарта так и проглядывало в каждом неправильно написанном слове и ужасающих грамматических ошибках. Тем не менее, ей льстило обожание, проявляемое мужем, и она нередко зачитывала друзьям некоторые наиболее исполненные страстью выдержки. Приятель Жозефины, поэт и драматург Антуан Арно, как-то навестил ее в тот день, когда Мюрат доставил письмо от командующего. «Я помню, как она зачитала отрывок, в котором ее муж пытался развеять терзавшие его сомнения. "Если это правда, бойся кинжала Отелло!" — написал он. Я до сих пор вижу перед собой эту улыбку, когда она промолвила со своим креольским выговором: "Какой же Бонапарт[44] забавный!"»

Несомненно, подобный бурный поток чувств выглядел в глазах этой видавшей виды дамы смешным. Излияние таких неприлично пылких эмоций могло пронять кого угодно, но только не себялюбивую Жозефину. Безусловно, ей нравилось, что все торговцы открыли ей неограниченный кредит, что она теперь выступает на первых ролях на празднествах, устраиваемых в честь побед супруга (причем ликующий народ именовал ее «Богоматерью победы»), что самый влиятельный деятель Директории Баррас относился к ней с величайшей предупредительностью. Поэтому Жозефина на все призывы мужа приехать к нему отвечала либо уклончиво, либо просто игнорировала их. Она стала истинной парижанкой, утонченной и изнеженной, и не желала пускаться в дальний путь, сопряженный с множеством опасностей. Наполеон присылал за ней Мюрата и Жюно, но они так и вернулись из Парижа ни с чем. Жозефина отговаривалась то нездоровьем, то несуществующей беременностью.

6 мая в Тортоне на миниатюрном портрете Жозефины, который Бонапарт всегда носил с собой, треснуло стекло. По воспоминаниям Мармона «он побледнел ужасающим образом, видно, испытанное им чувство было чрезвычайно болезненым:

— Мармон, моя жена или очень больна, или изменила мне».

Вещее сердце не подвело полководца, ибо примерно в это время у Жозефины начался, пожалуй, самый увлекательный любовный роман в ее жизни. Выше приводились слова Барраса о том, что Жозефина, даже полностью отдаваясь, никогда не забывалась, поскольку во всех тонкостях овладела мастерством куртизанки. Однако же по всему чувствуется, что она с первых дней своего замужества наслаждалась чисто физической стороной любви. Именно роман с молодым гусарским офицером Ипполитом Шарлем свидетельствует о том, насколько Жозефина потеряла голову, ибо она стала вести себя с вызывающей опрометчивостью.

Новое увлечение Жозефины

Шарль был на девять лет моложе Жозефины, такого же среднего роста, но обладал неотразимой внешностью южанина с темными кудрями, смуглым лицом и голубыми глазами. Эффект еще более усиливал гусарский доломан с золотыми браденбурами и пуговицами, а также ментик, отороченный лисьим мехом. Молодой лейтенант состоял при генерале Леклерке, будущем свояке Бонапарта, который стал мужем его сестры Полины. Но главным в Ипполите было его бившее ключом веселье, он так и сыпал каламбурами, чрезвычайно модными в то время в Париже. Гусар как никто мог развеселить Жозефину буквально до слез, хотя ей и приходилось прикрывать рот носовым платком, чтобы прятать свои дрянные зубы. Она писала только что вернувшемуся из Америки Талейрану:

«Вы будете с ума сходить по нему. Мадам Рекамье, мадам Тальен и мадам Амлен совершенно потеряли свои головы из-за него. А его собственная так красива! Мне кажется, что до него никто не умел завязывать галстук».

Конечно, это был типичный представитель тех хлыщей, которых так не любил в окружении жены Бонапарт. Правда, Шарль проявил себя отважным офицером, но, похоже, став фаворитом жены главнокомандующего Итальянской армии, решил употребить выпавшую на его долю удачу для личного обогащения. Тем временем Наполеон умолял жену приехать к нему, но Жозефина все время отказывалась под предлогом недомоганий. Волнение за состояние ее здоровья было настолько велико, что его начали посещать мысли о самоубийстве. В конце концов дело вышло на правительственный уровень, ибо Бонапарт вознамерился испросить отпуск, чтобы на один день приехать в Париж.

Положение в Италии сложилось таким образом, что, хотя инициатива была в руках французов, но австрияки затеяли перегруппировку своих сил, чтобы перейти в контрнаступление. Естественно, ставить под угрозу завоевания республики только потому, что жена главнокомандующего не желала присоединиться к мужу, было совершенно немыслимой вещью. Лазар Карно написал генералу весьма несуразное письмо, уверяя его, что Директория «противодействовала отъезду гражданки Бонапарт из опасения, что забота, которую супруг будет оказывать ей, может отвлечь его от тех усилий, которые требуют от него безопасность и благосостояние страны». Директория якобы согласилась, что Жозефина должна выехать только после взятия Милана. Нелепость письма вполне очевидна, если учесть, что французы взяли Милан еще шесть недель назад и для размещения жены генерала Бонапарта был подготовлен самый роскошный дворец города, палаццо князя Сербеллони.

Угроза возвращения Бонапарта в Париж была воспринята правительством настолько серьезно, что уже через три дня Жозефину насильно отправили в Милан. После ужина в Люксембургском дворце ее буквально силком усадили в карету, за которой следовало еще пять, все запряженные шестеркой лошадей. По свидетельству современника, «она рыдала так, будто направлялась в камеру пыток, а не в Италию, чтобы править там подобно королеве». В каретах тряслись по неровным дорогам Ипполит Шарль с мопсом Фортюне на коленях, брат Наполеона Жозеф, князь Сербеллони, генерал Жюно, несколько человек прислуги и несчетное число сундуков и баулов с багажом. В отдельном экипаже ехали два финансиста, которых по наущению Шарля прихватила с собой Жозефина с намерением порекомендовать мужу как перспективных поставщиков для армии. Если дело выгорит, Шарлю были обещаны хорошие комиссионные. Эту вереницу сопровождал кавалерийский отряд, а впереди скакал специальный курьер, задачей которого было обеспечить быструю замену лошадей на почтовых станциях. Однако Жозефина не торопилась, жалуясь на жару, плохое самочувствие и головные боли. Антуан Амлен, один из кандидатов в поставщики, заметил, что в гостиницах комната Жозефины всегда соседствовала с комнатой Шарля.

В Турине, столице Сардинского королевства, путешественники задержались, ибо по требованию Бонапарта король оказал Жозефине царские почести. Только через восемнадцать дней главнокомандующий при стечении огромной толпы встретил супругу у ворот Милана, и чета проследовала в палаццо Сербеллони. Его покои, отделанные мрамором и порфиром, выходящие на просторные террасы и огромные парки, были все заполнены цветами. Через двое суток Бонапарт вернулся в расположение действующей армии. Лейтенанта Шарля, к глубокому сожалению Жозефины, откомандировали в главный штаб, располагавшийся в Брешии. Дабы перенести эту тяжкую разлуку, Жозефина пригласила в Милан кое-кого из своих парижских приятельниц, в частности, супругу Антуана Амлена Фортюне. Красивая женщина, она славилась крайней смелостью нарядов, в частности, знаменитой прогулкой по Елисейским Полям с обнаженной грудью.

Эти дамы произвели в Милане фурор весьма специфического характера. Газеты возмущались их нескромным поведением: «руки, грудь, плечи неприкрыты. Волосы уложены самым скандальным образом: усыпаны цветами, перьями и все это увенчано небольшом военным шлемом, из под которого выбиваются беспорядочные пряди. Они даже имеют бесстыдство облачаться в туники, обнажающие ноги и ляжки, едва прикрытые трико телесного цвета. Их манеры соответствуют одеждам: высокомерная речь, провокационные взгляды и вкушение мяса в пятницу». Невзирая на подобное осуждение и на то, что некоторые итальянцы отказывались общаться с французскими оккупантами, большинство людей светского круга не только Ломбардии, но и других королевств и княжеств Италии, охотно посещали балы и приемы, которые устраивала Жозефина. Итальянки сходили с ума по французским офицерам.

Жозефина держалась с большим достоинством и свойственной ей грацией, как будто ей не были внове как горячее поклонение, так и глубокое уважение, проявляемые в отношении супругов Бонапарт. Большинство посещавших ее засвидетельствовать почтение являлись отнюдь не с пустыми руками. Итальянские правители надеялись, что влияние Жозефины на мужа поможет им меньше пострадать от мародерства и огромных контрибуций. Король Неаполитанский и обеих Сицилий прислал ожерелье из жемчужин совершенной формы. Папа римский, не ведая того, что она, не будучи венчанной, живет с Бонапартом в грехе, преподнес собрание античных камей. Ювелирные украшения, мозаики, изделия из мрамора и бронзы потоком поступали в палаццо Сербеллони. Непрерывным ручейком с полей сражений текли письма от Наполеона, переполненные страстью и заботой о здоровье жены — Жозефина беспрестанно жаловалась на недомогания, по-видимому, стараясь прикрыть ими свое раздражение по поводу оторванности от привычного образа жизни. Вот ее первое письмо из Италии Терезе Тальен:

«Я умираю здесь от скуки. Среди чудесных праздников, устраиваемых для меня, я не перестаю грустить по моим друзьям в Шайо [подразумевается чета Тальен] и другу в Люксембургском дворце [Баррас]. Мой муж не просто любит меня. Он обожает меня. Думаю, что он потеряет рассудок».

Через девять дней после прибытия жены Бонапарт вызвал ее в Брешию, место дислокации его штаба, где «ее ожидает нежнейший из любовников». Он и не подозревал, что для нее эта фраза имела двойной смысл: к Генеральному штабу был прикомандирован столь любимый Жозефиной Ипполит Шарль. В поездке ее сопровождал финансист Антуан Амлен, рассчитывавший, что она лично представит его Бонапарту.

Вскоре после прибытия в Верону началось наступление австрийцев, и генерал срочно отправил жену под защитой 30 драгунов из Вероны, причем по пути карета была обстреляна, погиб сопровождавший ее верховой. Лишь через десять дней путешествия по Лукке и Тоскане, после победы Наполеона под Кастильоне, Жозефина и Амлен вернулись в Брешию. Однако штаб уже передислоцировался на тридцать миль от города, и Бонапарт оставил инструкцию, чтобы путешественники как можно быстрее отправились туда. Амлен был готов продолжать поездку, Жозефина сослалась на усталость и пригласила его отужинать с ней в бывших покоях генерала. Когда Амлен явился туда, стол был накрыт на троих и за ним сидел Ипполит Шарль, возвращавшийся с выполнения задания. Когда по окончании ужина оба мужчины откланялись, томный голос призвал молодого офицера назад. Амлен вспоминал, «обнаружив, что я забыл свою шляпу и пистолеты в прихожей, я вернулся забрать их. Гренадер, стоявший на посту около двери, не пустил меня внутрь».

Впоследствии Бонапарту удалось приехать на три недели в Милан, и все это время он буквально не отходил от жены. Жозефину же не радовали ни оказываемые ей почести, ни пылкая любовь мужа. В письме к тетке Дезире она сообщала:

«Все итальянские князья устраивают праздники для меня, даже великий герцог Тосканский, брат императора Австрии. Ну, по мне лучше быть частным лицом во Франции… Я скучаю …, мой муж пребывает целый день в обожании предо мной, как будто я какое-то божество; невозможно иметь лучшего супруга».

Вернувшись на поля сражений, Бонапарт продолжал жить, преследуемый образом любимой жены:

«Я ложусь в постель с сердцем, полным твоего обожаемого образа… Я не могу дождаться, чтобы дать тебе доказательства моей страстной любви… Как был бы я счастлив, если бы мог побыть при твоем милом раздевании, маленькое плечико, маленькая белая грудь, упругая, крепкая; над ними прехорошенькое личико, волосы, по-креольски повязанные шарфом. Тебе хорошо известно, что я никогда не забуду твои посещения, ты прекрасно знаешь темный лесок, я покрываю его тысячью поцелуев и с нетерпением ожидаю момента проникнуть туда. … Быть внутри Жозефины означает пребывать в Елисейских полях…».

Но это письмо от 21 ноября — последнее, где Наполеон упоминает «темный лесок», где покрывает ее тысячью поцелуев. 27 ноября он возвращается в Милан, но находит ее покои пустыми — жена уехала в Геную, несомненно, чтобы встретиться с Шарлем; Наполеона уже просветили члены его семьи, которых он также вызвал в Милан.

«Боль, которую я ощущаю, неизмерима… Когда я требую от тебя любовь, равную моей, я неправ… зачем желать, чтобы кружево весило бы столько же, сколько золото…»

Лето 1797 года Бонапарт, его штаб и все его многочисленное семейство, включая мать, провели на лоне природы под Миланом, в огромном барочном дворце Момбелло. Хотя Ипполит Шарль постоянно нес службу, Жозефине было трудно встречаться с ним под бдительным оком родни. Молодого офицера повысили до капитана и несколько раз упомянули в донесениях за отвагу.

Во время пребывания во дворце Момбелло Жозефина впервые смогла удовлетворить свою страсть к цветам и птицам. По приказу Наполеона в парке построили множество оранжерей и вольер для птиц, озеро заселили водоплавающими. Именно в тот год супруга выбрала своей эмблемой лебедя, с тех пор он был представлен на всей меблировке консульских и императорских дворцов. Не обошлось без трагедии: в один ужасный для Жозефины день погиб ее мопс Фортюне. Этот избалованный, раскормленный до безобразия пес при ошейнике с двумя серебряными колокольчиками и надписью «Я принадлежу мадам Бонапарт» почти утратил способность передвигаться. Его утром растерзала в парке дворца собака повара. Жозефина была безутешна, и Ипполит Шарль тайком подарил ей щенка-мопса. Как-то вечером генерал заметил в парке повара, который при его приближении спрятался в кустах. Бонапарт поинтересовался, в чем дело. Тот смущенно промямлил, как раскаивается из-за случившегося недоразумения, но стал уверять генерала, что больше его провинившийся пес не будет допущен в парк.

— Напрасно, — заявил Бонапарт и приказал вернуть преступника. — Возможно, он избавит меня и от новой собаки.

В конце августа Жозефина вместе с супругом отправилась в Пассериано, местечко, где проводили лето венецианские дожи и шли переговоры о заключении мирного договора с Австрийской империей. Бонапарт обнаружил, что присутствие супруги несколько смягчает воинственный настрой австрияков, и она занялась развлечением глав делегаций, устраивая ужины, приемы и пикники в окрестностях Венеции.

Жозефина очень скучала в Пассиано, тем более, что судьба нанесла ей два удара. До нее дошел слух, что Ипполит Шарль в Милане завел роман с итальянкой, будто бы чрезвычайно похожей на нее. Вторым ударом была смерть генерала Гоша. Любопытно, что на его похоронах во главе кортежа шла группа девушек с плакатом: «Он был бы рейнским Бонапартом». Жозефина пришла в ужас от страха, что ее письма к Гошу могут попасть в руки родни мужа. Она обратилась за помощью к Ипполиту, тот же воспользовался дружбой с поляком, бригадиром Сулковским. Поручение было весьма деликатного свойства, ибо пришлось иметь дело с Руссленом де Сент-Альбен, опекуном несовершеннолетней жены Гоша.

Письма удалось вернуть, но Русслен де Сент-Альбен все-таки решил что-то заработать на этой истории и через год после развода императорской четы написал льстивое письмо Наполеону, намекая на большую услугу, оказанную им Жозефине. Император же оценил эту услугу тем, что назначил его на какой-то незначительный пост в отдаленном и вредном для здоровья месте. Однако Русслен впоследствии сумел отомстить супругам Бонапарт. Баррас назначил его своим душеприказчиком, и в качестве такового ему надлежало завершить и отредактировать его посмертные «Мемуары». Он воспользовался этим, чтобы внести туда свои собственные мстительные замечания. Обычно именно ему приписывают таковые по адресу Гоша и Жозефины.

Но даже подобные печальные заботы не могли заставить Жозефину отказаться от земных радостей более прозаического характера. Она послала письмо в Париж знаменитым мебельщикам братьям Жакоб, сделав им заказ на полную переделку обстановки дома на улице Шантрен по последней моде в римском военном стиле. «Я хочу, чтобы она была в высшей степени элегантной», — написала Жозефина.

В декабре Наполеон отправился в Раштадт в Австрии, чтобы вести переговоры по заключению мирного договора. Жозефина же намеревалась сначала поехать в Рим, затем передумала и отправилась в Венецию, где ее принимали с царскими почестями. Но она явно не спешила в Париж, по которому так скучала, тем более, что там уже готовилась триумфальная встреча Бонапарта. Торжество, безусловно, не могло состояться в отсутствие его жены и несколько раз переносилось, так же, как и роскошный бал у Талейрана на 500 гостей. Весь секрет заключался в том, что Ипполит Шарль получил трехмесячный отпуск по семейным делам и также спешил в Париж. Предположительно, любовники встретились на одной из почтовых станций на расстоянии примерно 145 миль от Парижа и далее путешествовали уже вместе. Надо полагать, им никак не хотелось расставаться, ибо на дорогу ушло пять суток. В Париж они въехали лишь 2 января 1978 года.

Бонапарту открывают глаза

Наполеон пребывал в отвратительном расположении духа, ибо по прибытии в Париж еще 5 декабря 1797 года ему немедленно вручили пачку счетов за переделку обстановки дома на улице Шантрен, которая теперь сменила название на улицу Победы. Далее, к нему явилась горничная Жозефины Луиза Компуэн, которую та уволила за связь с генералом Жюно, и просветила его на предмет романа жены главнокомандующего с Ипполитом Шарлем. Поэтому по приезде Жозефину ожидала неприятная сцена допроса, когда она, припертая к стенке, по привычке, заливаясь слезами, яростно отрицала все обвинения. Как писала в своих воспоминаниях мадам де Латур дю Пен, «она по природе своей была лгуньей. Даже когда истина оказалась бы более интересной и более забавной, нежели ложь, она все равно предпочитала лгать».

Невзирая на то, что ее связь с Ипполитом Шарлем выплыла на чистую воду, Жозефина продолжала встречаться с ним практически каждый день. На сей раз обманутому мужу открыл глаза его брат Жозеф. Вот что писала Жозефина своему любовнику 19 марта:

«Да, мой Ипполит, я ненавижу их[45]всех. Для одного тебя существует моя нежность, моя любовь… Они должны видеть отчаяние, в котором я пребываю, будучи лишенной возможности видеть тебя так часто, как мне сего хочется. Ипполит, я убью себя! Я предпочитаю покончить с жизнью, которая превратится в обузу, если не может быть посвящена тебе. Увы, что я сделала этим чудовищам, но им придется туго, я никогда не стану жертвой их зверств.

… О, как бы они ни терзали меня, они никогда не разлучат меня с моим Ипполитом; мой последний вздох будет о нем.»

Осознав, что его дальнейшее пребывание в армии не имеет смысла, Ипполит Шарль подал в отставку. Известно, что Жозефина еще до замужества, пользуясь своими связями, помогала различным финансистам заключать контракты на поставки в армию, получая за это от них известную мзду. Став женой Бонапарта, она развила еще более активную деятельность в этом направлении, чем в полной мере пользовался Шарль. Известно, что право на поставки фуража для Пиренейской армии получили Амлен и «Компания Лагранж». При содействии Шарля контракты на поставки в Итальянскую армию достались компании его земляков, трех братьев Боден, как следует вознаградивших его. Выйдя в отставку, он получил должность в этой компании и долго занимался сим в высшей степени прибыльным делом. Несколько позднее Шарль купил себе очень доходное поместье на родном юге; когда армия Бонапарта вошла в Испанию, он появился там, опять-таки по делам, связанным с поставками. Шарль продал имение, но купил себе роскошный замок. Умирая, он завещал наследникам сжечь письма Жозефины к нему, его личное дело в военном министерстве не сохранилось. Лишь волей случая некоторые из писем уцелели и были обнаружены историком Астье лишь в двадцатом веке.

Примирение между супругами состоялось, Наполеон еще не мог полностью освободиться от чар креолки, но она продолжала тайно встречаться с Шарлем. Генерал был полностью занят то предполагаемым планом высадки французской армии на Британских островах, то, когда эта идея была сочтена несвоевременной, попыткой подрыва связи Англии с богатейшей колонией, Индией, путем завоевания Египта. Хитрая Жозефина начала осознавать все выгоды положения жены национального героя, и будто бы подчинилась воле мужа, став более послушной. Тем не менее, она не порывала связей с первыми лицами Директории, — естественно, в первую очередь с Баррасом, регулярно посещая интимные ужины с ним в отсутствие супруга, вынужденного выезжать в Бретань, с военным министром Шерером и прочими влиятельными персонами. Когда был окончательно решен вопрос о египетской кампании, она даже выехала в Тулон проводить мужа и пообещала позднее отправиться к нему, когда французская армия закрепится в Египте.

После отплытия супруга 19 мая 1798 года, Жозефина отправилась на воды на курорт Пломбьер в Лотарингии, имевший со времен римских завоевателей очень неплохую репутацию по лечению женских заболеваний, в частности, бесплодия. Клан Бонапартов напрямую ставил ей в вину отсутствие детей, и она попыталась отделаться от их претензий. Всего через четверо суток после отплытия из Тулона Наполеон отправил в Неаполь фрегат «Помона», который должен был забрать его супругу оттуда. Этот корабль уже сыграл когда-то свою роль в жизни молоденькой Розы Таше де Лапажери, сопровождая судно, на котором она в далеком 1779 году плыла с Мартиники во Францию. Но, когда фрегат прибыл в Неаполитанскую бухту, оказалось, что Жозефина не может прибыть туда по причине серьезной травмы.

Хотя все ее пребывание на курорте было ограничено посещением целебного источника и отправкой множества писем с курьером в Париж, не похоже, чтобы она сильно тосковала. Если ранее сочинение писем мужу было прескучнейшим занятием, теперь ее отношение к нему изменилось. Вот что она пишет «моему дорогому Баррасу»:

«…я просила вас сообщить мне новости о вас и переслать весточку от Бонапарта, как только вы получите что-то. Я настолько подавлена разлукой с ним, что не могу преодолеть свою печаль. … брат его, которому он пишет так часто, ведет себя столь отвратительно, что я всегда чувствую себя не в своей тарелке, когда пребываю вдали от Бонапарта».

Несколько позже она извещает его:

«Я прилагаю письмо для Бонапарта, каковое я прошу вас немедленно отослать ему. Я буду направлять все письма ему через вас и умоляю вас проследить, чтобы они отплывали в Египет как можно быстрее. Вы знаете его и понимаете, насколько он будет расстроен, регулярно не имея новостей от меня. Последнее письмо, полученное от него, было чрезвычайно нежным…. Он говорит, что я должна присоединиться к нему как можно скорее, и я спешу завершить свое лечение, чтобы побыстрее отправиться к Бонапарту. Я чрезвычайно люблю его, невзирая на его небольшие недостатки».

20 июня Жозефина сидела в своей комнате на третьем этаже курортного пансиона и самым добродетельным образом подрубала косынку, которой повязывала себе голову, принимая ванны. Находившаяся на балконе приятельница, мадам де Камби, позвала ее на балкон, дабы взглянуть на пробегавшую мимо собачку. Жозефина выбежала на балкон, ветхая конструкция не выдержала, и обе женщины упали с высоты 5 метров. У мадам де Комби была сломана щиколотка, а Жозефина ужасно ушибла ту часть своего тела, которую Наполеон называл у нее «самой красивой на свете». Началось лечение пиявками, компрессами из камфары, винного спирта и картофельного пюре. Естественно, Жозефина отказалась ехать в Египет, к тому же кампания там начала складываться неудачно. 1 августа англичане под командованием адмирала Нельсона разгромили французский флот в Абукирской бухте. Но Наполеон испытал и нечто вроде личной катастрофы. За два дня до знаменитой битвы пирамид полководец прогуливался с генералом Жюно, и тот рассказал ему о связи Жозефины с Ипполитом Шарлем. Причем это подтвердил генерал Бертье, которого Наполеон подозвал к себе. Неизвестно, почему Жюно поступил таким образом, полагают, по наущению членов семьи Бонапарт. После этого, ударив себя кулаком по лбу, Наполеон набросился на своего друга Бурьена.

— Если бы вы заботились обо мне, вы бы рассказали мне все, что я только что услышал от Жюно! Вот он — настоящий друг… Жозефина! А я — за шестьсот лье от нее. Развод — да, развод — я хочу открытый и громкий развод! Я не желаю быть посмешищем Парижа. Я напишу Жозефу и официально заявлю о разводе, — Бурьен предпринял попытку успокоить его и напомнить, что ему следует думать о своем будущем и своей славе.

— Моя слава! Я люблю эту женщину так, что отдал бы что угодно, лишь бы то, что сказал мне Жюно, оказалось неправдой.

Двумя днями позднее Бонапарт написал брату из Каира, в надежде, что вернется в Париж через пару месяцев:

«Покров сорван… Прискорбно, когда одно и то же сердце разрывается такими противоположными чувствами по поводу одной особы… Устрой так, чтобы к моему возвращению было готово какое-нибудь поместье, или под Парижем, или в Бургундии. Я хочу на эту зиму сделаться затворником. Мне необходимо побыть одному. Я устал от величия, все мои чувства иссохли. Я больше не забочусь о своей славе. В двадцать девять лет я исчерпал все. Для меня не осталось ничего, кроме того, чтобы сделаться совершенным эгоистом… Я намерен сохранить свой дом в Париже и не дам никому заполучить его».

Евгений де Богарне в своих мемуарах вспоминал, что после роковых признаний Жюно Бонапарт каждый вечер разговаривал с ним в палатке о предательстве его матери. Стремясь предупредить Жозефину о грядущей грозе, сын счел нужным поставить ее в известность о беседе отчима с Жюно и Бертье, но сделал это весьма осторожно:

«Все, что я слышал, сводится к тому, что капитан Шарль путешествовал в вашей карете, пока вы не достигли третьей почтовой станции от Парижа, что вы встречались с ним в Париже, что вместе с ним посещали театр, что он подарил вам вашу собачку, и что он сейчас с вами… Я уверен, что все эти сплетни были изобретены вашими врагами. Бонапарт любит вас так же, как и всегда, и точно так же жаждет обнять вас. Я надеюсь, что когда вы приедете сюда, все будет предано забвению».

Оба послания были доверены капитану судна, посланного во Францию, но они не достигли своих адресатов. Судно было перехвачено в открытом море англичанами, письма конфискованы и напечатаны в английской прессе как на английском, так и на французском языках. Новости об этом быстро дошли до Парижа, невзирая на то, что оба государства пребывали в состоянии объявленной войны. Баррас убедил парижские газеты перепечатать лишь комментарии к письмам, но не их содержание.

Семья Бонапарта перестала скрывать свою враждебность: глава клана, мадам Летиция, еще внешне поддерживала с невесткой вежливые отношения, хотя в семейном кругу именовала ее не иначе как “la putana”[46]. Луи, вернувшийся из Египта (брат, обеспокоенный его здоровьем, отправил юношу обратно), привез Жозефу письмо от Наполеона с фразой: «Прояви любезность в отношении моей жены и иногда навещай ее. Я прошу Луи дать ей хороший совет». Луи, ранее состоявший в неплохих отношениях с женой брата, отказался посетить ее. Люсьен составлял перечни прегрешений невестки и отправлял их в Египет, но письма перехватывали по пути англичане и публиковали в прессе. Жозеф даже перестал выплачивать жене брата положенные месячные деньги на содержание. К этому добавился скандал с фирмой поставщиков в армию братьев Боден — уверенные в покровительстве Жозефины, они, например, реквизировали у населения лошадей для Итальянской армии, но не заплатили за них. Дело дошло до ареста Луи Бодена, и никакие просьбы о заступничестве со стороны генеральши Бонапарт не помогали, уж слишком громким было возбужденное против него дело.

Но Жозефина как будто ничего не замечала. Она возобновила свои отношения с Шарлем, сначала тайно, потом почти в открытую, и купила себе поместье Мальмезон[47]под Парижем. Они с Бонапартом присматривались к этому имению еще до его убытия в Египет, но за недвижимость с таким неблагоприятным названием его владелец, разоренный революцией банкир Дюмоле, запросил слишком дорого. Это поместье идеально подходило для жизни по заветам Руссо. Здание смахивало больше на особняк, нежели на замок, зато хозяйственные постройки, поля пшеницы, луга, виноградники, коровы, свиньи, все виды домашней птицы и 150 тонкорунных овец обеспечивали возможность ведения натурального хозяйства, вполне способного прокормить владельцев вкупе со всей челядью. Но дело было не только в выгоде, обеспечиваемой поместьем. Место было исключительно живописным со всеми его перелесками, полями и виноградниками, спускавшимися к Сене, и, как писала одна из современниц, «ничто не могло быть свежее или зеленее, чем поля и парки Мальмезона». После некоторого торга цену снизили, но и этих 270 тысяч франков у покупательницы[48]не было. Тем не менее, сделка была заключена, подозревают, что часть денег дал Уврар. Мальмезон станет истинным домом для Жозефины, которому она останется верна до своей смерти. Ипполит Шарль проводил там целые недели, исчезая, когда приезжали гости. Отношения между ними стали ухудшаться, они ссорились, мирились, но эта связь, похоже, начала тяготить обоих. Сохранилось одно из писем Жозефины, холодный ответ оскорбленной женщины.

Окружение Бонапарта в Египте пыталось как-то переключить внимание своего командующего на других женщин. Для него устроили вечер с египетскими танцовщицами, но привыкший к стройным формам холеной супруги генерал счел их слишком толстыми и неопрятными, особенно из-за исходящего от них ужасного запаха. Однако он быстро воспламенился, когда увидел стройную блондинку с белоснежной кожей, затянутую в белые панталоны и синий сюртук, очень выгодно подчеркивавшие ее точеную фигурку. Эта подмастерье парижской шляпницы переоделась в военный мундир, чтобы последовать за своим мужем-офицером в поход. Генерал быстро отправил мужа Полины, лейтенанта Фурэ, со срочным сообщением в Париж, а ее поселил в своем дворце, за что дама, исполнявшая роль хозяйки на его ужинах, немедленно получила кличку Клеопатры. Но Фурэ вскоре внезапно вернулся, ибо его судно было перехвачено англичанами, и те отправили его обратно в Александрию. Естественно, муж вышел из себя, но Бонапарт быстро устроил развод. Перед отплытием в Сирию он пообещал Полине, что женится на ней, если та родит сына. Сына не получилось, и по возвращении Наполеон обвинил ее в нежелании исполнить его условие.

— Но это не моя вина, — со смехом ответила парижанка.

Когда Бонапарт принял решение оставить армию и вернуться в Париж, он окружил подготовку к отплытию такой тайной, что об этом не знал даже генерал Клебер, который должен был заместить его на посту командующего. Полина не удостоилась чести сопровождать его, что ей было весьма откровенно разъяснено:

— Англичане могут взять меня в плен, Тебе надлежит проявить заботу о моей репутации: какие толки пойдут, если на борту будет обнаружена женщина?

Власть для «сильной руки»

Тем временем ситуация во Франции осложнялась. Правление Директории привело страну на грань гибели, экономика полностью лежала в руинах. Подняла голову контрреволюция в Вандее, в провинциях вновь начали хозяйничать банды. На всех фронтах республиканская армия теперь терпела поражения, и якобинцы призывали гром и молнии на головы «предателей в правительстве, ответственных за наши поражения», открыто вооружаясь, дабы запалить пламя новой гражданской войны. В то же время настрадавшееся за десять лет революции и ставшее более консервативным население жаждало установления власти, которая обеспечит порядок, победы на фронтах и мир. В высших кругах страны составился заговор, в который вошли один из директоров Эммануэль-Жозеф Сиейес (1748–1836), Талейран (он умышленно подал в отставку с поста министра иностранных дел Директории), прославившийся своими зверствами якобинец Жозеф Фуше и некоторые другие политики.

Страна созрела для диктатуры и жаждала сильной руки, которая наведет порядок. Ею стал генерал Бонапарт, тайно покинувший свою армию в Египте и вернувшийся во Францию. Жозефина обедала у Гойе, председателя директоров, когда от Евгения пришла весть о том, что генерал вместе с ним приплыл во Фрежюс и выехал в Париж. Жозефина смертельно побледнела и встала из-за стола, пробормотав:

— Я должна увидеть его до того, как его братья поговорят с ним.

В ту же ночь она вместе с Гортензией покинула Париж в направлении юга. По прибытии в Лион оказалось, что Бонапарт уже уехал, отправившись в Париж другой дорогой. Им не оставалось ничего другого, как повернуть назад.

Бонапарт прибыл в Париж 12 октября. Обнаружив дом пустым, он пришел в бешенство. Впоследствии Наполеон вспоминал, что возвращался с намерением простить неверную супругу, но пустота в доме подействовала на него как красная тряпка на быка. Впрочем, это не отвлекло его от истинной цели приезда, и он отправился делать визиты людям, которые могли быть полезны для организации переворота: политикам, финансистам, военным. Но мысль о неверности Жозефины, подогреваемая требованиями клана Бонапарт «прогнать сию старуху», неотвязно преследовала его, и генерал, обсуждая со своими собеседниками практическое претворение плана переворота в жизнь, не мог удержаться, чтобы не пожаловаться на свои страдания и не поделиться намерением развестись с Жозефиной. Однако все его сторонники начинали доказывать ему всю ненужность и пагубность этого замысла. Чуть ли не самыми убедительными звучали доводы поставщика провизии для армий и финансиста Жан-Пьера Колло (1774–1852), который через своего брата, генуэзского банкира ссудил ему полмиллиона франков:

— Вся Франция взирает на вас, вы являетесь ее идолом. Ваше величие растает, если вы погрязнете в семейных склоках.

Баррас, который никогда не требовал от своих любовниц верности, мудро заметил, что все мало-мальски уважающие себя люди из общества предпочитают не прибегать к разводу, и посоветовал отнестись к этому эпизоду по-философски.

Как бы то ни было, Бонапарт приказал вынести всю одежду жены к привратнице и в день прибытия Жозефины заперся в ее гардеробной. Во всех описаниях возвращения кающейся грешницы в супружеский дом упоминается душераздирающая сцена, которую приводит в своих воспоминаниях жена генерала Жюно, Лора, герцогиня д'Абрантес. Писала она их с помощью литераторов Ш. Нодье и О. де Бальзака, поэтому историки относятся к этому источнику не без скептицизма, полагая, что автор не без умысла, для пущего эффекта, сгустила краски. Якобы Жозефина, Гортензия и Евгений всю ночь простояли под дверью, умоляя генерала впустить их. Дверь в конце концов распахнулась; когда же брат Люсьен на следующее утро явился в дом Бонапарта, он увидел Наполеона и его жену на супружеском ложе.

Но после этой ночи отношения между супругами изменились. Это больше не был союз между светской дамой с большими связями в верхах, снизошедшей до ослепленного ее блеском провинциала, обязанного своей женитьбой и возвышением одному из самых влиятельных членов Директории. Теперь она чувствовала себя лишь безвольным придатком выдающегося человека, который будет впредь указывать ей, что и как она должна делать. Ее отношениям с Ипполитом Шарлем был положен конец.

18-19 брюмера (9-10 ноября) 1797 года произошел государственный переворот, в котором неоценимую помощь Наполеону оказал его брат Люсьен. Он сумел в результате махинаций избраться в Совет пятисот (ему было всего 26 лет, а депутатский ценз составлял 30), затем ухитрился быстро выбиться в председатели собрания. В результате переворота на свет появилась новая форма правления Французской республики под названием Консульство с тремя консулами во главе, причем Бонапарт был провозглашен Первым консулом. Историки полагают, что Жозефина, не будучи посвященной в заговор, тем не менее, сыграла определенную роль, прикрывая светскими приемами встречи заговорщиков в своем доме и сумев «нейтрализовать» председателя директоров Гойе. В период Консульства Бонапарт занимался внутренней и внешней политикой, Жозефина — благотворительностью, восстановлением нравов, испорченных эксцессами революции, и примирением аристократов-эмигрантов с новым государственным устройством Франции, способствуя их возвращению в страну.

Но это уже совершенно другая сторона жизни бывшей «самой дорогой куртизанки Парижа». Она перестала быть рабой любви и стала рабой своего положения, за которое отчаянно цеплялась, будучи не в состоянии дать Бонапарту наследника. Ради сохранения императорской короны она принудила свою дочь к замужеству с братом Наполеона, Луи, человеком с не совсем здоровой психикой, собственно говоря, сломав Гортензии всю жизнь. Короткая, но колоритная характеристика была дана ей в чьих-то мемуарах той эпохи: «Какой же интересной женщиной она была; что за такт, что за доброе сердце, что за чувство меры и вкуса во всем, что она делала. У нее даже хватило вкуса умереть в нужный момент!». Умереть вместе с концом того периода в истории Франции, одной из наиболее ярких представительниц которого ей довелось стать.

Путеводная звезда адмирала

Бесспорно, англичанки не принадлежат к числу самых привлекательных особ женского пола. Тем не менее, издавна бытует прочно подтвержденная временем истина: уж если вам доведется встретить исключение из сего безрадостного правила, то от дивной красоты этого создания буквально захватывает дух. Именно такой женщиной была леди Эмма Гамильтон, супруга посла Великобритании при королевстве обеих Сицилий и возлюбленная самого прославленного английского адмирала Горацио Нельсона.

Цветок с чеширских лугов

Ее жизненный путь превосходит все самые смелые фантазии авторов женских романов. Она родилась во второй трети ХVIII века в деревне Несс графства Чешир в семье кузнеца Генри Лайона и его жены Мэри, урожденной Кидд. Точная дата ее рождения так и осталась неизвестной. В церковной регистрационной книге прихода Большой Нестон, к которому относилась деревня, сохранилась только запись о крещении девочки именем Эммы, состоявшемся 12 мая 1765 года. По традиции считается, что на день крещения ей уже минуло два года, доподлинно же точно известно, что сама леди Гамильтон всегда отмечала свой день рождения 26 апреля. Отец младенца скончался при не совсем ясных обстоятельствах, когда дочурке исполнился всего один месяц. Остаться вдовой с малым ребенком на руках для женщины в те времена было смерти подобно, и Мэри отправилась через реку Ди в свой родной Гаварден в Северном Уэльсе, где проживала ее мать Сара Кидд.

Хотя Гаварден и числился деревней, но в ней многие жители занимались не только сельским хозяйством, но и трудились на мелких местных предприятиях. В окрестностях находились залежи соли и неглубоко расположенный угольный пласт, на кустарных заводиках производили огнеупорный кирпич, черепицу для кровли, глиняные трубы, несложные химические вещества. Фермеры специализировались на молочном скотоводстве, ибо Чешир с давних пор славился своим сыром. В некотором отдалении возвышался древний замок Гаварден, в котором обитала семья баронетов Глинн. По воскресеньям в Гаварден съезжались фермеры со своими товарами, дважды в год устраивались ярмарки. Нравы в округе были грубыми и весьма свободными.

Эмма росла в бедности, но в любви, которую изливали на нее мать и в особенности бабушка. Им приходилось буквально каждодневно бороться за выживание. Имеются сведения, что Мэри пришлось работать на человека, торговавшего углем, что, безусловно, предполагает самый тяжелый и грязный физический труд. Тем не менее, цветущий вид и добрый нрав Эммы невольно наводят на мысль, что она явно не голодала в детстве и не испытывала недостатка в отменном молоке чеширских коров, пасшихся на роскошном разнотравье местных лугов. Эмма на всю жизнь сохранила глубокую привязанность как к матери, так и к бабушке. Много лет спустя, уже став знатной дамой, она никогда не забывала послать Саре Кидд в подарок к Рождеству двадцать фунтов стерлингов. Весьма вероятно, она на всю жизнь запомнила ту радость, которую оставляли ей немудреные игрушки и разноцветные ленты, купленные ей бабушкой на скопленные жалкие гроши. Сохранилось письмо, написанное ею родственнику мужа Чарльзу Гревиллу, сыгравшему такую значительную роль в ее жизни:

«Я побеспокою вас своими собственными делами, поскольку вы столь учтивы, что интересуетесь ими. Вам должно знать, что каждое Рождество я посылаю моей бабушке двадцать фунтов и полагаю это своей нравственной обязанностью. Я получаю двести фунтов в год на булавки, и было бы жестоко, если бы я не могла дать ей двадцать фунтов, когда она так часто отдавала мне свой последний шиллинг. Поскольку сэр Уильям хворает, я не могу попросить у него вексель, но, если вы найдете двадцать фунтов, чтобы отослать ей, вы окажете мне чрезвычайную любезность. … сэр Уильям вышлет вам вексель. Четвертого ноября на празднике во дворце на мне было платье за двадцать пять фунтов, и, поверьте мне, я чувствовала себя несчастной».

Немного нашлось бы дам, чувствовавших себя не в своей тарелке в дорогом туалете, потому что их волновала судьба неграмотной старухи в далекой английской деревне. Невзирая на то, что Эмма с ранних лет познала человеческую подлость и не раз становилась жертвой скорее обстоятельств и своего низкого происхождения, нежели порочного темперамента, она сумела сохранить душевную чистоту. Об этом свидетельствует ее письмо художнику Ромни:

«О, мой дорогой друг! Я признаю, что на некоторое время из-за отчаяния моя добродетель потерпела поражение, но мое чувство добродетели не было подавлено».

Разумеется, ни о каком образовании для девочки и речи быть не могло. Оно тогда считалось совершенно излишним для женщин даже во вполне состоятельных семьях, поэтому Эмме до последних лет жизни приходилось бороться с премудростями английского правописания. Зато она была прекрасно знакома со всеми видами домашней работы и уже в двенадцать лет пошла работать служанкой в дом доктора Оноратуса Ли Томаса в Гавардене. Совершенно точно установить места, где довелось либо служить либо проживать Эмме Лайон историкам по сию пору не удалось, ибо таких нищих служаночек было великое множество, и их жизненный путь совершенно никого не интересовал. К тому же, уже после смерти леди Гамильтон, нашлись борзописцы, состряпавшие ее фальшивые мемуары и в высшей степени сомнительные жизнеописания, так что теперь отделить правду от вымысла совершенно невозможно.

Начало пути

Эмма прослужила у доктора Томаса всего несколько месяцев, потом ее либо уволили, либо лекарь Томас порекомендовал ее доктору Бадду, проживавшему в Лондоне. По другой версии, место в столице ей приискала мать Мэри, которая в 1777 году покинула Гаварден, ибо рассталась с сожителем, работавшим в замке. Кстати, Мэри с той поры во всех документах значится как миссис Кэдоган, хотя ничего о ее замужестве неизвестно. В доме доктора Бадда Эмма познакомилась с другой служанкой, красавицей Джейн Пауэлл, мечтавшей стать актрисой. Девушки вместе посещали театральные спектакли, Эмма была свидетельницей стараний подруги подготовить несколько ролей, чтобы попытаться поступить на сцену. Впоследствии Джейн сумела осуществить свою мечту, и хотя не стала звездой, но, определенно, была не бесталанна, ибо всю жизнь прослужила в первейших театрах Лондона, «Друри Лейн» и «Ковент Гарден». По-видимому, именно в этот период Эмма соприкоснулась с богемными кругами, где оценили ее свежую красоту, огромные голубые глаза, цвет лица кровь с молоком, роскошные каштановые волосы и великолепную фигуру. Какое-то время она будто бы служила в «Храме здоровья» у Джеймса Грэхема (1745–1794), первостатейного шарлатана и, похоже, первого врача-сексолога.

Этот Грэхем был прелюбопытной личностью. Сын скромного шорника мечтал стать лекарем и поступил в Эдинбургский университет, но со временем убоялся бездны премудрости, грозившей поглотить его лучшие годы, а потому оставил университет, не получив ученой степени. После этого он некоторое время проработал в Донкастере аптекарем, а затем отправился в страну неизведанных возможностей, Северную Америку, пребывавшую тогда в статусе колонии Великобритании. Там он практиковал как окулист и отоларинголог и познакомился с другом и единомышленником Бенджамена Франклина Эбенезером Киннерсли, ученым, специализировавшимся на исследовании электричества. Именно там ему пришла в голову мысль использовать электромагнитные явления для его «Небесного ложа». После возвращения из Америки и турне по Голландии, Германии и России он открыл практику в курортном городе Бат. Огромную рекламу его методам лечения сделала знаменитый автор 8-томной «Истории Англии» Кэтрин Маколей. Эта реклама приобрела совершенно скандальный характер, когда 47-летняя дама вышла замуж за 21-летнего брата Грэхема, что сильно подпортило ее репутацию.

В мае 1780 года Грэхем открыл в Лондоне свой первый «Храм здоровья». В огромном зале под лозунгом «Будьте плодовиты, размножайтесь и заселяйте землю!» стояло «Небесное ложе», огромная кровать, увенчанная пологом под венцом из свежих цветов и клеткой, в которой ворковали два голубка. Из емкости под кроватью исходили восточные ароматы. Тюфяк на кровати был набит свежей пшеничной или ячменной соломой, лепестками роз, цветами лаванды и волосами из хвостов самых знаменитых жеребцов Англии. Кровать была оборудована устройством, наносившим обитателям ложа слабые электрические разряды. Грэхем считал, что это чрезвычайно способствует зачатию. Сеанс на ложе стоил 50 фунтов (4 300 фунта по курсу нынешнего дня), но желающих находилось немало. Грэхем устраивал в своем храме настоящие представления, читая лекции, отличавшиеся цветистой и гиперболичной риторикой. Лекции сопровождались демонстрацией богинь здоровья, представлявших собой образцы физического совершенства. Эмма выступала в роли богини вечной молодости Гебы, «божественного творения женского пола». Грэхем объявлял секс патриотическим актом, а деторождение — национальным долгом, во всю мощь своего раскатистого голоса клеймя проституцию и мастурбацию.

На стезе греха

Вернее всего, именно в «Храме здоровья» на Эмму положил глаз Джон Виллет-Пейн (1752–1803), отважный морской офицер, параллельно пользовавшийся репутацией отъявленного распутника и подлеца. Существует, опять-таки, второй вариант их знакомства. Якобы к девушке обратилась жена одного из соседей по Гавардену, мужа которой вербовщик обманным путем, оторвав от жены и малых детей, забрил в матросы королевского флота. Эмма, будто бы немного знавшая Виллет-Пейна, бросилась к нему и со слезами на глазах стала умолять использовать свое влияние, дабы вернуть молодого отца к своей семье, обреченной без него умереть с голоду. Тронутый видом рыдающей юной красавицы, офицер выполнил ее просьбу, но потребовал стать его любовницей. Вряд ли увлечение беспутного офицера[49] Эммой продлилось долго, и вскоре она обосновалась в коттедже на территории поместья Аппарк в Сассексе, принадлежавшего баронету Гарри Фэншо (1754–1846).

Это был типичный провинциальный сквайр, во внешности которого нашли некоторое отражение черты обожаемых им скаковых лошадей и гончих псов. Неотесанный, недалекий, с зычным голосом и скверными манерами, все интересы которого сводились к охоте на лис, пьянству и неудержимому блуду. Даже Большой тур по Европе, являвшейся неотъемлемой частью воспитания истинного джентльмена, был употреблен им всего лишь для сравнительной оценки мастерства проституток разных национальностей и особенностей континентальной охоты. В обществе его именовали не иначе как «безмозглый потаскун». Единственное, что он вынес из путешествия, было усиление его любви к пейзажным паркам и желание создать нечто достойное в этом роде в своем поместье. Для этой цели он нанял известного английского садовника-пейзажиста Хамфри Рептона, который и создал при хозяйском особняке один из своих шедевров. Примечательно, что являясь членом парламента от Портсмута в период с 1782 по 1796 год, сэр Фэншо за все время не произнес там ни единого слова, если не считать похабных анекдотов в перерывах между заседаниями. Как ему удавалось избираться? Да чрезвычайно просто: в те времена в парламент проходил тот кандидат, которому удавалось споить наибольшее количество избирателей, а уж в организации лихих застолий Фэншо был великий мастак.

Жизнь его протекала в непрерывном веселье. Как по поводу охоты, так и без оного, в усадьбе постоянно околачивались дружки и гости сомнительного свойства, цеплявшиеся за малейшую возможность покутить за чужой счет. В роли хозяйки в усадьбе в 1780 году выступала Эмма Лайон и, по неподтвержденным сведениям, во время бесшабашных пирушек нередко танцевала на столе обнаженной. Этот постыдный период в ее жизни, однако же, прошел не без некоторой пользы, ибо она научилась отлично ездить верхом, обращаться с лошадьми и гончими псами и сверх того приобрела любовь к жизни в поместье и садово-парковому устройству.

Когда оказалось, что Эмма беременна, сэр Фэншо просто-напросто выставил ее за дверь. Единственное место, куда могла вернуться опозоренная девушка, был отчий дом в Гавардене, где ее всегда привечали и любили, невзирая на все прегрешения. Что же касается сэра Фэншо, то он продолжал прежний разгульный образ жизни, пока в 1825 году, когда ему уже перевалило за 70, не женился на главной молочнице поместья Мэри-Энн Баллок. К глубокому негодованию родни, помещик отказал в завещании все имущество жене-плебейке, что было расценено как явный признак старческого маразма. Опротестовать волю покойного не удалось, и леди-молочница Фэншо спокойно коротала свой век в поместье вместе с сестрой[50].

Итак, то ли в конце 1780, то ли в начале 1781 Эмма произвела на свет девочку, которую без особых затей также окрестили Эммой. С младенцем нянчилась прабабка, а юная мать проводила часы за сочинением жалостливых писем сэру Фэншо, в которых умоляла его вспомнить их былую любовь и позволить ей вернуться в Аппарк. Все письма остались без ответа, и вскоре Эмму охватила паника. Соседи смотрели на семейство Кидд косо, денег на прожитье не оставалось совсем. И тогда покинутой девушке пришла в голову мысль обратиться к мистеру Гревиллу, одному из приятелей сэра Фэншо, который частенько посещал поместье Аппарк и всегда, в отличие от прочих собутыльников хозяина, относился к ней с подчеркнутой учтивостью.

Чарльз-Фрэнсис Гревилл (1749–1809) был вторым сыном эрла Уорвика, каковое положение — как известно, среди аристократов главенствовало правило майората, — никак не позволяло ему обзавестись средствами, необходимыми для обретения приличного статуса в обществе, а главное — репутацией знатока искусства и минералогии, на которую он претендовал. Детство и юность, проведенные в замке Уорвик, обучение в Эдинбургском университете развили в нем честолюбивые устремления, которые никак не удавалось воплотить в жизнь за недостатком денег. Политическая карьера (с 1773 года ему достался один из двух избирательных округов палаты общин, расположенных в вотчине Уорвиков) также не имела перспективы при отсутствии солидного состояния. Выход был один — жениться на богатой наследнице, поэтому Гревилл ревностно оберегал свое положение родовитого холостяка. Он был в высшей степени лицемерен, эгоистичен и расчетлив.

Трудно сказать, что подвинуло его откликнуться на отчаянное письмо Эммы, возможно, ему в сердце все-таки запала ее красота и безыскусная манера поведения. Ободренная его письмом, Эмма излила свои чувства в поистине душераздирающем послании, где самым трогательным образом описала то безвыходное бедственное положение, в котором оказалась вместе со своей семьей. Гревилл любил окружать себя вещами, радующими взор, и ему пришла в голову забавная мысль оживить свой дом этой красавицей. Будучи по природе человеком крайне осмотрительным, он взялся за перо и сочинил Эмме длинное обстоятельное письмо с изложением всех тех условий, на которых она могла поселиться в его жилище.

Гревилл был готов взять ее под свое покровительство, т. е. сделать своей любовницей, если младенец будет отдан на воспитание на стороне, и выслать деньги на проезд до Лондона, тут же сделав оговорку, что она не должна тратить их на подарки для своей семьи. Ей также надлежало отказаться от слишком бурного проявления чувств, быть тише воды, ниже травы и беспрекословно повиноваться ему во всем, прилагая наибольшие усилия к тому, чтобы ничем не нарушать душевное спокойствие своего покровителя. Более того, она должна радовать его, совершенствуясь в образовании и манерах поведения. Эмма была согласна на все, лишь бы вырваться из мрачного, засыпанного угольной пылью Гавардена.

Гревилл поместил ее под фамилией мисс Харт вместе с матерью, миссис Кэдоган, и двумя служанками в небольшом доме в Паддингтоне, тогда деревне на окраине Лондона. Место было модным, ибо сочетало в себе блаженство существования на лоне природы и близость к центру светской жизни, району Мейфеэр. Сам он жил неподалеку в квартире, наполненной предметами искусства. При доме был огромный сад, ибо Гревилл ко всему прочему увлекался и садоводством. В саду имелась теплица, где он выращивал редкие экзотические растения. Средства Гревилла были ограничены доходом в 500 фунтов стерлингов в год, что было достаточно для элегантного холостяка с изысканными вкусами, но не позволяло выходить за рамки бюджета. Гренвилл вообще был довольно предприимчивым человеком и понемногу подрабатывал посредничеством в купле-продаже картин и прочих предметов искусства. В то время у англичан с тугим кошельком считалось хорошим тоном заниматься коллекционированием, и Гренвилл представлял собой нечто вроде агента своего дяди, сэра Уильяма Гамильтона, чрезвычайного и полномочного посла Великобритании при дворе короля Неаполя и обеих Сицилий.

Сэр Уильям со временем превратился в знатока и ученого, специалиста по античному искусству, собравшему прекрасную коллекцию. Он располагал обширными возможностями недорого покупать произведения искусства в Италии, а его племянник — сбывать их в Лондоне. Гревилл надеялся стать наследником своего бездетного дядюшки, и поддерживал с ним тесные отношения, ибо это могло содействовать исполнению его плана по женитьбе на богатой наследнице. С этой целью холостяк занял огромную сумму денег и затеял строительство роскошного дома в районе Портмен-сквер, дабы опять-таки поднять свое реноме.

На положении содержанки

Гревилл был совершенно черствым человеком, чуждым бурному проявлению чувств и насквозь пропитанным лицемерием английской аристократии, ставившей превыше всего соблюдение внешних приличий. Определенная степень безнравственности для мужчин считалась делом обычным, если она не преступала известных границ и наружно была облечена в респектабельные одежды, отличавшиеся безупречным вкусом. Хотя его связь с Эммой не была освящена законом, Гревилл почитал своим долгом относиться к ней с отеческой заботой. Этот ментор читал ей длительные наставления по манерам поведения, всячески давая понять, насколько ей далеко до такого образованного джентльмена с изысканным вкусом, как он. Эмма чувствовала это и прилагала все усилия к совершенствованию своего образования. С другой стороны, осознавая редкостную красоту своей спутницы, Гревилл хотел также чтобы она делала ему честь, как ценителю и знатоку прекрасного. Он давал ей достаточно денег на одежду, следя за тем, чтобы все предметы были подобраны со вкусом и к лицу молодой женщине. Гревилл уловил в ней артистические наклонности и стал развивать их, наняв учителей пения и игры на клавесине.

Конечно, Эмма не могла полностью преобразиться и избавиться от всплесков своей поистине детской непосредственности и взрывного характера. Выходить на люди со спутницей такой красоты льстило самолюбию Гревилла, и иногда они посещали гуляния в садах Рэнилэ. Как-то раз Эмма, в новом платье, затмевавшая всех своей красотой, сидела рядом с ним в одном из павильонов на концерте. Внезапно, с пылающими щеками и блестящими глазами, она вскочила на ноги, выбежала на сцену и спела одну из песен, которую разучила со своим преподавателем. Зрители с восторгом рукоплескали ей, но буквально сгоравший от стыда Гренвилл потребовал тотчас покинуть павильон. После этого она выслушала длинную нотацию о том, как должна вести себя истинная леди. Естественно, дома Эмма разрыдалась, уверяя Гревилла, что недостойна такого доброго и щедрого покровителя, спасшего ее от нищеты и позора, и готова бросить все и вернуться в деревню. Но в общем она старалась выполнить все предъявляемые к ней требования. Невзирая на то, что мать Эммы сохранила свою простонародную речь и манеры, Гревилл относился к ней с большим уважением. К тому же она была отличной поварихой, и Гревилл иногда устраивал небольшие ужины для избранных друзей, которые завидовали счастью своего небогатого приятеля, сумевшего, тем не менее, свить себе такое уютное гнездышко и содержать в нем столь прелестную пташку.

Но прятать такую красоту лишь для собственного наслаждения Гревиллу не удалось, да, может быть, у него и не было такой цели. В ту пору он заказал свой портрет у пользовавшегося неплохой репутацией художника Джорджа Ромни (1734–1802). Ромни был столь же плебейского происхождения, как и Эмма. Он родился в ланкаширской деревне, где его отец зарабатывал себе на жизнь ремеслом столяра-мебельщика. Ромни рано проявил свои художественные способности, однако, не получил должного образования и долго не мог пробиться в провинции, рано женившись и посадив себе на шею жену с сыном. Наконец, он решил перебраться в Лондон, без сожаления оставив семью в провинции. В столице он, опять-таки, не сумел наладить отношения с Королевской академией искусств и испытывал жесточайшую конкуренцию со стороны знаменитого Джошуа Рейнольдса, регулярно подставлявшего ему подножку. Ощущавший недостатки своего образования самородок был стеснителен, замкнут, мучился сознанием собственной неполноценности. Ромни с горячностью брался за исполнение заказа, но затем охладевал к работе и заканчивал холст лишь через длительное время. В результате многие из его моделей за это время погибали на дуэлях, умирали, фаворитки теряли любовь покровителей, дельцы разорялись и не могли оплатить готовый заказ. В конце концов художник добился известности в среде знати как портретист, но брал за свои работы чуть ли не вдвое меньше Рейнольдса. Среди поклонников Ромни был эрл Уорвик, порекомендовавший его сыну. Гревилл решил подзаработать, наняв живописца, дабы увековечить на холстах красоту Эммы, пребывавшую в ту пору в самом расцвете ее молодости, а затем с выгодой продать их. Художник пришел в восторг при виде молодой женщины, полностью соответствовавшей его понятиям об идеале красоты, способной наполняться различным содержанием, превращавшим ее в женщину с сотней лиц, от трогательной пряхи до героинь античных мифов. Его можно понять, если посмотреть галерею написанных им портретов. Как известно, одаренный живописец передает не только внешнее сходство, но и характер человека. Вряд ли вереница унылых добродетельных дам, вышедших из-под кисти Ромни, побуждала его на нечто большее, нежели добросовестное воспроизведение их черт и деталей праздничного туалета.

Ромни нашел в Эмме свою музу; отныне в течение двух или трех лет ее довольно монотонное существование в Паддингтоне расцвечивалось поездками в студию художника на Кэвендиш-сквер. Как известно, Гревилл придавал большое значение приличиям, и Эмма отправлялась на сеансы позирования в наемном экипаже, зачастую ее сопровождала миссис Кэдоган. Ромни писал лицо Эммы и первоначальные очертания фигуры; если персонаж был облачен в античную одежду, то складки одеяния и прочие подробности художник запечатлевал на полотне с другой модели. Эмма обладала известной одаренностью драматического выражения, жеста и позы. Она вдыхала жизнь в персонажи аллегорических или классических героинь, с легкостью изображая робость, ужас, высокомерие, нежность, невинность или чувственную страсть. В бренной плоти этой чаровницы было сокрыто множество образов, в которые Эмма с удовольствием перевоплощалась для художника. Она становилась то волшебницей Цирцеей, без малейшего сожаления превращавшей людей в свиней, то Кассандрой, из уст которой исходили самые зловещие прорицания, то безудержно веселящейся вакханкой[51]. Но есть и бытовые изображения Эммы, цветущей молодой женщины с глазами лани и лицом, от которого исходят свет и радость жизни. Всего художник создал около 60 изображений Эммы Харт, из них 25 — маслом, причем некоторые были написаны уже после ее отъезда из Англии на основании эскизов. Портреты Эммы принесли ей громкую известность в лондонском обществе. Самолюбию же Гревилла льстило, что он является единственным обладателем этой красавицы.

В положении содержанки Гревилла Эмма вела спокойную размеренную жизнь, которая, похоже, вполне устраивала ее. Любила ли она Гревилла? Судя по письмам, ее привязанность к нему была сильна. Позволительно ли провести параллель с молодой собачкой, безумно преданной своему хозяину (т. е. сэру Фэншо), но выброшенной им за ненадобностью и подобранной и обласканной другим человеком, к которому она теперь испытывает и благодарность, и стремление доказать свою верность? Возможно, подобные чувства владели и Эммой — благодарность, интимная привычка молодой здоровой женщины к своему партнеру и боязнь потерять обеспеченную жизнь для себя и матери. Кстати, сам Гревилл впоследствии писал о ней своему дяде, что она — единственная любовница, ложась с которой в постель, он «не испытывает ни малейшего неудобства — более чистой, более чудесной женщины просто не существует». Кстати, это высказывание несколько ослабляет позицию тех биографов Эммы, которые приписывали ей активные занятия проституцией.

Судя по ее письмам к Гревиллу, она пуще всего боялась чем-то не угодить ему и изо всех сил старалась загладить допущенные промахи. В июне 1784 года, пребывая на отдыхе для поправки здоровья на морском побережье в Чешире (у нее возникли проблемы с ее прекрасной белой кожей), она писала своему покровителю:

«Прошу, мой дорогой Гревилл, позвольте мне вернуться домой как можно быстрее, ибо сердце мое почти разбито разлукой с вами; действительно, я не испытываю ни удовольствия, ни счастья. Мне хотелось бы не думать о вас, но, если бы я была самой великой леди в мире, я не была бы счастлива вдали от вас, так что не давайте мне оставаться здесь долго… На самом деле, мой дорогой Гревилл, вы не знаете, как сильно я люблю вас, а ваше отношение ко мне было столь добрым…, так что не думайте о моих недостатках, Гревилл, подумайте о всем хорошем во мне, и вычеркните все плохое, все это ушло и погребено, дабы никогда не вернуться. Итак, до свидания, мой дорогой Гревилл, не думайте ни о ком, кроме меня, ибо все мои мысли только о вас, и молитвы о вас и о том, чтобы мы встретились вновь. Господь да благословит вас, и верьте мне.

Искренне и любяще ваша,

Эмма Харт».

Сохранилось и второе письмо из Чешира:

«Мой столь дорогой Гревилл, как тоскливо течет время до того, как я получаю весточку от вас; мне кажется, века минули с тех пор, как я получила сообщение от вас; действительно, я впала бы в печаль, если бы не вспоминала, при каких счастливых обстоятельствах мы расстались, чтобы встретиться вновь в десятикратном благоденствии. О Гревилл, когда я думаю о вашей любезности, вашей милой доброте, мое сердце исполнено такой благодарности, что не хватает слов выразить ее. Но я предвкушаю блаженство, к которому намерена стремиться, а именно, достичь спокойствия нрава и устойчивости ума, ибо на самом деле я столько думала о вашей милой доброте, когда вы были подвержены тяжелейшим испытаниям, что я хочу, я буду на самом деле, управлять собой и попытаюсь быть такой, как Гревилл. На самом деле я никогда не смогу быть такой, как он, но я буду делать все, что в моих силах для достижения сего, и уверена, что вы не пожелаете большего, и я воздам вам своим хорошим поведением».

Гревилл не спешил отвечать на поток ее писем, исполненных самых искренних чувств, и это молчание пугало ее.

«Можете ли вы, мой дорогой Гревилл, нет, вы не можете забыть свою Эмму. Хотя я всего несколько недель пребываю вдали от вас, мое сердце ни на одну минуту не покидало вас. Я всегда думаю о вас и почти могу вообразить, что вижу и слышу вас. Не помните ли вы, что обещали? Не помните ли вы, что вы сказали при расставании? — как вы будете счастливы увидеть меня вновь? О Гревилл, думайте обо мне с нежностью! Подумайте, как много счастливых дней, недель и лет — я надеюсь — мы можем еще провести».

На время отдыха Эмма забрала из Гавардена свою дочь и была несказанно рада ее обществу. Ребенок очень вырос, и мать занималась ее обшиванием, переделкой и латанием старой одежды. Тем не менее, отчетливо чувствуется, как между строк в этих письмах скользит неприкрытая тревога, что она надоест Гревиллу, и тот покинет ее. По-видимому, она уже уловила некоторые признаки охлаждения, и, надо сказать, женское чутье не подводило ее. Гревилл все-таки не оставлял амбиций сделать карьеру при дворе. Он с 1780 года служил лордом казначейства, с 1783 по 1784 — казначеем двора его королевского величества, в 1783 году был принят в Тайный совет и перед ним замаячила возможность занять должность вице-гофмейстера королевского двора. Известно, сколь лицемерные нравы царили при королевском дворе Великобритании, всячески насаждаемые и поддерживаемые добродетельной королевой Шарлоттой (что не помешало ее сыновьям вырасти отчаянными гуляками и распутниками). Друзья предупредили Гревилла, что ставшая широко известной его связь с Эммой может подорвать эти блестящие перспективы, и рассудительный любовник уже стал подумывать о том, как бы ему с наименьшими издержками для кошелька отделаться от прекрасной спутницы жизни.

Новый поворот в судьбе Эммы

В 1784 году в домик на Эджвеэр-роуд нанес визит дядя Гревилла со стороны матери, сэр Уильям Гамильтон (1734–1803). Он был потомком чрезвычайно знатного аристократа, но, как четвертому сыну в семье, ему не приходилось рассчитывать на обеспеченную жизнь. Однако молодой человек выгодно женился на богатой наследнице нескольких поместий в Уэльсе и, будучи близок к королю Георгу III, получил должность посла при неаполитанском дворе. Королевство обеих Сицилий[52] было самым крупным суверенным государством на Апеннинском полуострове, но небогатым и потрясающе отсталым с его дремучими феодальными порядками и совершенно бесправными крепостными. С точки зрения европейской политики оно считалось глухим захолустьем, так что обязанности посла были весьма необременительными: раз в десять дней отправлять в отечество отчет о продвижении в королевстве коммерческих интересов Великобритании и держать открытый дом для путешествующих английских аристократов. Отсюда у дипломата оставалась тьма времени для коллекционирования предметов античного искусства и занятий вулканологией. Средства на эти увлечения появились, когда после смерти тестя сэр Уильям унаследовал его поместья в Уэльсе. Посол и его супруга разделяли горячую любовь к музыке, постоянно устраивая концерты в своем дворце с участием известных музыкантов и певцов. Сам он играл на скрипке, а леди Кэтрин — на клавесине и пианино. Кстати, ее игру оценил как «чрезвычайно трогающую» юный Моцарт во время тура по Европе. Супруги прожили, невзирая на отсутствие детей, в мире и согласии три десятка лет, пока в 1782 году леди Кэтрин не отошла в мир иной. Надо сказать, сэр Уильям тяжело переживал ее кончину, сообщив в письме сестре, что «ужасная потеря полностью выбила меня из колеи. Я должен навеки восчувствовать утрату самой благожелательной, самой кроткой и добродетельной спутницы, которой когда-либо Господь благословил человека». Посол прибыл в Лондон из Неаполя, дабы предать погребению в родной земле забальзамированное тело супруги, и, естественно, не единожды навестил племянника. Он пришел в восторг от Эммы и в открытую заявил:

— Клянусь небесами, она более совершенна, чем любой предмет античного искусства.

Эмма, привыкшая, что друзья Гревилла сравнивали ее с античными скульптурами, тем не менее, была польщена данью, которую этот пожилой и умудренный жизненным опытом человек, знаток классического искусства, воздал ее красоте. Он обращался с ней с учтивой непринужденностью, и у них быстро завязалось нечто вроде шутливых приятельских отношений, сэр Уильям называл ее не иначе как «прекрасная чаевница с Эджвеэр-роуд», а она его — «Плиний-старший». В своих письмах с морского побережья она писала Гревиллу:

«Скажите ему, что после вас я люблю его более, чем кого-либо, и мне хотелось бы находиться подле него, чтобы одарить его поцелуем. Не обижайтесь, Гревилл, если бы я была с вами, я бы одарила вас тысячью, и вы могли бы принять столько, сколько захотели бы, ибо я жажду — хочу сказать, именно жажду, — увидеть вас».

Когда Эмма вернулась в Лондон, она застала своего благодетеля в весьма озабоченном состоянии. Гревилл не стал скрывать от нее, что его финансовые дела обстоят неважно, и ему уже не по карману содержать любовницу с матерью, тем более продолжать оплачивать ее уроки пения и музыки. Эмма пришла в ужас, ибо не ожидала, что стала источником финансовых затруднений для своего благодетеля. Она бросилась за советом к сэру Уильяму, который выслушал ее с большим сочувствием и предложил несколько необычный выход — не могла бы Эмма вместе с миссис Кэдоган на некоторое время воспользоваться его гостеприимством в Италии? Он с удовольствием примет их в своем палаццо, причем Эмме предоставится возможность совершенствовать свои певческие и музыкальные дарования у лучших преподавателей Италии. Как только Гревилл освободится от своих парламентских обязанностей, он приедет в Неаполь, где им уготованы места во главе английской диаспоры, а также почетных друзей королевской четы.

Эмме чрезвычайно понравился этот план, и она поделилась им с Гревиллом. Тот восхитился бескорыстностью дяди, с такой готовностью пришедшего ему на помощь. Эмме было неведомо, что родственники за ее спиной заключили между собой сделку. Гревилл решил жениться на восемнадцатилетней дочери лорда Миддлтона, чьи связи и приданое могли бы подтолкнуть его карьеру и повысить престиж в обществе. Племянник заметил, что 55-летний дядя был глубоко неравнодушен к Эмме и решил сплавить ему неудобную содержанку. Он хотел убить одним ударом двух зайцев, надеясь, что наличие такой любовницы удержит сэра Уильяма от вступления в законный брак, и он назначит Гревилла своим наследником. Сделка состоялась, в результате чего сэр Уильям составил завещание в пользу племянника, выделил деньги на уплату его долгов и отбыл в Неаполь с заверением, что по его прибытии к месту службы Эмма с матерью будут отправлены туда. Гревилл обеспечил за свой счет устройство дочери Эммы к супружеской чете Блэкбёрн из Манчестера для воспитания совместно с двумя их дочерьми.

Конечно, это была самая настоящая, умело замаскированная подлость. Эмма радовалась предстоящему путешествию, а Гревилл был избавлен от душераздирающих сцен и истерик, которые имели бы место, отправь он ее в отставку в Лондоне. К тому же это выглядело бы со стороны не совсем джентльменским поступком. Однако впоследствии отъезд Эммы выглядел бы таким образом, что она целенаправленно отправилась в Неаполь, дабы стать любовницей посла. Надо сказать, что сэр Уильям пошел на эту сделку не со спокойной душой. Уже вернувшись в Неаполь, когда образ Эммы несколько поблек в его памяти, и кратковременное увлечение ею показалось малозначительным эпизодом, достойным погребения в Лете, он запоздало попытался внушить племяннику, что проживание Эммы под его покровительством в Неаполе чревато для него большими осложнениями. Дядя был готов принять ее лишь на непродолжительное время, ибо если молодая женщина постоянно поселится в его резиденции, палаццо Сесса, это подпортит ему репутацию при королевском дворе и среди членов довольно большой английской колонии. Не исключено, что молодые аристократы, посещающие Неаполь как один из этапов Большого тура, не упустят возможности попытаться поиздеваться над пожилым послом и наставить ему рога. Независимо от того, преуспеют они в этой затее или нет, он будет чувствовать себя не в своей тарелке.

На это Гревилл отвечал, что Эмму можно поселить в небольшом доме на окраине Неаполя, где она будет вполне довольна своей жизнью.

«Выходить в свет ей самой не захочется. Что же касается молодых англичан, то тут страшиться нечего. Вы можете не сомневаться — существуй хотя малейший риск причинить вам неудобства такого рода, я бы ни за что не отпустил ее к вам… Пусть занимается музыкой, живописью, да чем угодно!.. С такими абсолютно добропорядочными девушками мне еще не приходилось встречаться. Она непосредственна и на редкость сообразительна. … она наделена естественным вкусом и добродушно воспринимает любые упреки».

Расписывая достоинства Эммы, Гревилл лишь как-то вскользь отметил, что «кровь, у нее, случается, играет»

В конце концов Гревиллу вроде бы удалось развеять некоторые сомнения, обуревавшие его дядю, и весной 1786 года Эмма вместе с матерью под надзором мистера Гэвина Гамильтона, археолога и художника, одного из дальних родственников сэра Уильяма, практически постоянно проживавшего в Риме, отправились в старой карете в дальнее путешествие и прибыли в Неаполь 26 апреля, в день ее рождения. Город потряс англичанку своим обилием красок, непривычных звуков, щедрым теплом и солнцем, красотой залива — впечатление не портили даже возвышавшиеся над городом мрачные древние стены замка Сант-Эльмо[53].

Уже с самого первого дня в Неаполе Эмма почуяла что-то неладное и тут же засела за письмо Гревиллу. Когда эта цветущая красавица появилась во дворце Сесса, ее неотразимое обаяние вновь пробудило в сердце сэра Уильяма чувство любви, которое грозило в его возрасте стать неистребимым. Он отложил все свои дела и занялся тем, чтобы она как можно быстрее смогла освоиться на новом месте.

«Мой дражайший Гревилл… Будучи разлученной с вами, я чувствую себя все более и более несчастной, и если моя смертельная гибель зависит от свидания с вами, я хочу и должна увидеть вас к концу лета, ибо жить без вас невозможно. Я люблю вас до такой степени, что нет никаких невзгод на земле, бедности, голода, холода, смерти, которые я не перенесла бы, пошла бы даже босиком в Шотландию, чтобы увидеть вас. Поэтому, мой дорогой Гревилл, если вы любите меня, ради меня приложите все усилия, чтобы прибыть сюда как можно скорее. Вы имеете в сэре Уильяме истинного друга, и он будет рад видеть вас и сделает все, чтобы вы были счастливы. Что касается меня, я стану всем, что вы только можете пожелать. Я считаю, что ни прекрасная лошадь, ни красивая карета, ни орава слуг, на спектакли, ни оперы не могут принести мне счастья. Сие зависит от вас, ибо в вашей власти сделать меня либо чрезвычайно счастливой, либо совсем горемычной. Гревилл, я уважаю сэра Уильяма, я очень высокого мнения о нем, как вашем дяде и друге. Но он никогда не станет для меня кем-то ближе, чем ваш дядя и мой искренний друг. Он никогда не сможет стать моим любовником».

Всего Эмма написала Гревиллу 14 писем, на которые не получила никакого ответа.

«Вы не представляете, сколь сэр Уильям добр ко мне. Он делает все, что может сделать меня счастливой. С тех пор как я прибыла сюда, он никогда не был на званых ужинах и действительно никогда не выпускает меня из виду. Он завтракает, обедает и ужинает и постоянно находится подле меня, не сводя глаз с моего лица. Я не могу шевельнуть ни рукой, ни ногой, чтобы он не счел сии жесты грациозными и прекрасными… Прошу прощения, но он очень влюблен в меня… Меня сие весьма печалит, ибо я не могу сделать его счастливым. Я могу быть учтивой, и я пытаюсь быть настолько милой по отношению к нему, как могу, но я принадлежу вам, Гревилл, и только вам я буду принадлежать, и никто не станет вашим наследником… Моим утешением остается полагаться на ваше обещание, и в сентябре или октябре я увижу вас. Но я совершенно несчастлива не получать весточки от вас — до сих пор никакого письма для меня, Гревилл! Но я должна запастись терпением. Каждый день с тех пор, как я приехала, у нас почти каждый день посетители, несколько друзей сэра Уильяма. Я очень нравлюсь всем; и бедный сэр Уильям безмерно счастлив, когда указывает им на мои достоинства. Весь день он только смотрит на меня и вздыхает… вы должны понять! В моем распоряжении карета сэра Уильяма, английская, с росписью и новыми ливреями, новым кучером и новым лакеем на запятках, и тому подобное… У меня очень хорошие покои из четырех комнат, … с видом на море. Сегодня впервые выплывает наша лодка, мы поедем на день или два в Казерту. Вчера я была в Позилипо. Думаю, сие есть очень красивое место».

Здесь следует сделать небольшое отступление чисто для пояснения. Казерта — небольшой городок, в котором располагался загородный дворец неаполитанского короля, некое подобие Версаля, но более в испанском духе. Дворец огромен — в нем около 1200 комнат — и наполнен произведениями искусства. При дворце имеется огромный парк. У сэра Уильяма был дом в Казерте, неподалеку от королевского дворца.

Позилипо — в настоящее время район Неаполя, небольшой полуостров в бухте, с давних времен место отдыха богатых римлян. Здесь находилась императорская вилла, которой пользовались владыки Рима от Августа до Адриана. У сэра Уильяма там была вилла, которую он впоследствии, по понятным причинам, назвал «Вилла Эмма».

Но продолжаем знакомиться с письмами Эммы.

«Сэр Уильям подарил мне камлотовую шаль, вроде моей старой. Знаю, вам понравится сие, и он подарил мне красивое платье, стоимостью 25 гиней (индийский узор на белом атласе), и несколько мелких вещиц от леди Гамильтон, и собирается для жаркой погоды купить мне несколько свободных муслиновых платьев, которые подвязывают кушаком, — они сшиты как турецкие платья, рукава сборчатые, перевязанные лентами и отделанные кружевом. Короче, он всегда придумывает, что бы ему подарить мне. Люди восторгаются моими английскими платьями. Но больше всего, Гревилл, мне нравится голубая шляпа. Сэр Уильям просто очарован ею. О, как он любит вас! Он сказал мне, что составил свое завещание и отказал вам все свое имущество. Я была счастлива за вас. Прошу, дорогой Гревилл, напишите мне, если у вас нужда в деньгах. Боюсь, я огорчаю вас. Но я уверена, сэр Уильям вышлет их вам, и я сказала ему, что он должен немного помочь вам для путешествия сюда, и он поцеловал меня. И у него на глазах навернулись слезы, и он сказал, я могу приказывать, что мне угодно, ибо он чрезвычайно любит нас обоих. О! как счастлива буду я, когда смогу еще раз увидеть вас, мой дорогой Гревилл. В вас заключено все, что есть дорогого для меня на земле, и надеюсь, что более счастливые времена вскоре возвратят вас ко мне, ибо я лучше бы умирала с голоду вместе с вами, чем жила без вас в величайшей роскоши мира.

Я прилагаю сие к тому, что написала вчера и отныне не осмелюсь более писать, ибо мои ум и сердце раздираются такими различными страстями, что я сойду с ума. Только, Гревилл, помните ваше обещание об октябре. Сэр Уильям говорит, что вы вообще никогда не упоминали о том, чтобы приехать в Неаполь. Но вы знаете, какие будет последствия, если вы не приедете ко мне. Утром у меня был разговор с сэром Уильямом, который свел меня с ума. Он говорит: нет, я не знаю, как понять сие. Но Гревилл, мой дорогой Гревилл, напишите, чтобы утешить меня. Но только помните, что никто больше не будет любить вас так, как

Ваша любящая и искренняя Эмма.

П. С.Прошу, Бога ради, напишите и приезжайте ко мне, ибо сэр Уильям не будет для меня кем-то иным, кроме вашего друга».

Но Гревилл не ответил ни на это письмо, ни на полтора десятка других По мере того, как шли недели и месяцы, осознание того, что ее предали, постепенно овладевало умом Эммы. Отправляя ее в Италию, Гревилл знал, что сэр Гамильтон хотел принять ее не как гостью, а как любовницу. То есть он передал ее дяде как порочное и низменное создание, которое будет точно также сожительствовать с другим мужчиной, как жила с ним. В конце концов пришло письмо от Гревилла, в котором он без дальнейших околичностей неприкрыто понуждал ее сожительствовать с дядей.

«Действительно, дорогой Гревилл, я живу в надежде увидеть вас, и если вы не приедете сюда, тогда я приеду в Англию самое позднее к Рождеству. Пусть это не огорчает вас, я вновь увижу вас в последний раз. Я нахожу жизнь невыносимой без вас. Мое сердце полностью разбито. Бога ради, Гревилл, напишите мне нечто утешительное. Я не знаю, что делать, я в таком состоянии, что не способна ни на что. У меня учителя языка, пения, музыки и тому подобного, но для чего мне сие? Если бы сие было для развлечения вас, я была бы счастлива. Касательно того, что вы пишете мне ублажать сэра Уильяма, я не буду отвечать вам. О, если бы вы знали, какую боль я испытываю, читая эти строки. Вы советуете мне… Ничто не может выразить мой гнев! Я вся в бешенстве! …Теперь с холодным равнодушием советовать мне сие! О, сие, наихудшее из всего! Но нет, я не буду негодовать. Если бы я была с вами, я убила бы вас и себя тоже. Ничто более не успокоит меня, кроме возвращения домой к вам. Если сего не случится, я не приму ничего иного. Я отправлюсь в Лондон, там пущусь во все тяжкие на стезе порока, пока не умру. Моя судьба суть предостережение молодым женщинам не стараться угодить всем. Когда вы заставили меня любить себя, вы сделали мне добро; вы покинули меня, и если наша связь должна закончиться, конец ее будет неистовым. О Гревилл, вы не можете, вы не должны бросить меня. Вы не решитесь на сие. Вы любите меня, в том я уверена; и я хочу сделать все в моих силах — а чего большего вы захотите? И я говорю сие в последний раз. Я больше не буду ни просить, ни умолять. Поступайте, как знаете.

П. С. Не в ваших интересах не угождать мне, ибо вы не ведаете, какой властью я обладаю здесь. Только я никогда не буду его любовницей. Если вы нанесете мне оскорбление, я заставлю его жениться на мне».

Эта угроза определенно должна была поколебать покой души Чарльза Гревилла, ибо такой исход его замысла ломал всю стратагему и разрушал надежду стать единственным наследником сэра Уильяма. Он рассчитывал, что в конце концов Эмма смирится с идеей беззаботной жизни под покровительством сэра Уильяма в прекрасной стране, но стать женой посла? Он не предполагал, что его скромная любовница метит так высоко. Но попав в общество, сначала даже ограниченное, она поняла, какую власть может обретать над сердцами мужчин.

Рождение жены посла

Сэр Уильям был не бескорыстным идеалистом, напротив, невзирая на свои художественные пристрастия, весьма даже приземленным человеком, никогда не упускавшим своей выгоды в торговле предметами высокого искусства. В молодости он отдал дань умеренному распутству, как и любой аристократ ХVIII века, затем счастливая семейная жизнь вполне удовлетворяла чувственную сторону его натуры. Конечно, посол не проявил особой щепетильности, согласившись на сделку с Гревиллом, хотя виноват в этом нечистоплотном поступке был более племянник, нежели его дядя, но далее во всех отношениях с Эммой он вел себя вполне пристойно. Пока она не соглашалась на его предложение, сэр Уильям, осознавая ее отчаянное положение, предложил ей обеспечить пожизненное содержание в 100 фунтов в год, независимо от того, будет она сожительствовать с ним или нет. Возможно, решающую роль сыграл его возраст (следует учесть, что в ту пору продолжительность жизни была намного короче) и ощущение того, что любовь к этой красавице — последний и ценнейший дар богов для него на земле. Поэтому он приложил все усилия к тому, чтобы сделать ее существование как можно более счастливым и беззаботным — и перед Рождеством 1786 года Эмма сдалась. Трудно сказать, что двигало ею — благодарность, нежелание покинуть эту спокойную пристань обеспеченной и интересной жизни, постепенно растущая привязанность к немолодому послу, тайная мысль отомстить Гревиллу, вполне возможно, все вместе взятое.

Сэр Уильям удесятерил свои усилия, чтобы обеспечить Эмме положение, достойное жены посла. Надо сказать, это далось ему не так просто, учитывая его официальный пост. Колония англичан в Неаполе была обширной, постоянно менявшейся из-за притока новых членов, совершавших образовательный Большой тур, и проникнутой самым махровым лицемерием. Ее наиболее влиятельные члены, возмущенные безнравственным поведением сэра Уильяма, повсюду открыто появлявшегося со своей любовницей, поначалу приложили все усилия к тому, чтобы добиться его отзыва с поста посла. Но, как уже было сказано выше, королевство обеих Сицилий все еще считалось политическими задворками Европы, и, по-видимому, в Лондоне сочли разумным не обращать особого внимания на моральный облик уже немолодого дипломата. Единственная (но очень существенная) неприятность для Эммы заключалась в том, что ее отказалась принимать при дворе жена короля Фердинанда IV (1759–1825) Мария-Каролина. Она была дочерью австрийской императрицы Марии-Терезии из династии Габсбургов, сестрой императора Иосифа II и французской королевы Марии-Антуанетты. Впитанное с молоком матери осознание превосходства голубой крови над всеми прочими человеческими достоинствами не позволяло ей принять при дворе женщину, состоявшую в незаконной связи даже со столь высокопоставленным дипломатом.

Но сэр Уильям не впал в уныние и кропотливо, по крупицам, создавал Эмме достойное положение в высшем обществе Неаполя и английской колонии. Первыми жертвами пали мужчины. Надо сказать, что отношение дворян к сексуальному вопросу в южной Италии было весьма своеобразным. Мужчинам давалась полная свобода в похождениях, более того, они не только могли, но и должны были вовсю распутничать, утверждая таким образом свое мужское эго и непревзойденную репутацию итальянского любовника. Женщинам же надлежало быть набожными хранительницами домашнего очага, от которого они имели право удаляться только в сопровождении членов семьи. Естественно, южный темперамент удержать в узде было трудно, и женщины-дворянки платили мужьям и отцам той же монетой, но не выходя за пределы семьи, изменяя согласно правилу трех «к»: «cugino, cognato, compare[54]».

Пребывание в Неаполе совпало с периодом высшего расцвета красоты Эммы, подчеркивавшейся исключительной добротой и мягкостью ее характера. Она совершенно обезоруживала мужчин, у которых язык не поворачивался сказать про нее что-то дурное. Поведение Эммы было образцом соблюдения приличий, осмотрительности и благоразумия. Уже через несколько недель после ее прибытия в Неаполь вокруг нее начал увиваться рой поклонников. Сэр Уильям сразу же по вечерам начал вывозить ее на прогулки в Королевский парк, украшенный фонтанами и тянувшийся вдоль реки Кьяйа, фланировать по аллеям которого считалось весьма престижным. Князья из старинных феодальных семейств Южной Италии и дворянчики рангом пониже не сводили с англичанки глаз, испускали вздохи, сравнимые с движением воздуха в кузнечных мехах, шепотом произносили пышные метафоры, возносящие дочь кузнеца на Олимп античных богов, словом, всячески изображали из себя пылких Ромео. Вскоре прогулками по парку дело уже не ограничивалось. Воздыхатели следовали за ней повсюду, присылали ей корзины цветов, носили за ней ее шаль и покорно, как верные псы, ждали у дверей, когда она соизволит покинуть это место. Эмма благосклонно терпела это поклонение, ибо ей нравилась их лесть и обожание, но она без промедления давала им понять, что в ее сердце есть место только для одного мужчины, каковым является сэр Уильям. Один из поклонников, набравшись смелости, спросил у нее, сколько любовников она имеет в Неаполе, за что и получил немедленную отповедь:

— Вы принимаете меня за итальянку, за которой ухаживают четыре-пять человек? Синьор, я — англичанка. У меня только один кавалер, и я привезла его с собой, — гордо отчеканила она, указывая на сэра Уильяма. От такой неожиданности опростоволосившийся поклонник лишился дара речи и лишь несколько придя в себя пробормотал, что она — una donna rara[55].

Постепенно Эмма завоевала и женщин своим добродушием, простотой и бесхитростностью. Дамы вскоре признали, что она не представляет собой угрозы ни местным нравам, ни их мужчинам, но, каково бы ни было ее положение подле посла, Эмма является просто достойной и доброй женщиной. И, если королева Мария-Каролина не желала видеть ее во дворце, то король Фердинанд IV, или, по-простонародному, «ré Nasone[56]», всячески старался выразить свое восхищение ею. Как-то лодка, в которой плыла Эмма, повстречалась с небольшим судном короля с оркестром на борту. Заметив Эмму, король приказал матросам подплыть поближе, а оркестру — исполнять музыку.

«Он снял шляпу и сидел, положив ее на колени, а когда повернул к берегу, поклонился и сказал, что для него грешно не говорить по-английски. Но он каждый день присутствует в моей свите на вилле или в опере».

Эмма очаровывала не только неаполитанскую знать, но и простонародье, и крестьян. В своем белом платье она казалась им матерью Божьей, подобной образу в церквях. Этому сходству поражались даже церковнослужители. Как-то два священника навестили сэра Уильяма, который накинул Эмме на голову шарф и попросил ее принять позу религиозного поклонения. Этот образ был настолько трогателен, что у священников на глазах навернулись слезы. Очень быстро распространилась молва о ее добром отношении к бедным, которое все более способствовало ее популярности.

Все путешественники того времени восторгались прекрасным обычаем обитателей Неаполя под названием dolce far niente[57], к которому так располагали благодатный климат и божественная природа юга Апеннинского полуострова. Похоже, подобное времяпрепровождение не было свойственно Эмме, ибо она у нее не было ни минуты свободного времени. Сэр Уильям не отказался от своего обещания обеспечить ей наилучшего преподавателя вокала, каковую репутацию в то время имел маэстро Гальвия. Одним пением дело не ограничилось, далее следовали уроки игры на фортепиано, итальянского языка и рисования, которые она находила «легкими как "абвгд"». Прекрасная Галатея радовала своего Пигмалиона, накрепко затверждая все уроки и совершенствуясь изо дня в день. Сэр Уильям писал Гревиллу:

«Наша дорогая Эмма становится с каждым днем все совершеннее, походка у нее теперь — не придерешься, и все ее любят. Обладая молодостью и красотой, она восхитительна!».

После того, как Эмма уступила сэру Уильяму, она переехала в его покои, а ее апартаменты отдали под классы для занятий. По указанию сэра Уильяма была оборудована специальная комната, где Эмма по два часа в день исполняла роль натурщицы для художников, желавших запечатлеть это создание, столь же совершенное, как классическая статуя. Слухи о прекрасной англичанке разошлись по мастерским с быстротой молнии, и из Рима потянулись преподаватели рисования, художники, скульпторы и даже эмалировщики. К августу 1787 года у сэра Уильяма уже имелось 11 портретов Эммы, но ему этого казалось мало. Ее профиль украшал даже камеи на кольцах и брошах, древнее искусство резьбы по многослойному камню, которым в совершенстве владели итальянцы. Помимо этого, у Эммы со временем образовался ряд светских обязанностей, которые она неукоснительно выполняла, и это растопило, наконец, даже сердца ее суровых соотечественниц из местной английской колонии.

Вечера отдавались развлечениям. Сэр Уильям часто устраивал приемы, на которых присутствовали сливки как итальянского, так и английского общества, а Эмма царила в роли неоспоримой королевы красоты. Не стоит забывать, что Неаполь в ту пору, невзирая на ужасающую отсталость юга, тем не менее, являлся одним из центров европейского Просвещения. Когда сэр Уильям, будучи отличным стрелком, уезжал на довольно длительное время, сопровождая короля в его охотничьих экспедициях, Эмма точно также продолжала держать открытый дом. Гостей поражало то, с каким достоинством, изяществом и совершенством она принимала гостей. Один из путешественников, впервые навестивший палаццо Сесса, был даже устрашен величественностью этой дамы с внешностью богини Юноны. По таким случаям хозяйка облачалась «в девственно белое платье, а волосы, все в локонах, ниспадали почти до пят».

В Неаполе у Эммы выявился еще один талант, начало которому, надо полагать, положили сеансы у Ромни, изображавшего ее в облике различных героинь. Она пристрастилась исполнять свои так называемые «позиции», которые нарекли «Галереей изваяний». Лучше всего их описал в своих путевых заметках «Итальянское путешествие» И.-В. Гете, посетивший Неаполь в 1787 году.

«Совершенно неповторимое зрелище! Она распускает волосы и, накинув на плечи несколько шалей, принимает такие разнообразные позы, делает столько жестов и так меняет выражение лица, что зритель буквально глазам своим не верит: только тысячи исполнителей могли бы воплотить на сцене ее движения и удивительные перевоплощения. Она то встает в полный рост, то опускается на колени, садится, отклоняется назад, напуская на себя то серьезное выражение, то грустное, игривое, страстное, покаянное, обольстительное, грозное, беспокойное — один образ сменяется другим без малейшей паузы. Она неподражаемо играет вуалью и владеет множеством способов превратить ее в головной убор. Старый рыцарь боготворит ее и восторгается ее искусством»

Другой современник повествует, как сэр Уильям, решил удивить некоего господина, только что приехавшего в Неаполь и ничего не слышавшего о ее знаменитых «позициях». Едва ужин закончился, Эмма безмолвно соскользнула со стула на ковер… Трудно было представить себе что-либо более классически прекрасное и в то же время завораживающее, нежели сия распростертая фигура.

Сэр Уильям бросился к окну с намерением приоткрыть штору и правильно распределить поток света, взволнованный же гость бросился к буфету за водой и принялся обильно спрыскивать лицо дамы, по его разумению, упавшей в глубокий обморок.

— Дорогой друг, — воскликнул сэр Уильям, — вы испортили одну из лучших сцен Эммы. Как нелепо все получилось!

Постепенно в памяти людей сгладился тот факт, что сэр Уильям и Эмма не были связаны узами церкви. Прошел даже слух, что они обвенчаны тайно, что тогда не было таким уж редким явлением в обществе. Сохранилось множество свидетельств светских триумфов Эммы, включая дипломатические рауты, прием по случаю захода в Неаполь голландского 64-пушечного фрегата, сначала в палаццо Сесса и ответный на борту корабля, и так далее. Немаловажны отзывы и о вокальном искусстве Эммы. Тут следует учесть, что Неаполь, наряду с Флоренцией и Венецией в ту пору был одним из трех признанных центров развития итальянской оперы. Причем, если в Венеции на первый план выдвигались требования к музыке оперы, во Флоренции — к тексту либретто, то неаполитанцы более всего ценили искусство вокала, в жертву которому приносилось все прочее. В результате опера имела невероятную популярность, а уличные мальчишки и торговцы съестным вовсю распевали арии из вчерашней премьеры в театре «Сан-Карло». Естественно, знатоков пения было хоть отбавляй, а потому отзывы о вокальном искусстве Эммы следует воспринимать самым серьезным образом. Она также стала завсегдатаем оперного театра, например, сохранилось ее описание посещения праздничного представления по случаю дня рождения испанского короля (близкого родственника неаполитанского монарха).

«На мне было прекраснейшее платье, сшитое специально для сей цели, поскольку моя ложа располагалась рядом с королевской. Платье было из пурпурного атласа, с белой нижней атласной же юбкой, отделанной крепом и блестками. Шляпа тоже очень миленькая, из Парижа, вся в белых перьях».

Настоящий успех выпал на долю Эммы, когда она с сэром Уильямом в составе королевской свиты отправились в увеселительное путешествие «к каблуку итальянского сапога». Во всех городках, где они останавливались, местная знать воздавала должное ее талантам и красоте. Князья королевской крови считали за честь беседовать с нею, а их супруги поздравляли посла с такой красивой и добросердечной женой. Теперь вечера, устраиваемые в палаццо Сесса, привлекали весь цвет общества. Как писала Эмма Гревиллу:

«У меня на днях было около четырех сотен гостей, иностранные послы с женами, все первые дамы света, люди из-за границы и местные, в комнатах места свободного не осталось».

Как уже было сказано, дрогнули даже чопорные английские леди. С ней подружились леди Элкоу и герцогиня Аргайл, видные персоны в лондонском свете, и их покровительство сыграло большую роль в том, чтобы сломать лед отчуждения и убрать предубеждения, все еще существовавшие в умах некоторых англичан, как проживавших в Неаполе, так и приезжавших туда. Личность Эммы была настолько интересной и возможность общения с ней столь соблазнительна, что, как подозревают историки, англичане охотно культивировали легенду о тайном браке, дабы не упустить возможность посетить палаццо Сесса и приложиться к ручке этой замечательной женщины. Сэр Уильям, прекрасно осознававший, какой бриллиант попал ему в руки, начал уже серьезно размышлять о законном браке с Эммой. Случилось так, что некоторое время он был болен, и именно Эмма своим ласковым и самоотверженным уходом поставила его на ноги. Гнев Эммы в отношении Гревилла со временем утих, она писала ему вежливые сдержанные письма, аккуратно осведомляя его об успехах в своей карьере, — надо полагать, не без задней мысли уязвить бывшего сожителя, ибо, безусловно, даже память о прежней любви не могла смягчить боль от его предательства.

Визит на родину

Итак, в 1791 году сэр Уильям в сопровождении Эммы отправился в Англию, не скрывая того, что главной целью поездки было получение у короля разрешения на вступление в брак с нею. Она жаждала законных уз, дабы укрепить свое положение при неаполитанском дворе, сблизиться с королевой и теми знатными дамами, которые все еще держались в стороне от посещения ее приемов. Почему немолодой, страдавший тяжким душевным заболеванием, король Георг III дал согласие на это супружество? Трудно сказать, но 6 сентября 1791 года священник одной из старейших церквей Лондона, Сейнт-Мэри-ле-Боу, сочетал Эмму и сэра Уильяма узами брака. В лондонском обществе новобрачную приняли с тайным скрежетом зубовным и весьма кисло отзывались об ее достоинствах, но волю короля осуждать было невозможно. Ложку дегтя в торжество Эммы подлила королева Шарлотта, так и не согласившаяся принять леди Гамильтон при дворе. Ее охотно поддержал ряд светских особ, причем их неприятие Эммы было, в первую очередь, основано на ее низком происхождении.

Лорд Фредерик-Огастес Бристль (1760–1844) открыто заявил:

— Будь она кто угодно, только не мисс Харт, к ней не могло бы быть ни малейших претензий, но как таковая, она неизменно вульгарна.

Нельзя сказать, что сам лорд был высокоморальной личностью, напротив, он был распутен, длительное время влюблен в фаворитку короля Фридриха-Вильгельма III Прусского, графиню Вильгельмину фон Лихтенау (дочь простого музыканта) и намеревался вступить с ней в брак. Когда король категорически отверг этот прожект, лорд задумал женить своего сына на побочной дочери короля и графини, ибо за девушкой давали хорошее приданое.

Папеньке вторила дочь лорда, леди Элизабет Фостер (1758–1824), изложив свое мнение в одном из писем:

«Да, конечно, нельзя отрицать, Эмма очень красива. Но в разговоре эта женщина при всем своем добродушии и даже такте совершенно неинтересна… Короче говоря, замечание лорда Бристля кажется мне справедливым».

Тут было бы нелишне привести некоторые подробности из биографии этой дамы. В молодости она вышла замуж и родила троих детей. Семейная жизнь не заладилась, и леди Элизабет добилась раздельного проживания с мужем. Вскоре она крепко, не разлей водой, подружилась с Джорджианой, герцогиней Девонширской (1757–1806), известной своим эксцентричным непредсказуемым поведением, а затем стала любовницей ее мужа. Жизнь этой троицы в стиле menage à trois продолжалась довольно долго. Элизабет родила от герцога двух дочерей; в конце концов, беспутный образ жизни свел в могилу Джорджиану, вскоре скончался бывший муж, и она смогла соединиться с герцогом в законном браке. Однако высокое происхождение служило хорошим прикрытием всех грехов, непростительных для дочери кузнеца.

Недовольство Гревилла и стенания родственников сэра Гамильтона остались за закрытыми дверями. В качестве мелкой мести племянник подсунул дяде счета за содержание побочной дочери Эммы в сумме 32 фунта 1 шиллингов и отказался впредь оплачивать их. Тем не менее, общество не могло не признать талант певицы и актерские способности Эммы. Директор Лондонской оперы предложил ей ангажемент с жалованьем 2 тысячи фунтов в год и долю в прибыли, но сэр Уильям ловко обратил это в шутку, заявив с милой улыбкой, что она подписала с ним ангажемент на всю жизнь. По-видимому, новобрачную не особенно заботил факт потери столь выгодного контракта, ибо она вновь начала общаться с человеком, для которого служила источником неиссякаемого вдохновения.

Ее приезд воскресил к жизни художника Ромни. Этот человек с чрезмерно чувствительной и легко ранимой душой пребывал в глубокой меланхолии, даже с оттенком некоторого психического нездоровья. Это болезненное состояние почти лишило его вдохновения, которое вернулось, когда в его мастерскую в сопровождении сэра Уильяма вошла Эмма, блистающая красотой и здоровьем, излучающая нежность и сочувствие. Она наполнила мастерскую солнечным светом и радостью жизни, вдохнув в художника небывалые силы. Эмма уверила живописца, что ей доставит несказанную радость позировать для него в любое время, которое ей удастся урвать от своих светских обязанностей. Ромни тут же засел за радостное письмо своему другу Хейли:

«В настоящее время и большую часть лета я буду занят написанием портретов сей божественной леди. Я не могу употребить иного эпитета, ибо считаю ее выше всей женской половины человечества. Я должен написать два ее портрета для принца Уэльского. Она спросила меня, не сочинил бы ты мое жизнеописание — я сказал ей, что ты уже приступил к сему труду; она же надеется, что тебе есть много что сказать о ней в сей книге, ибо гордится тем, что была моей натурщицей. Так что, видишь, я должен оставаться в Лондоне, пока она не покинет город.

Я начал ее изображения в виде Жанны д'Арк, Магдалины и вакханки для принца Уэльского; и я должен начать парный портрет к вакханке. Еще я должен написать портрет Констанции для Шекспировской галереи[58]».

В следующем письме он сообщал:

«…я начал ее портрет в качестве подарка ее матери. Он вышел очень удачным, ибо считается, что сие есть наилучшее изображение ее головы».

Но этот приезд Эммы в Лондон стал важным этапом в ее жизни не только потому, что она умножила творческое наследие Ромни и узаконила свое положение подле сэра Уильяма. Сословная спесь застила глаза столичным аристократам и не позволяла им справедливо оценить истинный потенциал этой простолюдинки. Эмма была отнюдь не глупа, домашнее образование, обеспеченное мужем, расширило диапазон ее познаний и интересов, а огромный темперамент, о котором вскользь упоминал дяде Чарльз Гревилл, требовал выхода в виде активной деятельности. Похоже, позирование художникам, занятия вокалом и «позиции» начали нагонять на Эмму скуку. Посетителей лондонских гостиных в ту пору занимали исключительно хитросплетения политических событий. Помимо непредсказуемой британской погоды, основной темой для разговоров стала политика, которой с равным рвением увлекались как мужчины, так и женщины. Уловив эту главенствующую тенденцию, жена посла решила, что она вполне может внести свой вклад в развитие событий в Европе, действуя в интересах своей недружелюбной родины.

Время великих потрясений

Леди Гамильтон вступила в новый период своей жизни, тем более, что в связи с великими потрясениями конца ХVIII века королевство обеих Сицилий перестало быть политическими задворками Европы и на равных вступило в противостояние основных игроков на политической сцене. Обретя статус законной жены посла Великобритании, Эмма без особого труда завоевала благосклонность королевы Марии-Каролины, которая быстро переросла в тесную дружбу. Однако эта милость королевы объясняется не столько достоинствами леди Гамильтон, сколько историческими обстоятельствами, заставившими отпрыска одной из самых высокородных и гордых своим происхождением династий Европы проявить неслыханную милость в отношении дочери деревенского кузнеца.

В отличие от своей любимой сестры, французской королевы Марии-Антуанетты, Мария-Каролина выделялась незаурядным умом и исключительным честолюбием. Она была тринадцатой дочерью австрийской императрицы Марии-Терезии и ее супруга Франца I, императора Священной Римской империи германской нации, ее восприемниками от купели стали не более и не менее как король Франции Людовик ХV и его жена Мария Лещинская. В детстве ей не раз доставалось от матери за строптивость и высокомерие, тем не менее, будущее показало, что она послушно следовала дельным советам своей многоопытной и мудрой мамаши, не в пример легкомысленной Марии-Антуанетте, в результате кончившей свою жизнь самым трагическим образом на плахе.

Первым крупным испытанием в жизни для эрцгерцогини Габсбург-Лотарингской стало замужество. Конечно же, она была с младых ногтей воспитана в сознании того, что принцесса есть не что иное, как династический товар, который полностью подчиняется воле купца, но уж такого пренебрежения своими интересами она не ожидала. За короля Фердинанда просватали старшую сестру девушки, принцессу Марию-Иозефу, но во время эпидемии оспы безжалостная смерть забрала ее в мир иной. Австрия же жаждала укрепить связи с испанской ветвью Бурбонов и предложила наследнику неаполитанской короны на выбор одну из двух сестер усопшей, либо Марию-Каролину, либо Марию-Амалию. Жребий отправиться на берег Средиземного моря выпал Марии-Каролине. Та проявила свою характерную строптивость, всячески отказываясь от оказанной ей чести под тем предлогом, что короли на неаполитанском троне невезучие. Естественно, никто ее слушать не стал, и в мае 1768 года высокородных отпрысков обвенчали.

Мария-Каролина нашла своего мужа чрезвычайно безобразным, ее также раздражал тот факт, что он считал себя красавцем и умником, но юная принцесса отважно заявила, что привыкнет к этому. Оценка молодой жены Фердинандом после первой ночи была еще более уничижительной: «Дрыхнет как убитая и потеет как свинья». Однако же хитрая женщина через некоторое время сумела завоевать благосклонность мужа, убедив его, что обожает охоту (любимое занятие Фердинанда), и что безумно влюблена в супруга. Она прекрасно усвоила ту истину, что первейшей задачей королевы является продолжение династии, и произвела на свет восемнадцать детей, из которых выжили семеро. Насколько ценилась смесь крови Габсбургов с Бурбонами, говорит тот факт, что ее дочери стали императрицей Австрией, королевами Франции, Испании, Сардинии и великой герцогиней Тосканской.

Фердинанд тяготился своими королевскими обязанностями и переложил все тяготы правления страной на Государственный совет. После рождения наследника мужского пола Мария-Каролина стала членом этого органа и потихоньку ловко захватила кормило власти в свои белые ручки, красотой которых чрезвычайно гордилась. Далее она принялась менять ориентацию внешней политики с происпанской на проавстрийскую. В первые годы правления королева, подобно матери и братьям, императору Иозефу и великому герцогу Тосканскому Леопольду, придерживалась идей просвещенного абсолютизма. Это принесло ей популярность у, так сказать, передовых кругов общества, сильно надеявшихся на обновление затхлой феодальной атмосферы в королевстве. При дворе были приняты ученые и деятели искусства. Признавая все возрастающую мощь Великобритании, королева постаралась заручиться ее поддержкой. Для реорганизации неаполитанского флота был приглашен англичанин Джон Актон, зарекомендовавший себя как главнокомандующий тосканского флота. Он быстро стал в Неаполе главнокомандующим армии и флота, министром финансов и, в конце концов, премьер-министром. Как нам уже известно, особым фавором короля и королевы пользовался и сэр Уильям Гамильтон.

Все прогрессивные устремления королевы закончились, как только грянула французская революция. Мария-Каролина сначала еще смотрела сквозь пальцы на деятельность местных якобинцев, но после казни сестры Марии-Антуанетты и ее мужа превратилась в заклятого врага всего, что попахивало революционным духом. Надо сказать, что идеи республиканской свободы нашли свой путь и в это отсталое королевство, чему немало способствовала деятельность посла Франции Гарата. Кстати, этим идеям не остались чужды и кое-какие представители местной знати. Предводители якобинцев были арестованы и безжалостно брошены в тюрьму, где и сгнили бы, если бы позднее Марию-Каролину не заставили освободить их как акт милости под угрозой волнений их сторонников. По мере того, как укреплялось намерение Французской республики нести революционный дух в другие страны для освобождения их от оков монархии, королева все более ясно осознавала, что лишь союз с Великобританией поможет ей уберечь страну от расползания революционной заразы.

Дипломаты в юбках

В 1793 году она без особого труда убедила мужа заключить агрессивный военный пакт с Великобританией. Отсюда столь важна стала для нее тесная дружба с четой Гамильтон. Эмма ежедневно проводила в обществе королевы два-три часа либо во дворце, либо катаясь в карете по улицам Неаполя. Она осуществляла посредническую связь с английским двором через Гревилла, который был, напоминаем, вице-гофмейстером короля Георга III и членом Тайного совета. Все сведения передавались напрямую, без особого возбуждения подозрений профранцузской партии. Внешне эта слишком тесная дружба имела в глазах неаполитанцев столь предосудительный оттенок, что по столице начали ходить слухи о лесбийских наклонностях обеих женщин. Тем не менее, теперь знатные англичанки уже не хмурились при упоминании имени Эммы, а стремились воспользоваться гостеприимством во дворце Сесса, где к обеду садились за стол по пятьдесят человек, а на вечерах собиралось по три-четыре сотни гостей.

Чета Гамильтонов пользовалась несомненным фавором при дворе. Каждый день они в двенадцать часов обедали в королевском дворце; вечером, если не принимали в своем палаццо, развлекались на семейных вечерах у монархов в их личных покоях. В своем письме от 2 июня 1793 года Эмма сообщала:

«Вчера король и я в течение трех часов пели дуэты. Это было совсем неплохо, ибо он поет как король».

Когда сэр Уильям заболел, и жена преданно ухаживала за ним, королева по нескольку раз в день присылала справиться о здоровье посла, предлагая Эмме свою помощь в выхаживании больного. После того как дело пошло на поправку, королевская чета предоставила в распоряжение Гамильтонов свой летний дворец в Казерте, дабы посол смог сменить обстановку на время окончательного выздоровления.

Став фавориткой королевы, Эмма ухитрилась не возбудить ревности знатных дам неаполитанского двора. Во время официальных приемов она никак не подчеркивала свое особое положение, хотя буквально за час до этого развлекалась в семейном кругу монархов. До поры до времени ей удавалось не возбуждать ненависти политических партий, включая даже якобинцев, люто ненавидевших англичан как заклятых врагов всяческого свободомыслия. Эмма очень гордилась тем, что теперь занялась политикой. В своих письмах Гревиллу она всячески восхваляла Марию-Каролину и ее преданность Великобритании, надеясь, что все это будет напрямую передано королю.

«Если бы вы могли знать ее как я, как бы вы обожали ее! Ибо она — первейшая женщина в мире. Ее таланты превосходят дарования любой женщины в сем мире; и сердце ее есть самое превосходное, доброе и прямое. Вы скажете, сие мнение есть от того, что мы такие подруги, и я сужу предвзято; но спросите любого, кто знает ее. Она любит Англию и предана нашему министерству, желая продолжения войны как единственного средства покончить с этим ужасным французским консулом».

Королева полностью доверяла осмотрительности жены посла и несколько раз передавала ей секретные депеши, содержавшие частную информацию о политических интригах Франции с европейскими державами, дабы Эмма могла показать их сэру Уильяму для уведомления своего правительства. Пикантность ситуации заключалась в том, что это происходило раньше, чем бумаги попадали в руки короля, которому и были предназначены. Вот что писала Мария-Каролина в записочке, прилагаемой к шифрованному письму из Испании:

«Я только прошу его[59]не скомпрометировать меня и вернуть бумагу до двенадцати часов, чтобы она попала в руки королю».

Среди историков нет единого мнения относительно точного содержания данного письма. Предполагается, что в нем сообщалось о намерении короля Испании вступить в союз с французами. Столь раннее предупреждение об этом дало возможность британскому министерству немедленно отдать приказ командующему средиземноморской флотилией сэру Джону Джарвису нанести удар по испанскому флоту, что и произошло 14 февраля 1797 года у португальского мыса Сен-Винсен. Кстати, в этом сражении отличился коммодор Горацио Нельсон, в награду произведенный в рыцари ордена Бани, одно из высших отличий Великобритании. Он также всегда твердо верил в то, что известие о союзе испанского короля с Францией впервые попало в Англию при содействии леди Гамильтон. Как бы то ни было, особое положение Эммы позволяло ей обеспечить себе прямой доступ к важной информации, и она прекрасно осознавала значимость своей персоны. Это подтверждается ее торопливым письмом к Гревиллу от 21 сентября 1796 года:

«У нас нет времени писать вам, ибо мы уже три дня и три ночи готовим для отсылки с сим курьером важные письма для нашего правительства. Оно должно быть благодарно сэру Уильяму и в особенности мне, поскольку мое положение при дворе совершенно исключительное, какового не удавалось достичь еще ни одной особе. Но благодарности не дождешься, а благородными порывами я уже сыта по горло».

В 1793 году в Неаполь прибыл 64-пушечный корабль «Агамемнон» под командованием 34-летнего офицера Горацио Нельсона. Об ту пору он был известен лишь в адмиралтействе как один из наиболее отважных и многообещающих командиров военно-морского флота. Визит прошел по обычному протоколу: командир «Агамемнона» засвидетельствовал почтение послу в его палаццо Сесса, причем опытный дипломат сумел оценить большой потенциал, скрывавшийся в этом молодом, невысоком[60], с виду невзрачном моряке.

Визит будущего героя

Нельсон, шестой отпрыск многодетного небогатого священника из Норфолка, поступил во флот в возрасте 12 лет и в полной мере испытал на собственной шкуре тяжкое бремя морской службы, столь чреватой бесчисленными опасностями. Географически диапазон его плаваний охватывал как Новый, так и Старый Свет, простираясь от Арктики (англичане пытались найти проход в Индию в районе Северного полюса) до островов в Карибском море. Притом здоровье у него было неважное, он сильно страдал от морской качки, да еще нахватал тропических болезней. Укреплению его самочувствия ничуть не способствовала отвратительная провизия, которую поставляли на суда вороватые подрядчики Адмиралтейства: солонина десятилетней давности, источенные червями сухари, прогорклое масло и протухшая вода. Однако, похоже, все это было ему нипочем, и, отлежавшись от очередного приступа лихорадки, Нельсон вновь отправлялся в море, ибо жажда неувядаемой славы заставляла забыть все невзгоды. Он обладал всеми чертами истинного моряка, сквернословил, резал правду-матку начальству и был отцом для подчиненных. Между выполнением различных заданий в самых чужедальних местах он даже ухитрился жениться на Подветренных островах на молодой вдове Фрэнсис Нисбет, матери пятилетнего сына. Похоже, решающую роль в этом браке сыграли не нежные чувства, а тот факт, что невеста была единственной наследницей дяди, богатого негоцианта (кстати, надежды на солидное приданое не оправдались). Во всяком случае, среди сослуживцев Нельсона ходили слухи, что его суженая обладает лишь двумя достоинствами: прекрасным цветом лица и выдающимся отсутствием разумения.

Если сэр Уильям почувствовал в этом неказистом офицере все задатки будущего героя разгрома французов на море, то для Эммы он не отличался ничем особым от прочих капитанов кораблей, иногда бросавших якорь в Неаполитанском заливе. Во всяком случае, в ее переписке того периода Нельсон не упомянут ни единым словом. Тем не менее, он был принят в палаццо Сесса и затем в королевском дворце со всем радушием и почестями, подобавшими командиру военного судна державы, на защиту которой королевская чета возлагала большие надежды. Эмма даже нашла время показать Неаполь пасынку Нельсона Джошиа Нисбету, который служил на «Агамемноне» под началом отчима. Нельсон сообщил об этом своей жене:

«Леди Гамильтон исключительно внимательна и добра к Джошиа: она показала ему Неаполь. Столь юная дама с изысканными манерами делает честь краям, где она выросла».

В течение последующих пяти лет чета Гамильтонов неоднократно встречала имя Нельсона, сопровождаемое восхвалениями его отваги и дерзости. Но он еще не достиг той славы, которая обессмертила его имя позднее, в воображении современников всех затмевал военный гений Наполеона Бонапарта. Французская армия неумолимо двигалась по Апеннинскому полуострову в направлении королевства обеих Сицилий. Одна за другой возникали франкофонские и якобинские республики (Лигурийская, Цизальпинская и Римская). Движимое чувством коллективизма и верности монархической идее, Неаполитанское королевство также послало 30-тысячную армию на помощь первой антифранцузской коалиции. Неаполитанцы были тут же разбиты вместе со своими союзниками и, согласно Парижскому мирному договору от октября 1796 года, королевство обязывалось сохранять нейтралитет и закрыть порты для судов антифранцузской коалиции. Однако весной 1798 года было получено сообщение о движении французского флота для атаки на Сицилию и Неаполь, так что единственным спасением мог стать только английский флот.

Эмма приходит на помощь

Именно леди Гамильтон обратилась к правительству Великобритании за помощью. Она написала умоляющее письмо адмиралу Джарвису, графу Сен-Винсену, главнокомандующему Средиземноморской флотилией, где самыми яркими красками изобразила исключительную опасность, угрожавшую неаполитанскому двору, и заклинала его прислать флот для спасения королевской семьи. Адмирал отозвался на этот крик о помощи в лучшей рыцарской традиции, галантно адресовав ответ «покровительнице британского флота» и известив ее, что для спасения их королевских высочеств направляет «рыцаря несравненной доблести», каковым являлся контр-адмирал Горацио Нельсон.

За прошедшие пять лет жизнь в постоянных сражениях сильно потрепала моряка. Он получил ранение глаза и, хотя никогда не носил повязки, как это часто приписывается ему, но видел им очень плохо. При попытке взять штурмом город Санта-Крус на Канарских островах ему картечью раздробило локоть правой руки, которую пришлось ампутировать. Но эти невзгоды никак не охладили его боевой пыл. Нельсон черной ненавистью ненавидел французов, о чем не стеснялся упоминать в своей переписке по всякому поводу и без оного.

«Право, при одном упоминании французского имени у меня кровь закипает в жилах… Я настолько не люблю французов, что, кажется, впитал сию ненависть с молоком матери».

В момент обращения леди Гамильтон за помощью Нельсон во главе эскадры из тринадцати 74-пушечных кораблей и трех фрегатов бороздил Средиземное море в поисках французского флота. По имевшимся разведывательным данным, в Тулоне и Марселе сосредотачивались крупные экспедиционные силы под командованием генерала Бонапарта. Куда будут направлены эти силы на боевых и транспортных судах, было неизвестно, но одним из вариантов считалось королевство обеих Сицилий. Поэтому Нельсон отправил сэру Уильяму и его супруге письма, заверявшие их в том, что он будет защищать королевство со всеми свойственными его подчиненным отвагой и напором. Однако ему никак не удавалось напасть на след французской флотилии, его корабли регулярно попадали в шторм, так что возникла насущная потребность загрузить суда провизией и пресной водой на Сицилии, в порту города Сиракузы. Однако же это вступало в прямое противоречие с условиями Парижского договора, и Нельсон отправил капитана Траубриджа в Неаполь испросить у Фердинанда формальное разрешение на эту операцию.

Сложилась именно та ситуация, на основе которой леди Гамильтон позднее основывала свои притязания на пенсию от правительства Великобритании, и на которую ссылался Нельсон в своем известном дополнении к завещанию, ходатайствуя о признании нацией великих патриотических заслуг Эммы. В данном случае леди Гамильтон пустила в ход все свое влияние на королеву Марию-Каролину, дабы корабли Нельсона смогли заправиться в портах Сиракузы и других сицилийских городов. Трусоватый Фердинанд явно боялся гнева Наполеона, но его более здравомыслящая супруга прекрасно понимала, что может уповать единственно на победу Нельсона над французским флотом. В случае же его поражения ничто не могло спасти королевство либо от революции, либо от мести Наполеона. Так что для леди Гамильтон не составило особого труда быстро получить для Нельсона разрешение на выполнение того, что он считал необходимым для своего успеха.

Уверенность Нельсона в важности этой услуги не подвергается никакому сомнению. Впоследствии, за несколько часов до своей смерти, он писал, находясь на борту флагмана «Виктория»:

«Британская эскадра под моим командованием никогда не смогла бы возвратиться второй раз в Египет, если бы не влияние леди Гамильтон на королеву неаполитанскую, которая написала письма губернатору Сиракузы, обязывая его снабдить флотилию всем необходимым, если она зайдет в любой порт Сицилии. Мы зашли в Сиракузы, получили все требуемое, отплыли в Египет и сокрушили французский флот».

Снабдив свою флотилию всем необходимым, Нельсон в конце концов обнаружил французские корабли в бухте при египетской крепости Абукир и в битве на Ниле 1 августа 1798 года разгромил вражеский флот. Известие об этой победе было с радостью встречено в Европе всеми участниками антифранцузской коалиции, но в королевстве обеих Сицилий ликование сторонников монархии и проанглийской партии не поддавалось никакому описанию. Местные же якобинцы явно приуныли и притихли. У обычно выдержанной королевы от радости случился истерический приступ. Эмма, привыкшая театрально оформлять свои действия, разъезжала по улицам Неаполя в открытом экипаже, сидя между двумя офицерами, доставившими сообщение о поражении французов. Вокруг ее лба красовалась лента, на которой надпись из золотых букв гласила: «Нельсон и победа!». В честь разгрома врага вечером в палаццо Сесса устроили иллюминацию из 3 тысяч свечей. Но самая душещипательная сцена разыгралась на борту адмиральского флагмана «Передовой», когда он триумфально зашел в порт Неаполя. Шлюпки с Гамильтонами и королевской четой подплыли к кораблю. Леди Эмма первой взлетела по трапу, заключила героя в свои объятия, в экстазе воскликнула:

— О Боже, возможно ли это! — и упала в обморок. Все это Нельсон описал в письме к жене:

«Вскоре весь Неаполь называл меня "Nostro Liberatore”[61]… На каждом углу кричат "Vittoria!”, “Viva Nelson!”[62]. Надеюсь, когда-нибудь у меня представится приятная возможность представить тебя леди Гамильтон. Сие есть одна из самых замечательных женщин на свете. Мало кто может с ней сравниться; она делает честь своему полу».

Адмирал был слаб от ран и приступов лихорадки, и Гамильтоны настояли, чтобы он поселился в палаццо Сесса. Его разместили в просторном покое с видом на залив. Эмма начала преданно ухаживать за ним, одновременно занимаясь грандиозными приготовлениями к празднованию сорокалетия Нельсона. На прием были приглашены капитаны всех английских судов, стоявших на рейде Неаполя, причем им предлагалось взять с собой всех офицеров и мичманов, свободных от службы. Празднество состоялось 29 сентября 1798 года. На обед у сэра Уильяма было приглашено 80 человек, на бал явилось 1740, на ужин — 800 человек. Стол был сервирован с исключительной изысканностью, на каждом столовом приборе красовалась надпись «Г. Н. Во славу 1 августа».

Нельсон был неравнодушен к женским чарам, совершенно естественная черта для моряка, постоянно находившегося в походах. Широко известен его роман с оперной певицей из Ливорно Аделаидой Коррелья. Он даже заказал для нее у местного художника свой портрет-миниатюру и, будучи человеком довольно прижимистым, тем не менее, посылал ей деньги через английского купца и уполномоченного адмиралтейства в Ливорно. Конечно, чувственная красота, простота обхождения леди Гамильтон и ее склонность к бурному проявлению эмоций произвели сильное впечатление на непритязательного моряка, не привыкшего к рафинированному обществу.

Трудно сказать, каковы были чувства леди Гамильтон в отношении героя в начале их знакомства. Следует напомнить, что сэр Уильям в ту пору уже был немолодым и хворым человеком. Безусловно, Эмма любила мужа, но эта привязанность была лишена глубокой страсти. По ее собственному признанию, «он мне лучший муж-товарищ…, хотела бы сказать "отец", но в то же время какое счастье и благословение было бы иметь детей». Ей исполнилось уже тридцать три года, она начала полнеть, что заметно по ее портрету в виде Ариадны кисти Виже-Лебрён, но, по свидетельству современника, «лицо ее действительно прекрасно… Она являет собой какое-то совершенно невиданное сочетание: сама естественность и в то же время само искусство». Когда Эмма ухаживала за больным Нельсоном, ей было лестно, что этот герой поверял ей свои чувства, изливал все наболевшее на сердце, ибо видел в ней глубокое понимание и отзывчивость, которых не находил в жене. Чувствовать уважительное отношение и даже преклонение со стороны героя было чрезвычайно соблазнительно для женщины с прошлым Эммы, дочери кузнеца.

Поражение французского флота взбодрило воинственный дух неаполитанцев и укрепило положение королевской четы. По требованию Марии-Каролины и настоянию сэра Гамильтона, поддерживаемого Нельсоном, Парижский договор с Францией был расторгнут, французский посол Гарат выслан, сформирована армия из 70 тысяч человек под командованием австрийского генерала Мака с целью восстановления власти папы в Папской области (ставшей после оккупации французами Римской республикой). 23 октября 1798 года неаполитанские силы вошли в Рим как завоеватели, но долго не продержались. Уже 14 декабря наступление французов вынудило их сначала отступить, а затем спасаться бегством.

Спасательная операция

Возникла угроза столкновения наступающих французов с местным плебсом, который давно требовал выступить против безбожной Франции. Король, будучи не в силах организовать отпор, решил тайно бежать в Палермо на Сицилию. Под покровом ночи леди Гамильтон, рисковавшей быть растерзанной разъяренной толпой, удалось переправить драгоценности короны, казну и большую монаршую семью (включая новорожденную дочку наследного принца) с огромным штатом на флагман Нельсона «Передовой». Сэр Уильям занимался отправкой лучших картин из своего собрания и коллекции из 2 000 античных ваз на английском корабле «Колосс».

23 декабря, после некоторой задержки ввиду ожидавшегося шторма, перегруженные корабли, на которых царил невиданный беспорядок, взяли курс на Палермо. Налетела ужасающая буря, по признанию Нельсона, он сам не мог припомнить, «чтобы так задувало». Сэр Уильям, человек далеко не робкого десятка, засел в каюте с заряженными пистолетами в обеих руках, обещая спустить курки, как только корабль начнет тонуть, дабы не умирать, глотая соленую воду. Леди Гамильтон вновь проявила себя безупречно: она ухаживала за больными, отдала королевской семье свои постельные принадлежности, сама отказавшись ложиться спать. Она нянчила шестилетнего принца Альберта, бившегося в конвульсиях, мальчик умер на ее руках на другой день. Утром 26 декабря «Передовой» вошел в бухту Палермо, на которую падал снег. Семья расположилась в заброшенном дворце, почти пустом и холодном, где не закрывались ни окна, ни двери. Впрочем, это совершенно не обескуражило короля, ибо в здешних местах была прекрасная охота.

Именно во время пребывания в Палермо любовь Нельсона к леди Гамильтон превратилась в сущую манию. Материнская забота вкупе с ее чувственностью, долгое время подавляемой, теперь излилась на него полным потоком. Сэр Уильям, которого постоянно донимали хвори, окончательно слег после того, как судно с его драгоценной коллекцией потерпело крушение неподалеку от Сицилии. Эмма и Нельсон теперь везде появлялись вместе. Правда, адмирал чрезвычайно встревожился, когда узнал, что к нему собирается приехать супруга. Он немедленно послал ей письмо, в котором настоятельно уговаривал жену отказаться от затеи свидеться с бродягой-моряком:

«…не имеющим возможности уделить ей и сотой доли заслуженного ею внимания. Если ты все же приедешь, мне останется только одно: спустить флаг и отправить тебя обратно, ибо ни в Неаполе, ни в Палермо нормального дома я устроить решительно не могу. Вдали от Англии меня удерживают исключительно государственные интересы, и если я буду иметь удовольствие видеть, как их сицилийские величества благополучно вернулись на трон, то, весьма вероятно, летом появлюсь дома. Добрый сэр Уильям, леди Гамильтон и я — главные механизмы, удерживающие страну на плаву. И лишь справившись со своим делом, мы все сможем двинуться домой».

Тем временем революционная партия в Неаполе взяла бразды правления в свои руки и совместно со вступившими в королевство французами образовала так называемую Партенопейскую республику, в честь древнегреческого города, некогда существовавшего у подножия Везувия. Не вдаваясь в подробности довольно своеобразной истории ее существования, скажем только, что она потерпела поражение, французы были разбиты и сдались на милость победителя при условии предоставления возможности вернуться домой. Однако их вместе с местными сторонниками республики подвергли жестоким преследованиям. Все это совершалось при непосредственном участии сил Нельсона, которому британское правительство предоставило полную свободу действий. Вместе с ним в Неаполь отправились сэр Уильям и его супруга в качестве переводчицы и представителя королевы. Вернувшийся в Неаполь король Фердинанд также наделил адмирала всеми полномочиями по подавлению сопротивления мятежников. Оставшаяся в Палермо королева, которую Наполеон Бонапарт называл «единственным мужчиной в Неаполе», не испытывала никакого сострадания к бунтовщикам, среди которых, кстати, было немало знатных людей и женщин:

«Бунтовщики слагают оружие и сдаются на милость короля. Далее, как мне кажется, надо примерно, самым суровым образом покарать некоторых предводителей… Для женщин, принимавших активное участие в бунте, исключения делать не следует: они не заслуживают снисхождения… Такова печальная необходимость, ибо в противном случае королю и шести месяцев не удастся управлять страной в мире и покое… Ну и наконец, дорогая миледи, я советую лорду Нельсону действовать к Неаполе так, как если бы он находился в каком-нибудь ирландском городе, население которого тоже вздумало бунтовать… Короче говоря, я советую вам, миледи, проявить величайшую твердость».

Заработал суд, и казни неаполитанских патриотов растянулись на недели и даже месяцы. Апогеем стало повешение на фок-мачте корабля «Минерва» неаполитанского адмирала, аристократа Франческо Караччоло. Невзирая на эти кровавые события, 1 августа 1799 года в Неаполе был устроен пышный праздник с иллюминацией и театрализованным представлением, дабы отметить годовщину победы Нельсона при Абукире. Король Фердинанд за услуги, оказанные его стране в подавлении мятежа, пожаловал ему титул герцога Бронтé[63], происходивший от названия городка в провинции Катания. Титул сопровождался поднесением меча с эфесом, инкрустированным бриллиантами, некогда принадлежавшим Людовику ХIV, и дарованием поместья в 30 тысяч акров. С тех пор адмирал взял за правило подписываться фамилией «Нельсон-и-Бронте».

Прощание с Неаполем

Чета Гамильтонов также получила вознаграждения. Королева лично надела на шею леди Эммы массивную золотую цепь, инкрустированную бриллиантами, с миниатюрным портретом Марии-Каролины, окруженным словами «Eterna Gratitudine»[64], выложенными из бриллиантов и драгоценных камней. Через несколько дней она прислала две кареты, набитые роскошными платьями огромной цены, и портрет короля Фердинанда, обрамленный бриллиантами. Сэр Уильям также удостоился ценных подарков от монаршей четы в попытке хоть как-то компенсировать его потери, ибо палаццо Сесса и дом в Казерте были разграблены. Собственно говоря, это были подарки, полагавшиеся, согласно старому обычаю, послам при отъезде на родину — сэра Гамильтона отзывали с его поста. Это было ожидаемо — мучимый многочисленными хворями, он уже давно просил у правительства разрешения отправиться в отечество, ибо исполнять обязанности посла в это беспокойное время ему становилось вся труднее. Такая перспектива не радовала его жену — Эмма привыкла находиться в центре внимания, к тому же у нее развились весьма дорогостоящие пристрастия: она увлеченно играла в карты по очень высоким ставкам, оставляя за столом иногда до пятисот фунтов за один вечер. Сэр Уильям время от времени предостерегал жену, как бы она не осталась после его смерти нищей. Возвращаться в отечество пришлось и Нельсону — командующий Средиземноморским флотом лорд Кейт был чрезвычайно недоволен его своевольным поведением. В частности, когда адмирал получил приказ выделить часть кораблей, находившихся в Неаполе, для защиты острова Минорка, то не стал его выполнять, считая, что «лучше сохранить Неаполитанское королевство и рискнуть Миноркой, чем сохранить Минорку и рискнуть королевством». Офицеры роптали, что Нельсоном теперь командует леди Гамильтон.

Перед возвращением в Англию Гамильтоны вместе с Нельсоном совершили небольшое путешествие к острову Мальта. Для влюбленного по уши адмирала это плавание стало знаменательным — именно в период посещения Мальты леди Эмма забеременела. Это событие до конца жизни адмирала укрепило их союз, грешный в глазах света, но для них — нерушимое единение души и тела. Еще в 1798 году Наполеон при переходе в Египет захватил Мальту, но английская флотилия блокировала французов на острове. В том же году российский император Павел I был избран великим магистром религиозно-духовного ордена Святого Иоанна и объявил остров российской губернией. Он пожаловал леди Гамильтон звание Дамы Малого креста, что давало ей право носить прелестный мальтийский крестик с красной финифтью, каковым она пользовалась с большим удовольствием.

Пришла пора покидать Палермо, ибо лорд Кейт, возмущенный «партизанским поведением» Нельсона, решительно заявил:

— Леди Гамильтон слишком долго командовала нашим флотом!

Однако королева, у которой бесповоротно испортились отношения с мужем, решила отправиться с детьми в Вену к дочери-императрице и пожелала, чтобы до Ливорно ее сопровождал Нельсон. По прибытии в этот порт Мария-Каролина окончательно простилась со своими спутниками и раздала прощальные подарки: леди Гамильтон получила бриллиантовое ожерелье и серебряный медальон с локонами королевских детей, сэр Уильям — золотую табакерку, адмирал — зеленый медальон с финифтью, усеянный по краям серебряными якорями.

После расставания с королевой лорд Нельсон и чета Гамильтон продолжили свой путь по суше. Через Флоренцию они добрались до Анконы, оттуда, на австрийском судне — до Триеста. Путешествие превратилось в сплошной триумф Нельсона, ибо подоспела вторая годовщина сражения при Абукире и в городах, расположенных по маршруту следования, были несказанно рады лицезреть во плоти героя, сокрушившего французский флот. Власти из кожи вон лезли, чтобы не ударить в грязь лицом. Сэр Уильям был настолько плох, что доктора потеряли всяческую надежду поставить его на ноги, так что адмирал везде появлялся в сопровождении леди Эммы, с наслаждением купавшейся в лучах славы своего возлюбленного.

В Вене они пробыли три недели, и им при австрийском дворе обеспечили прием на самом высшем уровне. Князь Эстергази, один из богатейших и культурнейших вельмож Австрийской империи, устроил грандиозный прием в своем поместье в Айнштадте. Там леди Эмма под аккомпанемент выдающегося композитора Йозефа Гайдна спела кантату, причем Гайдн оценил ее голос как «чистый и сильный». Она буквально не отходила от Нельсона, носила в руках его шляпу, за обедом садилась рядом с ним, чтобы помогать справиться с куском мяса. Надо отметить, что на фоне всеобщего восторга и уважения, проявленного в отношении адмирала за границей, весьма неприглядно выглядело пренебрежительное отношение английских дипломатов к этой паре. Как писала жена английского посла леди Минто, «он находит ее чистым ангелом и употребляет именно это слово и в глаза, и заглазно, а она водит его, как медведя на цепи. Он весь увешан лентами, медалями и звездами — чистый манекен. Впрочем, трудно осуждать и насмехаться над героем, каким он, безусловно, является, за слабость к женщине, способной одурачить людей и поумнее, чем флотские военачальники». Современники в один голос отмечали сильную полноту Эммы, естественно, не зная того, что она пребывала на уже весьма продвинутом сроке беременности. Эмма с жадностью впитывала тенденции континентальной моды, сильно подпавшей под революционные устремления проклятых французов, и без малейшего сожаления коротко остригла свои роскошные волосы «под жертву гильотины».

Из Вены они отправились в Гамбург, по пути в Праге и в Дрездене их ожидал столь же триумфальный прием, люди выносили на улицу детей, дабы те могли лицезреть героя, столь основательно потрепавшего французский флот. В Дрездене художник Й.-Е. Шмидт написал с леди Гамильтон пастельный портрет, который впоследствии был повешен в каюте Нельсона. Наконец на борту почтового пакетбота «Король Георг» Нельсон и его спутники отплыли с континента и 6 ноября 1800 года высадились в Ярмуте.

Невзирая на отвратительную погоду, герою был устроен торжественный прием под звон церковных колоколов, причем стоявшие в порту суда были украшены разноцветными флагами. Эмма ни на шаг не отходила от адмирала, облачившись в муслиновое платье, украшенное вышитыми фамилиями «Нельсон» и «Бронте» в обрамлении дубовых листьев и желудей. 9 ноября путешественники прибыли в Лондон. Гамильтоны разместились на Гросвенор-сквер, в доме, снятом для них родственниками, а Нельсон — в гостинице «Неро», где его ожидала жена.

Мероприятия по случаю возвращения героя в отечество следовали одно за другим непрерывной чередой. Нельсон при всех своих регалиях и сэр Уильям были приняты королем — впрочем, душевнобольной монарх не выказал особого энтузиазма. Намного большее тепло и любовь выказали Нельсону жители Лондона. Когда адмиралу надлежало явиться на прием к лорд-мэру столицы, люди из толпы выпрягли лошадей его экипажа и сами притащили его к ратуше. Богатейшая Ост-Индская компания закатила роскошный обед на три с половиной сотни человек в «Лондонской таверне» — гостинице с отличной репутацией, славившейся своей кухней. По этому случаю ее украсили полотнами с изображением сцен сражения при Абукире — после этой битвы проход для торговых судов компании в Средиземном море стал много безопаснее.

Совершенно грандиозный прием устроил в своем великолепном доме на Сент-Джеймс-сквер друг Нельсона, торговец и правительственный подрядчик Александр Дэвисон. Здесь Нельсона представили премьер-министру Уильяму Питту и принцу Уэльскому, отъявленному гуляке и распутнику. Тот немедленно начал оказывать знаки повышенного внимания Эмме, что возбудило в адмирале жгучую ревность, от которой он так никогда и не смог отделаться, и с горечью изливал ее в своих письмах. На некоторых приемах Нельсон появлялся вместе с четой Гамильтон, на другие же его приглашали вместе с леди Нельсон, что сильно отравляло ему радость от такого горячего признания его заслуг.

Раньше Нельсон всегда считал свой брак счастливым, хотя жена его была совершенно равнодушна к победам знаменитого мужа, в светском обществе ничем себя не проявляла, как хозяйка была просто никудышней. Ее письма в основном заполнены нытьем, насколько ей тяжко приходится в нездоровом климате Норфолка, а также местными сплетнями, рассказами о столичных курортниках в Бате и модах. На встречу после трехгодичной разлуки она явилась уже подготовленной «добрыми друзьями», пересказавшими ей все сплетни, ходившие в свете, об увлечении ее мужа женщиной с сомнительным прошлым. Простодушный Нельсон, чуждый светским условностям, судя по всему, не имел ни малейшего представления о том, что его любовь к леди Гамильтон стала злобой дня для высокородных сплетников и бумагомарателей всех мастей. Как это обычно водится, прегрешения молодости Эммы были многократно преувеличены, а пробелы смело заполнены плодами воображения бессовестных щелкоперов. Конечно, Нельсону были оказаны соответствующие почести, но королева Шарлотта наотрез отказалась принять леди Гамильтон. Это чрезвычайно огорчило ее, поскольку она привезла с собой рекомендательное письмо королевы Марии-Каролины, адресованное супруге монарха Великобритании. В результате, в высшем свете было принято решение игнорировать чету Гамильтонов. Сэру Уильяму по плохому состоянию здоровья все это было совершенно безразлично, но причинило немало боли Эмме, которую навещали в основном ее знакомые по Неаполю.

Возможно, поначалу жена Нельсона не оценила всерьез угрозу своему положению жены героя. Однако, увидев то, как муж не сводит глаз с Эммы, с восторгом следит за каждым ее движением и готов целовать землю, по которой она ступает, Фрэнсис Нельсон поняла, что муж для нее потерян. Вдобавок во время официальных празднеств адмирал не скрывал своего пренебрежительного отношения к жене и требовал от нее проявления повышенного внимания «к дорогой леди Гамильтон». Кульминация произошла на спектакле по пьесе Шеридана «Писарро» в театре «Друри Лейн». Обе супружеских четы расположились в одной ложе, причем публика приветствовала появление адмирала бурными аплодисментами. В третьем акте одна из героинь пьесы Эльвира, любовница героя, испанского покорителя Перу Писарро, обвиняя его в низменных чувствах, разразилась страстным монологом:

— Как может женщина любить, Писарро, ты слишком хорошо узнал, — теперь узнаешь, как она может ненавидеть. Иди же, бесстрашный, и встреть последнюю, самую грозную в жизни опасность — встреть и перенеси, если можешь, ярость женщины, оскорбленной тобой!

По-видимому, чувства гордой испанки были настолько созвучны настроению униженной Фрэнсис, гордой своей верностью мужу, в открытую пренебрегавшему ею, что она упала в обморок. Ее пришлось отвезти в дом, который она к тому времени сняла для совместного проживания с мужем. Нельсон же с большим интересом следил за драматической интригой до конца представления.

На Рождество Нельсон вместе с супругами Гамильтон уехал в имение Фонтхилл в Чешире, куда их пригласил кузин сэра Уильяма, несметно богатый Уильям-Томас Бекфорд. Праздники прошли самым веселым образом. Эмма услаждала присутствующих исполнением своих «позиций» и дуэтов совместно с известной певицей Бригиттой Банти, причем в репертуаре были такие патриотические номера как «Боже храни короля» и «Правь Британия». По возвращении в Лондон праздничное настроение адмирала моментально улетучилось, ибо напряженность между супругами Нельсон достигла наивысшей точки. За завтраком адмирал, как всегда, упомянул «дорогую леди Гамильтон», и эти слова стали каплей, переполнившей чашу терпения заброшенной жены. Она не выдержала и воскликнула:

— Мне надоело слышать об этой женщине! Выбирай — или она, или я!

В ответ на это Нельсон взорвался:

— Придержи язык, Фанни! Что ты себе позволяешь? Я от души люблю тебя, но не могу пренебрегать своими обязательствами перед леди Гамильтон, как не могу говорить о ней без восхищения и любви.

Леди Нельсон после этих слов молча поднялась и покинула дом. Супруги расстались и больше никогда не виделись. Нельсон положил ей очень недурное годовое содержание в 1600 фунтов в год. Гамильтоны переехали в собственный дом на Пикадилли, в котором также останавливался Нельсон, когда оказывался в Лондоне.

Рождение Горации

29 января 1801 года, через две недели после отъезда Нельсона, назначенного заместителем командующего флотом в Ла-Манше, к месту службы в Плимут, Эмма родила девочку. Хотя сэр Уильям сделал вид, что ему ничего не ведомо, мать вскоре лично ночью отвезла в наемном экипаже крошечного ребенка некой миссис Гибсон, которая наняла кормилицу и за хорошее вознаграждение согласилась растить девочку вместе со своей дочерью. Эту историю воспитательница рассказала много лет спустя, что дало повод историкам сломать немало копий по поводу истории Горации Нельсон Томсон. Многие старались для сохранения высокоморального облика великого адмирала утверждать, что Эмма навязала ему чужого ребенка, дабы упрочить свою связь с ним. Однако все это опровергается фактами из обширной переписки Нельсона и Эммы. Узнав о рождении ребенка, он впал в совершенную эйфорию. Тут следует пояснить некоторую особенность их переписки.

Нельсон смог — или ему сообщили об этом друзья — ощутить повышенный интерес к себе бульварной прессы. Карикатуры и низкопробные стишки сыпались как из рога изобилия, поэтому у него возникло опасение, как бы его письма к Эмме не стали перехватывать и публиковать их содержание. Он писал от имени рядового матроса по фамилии Томсон, переживавшего за свою возлюбленную, одну из служанок леди Гамильтон, которая должна была вот-вот родить. Томсон чрезвычайно тревожился, ибо не мог жениться на любимой из-за противодействия дяди. Следует учесть, что перед отплытием в поход на Балтику Нельсону удалось вырвать у начальства трехдневный отпуск, и в марте он совершил буквально молниеносный визит в Лондон, где совместно с Эммой навестил свою дочь. Вот что писал он в марте 1801 года:

«Я часто видел и много разговаривал с другом миссис Томсон. Похоже, этот парень глотает все мои слова, когда я завожу речь о ней и его ребенке. Он говорит, что никогда не забудет нашу доброту и нежную любовь к ней и его дорогому, дорогому младенцу. Как тебе известно, я имел счастье видеть его, и никогда более чудесного дитяти не было произведено на свет любыми другими двумя людьми. Это было дитя, зачатое в любви! Я намерен удержать его на борту, ибо знаю, что если они встретятся, то вскоре родят еще одного. Но после нашего двухмесячного похода я надеюсь, что они никогда не разлучатся, и пускай поступают, как им угодно».

Уже 1 февраля Эмма, как ни в чем не бывало, во всем блеске появилась на концерте в доме герцога Норфолкского на Сент-Джеймс-сквер. Нельсон же строил планы о совместном крещении дочери именем Горация[65]и поклялся жениться на ее матери, как только это станет возможно. Он писал Эмме по четыре письма в день, переполненных страстью.

«Я объездил весь свет, побывал во всех уголках, но нигде не видел не только равной тебе, но и кого-либо, хоть отдаленно похожего на тебя…

Я люблю. Никого и никогда я так не любил, как тебя, и ни от кого не слышал таких слов любви, как от тебя, и, слава Богу, никому ты их кроме меня не говорила. В моем сердце, сердце правдивом и отзывчивом, только двое — ты, возлюбленная моя Эмма, и моя страна… Мои чувства обращены к тебе одной… Любовь моя, мой светлый ангел, моя Богом дарованная жена, единственная истинная жена до самой смерти…»

Сохранилось одно из писем, которое не было отправлено по почте, а передано с доверенным лицом, и в нем адмирал уже безо всяких уловок пишет об их дочери:

«Теперь, моя собственная дорогая жена, ибо ты являешься таковой в моих глазах и перед небом, я могу полностью излить свои чувства, ибо Оливер добросовестно доставит сие письмо. Тебе известно, моя дражайшая Эмма, что в мире не существует ничего такого, что я не сделал бы для тебя, дабы мы жили вместе и имели наше дорогое малое дитя с нами… Я люблю, никогда еще не любил никого другую. У меня никогда не было залога любви, пока ты не дала мне его, и ты, благодарение Господу, никогда не дала его никому другому».

В постскриптуме, добавленном на следующий день, он прямо пишет:

«Поцелуй и благослови нашу дорогую Горацию — подумай о сем».

Тем временем Гамильтоны пытались поправить свое пошатнувшиеся финансовые дела и занять долженствующее им положение в лондонском высшем свете. Поместья в Уэльсе приносили незначительный доход, часть коллекций сэра Уильяма погибла при кораблекрушении. Эмма добровольно продала свои бриллианты, чтобы частично оплатить расходы на обустройство в столице. Сэр Уильям был вынужден частично расстаться со своей коллекцией античных предметов и картин, в частности, с портретом Эммы в виде Ариадны, дочери царя Крита Миноса, кисти Виже-Лебрён, написанный в 1790 году. Это привело Нельсона в бешенство.

— Я предпочел бы умереть с голода, нежели продать твой портрет, — заявил он. — Удивляюсь, как сэр Уильям может пойти на сие.

И для спасения этого холста от «позора публичной продажи», он купил его за 300 фунтов, сумму по тем временам солидную.

Чета Гамильтонов попыталась также добиться от правительства воздаяния должного за их прошлые заслуги перед страной. Сэр Уильям потребовал компенсацию за материальные потери, понесенные им во время революционных событий в Неаполе, но казначейство не сочло нужным возместить ему ни одного фартинга. Затем он вступил в некое соглашение со своим богатым кузеном Уильямом Бекфордом (17760-1844), который какое-то время считался самым богатым частным лицом в Англии. Отец, состоятельный землевладелец и хозяин нескольких сахарных плантаций на Ямайке, лорд-мэр Лондона, оставил ему состояние в 1 млн фунтов. Получивший прекрасное образование сынок с младых ногтей отличался буйным нравом. Ему едва исполнилось двадцать, как отцу пришлось срочно отправить его в заграничное путешествие, чтобы замять скандал: женатый Уильям одновременно имел романы не только с замужней кузиной, но и с подростком на восемь лет моложе его. По возвращении он принял решение остепениться, заняв соответствующее положение в обществе. Уильям подбивал сэра Гамильтона купить звание пэров для них обоих — в ту пору еще было возможно приобрести тот титул или получить его через связи в мире политики. В случае успеха кузен брал на себя обязательство выплачивать сэру Уильяму ежегодно по 2000 фунтов.

Мысль стать женой пэра льстила Эмме, ей очень хотелось играть в Лондоне такую же роль, как и в Неаполе. Поэтому Гамильтоны вели широкий образ жизни, устраивали приемы, содержали несколько карет с выездом и множество слуг. Она ухитрилась завязать близкие отношения с сестрой и женой брата Нельсона, их присутствие в гостиной Гамильтонов (слухи о его расставании с женой еще не вышли за пределы узкого круга) придавало определенный блеск ее салону, так что там регулярно собиралась вполне достойная публика. Сэру Уильяму удалось добиться назначения себе пенсии в 1200 фунтов в год; естественно, для этого ему пришлось выставить в наиболее благоприятном свете свои заслуги на дипломатическом поприще в Неаполе. Он не постеснялся приписать себе заслуги жены, но по-иному в то время и быть не могло: мир профессионалов представлял собой вотчину мужчин, и женщинам там делать было нечего.

Создание семейного очага

После балтийского похода Нельсон вернулся на сушу лишь на короткое время, ибо страна все еще нуждалась в его услугах. Перед уходом в новое плавание он попросил Эмму купить для него в тихом месте загородный дом. В нем Гамильтоны могли бы поселиться в любое время, когда почувствуют усталость от городской жизни, а он — наслаждаться их обществом без особой шумихи. Эмма после длительных поисков нашла вместительный старомодный особняк Мёртон-хаус с очень хорошим участком, где они могли бы поселиться вместе с матерью Эммы. Стоил дом недешево, 9 тысяч фунтов (в ценах наших дней примерно 550 тысяч), но желание Эммы было законом для Нельсона, и он приобрел его с трехлетней рассрочкой оплаты. Эмма и ее мать с наслаждением занялись обустройством особняка, а также различных служб, включая свинарник и курятник.

22 октября 1801 года Нельсон въехал в свой дом и провел там полтора года до отправки в очередной поход, из которого уже не вернулся. Он искренне мечтал о мирном уединении, но был слишком прославленным героем, чтобы его оставили в покое. Ему приходилось принимать участие в многочисленных мероприятиях, посещать заседания в палате лордов, членом которой он стал, рассчитывая сделать карьеру политика, в чем его горячо поддерживала Эмма. В Мёртоне не переводились гости, причем публика была самая разношерстная. Каждый день за стол садились десяток-полтора человек.

Сэр Гамильтон был вынужден исполнять роль хозяина при нашествии гостей, с любой точки зрения по положению явно ниже его собственного, о чем потихоньку жаловался Гревиллу. Это чрезвычайно раздражало больного старика, желавшего провести свои последние дни в тишине и спокойствии то на рыбалке в Мёртоне, то в Лондоне с его музеями, Королевским обществом[66], обществами антикваров и дилетантов, Вторничным клубом, аукционами живописи. Начались семейные стычки по поводу светской жизни, ставшей непосильной для бывшего посла. К тому же он был вынужден оплачивать треть расходов по Мертон-плейс, но с деньгами у него было туго. Как-то сэр Уильям в припадке гнева даже покинул загородный дом и вернулся в Лондон, оставив жене в спальне длинное письмо, явно взывавшее к ее чувству христианского сострадания.

«Я достиг того возраста, когда действительно требуется некоторый отдых, и я сулил себе спокойную обитель, хотя осознавал и твердил себе, вступая в брак, что уже стану престарелым, когда жена моя еще будет пребывать в полном расцвете сил и красоты. Это время ныне пришло, и мы должны употребить его наилучшим образом для обеих сторон. К сожалению, наши вкусы касательно образа жизни чрезвычайно разнятся. Я предлагаю договориться о разумном и хорошо согласованном раздельном проживании. Я ни на что не жалуюсь, хотя и ощущаю, что твое внимание всецело отдано лорду Нельсону и его интересам в Мёртоне. Мне хорошо известна чистота дружбы Нельсона с Эммой и мной. И мне также известно, сколь неудобно было бы для его светлости, нашего лучшего друга, если бы это раздельное проживание было осуществлено, а потому твердо намерен сделать все в моих силах, дабы избежать такой крайности, каковая стала бы чрезвычайно пагубной для всех сторон, но каковую бы более остро ощутил наш дорогой друг, нежели мы».

Зная доброту Эммы, не может быть никакого сомнения в том, что это письмо тронуло ее до глубины души. Невзирая на ее безумную любовь к Нельсону, она не могла забыть всего того, что сделал для нее щедрый мудрый и любящий супруг. Эмма постаралась проявлять больше внимания к сэру Уильяму, потакать его мелким капризам, так что домашние трения прекратились, и последние месяцы жизни сэра Уильяма прошли в мире и согласии. Он скончался 6 апреля 1803 года в возрасте 72 лет. Последнюю неделю Эмма и Нельсон буквально не отходили от него, и старик отошел в мир иной, держась за их руки.

Покойный супруг позаботился о том, чтобы его вдова ни в чем не нуждалась. Как известно, наследником основного состояния был Чарльз Гревилл. Эмма же получала единовременно 800 фунтов и пожизненную ренту в таком же размере, помимо этого всю мебель и серебро лондонского дома, оцененные в 5 тысяч фунтов, заодно оплачивались все ее долги. 100 фунтов были завещаны миссис Кэдоган. Сэр Уильям также рассчитывал, что правительство сохранит за его вдовой по крайней мере часть его пенсии, однако, невзирая на содействие Нельсона, чиновники даже и пальцем не пошевельнули. Адмиралу сэр Уильям оставил два охотничьих ружья и эмалевую миниатюру с портрета Виже-Лебрён, изображавшего Эмму в виде вакханки, причем назвал это в завещании «скромным знаком огромного уважения, испытываемого им к достойнейшему и самому верному в жизни другу».

Эмма облачилась в траур, хотя злые языки не преминули позлорадствовать, что горе ее является притворным. Гревилл, обозленный ее долгами, вежливо выставил вдову из дома на Пикадилли, но для соблюдения приличий ей следовало снять жилье отдельно от Нельсона, и она поселилась неподалеку на Кларджиз-стрит. Через месяц после смерти сэра Уильяма Англия объявила Франции войну. Еще через две недели Нельсона назначили главнокомандующим Средиземноморским флотом. Перед отбытием к новому месту службы 13 мая 1803 года в приходе Девы Марии была окрещена его дочь, которой исполнилось уже два с половиной года. В церковной книге ее без упоминания имен родителей записали просто как Горацию Нельсон Томпсон, а дату рождения указали вымышленную, 29 октября 1800 года. Это было сделано для поддержания легенды, что она была рождена в Неаполе и являлась крестной дочерью леди Гамильтон и Нельсона. Однако в единственной существующей копии этой записи указана дата 29 октября 1801 года. Нельсон позднее написал письмо, что ребенок был сиротой, «оставленной под его заботу и опеку» в Неаполе.

В последующие два года Нельсон практически не сходил на берег, бороздя Средиземное море в попытке нанести поражение французскому флоту, буде тот осмелится выйти из Тулона в попытке осуществить высадку войск на побережье Великобритании. Эмма проводила большую часть времени в Мертоне. Она прилагала большие усилия к тому, чтобы сделать из загородного дома великолепную резиденцию, как того желал адмирал. Во время одной из их совместных поездок по Англии они проезжали мимо грандиозного дворца поместья Бленхейм, построенного за счет казны для выдающегося полководца герцога Мальборо. Правда, его потомок, четвертый герцог, не счел нужным принять в этом великолепном мемориале героя нового времени. Нельсон совершенно спокойно заметил, что от знати он ничего другого не ожидал. Ни ему, ни тогдашнему владельцу поместья и во сне не могло присниться, что полвека спустя правнучка герцога выйдет замуж за внука сестры адмирала. Эмма, которая считала, что правительство недооценивает заслуги Нельсона, смолчать не смогла.

— Горацио не получил и четверти того, что заслуживает, — сокрушалась Эмма. — Какой позор! Если бы выстроить еще один Бленхейм, раз в пять больше размером и во столько же раз доходнее, это была не милость, а просто справедливость. Конечно, тогда страной правила женщина, а у женщин широкая душа.

По-видимому, ей не было известно, что Бленхейм был дарован полководцу Мальборо не столько за его военные заслуги, сколько потому, что его жена Сара была фавориткой королевы Анны, каковая связь до сих пор вызывает у историков многочисленные вопросы.

Итак, Эмма задалась целью превратить Мертон в резиденцию, достойную великого героя, и не останавливалась ни перед чем, постоянно расширяя особняк и облагораживая прилегающий обширный участок, который обслуживали 20 работников. Естественно, все это выливалось в накопление новых долгов. Она была в прекрасных отношениях со всей родней Нельсона, в частности, с женой его брата Сарой, которая доверила ей воспитание своей дочери Шарлотты. Эмму еще принимали в некоторых великосветских салонах, так что она во всех тонкостях знакомила Шарлотту с премудростями этикета. Она предоставляла свой дом для празднования различных событий, происходивших в семье адмирала, уверяя родню, что они всегда могут рассчитывать на 15 спален особняка. Между ней и Нельсоном не прекращалась обширная переписка, причем тот в своих письмах не оставлял надежды, что когда-нибудь они смогут связать себя узами законного брака. Вот письмо от 20 августа1803 года:

«Я рад, что у тебя была такая приятная поездка в Норфолк, и надеюсь, что когда-нибудь повезу тебя туда с более прочными узами закона, а не только любви и сердечной склонности, как нынче».

В письме от 18 октября 1803 года:

«Если мистер Эддингтон даст тебе пенсию, сие будет хорошо, но не позволяй себе огорчаться по сему поводу. Разве Мертон не принадлежит тебе? Сие ясно, и моя дорогая Горация обеспечена; надеюсь, что в один из дней ты станешь моей собственной герцогиней Бронте, — и шиш им всем».

Он трогательно заботился о маленькой дочери:

«Все, что ты рассказываешь мне о моей дорогой Горации, чарует меня, мне кажется, я вижу ее, слышу ее и восхищаюсь ею; но она похожа на свою дорогую, дорогую мать. …Я также прошу, поскольку моя дорогая Горация должна оставаться в Мёртоне, поставить вокруг "Нила"[67]прочную сетку высотой примерно в три фута. Я буду чрезвычайно беспокоиться, пока не узнаю, что сие исполнено. …Когда вернусь домой, я помещу для Горации четыре тысячи фунтов в руки доверенных лиц., ибо для меня непереносимо оставить ее в нужде. Если мы покинем ее на этом свете, ей будет недоставать друзей. Она будет независима от всех насмешек или недовольства!».

Эмма не привыкла жить в одиночестве, подле нее всегда находился мужчина, заботившийся о ней, и поэтому ее письма к Нельсону полны жалоб на гнетущую печаль. Она несколько ревновала Нельсона к дочери и использовала верное женское средство — сообщала ему о тех предложениях руки и сердца, которые получила после смерти сэра Уильяма от аристократов. В ответ ей сыпались письма с любовными излияниями, достойными скорее неопытного юноши-романтика, нежели закаленного в боях и странствиях моряка.

«Ты можешь надежно полагаться, что я всегда буду чистосердечно повторять эти слова — я навеки люблю тебя и только тебя, моя Эмма, — и можешь быть уверена, пока ты не изменишься по отношению ко мне, ты ни на миг не покинешь мои думы».

Ранней весной 1804 года Эмма родила девочку, которая через 6 недель умерла. Ей удалось скрыть беременность от друзей и семьи Нельсона.

«Наконец я получил от тебя письмо без даты, каковое, благодарение Богу, извещало мое бедное сердце, что ты выздоравливаешь, но что дорогой маленькой Эммы более нет! И что Горация так болела — все это чрезвычайно расстроило меня. Но сие случилось поздним вечером, у меня было время поразмыслить и возблагодарить Бога за то, что он пощадил тебя и нашу дорогую Горацию».

Прыжок в бессмертие

20 августа 1805 года Нельсон на короткое время приехал в Англию и две недели наслаждался мирным существованием в кругу семьи. Его не огорчила солидная пачка неоплаченных счетов, которую припасла для него Эмма. Он выдавал ей на содержание дома в Мёртоне 100 фунтов в месяц, но она никогда не укладывалась в эту сумму. Адмирал много времени проводил с Горацией, подвижным и сообразительным ребенком. Но уже 2 сентября 1805 года в Мертон прибыл капитан Блэквуд, сообщивший о заходе в бухту Кадиса объединенной франко-испанской флотилии. Нельсон тут же отправился в Лондон, где обсудил с правительственными чиновниками предстоящую ему задачу — уничтожить весь вражеский флот. Премьер-министр Питт потребовал от Нельсона выйти в море не позднее чем через три дня.

— Я готов сделать это прямо сейчас, — ответил адмирал.

Перед отъездом он устроил так, чтобы они с Эммой дали в присутствии священника венчальный обет и обменялись кольцами. По окончании этой необычной церемонии Нельсон промолвил:

— Эмма, сегодня я дал сей обет, дабы доказать всему миру — наша дружба чиста и невинна, и в свидетели тому я призываю самого Всевышнего.

Эмма почти непрерывно плакала. По-видимому, Нельсона томило предчувствие близкой кончины, ибо он попросил ее в случае своей смерти спеть погребальную песнь, которую слышал в Неаполе, записал ее слова и положил листок в гроб, который возил на своем флагмане. Гроб был сделан из мачты захваченного им французского корабля. Накануне отъезда из Мёртона он четырежды заходил в комнатку спящей Горации, становился на колени и молился.

Незадолго перед Трафальгарским сражением Нельсон попросил капитанов Харди и Блэквуда зайти к нему в кабину и засвидетельствовать документ от 21 октября 1805 года:

«Имея ввиду важные услуги, … оказанные нашему королю и стране в Неаполе и впоследствии преумноженные Эммой Гамильтон, вдовой достойного и достопочтенного сэра Уильяма Гамильтона, и, насколько мне известно, не отмеченные никаким вознаграждением со стороны нашего короля и страны…. Будь у меня самого возможность оценить их службу, я бы ни в коем случае не стал взывать к своей стране. Но поскольку такой возможности у меня нет, я оставляю Эмму, леди Гамильтон, на попечение моего короля и страны в надежде, что они обеспечат ей достойное существование, соответствующее ее рангу. Вверяю я также стране мою приемную дочь Горацию Томпсон Нельсон… желая, дабы впредь она называлась только Нельсон.

И это единственная милость, о которой я прошу моего короля и страну накануне сражения во имя их чести и совести. Да благословит Господь моего короля, мою страну и всех тех, кто мне дорог. Само собой разумеется, они наверняка будут обеспечены всем необходимым».

Предчувствие не обмануло Нельсона — он погиб в Трафальгарском сражении, став легкой добычей какого-то стрелка, выбравшего его в качестве цели из-за множества сверкающих орденов на кителе. Пуля попала ему в позвоночник и после трех часов мучений адмирал скончался. Перед смертью он успел выслушать доклад об одержанной блистательной победе — французский флот был наголову разбит. Умирающий постоянно повторял:

— Что станется с бедной леди Гамильтон? Позаботьтесь о леди Гамильтон.

Уже совсем слабеющим голосом он пробормотал:

— Не забудьте, я оставляю леди Гамильтон и мою дочь Горацию на попечение страны… Не забывайте Горацию…

В то время как Англию сотрясало ликование от известия об одержанной победе при мысе Трафальгар, в Мёртон явился капитан Уитби с печальной вестью.

— Мы одержали победу, — промолвил он дрожащим голосом.

— Что мне ваша победа! — с нетерпением возразила хозяйка, полулежавшая на софе. — Письма, давайте мне мои письма!

Капитан Уитби, похоже, лишился дара речи. Он смертельно побледнел, по щекам его покатились слезы, У Эммы вырвался дикий крик, она распростерлась на подушках и часов на десять впала в полную прострацию, будучи не в состоянии ни говорить, ни плакать.

Время шло, но она не отходила от пережитого потрясения, перебирая письма Нельсона и твердя одно и то же:

— Что мне делать? Как жить теперь?

Основания для подобных волнений у нее были. Правительство Англии пожаловало брату Нельсона Уильяму титул графа Трафальгарского и Мёртонского, выделило 90 тысяч фунтов на приобретение достойного поместья и ежегодную пенсию в 5 000 фунтов, которую его наследники исправно получали почти полтора века, пока их не лишило этой привилегии лейбористское правительство после окончания Второй мировой войны. Сестрам адмирала выделили по 15 тысяч фунтов. Леди Нельсон обеспечили пенсией в 2 тысячи фунтов. Эмма не получила ничего. Она даже не смогла присутствовать на погребении Нельсона в соборе Святого Павла, ибо, согласно правилам Геральдической палаты, к церемонии имели доступ исключительно мужчины. На организацию похорон правительство выделило 14 тысяч фунтов.

Жизнь без Нельсона

Леди Гамильтон облачилась в глубокий траур, на всех ее платьях было вышито имя Нельсона. Особняк в Мёртоне, который и раньше напоминал скорее музей, весь увешанный портретами хозяина и хозяйки, изображениями подвигов адмирала, различными сувенирами и трофеями, теперь, по замыслу Эммы, должен был превратиться в некое подобие мемориала, на который она продолжала щедро тратить деньги. В ноябре было оглашено завещание адмирала. Он все оставил брату Уильяму, Эмма получала Мёртон, проценты с 4000 фунтов, положенных на имя Горации, Нельсоны также должны были выплачивать ей 500 фунтов в год из доходов с поместья Бронте. Вместе с 800 фунтами годового дохода, оставленного ей покойным супругом, этого было бы более чем достаточно для вполне обеспеченной жизни, но только не для Эммы, привыкшей тратить деньги без счета. К тому же она все-таки надеялась на получение пенсии от государства, в особенности после опубликования письма Нельсона к правительству.

Адмирал после своей гибели приобрел ореол безупречного национального героя. Были забыты и его непомерное тщеславие и чисто человеческие слабости, даже разлад с бесцветной женой воспринимался с пониманием как следствие совершенно всепоглощающей любви к другой незаурядной прекрасной женщине. Но, как водится в подобных случаях, все грехи списали на Эмму Гамильтон. Ее попытки предъявить требования к правительству по получению вознаграждения за свои политические заслуги и моральную утрату спутника, каковым являлся Нельсон, расценивались как действия интриганки и подвергались осмеянию. Не помогла даже поддержка влиятельных особ, включая сыновей короля, в том числе наследного принца Уэльского. Ее все еще принимали в обществе, она сама устраивала большие приемы, обеды и ужины, но все это лишь поглощало огромные деньги, увеличивая объем долгов, взятых иногда под грабительские проценты. Единственным моральным бальзамом на душу для Эммы стало пожалование ей Английской геральдической корпорацией дворянского герба: «По сторонам вертикальной черты золотое и серебряное поля, на них три красных льва[68] на задних лапах, на главном черном поле восьмиконечный крест». Она, будучи женщиной-членом Мальтийского ордена, обрела на него право как «Дама Эмма Гамильтон».

Встал вопрос о судьбе первой дочери леди Гамильтон, Эммы Кэрью. Нельсон со свойственным ему добродушием не имел ничего против ее проживания в Мёртоне, но теперь надо было коренным образом заняться ее трудоустройством. Эмма еще в 1800 году планировала пристроить ее ко двору королевы Марии-Каролины в качестве камер-фрау (т. е. горничной королевы), но политические катаклизмы воспрепятствовали этому замыслу. В 1806 году Эмма обратилась к ее отцу, сэру Фэншо, за финансовой помощью, и тот, как это ни покажется странным, отвалил 500 фунтов, с которыми девушка уехала на Сицилию. Впоследствии девица Кэрью так и жила на территории Италии в английских семьях в качестве гувернантки или компаньонки. В конце жизни она осела во Флоренции, где получала небольшую пенсию от великой герцогини Тосканской, жены императора Леопольда II, внука королевы Марии-Каролины. Там старушка и скончалась от приступа астмы в марте 1856 года и была похоронена на местном английском кладбище.

Постепенно, по мере того, как убывали деньги, портились отношения с родственниками Нельсона. Особенно огорчил ее отказ племянницы Нельсона Шарлотты общаться с ней. Девочка несколько лет прожила в Мёртоне на положении воспитанницы, Эмма израсходовала на нее более 2000 фунтов и, самое главное, искренне привязалась к ней.

К лету 1808 года стало ясно, что она уже не в состоянии содержать Мёртон, но продать его с аукциона не удалось. Тут на помощь поспешили соседи, создавшие комитет по упорядочению ее финансовых дел. Они собрали по подписке 3 000 фунтов и добились от леди Гамильтон доверенности на продажу поместья с целью удовлетворения кредиторов. Его купил за 13 000 фунтов Эшер Голдшмид, старший брат соседа по Мёртону, богатого голландского еврея Авраама Голдшмида. Жить он там не стал, а нанял экономку леди Гамильтон для присмотра за домом, который в 1846 бесславно рухнул.

В январе 1810 года скончалась мать Эммы, миссис Кэдоган. В Лондоне Эмма была вынуждена последовательно менять апартаменты на Клариджиз-стрит на все более и более скромное жилье. Ей пришлось брать деньги взаймы под обеспечение своих различных рент. Наконец, в 1813 году она была приговорена отбывать срок в тюрьме Королевской скамьи в Саутуорке. Впрочем, ей не суждено было познать ужасы долгового узилища, поскольку, согласно правилам, заключенные благородного происхождения могли купить себе право проживать вне стен каталажки в пределах площади в три квадратных мили вокруг острога. Поэтому она снимала комнаты для себя и Горации. Из тюрьмы ее выпустили благодаря содействию богатого и состоятельного друга олдермена[69] Джошуа Смита.

В 1813 году Эмма оказалась совершенно на мели и была вынуждена распродать за бесценок много своих вещей, включая реликвии, связанные с именем Нельсона. Весной 1814 года, сокрушенная безденежьем, она опубликовала книгу «Письма лорда Нельсона к леди Гамильтон», что вызвало чрезвычайное возмущение общественного мнения.

Дабы скрыться от кредиторов, она бежала в июле 1814 года во Францию. Еще в 1809 году, всего 50 лет от роду, скончался Чарльз Гревилл, который по завещанию сэра Гамильтона ежеквартально выплачивал ей по 200 фунтов. После его смерти поместья в Уэльсе унаследовал его брат Роберт, который продолжал соблюдать это обязательство. Однако когда перед отъездом во Францию Эмма попросила его пересылать причитавшиеся ей деньги в Кале, тот наотрез отказался, ссылаясь на полученные письма от некоторых ее кредиторов, утверждавших, что она пообещала им эти деньги. Для подтверждения Роберт Гревилл направил ей письма этих кредиторов.

В Кале она сначала поселилась во вполне приличной гостинице, где некогда останавливался русский историк Николай Карамзин, и Горация посещала школу с преподавательницей-англичанкой. Отсюда им пришлось переехать в пригород. Эмма сильно располнела, много пила и принимала настойку опия. Она перешла в католичество и стала сама заниматься образованием дочери. Горация впоследствии подтверждала, что, невзирая на безденежье, леди Гамильтон тратила проценты с денег, оставленных Нельсоном дочери, исключительно на ее образование.

4 сентября 1814 года Эмма написала завещание, оставляя все свои вещи и реликвии Нельсона Горации Нельсон (она отбросила вымышленную фамилию Томпсон). Завещание содержало следующий пункт: «Моим желанием является, чтобы его королевское высочество, принц-регент, или, если он до моей смерти станет королем, обеспечил вышесказанную Горацию таким образом, чтобы она могла жить, как подобает дочери такого человека, каковым был ее победоносный отец; и, поскольку его королевское высочество часто обещал мне, что он вознаградил бы меня, будь сие в его власти., за услуги, оказанные мною моему королю и стране, то, поскольку я никогда не была вознаграждена, не получила ни одного шестипенсовика от правительства, позвольте мне на коленях молить его королевское высочество обеспечить вышеназванную Горацию Нельсон, единственное дитя великого и прославленного Нельсона».

Эмма все время говорит о Горации как единственном ребенке Нельсона, но никогда — как о своей собственной дочери. В то время она еще надеялась получить пенсию и не хотела ставить под угрозу свои требования к правительству, связанные с именами сэра Гамильтона и Нельсона, упоминанием факта, который, ради сохранения чистоты репутации обоих, не стоило предавать гласности. Ходили также слухи, что Эмма написала, что настоящая мать девочки была «слишком высокого рождения, чтобы ее можно было упоминать, но ее отец, мать и Горация имели истинного и добродетельного друга в лице леди Гамильтон». Стоит только прочитать переписку Эммы и Нельсона, чтобы понять всю абсурдность этих утверждений.

В конце года пришлось переехать в совсем уж убогую квартирку в городе, в которой Эмма и скончалась 15 января 1815 года от последствий амебной дизентерии (по-видимому, она подхватила ее еще в Неаполе, ибо сэр Уильям также страдал этим заболеванием). Ее похоронили на католическом кладбище, расходы по погребению в сумме 20 фунтов 11 шиллингов оплатил Джошиа Смит. По легенде, на похоронах из уважения к памяти Нельсона присутствовали капитаны всех английских судов, стоявших в порту Кале. Впоследствии ее могилу три раза переносили, и в результате она была утеряна, кости леди Гамильтон рассеялись где-то под парком, театром в центре города и новым кладбищем на окраине города. В 1994 году стараниями американского филантропа Жана Кислака, членов «Клуба 1805» Флоры Фрейзер и Майкла Нэша в парке Ришелье был установлен небольшой мемориал.

Генри Кадоган, представитель лондонской компании Ллойда в Кале, оплатил огромные счета за спиртное, взял под свою опеку Горацию и принял на себя расходы по ее проезду до Дувра. Впоследствии девочка воспитывалась в семьях сестер Нельсона. В 1822 году она вышла замуж за священника Филипа Уорда, которому родила десятерых детей. Невзирая на все жизненные передряги, Эмма так и не призналась Горации, что является ее матерью. Отсюда Горация, которая всегда гордилась своим отцом, до самой смерти отказывалась верить, что является дочерью леди Гамильтон. Когда по случаю ее смерти в 1881 году в «Таймс» был опубликован некролог, где ее матерью называлась леди Гамильтон, семья усопшей возмутилась и потребовала опубликовать опровержение.

Стоит ли говорить о том, что в последовавшую эру правления королевы Виктории, когда англосаксонское лицемерие достигло, пожалуй, своего апогея, были приложены все усилия к тому, чтобы история жизни леди Гамильтон была предана забвению. Нельсон оставался национальным героем и образцом всех добродетелей. В 1831 году скончалась его супруга Френсис, до самой смерти сохранившая преданность памяти мужа и не расстававшаяся с его миниатюрным портретом в медальоне. Своей внучке она как-то со вздохом сказала:

— Когда ты вырастешь, малышка, может, сама узнаешь, что это такое — разбитое сердце.

Вторая жизнь леди Гамильтон и адмирала Нельсона

В 1922 году Великобритания лишилась своего неоспоримого господства на море — владычицей водной стихии стали США. Появление нового вида вооруженных сил — военно-воздушного флота — сильно подорвало романтическую притягательность службы на море. Но пришла Вторая мировая война, и понадобилось воскресить в душе английского моряка легендарную отвагу предков и веру в то, что любовь верной женщины придаст ему сил в бою и желание оградить от беспощадного ворога дом, где его преданно ждут. К тому же следовало расцветить несколько подмоченный образ Британии в глазах мировой общественности. Кто-то вспомнил высказывание великого адмирала Нельсона:

— Если было бы больше таких женщин как Эмма, было бы больше Нельсонов.

Так возникло решение снять фильм об истории леди Гамильтон, тем более что теперь на легкие сексуальные шалости великих людей смотрели несколько снисходительнее, чем в чопорном ХIХ веке. К сотворению фильма привлекли продюсера и кинорежиссера Александра Корду, венгра, обретшего в туманном Альбионе убежище от преследований на родине за участие в революции 1918 года и репутацию спасителя британского кино. Фильм был задуман как типичная проходная агитка, создателям поставили жесткие ограничения по времени и финансированию — в частности, Трафальгарское сражение снимали в обычном тазу. Но на исполнение главных ролей пригласили, пожалуй, самую талантливую и обаятельную чету английского театра и кино, актеров Вивьен Ли и Лоуренса Оливье. Супруги согласились принять участие из чисто материальных соображений, ибо оказались на грани банкротства после неудачной постановки шекспировской драмы о Ромео и Джульетте. Невзирая на то, что внешне они совершенно не походили на своих героев, в их исполнении фильм заиграл всеми красками возвышенной истории любви двух человек уже не первой молодости, наделенных незаурядными дарованиями и отмеченных необычной судьбой. Кстати, в подлиннике название кинокартины звучит «Эта женщина Гамильтон», как Эмму с презрением называла Френсис Нельсон. В 1941 году по обе стороны Атлантического океана состоялась премьера фильма, имевшего колоссальный успех. В 1943 году премьер-министр Уинстон Черчилль подарил кинокартину СССР, где она также завоевала большую популярность.

Ныне на историю дочери кузнеца из Уэльса в Великобритании смотрят несколько по-иному, считая леди Эмму Гамильтон не только талантливой дилетанткой и сексуально привлекательной, но недалекой особой. На свое несчастье она родилась в то время, когда принадлежность к женскому полу и низкое происхождение не позволяли ей в полную силу развернуть свои способности и добиться их справедливой и полной оценки.

Последняя фаворитка Бурбонов

Имя этой весьма привлекательной дамы незнакомо подавляющему большинству французов, что уж там говорить об иностранцах. Графиня Зоэ де Баски дю Кайла, урожденная Талон, подпадает под разряд тех женщин, чья судьба не избежала воздействия политических перипетий эпохи, в которой ей довелось жить.

Девочка с весьма символическим именем Зоэ-Виктуар[70] родилась 25 августа 1785 года в родовом замке Булле-Тьерри, в старинной семье судейских чиновников. Ее поколения издавна состояли на службе в качестве должностных лиц Верховного суда, традиционно именовавшегося Парижским парламентом. По-видимому, труды в темных кабинетах этого почтенного ведомства являли собой неплохой источник дохода, ибо семья сколотила значительное состояние. Преданная служба в парламенте дала ее членам право быть зачисленными в дворянское сословие и даже получить титул маркизов дю Буллэ и де Транблэ-ле-Виконт. Отец Зоэ, маркиз Антуан-Омер Талон, состоял в Парижском парламенте на должности советника-дознавателя. В частности, он в полной мере был задействован в расследовании пресловутого «Дела об ожерелье», тяжелые политические последствия которого явились одним из толчков, ускоривших пришествие Великой французской революции. Как известно, деньги идут к деньгам, и Антуан-Омер женился на графине Жанне-Аньес де Пестр, отпрыске возведенной в дворянское достоинство семьи состоятельных торговцев из Бельгии. В Париже семья проживала в красивом особняке на улице Сен-Флорантен.

Вскоре после падения Бастилии Национальное собрание приняло решение преобразовать городскую тюрьму в замке Шатле в Верховный суд по рассмотрению политических дел. Омера Талона назначили туда чиновником по расследованию гражданских дел. Там ему было суждено столкнуться с одним из самых запутанных и загадочных судебных казусов того бурного времени.

Жили-были три брата-принца

Для начала следует напомнить читателю, что на тот момент во французской королевской семье Бурбонов пребывали в живых три брата: король Людовик ХVIII, а также его братья Луи-Станислас[71], граф Прованский (1755–1824), и Шарль-Филипп, граф д'Артуа. Луи-Станислас в детстве был умненьким ребенком, заработавшим репутацию любимого внука короля Людовика ХV. Он получил основательное образование, любил чтение, был тонким знатоком античных авторов, изъяснялся законченно и изысканно. Кстати, именно ему принадлежит знаменитое выражение «Точность — вежливость королей». Любовь к чтению вылилась в создание огромной библиотеки, насчитывавшей 10 тысяч томов, и учреждение собственной типографии. Как следующий по старшинству брат короля Франции он носил полагавшийся таковому титул «Месье». В возрасте 16 лет принца женили на родственнице, принцессе Марии-Жозефине Савойской, дочери Сардинского короля. Ни у него, ни у невесты душа не лежала к этому браку, а потому сей союз с самого начала был обречен на неудачу.

Не обретя утешения в семейной жизни, Луи-Станислас попытался соответствовать своему положению потенциального наследника престола, тем более, что у Людовика ХVI и Марии-Антуанетты после вступления в брак семь лет не было детей, и дорога к трону казалась открытой. Вероятно, именно поэтому старший брат старался не допускать Месье к политике и всячески противился его включению в Королевский совет. Отношения между членами правящей семьи всегда были более чем прохладными. Граф Прованский в открытую критиковал политику старшего брата, пытался стать губернатором провинции Лангедок, дабы превратить ее в свою феодальную вотчину, и всячески способствовал смещению министров-реформаторов. Когда речь зашла о созыве Генеральных штатов, он высказался за удвоение числа депутатов от третьего сословия, что прозвучало весьма революционно. Все это принесло ему шумную популярность у парижан. Поскольку в начале революционных брожений никто не собирался изгонять короля, и речь шла всего лишь о переходе к конституционной монархии, среди ряда сторонников реформ начало вызревать убеждение, что деятельный Месье более пригоден на роль правителя, нежели нерешительный и вялый Людовик ХVI.

К тому времени в личной жизни Месье произошли существенные перемены. После того, как у супруги случились два выкидыша, она окончательно отказалась делить ложе с мужем и завела себе фаворитку, чтицу Маргерит де Гурбийон. Женщина была на 16 лет старше Марии-Жозефины, что не мешало графине Прованской всю жизнь испытывать к ней совершенно патологическую привязанность.

Дабы не скучать в одиночестве в своих версальских апартаментах, Луи-Станислас обзавелся любовницей, точнее, дама сама, так сказать, подобрала бесхозного наследника престола. Этой ловкой особой оказалась графиня Анна де Бальби (1758–1842), дочь маркиза де Гомона. Ее отец состоял начальником охраны короля Людовика ХV, после его смерти — первым камергером графа Прованского, мать занимала место компаньонки его супруги Марии-Жозефины. При таких родителях миловидная, жизнерадостная, неглупая и остроумная Анна была благосклонно допущена ко двору и блистала в тамошнем обществе, хотя из-за острого язычка нажила себе немало врагов. Это ее ничуть не смущало, будучи прирожденной интриганкой, она метила высоко, намереваясь любой ценой стать любовницей графа Прованского. Используя связи родителей, Анна без особого труда добилась места фрейлины при его супруге Марии-Жозефине и вскоре бесцеремонно забралась в постель к Месье. Луи-Станислас выпросил для нее у брата апартаменты на втором этаже Версальского дворца, а его архитектор Шальгрен даже создал для фаворитки парк по модному тогда английскому образцу. Невзирая на все беды, постигшие Францию, парк сохранился до наших дней, получив статус объекта исторического наследия страны.

Восхождение фаворитки чуть было не испортил ее муж, вздумавший приревновать жену к наследнику престола. Допустить подобной опрометчивой глупости было никак нельзя, и родня объединенными усилиями добилась того, что суд признал графа де Бальби страдающим «вялотекущим безумием». Далее женушка на законном основании упекла его в приют для умалишенных, где он и пробыл до своей кончины в возрасте 85 лет.

Когда после требования толпы, двинувшейся на Версаль 5–6 октября 1789 года, королевская семья была вынуждена переехать в парижский дворец Тюильри, граф Прованский вместе с любовницей поселился в Люксембургском дворце и начал подумывать об эмиграции.

Загадочный заговор

Естественно, что монархисты сразу же почуяли опасность, угрожавшую королевской семье, и начали строить планы ее побега. Заговоры создавались один за другим, но вскоре распадались, уж больно ответственным, громоздким и, главное, затратным было это грандиозное предприятие. Особо бурную деятельность развил Тома де Майи, маркиз де Фавра (1744–1790), обедневший аристократ из очень старинной семьи, женатый на дочери немецкого князя. В молодости он состоял офицером в полку швейцарских гвардейцев, личной охране графа Прованского, но был вынужден оставить службу по причине невозможности финансово обеспечить себе образ жизни, достойный придворного. Де Фавра будто бы вступил в контакт с графом Прованским и получил его одобрение на осуществление предложенного им проекта. Точный план побега так и остался неизвестен, хотя ходили, например, слухи, что планировалось вывезти короля из Парижа, после чего тот откажется от власти, Месье же возьмет бразды правления в свои руки. Для претворения в жизнь этой затеи требовались немалые средства, и граф поручил де Фавра договориться о займе в сумме 2 миллиона ливров у банкиров Шомеля и Сарториуса.

По-видимому, де Фавра не умел держать язык за зубами, ибо вся эта стратагема получила широкую огласку, а в Париже из рук в руки передавали листовку, разоблачавшую планы заговорщиков. Согласно этим пагубным замыслам, во главе которых стоял граф Прованский, королевская семья должна быть вывезена из страны, граф объявлен регентом, Лафайет, герой американской войны за независимость и командующий Национальной гвардией, министр финансов Некер и мэр Парижа Байи — убиты. Далее в столицу вводились 30 тысяч солдат, которые отрезали бы все пути снабжения города провизией, дабы обречь непокорных парижан на голодную смерть. 24 декабря 1789 года де Фавра и его жена были арестованы, маркиза заключили в замок Шатле.

Граф Прованский немедленно бросился в парижскую ратушу, где дал клятвенное заверение, что ни сном ни духом не ведал о существовании заговора и всего лишь поручил де Фавра, которого хорошо знал, позондировать почву у банкиров о возможности предоставления займа. Деньги будто требовались ему на покрытие текущих расходов и уплату долгов, ибо он уже несколько месяцев не мог воспользоваться своими доходами. Далее Месье направил письменное подтверждение своих слов в Учредительное собрание.

Следствие по делу поручили Омеру Талону. Возможно, именно он, будучи ярым монархистом, уговорил де Фавра пожертвовать собой, дабы не ставить под угрозу жизнь особ королевской крови. Взамен граф Прованский обещал обеспечить семью узника. Де Фавра написал полное признание, намереваясь прочесть его на суде, но Талон сумел убедить заключенного отдать ему эту бумагу на сбережение и хранить полное молчание.

Суд над маркизом длился почти два месяца. Сначала подозреваемый назвал кое-кого из мелких сошек и пообещал выдать еще некоторых, если ему смягчат приговор, но получил отказ и замкнулся в молчании. Суд тянулся ни шатко, ни валко, улик против подсудимого было мало, свидетели давали противоречивые показания. Медвежью услугу де Фавра оказали все те же монархисты, попытавшиеся освободить его 26 января 1790 года, но Национальная гвардия сорвала этот замысел. Общественное мнение возмутилось наглостью приспешников короля, и 18 февраля де Фавра приговорили к смертной казни через повешение.

Надо сказать, что 21 января 1790 года Учредительное собрание приняло закон о единообразии смертной казни для всех сословий без исключения, как следствие уничтожения прав и привилегий дворянства. Приговор был встречен парижанами с большим энтузиазмом, поскольку это был первый пример, когда казнь на печально знаменитой Гревской площади осуществлялась без различия в социальном положении преступника (дворян ранее казнили через отсечение головы). Маркиз принял смерть с большим достоинством. Графиня де Бальби будто бы рассказывала, что в день казни де Фавра двор графа Прованского в Люксембургском дворце пребывал в сильном волнении, которое улеглось лишь тогда, когда поступило сообщение, что маркиз ушел в мир иной, никого не выдав.

Тайная жизнь отца Зоэ

Граф Прованский сдержал свое слово, обеспечив пожизненную пенсию жене де Фавра и обучение его детей. Вдова покинула Францию, а сын маркиза, Шарль де Фавра, служил впоследствии сначала в австрийской, а затем в русской армии. Что касается Талона, его монархические убеждения шли вразрез с требованиями революционных властей по ведению расследований, а потому уже 30 июня 1790 года он подал в отставку со своей должности. Безработный чиновник полностью отдался участию в заседаниях Учредительного собрания, где заменил подавшего в отставку депутата. На самом деле это лишь служило прикрытием обширной тайной сети сношений между королевской семьей, бывшими министрами и лидерами революционного движения с целью их коррумпирования. Наиболее ярким из этих деятелей был знаменитый оратор Мирабо. Правда, ранняя смерть помогла ему уйти от революционного возмездия, но позднее, когда были обнаружены неопровержимые документы, подтверждавшие тайную связь пламенного трибуна с королевской семьей, его останки были удалены из Пантеона.

Монархисты попытались 20 июня 1791 года организовать побег королевской семьи, который, как известно, не удался. Больше повезло графу Прованскому. За день до него из Парижа ускользнула графиня де Бальби, сам он, вооружившись английским паспортом, закутавшись в черный плащ и нацепив для демонстрации благонадежности на свой редингот широкую трехцветную ленту, также бежал 20 июня в Австрийские Нидерланды, а затем в немецкий Кобленц, где создал небольшой двор, ставший центром французской эмиграции. Луи-Станислас всегда клялся, что узнал о побеге королевской семьи в самый день их отъезда

Граф встретился с австрийским императором Леопольдом II, братом королевы Марии-Антуанетты, и вдохновил его на так называемую «Пильницкую декларацию». Этот документ был обнародован после встречи в Пильнице императора с королем Пруссии Фридрихом-Вильгельмом II и видными представителями французской эмиграции. В нем благополучное положение королевской семьи объявлялось предметом общего интереса для всех правящих особ Европы, и весьма недвусмысленно указывалось на возможное принятие эффективных мер для укрепления французской монархии. Во Франции это заявление вызвало бурю негодования, и самые ярые сторонники республики в апреле 1792 года добились объявления войны против европейской коалиции. Граф Прованский пытался вернуться во Францию во главе воинского соединения числом 14 000 человек, но потерпел поражение в знаковой битве при Вальми. Для Луи-Станисласа это стало началом скитаний, обусловленных неустойчивой политической обстановкой в Европе, созданием и распадом союзов.

Талона после принужденного возвращения королевской семьи сначала арестовали, но затем освободили. Он пришел к выводу, что приспела пора спасать своих домочадцев, и отправил в эмиграцию жену с четырьмя детьми: двумя старшими сыновьями, Зоэ и ее младшей сестрой, появившейся на свет в 1787 году. Семья последовательно проживала на острове Джерси, в Швейцарии и Италии. Маркизе не довелось более увидеть мужа, дети же встретились с отцом лишь через 12 лет. Он перешел на полуподпольное положение, продолжая свою подрывную работу среди сторонников республики. В августе 1792 года Талон отважно выступил в рядах защитников королевского дворца Тюильри, когда его штурмовала озверевшая толпа парижан, но после этого попал в список лиц, подлежащих аресту. Промедление было смерти подобно, и он эмигрировал в Англию. Загранпаспортом его снабдил один из наиболее видных деятелей революции Дантон, также вовлеченный в его тайную сеть сношений с королем и боявшийся, как бы эти связи не выплыли на чистую воду. Где хранилось признание де Фавра, пока верный сын монархии находился вдали от родины? Это осталось тайной за семью печатями.

В Англии Талон безуспешно пытался добиться более активной поддержки восстановления монархии во Франции, но правительство Великобритании было озабочено лишь недопущением революционной заразы в свое королевство. Маркиз получил от графа Прованского поручение обратиться за помощью к Джорджу Вашингтону, первому президенту Соединенных Штатов и отплыл в Филадельфию. Однако Вашингтон предпочитал держаться подальше от Франции с ее проблемами, и миссия Талона потерпела полное фиаско. Но, осознав всю тщету борьбы за правое дело, он не пал духом, на время отбросил высокие устремления и занялся вульгарным зарабатыванием денег, чем не гнушались в Америке и такие высокородные эмигранты как бывший епископ Отенский Талейран и герцог де Ноай. На спекуляции земельными участками и торговле зерном между Францией и Англией Талон нажил огромное состояние, тогда как его семья в эмиграции была вынуждена вести весьма скромное существование. Один из сыновей умер, и маркиза Талон возвратилась в Париж летом 1795 года уже с тремя детьми. Ей удалось возвратить семейный особняк на улице Сен-Флорантен, но она осталась практически без средств.

Горький хлеб эмиграции

Тем временем небольшой двор графа Прованского изнывал от безделья в Кобленце. После казни короля в январе 1793 года Луи-Станислас объявил себя регентом при малолетнем племяннике, пребывавшем в заключении у революционеров и формально ставшем королем Людовиком ХVII. Поскольку заниматься придворным новоявленного регента было решительно нечем, они погрузились в самый неприкрытый разврат, что вызвало возмущение местных бюргеров. Тон задавала графиня де Бальби, получившая к тому времени прозвище «королевы эмиграции». Супруга графа первая в сопровождении своей фаворитки-чтицы уехала в родной Турин, столицу Сардинского королевства; граф же в 1794 году поселился в Вероне, находившейся на территории Венецианской республики. Там изгнанник прожил до 1796 года, пока пушки генерала Бонапарта не взяли под прицел дворец дожей. После смерти малолетнего сына Людовика ХVI в республиканском заточении граф Прованский провозгласил себя королем Людовиком ХVIII.

Луи-Станислас принялся колесить по Европе в поисках пристанища. Его то привечали и оказывали некоторую материальную помощь, то для приличия принимали со скрежетом зубовным и через непродолжительное время весьма бестактно указывали на дверь. Он попытался договориться о совместных действиях с младшим братом, графом д'Артуа, но из этого ничего не вышло. В результате граф отправился в Лондон, а Луи-Станислас был вынужден ожидать в Риге ответа императора России на возможность получить убежище на его территории. Дело-то было не только в обретении крыши над головой, но и в приличном денежном содержании, выделяемом его крошечному, но все-таки королевскому двору. Павел I дал было свое согласие на его пребывание в Митаве[72], и щедрые средства на подпитку, но вскоре сам пал жертвой дворцового заговора.

У вступившего на престол Александра I были несколько иные взгляды на присутствие этого нежеланного гостя, чреватое неприятными последствиями для его политики. Он терпел проживание Луи-Станисласа до заключения Тильзитского мира, а затем вполне дипломатично счел его дальнейшее пребывание на территории России невозможным. Где-то в процессе странствий графиня де Бальби покинула своего возлюбленного, не будучи в состоянии влачить унылое существование в таких забытых Богом местах как Митава. По-видимому, она продолжала вести не особенно добродетельный образ жизни, ибо уже через значительное время после расставания с царственным любовником произвела на свет двух близнецов. Этот опрометчивый поступок окончательно похоронил ее репутацию королевской фаворитки. До 1802 года она проживала в Англии, затем ей удалось добиться удаления своего имени из списка злонамеренных эмигрантов, и она вернулась во Францию. Там графиня пыталась возвратить кое-какие бывшие владения мужа, но получила лишь жалкие крохи. Кроме того, к ней с презрением отнеслись бывшие значительные особы при дворе, которые никак не могли забыть слишком ядовитые словечки, слетавшие с ее языка при старом режиме. Остаток дней она провела в полной безвестности, утоляя, насколько это было возможно при ее скудных средствах, свою страсть к игре в карты.

В 1807 году Луи-Станислас был вынужден перебраться в Великобританию. Обосновавшийся там граф д'Артуа, обеспечивший себе годовое содержание от англичан в размере 2 400 фунтов, основательно подготовился к его приезду. Он внушил влиятельным политическим деятелям в палате лордов, что пребывание братца в Лондоне может привести к пагубным последствиям для английской короны, и его желательно отправить от греха подальше в Шотландию. Только после длительных переговоров Луи-Станисласу удалось отплыть в Англию, да и то под именем графа де Иль-Журден (по названию некогда принадлежавшего ему поместья во Франции).

После того, как во Франции образовалось консульское правление во главе с Наполеоном Бонапартом, практически с самого начала был взят курс на возвращение эмигрантов и привлечение монархистов на сторону нового режима. Этим активно занималась супруга Первого консула, Жозефина, которую в эмигрантских кругах считали по ее взглядам и вкусам монархисткой. Луи-Станислас убоялся, что его сторонники рванутся в отечество и ему будет суждено остаться лишь в окружении ничтожной кучки самых преданных и малополезных. Он написал Бонапарту письмо с предложением, что его шпага полководца должна быть использована для возвращения Бурбонов на трон. Тут, весьма некстати, 24 декабря 1800 года случилось покушение на Первого консула, затеянное монархистами, и ни о каких переговорах и речи быть не могло. Бонапарт ответил претенденту, что переворот 18 брюмера был совершен им исключительно «в его собственных интересах», и ничьих других. Буде претендент пожелает вернуться во Францию, «ему придется шагать по сотням тысяч трупов». Королю в изгнании оставалось терпеливо ждать, когда ветер истории подует в его паруса.

Юность дочери эмигранта

Тем временем Зоэ Талон исполнилось 10 лет, и надлежало подумать об ее образовании. Мать нашла для нее пансион в Сен-Жермен-ан-Лэ, который открыла мадам Анриэтта Кампан (1752–1822), первая камер-фрау казненной королевы Марии-Антуанетты. Урожденная Жене была дочерью высокопоставленного чиновника министерства иностранных дел и получила прекрасное образование. Она говорила по-итальянски (языку ее обучил знаменитый венецианский драматург Карло Гольдони, проживавший во второй половине своей жизни в Париже) и по-английски (каковой язык преподавала Марии-Антуанетте в бытность ее дофиной), была отличной музыкантшей. Свою карьеру при дворе Анриэтта начала чтицей у дочерей Людовика ХV, замуж вышла за Франсуа Кампана, служившего при дворе младшего брата короля, графа д'Артуа. Поговаривали, что она не соблюдала истинную преданность королевской семье. В частности, в начале революции провалилась попытка королевской четы бежать в Лилль из-за того, что мадам Кампан проболталась об этом любовнице графа Прованского, графине де Бальби. Во время захвата Тюильри 10 августа 1792 года вся женская прислуга королевы была арестована, она же избежала ареста, будто бы в обмен на конфиденциальные бумаги королевы. Поэтому королева отказалась взять ее с собой в заключение в Тампль; с мужем Анриэтта развелась еще в 1790 году и была вынуждена уехать в провинцию к сестре, также бывшей камер-фрау королевы, проживавшей в замке Кубертен. Вскоре сестра выбросилась в окно с четвертого этажа, когда за ней пришли вооруженные люди, чтобы арестовать ее. Покойная оставила трех дочерей, которых мадам Кампан пришлось растить вместе со своим сыном, двумя другими племянницами и одним племянником примерно того же возраста. Отягощенная детьми женщина осталась совершенно без средств и решила открыть пансион.

Мадам Кампан обладала незаурядным педагогическим даром, большим опытом жизни при дворе и задумала дать дочерям новых представителей власти образование, которое сочетало бы утонченность «старого режима» с идеями философов Просвещения об обучении женщин. К находившимся под ее опекой детям вскоре присоединилась Гортензия де Богарне, мать которой последовательно впитала в себя учтивость и изысканность поведения старого режима, пережила ужасы революции и вполне успешно сумела вписаться в высшие круги новой власти. По рекомендации Жозефины в пансион поступили сестры Бонапарта, Полина и Каролина, ее племянницы Стефани и Эмили, а также еще ряд девушек, которые в будущем выйдут замуж за самых видных генералов и высокопоставленных деятелей Империи.

Мадам Кампан готовила из них идеальных светских дам. Она критически относилась к своей бывшей повелительнице, королеве Марии-Антуанетте, демонстрируя на множестве примеров, какой не должна быть супруга значительного лица. Бывшая камер-фрау порицала легкомысленность королевы, ее пренебрежение общественным мнением, эгоистическое желание вести частную жизнь, не выполняя своих обязанностей, неспособность понимать произведения искусства, помогать художникам, отсутствие щедрости в отношении прислуги, неумеренную страсть к чтению романов.

Воспитанницы пансиона получали солидное образование: обучение английскому и итальянскому языкам, овладение «изысканным употреблением французского языка», общие сведения по математике, астрономии, ботанике, физике, химии, географии, рисование, пение, игра на пианино и танцы. Самым главным предметом было искусство светской беседы, девушкам давались темы, на которые они должны были импровизировать; помимо этого прививалось умение развлечь гостей, т. е. быть полностью готовыми к ожидавшей их светской жизни. Определенное время на неделе предназначалось для занятия благотворительностью, и этот непреложный долг аристократки подлежал неукоснительному соблюдению.

В пансионе Зоэ завязала тесную дружбу с Гортензией де Богарне и Лорой Пермон, будущей женой генерала Жюно и герцогиней д'Абрантес. Конечно, положение подруг было неравноправно: Гортензия и Лора получали приглашения на грандиозные официальные мероприятия вроде бала на 500 человек, который закатил Талейран в министерстве иностранных дел 3 января 1798 года в честь прибытия Бонапарта из триумфального итальянского похода. Естественно, дочери эмигранта даже не приходилось мечтать об этом. Зато она стала постоянной гостей в поместье Мальмезон, куда Жозефина приглашала подруг Гортензии. Зоэ не отставала от них, участвуя во всех развлечениях, даже блеснув в любительской постановке трагедии Расина «Эсфирь» на библейскую тему. Напоминаем, что драматург сочинил эту пьесу специально по просьбе морганатической супруги короля Людовика ХIV мадам де Ментенон, основавшей самое престижное учебное заведение для девушек-дворянок, институт Сен-Сир.

Пока Зоэ набиралась светской мудрости в стенах пансиона, эти годы оказались отнюдь не безоблачными для нее, дочери эмигранта. Весной 1796 года мать девушки была арестована по анонимному доносу, обвинявшему ее в участии в монархическом заговоре. Младшая сестра Зоэ к тому времени также поступила в пансион мадам Кампан. Девушек взяли под опеку тетки со стороны отца. Власти нешуточно взялись за расследование дела о заговоре, было арестовано множество предполагаемых участников, в частности, врач семьи Талон, господин Дюбрёй. Вся его вина состояла в том, что он лечил несовершеннолетнего брата Зоэ. Но Дюбрёй также пользовал мадам Кампан, и эта энергичная дама со связями в высоких сферах дошла до генерала Бонапарта и добилась освобождения доктора. В тюрьме мать Зоэ тяжело заболела и после освобождения осенью 1800 года скончалась. Омер Талон тем временем прикладывал героические усилия к тому, чтобы вернуться на родину. Ему удалось получить «свидетельство амнистии по факту эмиграции» только к концу 1802 года, когда Зоэ исполнилось 17, а ее сестре — 15 лет.

Брак по расчету

Естественно, две малознакомые дочери на выданье представляли собой самую натуральную обузу для отца, совершенно отвыкшего от семейной жизни, и он попытался поскорее сбыть их с рук, снабдив хорошим приданым. Девушек это ничуть не обидело, ибо замужество после пансиона по выбору родителей было неписаным законом для дворянок. Каролина Бонапарт вышла замуж за Мюрата, Лора Пермон пошла под венец с генералом Жюно, когда ей еще не исполнилось 16 лет, Гортензия по воле отчима и мольбам матери связала свою жизнь с неуравновешенным братом Бонапарта Луи.

Для своей старшей дочери маркиз де Талон выбрал графа Ашиля де Баски дю Кайла, единственного сына графа дю Кайла. Его отец состоял первым камергером при принце де Конде, за которым последовал в эмиграцию в Кобленц и сражался против революционных вооруженных сил в армии принца, потерпевшей поражение. Мать Ашиля, урожденная Сюзанна де Жокур, была фрейлиной графини Прованской. Согласно традиции, Зоэ впервые увидела своего суженого в день подписания брачного контракта, 2 августа 1802 года. Талон прозорливо позаботился о том, чтобы она была обеспечена солидным приданым и ее муж не смог прибрать к рукам будущее наследство, причитавшееся ей после кончины отца. Приданое не было единственным достоинством Зоэ, хорошенькой брюнетки с живыми карими глазами и ладной фигуркой.

В 1802 году, невзирая на примирение с папой римским, исповедание католической религии во Франции после революционного безбожия, признававшего лишь некое Верховное существо, все еще было обречено на келейное существование. Отсюда обряд бракосочетания совершался в апартаментах отца Зоэ священником, не присягнувшим республике. Свекор новобрачной продолжал пребывать в изгнании при принце де Конде. Эмигрировавшая родня при режимах Консульства и Империи вплоть до Реставрации сильно осложняла жизнь Зоэ.

Новобрачные уехали в Монпелье, где провели медовый месяц в родовом замке. Зоэ была в отчаянии: мало того, что после Парижа и блестящего общества Мальмезона она попала в глухую провинцию, так помимо этого ее муж оказался человеком грубым, подверженным приступам гнева и быстро опостылевшим ей. Ее жизнь стала бы сплошным кошмаром, если бы не благоволение и покровительство свекрови. Молодая женщина также привязалась к этой великодушной даме, даже стала называть ее «мамой» (явление, невиданное во французских семьях) и преданно ухаживала за ней во времена ее нередких недомоганий. Свекровь, будучи женщиной очень участливой, поняла, что невестке не следует хоронить себя в этой глуши и настояла на переезд в замок своей родни Жокур, неподалеку от Парижа. Была куплена квартира в столице, и Зоэ наконец-то смогла начать светскую жизнь в лучших салонах Сен-Жерменского предместья.

В этом осином гнезде бывших эмигрантов не стеснялись на чем свет стоит костерить нынешнюю власть и в открытую строить планы реставрации Бурбонов и возвращения старых порядков. Зоэ чувствовала себя в этих гостиных, как рыба в воде, и без труда завоевывала сердца аристократов своим жизнерадостным нравом и острым язычком. Было бы ошибкой думать, что для этих обломков старого режима политика была единственным светом в окошке. Наследственная потребность в галантных похождениях не давала им ни минуты покоя, и в особняках Сен-Жерменского предместья ферлакурство цвело пышным цветом. Вокруг пикантной Зоэ, так страдающей от пренебрежения недостойного супруга, тотчас же закружил рой поклонников, и она, для приличия потянув некоторое время, вскоре предалась восторгам любви с одним из них. Тем не менее, ей удалось создать себе отличную репутацию и умудриться сохранить ее в течение всей своей жизни, невзирая на перипетии, уготованные судьбой. Молодая женщина проявляла исключительные такт и скрытность во всех своих любовных связях, включая роман с Людовиком ХVIII, стараясь не давать пищу для сплетен и злонамеренного осуждения.

Зоэ удалось, так сказать, перекинуть мостик между двумя мирами: со свекровью она вращалась в «старом высшем свете», но это совершенно не мешало ей посещать подруг по пансиону Гортензию, Лору Жюно, Фелисите Савари, участвовать в обедах, которые устраивала в Мальмезоне супруга Бонапарта. Зоэ даже предложили поступить на службу ко двору, который как раз создавали для Гортензии. Как ни велико было искушение, но молодая женщина отказалась, якобы не желая лишать недомогавшую свекровь своего общества. Похоже, какое-то внутреннее чутье подсказывало, что ей не стоит компрометировать себя слишком тесными связями с новым режимом.

Бремя прошлого

Отец молодой женщины, разумеется, вернулся на родину из эмиграции отнюдь не для того, чтобы наслаждаться тихими семейными радостями в кругу вновь обретенных чад и домочадцев. Талон с головой погрузился в хорошо знакомую ему подпольную деятельность по обеспечению связи между монархистами самого высокого ранга, окопавшимися во Франции, и теми, кто пребывал в эмиграции. То ли он проявил недостаточную осторожность, то ли эффективно действовали тайные агенты, но Зоэ вскоре постиг очередной удар: 28 сентября 1803 года Омер Талон был арестован по приказу министра полиции Фуше по обвинению в участии в монархическом заговоре. Подруга Зоэ, падчерица Первого консула Гортензия, была вынуждена закрыть для нее двери своей гостиной.

Некоторые историки считают, что арест был обусловлен не столько стремлением сокрушить очередной заговор, сколько желанием Первого консула Наполеона Бонапарта, уже задумавшего учредить империю, заполучить в свои руки вышеупомянутую исповедь маркиза де Фавра, компрометировавшую графа Прованского, претендента на престол. Слухи о ее существовании регулярно время от времени будоражили умы как монархистов, так и их врагов. Эту версию следует расценивать как вполне правдоподобную, поскольку по законам того времени участие в заговоре каралось смертной казнью, однако же Талона отправили на отсидку в крепость на острове Св. Маргариты близ Канн на побережье Средиземного моря, тогда всего-навсего захолустной рыбацкой деревушки. По-видимому, у властей была надежда, что в заточении он одумается и отдаст рукопись в обмен на свободу. Неизвестно, в какой камере содержали Талона и в каких условиях. Вряд ли они сильно смахивали на те вполне комфортабельные, которые были обеспечены знаменитой Железной маске, протомившейся в крепости острова 11 лет, ибо в 1807 году Талон впал в старческое слабоумие и был выпущен под опеку дочери. Надо отдать должное Зоэ, она преданно заботилась о незнакомом ей отце вплоть до его смерти в 1811 году.

20 марта 1804 года во рву Венсенского замка был расстрелян герцог Энгиенский. Это стало одним из наиболее жестоких поступков Бонапарта на пути к учреждению своей империи. Свекровь Зоэ была совершенно потрясена этим событием, ибо знала герцога, сына принца де Конде, при котором состоял ее муж, еще ребенком. Убоявшись последствий для себя и невестки, она предпочла вновь удалиться в замок Жокур близ Парижа. Там в 1806 году Зоэ родила своего первого ребенка, дочь Юголину-Луизу-Жозефину-Валентину, которую в миру было принято величать по последнему имени. С момента появления девочки на свет современники сильно сомневались в том, что отцом ее являлся граф Ашиль дю Кайла, ибо отношения между супругами были ледяными. Кандидатов на эту почетную роль нашлось несколько.

Немного личной жизни

Среди них особое место отводится вернувшемуся из эмиграции аристократу Кристиану де Николаи, который активно скрашивал прозябание Зоэ в замке в период с 1805 по 1808 год. Серьезным свидетельством глубины этого романа является тот факт, что в своем завещании бывшая возлюбленная отказала ему портрет «Коринна», изображение героини одноименного романа мадам де Сталь, пользовавшегося бешеной популярностью. Героиня являла собой идеал женщины, совершенно свободной в своих чувствах. Надо полагать, с этим образом были связаны какие-то дорогие сердцу Зоэ воспоминания об идиллии, пережитой вместе с Кристианом в сельской глуши. Но в 1808 году роману пришел конец, и в жизни молодой женщины прочно обосновался Состен де Ларошфуко, ярый монархист. Трудно сказать, когда нежные чувства между ними переродились в прочную дружбу, ибо до самой смерти Зоэ вела с ним активную переписку. Он был одним из влиятельнейших лиц ультрамонархической партии и, как считается, впоследствии использовал свою подругу для оказания воздействия на Людовика ХVIII. Состен оставил после себя «Мемуары» в 15 томах, куда включил также свою обширную переписку.

Как уже упоминалось выше, в 1811 году скончался отец нашей героини, оставив ей солидное состояние и, как небезосновательно подозревали современники, еще и признание маркиза де Фавра. Талон предпринял все законные меры к тому, чтобы оградить деньги дочери от посягательств ее супруга, граф же был твердо намерен не упускать то, что считал неоспоримо своим. Зоэ была вынуждена начать процесс против мужа, который растянулся почти на полтора десятка лет. Тяжкая судьба отца молодой женщины вызывала глубокое сочувствие у людей ее круга. Ни сама Зоэ, ни ее друзья не стеснялись в выражениях по поводу власти, сжившей со света этого прекрасного человека, положившего жизнь на святое дело спасения династии Бурбонов. Поскольку министр полиции Фуше наводнил общество своими агентами на всех уровнях[73], эта светская дама весьма шатких моральных устоев быстро оказалась в списках врагов Империи.

Итак, неумолимый ход истории никак не мог оставить нашу аппетитную брюнетку в покое. В июне 1810 года Бонапарт отправил в отставку министра полиции Фуше, ибо счел его ведущим слишком самостоятельную игру, а также чрезмерно снисходительным по отношению к монархистам. Вместо него был назначен генерал Рене Савари (1774–1833), слепо преданный императору и неуклонно исполнявший все его указания без дальнейших размышлений. Согласно его собственному выражению, главной задачей было «внушить страх всему свету». Репутация среди эмигрантов у него была прескверная, ибо он лично занимался арестом, судом и расстрелом герцога Энгиенского. От этого пункта в своей биографии он не мог впоследствии откреститься до конца жизни, хотя и неуклюже пытался свалить всю вину на Талейрана. Наполеону даже пришлось отозвать его с поста посла Франции в Санкт-Петербурге, ибо высший свет северной столицы повернулся к убийце спиной.

Трудно сказать, зачем в 1810 году Зоэ была вызвана на аудиенцию к Савари. Хотел ли он припугнуть ее неблаговидным прошлым отца и завербовать в качестве стукачки? Дело в том, что Фуше, дабы затруднить работу новому министру, уничтожил практически все списки своих агентов. С другой стороны, Савари мог действовать по указу Наполеона всенепременно разыскать исповедь маркиза де Фавра, компрометировавшую претендента на престол, и если с впавшего в старческое слабоумие Омера Талона взятки были гладки, то беззащитную женщину припугнуть было легче. Как бы то ни было, министр полиции немедленно по уши влюбился в Зоэ, а та разыграла роль беспомощного невинного создания, нуждавшегося в покровительстве. Ведь ей было не на кого рассчитывать, ибо даже законный муж, пренебрегая своим семейным долгом, превратился, в сущности, в ее злейшего врага.

Не сказать, чтобы Савари был безмерно счастлив в своей семейной жизни. Он, практически по приказу Наполеона, женился на однокласснице Зоэ по пансиону мадам Кампан, Фелисите, которая отчаянно изменяла ему, побывав, по слухам, даже в постели императора. Обычно в качестве иллюстрации приводят анекдот из тех времен, правда, относящийся к несколько более позднему периоду жизни Савари. Он как-то пожаловался графу де Бёньо, что ему слишком дорого обходятся его семеро детей, и тот якобы ответил:

— Просто надо отправить каждого к своему отцу, и тогда тебе придется думать только о себе самом.

Почему Зоэ отдалась Савари? Было ли это расчетливым шагом, направленным на то, чтобы вернуться в круги, близкие к императору, — ведь перспективы реставрации Бурбонов казались все более туманными? Или она отбросила все практические соображения, последовав велению сердца — 36-летний Савари был красивым мужчиной в самом расцвете сил? Как бы то ни было, завязался бурный роман, а Наполеону министр юстиции доложил, что все доносы о слишком монархических настроениях графини дю Кайла есть не что иное, как чистой воды ничем не обоснованные наветы. Страсть настолько овладела любовниками, что то ли в конце 1811, то ли в начале 1812 года Зоэ родила сына Юголена-Пьера. Почему у нее была такая прочная привязанность к имени этого канонизированного монаха-капуцина ХIII века, историкам выяснить так и не удалось. Правда, на сей раз никаких сомнений относительно отцовства этого ребенка быть не могло: мальчик как две капли воды походил на Савари. Роман с генералом, которому Наполеон пожаловал титул герцога де Ровиго, вернул Зоэ в ряды благонадежных лиц и позволил возобновить дружбу с Гортензией, к тому времени уже ставшей королевой голландской.

Однако ветреная графиня вовремя почувствовала, что положение Империи становится шатким и порвала со своим любовником, хотя, как утверждали современники, весьма страдала от этого вынужденного шага. Тем не менее, она сочла, что эта связь слишком компрометирует ее среди монархистов. По-видимому, дабы заставить общество забыть ее роман со столь преданным Бонапарту человеком, Зоэ увлеклась Морисом де Баленкуром, записным донжуаном. В списке его завоеваний числились такие светские львицы как сестра Бонапарта, княгиня Полина Боргезе, бывшая невеста Бонапарта и жена маршала Бернадотта, впоследствии королева Швеции Дезире Клари, а также любвеобильная Лора Жюно, герцогиня д'Абрантес.

Долгожданная Реставрация

Зоэ сделала верный ход, поскольку после русского похода Империя очень быстро развалилась, и в апреле 1814 года граф Прованский официально стал Людовиком ХVIII. Во Францию потоком потекли эмигранты, не пожелавшие в свое время продать шпагу Бонапарту. Среди них был и свекор Зоэ, Франсуа-Эркюль дю Кайла, которому за верность Бурбонам был пожалован титул пожизненного пэра Франции. История умалчивает, как он воспринял наличие двух внуков, в жилах которых текла явно не его кровь. Муж Зоэ немедленно заявил, что намерен увезти детей в провинцию, дабы забрать их у матери из-за ее «предосудительного поведения». По-видимому, свекровь сумела привести возвратившемуся супругу какие-то веские доводы в пользу невестки, и родители несколько укоротили прыть своего сына. В результате скандала удалось избежать, и Зоэ была должным образом принята при новом дворе Бурбонов. Далее Кайла-старший отправился наводить порядок в своих владениях, и Зоэ с детьми последовала за ним, пережив в провинции «Сто дней» Наполеона и повторное возвращение Людовика ХVIII из эмиграции в бельгийском Генте. Австрияки и пруссаки, оккупировавшие Париж, навязали ему позорный договор содержать свои расквартированные во Франции военные силы в течение пяти лет.

В июне 1816 года Зоэ вернулась в Париж, чтобы сопровождать своего свекра на церемонии бракосочетания племянника короля. Сама свекровь была не в состоянии явиться на эту церемонию, ибо состояние ее здоровья резко ухудшилось. К физическим немощам прибавилось волнение за финансовые и моральные неурядицы невестки, которые та испытывала из-за остервенелого желания мужа заполучить ее наследство. Напоминаем, что Элизабет дю Кайла некогда была фрейлиной покойной супруги короля (Мария-Жозефина скончалась в Лондоне в 1810 году). Она написала Людовику ХVIII письмо, в котором рекомендовала свою невестку как женщину исключительной доброты и всяческих добродетелей. Свекровь просила для нее защиты его королевского величества и помощи по сохранению опеки над детьми, которых слишком вспыльчивый муж грозит отобрать.

После кончины жены свекор явно изменил свое отношение к Зоэ, что она почувствовала, проведя с ним и детьми лето в имении принца де Конде. Надлежало действовать незамедлительно, и в сентябре 1817 года графиня дю Кайла добилась аудиенции у короля. Годы изгнания превратили Людовика в настоящую развалину. Страдая сахарным диабетом, он чудовищно растолстел, лицо сильно отекло, мучимый приступами подагры король передвигался с большим трудом, черпая силу в своем убеждении, ставшем крылатой фразой:

— Король умирает стоя!

Правда, вид у него оставался величественным, взгляд проницательным, речь внушительной. Зоя явилась во дворец, где по углам еще не успели заменить золотых пчел, эмблему династии Бонапартов, золотыми лилиями Бурбонов, кое-как прикрыв их символом Людовика ХVIII — рогом изобилия. Монарх дал понять просительнице, что графиня может рассчитывать на его поддержку, ибо он в курсе ее положения. Все это звучало весьма абстрактно, и чувство тревоги не покинуло Зоэ. Оно еще более укрепилось, когда ей сообщили, что муж, узнавший об аудиенции, написал королю письмо, в котором перечислял все измены жены и якобы ее попытки незаконного присвоения его наследства. Зоэ пришлось вновь ходатайствовать об аудиенции у Людовика ХVIII, ибо она опасалась, что происки мужа могут повредить ей в глазах его величества.

Графиня настолько переволновалась, что, после глубокого реверанса перед монархом, направившись к креслу, на которое указал ей король, по пути опрокинула круглый столик. На столе лежал доклад какого-то министра, его листки разлетелись по ковру. Смутившаяся дама неловко собрала их и, в попытке уложить бумаги в прежнем порядке, начала читать их вслух. К своему вящему удивлению она услышала голос монарха, произносивший слова, совершенно не свойственные церемонии аудиенции:

— Продолжайте, мадам, очарование вашего голоса умножает удовольствие созерцать вас.

Далее дела отчаявшейся матери уладились как по мановению волшебной палочки. Ими занялся по указанию его величества премьер-министр (один из любимчиков короля) Элиа Деказ. Тот отрядил в суд пройдоху-адвоката из Бордо, проявившего чудеса изворотливости и пронырливости. Уже 6 мая 1818 года суд первой инстанции вынес решение о раздельном проживании и дележе имущества четы дю Кайла. Естественно, опеку над детьми доверили матери. Четыре года спустя, 31 мая 1822 года графа дю Кайла приговорили к «возврату приданого, имущества, подпавшего под раздел, и неоплаченных долговых обязательств». Зоэ переехала в небольшую очень миленькую квартиру. Она активно принимала там своих гостей, которых становилось все больше по мере того, как росла ее близость с Людовиком ХVIII.

Услада последних лет короля

Какого рода была эта близость, не возникла ли она как следствие благодарности к монархистке, сохранивший документ, переданный ей отцом? Вполне возможно, что эта бумага, столь компрометировавшая графа Прованского, сгорела в пламени дворцового камина. Поначалу король пожелал видеть графиню по средам. Далее он потребовал один раз в месяц общаться с ее детьми. Это чрезвычайно нравилось Зоэ, ибо давало ей законное право гордо заявлять:

— Я всем обязана моим детям.

Людовик начал писать ей письма, сначала каждый день, потом по нескольку раз в день. Ее визиты во дворец Тюильри стали более частыми и приобрели установленный распорядок: три раза в неделю, с 3 до 5 часов пополудни. Далее они превратились в ежедневные. Во дворце к ним вскоре привыкли, хотя, конечно, не обходилось без ядовитых шуточек. В особенности язвили придворные после того, как преклонных лет канцлер Камбрэ постучал в дверь го величества в тот момент, когда король ожидал прихода своей утешительницы. В ответ он услышал:

— Входите, Зоэ!

Зоэ была красива, в расцвете сил, остроумна, как истинная ученица мадам Кампан, она великолепно владела искусством светской беседы и сноровкой найти психологический подход к любому собеседнику. Графиня умела развлечь и отвлечь больного короля, но, самое главное, с величайшим терпением выслушивать его воспоминания о прошлом, зачастую сильно приукрашенные. Она проявляла исключительные внимание и нежность, в которой так нуждался этот давно овдовевший бездетный монарх. Его младший брат, граф д'Артуа, имел двух сыновей, которые относились к дядюшке с такой же леденящей вежливостью, как и их родитель. Сыновья были женаты, один, герцог Ангулемский — на Марии-Терезии, дочери казненной Марии-Антуанетты, второй, герцог Беррийский, — на принцессе Бурбон-Сицилийской, внучке королевы Неаполя Марии-Каролины. Король был очень внимателен к этим молодым женщинам и называл их своими дочерьми. После того как присутствие Зоэ во дворце превратилось в более или менее привычное явление, Людовик стал называть ее своей «третьей дочерью». Чопорная герцогиня Ангулемская, не желавшая возвышения Зоэ до своего уровня, не гнушалась вслух выражать свое недовольство женщиной, которой в молодости приписывали неоднократное нарушение супружеской верности. С герцогиней же Беррийской графиня дю Кайла подружилась, причем эти отношения сохранились на долгие времена. Она даже оказывала ей по просьбе Бурбонов некоторую помощь, когда та после восшествия на престол в 1830 году короля Луи-Филиппа Орлеанского пустилась в рискованную политическую авантюру. Любопытно, что сам граф д'Артуа, которому предстояло унаследовать трон после смерти Людовика, не стеснялся пользоваться влиянием фаворитки на брата и регулярно твердил ей:

— Не обращайте внимания на злословие других против вас и мирно наслаждайтесь благородным использованием того, что извлекаете из доверия и привязанности короля[74].

В одном Зоэ могла быть совершенно уверена: соперниц у нее нет. Она придерживалась крайне монархических взглядов и потому стала «эгерией ультрамонархистов». 13 февраля 1820 года бонапартист Лувель, одержимый манией искоренить династию Бурбонов, убил наследника престола герцога Беррийского. После этого Людовик лишился своих либеральных воззрений и перешел к авторитарному правлению. Зоэ способствовала падению некоторых государственных деятелей, таких как министр иностранных дел Ришелье, его последователь Шатобриан, назначению премьер-министром реакционера Вильеля, одобрению всякого рода реакционных законов. Когда слава о могуществе фаворитке разнеслась по городам и весям Франции, ее принялись заваливать кучами прошений об оказании всякого рода помощи, но Зоэ не ответила ни на одно из них. Осознавая, что Людовик не протянет долго, она стремилась поскорее обстряпать свои собственные делишки.

Постепенно король впал в апатию и беспрекословно соглашался на все, что внушала ему фаворитка. Ей был весьма признателен граф д'Артуа, поскольку отказ от либерализма формировал именно такое королевство, которое он желал получить в управление после смерти брата.

Из Тюильрийского дворца новости о пассии короля просочились в народ и моментально пробудили к жизни поток эротических карикатур и саркастических стишков, которые чернь распевала на манер частушек на всех углах. Откликнулся даже народный поэт Пьер-Жан Беранже. Он нарек фаворитку именем Октавия, которое никого не могло ввести в заблуждение, ибо стихотворец призывал ее «не подставлять розовые лепестки своих уст мертвым лобзаниям бессильного призрака». Карикатуры изображали Зоэ в непристойной позе, позволявшей королю брать понюшку табака с ее ягодиц. По немногим воспоминаниям современников «королевская понюшка» располагалась на грудях фаворитки. Как упоминал де Витроль, «король брал в своей табакерке щепотку табака, которую клал на грудях своей фаворитки, как вложил бы ее в сердцевину розы». В народе Зоэ немедленно снабдили кличкой «табакерка короля».

В 1823 году, когда король уже практически был прикован к креслу-каталке, маршал Кастеллане стал свидетелем весьма скабрезной сцены, которую с удовольствием пересказывал в близком кругу. Во время посещений Зоэ дверь плотно закрывалась. Маршал вдруг услышал в кабинете ужасный грохот, затем пронзительные крики и приказал лакеям и дежурным офицерам войти в помещение. Там они обнаружили, что кресло-каталка свалилось на упавшего навзничь короля, который, будучи не в состоянии подняться на ноги, похоронил под собой Зоэ. Тут следует упомянуть, что вес монарха в конце жизни превысил 100 килограммов.

Королевские милости

Зоэ поистине стала усладой и отрадой последних лет Людовика, утешая его, внимательно выслуживая жалобы как на важные проблемы, так и на волнующие старика мелочи, рассказывая потешные истории, заботясь о его здоровье. Графиня чувствовала себя в полном расцвете сил, она отнюдь не потеряла вкус к любовным приключениям и в течение последних двух лет жизни короля состояла в интимной связи со своим нотариусом Жан-Пьером Леруа. Поскольку ловкая фаворитка была мастерицей соблюдать приличия, то сведения об этом увлечении не вышли за стены ее спальни.

Зоэ никогда ни разу никому ни словом не обмолвилась о своих интимных встречах с монархом. Он делал ей щедрые подарки: преподнес, например, роскошное издание Библии. Обычно раньше в особо ценных книгах иллюстрации перекладывались папиросной, или, как ее называли тогда, шелковой бумагой. Вручая свой дар, король прочувствованно промолвил:

— Если вас когда-нибудь постигнет несчастье, эта священная книга принесет вам сильное утешение.

Действительно, все пятьдесят иллюстраций были проложены банкнотами в тысячу франков. Сумочка графини из зеленого бархата, которую она не выпускала из рук при визитах, после посещения Людовика никогда не оставалась пустой. В ней она выносила из его кабинета то драгоценности, то золотые монеты. Король подарил ей замок Сент-Уэн под Парижем, неподалеку от берега Сены, небольшой, но с богатой историей, начало которой восходило к ХIII веку. В течение периода с 1759 по 1764 год это здание даже принадлежало фаворитке Людовика ХV маркизе де Помпадур. Для Людовика ХVIII это место было особенно дорого, ибо в нем он в ночь со 2 на 3 мая 1814 года подписал Декларацию, возвещавшую о восстановлении династии Бурбонов на троне Франции с признанием некоторых свобод, обретенных страной во время Французской революции и Империи. В 1815 году строение сильно повредили пруссаки, и король купил его у кавалерийского генерала Венсана Потоцкого.

Старое здание было полностью снесено, и на его месте за счет средств короля и под его надзором архитектор Юве построил совершенно новое, типичное для периода Реставрации. Скромное снаружи, внутри оно было роскошно отделано, с монументальной лестницей, просторными помещениями для приемов на первом этаже, беломраморными каминами и консолями, расписными потолками, отделкой из драгоценных сортов дерева, обставленное роскошной мебелью и украшенное великолепными гобеленами. К торжественному новоселью, состоявшемуся 2 мая 1823 года, был подарен умопомрачительный сервиз из севрского фарфора с видами замка. На праздник собрались 800 гостей самых голубых кровей, столы были накрыты на лужайке под навесами по эскизу известного художника Изабэ. Гвоздем торжества было представление портрета Людовика ХVIII в полный рост кисти лучшего портретиста Франции Франсуа Жерара, ученика Давида. Под ним была прикреплена пластина из белого мрамора с надписью: «Здесь, 2 мая 1823 года, началась новая эра». Сам король, который к тому времени был в состоянии передвигаться только либо на костылях, либо в кресле-каталке, отсутствовал, но утром приехал, чтобы проверить все мельчайшие детали праздника.

В 1824 году король заказал все тому же Жерару в пару к своему портрету изображение мадам де Кайла с детьми. Художник запечатлел ее с сыном и дочерью на пороге своего замка. Портрет создавался «в знак признания важных услуг, оказанных монархии мадам графиней де Кайла и в знак моей благодарности».

К тому времени здоровье короля окончательно подвело его. Он страдал диабетом, не мог стоять на ногах и в промежутках между приступами подагры ворчал, намекая на брата:

— Вам не нравится король без ног, вы еще узнаете, что такое иметь короля без головы.

Но в конце концов он был вынужден слечь, ибо тело его начало разлагаться заживо. Зоэ пригодился опыт ухода за больной свекровью, хотя теперь задача была сложнее, ибо от короля исходил совершенно непереносимый запах. Она оставалась с ним до последнего вздоха и доказала свою безусловную преданность монархистки династии Бурбонов. Дело в том, что просвещенный король наотрез отказывался собороваться, что, безусловно, стало бы несмываемым позором для династии. Именно Зоэ уговорила его принять архиепископа и отойти в мир иной подобно благочестивому христианину. Когда 16 сентября 1824 года король скончался, графиня была безутешна, рыдая и причитая в голос. Благодарный король составил завещание в ее пользу, но явившийся после его смерти в кабинет граф д'Артуа, ставший королем Карлом Х, забрал все бумаги и сжег завещание, проявив, прямо скажем, черную неблагодарность к фаворитке. Но он все-таки назначил графине пожизненную пенсию в 25 тысяч франков для достойного содержания замка Сент-Уэн.

После смерти короля Зоэ занялась улаживанием своих собственных дел. 5 мая 1825 года ее дочь Валентина вышла замуж за принца Эдмона-Анри де Бово-Краон (1795–1861), весьма привлекательного мужчину. Он родился в Англии во время эмиграции родителей, в семилетнем возрасте вернулся с ними во Францию, служил в наполеоновских войсках и был награжден орденом Почетного Легиона. После Реставрации служил адъютантом военного министра. К великому горю Зоэ, ее сын Юголен-Пьер в возрасте 17 лет скончался. Зато ей стали утешением внуки, родившиеся у дочери, мальчик и три девочки.

После Июльской революции 1830 года на престол взошел король Луи-Филипп из младшей, Орлеанской ветки Бурбонов, и графиню попросили отойти от светской жизни. Похоже, ее это ничуть не огорчило. Постоянно поселившись в своем поместье, Зоэ развила бурную деятельность, основательно занявшись фермерством. Она не только оказала себя рачительной хозяйкой, но и проявила редкую для светской дамы сообразительность, хотя о генетике в ту пору никто и слыхом не слыхивал. Графине же удалось достигнуть большого успеха, оставив след в истории французского овцеводства. Некогда вице-король Египта Мухаммад Али во время своего официального визита во Францию подарил ей пару длинношерстых тонкорунных нубийских овец. Как истинно мудрый восточный правитель, он руководствовался несложным правилом: «Хочешь получить что-то с монарха, угоди его фаворитке». На основе этой блеющей парочки под руководством Зоэ была выведена новая порода овец, получившая название по фамилии графини.

Еще с 1823 года замок Сент-Уэн был открыт для посещений, и графиня регулярно выдавала билеты желающим увидеть ее салон, ставший мемориалом Людовику ХVIII. Окруженная всеобщим почетом как верная монархистка, Зоэ скончалась в своем замке 19 марта 1852 года. Она немного не дожила до 2 декабря того же года, когда сын ее подруги Гортензии провозгласил себя императором Наполеоном III. Зоэ завещала поместье с 26 гектарами земли племянникам, Омеру и Рене Талон, а содержимое замка — единственной дочери. Валентина перевезла мебель, картины и все прочее в замок Аруэ, принадлежащий принцам де Бово-Краон. В 2007 году государство купило большую часть прекрасно сохранившейся мебели, признанной объектом исторического наследия, и выставила ее в реставрированном замке Мезон-Лафит. В настоящее время разрабатывается проект реставрации замка Сент-Уэн с переносом мебели на место ее исторического пребывания. В 2015 году потомок Зоэ, принцесса Минни де Бово-Краон, нуждавшаяся в средствах для починки крыши своего замка Аруэ, продала часть мебели и портретов из наследства графини дю Кайла, а также ожерелье из 31 жемчужины идеальной формы, которое можно увидеть на портретах ее прапрабабки.

Но все это низменные материальные аспекты ее наследия, лишь опосредствованно связанные с воспоминаниями о красивой женщине с непростой судьбой, сформированной непредсказуемыми поворотами истории. Ее память счел почтить более изящным способом некий цветовод, который в 1902 году представил на суд общественности выведенную им прелестную разновидность китайской розы под названием «Графиня дю Кайла».

Библиография

Baily, J. T. Herbert “Emma, Lady Hamilton”, Bishop Printers, Portsmouth, 2006

Benzoni, Juliette “Elles Ont Aimé!”, Éditions Bartillat, 2002

Bruce, Evangeline, “Napoleon & Josephine”, Phoenix Giant, London, 1996

Castelot, André, “Napolèon et les femmes”, Perrin, Paris, 1998

des Cars, Jean, “Saga des favorites”, Perrin, Paris, 2015

Fernández, Diana, ”Incroyables y merveilleuses. La reación grupal a través de la vestimenta”, 2020

Hibbert, Christopher, “Nelson. A Personal History”, Da Capo Press, 1996

Keates, Jonathan, “The Rough Guide History of Italy”, Rough Guides Ltd., London, 2001

Lawday, David, “Napoleon’s Master. A Life of Prince Talleyrand”, Thomas Dunne Books, 2007

Levy, Arthur, “Napoléon intime”, Éditions Ligaran, Paris

McLean, Samuel, “Finding the Lost Daughter of Lady Hamilton”, “Global Maritime History”, 24 March, 2014

Moscati, Ruggero “Die Bourbonen in Neapel” in: “Die grossen Dynastien”, Karl Müller Verlag, Erlangen, 1996

Posadas, Carmen, “A Fita Vermelha”, Circulo de Leitores, 2010

Solnon, Jean-François, “Les couples royaux dans l’histoire: le pouvoir á quatre mains”, Perrin, Paris, 2018

Wagener, Françoise, “L’Impératrice Joséphine”, Perrin, Paris, 2005

Wagener, Françoise, “La Reine Hortense”, Éditions J.-C. Lattès, Paris, 1992

Алданов, М. А., «Девятое Термидора», с/с, т. 1, «Правда», Москва, 1991

Бовыкин Д. Ю. «Спасти короля. Дело маркиза де Фавра и граф Прованский», «Новое и новейшее время», 2017 г, № 2

Бокса, Жоржетта, «Жозефина, жена Наполеона», ЭКСМО, Москва, 2012

Нечаев, С. Ю., «Наполеон и его женщины», Астрель, Москва, 2010

Серебрякова Г. И., «Женщины эпохи Французской революции», с/с, т. 5, «Художественная литература», Москва, 1969

Франс, Анатоль, «Боги жаждут», с/с, т. 3, «Художественная литература», Москва, 1984

Стендаль «Жизнь Наполеона», «Воспоминания о Наполеоне», с/с, т. 11, «Правда», 1959

Иллюстрации

«Портрет Терезы Тальен в образе богини Дианы»

Неизвестный художник

«Портрет Терезы Тальен»

Ж.-Л. Давид

«Костюм уполномоченного комиссара Конвента»

Л. де Сильвестр

«Портрет Поля-Франсуа Барраса в костюме Директора»

И. Ледрю

«Жозефина Бонапарт в Италии»

А. Аппиани

«Супруги де Богарне с сыном и дочерью»

Неизвестный художник

«Портрет генерала Лазара Гоша»

Ж.-Л. Ланевиль

«Портрет лейтенанта Ипполита Шарля»

Неизвестный художник

«Тереза Тальен и Жозефина де Богарне танцуют перед П.-Ф. Баррасом»

Карикатура

«Портрет Жозефины, супруги Первого консула Наполеона Бонапарта»

Ф. Жерар, 1801 г.

«Эмма Харт в образе кающейся Магдалины»

Д. Ромни

«Портрет леди Гамильтон в виде вакханки»

Э. Виже-Лебрён

«Леди Эмма, жена посла сэра Уильяма Гамильтона»

Д. Ромни

«Портрет леди Гамильтон в образе Ариадны»

Э. Виже-Лебрён

«Портрет сэра Уильяма Гамильтона»

У. Бичи

«Леди Гамильтон в образе пряхи»

Д. Ромни

«Портрет адмирала Горацио Нельсона»

Л. Ф. Эббот

«Портрет графини Зоэ дю Кайла с сыном и дочерью»

Ф. Жерар

«Портрет короля Людовика ХVIII»

Ф. Жерар

«Портрет министра полиции Рене Савари, герцога Ровиго»

Р. Лефевр

Примечания

1

Для перевода в евро по курсу 2006 года эту сумму надлежить умножить на 2,5.

2

Румяна и ум (фр.)

3

В то время должности во Франции продавались и могли передаваться по наследству.

4

От английского riding coat, верхняя длинная двубортная часть одежды для верховой езды, которую во Франции носили как обычную уличную одежду. Особую популярность приобрел в девятнадцатом веке, позднее рединготом стали называть длинное женское пальто.

5

Лепелетье де Сен-Фаржо помимо своей политической деятельности прославился также своими любовными похождениями. Кроме Терезы, ему приписывали связь с Жозефиной де Богарне и присвоили прозвище «Алкивиада революции», ибо этот выдающийся древнегреческий политический деятель и полководец вел исключительно распутный образ жизни.

6

Согласно моде (фр.)

7

Королевское распоряжение о заточении в тюрьму без суда и следствия.

8

Egalité – равенство (фр.).

9

Луи-Станислав, граф Прованский, будущий король Людовик ХVIII, младший брат казненного короля Людовик ХVI, был любителем чтения. Он собрал библиотеку в 11 тысяч томов и обзавелся собственной типографией.

10

Жюстин Бойе-Фонфред была сестрой и вдовой жирондистов, казненных 31 октября.

11

Судьба благоприятствует смелым (лат.)

12

Игра слов, можно перевести на русский язык как «За любовь санкюлота» или «За любовь без штанов».

13

26 декабря 1794 году Тальен и Тереза заключили брак в мэрии Парижа, венчаться они не стали, хотя в моде было венчаться у священника, присягнувшего Конвенту.

14

La chaumière – хижина (фр.).

15

Merveilleuses (фр.).

16

Incroyables (фр.).

17

Гиматий – у древних греков верхняя одежда в виде прямоугольного куска ткани, наброшенного на хитон или пеплос; палла – древнеримское женское одеяние, квадратный или четырехугольный кусок ткани с вышивкой.

18

Геката – богиня лунного света и преисподней, мрака, всего магического, повелительница теней.

19

Широко известен эпизод, имевший место в июле 1797 года, когда Талейран навестил Барраса в его доме на берегу Сены. На глазах посетителя в доме произошло несчастье: в реке утонул личный секретарь Барраса, юноша, воспитывавшейся в его доме с детства, которого он держал при себе в качестве любовника. Безутешный Баррас, этот циник, рыдал как дитя.

20

Заморыш, замухрышка (фр.).

21

Эдуар стал известным доктором, у которого лечились писатели А. Дюма, О. Бальзак, В. Гюго, композитор Ш. Гуно и император Наполеон III.

22

В период Террора он несколько отошел от активной деятельности, став членом так называемого «болота» в Конвенте, что, собственно и спасло ему жизнь. Обычно на вопрос, что он делал во время Террора, Сийес скромно отвечал: «Я жил».

23

Сестра отца Жозефа-Филиппа де Карамана была казнена на том основании, что исполняла обязанности фрейлины королевы Марии-Антуанетты.

24

Игра слов на французском языке: de Chimay (де Шиме) – Chimère (химера).

25

Толчком к восстанию послужило представление в брюссельском театре «Де ла Моннэ» одной из наиболее известных опер Д. Обера «Немая из Портичи».

26

В обиходе Жозеф-Гаспар использовал только вторую часть своей фамилии, а именно, «де Лапажери», во избежание путаницы со своим младшим братом Робером-Маргерит (1740-1806). Тот дослужился до должности коменданта форта в главном городе Мартиники Форт-Рояль и именовал себя «барон Таше».

27

Креолы – белые, родившиеся в колониях.

28

Следует напомнить, что мадам де Лапажери произвела на свет свою третью дочь всего-навсего через две с половиной недели после урагана, 3 сентября 1766 года.

29

Так обычно именовали младшего сына во французской дворянской семье, поскольку титул отца переходил к старшему. Старший сын маркиза был женат на своей двоюродной сестре со стороны матери и жил самостоятельно.

30

Если первого сына четы Богарне окрестили Евгением в честь выдающегося полководца Евгения Савойского, кумира военных, то второго (Александр был уверен что родиться мальчик)предстояло назвать Сципионом в память о трех полководцах из древнеримского патрицианского рода Корнелиев.

31

По-французски ее имя произносится Ортанс-Эжени, но в русском языке прижился именно этот вариант. Любопытно, что имя Евгений(я) было выбрано как для дочери, так и для сына. В то время во Франции было принято праздновать не день рождения, а день ангела, и брат и сестра, очень привязанные друг к другу, отмечали его в один день 15 ноября, день Св. Эжена. Что касается имени Гортензия, оно было выбрано как дань моде. Известный нам одноименный цветок тогда назывался «японская роза», но был переименован в «гортензию». Относительно особы, которая стала, так сказать, крестной матерью, существует несколько вариантов: это, в частности, первая французская женщина-математик Николь-Рейн Лепот, и ставшая весьма популярной голландской королевой Гортензия Богарне – она очень любила этот цветок. Широко известен портрет в полный рост императрицы Жозефины кисти Гро, на котором она изображена между бюстом сына Евгения и вазой с букетом гортензий.

32

Королевская чета Франции подала пример подданным, сделав прививку себе и своим детям.

33

Председатель менялся каждые две недели.

34

Egalité – равенство (фр.).

35

После переворота 9 термидора Дельфина вышла на свободу, бедствовала в эмиграции, затем вернулась в Париж, где стала любовницей небезызвестного Фуше. Он помог ей вернуть конфискованное имущество, что помогло ей купить замок Фервак, в котором она принимала видных деятелей литературы и искусства, в том числе писателя и политика Р. Шатобриана.

36

Подобным же дефектом вследствие более двух десятков перенесенных беременностей страдала королева Испании Мария-Луиза, жена Карлоса IV. Искусный мастер Антонио Сэлисес изготовил ей зубные протезы, инкрустированные бриллиантами. Став императрицей, Жозефина пыталась заполучить мастера в свое распоряжение. Когда французские войска вторглись в Испанию, было дано распоряжение найти его. Однако прежде, чем Сэлисеса обнаружили, он сгорел вместе со своей семьей и работниками в мастерской 14 июля 1808 года во время разграбления городка Медина-де-Риосеко солдатами генерала Лазаля.

37

Сейчас этот обычай, весьма распространенный среди аристократок ХVIII – ХIХ века, кажется современницам невероятным, но, например, и возлюбленная Наполеона, польская графиня Мария Валевская нюхала табак. В музее виллы Массена города Ницца хранится ее миниатюрная золотая табакерка.

38

В те годы, когда молодой и бедный офицер Наполеон Бонапарт безуспешно пытался получить новое назначение в Париже, он подружился с Тальма, который снабжал его билетами в театр.

39

Folie – особнячок, загородный дом, павильон среди деревьев (фр.).

40

Для сравнения: хлеб стоил 22 франка фунт.

41

Терезе в ту пору было 22 года.

42

Моя нежная любовь: от переполнявших его чувств Бонапарт перешел на родной итальянский язык.

43

По легенде, герой древнегреческих мифов Геракл умер от того, что жена Деянира , стремившаяся сохранить его любовь, дала ему одежду, пропитанную ядовитой кровью кентавра Несса, убитого Гераклом.

44

По обычаю аристократок того времени Жозефина называла мужа по фамилии.

45

Имеются в виду члены семьи Бонапарт.

46

Шлюха (ит.).

47

Malmaison – буквально: дурной дом (фр.).

48

По воспоминаниям мадам де Ремюза, «она [Жозефина] настолько погрязла в долгах, что не была в состоянии оплатить самый жалкий счет. В отчаянии от предстоящего возвращения мужа, она использовала свои связи с сильными мира сего».

49

Виллет-Пейн впоследствии стал другом и доверенным лицом наследного принца Уэльского, прославившегося своим беспутным поведением. В частности, офицер содействовал морганатическому браку наследника престола с красавицей, дважды овдовевшей Мэри-Энн Фицгерберт, главным недостатком которой было даже не столько незнатное происхождение, сколько исповедание католической веры.

50

Впоследствии поместье вновь перешло к аристократам; в нем провел некоторое время известный английский писатель Герберт Уэллс, ибо его мать служила там экономкой, а отец – садовником. Строгое классовое расслоение в имении сильно повлияло на формирование у писателя социалистических взглядов. В настоящее время комплекс поместья входит в Национальный трест (организацию по охране исторических памятников, достопримечательностей и живописных мест).

51

Полотно «Леди Гамильтон в виде вакханки» выставлено в Эрмитаже.

52

Южную часть Италии в ту пору было принято называть Сицилией.

53

В 1717 году в замке скрывался от гнева отца бежавший из России царевич Алексей, сын императора Петра Первого.

54

Кузен, свояк, управляющий (ит.).

55

Редкая женщина (ит.).

56

Король Носище (ит.).

57

Сладкое ничегонеделание (ит.).

58

Принцесса Констанция — персонаж пьесы Шекспира «Король Иоанн» о жизни английского короля Иоанна Безземельного.

59

Имеется в виду сэр Уильям Гамильтон.

60

Рост Нельсона, как и Наполеона Бонапарта, до сих пор являет собой предмет спора историков и колеблется, по разным оценкам, в диапазоне от 5 футов до 5 футов 7 дюймов. Во всяком случае, он был заметно ниже Эммы Гамильтон.

61

Наш освободитель (ит.).

62

«Победа», «Да здравствует Нельсон!» (ит.)

63

Эта фамилия чрезвычайно понравилась Патрику Бронте, сыну бедного ирландского фермера, но мечтавшему, подобно Нельсону, возвыситься до великого героя. При поступлении в Кембридж он взял себе фамилию Бронте, но стал всего-навсего нищим священником в Йоркшире. Зато это имя прославили его дочери Шарлотта, Эмилия и Анна, ставшие классиками английской литературы ХIХ века.

64

Вечная благодарность (ит.).

65

Вначале он хотел наречь дочь Эммой, поскольку от него скрывали, что у леди Гамильтон уже есть побочная дочь по имени Эмма Кэрью.

66

В Королевском обществе ценили работы сэра Гамильтона по вулканологии.

67

Так называли пруд в Мертоне.

68

Здесь обыгрывалась девичья фамилия Эммы Лайон.

69

Олдермен – старший советник Лондонского муниципалитета.

70

Зоэ – жизнь (греч.), Виктуар – победа (фр.)

71

Странно звучащее для француза имя Станислас объясняется тем, что его прадедом по отцу был король Польши Станислав Лещинский. Ирония судьбы: отец Станисласа и его братьев, Людовик, наследный принц (1729-1765, он не стал королем, потому что рано умер), женился на принцессе Марии-Иозефе Саксонской, внучке курфюрста Саксонии и короля Польши Августа II Сильного, который лишил Станислава Лещинского польского трона.

72

Митава (ныне Елгава) – столица Курляндского герцогства, которое императрица Екатерина незадолго до своей смерти выкупила у Петра Бирона, сына дурной памяти Эрнста Бирона, фаворита императрицы Анны Иоанновны, и сделала Курляндской губернией России.

73

Известно, что он платил супруге Бонапарта Жозефине, погрязшей в долгах, дабы она выполняла роль стукачки при муже.

74

Моральный облик самого графа д’Артуа был чист. В молодости он пользовался большим успехом у женщин, рано расстался с навязанной ему супругой (она скончалась в 1805 году). Однако, в 1803 году чахотка рано свела в могилу его фаворитку, графиню Луизу де Поластрон, перед смертью взявшую с него обещание покончить с греховным образом жизни. Граф стал весьма набожен и сдержал данное любимой женщине слово принять обет целомудрия.

Content

Наталия Сотникова
Музы героев. По ту сторону великих перемен

Подруги по несчастью

Тереза, раба моды

В начале пути

Разлука с родиной

В салонах Парижа

Семейное счастье

Жизнь à la mode

Три цвета времени

Крушение семейного ковчега

Комиссар Конвента

Защитница преследуемых

Снова в столице

В застенках террора

Триумф Богоматери Термидора

Крушение революционного союза

Бал жертв

Кто пожинает плоды революции

Смена декораций

Поражение Барраса

Закат Тальена

Последняя любовь

Последние годы

Реванш потомков

Жозефина, раба любви

Частности семейной истории

Детство среди креолов

Неожиданное сватовство

Прекрасный принц

Радости и горести семейной жизни

Роковое путешествие

Тяготы расставания

Жизнь на свободе

Визит на родину

Другой Париж

Звезда Учредительного собрания

Конец карьеры генерала де Богарне

Тюремная любовь

Возвращение к жизни

Любовница Барраса

Новоселье на улице Шантрен

Новый поклонник

Свадебный подарок

На полях сражений

Новое увлечение Жозефины

Бонапарту открывают глаза

Власть для «сильной руки»

Путеводная звезда адмирала

Цветок с чеширских лугов

Начало пути

На стезе греха

На положении содержанки

Новый поворот в судьбе Эммы

Рождение жены посла

Визит на родину

Время великих потрясений

Дипломаты в юбках

Визит будущего героя

Эмма приходит на помощь

Спасательная операция

Прощание с Неаполем

Рождение Горации

Создание семейного очага

Прыжок в бессмертие

Жизнь без Нельсона

Вторая жизнь леди Гамильтон и адмирала Нельсона

Последняя фаворитка Бурбонов

Жили-были три брата-принца

Загадочный заговор

Тайная жизнь отца Зоэ

Горький хлеб эмиграции

Юность дочери эмигранта

Брак по расчету

Бремя прошлого

Немного личной жизни

Долгожданная Реставрация

Услада последних лет короля

Королевские милости

Библиография

Иллюстрации

Примечания